– Осветительный! – рявкнул Адам. – Не спать, манявки! Осветительный!

Три предыдущих выстрела, три алхимических солнца, ещё несколько секунд назад пылавших над полем боя, теперь издыхали под натиском ночи, и срочно требовалась добавка.

– Гессель! Чтоб тебя трижды в левый борт!

– Уже!

Сантеро оторвал взгляд от бинокля, собираясь обматерить нерадивого сержанта, но, увидев, что мортирка снаряжена, передумал.

– Огонь!

Орудие, установленное позади главной башни «Ядрата», бодро выплюнуло заряд, «светлячок» взлетел в ночное небо, воспламенился и повис на раскрывшемся парашюте. А расчёт уже готовил следующий выстрел.

– Отлично!

Адам отвернулся и вновь взялся за бинокль, внимательно изучая наступающие на Оскервилль бронетяги. Точнее – захватывающие Оскервилль бронетяги, поскольку прорыв удался и бой шёл на центральных улицах городка. Даже не бой – побоище, ибо застигнутые врасплох приотцы не сподобились на сколь-нибудь серьёзное сопротивление. Левый берег практически сдан, только на Ратушной площади идет перестрелка, но она ничего не изменит, поскольку мост целёхонек, подступы к нему открыты, и штурмовой отряд скоро прорвётся на ту сторону.

Прорвётся – в этом Сантеро не сомневался. Правую сторону Оскервилля его «Азунды» пока не трогали, но скопившимся там землеройкам радоваться не стоит…

– Какая занятная архитектура! – рассмеялся Гуда, задирая голову. – Кто придумал?

– Ушерцы говорят, что они, приотцы, тянут одеяло на себя, – медленно ответил Помпилио. – Но поскольку Унигарт строили островитяне, имеет смысл доверять их словам.

– Пожалуй.

Сферопорт Кардонии можно было смело назвать «городом башен». Каждое здание расположенного на высоком берегу города могло похвастаться одной, а то и двумя устремлёнными ввысь конструкциями, частенько не имеющими никакого другого предназначения, кроме декоративного. Башни подталкивали Унигарт к небу, создавали впечатление, что невысокие дома упираются в облака и тем дарили ощущение сказки. Душа прагматичного сферопорта тянулась к волшебству.

– Я видел небоскрёбы Бей-Гатара, – задумчиво произнес Гуда. – Они действительно достают до неба, но грубы. А вот Унигарт придумал художник.

– Или романтик.

– Он понимал, что такое небо.

– И любил Кардонию. Хотел, чтобы она была красивой.

– Если не любишь, ничего хорошего не получится.

До главной набережной Унигарта Нестор и Помпилио добрались морем, на шустром паровом катере, который арендовал дер Даген Тур. На берег сошли у «пирса миллионеров», где даже сейчас, несмотря на войну, швартовались роскошные яхты, и медленно направились в самый центр города. Два адигена в классических месварах – у Помпилио бордовый, шитый золотом, буквально кричащий о богатстве, у Гуды чёрный, строгий, – они издалека привлекали внимание прохожих. Одни смотрели с интересом, другие зло, но приставать к редким на унигартских улицах птицам никто не рисковал: адигенов сопровождали вооружённые загратийцы из свиты Нестора и офицер ушерского морского десанта.

Однако гидом выступал не островитянин, а хромающий, постукивающий тростью Помпилио – несколько месяцев назад дер Даген Тур попал в катастрофу и лишь недавно снова стал ходить.

– Прямо по курсу, как ты наверняка догадался, маяк.

– Я слышал, твой алхимик устроил на нём фейерверк? – усмехнулся Гуда.

– Ремонт обошёлся дешевле, чем я ожидал, а дело того стоило, – в тон другу ответил Помпилио.

– Стоило?

– Ну, раз даже ты слышал о фейерверке…

– Он вошёл в историю Кардонии, – подтвердил Нестор.

– Об этом я и говорю. – Помпилио остановился, пару мгновений постоял, тяжело опираясь на трость, после чего буквально выплюнул: – Площадь Конфедерации.

И вздохнул.

Нестор же, несмотря на вчерашнюю встречу с консулом, которая прошла в одном из окрестных зданий, огляделся так, словно оказался здесь впервые. И в этом не было лицемерия: сегодня Гуда смотрел на площадь глазами Помпилио.

– Переговоры шли во Дворце, – продолжил рассказ дер Даген Тур, медленно хромая по булыжнику. – В тот день Лилиан и Фредерик приехали примерно в одиннадцать утра. Автомобиль остановился у лестницы, вокруг собралась толпа зевак, но она всегда собиралась, с самого начала переговоров. Говорят, в тот день толпа оказалась не такой многолюдной, как обычно. Было очень жарко. Наверное, дело в этом.

Помпилио вновь остановился, а Нестор неожиданно подумал, что на площади совсем нет полицейских – их роль играли морские десантники. Затянутые в чёрное патрули наглядно демонстрировали, что островитяне не доверяют даже тем стражам порядка, которые перешли на их сторону.

– Террористы начали стрелять до того, как Лилиан покинула машину, но это не имело значения: шофёра убили первым. А потом Огнедел выстрелил во Фредерика из «Брандьера». Сначала во Фредерика, потом в Лилиан.

И на лестнице Дворца Конфедерации вспыхнули два ярких факела.

Рассказывая, Помпилио довел Нестора до уличного кафе, служители которого давно ждали постоянного клиента: столик в стороне, под отдельным зонтиком, холодное белое, фрукты и сыр. Второй бокал и второй стул появились раньше, чем Гуда успел моргнуть.

– Я прихожу сюда каждый день. – Дер Даген Тур тяжело опустился на стул, передал трость выросшему за спиной Теодору и потёр бедро. – Впервые – через час после убийства. Я видел чёрные пятна на ступенях. Я видел Лилиан перед тем, как её запаяли в гроб. – Пауза. – Я был последним, кто её видел.

Они подняли бокалы, посмотрели друг другу в глаза, затем перевели взгляды на Дворец, беззвучно салютуя тем, кого уже нет, и выпили.

– С кем ты расплатился?

– Только с помощниками Огнедела, – сообщил Помпилио.

И услышал в ответ негромкое, но очень-очень жёсткое и необычайно злое:

– Мало.

А в чёрных глазах Нестора вспыхнули бешеные огоньки.

– Я работаю над этим, – спокойно ответил дер Даген Тур.

– Что Огнедел?

– Гоняться бессмысленно, он умеет прятаться, поэтому я отправил на его поиски сто тысяч цехинов.

– Я слышал о награде, – кивнул Гуда.

– Огнедела ищут все охотники за головами Герметикона, поэтому я сосредоточился на поиске того, кто его нанял.

– Не допускаешь, что он действовал самостоятельно?

– Ни на мгновение, – отрезал Помпилио. И тут же объяснил: – Лилиан стояла в шаге от грандиозного успеха. Ей удалось уговорить Махима пойти на уступки, и если бы переговоры в тот день состоялись, войны на Кардонии сейчас не было бы. Слишком многое должно совпасть, чтобы Огнедел случайно ударил именно в этот день и именно в этот час. Я убеждён, что ему приказали.

– Огнедел – самостоятельный террорист, никто не слышал, чтобы он работал за деньги, – мягко произнёс Нестор.

– Получается, иногда работает, – отмахнулся дер Даген Тур. – Нанять его могли либо галаниты из Компании, либо кто-то из окружения Махима, либо ушерцы.

– Ты вроде говорил, что Махим согласился с доводами Лилиан, – припомнил Гуда.

– Огнедел появился на Кардонии до начала переговоров, а значит, Махим мог его нанять.

– А потом кто-то третий, кто стоял между Махимом и Огнеделом, отдал приказ на убийство Лилиан, – прищурился Нестор. – К примеру, исполняя волю Арбедалочика.

– К примеру, – согласился дер Даген Тур.

– Допустим. – Гуда побарабанил пальцами по столешнице. – А почему ты подозреваешь ушерцев? Мы ведь понимаем, что стратегически они уже проиграли: их слишком мало, и проглотить Приоту они не в состоянии.

– А ещё мы оба понимаем, что для победы ушерцам достаточно Линегарта и левого берега Хомы, – рассудительно ответил Помпилио. – Если справятся до зимы, следующая кампания превратится в отлов остатков приотской армии по степям Правобережья. К тому же Дагомаро знает, что мы не хотим отдавать Кардонию Компании, и это знание могло подвигнуть его на авантюру: он мог сам начать войну, чтобы раз и навсегда показать, кто на Кардонии главный.

– Меня знакомили с Винчером, – задумчиво произнес Гуда. – У меня сложилось впечатление, что ради своих целей он пойдёт на что угодно.

– Правильное впечатление.

– Ты его прощупывал?

Вопрос правильный, но сложный.

– Дагомаро – наш союзник, – медленно ответил Помпилио. – Я приду к нему только после того, как исключу Арбедалочика и Махима.

– А они сидят в Линегарте?

– Не совсем, – улыбнулся дер Даген Тур. – Мне стало известно, что Махим направляется в Убинур, хочет покинуть планету. Я планирую его перехватить.

– В Убинуре?

Помпилио вновь потёр бедро и отрицательно покачал головой:

– Не уверен, что Махим доедет до порта.

И Нестор согласился:

– Пожалуй.

Они не были ханжами и не были ангелами, они знали, как следует поступать с опасными политическими противниками, и понимали, что враги не позволят бывшему консулу добраться до далёкого порта.

– Убинурский скорый делает четыре остановки, три из них – в достаточно больших городах, последнюю – на маленьком разъезде, где пополняет запас воды. Там я сяду в поезд и поговорю с Махимом.

– Не поздно?

– Если с Махимом что и случится, то лишь на последнем перегоне, – уверенно ответил Помпилио. – Этот участок проходит всего в сотне лиг от линии фронта, что очень удобно для устройства маленького убийства, замаскированного под диверсию.

– Как ты доберешься до разъезда?

– Я с самого начала предполагал использовать аэроплан. – Дер Даген Тур прозрачно улыбнулся. – А теперь мне даже не придётся его покупать.

– Аэропланов у меня полно, – не стал скрывать Нестор. – На «Длани» мы незаметно пересечём линию фронта, на аэропланах спустимся к разъезду и сядем в поезд. А «Длань» встретит нас в Убинуре.

– Нас? – удивился дер Даген Тур.

– Ты собираешься ехать один?

Помпилио улыбнулся.

– Таким образом, вопрос решён, – закончил Гуда. – И не спорь: я знаю, как лучше.

Им не было нужды рисковать жизнями: каждый из них, и Помпилио, и Нестор, могли снарядить за Махимом целую армию наёмников или профессиональных военных, но они прекрасно знали, что некоторые вещи нельзя поручать помощникам. Дер Даген Тур должен был сам найти Махима, а его друг принял решение поддержать предприятие.

– Сколько у нас времени?

– На разъезде мы должны быть примерно в шесть утра. Завтра.

– Успеем, – уверенно произнёс Нестор.

Случайно так получилось или нет, доподлинно неизвестно, но то, что все окна личного кабинета приотского консула выходили на Висячую, самую зловещую башню Старой крепости Линегарта – факт. Башню назвали так вовсе не потому, что она болталась в воздухе или была привязана к чему-то высокому, просто большую часть своей истории Старая крепость исполняла роль главной приотской тюрьмы, и правоохранительные органы вывешивали на Висячей тела казненных в качестве наглядной рекламы своей деятельности и пропаганды общей законопослушности. Варварский обычай отменили сто лет назад, но к этому времени название настолько прикипело к башне, что менять его не стали. А потом рядом с крепостью воткнули Дом правительства, и лучшие его помещения оказались напротив Висячей…

Как предыдущие лидеры относились к многозначительному соседству, Кучирг не знал, но лично его вид башни бесил, и консул старался смотреть в окно как можно реже. При этом менять кабинет стеснялся: во-первых, традиция; во-вторых, мало ли что люди подумают?

«Может, привыкну…»

Мысль была правильной, поскольку консулом длинный и тощий как жердь Кучирг являлся меньше месяца. До того был сенатором, верным соратником Махима, но, получив приказ Арбедалочика, мгновенно отрёкся от кумира и отстранил его от власти с доскональным соблюдением всех предусмотренных демократических процедур.

Самое смешное заключалось в том, что в кресло Махима Кучирг не стремился, понимал, что во время войны от должности консула больше проблем, чем радости, но противиться Абедалофу не посмел. Кучирг встал во главе правительства, постепенно освоился и теперь мечтал подмять под себя обнаглевшего Селтиха. Не сомневался, что рано или поздно подомнёт, с соблюдением всех предусмотренных демократических процедур, разумеется, но пока был вынужден тесно сотрудничать с ненавистным, но необычайно талантливым генералом.

– Если не закончим войну до зимы – обанкротимся.

– Нужно обанкротиться раньше, – усмехнулся Селтих, проводя рукой по напомаженным волосам.

– Что? – поперхнулся Кучирг.

– Не торопись вычерпывать нашу казну досуха, – объяснил Ере. – Сделай вид, что деньги закончились, и пусть Компания оплачивает не только военные, но и гражданские расходы.

Несколько мгновений консул таращился на генерала, а затем негромко выругался, коря себя за то, что не додумался до такого простого и очевидного решения. Но в следующий миг подумал, что предложение могло быть сделано с подачи Арбедалочика, в качестве проверки лояльности, так сказать.

От подобных раскладов голова шла кругом.

– Министерство финансов подчиняется тебе напрямую, проведи пару хитрых операций, спрячь фонды, а затем требуй у Абедалофа деньги. Ему нужно закрепиться на Кардонии, так что заплатит.

– А как будем отдавать?

– А как мы будем отдавать всё остальное? – пожал плечами Селтих. И на его губах вновь заиграла улыбочка, которую при желании можно было принять за снисходительную. Кучирг же называл её мерзкой и высокомерной. – Расплатимся ушерской промышленностью и концессиями, ты ведь слышал – им хватит.

– А если не хватит?

– Компании даже промышленность ушерская не особенно нужна, – махнул рукой Ере. – Компании необходима Кардония, чтобы закрепиться в центре сплетения. Вот за это они готовы платить, ни за что больше.

В словах генерала был смысл… Нет, не так: в словах генерала был ОЧЕНЬ большой смысл. Селтих предлагал выгодное для Приоты дело, но Кучирга смущала необходимость обманывать Компанию. Пример Махима наглядно демонстрировал, как далеко способны завести подобные шалости.

– Я подумаю, – пробубнил консул. И тут же осведомился: – Насколько я понимаю, боевой дух армии подорван?

Кучирг не первый раз задавал вопросы, призванные продемонстрировать, что именно он, консул, является начальником Селтиха. И всякий раз результат был один.

– Армия и её боевой дух – моя головная боль, – обидно отмахнулся генерал. – Я позабочусь.

– Я – консул, – напомнил Кучирг.

– А я – командующий.

Вот и весь сказ.

Самодовольство. Это слово с избытком описывало и внешний вид, и выражение лица, и манеру поведения, и в целом всего Ере Селтиха. Самодовольство. А ещё – самолюбование.

Полный, совсем не героического сложения генерал тщательно заботился о внешности, по слухам, даже женскими кремами не брезговал и безоглядно применял помаду для волос, из-за чего причёска и закрученные усики выглядели нарисованными. Помада оставляла жирные пятна на одежде, это, в свою очередь, заставляло Селтиха менять мундиры дважды, а то и трижды в день, что он проделывал с огромным удовольствием. Пользуясь тем, что форма верховного главнокомандующего в армейском уставе Приоты не описывалась, Ере ходил то в чёрном с серебром, то в белом с золотом, то в бирюзовом, то в бордовом, то в тёмно-синем с ярко-красными вставками мундирах различных покроев. О тщеславии Селтиха и его страсти к нарядам военные слагали легенды, однако в последнее время авторитет самодовольного генерала взлетел до небес: ведь именно он, напомаженный, наряженный, тонкоголосый и толстый Ере, ухитрился затормозить бронированные орды ушерцев. Он остановил бегущую армию и не пустил врага к столице.

– Для наступления мне потребуется больше сил, чем для обороны, – небрежно произнес Селтих. – Тут новые выкладки.

И положил на стол извлечённую из портфеля папку с бумагами. Не бросил, а именно положил, вежливо.

– Наступление? – Кучирг изумлённо уставился на командующего.

– В обороне не отсидимся, войны так не выигрывают.

– Ты сам сказал, что мы измотаем волосатиков.

– Это была необходимая доза оптимизма.

– Что?!

– Адмирал Даркадо не дурак, он прекрасно понимает, что должен закончить войну до зимы и не будет считаться с потерями. Волосатики взломают нашу оборону и захватят Линегарт. Так будет.

– Если? – Консул уже взял себя в руки.

– Если мы им не врежем. – Селтих постучал пальцем по папке. – Здесь мои расчёты, которые предполагают кратное увеличение помощи Компании в ближайшие недели. Ознакомься и поддержи меня на сегодняшней вечерней встрече с Абедалофом. Времени мало, поставки должны начаться как можно скорее.

– Иначе?

– Иначе нам с тобой придется уносить с Кардонии ноги, а Махим снова станет консулом.

Кучирг поморщился, демонстрируя своё отношение к нарисованной перспективе, однако последнее заявление вызвало у него скепсис:

– Махим уже никем не станет, ты же слышал.

– И об этом я тоже хотел с тобой поговорить, – в тон консулу сказал генерал.

– Да?

Селтих помолчал, пристально глядя на собеседника, после чего негромко, но очень твёрдо произнёс:

– Мне не нравится предложение Арбедалочика.

– Не хочешь убивать Махима? – удивился Кучирг.

Удивился настолько, что даже голос повысил, забыв о том, что некоторые вещи требуется обсуждать полушёпотом. Даже в собственном кабинете. Особенно – в собственном кабинете.

– Я хочу убить Махима, – не стал отрицать генерал. – Но меня не устраивает банальное покушение в поезде, потому что в нём легко обвинить нас.

– Абедалоф сказал, что доказательства вины ушерцев будут несокрушимыми.

– Оголтелые сторонники, которых у Махима полным-полно, не поверят никаким доказательствам. А «несокрушимых» не будет, потому что Арбедалочик собирается держать нас этим убийством в узде. Не сомневаюсь, что он сам запустит альтернативную версию покушения, чтобы сделать нас более послушными.

– Вот уж не ожидал, что ты параноик.

– Я, может, и параноик. – Селтих снял с плеча несуществующую пылинку. – Но Абедалоф – галанит. Доверять ему – верх идиотизма.

Кучирг качнул головой, безмолвно признавая правоту генерала, и тихо осведомился:

– Что предлагаешь?

– Нужно взорвать какой-нибудь мост, а с ним – поезд. В этом случае ни у кого не останется сомнений в том, что это ушерская акция: нам терять переправу нет никакого резона.

– Ты рехнулся? – Консул завопил ещё до того, как Селтих закончил. – Взорвать поезд? Убинурский скорый? Ты понимаешь, о чем говоришь?!

Но Ере остался спокоен:

– Повторяю: только в этом случае нас никто не заподозрит, у Арбедалочика не появится лишнего рычага влияния, а взбешённые ушерским зверством сторонники Махима сплотятся вокруг нас. Со всех сторон плюсы.

«А цена – один взорванный поезд. Сотни жизней. Сотни беззащитных гражданских».

Осознать тяжесть этого преступления консул не мог. Не укладывалось у него в голове, что можно вот так легко и непринуждённо приговорить к смерти такое количество невинных людей. А в следующий миг Кучирг подумал, что это хорошо: не понимаешь, что натворил, – не терзаешься. А ещё лучше – не помнить, что натворил, забыть и спать спокойно.

Подумал и угрюмо спросил:

– Получится свалить на волосатиков?

– Да, – убеждённо ответил командующий.

– Кто будет исполнителем?

– Команда саперов с Менсалы, опытные ребята, которые учат нашу деревенщину пользоваться галанитским оружием. Они всё сделают без лишних вопросов.

– Без вопросов?

– Менсалийцам всё равно, кого убивать, – объяснил военный. – Получив деньги, они пустят под откос поезд, а завтра уже забудут об этом.

«Похоже, забыть – самый распространённый способ спать спокойно».

Однако использование ненадёжных менсалийцев вызывало у Кучирга определённые сомнения.

– Кто их уберёт?

– Ты растёшь на глазах, – с весёлым уважением произнёс Ере. – В Департаменте секретных исследований служить не доводилось?

– В последнее время я тесно общался с галанитами.

– Это многое объясняет, – вновь рассмеялся Селтих. И серьёзно продолжил: – С исполнителями разберутся настоящие патриоты, которых мы используем втёмную. Они нагрянут после того, как всё случится, и расквитаются с гадами.

– Осечки не будет?

– Осечки случаются у всех, – нравоучительно ответил Ере. – Но если менсалийцы отобьются и смоются, наши патриоты всё равно доложат, что бились с ушерскими диверсантами.

Дворец.

Массивное здание с портиком, стоящее на главной площади Унигарта, нельзя было назвать никак иначе. Широкая лестница в восемьдесят ступенек, толстые колонны асханского мрамора, специально привезённого с далёких островов, окна в три этажа, скульптуры в нишах – внешняя отделка производила впечатление, а великолепие внутреннего убранства поражало воображение простых кардонийцев. Штучный паркет, резная мебель из редких пород дерева, картины в золочёных рамах, главную из которых – «Подписание договора Конфедерации» – создал знаменитый на весь Герметикон Эмиль Рафал.

Здание задумывалось как дворец, строилось как дворец, и стало им – Дворцом Конфедерации, символом единства и мощи Кардонии, символом мира. Символом того, чего больше нет.

Половинки Конфедерации вели меж собой беспощадную войну, но на названии Дворца это никак не отразилось. Более того, Винчер Дагомаро, консул Ушера, официально заявил, что обязательно возродит Конфедерацию, которую предали приотские заговорщики, и после войны всё пойдёт по-прежнему. Впрочем, в Линегарте не уставали повторять, что именно ушерские агрессоры похоронили единство Кардонии.

– Бои на севере почти не ведутся, мелкие стычки не в счёт, – произнёс адмирал Даркадо, ведя указкой по висящей на стене карте. – Наступать там практически невозможно, землеройки об этом знают и не беспокоятся.

– А жаль, – вздохнул Дагомаро.

– Против географии не пойдёшь, – усмехнулся Тиурмачин.

Захватив сферопорт, ушерцы переписали предназначение основных зданий: Совет Унигартских Общин был занят штабом адмирала Даркадо, а во Дворце Конфедерации разместилась канцелярия консула, и именно в его кабинете проходило неофициальное совещание: Винчер Дагомаро и командующий эрсийским контингентом маршал Гектор Тиурмачин внимательно слушали начальника ушерского Генштаба.

– За два месяца наступления мы взяли под контроль большую часть левобережной Приоты и все порты Банира, кроме Убинура. Море наше полностью, воздух – в основном. Мы уничтожили ударную группировку землероек, их армия дезориентирована и панически отступает.

– Им удалось остановить наше наступление, – заметил Дагомаро.

– Любое наступление рано или поздно останавливается, – поддержал коллегу маршал. – Наше – не исключение. И нужно смириться с тем, что оно закончилось.

– Я бы предпочел, чтобы оно закончилось в Линегарте.

– Мы дойдем до Линегарта, – пообещал Даркадо. – Но войскам нужна передышка.

– И перегруппировка, – добавил Тиурмачин. – Определим главное направление, сформируем кулак и врежем землеройкам ещё раз.

Даже сейчас, во время войны, старый маршал нечасто появлялся на людях в мундире, отдавая предпочтение цивильному костюму старомодного покроя. Твёрдый воротник сорочки, впивающийся в старческую кожу, строгий галстук, булавка с крупным камнем, бежевая ткань в тончайшую коричневую полоску – в штатском Тиурмачин походил на банкира или промышленника, но только походил: Гектор был военным до мозга костей.

– Сколько времени нужно?

– Месяц, не меньше, – ответил Даркадо.

– За это время Селтих ещё больше укрепит оборонительные рубежи и наберёт новых рекрутов, – угрюмо заметил Дагомаро. – Компания вооружит их, и мы не успеем закончить войну до зимы.

До того, как Банир станет злым и поставки подкреплений с архипелага станут редкими, сопряжёнными с большой опасностью делом. Зимой закрывалось небо – даже паровингеры летали неохотно, а цеппели и вовсе отправлялись в эллинги, – а по бушующему океану рисковали ходить только очень большие пароходы. Зиму ушерцы ждали с тревогой, а приотцы – с надеждой, именно это имел в виду консул.

Но военным было чем ответить.

– За месяц армии не создаются, – недовольно произнес Тиурмачин.

– Селтиху нужно не создать армию, а возродить, поскольку мы не уничтожили ударную группировку землероек, а разогнали её, – перебил маршала Дагомаро. – Странно, что я должен напоминать об этом. Приотская армия была рассеяна, но сейчас снова собирается и через месяц будет выглядеть совсем иначе. Через месяц-полтора у Селтиха окажется достаточно обученных солдат.

– Для чего достаточно?

– Чтобы доставить нам неприятности.

– Мы их сметём, – бросил Даркадо.

– Неприятности?

– Землероек!

– Не сомневайся, – поддакнул эрсиец.

Консул обвёл военачальников тяжёлым взглядом, после чего закончил:

– Мне нужен Линегарт. До зимы.

– Чтобы выиграть войну, требуется не территории захватывать, а уничтожить армию противника, – проворчал Тиурмачин. – Захват столицы не даст ничего, кроме морального удовлетворения.

– Аргументирую: с политической точки зрения захват Линегарта положит Приоте конец.

– На правом берегу Хомы нет больших городов, – напомнил маршалу Даркадо. – Если мы возьмём столицу, землеройки потеряют последнюю крупную базу, их армия превратится в кочующий по лесам и полям сброд, который мы постепенно переловим.

– Всё так, – подтвердил Дагомаро. – Кроме того, захват Линегарта позволит нам сформировать новое правительство Приоты и вытащить континент из удавки Компании.

Огромные долги, которые наделал предыдущий консул – Махим, и стали главной причиной войны. Платить за приотцев Дагомаро не собирался, а потому принял решение ликвидировать должника и создать на его месте новое государство.

– И мы решим все наши проблемы.

Консул посмотрел на старика, тот чуть заметно улыбнулся, адмирал Даркадо расценил происходящее по-своему и в очередной раз польстил союзнику:

– Хочу добавить, что подразделения Эрсийского экспедиционного корпуса бьются великолепно. Мы рады, что вы с нами, Гектор.

– Благодарю, адмирал.

Маршалы эрсийской хунты помогали соседям не из любви к сражениям: Дагомаро пообещал им половину Приоты, однако знали о договорённости только сами маршалы да ушерские сенаторы.

– Сегодня после обеда я проведу большое совещание, по итогам которого сформирую требования по дооснащению армии.

– Хорошо.

– До вечера.

Адмирал кивнул Тиурмачину, консулу и вышел из кабинета. Дагомаро же медленно прошёлся вдоль стола, бросил рассеянный взгляд в окно, из которого открывался превосходный вид на Унигартский маяк, и замер, словно увидев на знакомом строении нечто необыкновенное.

Высокий, бритый наголо консул был одет в традиционный чёрный пиджак с воротником-стойкой, брюки и блестящие туфли – этот костюм знала вся Кардония. Так же, как длинную, рыжую с проседью бороду – её Винчер поглаживал в минуты задумчивости не менее знаменитым жестом. На левой стороне груди Дагомаро сиял крылатый жлун, золотой значок консула, и это было единственное украшение, которое позволял себе Винчер, – никаких колец, перстней, браслетов и даже часов.

– Ты слышал, что Махим собирается покинуть Кардонию? – негромко спросил консул, продолжая смотреть в окно. – Он доберётся до Убинура на поезде, после чего сядет в идущий на Белиду цеппель.

– Не только слышал, но и поделился этой информацией с Помпилио, – спокойно отозвался маршал. И улыбнулся, увидев, как вздрогнул Дагомаро: – Не волнуйся, Винчер, я сделал так, чтобы Помпилио узнал о происходящем из «заслуживающих доверия» источников.

– Зачем?

– Чтобы подтолкнуть его к действиям, разумеется.

Поразмыслив, консул оставил ответ без комментариев. Продолжил о поверженном сопернике:

– Отъезд Махима нам на руку. После всего произошедшего Арбор ненавидит Компанию и её лакеев и наверняка постарается сыграть против них. Я не вижу поводов мешать ему.

– А как насчёт Помпилио? – вернулся к адигенской теме маршал.

Настырность эрсийца имела свои причины, но была неприятна Винчеру. И ответил он грубовато:

– А что насчёт Помпилио?

– Он наверняка захочет обсудить с Махимом обстоятельства смерти Лилиан и отправится в Убинур. – Тиурмачин ничем не показал, что его задела резкость консула. – И нет лучшего способа убедить Помпилио в виновности Компании, чем…

– Чем смерть Махима, – догадался Дагомаро.

До сих пор бывший приотский консул и дер Даген Тур не виделись, обсудить трагическую историю не могли, и в интересах Дагомаро и Тиурмачина было сделать так, чтобы не смогли никогда.

– Нельзя давать Махиму шанс доказать свою непричастность к смерти Лилиан.

– Почему же ты рассказал о его отъезде Помпилио? – сварливо осведомился консул. – Аргументируй!

– Потому что в противном случае наш замысел не имеет смысла: Помпилио должен ждать Махима, – объяснил маршал. – А Махим должен погибнуть в двух шагах от Помпилио.

– Ладно, допустим, – Дагомаро погладил бороду. – Как мы это сделаем? Я имею в виду – с Махимом.

– Пустим под откос поезд, – легко ответил Тиурмачин.

– Гектор?! – Консул умел быть и жёстким, и жестоким, в противном случае на вершине не удержался бы. Хоронить врагов Винчеру тоже доводилось, пару кладбищ накопал как минимум, однако предложение маршала вызвало у Дагомаро оторопь. – Зачем гробить поезд?!

– А на кого ты собираешься свалить убийство Махима?

– На Компанию.

– Каким образом?

– Э-э… – Об этом Винчер не подумал.

– Оставим визитку: «С приветом из Департамента секретных исследований»?

– Хватит острить!

– Это горький смех. – Тиурмачин пожевал губами. – Мне тоже не нравится убивать гражданских, но выхода нет: поскольку мы не можем прямо указать на Компанию, то должны сделать смерть Махима загадочной. Война есть война: поезд взорвался, вопрос закрыт, пусть Помпилио ломает голову над причинами.

– Целый поезд, – вздохнул Дагомаро.

– Этот узелок необходимо рубить, Винчер, нужно списать убийство Лилиан на Махима, – проникновенно произнёс маршал. – Поскольку, если Помпилио узнает, что это ты нанял Огнедела, тебе даже грешники из галанитской геенны не позавидуют.

Оскервилль они передали 37-му Кадарскому полку морского десанта, который подошёл на следующий день после захвата города. Надеялись продолжать атаку, но приказа развивать успех, к большому удивлению Сантеро, не прозвучало. Ушерцы взяли под контроль примерно двадцать лиг правого берега, выставили дозоры, организовали мобильные патрули, но вглубь не пошли. Наступление, которое длилось почти два месяца, прекратилось.

Алхимиков и кирасиров вернули на левый берег, на восточную окраину Оскервилля, и велели зализывать раны. Прислали «Бёллеры» взамен погибших в столкновении с тяжёлыми «Доннерами», прислали людей. Не новобранцев, разумеется – в отдельные отряды кого попало не брали, – а опытных, повоевавших в составе полковых алхимических подразделений ветеранов. Но их требовалось проверить, распределить по экипажам, посмотреть, как впишутся, снова проверить… Другими словами, заскучать не успели.

– Так точно, – браво подтвердил Аксель Крачин. – Не успели.

Он был самым высоким из присутствующих – макушка эрсийца чуть-чуть не доходила до двухметровой отметки, но при этом соразмерным: не здоровенным «шкафом», но и не тощим дылдой. Короткие волосы – тёмные, с густой проседью – Аксель зачесывал назад и тщательно за ними следил, подстригая едва ли не раз в неделю. И столь же внимательно эрсиец ухаживал за короткой бородкой «клинышком». Такие бородки любили носить университетские профессора, частенько добавляя к ним пенсне или очки, но Крачина нельзя было принять за преподавателя даже издалека. И в полной темноте.

Глаза у Акселя были блекло-голубыми, словно лазурное небо густо разбавили водой, а нависающий над бородкой нос – крючковатым. Такое сочетание намекало на присутствие среди предков кирасира белидийцев, но Крачин считал себя стопроцентным эрсийцем и готов был доказывать свою правоту какими угодно методами.

– С утра на стрельбы ездили, после обеда отрабатывали скоростную высадку – когда скучать?

– Как вы отстрелялись?

– Отлично. У меня ребята на отдыхе не спят, чтобы потом капсюлями не хлюпать.

– Прекрасно, просто прекрасно, – одобрил фельдполковник Лепке. – А как дела у вас, Адам?

Сантеро в отличие от Лепке и Крачина кадровым военным не был, записался в армию в самом начале войны, откликнувшись на призыв о добровольной мобилизации, а звание и должность получил благодаря высокой алхимической квалификации и доскональному знанию техники – до войны Адам работал над созданием огнемётных бронетягов. Непонимание важных армейских мелочей несколько раз ставило Сантеро в неловкое положение, и вояки относились к нему с некоторым превосходством.

Все вояки, кроме Акселя.

– Ремонт завершён, ждём приказа.

– Ждём приказа, – с улыбкой повторил фельдполковник.

– Так точно. – Сантеро почесал бровь. – А что?

Лепке махнул рукой:

– Всё в порядке, Адам, всё в порядке.

Даже внешне Сантеро никак не походил на прирождённого вояку. Невысокий, тощий, с круглой головой, Адам напоминал куклу, особенно, когда раздевался, а потому предпочитал купаться в одиночестве и никогда не ходил в общественную баню. Голову, кстати, Сантеро брил, однако чёрные волосы росли с такой поспешностью, словно боялись опоздать к следующей встрече с бритвой, и череп Адама всегда покрывала густая тёмная щетина. А вот жидкая бородёнка, которую Сантеро носил только в силу ушерской традиции, могла вызвать усмешку даже у принцессы-несмеяны, попытка же отпустить усы привела к появлению на верхней губе мерзких сосулек, к счастью, Сантеро успел изничтожить их до того, как по отряду поползли смешки. Плюс к перечисленному Адам не очень хорошо видел в темноте, а голос его мужественно звучал только шёпотом. Командирский рык, характерный, к примеру, для Крачина, Сантеро подменял пронзительным воплем.

Казалось бы, сплошные недостатки, однако Сантеро ухитрился заработать авторитет и репутацию толкового военного, лучше всех выполняющего боевые задачи.

Что же касается офицерских навыков, то они, по твёрдому убеждению фельдполковника, обязательно придут с опытом. Не могут не прийти.

– Подраться желание есть? – осведомился Лепке, весело прищуриваясь на подчинённых.

– Смотря с кем? – рассудительно ответил Крачин.

В отличие от Сантеро Аксель понимал, что затишье продлится не меньше месяца, а значит, фельдполковник предлагает рейд по схеме «туда и обратно» без следующих по пятам подкреплений, вот и осторожничал.

Впрочем, в армии всё просто: если решение принято, то осторожничай, не осторожничай, а ехать придётся.

– Вам о чём-нибудь говорит название «Змеиный мост?»

– Нет.

– Нет.

Лепке расстелил карту и жестом предложил офицерам склониться над столом.

– В настоящее время у землероек осталась только одна чугунка – Южная, которая идёт от Линегарта до Убинура. Она проходит по правому берегу, поэтому мы её не перерезали, но хотим перерезать, потому что землеройки вовсю используют её для переброски войск.

– А нам это ни к чему.

– Совершенно верно, – кивнул фельдполковник, одобряя сообразительность Сантеро. – В настоящее время мы отдыхаем, но это не значит, что следует спать.

– Как далеко мост?

– Больше ста лиг.

– Изрядно, – скривился Адам.

– Почему бы не выслать паровинги? – тут же поинтересовался Крачин. – Они долетят и вернутся, а мы будем всю ночь капсюлями хлюпать, а потом ещё весь день.

– Во-первых, мост хорошо прикрыт с воздуха, во-вторых, там часто летают аэропланы приотцев, в-третьих, мост очень крепкий, нет уверенности, что бомбардировка даст нужный результат.

– Какой результат нужен?

– Снести все пролёты, – твердо произнёс фельдполковник. – Мост должен встать на месяц, не меньше, что позволит нам спокойно подготовиться к наступлению. А когда землеройки его восстановят, по нему поедем мы.

– Понятно.

Все пролёты… Значит, нужно подбираться к самому мосту, иначе никак. Сто с лишним лиг в тыл землероек, потом столько же обратно: опасно, но на быстрых бронетягах можно рискнуть. В целом дело вырисовывалось средней паршивости, однако у Лепке был припасён ещё один неприятный сюрприз:

– Штабные отчего-то возбудились, требуют провести рейд немедленно.

Крачин и Сантеро переглянулись: странно, конечно, отправляться без всякой подготовки, но потому они и считаются мобильным подразделением, чтобы срываться в рейд в любой момент.

– Понятно.

– Самое позднее, вы должны выйти к Змеиному мосту к шести утра, в семь пойдёт военный эшелон, вы должны угробить его вместе с мостом.

– Подготовить взрыв за час?

– В рейд пойдут отличные сапёры, Аксель, и тоже, кстати, эрсийцы. Они уверены, что успеют.

– Хорошо, пусть так.

– Теперь с вами, Адам. – Лепке пристально посмотрел на Сантеро. – Мне приказали отправить в рейд только Тиля и сапёров, поскольку кирасиры быстры и привычны к подобным прорывам. Но я считаю, что на обратном пути возможны боевые столкновения, а потому отправляю ваш алхимический пост. Но отправляю я вас вопреки приказу, вы должны об этом знать и самостоятельно принять…

– Я согласен.

– Вот и хорошо. – Фельдполковник выпрямился. – Синьоры офицеры, у вас мало времени.

На фоне Бугердина, места их нынешней дислокации, даже захолустный Оскервилль выглядел столичным… нет, не городом, конечно, но уж точно пригородом. Бугердин оказался крупным фермерским поселением: то ли похудевший посёлок, то ли расплывшееся село, и никогда в своей истории не играл сколь-нибудь значимой роли. И вообще никакой роли никогда не играл и даже слова такого не знал – «роль».

На правом берегу Хомы таких поселений было множество, по одному на каждую округу. Жизнь тут протекала неспешная и понятная, на сто процентов соответствующая фазе сельскохозяйственного производства, а потому прибытие военных вызвало у местных необычайное оживление. Особенно у женской половины. И если в первые дни после прибытия пережившие разгром и отступление солдаты практически не выходили из лагеря, то вскоре жизнь наладилась, и самоволки в ближайшие стога сена приняли массовый характер. Однако теперь, после Оскервилля, капитан Ян Хильдер смотрел на вольности подчинённых сквозь пальцы. Он требовал, чтобы днём они были собранны и полностью отдавались подготовке, а взамен не спрашивал, что солдаты делают ночью. После Оскервилля Ян знал, как может закончиться жизнь военного, и с пониманием прислушивался к доносящимся с поля визгам.

Хильдер снова командовал мехэскадроном, четвертым в Двенадцатой бронебригаде. Эскадрон собрали по кусочкам: две машины из остатков Банигартской ударной, одна от Убинурского сводного – без экипажа, а четвёртый «Доннер», новенький, в заводской смазке, получили из резерва. На последней выставке военные показывали бронетяги со 140-миллиметровой пушкой, но на фронте появлялись только прежние машины, с проверенной и надёжной стодвадцатимиллиметровкой.

С людьми обстояло хуже. Новобранцев прислали совсем тупых, даже паротягом никогда не управлявших, гонять их приходилось до седьмого пота, но Ян не жаловался. Учить новобранцев, ругать их, наказывать и снова учить нравилось ему больше, чем видеть их трупы, гораздо больше.

А ещё Хильдер стал выпивать на ночь стакан местного самогона – только в этом случае ему не снилась огненная дуга, втыкающаяся в его «Доннер», и не приходили вопли горящих в бронетяге ребят. Привычка, конечно, не лучшая, но начальство смотрело на неё сквозь пальцы. Потому что начальство, во всяком случае, в лице командира Двенадцатой бронебригады полковника Охмена, тоже прошло через Оскервилль и знало, как может закончиться жизнь военного. Охмена устраивало, что Хильдер не даёт спуску подчинённым, учит их, как детей, и считается одним из лучших офицеров бригады. С помощью чего Ян засыпает, полковника не волновало.

И вызвал он Хильдера по другому поводу.

– Есть работа.

– Отбить Банигарт?

Ян считался ветераном, а потому имел право на лёгкую шутку.

– Банигарт заберём позже, – рассмеялся Охмен. – Сейчас задача проще.

– Я слушаю.

– Присаживайся.

Штаб Двенадцатой занял самое большое здание Бугердина – стоящий в центре Общинный дом. Но центр Бугердина – это не центр Унигарта, а потому окна полковничьего кабинета выходили на большой яблоневый сад, казавшийся до неприличия мирным, далёким от всех смертей на свете.

Хильдер присел на скрипнувший стул, выглядевший так, словно его сколотили на соседнем хуторе, и вопросительно посмотрел на Охмена. Тот не заставил себя ждать.

– После того дерьма, что случилось в Оскервилле, командование приняло решение взять под усиленную охрану все ключевые мосты.

– А я думал, их подготовили к уничтожению.

– Эти придурки сначала велели мосты заминировать, а потом сообразили, что тем облегчили жизнь волосатым диверсантам, которых с каждым днём будет всё больше и больше. – Полковник ухмыльнулся. – Тебе ли не знать, какими тупыми бывают штабные?

– Что есть, то есть, – согласился Ян.

– Короче, поступил приказ выдвинуть на охрану Змеиного моста мехэскадрон, полубатарею полевых пушек и роту стрелков.

– Почему так много? – удивился Хильдер.

– Змеиный мост всего в сотне лиг от Хомы, и штабные умники боятся рейда. Снимать бронетяги с передовой они не станут, приказали выделить эскадрон мне. А я решил выделить тебя. Вопросы есть?

Вопрос был только один: «За что такое счастье?», но Ян его по вполне понятным причинам не задал. Ни к чему полковнику знать, что один из его лучших офицеров не рвётся на передовую. Уж лучше в тылу, в охране; без подвигов, зато живым.

И не видеть огненные дуги, не видеть льющийся в открытые люки бронетяга «Алдар»…

– За кем общее командование?

– За тобой, разумеется, – улыбнулся Охмен.

– Когда выдвигаться?

– Пехота и артиллерия начнут подтягиваться завтра, а тебя штабные крысы хотят видеть у Змеиного как можно скорее, не позже прохода убинурского скорого, так что пойдёшь ночным маршем.

– Во сколько идёт скорый?

– В семь утра.

Хильдер прикинул время на сборы, на получение боекомплекта, примерный маршрут и кивнул:

– Успею.

Долгий марш по незнакомой местности – серьёзное испытание даже для тренированных, привычных к ночным рейдам алхимиков. Особенно – по враждебной местности, по тылам землероек, где можно в любой момент нарваться на патруль, блок-пост или перемещающуюся часть. Любое, даже ничтожное столкновение могло перекрыть ушерцам обратную дорогу, а потому к напряжению от собственно путешествия обязательно добавляется постоянное ожидание удара. Выходя в путь, алхимики изрядно нервничали, однако долго оставаться «на взводе» не способен даже профессиональный параноик, да и не держали таких в алхимических отрядах, брали нормальных, которые быстро приходили в себя, избавляясь от мандража в пользу разумной осторожности. А потому уже через полчаса алхимики перестали потеть и вошли в ритм рейда, вернувшись к состоянию «нормальный военный».

Через полчаса к Змеиному мосту выдвигалось боеспособное подразделение, а не куча дергающихся от напряжения солдат.

– Обратно будет проще, – проворчал сидящий на броне Аксель. Он зевнул, прикрыв рот ладонью, погладил бородку и развил мысль: – Днём скорость выше, до Хомы часа за четыре дойдём, если капсюлями не хлюпать.

О том, что на обратном пути их, возможно, будут поджидать потревоженные землеройки, Крачин не упомянул: об этом и так все знали.

– Днём могут появиться аэропланы, – рассудительно ответил сидящий рядом Сантеро. – Удовольствие, прямо скажем, на любителя.

– Из «Гаттасов» завалим, – уверенно произнёс Аксель. – Уж лучше от аэропланов отбиваться, чем плестись черепашьим шагом.

Огни, да и то приглушённые, горели только у первой машины – у «Ядрата» Крачина, управлял которым лучший водитель подразделения. Остальные бронетяги шли на красные кормовые фонари друг друга, выдерживая дистанцию опытом, непрерывным вниманием и везением. Помимо «командирского» бронетяга машин было шесть: два «Бёллера», два «Клоро» – в одном кирасиры, в другом сапёры – и две «Азунды». В одной из которых, если по-хорошему, и должен был ехать Адам. Но Сантеро доверял подчинённым и решил провести рейд рядом с Акселем, за одним из тех длинных разговоров, до которых Крачин, как выяснилось, был большим охотником. И именно поэтому офицеры остались на броне, а не отправились внутрь.

Общаясь с эрсийцами, Сантеро, к безмерному своему удивлению, узнал, что обер-шармейстер считается среди них молчуном, из которого слова лишнего не вытянешь. Поначалу уверял в обратном, через несколько дней с гордостью понял, что Аксель выбрал его на роль собеседника, и с тех пор не проходило дня без долгого диалога о… О чём угодно. Темы они выбирали самые разные, но один из первых разговоров по-настоящему запал Сантеро в душу, и Адам помнил каждое его слово.

– Настоящая бамбада?

– Самая, что ни на есть, – с улыбкой подтвердил Аксель, а затем расстегнул кобуру и рукоятью вперёд протянул другу револьвер. – Её зовут «Пятнадцатая», но я называю «Пятнашкой».

Тяжёлая, это первое, что пришло Адаму в голову. Тяжёлая, но на удивление хорошо сбалансированная, и ощущение тяжести исчезает уже через пару секунд, оставляя лишь понимание веса. Понимание, указывающее на то, что у тебя в руке серьёзное оружие. И указание придаёт уверенности. Взяв настоящую бамбаду, Сантеро интуитивно осознал её основное отличие: из бамбады не стреляют и уж тем более – не убивают. И еще: бамбада превратит в великого стрелка любого человека. И еще: только великий стрелок достоин владеть бамбадой.

Взяв «Пятнашку», Адам одним движением стряхнул с себя все обывательские представления о познании Высокого искусства – Хоэкунсе, ухитрился добраться до сути, и Аксель это понял по выражению лица друга.

– Просто «Пятнадцатая»? – Сантеро знал, что лучшим бамбадам давали собственные имена, и ожидал услышать что-нибудь более звучное.

– Просто «Пятнадцатая», – серьёзно произнес Крачин. – Это имя ей дал мастер, и оно известно всему Герметикону.

И скромное клеймо: «15», сплетённое с буквой «А».

Длинный ствол жезарского сплава украшен сложной, очень красивой гравировкой, рукоять отделана шершавой кожей, каждая деталь, каждый элемент оружия буквально дышит высочайшим мастерством исполнения, но поверить, что Крачин запросто достал из кобуры легенду, Сантеро не мог. Тогда не мог.

– Так уж и весь Герметикон? – недоверчиво прищурился Адам.

– «Пятнашку» сделал Ариэль Хансейский. – Эрсиец ласково провел рукой по стволу. – Слышал о таком?

– Нет.

Сантеро знал о существовании оружейников, которых бамбальеро едва ли не официально признавали гениями, но ему никогда не требовалось запоминать их имена. И уж тем более – биографии.

– В двенадцать лет Ариэль стал учеником кузнеца, в четырнадцать – оружейника, а в девятнадцать сделал первую бамбаду, которую так и назвал: «Первая», сейчас ею владеет бамбадао Александр дер Маадо. – Аксель помолчал. – За одиннадцать лет Ариэль создал тридцать три бамбады, делал для хансейских богатеев, не понимая, что творит уникальное, неповторимое оружие. В тридцать он погиб во время нападения пиратов, а ещё через год «Семерку» случайно увидел бамбальеро Виктор Котов. Восхитился, купил, отвёз в Химмельсгартн, представил учителям, и они признали творения Ариэля бамбадами. Теперь его имя выбито в Зале мастеров Пантеона, а все тридцать три бамбады принадлежат бамбальеро, живут полной жизнью.

– Удивительно, – пробормотал Сантеро.

Адаму очень хотелось спросить, каким образом явно небогатый Крачин стал владельцем легендарного оружия, но он постеснялся. Аксель взял бамбаду, однако убирать в кобуру не стал, улыбнулся едва заметно, словно вспомнив нечто приятное, и негромко продолжил:

– Ариэль Хансейский не познал настоящей славы, он просто старался, и благодаря старанию, а ещё – таланту, у него получалось совершенное оружие. Ариэль давно мёртв, но его мастерство победило смерть, его помнят и будут помнить. А что останется от нас, Адам? Какими запомнят нас и запомнят ли вообще?

Неожиданный вывод сбил Сантеро с толку. Он в растерянности уставился на легендарную бамбаду, а Крачин тем временем продолжил:

– Мы офицеры, Адам, наша профессия – убивать, и именно поэтому мы обязаны быть щепетильны и аккуратны, помнить о чести и благородстве, помнить о том, что мы воины, а не убийцы. Только в этом случае мы не останемся в памяти чёрным пятном мерзости и стыда. О нас будут говорить с уважением.

И вновь Сантеро подумал, что Аксель умеет читать мысли.

Потому что именно желание убивать привело Адама в армию.

– Твой брат тоже так развлекается?

– Никогда, – честно ответил Помпилио, не глядя на Гуду. – Антонио уверен, что его жизнь принадлежит Линге и ею нельзя рисковать.

– Очень правильная позиция.

– Антонио – хороший дар. – Выстрел, вскрик, очередной солдат летит под откос – зря высунул над крышей вагона любопытный нос. Точнее, любопытную голову.

– А я? – удивился Нестор, щурясь в поисках цели. – Разве я плохой дар?

– У тебя есть недостатки.

– Какие? – Выстрел, загратийская ругань, число солдат не поменялось.

– Друзья, – хладнокровно объяснил Помпилио.

– Верно! – расхохотался Гуда. – Ты смотришь в корень.

– Сейчас – в прицел.

Выстрел, ещё один солдат захлёбывается кровью – промахивался бамбадао редко, – ещё одно тело покинуло поезд, но как долго они смогут сдерживать приотцев?

Обнаружив, что последний вагон переполнен землеройками, адигены среагировали молниеносно и единственным разумным способом: резко захлопнули дверь и бросились наутёк. Из-за хромоты Помпилио не мог действовать с привычно высокой скоростью, а потому не разглядел обитателей второго уровня – Нестор оказался на площадке раньше, – однако громкая ругань благородного дара не оставила сомнений в том, что весь третий класс забит солдатнёй.

– Ещё выше!

– Понял!

Дер Даген Тур прохромал мимо удерживающего дверь Гуды и торопливо выбрался на крышу – подтягиваться на руках получалось у Помпилио гораздо лучше бега или ходьбы.

– До багажного!

– Ага!

Пять вагонов наперегонки с поднятой тревогой. К счастью, просыпались приотские рекруты неспешно, за всё время путешествия на крышу попытались выбраться лишь три солдата, и каждый получил увесистого пинка. Добравшись до багажного, выбранного адигенами в качестве рубежа, они уселись на край вагона, сняли с плеч длинностволы и завели беседу на предмет ближайших планов, изредка уменьшая количество приотских смельчаков.

– Тебе это покажется странным, но я садился в поезд не ради перестрелки на крыше.

Помпилио прищурился, но высунувшийся было солдат юркнул обратно с поспешностью спятившей манявки, и выстрела не случилось.

– Ты отправил за борт пятерых рекрутов, кузен, их дружки от нас не отстанут.

– Нужно отцепить вагоны.

– А ты умеешь?

И адигены, воспользовавшись паузой, дружно посмотрели вниз. Переход между последним вагоном третьего класса и багажным был открытым, сцепка на виду, но ни Помпилио, ни Нестору ни разу не доводилось управляться с нею.

– Лезь и разберись, – предложил дару дер Даген Тур.

– Почему я?

– Потому что стреляешь ты отвратительно. – Выстрел. Вскрик. Минус ещё один смельчак. Помпилио напоминал стрелка по тарелочкам, спокойно выжидающего появления цели, а затем хладнокровно уничтожающего её. И помешать ему не могли ни тряска, ни ветер. – Ещё вопросы есть?

– Откуда им взяться? Ты так хорошо всё объяснил. – Нестор усмехнулся, закинул карабин за спину и ловко спустился вниз.

– Поторопись!

– Я знаю…

Со страховочными цепями Гуда совладал без труда, но клин сцепки-буфера застрял, и через несколько секунд неудачных попыток его выдернуть Нестор признал поражение.

– Заклинило.

– Лезь наверх!

– Но…

– Нестор!

– Ладно, ладно. – Гуда попытался дернуть ещё раз, плюнул и вернулся на крышу. – У тебя есть план?

– Разумеется.

Воспользовавшись тем, что пыл приотских рекрутов окончательно остыл, дер Даген Тур достал из кармашка патронташа чёрную коробочку размером со спичечный коробок, осторожно извлёк чеку, досчитал до трёх и бросил коробочку на сцепку. Последовавший взрыв вышиб клин, и осиротевшие вагоны третьего класса принялись неспешно терять скорость.

– Нитробол? – с уважением поинтересовался Нестор.

– Ага.

Самую мощную из известных взрывчаток терпеть не могли за нестабильность, и то, что Помпилио таскал с собой гранаты на её основе, вызвало у Гуды законное удивление.

– Ты ещё безумнее, чем я предполагал, кузен.

– У меня был отличный алхимик.

– Где он теперь?

– Я отправил людей на его поиски, – непонятно ответил Помпилио. Но уточнить Нестор не успел. – Через пару минут машинисты сообразят, что остались без последних вагонов. Тебе нужно добраться до них и не позволить остановить поезд.

– Мне?

– Я не могу, я – калека. Составлю тебе компанию только до люксов.

Адигены поднялись на ноги и побежали к голове поезда.

– Чего я никогда не понимал, так это вашей глупости. – Аксель покачал головой. – Какого муля вы, придурки, напялили на котелки чёрные повязки?

– Можно подумать, без перевязей мы сошли бы за землероек, – сварливо ответил менсалиец.

– Издалека.

– И вы не напали бы?

Крачин рассмеялся:

– Вряд ли.

– Тогда какое тебе дело до моей перевязи, эрсиец?

– Ты – наёмник, – хмуро заметил Сантеро.

– Такой же, как твои дружки.

– Эрси – наш союзник.

– А мы – союзники приотского золота, – хмыкнул менсалиец. – В чём разница?

– Но…

– Не нужно затевать спор, – остановил Адама Аксель. – У нас мало времени, так что займёмся главным.

Допрос единственного уцелевшего менсалийца проводили в домике охраны, среди стен со следами пулевых отверстий, перевёрнутой мебели и луж спёкшейся крови. На этом настоял Сантеро, хотел показать наёмнику, что его преступление не нуждается в дополнительных доказательствах, придавить хотел психологически, но не получилось: менсалийцы в принципе легко относились к смерти, а уж к чужой – тем более. А может, нахальное поведение наёмника объяснялось его положением: кирасиры уверяли, что именно этот менсалиец был главным и до последнего командовал подчинёнными.

– На тебе ушерская форма.

– Да ты что?! – изумился менсалиец. – Извини, брат-наёмник, я в таких мелочах не разбираюсь: что выдали, то и надел.

– А ещё при вас были ушерское оружие и взрывчатка, – прищурился Крачин.

– Я от кого-то слышал, что на Приоте нет заводов, – рассмеялся менсалиец. – Тут живут пастухи и пахари, землеройки, одним словом.

– А на ящиках со взрывчаткой стоит маркировка ушерской армии, – заметил Адам.

– Меня интересует содержимое ящиков, а не то, что на них написано.

– Сколько ещё ты собираешься валять дурака?

– Пока вы не предложите договориться, – тут же ответил менсалиец.

– С тобой?! – удивлённый Сантеро хлопнул себя по бёдрам.

И посмотрел на друзей, приглашая присоединиться к веселью. Однако те смотрели на менсалийца так, словно давно ждали прозвучавшего предложения. И если от Карла Хачина, командира приданных отряду сапёров, Адам мог ожидать чего угодно, то поведение Акселя стало для Сантеро неожиданностью.

– Договориться? – вопрос адресовался Крачину.

Аксель понял и объяснил:

– Это самый лёгкий способ закончить разговор. – И повернулся к пленнику: – Жизнь и свобода, я полагаю?

– Нет, хня, деньги и красивая девка, – съязвил менсалиец. – Разумеется, ты угадал. Не зря же тебя сделали офицером.

– Моего слова достаточно?

Пленник внимательно посмотрел на торчащую из кобуры рукоять, судя по всему, он давно понял, что прячется там незаурядное оружие, и негромко уточнил:

– Ты ведь бамбальеро?

– Да, – подтвердил Крачин.

– Тогда достаточно.

– Я слушаю.

Менсалиец внимательно оглядел Хачина и Сантеро, прищурился, словно принимая окончательное решение, кивнул и вновь обратился к Акселю:

– Меня зовут Фико, должность не важна. Важно то, что я и мои ребята обучали местных придурков сапёрному ремеслу. Несколько дней назад нам предложили дополнительную работу за отличные деньги, и мы согласились.

– Вы должны были взорвать мост? – подал голос Адам.

А вот Крачин, услышавший в тоне Фико намёк на нечто большее, встал со скрипнувшего стула, подошёл к письменному столу и принялся рыться в бумагах.

– Ищешь расписание? – Вопрос Сантеро менсалиец проигнорировал.

– Да.

– Убинурский скорый.

– Пассажирский? – ахнул Адам. – Вы, сволочи, подрядились взорвать пассажирский поезд?

– А вы зачем сюда приехали? – издевательски осведомился Фико. – В ближайшие три часа других эшелонов не будет.

– Мы должны были…

– Караул! – рявкнул Крачин, и в комнату вошли два кирасира. – Уведите пленного.

Менсалиец широко улыбнулся, отвесил шутовской полупоклон и, насвистывая, исчез за дверью. А Аксель жестко посмотрел на Хачина:

– Мы грузили взрывчатку с приотской маркировкой.

– Это диверсионная акция, дружище, – пожал плечами тот. – А насчёт пассажирского я ничего не знаю. Мне приказано взорвать мост.

– Вместе с эшелоном.

– С военным эшелоном, – уточнил Хачин.

– Убинурский скорый пойдет в семь. – Аксель бросил на стол книжечку расписания. На её обложке отчётливо отпечаталась половина следа менсалийского сапога. Красным отпечаталась, и отнюдь не соком кленовки.

– Из нас хотели сделать преступников?

Сапёр поджал губы, выдержал взгляд Крачина и спокойно произнёс:

– Аксель, я больше ничего не скажу. Но я вижу, что обстоятельства изменились, поэтому приму любое твоё решение. И ни на чём не буду настаивать.

Поднялся и вышел.

– Дерьмо! – выдохнул Адам.

Он догадался.

– В поезде едет кто-то важный, – угрюмо произнес Аксель. – Важный настолько, что его хотят убить и те, и другие. И ещё настолько, что и те, и другие плевать хотели на пассажиров.

– Я не могу поверить, – вздохнул Сантеро. – Не могу.

– Приотцы прислали менсалийцев, ушерцы хотели отправить только эрсийцев, – жёстко продолжил Крачин. – Подбор исполнителей говорит сам за себя, дружище: здесь готовилось преступление.

– И что мы будем делать?

– Для начала обо всём забудем.

– Что?! – Сантеро яростно посмотрел на друга. – Забудем? Эти люди… Они хотели… Они…

– В первую очередь они обладают огромной властью, поэтому хватит хлюпать капсюлем, – угрюмо произнёс Аксель. – Возможно, Хачин знает или догадывается, кто это, но будет держать язык за зубами, и я Карла понимаю. Все, что мы можем, – спасти пассажиров. Скажем, что вступили в бой и поэтому не смогли взорвать мост вовремя.

– А Хачин?

– Я поговорю с Карлом.

– Если ты в нём уверен…

– Тревога!

Можно ли представить себе хоть что-нибудь более идиотское? Наверное, да, однако Ян Хильдер не обладал настолько развитой фантазией.

С другой стороны, это война, необходимо быть готовым к любой ситуации, даже идиотской, и позже Ян признавался себе, что виноват: имело смысл выслать вперёд дозорных, посмотреть, что к чему, но кто, Пустота вас раздери, кто мог предполагать такое? И когда…

Впрочем, обо всём по порядку.

– Волосатики!

Нет, ещё раньше.

Вот они поднимают клубы пыли, похожие на придавленные к земле облака. Мчатся по грунтовой дороге, торопятся, потому что осталась последняя лига, времени чуть, и Хильдер сказал, что, если не успеют, лишит эскадрон увольнительных на неделю. Стимул Ян выбрал правильный: водители прибавили так, словно каждому «Доннеру» приделали дополнительный кузель. Гонку, разумеется, не устраивали, но скорость набрали знатную. На холм, что закрывал вид на мост, вылетели азартно, лихой кавалерийской вольницей, а не тяжёлым броневым клином, и вот тогда-то прозвучало:

– Волосатики!

Орали, разумеется, во всех бронетягах, что один за другим переваливали через холм, но Ян услышал только своего водителя, а в следующий миг завопил сам:

– Волосатики!

И ведь не ошибёшься, потому что ни «Ядраты», ни «Азунды» островитяне приотцам не поставляли, а «Клоро» даже для себя не делали – только эрсийцам. Вот и получается, что у моста стоят алхимики и эрсийские штурмовики, вполне возможно – те самые, что вышибли их из Оскервилля.

Это была первая мысль Яна.

А вторая:

«Ненавижу!»

И всё остальное утратило значение.

Позже он признавал, что поступил необдуманно, что бросился в атаку под влиянием эмоций, что следовало притормозить и начать артиллерийскую дуэль. Следовало. Но тогда доводы рассудка не имели смысла, потому что Хильдер ненавидел. Тех, кто вышиб его из Оскервилля, тех, кто топтал его землю, тех, кто не был приотцем. Хильдер видел цели, которые его «Доннеры» могли перевернуть могучим ударом в борт, растоптать, уничтожить, и этого хватило.

– В атаку!

Сигнальщик замахал флагами:

«Атака цепью! Распределить цели!»

И четыре тяжеленных бронетяга рванули на врага.

* * *

– Что, ребята, разозлились? – Гуда рассмеялся, высунул карабин и, едва-едва выглянув за край, выстрелил. В ответ просвистело несколько пуль – мускулистая тётка лупила из пистолета, крепыш – из винтовки. – Злитесь, злитесь, это мне на руку.

Однако Нестор понимал, что ситуация сложилась патовая.

Если бы не первый промах, он оказался бы, как минимум, на равных, но соперничать с двумя стволами не получалось. Враги не позволяли дару высунуться, но и сами не приближались, прекрасно понимая, что словят пулю, едва поднявшись.

Так и стреляли, напряжённо ожидая, у кого первого сдадут нервы.

– У них?

– А где же ещё, Ленивый? – Спичка прислушался и повторил: – На крыше стреляются. Наши с кем-то завязались.

– Надо помогать, – буркнул Шиллер.

И диверсанты переглянулись.

Лезть наверх они не собирались, прекрасно понимали, что лишние стволы с той же стороны особой помощи не принесут. Нужно заходить противнику в тыл, а для этого придётся пройти через вагон.

– Без приказа?

Они действительно понимали друг друга с полуслова. Им велено ждать сигнала, к Махиму не соваться, чтобы всё не испортить, но что теперь? Будет ли сигнал? Не получится ли так, что, протянув время, они сыграют на руку врагам? И, будучи опытными военными, ответ они дали однозначный: «Получится». Что бы где ни происходило, время всегда играет против диверсантов. Такое оно подлое.

– Я с Шиллером по первому уровню, – решил Спичка. – А ты, Губерт, пойдёшь с Ленивым по второму. Кто-то из нас обязательно наткнётся на Махима.

– И его телохранителей.

– Но ведь мы не собираемся стучаться в двери, – усмехнулся Спичка. – Устроим уродам сюрприз.

И снял со спины ручной бомбомёт.

– Они в креслах, – сообщила Амалия, плотно прикрывая ведущую в гостиную дверь. Узенькой щёлки хватило, чтобы оценить обстановку, и теперь синьора Махим увлекла Вельда прочь. – Как я и думала.

Пройдя несколько шагов, женщина вошла в пустую комнату прислуги и тут же развернулась, продолжая разговор с оставшимся в коридоре телохранителем.

– Они полностью поглощены разговором.

– Странно, – поморщился Вельд.

– Почему?

– Потому что на крыше только что началась перестрелка.

– Что?

Синьора Махим слышала щелчки, но у неё не хватило опыта понять их природу.

– Всё в порядке, – поспешил успокоить женщину телохранитель. – Помпилио наверняка слышит выстрелы, но ничего не предпринимает. Значит, всё идёт по его плану.

– Вы всё-таки ему верите. – Амалия сжала кулачки. – А ведь это он отцепил от поезда вагоны с солдатами, и на крыше, я знаю, его люди сдерживают идущих нам на помощь честных приотцев.

– Честные приотцы должны были войти через эту дверь. – Вельд кивнул на тамбур, где дежурили трое телохранителей. – Зачем они полезли на крышу?

– Потому что вы не знаете, что происходит за этой дверью. – Амалия тоже указала на тамбур. – Кто находится с той стороны?

– Но почему никто не входит?

– Потому что Помпилио уже здесь. А остальные его прикрывают. – Женщина топнула ногой. – Вельд, послушайте меня, в конце концов: дер Даген Тур сидит в кресле, его ружьё стоит рядом, у вас будет две секунды, по-моему, вполне достаточно, чтобы всадить пулю в лысую адигенскую голову.

Мнение синьоры Махим относительно нападения на бамбадао не сильно интересовало Вельда, и ещё меньше, чем слушать Амалию, телохранитель хотел состязаться с Помпилио в скорости.

– Синьора Махим…

– Только не пытайтесь…

Взрыв Амалия услышала потом. Даже не услышала, просто потом она поняла, что взрыв был, и заставила себя поверить в то, что она его слышала. А в тот момент синьора Махим с ужасом увидела, как что-то невидимое уносит Вельда прочь.

– Сюрприз!

Бомбы для выстрелов Губерт со Спичкой выбрали самые мощные, чтобы снести две подряд двери, и не прогадали. Огромный вагон тряхнуло дважды: на первом уровне и на втором, но устройство катастрофы не входило в планы диверсантов, а потому поезд, вздрогнув, продолжил ход.

– Сюрприз!!

Это орёт Губерт, а Ленивый молча стреляет в того телохранителя, который пытается поднять оружие. Второй погиб на месте, третьему разорвало живот, и Губерт добивает бедолагу выстрелом в голову.

– Мы не ошиблись!

Вооружённые люди в тамбуре – лучшее доказательство того, что именно на этом уровне путешествует Махим.

– Вперёд! – командует Ленивый.

– Задержи их!

В голове шумит, перед глазами плывёт, но рука чувствует тяжесть не пойми когда выхваченного пистолета, и заплетающийся голос внутри шепчет: «Ты должен…» Вельд встаёт на одно колено и стреляет куда-то в дым. Или в то, что плывёт перед глазами. Или ещё куда-то стреляет, просто задерживая тех, кто пытается подойти. Не вспоминает о подчинённых. Ни на что не надеясь. Вельд знает одно – нужно стрелять. И стреляет в коридор, заставляя Губерта и Ленивого искать укрытие.

– Арбор!

Говорить ничего не нужно. Взрыв, расширенные глаза Амалии, плачущие дети, перепуганная горничная, дым из коридора, выстрелы… Махим поворачивается и смотрит на Помпилио.

– Бери семью и бегом к паровозу, – спокойно говорит тот, поднимая «Сирень».

А сам смотрит в окно.

– Куда?

– К паровозу, ядрёная пришпа!

Стрелять Помпилио не хочет, но у него нет выбора.

«Дерьмо!»

Именно этим словом Орнелла Григ комментировала впоследствии описываемые события.

Что собирается делать лысый, капитан поняла в самый что ни на есть последний момент. Потом, за бокалом вина, Григ честно признавала, что дер Даген Тур её поразил: принял единственно правильное решение меньше чем за секунду. Но в тот момент девушке было не до восхищения.

Она закричала от страха и резко оттолкнулась ногами от стенки поезда. Потом ещё раз, сильнее, не думая, выдержит ли карабин, не перетрётся ли верёвка, хватит ли длины… Какое всё это имело сейчас значение? Ещё один отчаянный рывок, назад и чуть в сторону, чтобы оказаться как можно дальше от проклятой мины. Ещё крик, толчок ногами и…

Приклеенную к стеклу мину выносит мощный заряд картечи.

– Дерьмо!!

А нитробол демонстрирует, почему его считают лучшей взрывчаткой Герметикона. У окна вспыхивает огненный шар, двухэтажный вагон наклоняется в противоположную сторону, всё скрипит, ударная волна подхватывает цепляющуюся за верёвку девушку и резко поднимает вверх. На мгновение Орнелла зависает над мчащимся поездом, затем верёвка натягивается, тело послушно летит вниз и смачно впечатывается в крышу вагона.

– Дерьмо…

Взрыв швыряет Помпилио на противоположную стену. Жаркое дыхание огня, мощный удар затылком, и бамбадао тряпичной куклой валится на пол.

– Ядрёная пришпа…

Последние слова перед тем, как потерять сознание.

Лицо в крови, дыхание сбито, пара рёбер сломаны, но главное – жива. Жива, но сползает по гладкой крыше вниз. И не может удержаться. И сил нет вцепиться во что-нибудь, хотя бы ногтями в железо. Нет сил. Есть только понимание того, что она вот-вот сорвётся.

Григ оглушена.

Поезд выходит на мост, перед глазами бегут металлические фермы, но девушка их не видит. Ничего не видит.

– Орнелла!

Колотушка бросается к подруге, Колдун вскакивает на ноги и палит с бедра, прикрывая девушек от засевшего на краю вагона врага. Эбби обрезает веревку, хватает командира за плечи и тянет вверх, к центру крыши.

– Дерьмо, – шепчет Григ, окончательно проваливаясь в небытие.

– Дерьмо! – вырывается у Нестора само собой.

А что ещё, извините, кричать, когда взбрыкнувший вагон толкает тебя в грудь, рука срывается, ноги «едут», и ты чувствуешь, как летишь в упругий поток воздуха. Волосы развеваются, ветер рвёт рот, земля переворачивается, начинает приближаться… В последний момент Гуда выпускает карабин и ухитряется вцепиться в поручень. Поток подхватывает его, бьёт о вагон, разворачивает спиной к стене, больно разворачивает, резко вывернув плечо, но пальцы Нестор не разжимает. Знает, что только пять сжатых пальцев отделяют его от полёта в никуда, и не разжимает.

А когда взгляд фокусируется и в голове перестаёт шуметь, Гуда видит идущие в атаку бронетяги.

Четыре здоровенных «Доннера» мчатся под гору, намереваясь растоптать застрявшие у переправы «Азунды». Жахает пушечный выстрел. Первый. За ним второй, смешавшийся с грохотом разрыва. И дар шепчет:

– Дурацкая планета.

* * *

– Ненавижу! – орёт Хильдер.

И все офицеры, все солдаты четвёртого мехэскадрона дружно повторяют за ним:

– Ненавижу!!

Они устали бояться, устали убегать, устали проигрывать. Устали стыдиться слабости, отводить глаза при встрече с беженцами, со вдовами боевых товарищей, с детьми, потерявшими отцов. Они давно мечтали отомстить и теперь повторяют:

– Ненавижу!!!

И мчатся вперёд, вместо того чтобы гвоздить врагов из пушек.

Тяжеленные «Доннеры» превосходили остальные бронетяги и массой, и толщиной брони, и калибром пушки – всем, кроме скорости, но тут помогли гонка и рельеф, а потому мехэскадрон летел на врага с невообразимой для «Доннеров» прытью. Мчался под гору бронированным табуном и орал: «Ненавижу!» Не думал о схеме сражения, а потому первый выстрел прозвучал, когда бронетяги преодолели половину расстояния до противника. Первый выстрел не подготовлен, и снаряды уходят в «молоко».

Но это никого не волнует.

– Огонь!

Второй выстрел задевает нос «Ядрата», заставив колёсного монстра пошатнуться. Да какой он монстр? Монстры сегодня «Доннеры»!

И Ян хохочет:

– Ненавижу!!!

– Вот вам!!

«Бёллеры» наконец врезали. Поздно, но что делать: пока экипажи увидели врага, пока добежали до машин, пока навели… Наводчики, кстати, сработали отлично – оба снаряда в цель, – но лобовая броня «Доннера» держит удары. Снаряды разлетаются осколками, оставив после себя лишь вмятины, а бронетяги продолжают упрямо переть вперёд, огрызаясь редким пушечным огнём. Скорость «Доннеры» набрали чудовищную, казалось, даже если перебить экипаж, или вырвать кузель, или выбросить Философский Кристалл и даже оторвать траки – они всё равно продолжат путь. Долетят по инерции и раздавят.

И от этого ощущения становится страшно.

«Бёллеры» дают повторный залп, однако Адам приказывает второму:

– За мной!

И поспешно отводит «Азунды» в сторону.

– Трус! – цедит кто-то. – Волосатая мразь.

– Ему нужно пространство, – не оборачиваясь, рявкает Крачин.

– Что?

– Потом поймёшь, тупица! И заткнись, пока я не помог!

Растерянные эрсийцы – кирасиры и сапёры – столпились в стороне от побоища и, не способные помочь, в бессильном напряжении следили за происходящим. Внезапная атака, ревущие «Доннеры», быстро сокращающееся расстояние – эрсийцы осознавали, что бой будет тяжёлым и страшным, а потому бегство «Азунд» вызвало у них неоднозначную реакцию.

– У него не было выхода.

– И ещё он твой друг, – замечает Хачин.

Аксель холодно смотрит на командира сапёров, криво усмехается и спокойно отвечает:

– Да, Карл, мне повезло.

Ненависть – отличный стимулятор. Хильдер не думает о том, что происходит, что будет, к чему всё идет, а главное – куда подевались «Азунды»? Ян хочет мстить, убивать, и пока у него всё получилось. А ещё – внутри у него царит настоящая Пустота. Настоящая, потому что в ней пылают ужасающие Знаки.

Ян хочет убивать.

И смеётся, когда получается.

Выстрел третьего номера угодил в хранилище боеприпасов «Бёллера» – последовавший взрыв услышали, наверное, даже в Убинуре. Башня исчезла: то ли унесло далеко прочь, то ли распылило в том огненном кошмаре, что образовался на месте погибшего бронетяга.

Радость. Хильдер орёт от счастья.

Его собственный наводчик мажет, но снаряд второго номера попадает «Ядрату» в борт и вырывает изрядный кусок кузова. Кормовой «Гаттас» затыкается, пулемётчик улетает прочь.

Радость.

Дистанция умерла, «Доннеры» добрались до врага, и дальше произошло то, о чём мечтал Хильдер: у него появился шанс не просто победить, но растоптать. Искупаться в крови, в последних стонах обречённых. Пустить проклятых волосатиков под тяжеленные гусеницы самых больших бронетягов Герметикона, ударить «Доннерами», будто кулаками, выплеснуть накопленную ненависть, очиститься их смертью.

И плевать на опасность повредить бронетяги. Плевать на всё. Главное – убить.

И Знаки, что плещутся во внутренней Пустоте Хильдера, подтверждают:

«Убей!»

Ян уже представлял, как врежется в ещё целый «Бёллер», как сомнётся, словно скомканная газета, броня ушерской машины, как завизжат сжимаемые волосатики, и потому не сразу понял, что ему кричат.

– Дуга!

– Ненавижу… Что?!!

А в следующий миг на четвёртый номер выливается цистерна огня.

Не торопиться! Не торопиться!!

Командовать Сантеро не мог – слишком дёргался. Бой явно проигран, бронебойные снаряды из здоровенных орудий «Доннеров» крушат «Бёллеры», и теперь всё зависит от него, Адама Сантеро, и поэтому он, Адам Сантеро, не мог полагаться на кого-то ещё. Сам уселся на место наводчика и вглядывался в оптику, до миллиметра выверяя положение ствола. Учитывая все возможные параметры, включая направление и силу ветра, скорость «Доннеров» и даже слезящиеся от напряжения глаза.

Не торопиться…

Внутри пахнет «Алдаром»… Где-то протечка? Или только кажется? Наверное, кажется, иначе сгорели бы… Не отвлекаться на «Алдар»!!

– Там же наши! – не выдерживает водитель.

Он понимает, что пытается сделать Адам, что малейшая ошибка превратит экипажи погибающих «Бёллеров» в обугленные головешки, и не выдерживает. Водитель боится не за себя – за друзей, и это хорошо.

– Я знаю, – отзывается Сантеро. Негромко отзывается, и слова едва долетают из-под респиратора. – Товьсь!

Стрелка манометра бежит вправо, «Доннеры» в ста шагах от «Бёллеров» и «Клоро».

«Они собрались их таранить?»

– Огонь!

И «Азунды» выстроили в утреннем небе две оранжевые радуги.

Нет ничего хуже, чем заживо сгореть в бронетяге, – это страшный сон любого солдата, любого офицера. «Алдар» жёсток – или внутрь лезет, тогда все заканчивается быстро, или раскаляет броню, заставляя кипеть даже королевский уксус. «Алдар» наводит страх, а вопли из горящего бронетяга – ужас.

Экипаж четвёртого номера визжит. А может, уже молчит, но Хильдер всё равно слышит визг умирающих бойцов и орёт:

– Огонь по «Азундам»!

Но летят ещё дуги, и второй номер захлёбывается в огне. Останавливается, люки распахиваются, и обожжённые, орущие люди выскакивают из раскалённого чрева машины. Люди мечтают спастись, но их режут «Гаттасы» с ушерских бронетягов и карабины кирасиров.

Пощады не будет.

И третий номер сдаёт назад.

– Куда?!

Хильдер орёт, но его водитель повторяет тот же манёвр: резко разворачивается и начинает судорожно набирать скорость, стараясь как можно быстрее уйти из страшной ловушки. Без приказа разворачивается, но Хильдер не мешает. Он плачет и не мешает. И не оглядывается, не желает смотреть, как догорают его люди. Трудно, невыносимо трудно смотреть смерти в лицо, когда она дышит в затылок.

Хильдер хочет жить.

Чтобы убивать.

Чтобы мстить.

Третий номер получает своё на самой вершине холма. Сантеро помчался за удирающими землеройками, ударил на ходу и не промахнулся, превратив ещё один бронетяг в костёр. Сантеро не хотел, чтобы «Доннеры» вернулись, потому что два «Доннера» – ещё сила, вот и погнался.

Сантеро стал героем.

А Хильдер ушёл. И не оглядывался, не отъехав от проклятого Змеиного моста на две лиги.

* * *

– Кажется, на втором этаже тоже стреляют, – светским тоном замечает Спичка.

– Кажется, – легко соглашается Шиллер.

– А тебе не кажется, что в люксах шумно?

– Мне кажется, что нам слишком много кажется.

– Ещё как!

И мужчины весело смеются. Они профессионалы, они прекрасно понимают, что им скоро в бой, и позволяют себе несколько секунд отдыха. Расслабляются шутками, чтобы вновь сосредоточиться на драке.

Взрывом, который вынес дверь, убило горничную. Затем погиб проводник, сдуру решивший ударить Спичку бутылкой, – он получил две пули в грудь, и пассажиров люкса – пожилую пару – пришлось пристрелить за компанию, поскольку диверсантам строго-настрого запретили оставлять свидетелей. Затем они заглянули во все оставшиеся помещения, убили вторую горничную и вышли в коридор поболтать.

– Судя по всему, Махима тут нет.

– Зайдём в тыл. – Шиллер ткнул пальцем в потолок.

– Ты читаешь мои мысли.

Диверсанты кивнули друг другу и бросились в конец вагона, на площадку, с которой вела лестница на второй уровень.

– Вы слышите?! Помпилио! Очнитесь!!

Сознание возвращается лениво. Оно предпочитает туман, хочет неспешно плыть по реке в тумане, похожем на дым расслабляющих трав. Сознание знает, где будет лучше: там, где берегов не видно, где есть только туман и силуэты в нём. И образы… Туман становится гуще, обретает плоть, силуэт оживает, превращаясь в образ человека, а потом – просто в человека, и Помпилио видит лицо прекраснейшей в мире женщины…

И шепчет:

«Лилиан!»

– Очнись! Приди в себя!

Какая глупость… Что за шум где-то там? Кто позволяет себе орать, когда нас окутывает прекраснейший в мире туман? Кто осмеливается мешать? Помпилио берет Лилиан за руку. За тёплую, живую руку…

– Ответь, мерзавец!

Помпилио с трудом открывает глаза. Гостиная наполнена дымом, но не тем, который выдыхают расслабляющие травы, а пороховым. И ещё – грохотом. Махим и окровавленный простолюдин. У Махима в руках «Сирень», у простолюдина – пистолет. Они укрылись за перевёрнутым столом и палят… Нет, не друг в друга, а куда-то в сторону. Кажется, туда, где вход… В ответ тоже стреляют.

– Помоги им!

Дер Даген Тур с трудом поворачивает голову и видит перепуганных детей, которых закрывает своим телом трясущаяся горничная. Видит страх, который не спутаешь ни с чем, и морщится.

– Ты слышишь?!

Растрёпанная Амалия хлещет адигена по щекам. Из её глаз текут слёзы, а из носа – сопли.

– Ты слышишь?! Помоги им!!

Тумана больше нет. Лицо прекраснейшей в мире женщины рассеялось, его сменил образ кардонийской простолюдинки. Который хочется пнуть, потому что именно он разрушил чудесное видение.

Но ещё есть грохот и пороховой дым. В тумане хорошо, но в нём не спрятаться от реальности. Не убежать. Туман дарит недолгое счастье.

– Ты ведь умеешь стрелять! Помоги им!

– Не умею, – хрипло отвечает адиген.

– Что? – На Амалию жалко смотреть. – Не умеешь?

– Я не умею стрелять, – подтверждает Помпилио, нащупывая пистолеты. «Близнецы» на месте, и Помпилио усмехается: – Меня учили другому.

Колдун видел взлетевший над вагоном карабин, догадался, что стрелок сорвался, и, позабыв обо всём, бросился вперёд. Колдун жаждал отплатить за унижение, за то, что его заставляли пластаться по крыше, и просил об одном – чтобы стрелок ещё не упал. И мольбы диверсанта услышали: когда Колдун осторожно ступил на край вагона, плечистый брюнет ещё висел, вцепившись левой рукой в металлический поручень лестницы. Плечо вывернуто, похоже, чёрноволосый испытывал жуткую боль, но инстинкт самосохранения сработал как надо – пальцы стрелок не разжал. Более того, когда Колдун подошёл к краю, брюнет ухитрился развернуться и схватиться за поручень второй рукой.

– Эй, мужик, у тебя билет есть?

Пару секунд чёрноволосый на удивление спокойно смотрит Колдуну в глаза, а затем кивает:

– У меня – есть.

Продолжить беседу галанит не успевает – мешает очередь из «Шурхакена». Крупнокалиберные пули разрывают Колдуну грудь и придают ускорение, заставляя нырнуть под откос.

Патрульный самолёт вступил в бой, едва добравшись до поезда. И вовремя вступил, прикрыв своего дара от напасти.

– А ты говоришь, зачем нам аэроплан поблизости, – ворчит Нестор, отвечая на давным-давно заданный Помпилио вопрос. – Да на всякий случай!

– Самолёт? – Изумлённый Спичка задирает голову и провожает проревевший над вагоном биплан долгим взглядом. – Ты что-нибудь понимаешь?

Стрёкот двигателя, упавшая на лица тень, а чуть раньше – пулемётная очередь.

– Приотские опознавательные знаки, – морщится Шиллер. – Похоже, отцепленные солдаты кому-то пожаловались.

Останавливать поезд приотцы вряд ли станут, но на вокзале убинурский скорый наверняка ждёт «тёплая» встреча. Особенно после доклада лётчика, который, правда, не улетел, а продолжал сопровождать поезд, держась в сотне метров слева от первого люкса.

– Времени у нас мало.

– Согласен.

И террористы бегут на второй уровень.

Обывателям кажется, что Хоэкунс – что-то вроде школьного предмета. Что ему учат, ставят оценки, и, если баллы низкие, экзамен можно пересдать. Никто, правда, не знает, как пересдать пулю в грудь, но о таких мелочах широкая публика не задумывается. И ещё обывателю кажется, что люди отправляются в Химмельсгартн, чтобы научиться стрелять. И обыватель крепко заблуждается, потому что стрелять учат в тире.

А познание Высокого искусства помогает в достижении цели.

Резь в ноге, отголоски взрыва в голове, обрывки тумана перед глазами, расплывающиеся фигуры – мешающие факторы. Не обращать внимания. Преодолеть.

Помпилио поднимается медленно, опираясь плечом о стену, и всхлипнувшей Амалии кажется, что всё напрасно, что шатающийся мужчина физически не способен помочь. Амалия не понимает, что перед ней бамбадао. Пусть почти калека, пусть оглушён и ещё не пришёл в себя – пусть. За спиной у этого человека годы жесточайших тренировок, и даже сейчас, больной, оглушённый, почти калека, он по-прежнему лучше всех.

Помпилио на ногах. Плачущей Амалии кажется, что «Близнецы» едва не вываливаются из его ослабевших рук, что их длинные стволы бесцельно и бестолково вертятся в стороны. Амалия видит полуприкрытые глаза адигена, ужасается, ещё через миг замечает появившееся на лице Помпилио выражение отрешённого умиротворения и впадает в панику:

«Сейчас он потеряет сознание!»

И как раз сейчас он открывает огонь.

Картина простая: в вагон два входа, справа и слева. С теми, кто лезет справа, идёт огневой бой. Неумелый и обыкновенный держат оборону. У неумелого в руках бамбада, но его трясет, и великолепное оружие бессильно. Обыкновенный в крови. Они стреляют наугад, не видя противника, не попадают, но продолжают стрелять, не понимая, как много могут рассказать пулевые отверстия в стенах.

Тому, кто умеет слушать звуки выстрелов и читать по стенам.

Помпилио поворачивается вправо, поднимает руки, и «Близнецы» шлют крупнокалиберные приветы в дым и дырявые стены. Приветы у Помпилио тяжёлые – «тигриные когти», без труда пробивающие перегородки, – и один из них, самый удачливый, вгрызается Губерту в лоб.

– Нет! – орёт Ленивый.

Губерта выбрасывает в коридор, а вид его тела заставляет неумелого и обыкновенного взвыть от радости. Для них это радость. Для бамбадао – достижение цели.

Бамбадао никого не убивают. Они демонстрируют Высокое искусство.

А ещё бамбадао умеют слышать, и горькое «Нет!» Ленивого становится приговором: два «когтя» летят на голос. Один попадает в плечо, второй царапает щёку. Два следующих вгрызаются в грудь.

Цель достигнута.

Но вопли радости сливаются с пронзительным криком. С детским криком. Помпилио резко разворачивается и видит у противоположной двери вооружённого человека. Ствол карабина направлен на него. Дети визжат. К ним присоединяются горничная и Амалия.

«Зачем они кричат?»

Но эта мысль приходит много позже. Зачем нужны мысли, когда есть цель?

В магазине каждого «Близнеца» по четырнадцать «тигриных когтей», и каждый мечтает вонзиться в цель. Два выстрела с каждой руки сливаются в один грохот. Спичка опрокидывается на Шиллера, открывая Помпилио новый силуэт, снова грохот, визг, а потом – тишина.

Пронзительная тишина.

Умолкают дети и женщины. Недоумённо озираются неумелый и обыкновенный. Демонстрация Высокого искусства окончена.

– Всё, – негромко произносит дер Даген Тур, пряча «Близнецов» в кобуры. – Больше здесь никого нет.

– Мы должны убить Махима…

– Да, да, конечно…

– Куда ты меня тащишь?

– Где безопасно.

– Где?

Вялый голос, вялые жесты… Орнелла даже идти не может – ноги заплетаются, – и не падает только потому, что верная Эбби практически несёт подругу.

– Мы должны убить Махима…

Колотушка успела уйти, пока аэроплан разворачивался. С трудом стащила Орнеллу вниз, а затем – в тамбур второго люкса.

– Сиди здесь.

Стоять Григ не могла.

– Зачем?

– Я скоро.

– Махим…

Голова Орнеллы безвольно падает на грудь. Эбби тяжело вздыхает, осторожно – со страхом ожидая выстрела – приоткрывает дверь тамбура, вновь вздыхает, поняв, что её пока не преследуют, и принимается лихорадочно отсоединять вагоны. Из первого люкса доносятся выстрелы и вопли, в первом люксе всё ещё четверо парней, но Колотушке плевать. Колотушка готова на всё, лишь бы не связываться больше с кошмарной парочкой.

Вопль. Кажется, Ленивый. Плевать.

Последний захват. Ещё выстрелы. Вагоны расстаются. Паровоз с первым люксом спешит в Убинур, остальные будут ждать, когда за ними приедут.

Колотушка вытирает со лба пот и улыбается.

* * *

«Дражайшая моя, Этна!

Ты, конечно, удивишься тому, что я сейчас скажу, и даже, наверное, не поверишь, во всяком случае, поверишь не сразу, но дело было именно так.

Клянусь.

Я спас приотцев.

Нет, не военных – гражданских, как раз военных я в это самое время убивал, хотя… вполне возможно, в поезде могли оказаться военные, к примеру, офицеры высшего ранга, но на это плевать: мы не допустили гибели гражданских, и я… Я горд собой. Честно, дражайшая моя Этна, горд. А особенно мне нравится, что пассажиры убинурского скорого никогда не узнают, кто именно их спас. Нет, наверное, плохо, потому что если бы они узнали, то стали бы относиться к ушерцам иначе. Хотя бы эти люди, пассажиры… Или не стали? Или среди них есть те, кто уже потерял отца, сына или мужа на этой дурацкой войне? И крови между нами столько, что одним подвигом ничего не изменить?

Я не знаю.

В любом случае мне не нужны почести, и Акселю, кстати, тоже. Нам достаточно того, что мы не замарались. Мы – офицеры, мы не воюем с гражданскими. Нас послали выполнить грязную работу, но мы промолчим и не станем копать. Потому что идёт война, а она, прожорливая, ест людей с потрохами, и не только на поле боя. Война не меняет, как я думал раньше, война съедает, и люди, приказавшие нам с Акселем взорвать пассажирский поезд, наверняка считали, что поступают правильно. В своём мире.

В мире войны.

А мост мы всё-таки взорвали. Пропустили поезд и взорвали, как нам и было приказано, все пролеты. Благодаря нам он не стал проклятым, а так и остался Змеиным…»

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро27-й отдельный отряд алхимической поддержкиПриота, окрестности озера Пекасор, начало сентября* * *

– Выглядишь как настоящий дар из учебника, – заметил Помпилио при появлении Гуды.

– Неужели? – Нестор улыбнулся с притворным самодовольством. – А как это?

– Взгляд после сражения усталый, но в чёрных смелых глазах пронзительно сияет победительный огонь. Идеальная причёска, элегантный месвар, пошитый с изысканной скромностью, отсутствие драгоценностей…

– Тебя контузило сильнее, чем я думал.

– Если тебя и нужно фотографировать для энциклопедии, то именно сейчас, – подытожил дер Даген Тур.

– У тебя на удивление хорошее настроение, кузен.

– Я давно не играл в опасные игры, Нестор. Соскучился.

Помпилио и в самом деле преобразился: он был весел, много шутил и за обедом выпил бутылку белого вина.

– Как ноги?

– В какие-то моменты думал, что упаду, но после того, как всё закончилось, ни разу не принял болеутоляющее.

– Ты ещё не выздоровел.

– Я знаю. Просто у меня хорошее настроение.

На горизонте, далеко-далеко за лобовыми окнами капитанского мостика «Длани», показались длинные башни Убинура, из-за которых город походил на коробку вставших на дыбы карандашей. Но это было приятное впечатление: Убинур стремился вверх, к облакам, к звёздам, именно таким должен быть город, связанный с Герметиконом.

– Я снова везу тебя в сферопорт, – негромко произнес Нестор, напоминая о давних загратийских событиях.

– Только в этот раз мы сражались на одной стороне.

– Кузен, пообещай в ближайшее время не покидать Убинур, – улыбнулся Гуда. – Не хочу, чтобы получилось, как тогда.

Катастрофа в Пустоте, исчезновение на полтора года, таинственное возвращение на неизвестном цеппеле, взорвавшемся над сферопортом провинциальной планеты… Тогда всё началось с того, что Нестор доставил дер Даген Тура в сферопорт Альбург.

– Расскажешь как-нибудь, где тебя носило?

Официально считалось, что Помпилио потерял память и поэтому не мог никому поведать о приключениях, однако Нестор не сомневался, что дер Даген Тур лукавит.

– Как-нибудь, – обронил Помпилио.

– Ты пообещал.

– А пока я побуду на Кардонии, – легко продолжил дер Даген Тур. – Дела не закончены.

– То есть ты поверил Махиму?

– Он выглядел искренним. К тому же принял предложение.

– Но что теперь?

– Остались двое. – Помпилио тяжело вздохнул. – Арбедалочик и… И не Арбедалочик.

– До галанита будет трудно добраться, – заметил Нестор. – Он ведь в Линегарте?

– Да, – подтвердил дер Даген Тур. – Он там.

* * *

Линегарт был не только самым старым, но и самым большим городом Кардонии: размерами и населением он превосходил даже сферопорт планеты – Унигарт. Линегарт был столицей огромного континента, представляющего собой единую страну, а значит – богатым городом. Здесь, а не в Унигарте, располагалась знаменитая Фермерская Биржа, на которой проводились основные сделки по урожаю, а уже потом зерно, скот и прочие товары отправлялись в порты. Здесь билось коммерческое сердце Приоты.

Линегарт был современным городом: во имя новых зданий приотцы безжалостно сносили старинные постройки, а когда на Кардонии вошли в моду автомобили, то им в угоду были расширены почти все улицы. Провинциальный Линегарт стремился продемонстрировать, что идёт в ногу со временем, но…

Линегарт никогда не был красивым. Даже старые его постройки, чудом спасшиеся во время многочисленных перестроек и модернизаций, выглядели невзрачно и серо. Новые же, выстроенные в стиле безжалостной функциональности, также не вызывали восхищения. Не завораживали, подобно изысканно-великолепным адигенским строениям, не поражали грандиозностью, как галанитские небоскрёбы.

Прагматичные и простоватые приотцы о красоте особенно не задумывались и даже частные свои виллы поручали «создавать» местным архитекторам, получая уменьшенные копии безликих городских построек. Но и этого им оказалось мало! Больше всего Арбедалочика раздражала привычка местных богатеев лепить роскошные виллы где придётся. Поле, выпас, элеватор, дорога для паротягов и тут же – двухэтажное здание, окружённое небольшим садом. Будто густые деревья способны защитить от «прелестей» бездумно подобранного окружения! Возможно, коренные приотцы и в самом деле обожали аромат аутентичного навоза, но Абедалоф сельскохозяйственные испражнения не терпел, гулом паротягов не восхищался и в качестве резиденции выбрал дом в десяти лигах от города, уединённо стоящий на лесистом берегу Хомы.

А «изыски» местной архитектуры стали у Абедалофа поводом для бесконечных шуток.

– Архитектурная мысль Приоты замерла на изучении прямого угла. Не спорю: строитель должен понимать, что это такое, и уметь воссоздавать пересечения под девяносто градусов в своих творениях, но здесь всё прямоугольное! Вообще всё, слово скаута! Даже кресла! Орнелла, ты видела сад? Дорожки выложены прямоугольной плиткой и пересекаются строго перпендикулярно! Как разлинованные тетрадки! Слово скаута: местные – идиоты!

– Вям!

– Да, Эбни: поголовно!

Арбедалочик любил «дикие» парки, искусно имитирующие естественное буйство природы, заблудившись в которых вдруг забываешь о том, что всё вокруг – плод усилий садовников, и чувствуешь себя в сердце неизведанного острова. Арбедалочику нравилось проваливаться в иной мир, и упорядоченные приотские сады наводили на него тоску.

– Селяне обрели цивилизацию и боятся показаться провинциалами. – Он удобнее устроился в кресле и вновь уставился на широкую Хому, лениво текущую мимо открытой террасы. Заходящее солнце подсвечивало воду искристым оранжевым, таким карнавальным, что губы сами растягивались в улыбке. – Но не будем о туземцах, надоело.

– Вям! – Саптер высказался с важностью спикера и с подозрением глянул на гостью. Словно намекая, с чего следует начать разговор.

– Простите, господин директор, я вас подвела, – со всем доступным ей смирением произнесла Орнелла.

– Ничего страшного, поражения случаются, – задумчиво отозвался Абедалоф, не отрывая взгляд от реки. – Ты ведь сделала всё возможное, не так ли?

– Так.

– И едва не погибла.

– Да, господин директор.

– Я тебе верю и ценю. Всё в порядке.

– Спасибо, господин директор.

Однако поселившийся внутри холодок пока не думал рассасываться. Григ была с Арбедалочиком на Шадоте и знала, что под маской жизнерадостного и добродушного весельчака скрывается жёсткий и даже жестокий человек. Абедалоф не терпел неудачников, требовал выкладываться на сто один процент и жестоко наказывал нерадивых. Григ помнила о судьбе барона Шапчика, ловеласа и гурмана, которого Абедалоф за одну-единственную ошибку загнал на далёкую, как соседняя галактика, Бакратийскую факторию.

– Эффект неожиданности полностью объяснил осечку, – продолжил Арбедалочик. – Но больше я не хочу о нём слышать.

– Да, господин директор.

– Теперь ты знаешь, что против тебя играет бамбадао, и должна быть готова.

– Да, господин директор.

Орнелла потупилась.

Абедалоф Арбедалочик её возбуждал. Без дураков – она с радостью прыгнула бы к нему в постель, но…

Абедалоф Арбедалочик был едва ли не единственным знакомым Григ мужчиной, который железной рукой управлял своими эмоциями. Он видел в Орнелле исключительно подчинённую, и никакие феромоны не могли это изменить. При первом знакомстве девушка даже решила, что Абедалоф – педераст, но вскоре убедилась в обратном. Арбедалочик любил женщин, но никогда не смешивал работу и развлечения.

– И ещё я очень рад, что ты подслушала разговор Помпилио и Махима. – Абедалоф решил перейти к «пряникам». – Это был поступок настоящего профессионала.

– Благодарю, господин директор.

– Я предполагал, что Помпилио ищет заказчика убийства своей ненаглядной Лилиан, а теперь у меня есть доказательства. – Арбедалочик усмехнулся. – Дело принимает презабавнейший оборот.

– Вям!

– Поскольку Махим жив, получается, что Помпилио ему поверил, и теперь у него два кандидата на роль злодея: я и Дагомаро.

– Нужно убедить адигена, что во всём виноват Дагомаро.

Пару секунд Абедалоф пристально смотрел на девушку, при этом Орнелле показалось, что в глазах директора промелькнула жалость, а затем обаятельно улыбнулся:

– Убеждать нет необходимости: это действительно сделал Дагомаро, и дер Даген Тур, как умный человек, обязательно докопается до правды. Но нам нужно, чтобы удар получился очень сильным… – Пауза, во время которой Григ усердно «ест» начальство глазами. В этой постановке Орнелле отводилась роль исполнителя, и девушка не собиралась из неё выходить. – У Винчера Дагомаро есть поверенный, самый близкий помощник, хранитель тайн – это его первый секретарь Друзе Касма. На Тахасе до Касмы не добраться, однако изредка Друзе прилетает в Унигарт, и там ты его похитишь.

– И отдам адигену? – проявила сообразительность Григ. И тоном выразила своё удивление.

– Да, Орнелла, ты отдашь Касму Помпилио дер Даген Туру, – подтвердил Абедалоф.

– Вям!

– Потому что я очень хочу, чтобы наш лысый друг докопался до правды.

– «Амуш» починили? – светским тоном осведомилась Кира Дагомаро, устраиваясь за столиком. – Было бы жаль потерять такой прекрасный ИР.

Она не была в восторге от необходимости видеться с дер Даген Туром. На этот раз не была. Дело в том, что во время предыдущей встречи, о которой Помпилио попросил после длительного перерыва в отношениях, когда его считали едва ли не наркоманом, Кира опрометчиво дала обещание… Опрометчиво дала, а потом исполнила. И именно поэтому испытывала теперь некоторую неловкость. Предыдущей встречи девушка ждала с нетерпением, обрадовалась, что Помпилио наконец-то возвращается к жизни, обрадовалась, что именно её он захотел увидеть первой, и обещание дала легко, оно показалось мелким.

Исполнила его. Обещание. И теперь, глядя на лысого адигена, не знала, с чего начать, вот и завела разговор о цеппеле Помпилио, самом быстром в Герметиконе исследовательском рейдере, который едва не погиб несколько месяцев назад, попав в устроенную галанитами засаду.

– Ремонт как раз заканчивается, – ответил Помпилио, рассеянно изучая меню. – Белое вино, сыр и фрукты?

– Я хочу фирменный салат, – протянула девушка. Утром она торопилась в штаб и не успела позавтракать. – С кальмарами и сыром.

– Не забудь о салате. – Дер Даген Тур передал меню Теодору – с официантами он общался крайне редко, – и вновь повернулся к собеседнице: – Если верить докладам, «Амуш» стал как новенький.

Ушерская промышленность заслуженно считалась одной из лучших в Герметиконе, однако ремонтировать повреждённый в бою цеппель дер Даген Тур предпочёл на родине. «Пытливый амуш» наспех залатали, вернули ход и в сопровождении доминатора отправили в весьма рискованное путешествие на Лингу: учитывая состояние цеппеля, межзвёздные прыжки были ему, мягко говоря, противопоказаны. Тогда Кира сочла решение прихотью капризного адигена, но время шло, а рейдер не возвращался, несмотря на общеизвестную привязанность Помпилио к своему цеппелю. Получается, не в капризе дело, или не только в капризе.

– Когда он прилетит?

– Не знаю.

– Не знаешь? – удивилась девушка.

– Скоро зима, Банир станет злым, так что «Амушу» здесь делать нечего.

– А ещё его могут реквизировать для нужд армии.

– «Амуш» ходит под флагом Герметикона, – мягко напомнил Помпилио, – даже твой отец не рискнёт связываться с Астрологическим флотом. – Помолчал и продолжил: – Но ты права: я не хочу рисковать. Война есть война, и цеппель может погибнуть даже на рейде.

Несмотря на время – три пополудни – и торчащее в безоблачном небе солнце, на главной набережной Унигарта было свежо: осень вступила в права, и Банир всё чаще напоминал о приближающейся зиме холодным ветерком. Северные вздохи огромного океана то просто окутывали набережную, то стремглав проносились по ней, струясь между столиками кафе, развевая шарфы, а иногда – срывая шляпы. Банир лишь начинал сердиться. Знаменитые хологаны, холодные ураганы, ещё не начались, до первых из них, смешных в своей слабости, оставалось не менее двух месяцев, и открытые кафе по-прежнему пользовались популярностью: кардонийцы любили океан и уходили с набережной, лишь когда он сердился.

– Ты никому не веришь? – Кира была готова говорить о чём угодно, лишь бы не об исполненном обещании.

– В последнее время возникли проблемы с доверием, – согласился дер Даген Тур. – Заметно?

– Но ты не покидаешь Кардонию.

– Я путешественник, мне любопытно происходящее.

– Изучаешь нас?

– Фиксирую для мемуаров.

– И ты…

– Как поживает Драмар? – бесцеремонно перебил девушку дер Даген Тур, которому наскучила пустая болтовня.

Адигена не особенно интересовал жених наследницы империи Дагомаро – блестящий офицер ушерской армии Драмар Накордо, – адигена интересовало обещание, которое девушка исполнила, но он понял, что двигаться в нужном направлении следует постепенно. И Кира в сотый раз попалась на уловку: тут же стала говорить о любимом, потому что для влюблённых молодых девушек нет темы важнее и приятнее.

– Драмара ждет новое назначение: заместителем Даркадо, начальником разведывательного управления Генерального штаба, – с гордостью сообщила она лингийцу.

– Прекрасная карьера… – одобрил Помпилио, смакуя вино. – Но к чему секретность?

– Потому что Драмар – разведчик. Теперь вся его жизнь будет связана с государственными секретами.

– Как же я не догадался.

– Ты опять паясничаешь.

Он смотрел на неё, улыбался, охотно поддерживал ничего не значащий трёп, но в какие-то моменты вдруг вспоминал: двадцать три года. Кире всего двадцать три, а она уже офицер, можно сказать – ветеран. Она носит форму, а на сукне мундира – боевые награды за храбрость и пролитую кровь. За чужую кровь.

И это вместо того, чтобы хлопотать, обустраивая дом, или носить под сердцем первого ребёнка.

Офицер.

Или всё-таки женщина?

Густые рыжие волосы по-уставному гладко зачёсаны, стянуты на затылке в узел, но строгая казённая причёска лишь придаёт шарма. Носик маленький, а вот рот – большой, но совершенно не портит девушку. В карих глазах сверкают золотые искорки, но взгляд чуть более серьёзен, чем должен быть у молодой женщины. Помпилио проверял: далеко не каждая шутка способна рассмешить глаза Киры, и счёл это плохим знаком.

Превосходно пошитый мундир подчёркивает достоинства фигуры, женственной, округлой фигуры только что распустившегося цветка.

Фигуры боевого офицера.

– Отец сказал, что Махим обосновался на Линге.

«Подбирается к серьёзному разговору?» Дер Даген Тур окончательно убедился в том, что девушка растеряна, прищурился, улыбнулся и подтвердил:

– Обосновался.

«Вопрос в том, из-за чего она растеряна? Узнала что-то неприятное или же стыдится необходимости говорить о Махиме? Интересно, кто её попросил: папа или жених-разведчик?»

Помпилио давно привык к тому, что его пытаются использовать в качестве источника информации. Иногда раздражался, иногда сам использовал собеседников, ответами направляя их в нужную сторону, но чаще оставался равнодушным. А вот попытка Киры поиграть в прожжённую интриганку вызывала у адигена добродушную улыбку, которую, правда, он тщательно прятал под напускной серьёзностью.

– Отец сказал, что ты убедил Махима принять предложение адигенов.

– Никакого предложения не было, – небрежно махнул рукой адиген. – Мы просто гарантировали Махиму и его семье защиту от Компании и бывших друзей.

– Зачем?

– Из человеколюбия.

Кира подняла брови, изо всех сил стараясь полностью, даже мимикой, соответствовать образу Игрока За Большим Столом. Помпилио ответил взглядом Серьёзнейшего Игрока Напротив.

– Отец считает, что с помощью Махима вы сможете давить на нас после победы.

– Сначала победите, – не удержался от предложения дер Даген Тур.

– Приота не устоит.

– А Банир скоро разозлится. Если вы не возьмёте Линегарт до зимы, исход войны станет непредсказуем.

– Не отклоняйся от темы, – потребовала Кира. – Мы говорили о Махиме.

– У него много сторонников, – неожиданно быстро ответил адиген. – Глупо не использовать такого человека и ещё глупее – убивать его.

– Это называется политикой.

– Совершенно верно.

Некоторое время они молчали. Кира покончила с салатом, Помпилио потягивал вино, разглядывал ещё спокойный океан. Тишина, как ни странно, не угнетала, они могли спокойно находиться рядом и молчать, что свидетельствовало…

Додумать мысль дер Даген Тур не успел.

– Ты встречался с Махимом в поезде? – Кира отодвинула тарелку и подняла бокал. – Поэтому хотел узнать об операции у Змеиного моста?

Соприкоснувшийся хрусталь издал мелодичный перезвон. Хрустальный гонг, знаменующий начало… Нет, не поединка, а самой неприятной части разговора.

– Меня интересует, кто приказал взорвать мост, – напомнил дер Даген Тур. – Я знаю, что это сделали ушерцы.

– Откуда?

– Мой кузен видел у моста «Азунды». – Помпилио сделал маленький глоток вина. – А в чём дело?

– Он мог ошибиться?

– Нестор? Нет, когда речь идёт о военной технике, Нестор не ошибается. В других вещах – очень редко… Нестор, раз уж мы о нём заговорили, соткан исключительно из достоинств и, кстати, спрашивал, нет ли у местного падишаха дочери детородного возраста на выданье…

– Помпилио!

– Расскажи, что ты узнала о событиях на мосту? Почему ты взволнована?

– Я абсолютно спокойна. – Девушка поправила причёску.

– Но тебе не понравилось то, что ты узнала.

Кира была дочерью Винчера Дагомаро, человека, которого даже смертельные враги никогда не называли дураком. Кира получила превосходное образование и воспитание, обладала острым умом, но ей было всего двадцать три, и она проигрывала там, где требовался элементарный опыт. Дер Даген Тур читал её, как книгу, но ведь глупо обижаться на нож за то, что он режет.

– Операция у Змеиного моста признана успешной, однако восторгов, которые были бы уместны в данном случае, нет, – тихо произнесла девушка. – Я не говорила с участниками, они все на фронте, но рапорты чрезвычайно скупы: «Приехали, вошли в боевое соприкосновение, победили, взорвали, уехали».

– О чём ещё писать в рапортах?

– Я процитировала их почти дословно. – Девушка отвернулась, помолчала, глядя на океан, и продолжила: – И нет никакой информации о том, кто отдал приказ на уничтожение Змеиного моста. Решение приняли на расширенном совещании Оперативного отдела штаба Южной Группы Войск. Я видела стенограмму: присутствовало тридцать человек, включая отца и адмирала Даркадо, Змеиный мост не обсуждался, но решение об уничтожении вписано в итоги.

И снова – тишина. Только на этот раз слегка угнетает, потому что ни Помпилио, ни Кире не нравится то, о чём они говорят. Тишина оставляет осадок недосказанности, но лучше он, чем поганые выводы, которые можно сделать из рассказа девушки.

– Знаешь, о чём я думаю? – осведомился адиген.

– Нет, и не хочу знать.

Но фраза всё равно прозвучала:

– Я думаю, что кто-то хотел взорвать Убинурский скорый, но не получилось.

И умолк, с интересом глядя на девушку.

Выдал мерзкое предположение и умолк, хитрый, лысый, адигенский… Не улыбается… Нет, улыбается, но глазами предлагает: опровергни! Улыбается, но улыбка невесёлая. Что может быть весёлого в столь мерзком предположении? В исполненном обещании? Кира нашла способ просмотреть нужные документы, но не захотела их обдумывать. Именно поэтому она без радости шла на свидание: знала, что Помпилио обязательно сделает выводы.

– Ты действительно веришь, что отец ненавидит Махима настолько сильно, что готов был взорвать пассажирский поезд? – тихо спросила Кира.

– Сейчас важно то, во что я не верю. А я не верю в совпадения.

– Которые иногда случаются!

Девушка прекрасно понимала, что с операцией у Змеиного моста что-то неладно, но гнала поганые мысли прочь, потому что идёт война и офицер не имеет права сомневаться в благородстве своей стороны. Война сурово обходится с теми, кто дрогнул, кто хоть на мгновение усомнился в собственных убеждениях.

И восклицание умоляло: «Не продолжай! Оставь всё на волю случая, не копай глубже…»

Но у дер Даген Тура была своя цель.

– Я не верю, что твой отец ненавидит Махима. И ещё я не верю в то, что твой отец боится Махима, боится, что мы его используем. Сейчас акции Махима низки, как никогда. Он бежал. Он не представлял опасности для твоего отца.

Прозвучало веско, но Кира поняла, что адиген недоговаривает. Он прямо заявил, что политика ни при чём, но намеренно акцентировал на ней внимание, подсказывая: есть кое-что ещё…

«Лилиан!»

– Какой же я была дурой, – с грустной улыбкой произнесла девушка. – Ты хотел увидеть Махима вовсе не для того, чтобы переманить его на сторону адигенов!

– Не только для этого, – уточнил Помпилио.

Он продолжал оставаться неофициальным адигенским эмиссаром, помогал своим родственникам укрепляться на Кардонии, но в первую очередь занимался собственным расследованием. Именно оно заставляло дер Даген Тура оставаться в Унигарте.

«Ему нужна кровь…»

Кира посмотрела на Помпилио и увидела сидящего в засаде охотника, терпеливого убийцу, ещё не знающего, кого он лишит жизни, но твёрдо решившего это сделать. Кира посмотрела. А потом вспомнила, как менялся Помпилио при появлении Лилиан, как менялся, говоря о ней, и каким чёрным стал в день её смерти.

– Что сказал Махим? – Девушка постаралась, чтобы вопрос прозвучал легко. Даже поддеть собеседника попробовала: – Или это секрет?

– Сказал, что не нанимал Огнедела.

– Ты ему поверил?

– Ближайшие пару лет Махим будет жить на Линге, и он знает, что я сделаю с его семьёй, если обнаружу доказательства лжи, – размеренно ответил дер Даген Тур. – А я обнаружу, потому что расследование продолжится до тех пор, пока я не покараю убийц.

– Пока не отомстишь, – поправила адигена Кира.

Помпилио не среагировал.

– Или тебя убьют, – закончила девушка.

– Или так, – покладисто отозвался дер Даген Тур.

И снова – тишина. Их третий, молчаливый собеседник, расставляющий всё по своим местам и помогающий услышать непроизнесённое.

«Помпилио считает, что отец может быть причастен к убийству Лилиан?»

Гадкая, крамольная, царапающая… нет – бьющая наотмашь мысль. Потому что Винчер Дагомаро – патриот Ушера, рыцарь без страха и упрёка, благородный сын своего народа. Винчер Дагомаро не может быть причастен к убийству невинной женщины. Это аксиома! Не может!

Тишина позволила сформироваться гадкой мысли, но при этом помогла успокоиться, и следующую фразу Кира выдала ровным, уверенным голосом:

– Получается, теперь у тебя один подозреваемый: Арбедалочик.

– Да, – односложно и как-то равнодушно подтвердил дер Даген Тур. – Абедалоф.

Но адиген не стал уточнять, что Арбедалочик «только один», или «единственный», или «последний». Адиген просто назвал имя, и Кира услышала прозвучавший намёк, подтвердивший все её страхи.

Услышала и похолодела.

– Не успеваем! – пробубнил номер второй.

– Заткнись!

– Но ведь не успеваем же! Я слышу двигатели!

– Сутки ареста, придурок, – прошипел разозлившийся фельдфебель.

– За что?

– За болтовню.

– Но…

– Заткнись.

И номер второй, сообразив, что перегнул палку, счёл за благо заткнуться.

– Быстрее!

– Мы стараемся.

Кажется, это ответил номер четвёртый.

Тьма вокруг, хоть глаз выколи. Глухая ночь, глухое от мрака небо, но землеройки – об этом фельдфебель знал точно – не глухие; и кажется, что издаваемые расчётом звуки разносятся далеко-далеко по глухому, но не оглохшему уголку Межозёрья. И ещё кажется, что враги приготовились, ждут, когда одинокие, затерянные во тьме солдаты приблизятся на убойную дистанцию, и тогда шарахнут из карабинов и пулемётов. Так кажется.

Тайно подбираться к вражеским укреплениям – испытание не для слабонервных. Ночная тьма, конечно, придаёт уверенности, но периодически взлетающие ракеты – слабенькие, лишь на несколько мгновений освещающие подступы к форту – нервировали ушерцев.

– Я вижу, – прошипел номер первый.

– Я тоже, – отозвался фельдфебель.

Прямо по курсу далёким айсбергом появились стены Макерского форта, едва различимые… даже не различимые, а угадывающиеся в рассеянном свете звёзд.

– Товьсь!

Что делать, расчёт знал назубок. Номер первый снял с плеча направляющую, номер второй вогнал в податливую почву ножи короткой треноги, и первый приладил к ней трубу. Третий и четвёртый тащили заряды, и когда направляющая встала как положено, третий осторожно опустил в неё первую ракету.

– Есть.

Фельдфебель достал из кармана часы с фосфоресцирующими стрелками, кивнул, прислушался, уверенно различив далёкое гудение моторов, и приказал:

– Огонь!

И в чёрное небо взлетела осветительная ракета. Не слабенькая, а мощная, дающая долгий, до пяти минут, и очень яркий свет – первый алхимический привет от Двадцать седьмого отдельного отряда. Через две секунды пальнул северный расчёт, занявший позицию в половине лиги вниз по течению Макеры, ещё через секунду – южный, расположившийся за излучиной, а потом все три расчёта ударили по второму разу, и форт оказался освещён шестью повисшими на парашютах звёздами, на свет которых торопливо рванули заждавшиеся паровинги.

– Мессер, умоляю: подумайте ещё раз. – Теодор Валентин всерьёз подумывал опуститься на колени, но знал, что Помпилио подобными жестами не пронять, а потому «играл» голосом, вкладывая в интонацию всё своё беспокойство. – План крайне рискован.

– Когда было иначе?

– До сих пор было иначе, мессер, – твёрдо и неожиданно громко ответил Валентин. Настолько громко, что голос упругой волной наполнил рабочий кабинет, и стоящий у окна Помпилио удивлённо обернулся. – В последнее время вы совершенно потеряли голову и не думаете о себе.

– Ты можешь говорить мне многое, но не всё, – холодно напомнил дер Даген Тур.

Однако остановить разошедшегося слугу коротким окриком не сумел. Во-первых, Теодор был убеждён в своей правоте, а во-вторых, припас весомый козырь:

– Вы приняли решение отомстить всем причастным к смерти адиры Лилиан, мессер, и я буду крайне опечален, если вы не сумеете довести дело до конца. Не следует забывать, что у нас есть враг за пределами Кардонии.

Исполнивший преступление Огнедел, до которого никак не получалось добраться. Но который обязательно должен умереть.

Дер Даген Тур скорчил недовольную гримасу и замолчал, тщательно подбирая ответные аргументы.

– Я всё понимаю, Теодор, и полностью с тобой согласен, но… Но у меня нет времени: наступление на Линегарт начнётся со дня на день. Если приотцы отобьются, они, скорее всего, перейдут в контрнаступление, отбросят островитян с нынешних рубежей, и путешествие станет ещё более опасным, а то и невозможным. Если же ушерцы возьмут столицу, Арбедалочик покинет Кардонию. Вот и получается, что я должен ехать в Линегарт как можно скорее.

– И соглашаетесь на необдуманный план!

– С планом всё хорошо. – Помпилио, тяжело опираясь на трость, подошёл к письменному столу, на котором была расстелена карта Приоты, и ткнул пальцем в Межозёрье: – Сначала я отправлюсь в Фадикур, где находится штаб ушерской группировки. В городишко постоянно летают паровинги из Унигарта, так что добраться не составит труда.

– Вы можете отправиться в Убинур, мессер, – заметил Валентин. Камердинеру не хотелось отправлять хозяина в опасное, битком набитое войсками Межозёрье. Оно казалось Теодору вооружённым до зубов нарывом, готовым в любой момент прорваться яростным наступлением. Или яростной обороной. В любом случае: яростным сражением. – Насколько я помню, порт всё ещё связан с Линегартом железной дорогой.

– Я потеряю время. – Толстый палец Помпилио скользнул по карте ниже и упёрся в Убинур. – Пока я доберусь, пока доеду на поезде до Линегарта… К тому же после событий у Змеиного моста землеройки досматривают поезда предельно тщательно, меня обязательно опознают. – Палец вернулся к Фадикуру. – Проще одолжить у наших ушерских друзей аэроплан и долететь до Линегарта.

– Хочу напомнить, мессер, что в Межозёрье приотцы остановили ушерцев. Они создали мощную линию обороны, в том числе – противовоздушную. – Камердинер выдержал многозначительную паузу. – Ваш аэроплан могут сбить.

– Полагаю, пилот, которого я одолжу у наших ушерских друзей, осведомлён об упомянутой тобой линии и сумеет проложить безопасный маршрут.

С недавних пор дер Даген Тур брал уроки управления аэропланом, делал определённые успехи, а потому его замечание вызвало у слуги удивление:

– Вам нужен пилот?

– Теодор, – укоризненно протянул адиген, усаживаясь в кресло.

И его взгляд оказался куда красноречивее слов: неужели благородный брат лингийского дара должен сам управляться с машиной на пути к Линегарту? Как ты это себе представляешь?

– Извините, мессер, – устыдился Валентин.

– Ничего страшного, Теодор, ты растерян. – Помпилио повертел трость, произведение искусства, над которым три месяца работал знаменитый лингийский скульптор, улыбнулся и закончил: – В моё отсутствие займись чисткой оружия, это тебя успокаивает.

Точнее, он считал, что закончил.

– Да, мессер. – Камердинер устыдился, но не смирился. Он тщательно обдумал услышанное, после чего задал вопрос: – Пилот будет вас ждать?

– Нет, конечно.

– Как же вы вернётесь?

– ИХ всё продумал.

Ловкий суперкарго «Пытливого амуша» вот уже три недели пребывал в приотской столице, наблюдая за Арбедалочиком и готовясь к прибытию Помпилио. Сам дер Даген Тур полностью доверял оптимистическим докладам Бабарского, но в тоне Валентина прозвучали скептические нотки.

– Конечно, мессер, ИХ всё продумал.

– Ты просто не хочешь меня отпускать.

– Вы не хотите брать меня с собой, мессер, – уточнил недовольный камердинер.

– Аэропланы, знаешь ли, двухместные.

– Но…

На взгляд Теодора, имело смысл арендовать два самолёта – кто-то ведь должен заботиться о Помпилио во время путешествия! – однако донести свою мысль до хозяина Валентин не успел.

– Вопрос закрыт, – повысил голос дер Даген Тур. И тут же перешёл в наступление: – Я просил тебя позаботиться о простой одежде!

– Я всё сделал, мессер, – с достоинством ответил Валентин. Он вышел из комнаты, но через мгновение вернулся, держа в руках неброский дорожный костюм тёмно-зелёного цвета. – Если я правильно понял, вы не собираетесь изображать аборигена?

– У меня нет времени изучать местные особенности универсала и нет желания погружаться в приотские реалии, – отрезал Помпилио.

– Вам сделали документы бахорского инженера…

– Я знаю. Что насчёт одежды?

Иногда дер Даген Тур вел себя невыносимо, однако хладнокровие Валентина вошло на «Пытливом амуше» в поговорку, вывести его из себя было не просто трудно, а необычайно трудно.

– Мне пришлось тщательно продумать каждую деталь, мессер, – продолжил он, не обратив никакого внимания на поведение хозяина. – Во-первых, костюм не должен быть новым…

– Эти тряпки кто-то носил? – возмутился дер Даген Тур, с омерзением отшатываясь от одежды. – Ты шутишь? Унеси!

– Вся одежда дважды очищена алхимическими препаратами. Я ручаюсь, что она стерильна.

– Теодор!

– Вы собирались отправиться в Линегарт в месваре? Или желаете явиться на улицах осаждённого города в новеньком, с иголочки, костюме?

– Линегарт не осаждён, – хмуро ответил Помпилио.

Он ещё не отошёл от пережитого шока: ему предложили поношенный костюм!!

– Плащ будет слегка потёртым, ботинки слегка сбитыми, шляпа слегка потрёпана, – безжалостно закончил камердинер. И тут же поинтересовался: – Что-нибудь ещё, мессер?

Пару мгновений дер Даген Тур таращился на слугу так, словно видел этого человека впервые в жизни, после чего мрачно осведомился:

– Хорошие новости есть?

– Нижнее белье и сорочка будут абсолютно новыми, – сжалился Валентин. – Вашими.

Фраза тем не менее прозвучала приговором. Однако адиген уже справился с потрясением и ответил Теодору прицельным ударом:

– Упакуй.

– Я полагал, вы наденете это сейчас, – растерялся камердинер.

– Не собираюсь являться перед провинциальными вояками в поношенном, – категорически отрезал Помпилио. – Переоденусь перед тем, как сесть в аэроплан, а в Фадикур полечу в своей походной одежде.

– Да, мессер, – вздохнул Валентин.

– Теперь же я пойду и выберу бамбаду, которая будет сопровождать меня в путешествии.

Пребывание в арсенале обыкновенно приводило Помпилио в отличное расположение духа, и он надеялся избавиться от неприятного осадка, вызванного разговором. Но надеждам не было суждено сбыться.

– Сомнительно, чтобы бахорский инженер обучался в Химмельсгартне, – ледяным тоном произнес Валентин. – Вспомните Мерсу, мессер, наш несчастный алхимик понятия не имел, с какой стороны у бамбады ствол.

– Ядрёная пришпа!

– Вам придётся взять обыкновенное оружие, мессер, или же не брать вовсе, поскольку бахорские инженеры…

– Я понял.

– …отличаются миролюбием.

– Да!

– И предпочитают вызывать полицию, в отличие от вас…

– Теодор!

– …разрешающего проблемы самостоятельно. – Валентин поправил монокль и замер, всем своим видом демонстрируя, что готов исполнить любую прихоть хозяина хоть здесь, хоть в далёком Линегарте.

Помпилио прекрасно знал эту позу, открыл рот, намереваясь привести слугу в чувство, но передумал. У него не было настроения ругаться.

– Теодор.

– Да, мессер? – Монокль многозначительно сверкнул.

– Упакуй двойной запас болеутоляющего, – негромко произнёс дер Даген Тур.

И камердинер обмяк, растерялся во второй раз за разговор:

– Вы говорили, что с ногами всё в порядке.

– Предыдущее путешествие показало, что серьёзные нагрузки вызывают… нездоровые ощущения, – неохотно ответил Помпилио, возвращаясь к созерцанию трости. – Я требую от тела больше, чем оно может мне дать сейчас. – Пауза. – Но у меня нет выхода.

Валентин тяжело вздохнул, но послушно склонил голову:

– Да, мессер, двойной запас болеутоляющего.

– Ты как?

– Дерьмово.

– Всё еще?

– Да.

– Значит, порядок.

– Правда?

– Поверь.

Аксель отыскал Адама в «гараже», на поляне, отданной под стоянку бронетягов и битком набитую «Азундами», «Ядратами», «Бёллерами» и грузовиками снабжения – вперемешку. Здесь располагалась вся техника Двадцать седьмого отряда, образовав чудовищно путаный лабиринт из брони, бочек, цистерн, ящиков, инструментов и прочего барахла, неотъемлемо сопровождающего механизированное подразделение по фронтовым дорожкам. Сантеро сидел на земле, бездумно наблюдая за ковыряющимися с катками механиками, жевал жёлтую травинку и напоминал бы деревенского пастуха, если бы его «овцы» не были столь огромны. Несмотря на то что «Азунды» строились на облегчённой, по сравнению с «Доннерами», платформе и высота их гусениц не превышала двух метров, занимающиеся ими люди всё равно казались карликами, ползающими по бокам огромного дракона.

Многогранная, корявая на первый взгляд башня, ощетинившаяся клювом огнемёта и многоглазыми «Гаттасами», тщательно забронированный кузель – паровое сердце бронетяга, и шесть цистерн на корме, также прикрытые пулемётными гнёздами. Мощь истинного дракона! Пусть и не летающего.

Ещё несколько дней назад Сантеро идеализировал бронетяги. Они казались Адаму наглядным воплощением победы разума над природой, а Войны – над Миром. Бронированные горы, изрыгающие огонь и свинец, не знающие преград и поражений…

Ещё несколько дней назад.

Теперь же Адам знал, что его прекрасные драконы-бронетяги вполне убиваемы. И вздрагивал, вспоминая огромные, до неба, костры, в которые превратились подбитые «Азунды». Крики, что быстро стихли, полные ужаса глаза механика, дрожащие руки наводчика и свой страх. Свой собственный страх Сантеро тоже вспоминал и не стыдился его. Со своим страхом Адам мирился, но ему было стыдно за то, что по его вине погибли люди.

– Рано или поздно ты должен был задуматься о смерти, – негромко произнёс Крачин, присаживаясь рядом с другом.

– Я всегда думал о смерти, – отрезал Сантеро.

– Ты всегда знал, что она где-то рядом. Ты нёс её другим, нёс издалека, а сейчас она щёлкнула тебя по носу, – размеренно объяснил эрсиец, проводя рукой по маленькой бородке. – Это принципиально разные вещи, Адам, считай, что сейчас ты сдаёшь последний экзамен на звание офицера.

– Я должен привыкнуть к смерти?

– Да, – подтвердил Аксель, но тут же уточнил: – Ты должен привыкнуть к смерти своих.

– Разрешите обратиться?

Сантеро покосился на подошедшего механика и кивнул:

– Обращайтесь.

– Ремонт окончен, синьор фельдмайор. Разрешите провести ходовые испытания?

– Разрешаю.

– Слушаюсь!

Механику едва стукнуло тридцать, и он в отличие от Сантеро был кадровым военным: армия оплатила парню обучение в Механической школе, взамен он подписал семилетний контракт. Адам слышал, что механик не собирается его продлевать, планирует после войны выйти в отставку и жениться. На одном из южных островов архипелага его ждёт девушка. И солидная должность на большом рыболовецком судне. Но уже завтра механик может погибнуть…

– Завтра он может погибнуть, – вздохнул Аксель.

– Читаешь мои мысли? – вздрогнул алхимик.

– Читаю твою физиономию, – ответил эрсиец. На Сантеро он не смотрел, уставился на механиков, однако уставился «невидяще», просто для того, чтобы куда-то смотреть. – Война предполагает и раны, и увечья, и смерть. Погибают враги, погибают друзья, и если рыдать над каждым трупом, рано или поздно пустишь себе пулю в лоб.

– Знаешь?

– Видел.

Аксель вновь погладил бородку, и Адам вдруг подумал, что в ней, в аккуратном клинышке, украшающем лицо эрсийца, гораздо больше седых волос, чем должно быть.

«Как, впрочем, у всех военных».

– Что же делать? Стать циником?

– Циники тоже стреляются, – негромко ответил Аксель.

– Неужели?

– Нужно смириться с тем, что мы на войне, Адам, а война – девочка жестокая.

– Глубокая мысль.

Любой другой на месте Сантеро немедленно получил бы от Крачина жёсткую отповедь, возможно, очень жёсткую – Аксель хамов не терпел. Но эрсиец понимал, что переживает Адам, и потому никак не среагировал на саркастическое восклицание.

Подождал, пока отремонтированная «Азунда» вырулит в сторону отведённого под полигон поля, и продолжил:

– Ты должен понять, что смерть, при всех толкованиях, верованиях, определениях и страхах, что вокруг неё накручены, такая же часть нашей жизни, как жалованье: рано или поздно она случится. И никто не знает когда. Ты смотришь на молодого механика и думаешь: «Завтра он может погибнуть!» А вдруг он должен был погибнуть вчера? Утонуть, попасть под поезд, оказаться в разбившемся цеппеле?

– Хочешь сказать, что война не так уж сильно влияет на численность людей?

– Война повышает вероятность умереть, – согласился Крачин. – Однако сейчас я говорю о принципе: отсутствие войн не означает отсутствие смертей. Люди погибают в окопах, люди умирают в мирное время – это нормально. И ещё людям свойственно ошибаться, что тоже нормально. Так же как получать опыт на этих самых ошибках, становиться умнее, не допускать их впредь. А вот терзаться – глупо. Терзаниями ты не вернёшь ребят, зато помешаешь себе тщательно обдумать произошедшее, не получишь опыта и в конечном счёте допустишь следующую ошибку, угробишь других ребят и вновь займёшься терзаниями.

Вот так: коротко и ясно. Поражение в бою, то есть смерть солдат, это лишь урок, который необходимо тщательно усвоить. С какой-то точки зрения мысль правильная, и Адам даже знал эту точку:

– Если я тебя послушаю, Аксель, то стану настоящим военным.

– А если не послушаешь, можешь не успеть им стать, – в тон другу произнёс эрсиец. – Следующая ошибка, даже выдуманная, станет для тебя последней.

Холодная, бездушная логика… Интересно, а логика может быть иной? Мягкой, податливой, понимающей? Наверное, нет. Во всяком случае, не на войне.

– После победы я собирался вернуться к мирной жизни. – Сантеро отшвырнул изжёванную травинку.

Он не был уверен, что хочет становиться настоящим военным.

– Мирная жизнь может показаться серой.

– Тебе показалась?

– Я с детства знал, что буду офицером. – Крачин повернулся и посмотрел Адаму в глаза. – Быть военным – не значит убивать, хотя это и является обязательным. Быть военным – значит защищать то, что ты любишь и чем дорожишь, даже ценой самого себя. И речь не только о смерти: ты можешь заплатить тем, что никогда не станешь прежним. Именно поэтому так важно быть уверенным в том, что ты любишь и что защищаешь.

– Я пришёл в армию, чтобы убивать, – после длинной паузы признался Сантеро.

– Знаю, – кивнул Аксель. Он был слишком опытен, чтобы не разглядеть истинные мотивы алхимика. – И поэтому учу тебя быть военным.

– Если бы не учил, мне не было бы сейчас так погано.

– Если бы не учил, ты уже погиб бы.

Когда-то трактир «Ячменное зёрнышко» был местом сбора богатых фермеров, как местных, ильвеньгенбурских, владельцев знаменитых табачных плантаций, так и приезжих, а также проезжих, направляющихся в Линегарт по делам или развеяться. В «Зёрнышко» важные, большей частью – массивные в теле, фермеры, приходили исключительно в парадном, демонстрируя положение и богатство. Заказывали много, сидели долго, а вот выпивали мало, предпочитая винам и бедовке светлое пиво и длинные разговоры. И даже открытие железнодорожного сообщения не ударило по «Зёрнышку»: проезжие исчезли, но местные никуда не делись, а их табачные плантации привлекали в Ильвеньгенбур множество гостей, которые обязательно оказывались в трактире.

«Зёрнышко» процветало.

И даже теперь, во время войны, не оставалось без клиентов.

Торговых гостей, правда, не стало. Местные фермеры, те, что остались присматривать за плантациями, предпочитали сидеть в превращённых в крепости имениях, а трактир облюбовали офицеры, как приотцы, так и наёмники. Самая, по нынешним временам, денежная публика. И самая разноцветная. Панцирники из бронебригад являлись в чёрных мундирах, алхимики в бордовых, лётчики в синих, стрелки, артиллеристы и сапёры в зелёных. И тут же менсалийские панцирники, алхимики, лётчики, стрелки, артиллеристы и сапёры: цвета те же, но крой мундиров иной, галанитский.

Изменилось и ещё кое-что. Несмотря на то что в «Ячменном зёрнышке» расслаблялись товарищи по оружию, драки между ними давно стали обыденным явлением. По самым разным поводам: косой или слишком прямой взгляд; презрительное замечание о Приоте или Кардонии, высокомерное замечание о раздираемой бесконечной гражданской войной Менсале; благосклонность женщин… Кстати, о женщинах. С тех пор, как в Ильвеньгенбуре разместились военные, в «Ячменное зёрнышко» зачастили женщины определённого сорта, а потому явление Орнеллы и Эбби вызвало у вояк нездоровый интерес.

– Я отрежу язык тому, кто спросит, сколько за ночь, – пробурчала Колотушка, мрачно отвечая на откровенные взгляды офицеров.

– Не требуй от сволочи слишком многого, Эбби, – усмехнулась Орнелла. – Их рожают, чтобы они убивали, а не удивляли приличных женщин благородными манерами.

– Все мужики – животные.

– Иногда их скотство возбуждает.

– Вот этого я никогда не могла понять, – поморщилась Колотушка. – Почему тебе нравятся мужланы?

– Иногда.

– Они омерзительны.

– Не всегда, – рассмеялась Григ, опускаясь на стул.

Уверенные жесты, высокомерные взгляды, военная форма, хоть и без знаков различия, но очевидно дорогая, офицерская, – Орнелла рассчитывала, что даже самые тупые из упившихся вояк разглядят признаки высокого положения девушек и остерегутся с выступлениями. Но нет, не разглядели. Или не захотели разглядывать.

Едва девушки уселись, едва осведомились у подскочившего официанта:

– Птица есть?

Как тут же услышали с соседнего столика:

– Вы сюда пришли объедаться?

И молча посмотрели на шутника: черноглазого красавчика в зелёной форме стрелкового лейтенанта. А три его дружка подарили Орнелле и Колотушке многозначительные ухмылочки.

– Попросите, накормим, – продолжил остряк. – Не обидим.

– Только не спрашивай, сколько за ночь, – попросила Григ.

– Почему? – притворно растерялся лейтенант. И тут же «нашёлся»: – Работаете даром?

Остальные стрелки встретили шутку дружным гоготом.

– Моя подруга пообещала отрезать язык тому, кто задаст этот вопрос, – объяснила Орнелла, кивнув на Колотушку. – А так отделаешься побоями.

– Что?!

Остряк допустил стандартную ошибку: отметил только выдающуюся грудь Эбби, не обратив внимания на широкие плечи, мускулистые руки и в целом на то, что Колотушка была слишком крепкой для женщины. И ещё остряк не верил, что кто-то способен придать ему мощное ускорение, ухватив за грудки всего одной рукой и резко рванув на себя. И уж тем более не мог представить, что второй рукой грудастая девица способна нанести настолько тяжёлый удар в челюсть, что, придя в себя, он сравнивал его с тычком разъярённого быка. Но это потом. А тогда сознание стремительно оставило лейтенанта, он мешком повалился на пол, а Григ навела пистолет на подскочивших дружков и прошипела:

– Я не дерусь в кабаках.

Возникла многозначительная пауза, во время которой военные старательно прикидывали, сумеют ли они добраться до наглой сучки? А разрядил обстановку громкий голос из-за стола галанитских инструкторов.

– Наши приотские друзья не привыкли видеть женщин в военной форме, – сообщил тощий майор в чёрном мундире панцирника. Хлебнул пива и добавил: – Но они быстро учатся, знаю по опыту.

– Это так? – осведомилась девушка, продолжая разглядывать приотцев.

– Всё в порядке, – выдавил один из офицеров. – Нам не нужны проблемы.

– Вот и хорошо. – Орнелла вернула пистолет в кобуру и перевела взгляд на прижавшегося к стене официанта: – Две порции утки и белое линегартское урожая прошлого года.

– Слушаюсь.

Официант исчез, посрамлённые приотцы утащили бесчувственного остряка за дверь, а оставшиеся в зале офицеры дружно перестали замечать Орнеллу и Эбби, вернувшись к разговорам, вину и податливым девицам.

– Тем не менее тут полно приличных самцов, – заметила Григ, с интересом оглядывая зал.

– Давай им тоже наваляем, – предложила ещё не остывшая Эбби.

– Зачем? – улыбнулась Орнелла и кивнула на один из столиков: – Как тебе вон тот панцирник?

Не тощий галанит, который помог им избежать потасовки, а высокий приотец, хмурящийся на краю развесёлой компании.

– Простоват, – оценила Колотушка, бросив быстрый взгляд в заданном подругой направлении. – И какой-то блёклый.

– В тихом омуте черти водятся.

– Эту поговорку придумали о женщинах.

– Не только.

– Хорошо, допустим, он заслуживает внимания. – Колотушка наклонилась к подруге. – Расскажешь, что мы делаем в этой дыре?

К удивлению Эбби, Орнелла весьма легко – во всяком случае, внешне, – пережила гибель группы. И ранение, кстати, тоже. Пара дней хмурого настроения, и погибшие парни вылетели из памяти Григ, как пробка вылетает из бутылки игристого: стремительно и безвозвратно. Колотушке такое пренебрежение категорически не понравилось, однако делать Орнелле замечание Эбби не стала и с головой погрузилась в формирование нового отряда. Людей собрали быстро, успели провести несколько тренировок в группе, отрабатывая командное взаимодействие, изучали планы Унигарта: Григ обмолвилась, что их следующее задание будет связано с лысым адигеном, но оказались в Межозёрье, в скучном, как прополка ревеня, Ильвеньгенбуре. Планы Арбедалочика в очередной раз поменялись, и похищение Касмы было отложено.

– Так что мы делаем в этой дыре?

– Ждём наступления.

– Чьего?

Григ подождала, пока официант выставит на стол бокалы и запотевшую бутылку, попробовала белое, удовлетворённо кивнула и ответила:

– Землеройки планируют умыть волосатиков, Абедалоф уверен, что получится.

– Наша задача?

Эбби прекрасно понимала, что их группу в атаку на ушерские бронетяги не пошлют – слишком ценный инструмент; предположила, что придётся провести диверсионную операцию в тылу землероек, и почти не ошиблась.

– Ушерскими войсками командует вице-адмирал Мальдо, его ставка находится в Фадикуре. Там же базируется аласорская группировка паровингов, одним из подразделений которой командует полковник Кира Дагомаро. Уловила?

– Дочь ушерского консула?

– Ага, – подтвердила Орнелла, сделав глоток вина. – Нам приказано доставить её в Линегарт.

Обычная, в общем, операция. Даже слишком лёгкая, нужно отметить, операция, учитывая, что в центре переполненного войсками Фадикура волосатики чувствовали себя в абсолютной безопасности.

Суть задания была предельно понятна, однако без вопросов не обошлось.

– Почему бы не выкрасть девчонку сейчас, пока наступление не началось?

– Кира только сегодня вернулась в Фадикур.

– Вот и надо идти сегодня.

– Вот и пойдём, – в тон подруге ответила Григ. – Сегодня пойдём.

И усмехнулась, увидев понимание на лице Колотушки. А потом повернула голову и в упор, не стесняясь, посмотрела на привлекшего её внимание капитана-панцирника. Однако видела Орнелла не приотца, в омуте которого должны водиться черти, а лысого адигена, заставившего её проиграть. Именно с ним мечтала встретиться Григ, хоть в бою, хоть в постели. Чтобы доказать своё превосходство. Чтобы победить. Чтобы…

Ноздри Орнеллы раздулись, и она, не сводя глаз с приотца, прошептала:

– Нужно торопиться. У нас мало времени.

Десять месяцев из двенадцати знаменитые приотские озёра напоминают гигантские тарелки супа; не формой, конечно же, а необыкновенным спокойствием содержимого. Ровная до невозможности гладь кажется нарисованной на широкой груди континента, едва рябится на ветру, и даже война не могла её растревожить. Да и на что способна война? Сбросить в голубую воду бомбу? Устроить над идеальной поверхностью сражение? Изгадить кровью?

Война придумана людьми и для людей. Война – это время зла, а всякое время рано или поздно сменится своей противоположностью. На лица людей вернутся улыбки, выбранный для войны повод покажется идиотским, вчерашние враги побратаются, а великие приотские озёра по-прежнему будут спокойны десять месяцев из двенадцати. Время течёт для них иначе, медленно, считая иные эпохи, в которых нет места человеческим войнам.

Приотские озёра гораздо выше идиотских проблем суетливых людишек и с безразличием поистине великих позволяют использовать себя: воду, чтобы жить, спокойную гладь, чтобы плавать или летать. Да, в том числе для того, чтобы летать.

Грозные паровинги, основа ушерских военно-воздушных сил, строились по схеме «летающая лодка» – неудивительно для обитателей архипелага – и базировались на озёрах. Аласор с Бранисором превратились в огромные аэродромы, на которых накапливалась ударная группировка ушерцев. Оборудованных пирсов, разумеется, не хватало, и шеренги крылатых машин уходили далеко от берега, теряясь на широкой груди озера.

– Кира! – Драмар Накордо не сдержался: замахал рукой, едва самолёт приблизился к причалу, и сделал несколько шагов вперёд. – Кира!

Он соскучился.

Сидящая в командирском кресле девушка улыбнулась, помахала в ответ, сказала что-то второму пилоту, поднялась, исчезнув из виду во внутреннем коридоре, и выскочила из паровинга, едва распахнулась дверца.

– Драмар!

– Кира!

Целующиеся полковники, пусть и разнополые, зрелище для любой армии редкое, даже нежелательное, но находящиеся на пирсе военные – и лётчики, и пассажиры, и швартующие паровинг нижние чины – старательно не замечали Драмара и Киру. Ну, подумаешь, встретились заместитель командующего по разведке и командир авиационного соединения? Радуются, давно не виделись.

– Как тут дела?

– Отлично, – не стал скрывать Драмар. – Ребята бьют копытом и всё зависит от того, какой приказ ты привезла.

– Буду измываться над тобой до самого штаба.

– Кира!

Больше всего на свете Драмару хотелось отвести любимую в их дом и запереться в нём часиков этак на двенадцать-двадцать, но долг есть долг, сначала совещание у вице-адмирала Мальдо, а уж затем шалости.

– Хоть намекни: будет?

– Я не могу. – Кира кивнула на офицера связи, выходящего из паровинга в сопровождении двух плечистых сержантов. В левой руке офицер нёс металлический чемоданчик, прикованный к «браслету» на его запястье блестящей цепочкой. – Всё, что ты хочешь знать, прячется в нём.

Давным-давно, в те славные времена, что называются юностью… Кажется, тогда ей только стукнуло шестнадцать… Или семнадцать? Шестнадцать! Да, именно шестнадцать. Как раз в то лето, когда она окончила Мельниграцкую школу для девочек, готовилась к поступлению на медицинские курсы и безоглядно влюбилась в Марти Пестона с соседней улицы, – именно в то лето Григ прочитала знаменитую поэму Баса дер Кольдера «Летящие на драконе». Архаичные стихи – а «великий романтик Герметикона» умер двести с лишним лет назад – произвели на шестнадцатилетнюю Орнеллу неизгладимое впечатление. Она три раза перечитывала историю удивительного путешествия на спине крылатого исполина, знала её едва ли не наизусть и, полностью погружаясь в гениальную книгу, неоднократно чувствовала на лице упругий поток встречного ветра – так же, как чувствовали его герои «Летящих».

Тогда Григ была заворожена мастерством великого поэта.

Теперь же, оставив далеко позади и закрытую школу, и прыщавого Марти, и светлую романтику, сидящая на узкой лавке Орнелла лишь криво усмехнулась, вспомнив строки дер Кольдера, и подумала, что поэму следовало назвать «Полёт в кишках дракона» – под этим заголовком охотно подпишется любой десантник.

– Ты была права, – очень тихо произнесла Колотушка. – Капитан оказался крепким парнем.

Эбби сидела рядом: ранец с основным парашютом на спине, ранец с запасным – на животе, укороченный карабин между ног, на торчащем стволе болтается кожаный шлем с пристёгнутыми «консервами» – всё как положено. В начале полёта Колотушка дремала, теперь же её потянуло на разговоры.

– Алхимия, – отмахнулась Григ. – Мы намешали мальчику полуторную дозу микстур.

В бокал красного вина, ровно за четверть часа до спальни. Капитан, похоже, ничего не понял и до сих пор уверен, что на подвиги его тянула исключительно мать-природа.

– Стимулятор должен был укрепить его на час, а парень продержался два с половиной. – Эбби зевнула. – Как его звали?

– Понятия не имею. – За всю свою жизнь Орнелла ни одной книги, кроме «Летящих», не перечитала. – Панцирник.

– Сегодня может не вернуться, – заметила Колотушка. – На земле волосатики сильны.

– Забудь о нём, – посоветовала Григ и машинально дотронулась до носа, словно пытаясь отогнать неприятный запах.

Название «В кишках дракона» больше подходило потому, что воздух в «пассажирском» отсеке десантной платформы давно стал затхлым, какой уж там «упругий встречный ветер, несущий аромат всех горных трав»! Ха! «Ветер»! Три раза «ха»! Пятьсот вонючих мужиков не хотите? Пятьсот потных, промокших под несильным ночным дождиком мужиков, многие из которых успели перед отправкой посетить ближайшие к расположению части харчевни и теперь дышали перегаром; остальные, судя по всему, приняли участие в дивизионном конкурсе «Кто сожрёт ведро гороховой каши за тридцать секунд», а потому десантная платформа напоминала не абы какую кишку, а прямую. Сравнение усиливалось тем, что в конце путешествия парашютистов ожидало выпадение через «сфинктер» ворот.

Единственный плюс заключался в том, что вонь, духота и тряска – а лететь предстояло два с лишним часа – заставили приотских рекрутов молчать. Или тошнить в заранее припасённые ведёрки, поскольку укачивало в подвесной платформе жутко. Но главное – молчать. Некоторые, правда, стонали во время процедуры, но это не в счёт: всё лучше, чем разухабистое гоготание и шумные обещания «порвать волосатых собак».

Что же касается вони… От неё не избавиться, сколько ни три нос.

– Время?

– Минут двадцать осталось.

– Последнее совещание!

Колотушка подняла руку, и парни понятливо придвинулись к Орнелле.

Новая группа была небольшой: Солёный, Копатель, Якорь и Хайнц. Плюс Эбби и сама Григ – шестеро. Плюс поддержка: рота приотских десантников, которых Орнелла собиралась использовать в качестве грубой силы.

– Повторяю: наша цель – эта девчонка. – Григ продемонстрировала бойцам фотографическую карточку. – Полковник Кира Дагомаро, дочь ушерского консула. Мы должны захватить её и живой доставить в Линегарт. Повторяю: живой. – Орнелла жёстко оглядела подчинённых. – Если на Киру нападёт приотец, вы должны будете убить приотца, если рядом с Кирой упадёт граната, вы должны будете закрыть её своим телом, если я замечу, что кто-то из вас оценит свою шкуру выше жизни Киры, я лично пристрелю мерзавца.

– От девчонки зависит исход войны? – пошутил Хайнц.

На прошлом совещании он помалкивал, внимательно слушая вводную, а теперь развеселился. Хайнц всегда веселился перед боем.

– Всё гораздо хуже: от девчонки зависит хорошее настроение Абедалофа Арбедалочика, – весомо, но с долей юмора в голосе ответила Григ. – Директор-распорядитель хочет пообщаться с Кирой и разозлится, если не удастся.

Ссориться с директором-распорядителем никому не хотелось, поэтому в ответ Орнелла услышала ожидаемое:

– Ты умеешь быть убедительной.

– Надеюсь.

Белокурый Хайнц, опытный наёмник с Бирадии, нанимался на разовые дела вот уже шесть лет, считался ветераном, одним из близких к Орнелле парней, и так же, как Эбби Колотушка, имел право обращаться к командиру на «ты».

– Ещё вопросы есть?

– Вы сказали, что можно убивать приотцев, – протянул Якорь. – А ведь мы вроде за них.

Он был самым молодым членом команды, шёл с Григ на вторую операцию и ещё недостаточно пропитался базовыми принципами служащего Компании. Пусть даже наёмника-негаланита.

– Мы – сами за себя, – объяснила Орнелла. – Только наши интересы имеют смысл. Только наши жизни имеют ценность.

– А эти? – Якорь едва заметно кивнул на воняющих вокруг десантников.

– А эти нам прислуживают.

И чтобы «эти», которые «прислуживают», твердо понимали своё место, все диверсанты были одеты в офицерскую полевую форму, носили на рукавах нашивки Генерального штаба и имели право отдавать приказы любому приотцу из приданной роты.

– Ещё вопросы?

– Наступление действительно будет крупным? – поинтересовался Солёный. – Я слышал, основные силы сосредоточены на юге.

– Какая разница? – буркнула Эбби.

– Когда много народу, все лупят по всем, не особенно различая, где свои. – Солёный передёрнул плечами. – Особенно бомбардировщики.

– Куда денешься? – хихикнул Копатель. – Много, мало: ты в деле, брат, ты летишь навстречу приключениям.

– На юг Селтих отправил приотскую орду, многочисленных рекрутов, которых мы называем солдатами, только чтобы местных не обижать, – сообщила Григ. – А здесь, в Межозёрье, Селтих использует современные средства и самых опытных ребят. Надеюсь, обойдёмся без «дружественного огня».

– Нас мало? – растерялся Якорь.

Он только сейчас сообразил, что принимает участие в отвлекающем ударе, на выполнение которого обычно отправляют смертников.

– Не важно, сколько нас, – отрезала Орнелла. – Важно, что волосатикам заготовлена масса неприятных сюрпризов.

Сантеро выругался. Но тут же замолчал, поморщился, поймав на себе выразительный взгляд командующего экзекуцией офицера, и неохотно взялся за лопату. Копать Адам не хотел, не такими он видел последние минуты жизни, но менять благородную пулю на подлую верёвку не собирался, вот и пришлось, продолжая сквозь зубы поругиваться, заняться обустройством собственной могилы.

Офицер же повернулся к адигену, запустил большие пальцы под портупею – жест выдал владеющее приотцем смущение, легкое, правда, смущение, – и, старательно подбирая слова, произнёс:

– Слышал, ваше последнее желание оказалось… гм… экстравагантным.

– Естественным, – мгновенно отозвался лысый. – Я пожелал пистолет с одним патроном.

– Вы могли кого-нибудь ранить.

– Всего лишь освободиться.

– Одним патроном?

– Могу продемонстрировать.

Офицер вздрогнул.

– Слухи об адигенской кровожадности сильно преувеличены, – рассмеялся лингиец.

Весёлый голос, быстрые ответы, спокойная, расслабленная поза… В какие-то моменты приотцу начинало казаться, что лысый не играет, что он действительно чувствует себя так, как демонстрирует, что он весел, спокоен и слегка расслаблен. Приотца охватывало недоумение, которое он прогонял резким: «Его приговорили к смерти! Он знает, что умрёт! Он играет!» Вот только доказательств этой самой игры офицер не видел. Лысый вёл себя так, словно приехал на пикник: солнечный денёк, зелёная травка, неподалёку шумит лес… Красота!

И приотцу неожиданно захотелось соответствовать, поговорить с… гм… гостем светским тоном. Поддержать, так сказать, уровень.

– Как… гм… настроение?

– Неплохо, – не стал скрывать лысый. – А что?

– Неплохо? Учитывая обстоятельства…

– Я не боюсь смерти, если ты об этом, – перебил офицера адиген. – Просто не хочу присутствовать, когда она заявится.

Приотец не сдержал улыбки.

– Почему вы не назвались трибуналу?

– Зачем?

– Вы – наёмник, вы служили островитянам, и за это вас приговорили к смерти, но вы имеете право быть похороненным под собственным именем.

– Я сам разберусь со своими правами, – безразлично ответил адиген.

«Не назвался, – вздохнул Адам. – Жаль».

Лопата оказалась тупой, землю резала без охоты, и Сантеро почти сразу умаялся. Подумав, он прекратил копать, выпрямился и принялся медленно расстегивать китель, продолжая внимательно прислушиваться к разговору.

– Теперь, пожалуй, я согласен на трубку, – негромко произнёс лысый. – Всё лучше, чем ничего.

– Моя сгодится? Могу смочить мундштук коньяком. – Офицер достал трубку и одновременно продемонстрировал плоскую фляжку с золотой монограммой.

– Коньяк пригодится чуть позже, – рассмеялся адиген, принимая трубку. – После того, как покурю.

– Прошу вас. – Приотец протянул расшитый кисет. – Угощайтесь.

– Ага.

– А я, с вашего позволения, освежусь.

– Ага.

Офицер сделал большой глоток из фляжки, шумно выдохнул и вытер губы рукавом. Лысый, не поднимая глаз, вминал табак в трубку и, кажется, мурлыкал себе под нос какой-то легкомысленный мотивчик. Солдаты расстрельной команды, проявившие живой интерес к началу разговора, теперь уселись в траве и хохотали над анекдотами, что травил присоединившийся к ним шофер фургона, винтовки валялись рядом. Окажись тут шустрый фотограф с новомодным аппаратом на треноге, он вполне мог стать автором пасторальной картинки: «Героические воины на привале после победы». Настроение подходящее, фон соответствует, а кряхтенье не вошедших в кадр копателей никто не услышит.

Напарник Адама, взмокший под тёплым, совсем не осенним солнцем, приотский солдат, прекратил копать и зло посмотрел на замершего с кителем в руках Сантеро.

– Хватит бездельничать.

– Это ты за деньги корячишься, а я по принуждению, – напомнил Адам. И добавил: – Чтоб тебя трижды в левый борт!

– Хочешь на верёвке болтаться?

– Не тебе решать.

Солдат сжимает кулаки, но Сантеро плевать, он вперяет взгляд в адигена, продолжающего вминать табак в трубку, и слышит очередной вопрос:

– Что я буду курить?

– «Аласорское золото», – отвечает приотец так, словно лысый обязан знать лучший кардонийский сорт.

– Ароматный.

– У него великолепное послевкусие.

Адам берётся за лопату. Взрыв смеха: солдаты ржут над развязкой очередного анекдота. Напарник стягивает гимнастёрку. Штык вонзается в землю. Офицер пытается засунуть кисет в карман, чтобы предложить адигену спички.

А лысый бьёт.

Мундштук, который так и не смочили в коньяке, влетает угодливому приотцу в глаз.

У Сантеро отваливается челюсть.

Сила удара такова, что трубка входит в голову несчастного до самой чаши.

Кто-то из солдат реагирует на резкое движение и поворачивается.

Офицер хрипит, лысый выдёргивает из его кобуры револьвер, солдаты хватаются за оружие. Адам, неожиданно для себя самого, лопатой бьёт запутавшегося в гимнастёрке напарника по затылку.

Пауза.

Которая кажется бесконечной. Они смотрят друг на друга: шесть уже вскинутых солдатских винтовок и одинокий шестизарядный револьвер. Медленно поднимаются ещё три винтовки – их владельцы никак не могут справиться с затворами, – но они опаздывают, потому что оружию надоедает смотреть, и начинается стрельба. Сантеро ныряет на дно ямы и не видит мягкие, плавные, но необычайно стремительные движения лысого. Не видит, как тот уходит с линии огня, уклоняется, изгибается, словно в причудливом шаманском танце, резко меняет направление движения, вновь изгибается и стреляет. Движется и стреляет. Шесть выстрелов слева направо, шесть выстрелов справа налево. Кровь на рукаве цапы слева, шесть простреленных голов справа.

Но есть ещё трое.

Пауза.

Адам рискует высунуться и вскрикивает от неожиданности: в шаге от него лысый. Уже вскидывает винтовку землекопа. Но справа таких винтовок три.

Выстрел.

К изумлению Сантеро, адиген успевает первым, сносит одного из троих.

«Он бамбальеро!» – запоздалая мысль.

Бамбальеро, но не волшебник.

Пальцы солдат давят на спусковые крючки, и всё, что остаётся лысому, – демонстрация знаменитого на весь Герметикон «маятника». Адиген уклоняется от первых пуль, но поскальзывается и оказывается на земле. Винтовка падает рядом.

«Всё?»

Выстрелы.

За мгновение до них Сантеро вновь ныряет в яму и только там понимает, что выстрелов слишком много и пришли они не справа. Сантеро понимает, что на поляне появились новые действующие лица, и вновь выглядывает из ямы.

«Святая Марта, помоги…»

– Адам! – Расстрельная команда перебита, а из леса выбегают кирасиры в полном своём благлитовом облачении. Вперёди – высоченный здоровяк, лицо которого скрыто под маской. – Адам!

Голос глуховат, но достаточно звучный.

– Аксель! – От нереальности происходящего голова идёт кругом. – Аксель?

– А кто же ещё? – Крачин помогает другу выбраться и трясёт за плечи. – Укромные уголки ценят не только палачи, но и беглецы.

Аксель здесь! Не убит, не ранен, жив и пришёл на помощь! Друг!

– Как? – лепечет Сантеро.

Он в полной прострации.

– Случайно, – не скрывает эрсиец.

– Случайно, но вовремя, – ворчит поднимающийся с земли адиген.

«Он всегда такой спокойный, чтоб его трижды в левый борт?»

Самого Адама продолжает потряхивать, он ещё не отошёл от горячки последних минут и с изумлением смотрит на хладнокровного, как сытый крокодил, лысого.

«Его ведь едва не убили!»

– Вы ранены, – Аксель кивнул на рукав.

– Ерунда, – хмуро ответил лысый, стягивая цапу. – Пусть принесут бинт и мазь Кольского.

– У меня с собой. – Крачин расстегнул один из подсумков, достал баночку с густой жёлтой пастой, излюбленным средством всех вояк Герметикона, открыл и протянул адигену. Сантеро же изумлённо крякнул: не ожидал, что эрсиец отнесётся к незнакомцу с таким почтением.

«Кто же этот лысый?»

А его следующая фраза и вовсе повергла Адама в оторопь.

– Почему так долго думал? Не хотел рисковать?

Адиген, возможно, и не выговаривал Крачину, но был весьма близок к этому. Вопросы, во всяком случае, он задавал недовольным тоном.

– Вы нас видели? – Аксель поднял брови.

– Слышал, – уточнил лысый и скривился, неосторожно надавив на рану. – Твои люди топтались по лесу, как взбесившиеся лоси. И слишком долго думали, нападать или нет.

– Мы, знаете ли, отступаем, – сообщил Крачин. – Бежим.

– Без драки не прорвётесь.

– Согласен.

– Мы так и не познакомились, – напомнил Сантеро. Ему надоело молча стоять рядом, и Адам рискнул предложить лысому вернуться к забытой теме: – Может, теперь вы назоветесь?

– А что изменилось? – равнодушно спросил адиген.

– Расстрел отменился.

– Я не собирался расстреливаться, – хмыкнул лысый и отвернулся.

Ярко выраженное пренебрежение окатило Сантеро ушатом холодной воды, заставило стиснуть кулаки. Заставило подумать о том, что всё слышанное им об адигенах оказалось правдой! Что все они – заносчивые, высокомерные ублюдки, презирающие всех, кто им не ровня. Лысый стал противен.

«Его нужно поставить на место!»

Однако Крачин, к безмерному удивлению Адама, не стал реагировать на высокородное хамство. Вздохнул неодобрительно, взял бинт: перевязать себя лысый не смог бы, и произнёс вполне нейтральное:

– Кажется, я знаю, кто вы.

В Хоэкунс Аксель достиг лишь титула бамбини, но этого было достаточно, чтобы сделать правильный вывод из увиденного: восемь трупов и знаменитый «маятник» внятно говорили о том, что кирасиры спасли от расстрела бамбадао. И Аксель знал которого.

– Три года назад я видел вас в Химмельсгартне.

– Я приезжал на юбилей Гантерперкерийской школы, – кивнул адиген. – Назовись.

– Аксель Крачин, обер-шармейстер Чернарского гвардейского кирасирского полка, – представился эрсиец, заканчивая с повязкой.

– Я тебе должен, Аксель Крачин, – ровным тоном сообщил адиген, опуская рукав рубашки. – Одна просьба ценой в жизнь, прибереги её на крайний случай.

Несмотря на простоту слов и будничный тон, фраза прозвучала настолько весомо, что даже Адам почувствовал тяжесть услышанной клятвы. Высокородный адиген пообещал Акселю рискнуть ради него жизнью. Вот так, запросто. Правда, в обмен на спасение собственного живота.

– Теперь я абсолютно уверен, что вы – это вы, – рассмеялся Крачин.

Он в отличие от Сантеро ожидал услышать нечто подобное.

«Надо будет расспросить его о лысом!» – пообещал себе Адам и задал давно заготовленный вопрос:

– Аксель, как ты здесь оказался?

– Проводил разведку. – И было неясно, отвечает ли эрсиец на вопрос или докладывает адигену обстановку. – Кстати, нам пора уходить.

– Что у тебя есть? – Лысый не двинулся с места.

– Четырнадцать бронетягов и около тысячи человек личного состава. Движемся на восток.

– Аэроплана, случайно, нет?

– Простите?

– Мне нужен аэроплан, Аксель Крачин, – повторил адиген. И уточнил: – С этими вашими наступлениями и отступлениями я потерял уйму времени.

«Так он трус!» Сантеро едва не рассмеялся. Вот она, изнанка адигенского снобизма: заурядная трусость и желание спасти свою шкуру.

Эрсиец, судя по всему, понял лысого так же.

– Вы хотите улететь? – растерянно осведомился кирасир. – Это, разумеется, самый простой выход, но в небе полно приотских самолётов, вас могут сбить.

– Я направлялся в Линегарт по личному делу и намерен продолжить путешествие, – объяснил адиген.

«Нет, не трус», – с печалью подумал Сантеро.

– Аэроплан мне обещал твой командир – маршал Тиурмачин. Но сейчас, учитывая обстоятельства, он вряд ли сдержит слово.

– Придётся вам сначала вернуться на восток, – мстительно вставил Сантеро.

Лысый недоумённо покосился на подавшего голос алхимика, после чего вопросительно посмотрел на эрсийца. В глазах Акселя мелькнуло уважение, а затем – весёлые искры. Ему явно понравилось то, что он услышал, и то, как это было произнесено. Рисковое предложение в адигенском духе – пойти, ударить и плевать на всё – увлекло Крачина.

– Я слышал, землеройки устроили неподалёку временный аэродром.

– Отлично, – кивнул лысый. – Предлагаю посетить его.

* * *

– Выясняйте, будьте вы прокляты! Выясняйте! Я хочу, чтобы её нашли! Я хочу знать, что с ней?! Где она!!

Дагомаро не удержался: схватил со стола пресс-папье и с силой швырнул в угол, пнул ногой стол, подскочил к окну и лишь в последний момент сообразил, что не следует срывать гардину в присутствии офицеров. Не поймут. Точнее, поймут, но мнение о консуле изменят.

Есть пределы, за которые нельзя заходить даже в горе.

– Найдите её, – глухо закончил Дагомаро, возвращаясь к столу. Его правая рука, которой он пытался погладить длинную бороду, тряслась. Не дрожала, не мелко подрагивала, а именно тряслась, и Винчер не делал попыток скрыть этот факт от подчинённых. Глаза воспалены, кожа бледна, и офицеры видят, как сильно постарел консул за последние часы. – Свободны.

Офицеры – начальник разведуправления Генерального штаба, его заместитель и адъютант – молча кивнули и покинули кабинет. Винчер же тигром прошёлся вдоль стола, вновь пнул его и резко опустился в кресло.

– Ты теряешь лицо, – заметил из своего угла маршал Тиурмачин. Не из того, в который полетело пресс-папье, из соседнего, где стоял небольшой диван.

– Я потерял гораздо больше, Гектор, – мрачно ответил консул. – Плевать на лицо.

– Ещё не потерял.

– Да, я помню: надежда. Конечно. Я верю. – И Винчер заорал: – А я хочу знать!! Я хочу её видеть!! Я хочу, чтобы она оказалась дома!!

Вопль, крик, почти визг, почти хрип и почти слёзы на глазах. Пальцы судорожно впились в подлокотники кресла, глаза навыкате… Больные глаза. Злые, яростные и больные. У правителя не может быть таких глаз, не должно быть. Правитель с такими глазами приносит беду.

– Я отправлюсь в действующую армию, – неожиданно произнёс Дагомаро. – Прямо сейчас.

– Глупость, – оценил маршал.

– Глупость?! Речь идёт о моей дочери!

– И моей племяннице! – рявкнул Тиурмачин.

– Внучатой!

– Не важно!

– Кира – моя дочь!

– Она росла на моих глазах! И не тычь мне в нос своим отцовством: я тоже её люблю!

Несколько секунд мужчины буравили друг друга злыми взглядами, после чего Дагомаро сдался:

– Извини.

Он почти не помнит, что было десять минут назад. Тьма. Вата в ушах и в голове. Беспросветный туман, изредка освещаемый вспышками злых молний.

Кира пропала.

Беда.

– Ты – консул и обязан заниматься делами государства, – жёстко произнёс маршал. – Через час приедут сенаторы, будут спрашивать, куда мы дели армию?

Армия куда-то делась? Плевать на армию! Кого интересует армия, когда Кира пропала! Кому нужна армия? Зачем суетиться, если будущего нет?

– Пусть спрашивают у Даркадо, он командующий, – угрюмо бросил консул.

– Неправильный ответ.

– Я ничего не понимаю в военных делах! Я…

– Ты за всё отвечаешь! – Тиурмачин вскочил, резко подался вперёд, но замер примерно в центре комнаты. – Забыл? Так я напомню, тряпка: ты отвечаешь! Тебе поверили. В тебя поверили. Так что не смей раскисать, поганец!

Дагомаро широко раскрыл рот, ловя воздух, сжал кулаки, словно собираясь наброситься на старого маршала, но сумел сдержаться. Выпустил бессмысленную агрессию шумным выдохом, отвернулся и кивнул:

– Да, я отвечаю. – Выдержал короткую паузу и ещё тише добавил: – Спасибо, что напомнил.

Консул постепенно возвращался, отодвигал паникующего отца в сторону и уверенно брался за выпущенные было вожжи. Боль из глаз не исчезла, но затаилась, перестала командовать, и старый маршал понял, что Дагомаро способен выслушать последние новости:

– С сенаторами будешь говорить сам: Даркадо отправился в действующую армию. – Угрюмый вздох. – Пытается организовать оборону и оценить масштаб потерь.

– Пытается организовать? – переспросил консул. – Мы…

«Мы бежим? Мы разгромлены? Мы уходим с Приоты?»

Первые сообщения из Межозёрья отличались убийственной краткостью. Из штаба вице-адмирала Мальдо: «Фадикур атакован», из штаба Осорской дивизии: «Мы атакованы». Ничего не понимающие адъютанты тридцать минут обсуждали, стоит ли будить Даркадо, и только следующие радиограммы заставили их решиться на этот отчаянный шаг. Из штаба Эдльманской дивизии: «Атакованы! Потери…», «Авиационное соединение «Бранисор» уничтожено внезапной атакой с озера». Сводки с юга: «Хома форсирована в десяти местах!», «Фронт взломан!», «Приотские колонны движутся к Банигарту».

Разгром?

– Не волнуйся, Винчер, до Унигарта землеройки не дойдут. Даже до полуострова не дотянут. – Тиурмачин угадал, о чём думает консул. Возвращаться на диван эрсиец не стал, уселся напротив Дагомаро и жёстко закончил: – Но дальше будет хуже.

Старый маршал понимал, что ушерцы пропустили сокрушительный удар, и не собирался щадить друга. Впрочем, этого и не требовалось – щадить.

– Будь честен, – попросил консул и вновь погладил бороду. На этот раз его рука не тряслась.

– Мы проиграли, – твёрдо ответил Тиурмачин. – Мы с тобой проиграли, Винчер. И если ты хочешь удержать Кардонию, придётся идти на поклон к адигенам.

– Уверен?

– У нас было всё, кроме времени, а сейчас нет ничего. Мы побеждали, подавляя землероек бронетягами и паровингами, сейчас они сгорели.

– Неизвестно, – перебил эрсийца консул.

– Боюсь, уже известно, – вздохнул маршал. – Скоро зима, и только чудо поможет нам дотянуть до весны. Но я думаю, чуда не случится, и нас вышибут из Унигарта к концу года.

– Мы можем всё исправить.

– Послушаем, что скажет Даркадо, – развёл руками Тиурмачин. – Посмотрим, сколько частей выйдет из окружения. – Он поднялся и направился к двери. – Необходимо оценить потери.

– Ты со мной? – резко спросил Дагомаро.

– Да, – не оборачиваясь, ответил старик. – Я с тобой.

И вышел из кабинета.

А Дагомаро взял со стола фотографию Киры, поцеловал её и прижал к груди. В его глазах стояли слёзы.

* * *

– В наш «гараж» десантники высадились до того, как вражеские аэропланы налетели на лагерь. То ли не рассчитали, то ли специально так задумали. – Крачин помолчал. – Впрочем, землеройки не прогадали: когда мы очухались, они уже жарили по нам из наших собственных «Клоро» и «Бёллеров».

Кирасиры дислоцировались в лиге от алхимиков, именно к ним пытался прорваться Адам, когда повстречал «Джабрасы», и теперь внимательно слушал, что же в это время происходило у Крачина.

– Мы тревогу подняли, когда в «гараже» стрельба началась. Подскочили, а тут аэропланы. Но у меня парни ко всему приучены: стволы и «мешки» под мышку и в белье к ближайшему лесу. Лучше голышом драпать, чем погибать одетыми.

«Мешками» кирасиры называли объемистые рюкзаки, в которых хранили боевое снаряжение. В батальоне Акселя действовало железное правило: упакованные «мешки» по ночам стояли возле коек, и теперь Адам узнал зачем.

– Без потерь, конечно, не обошлось: аэропланы нас гнали, пока не началась чаща. Шестнадцать парней я потерял, но остальных увёл.

Ещё одна обязанность настоящего офицера: находить выход из отчаянных ситуаций.

– В чаще мы оделись и стали прикидывать, куда идти.

– Я надеялся, ты нас поддержишь, – признался Сантеро.

– Чем?

– Батальон кирасиров – это серьёзно. Даже без техники.

Он и сейчас был силой и составлял ядро ушерской колонны, оседлавшей лесную дорогу на восток.

За время отсутствия Акселя отряд подрос: теперь он включал восемнадцать машин и не менее полутора тысяч человек. Тоже сила, если вдуматься, но большая часть солдат полуодета и безоружна. А разномастные бронетяги: «Бёллеры», «Ядраты» и «Доннеры», несущие на бортах опознавательные знаки едва ли не всех частей межозёрской группировки, шли с минимальным боекомплектом. На фоне этой разрухи полностью экипированные кирасиры казались пришельцами из доброго сна.

– Ты – мой друг, Адам, – медленно произнёс Аксель, глядя Сантеро в глаза. – Но я – командир, я несу ответственность перед своими людьми и всегда уклоняюсь от боя, который мне навязывают.

– Всегда?

– «Уклоняйся от боя, который навязывают. Навязывай бой так, чтобы от него нельзя было уклониться», – процитировал шагающий справа от Крачина дер Даген Тур. И небрежно пояснил: – Это одна из заповедей Хоэкунса. Спасла много жизней, между прочим.

К некоторому удивлению Адама, раненый адиген не потребовал для себя привилегий, не ехал на бронетяге, а спокойно шагал в колонне вместе с обычными солдатами. Прихрамывал, правда, но на вопрос «Что с ногой?» отмахнулся: «Ничего страшного». Говорил на удивление мало – перед расстрелом Помпилио был куда словоохотливее – и терпеливо ждал, когда Крачин даст команду покинуть колонну. Которую, как выяснил Сантеро, возглавлял не Аксель, а фельдполковник Шеро, командир Девятнадцатого отряда алхимической поддержки.

Продолжать спор с Крачиным Адам не захотел, понял правоту эрсийца и потому воспользовался репликой адигена:

– Как забавно.

– Что тебя рассмешило?

– Ваше замечание.

О том, что лысый – сам дер Даген Тур, знаменитый путешественник и брат лингийского дара Антонио Кахлеса, Сантеро шепнул Аксель. Попросил не распространять информацию дальше – это Адаму далось легко – и не особенно докучать знатному гостю, знаменитому не только своими путешествиями, но и скверным нравом. Сантеро держался, сколько мог, но не смог пройти мимо странного замечания.

– Какое именно?

– О том, что заповедь Хоэкунса спасает жизни.

– Хоэкунс в принципе спасает жизни, – миролюбиво ответил Помпилио. – Высокое искусство учит сдерживать гнев и усмирять гордыню.

– Вы сейчас о ком говорите?

– Нам пора, – перебил Адама Аксель. – Аэродром в двух лигах к северу.

– Майор Тильда Чок, Генеральный штаб, – веско произнесла Орнелла, предъявляя предписание начальнику караула. – Вас должны были известить.

– Да, конечно. – Толстый капитан, судя по всему, в караул его списали за избыточный вес, внимательно изучил бумагу, затем – личные документы Орнеллы и Эбби, после чего кивнул на хмурую Киру: – Её бумаги?

Был он дураком по жизни или сегодня не выспался, Григ уточнять не стала, язвить тоже, ответила спокойно:

– Мы конвоируем этого офицера в Линегарт. Документов у неё нет.

И даже смотреть на жирного идиота не стала.

К главной палатке аэродрома Григ и Эбби подъехали на трофейном «Клоро», его ушерские опознавательные знаки были наспех закрашены белой краской, а на корме горделиво торчал флагшток с приотским флагом. Бронетяг скалой навис над брезентовым домиком, но выглядел совсем не угрожающе. Кому может угрожать свой, братский бронетяг, полный весёлых своих? Все ребята улыбаются, слышны шутки, подначки, и только рыжая девка в грязном ушерском мундире мрачна, как зимний Банир. И смотрит на приотцев с такой ненавистью, что даже привычной к выражению чувств Орнелле иногда становится неприятно. Не страшно, а именно неприятно. Орнелла знает, что людей, которые так на тебя смотрят, нужно убивать, но не может этого сделать, и только поэтому ей неприятно.

– Да, да, мне говорили. – Толстяк бросил взгляд на дальний конец поля, где кипела бурная жизнь: четыре бронетяга, шесть автомобилей, в том числе роскошнейший «Синг-Силачик Ураган», и человек пятьдесят разнокалиберных военных, от рядовых до полковников. – Ваши аэропланы готовы, садитесь и улетайте. Только скорее.

– Ждёте кого-то важного?

– Не ваше дело, майор.

– Конечно, не моё, – не удержалась Орнелла. – Только я и отсюда вижу личный штандарт командующего Селтиха.

– Улетайте скорее! – взвизгнул толстяк. – Первый борт прибудет через полчаса, и я не хочу, чтобы вы мешались на поле!

– Сделаем ещё один круг! – крикнул Ере. – Ещё один!

Сидящий впереди пилот поднял вверх большой палец, показывая командующему, что понял приказ, биплан заложил широкую дугу и вновь направился в сторону вдребезги разнесённого Фадикура, смотреть на который самодовольно улыбающийся Селтих мог вечно.

Смотреть и наслаждаться.

Из воды скалятся зазубренные останки паровингов: рваные фюзеляжи, погнутые лопасти, растерзанные плоскости. Торчащее железо кажется взломанными рёбрами Аласора, но Ере отмахивается от дурацкого сравнения, потому что у одного из величайших озёр Приоты не может быть ушерских железных рёбер: из воды торчат остатки рыцарской перчатки, которой враг собирался нанести беспощадный удар по континенту.

Привет ему, тупому врагу. Будет знать, как лезть к приотцам.

Специальные команды вылавливают трупы, но аэроплан улетает от побережья, и внимание Селтиха переключается на улицы разрушенного города – шрамы любой войны – и на выделенные колючей проволокой прямоугольники, которые заполняются пленными. Загоны спешно возводили на подступающих к городу полях сами фадикурцы – отвлекать на это солдат Ере запретил, – и они же торопливо поднимали между загонами пулемётные вышки. Как должен выглядеть концентрационный лагерь, Селтиху объяснили галаниты, точнее, главный военный советник приотской армии, генерал Дирбе Флячик. И он же рассказал, для чего необходимо сразу строить вышки с пулемётами и прожекторами:

«К ночи волосатики придут в себя, успокоятся, почуют силу и попытаются вырваться».

«Не будут они рваться, – отмахнулся Ере. Он ещё не понял всей серьёзности вопроса. – Я объявил, что в течение недели мы передадим пленных ушерцам».

«Вы ведь понимаете, господин командующий, что речь идёт о подготовленных военных? Мы не можем их кормить и охранять, но разве разумно возвращать их во вражеский строй? – Флячик помолчал. – Я полагаю, ушерские пленные поднимут бунт около часа ночи. Нужно распорядиться, чтобы патронов хватило».

А охранять лагеря нужно поручить менсалийцам.

Дирбе Флячик не говорил прямо, но его намёки были прозрачнее ключевой воды, и колючие прямоугольники напомнили Ере о приказе, который он ещё не отдал и не хотел отдавать: поручить охрану пленных менсалийцам и предупредить, чтобы патронов хватило. К счастью, аэроплан быстро миновал поля, и взгляду Селтиха предстала захваченная техника. Бронетяги, паротяги, грузовики, пушки… большая их часть не успела покинуть место дислокации и оставалась на превращённых в гаражи полянах. Бронированные острова на груди Приоты. Ещё вчера – враждебные острова, опасные, а сегодня – наша собственность, которая завтра повернётся против волосатиков. Часть бронетягов и пушек повреждена – таков был приказ парашютистам, но основную массу захватили в целости.

«Силища!»

А ведь есть ещё склады с боеприпасами и снаряжением.

И пленные… Которые, как уверяет Флячик, сегодня устроят бунт. Их должны охранять менсалийцы с пулемётами, и у менсалийцев должно быть вдоволь патронов.

«Дерьмо!»

Ере с удовольствием разрабатывал планы наступления, прикидывал, как быстрее убить больше врагов, требовал от командиров убивать больше врагов, но не хотел поручать охрану менсалийцам. Потому что одно дело бой и совсем другое – «бунт».

«Ни за что!»

Аэроплан пошёл на посадку, и на этот раз Селтих не стал останавливать пилота – насмотрелся. Откинулся на жёсткую спинку неудобного кресла, вцепился в ручки и закрыл глаза, напряжённо дожидаясь, когда шасси биплана коснутся травы. Ере нормально относился к полётам на аэропланах, любил чувствовать, как самолёт плавно или резко уносит его в небо, к облакам, но приземления генерала пугали.

Однако глаза Селтих открыл задолго до того, как биплан остановился: никто не должен видеть слабость командующего. Уверенно выбрался на крыло, спрыгнул и остановился, с улыбкой глядя на подбегающих офицеров.

– Доложите кратко.

– Победа!

Открытые лица, радостные улыбки, горящие глаза – ни одного серьёзного взгляда. Никто не понимает, что война ещё не выиграна. Аллен, кажется, подтанцовывает, и Ере задерживает на нём взгляд.

– Оперативные данные?

– Готовятся.

– Срочно в штаб! – рявкнул Селтих. – Я хочу знать дислокацию каждой моей части, каждой бригады, каждого цеппеля! Я хочу знать, где находятся волосатики! Я хочу…

А в следующий миг эмоциональную речь оборвал мощный взрыв.

– Итак, повторяем диспозицию, – произнес Аксель, не отнимая от глаз бинокль. – Палатка хлопот не представляет. Толстяк, его солдатики и лётчики нам ничего не сделают. Точнее, не должны сделать… Орсон?

– Мы с ребятами берём их на себя, – кивнул один из кирасиров.

Четыре человека блокируют аэродромную команду и пилотов – вполне достаточно.

– Фил и Рег занимаются керосином. – Бочки с топливом приотцы благоразумно отнесли от палатки, разместив на опушке прилегающей к аэродрому рощи. – Сначала убираете часового, потом взрываете.

– Да.

– Это станет сигналом, по которому мы атакуем толпу. – Аксель посмотрел на Помпилио: – А вы садитесь в ближайший самолёт и отправляйтесь по своим делам.

Аэропланы приотцы ставили неподалёку от палаток. Два только что улетели, и судя по тому, что их не заправляли, бипланы уже готовы к полёту. Четыре готовые к полёту машины, есть из чего выбрать.

– Толпа большая, – заметил дер Даген Тур.

Крачин посмотрел на дальний конец поля, где болталось не менее пятидесяти военных, потом на своих ребят: четверо к палатке, двое к бочкам, остаётся шестеро, и уверенно кивнул:

– Есть одна мысль…

Грохот.

На опушке взметаются к небу огненный столб и бочки… Летят к облакам горящие бочки, но таращиться на них некогда, потому что начинается перестрелка у аэродромной палатки. Бойкие винтовочные выстрелы. Не пулемётная дробь, конечно, но всё равно оживлённо. Винтовочные выстрелы вышибают аэродромную обслугу и лётчиков, слышны вопли, даже стоны, слышно всё, кроме ответных выстрелов. Обслуге и лётчикам не повезло.

До аэродромной палатки далеко, до рвущихся бочек ещё дальше, но это не мешает начальнику охраны сделать вывод:

– Диверсанты напали на командующего!

И вокруг Селтиха молниеносно смыкается плотное кольцо телохранителей. Возможно, галаниты служат не ему, а Компании, но сейчас они закрывают Ере собственными телами и готовы пожертвовать собственными жизнями. Сейчас у него нет никого ближе.

– В укрытие!

– Где Аллен?

– В укрытие!

Командующий сейчас не командует. К груди Селтиха прикладывают благлитовую кирасу, на голову нахлобучивают каску и тут же заставляют согнуться, чтобы эта самая голова в этой самой каске оказалась как можно ниже. Идти не дают, поддерживают так, что буквально несут к ближайшему бронетягу. Точнее: за ближайший бронетяг, потому что подниматься даже к самому нижнему люку опасно. Укрыться за бронетягом, перевести дух, продолжить отступление. Галаниты единственные, кто не поддался панике, они не бегут, а выходят из-под огня, у них есть задача: охранять Селтиха, и они её решают. Приотцы же, включая стрелков и панцирников, растерянны и палят во все стороны, не утруждая себя поиском врага.

– Придурки, – шепчет начальник охраны.

Но растерянность приотцев галаниту на руку, ему нужно кое-что сделать. Начальник охраны дожидается, когда его ребята занесут командующего за тяжёлую корму «Джабраса», и стреляет бегущему следом Гоху в затылок. Кудрявый штаб-лейтенант падает на развороченную гусеницами бронетяга землю.

– Красавчик, – сплевывает галанит, а в следующий миг бросается на землю рядом с трупом: диверсанты врезали по приотцам из «Шурхакенов».

В этом и заключался замысел Акселя: воспользовавшись тем, что взрыв и перестрелка отвлекли внимание врагов, кирасиры развернули три аэроплана, запустили двигатели и покатились на толпу, одновременно открыв огонь из штатных «Шурхакенов». Ударили умело, первыми очередями срезав шестерых приотцев и заставив остальных залечь или броситься за бронетяги. И продолжали бить, не позволяя высунуться и одновременно разгоняя машины.

Крачин прекрасно понимал, что времени у них чуть: сидящие в бронетягах панцирники скоро опомнятся и ответят изо всех стволов, коих у них куда больше, а потому аэропланы торопятся, стремительно набирают скорость, подпрыгивают, взлетают и расходятся в стороны за несколько мгновений до того, как пулемётные башни «Джабрасов» оживают. Длинные очереди создают над полем свинцовую метель, но это уже не важно: все четыре биплана взлетели, унося своих седоков от гнева разъярённых землероек. Адиген поворачивает на запад, в сторону Линегарта; Аксель и его ребята устремляются на восток. Фил, Рег, Орсон и остальные тоже ушли, растворившись среди окружающих поле деревьев.

– Отличная работа!

Настроение у Крачина великолепное: рисковая операция прошла без сучка и задоринки, они угнали четыре самолёта, перебили кучу землероек и отправили Помпилио за линию фронта. Превосходное приключение, невозможное в обычной армейской действительности.

Крачин чувствует себя героем авантюрного романа и громко хохочет.

– Диверсанты? – глухо переспросил Селтих.

– Эрсийские наёмники, – подтвердил начальник охраны. – Мои люди уверены, что видели именно их: кирасы и маски трудно спутать с обычным снаряжением.

– Наверное, прятались в лесу, – предположил полковник Сличер. – А потом решили воспользоваться аэропланами. Они знают, что наёмников мы вешаем.

– Да, – согласился Ере. – Вешаем.

Он не отрываясь смотрит на тело юного Аллена, на чёрные кудри, перепачканные спекшейся кровью, на бледное лицо и на губы, которые никогда больше не сложатся в очаровательную улыбку.

Штаб-лейтенант Гох оказался на линии огня, получил от волосатиков пулю в голову и теперь лежит на земле. Всё ещё красивый, но уже мёртвый.

«Ненавижу», – безразлично подумал Ере.

И удивился своему безразличию. Он впервые почувствовал настоящую ненависть к островитянам, но не яркую, насыщенную, заставляющую колотиться сердце, а какую-то обыденную, повседневную и тем необычайно страшную. Не ненависть даже, а ощущение неправильности их существования.

Островитян не должно быть. Вот, что почувствовал Ере.

Селтих снял с груди роскошную галанитскую звезду «Твердое сердце», склонился, прикрепил орден к мундиру несчастного Аллена, выпрямился и бесцветным голосом позвал:

– Полковник Сличер.

– Да, господин командующий?

– У нас есть менсалийцы?

– Два батальона прибудут в Фадикур к шести вечера.

«Ненавижу».

Ере знал, что делает. И ещё знал, что ни за что не сделал бы этого, не увидев спёкшуюся кровь на затылке Аллена, не прикоснувшись к его холодной руке, к его мёртвым пальцам…

– Подготовьте приказ: поручить менсалийцам охрану пленных.

– Слушаюсь, господин командующий.

А умный галанит потёр подбородок, скрывая появившуюся на губах усмешку, и подумал, что Абедалоф Арбедалочик будет очень доволен.

* * *

– Вы меня знаете, господин директор, я не склонен к эмоциям и преувеличениям, но даже при этом описываю происходящее одним словосочетанием: грандиозный успех.

– Неожиданный, – заметил Арбедалочик.

– На юге волосатики пытались организовать сопротивление, наносили опасные контрудары и отступали, если можно так выразиться, по объективным причинам: потому что приотцев больше и потому что Селтих разработал блестящую наступательную операцию. Что же касается Межозёрья… – Милле Тайчик покачал головой. – У меня есть одно объяснение: паника. Удары были не очень сильными, но они наносились повсюду, не хаотично, но продуманно. Все удары достигли цели и сломили дух ущерцев, заставили их побежать, невзирая на численное преимущество. И это объяснение вновь подводит нас к признанию выдающегося таланта Ере Селтиха.

Советник Тайчик консультировал оперативный отдел приотского Генерального штаба. Был он старым, желчным, в меру неприятным в общении ветераном двух с лишним десятков выигранных Компанией войн, обладал богатейшим опытом, и Арбедалочик доверял его мнению абсолютно.

– Команда Селтиха наполовину состоит из наших офицеров, – улыбнулся Абедалоф, подливая старику чаю – ничего другого Милле не употреблял. – Его успех – ваша заслуга.

– Вям! – подтвердил обосновавшийся на коленях Арбедалочика Эбни.

Тайчик задумчиво посмотрел на саптера, выдавил из себя улыбочку – всё-таки любимец директора-распорядителя – и покачал головой:

– Мы сделали обеспечение, объяснили, как нужно снабжать армию, помогли рассчитать силы, но сам план: дерзкий, авантюрный и гениальный, разработал Ере. Я всегда был честен с вами, господин директор, мне чужие заслуги не нужны.

– Как Селтих? – после короткой паузы осведомился Абедалоф. – Возгордился? Задрал нос? Отрастил себе крылья?

– Вям?

Тайчик не видел командующего с тех пор, как Ере отправился в Межозёрье, однако ежедневно получал доклады от приставленных соглядатаев. Аналогичные донесения строчил Арбедалочику начальник личной охраны генерала, но Абедалоф никогда не полагался на сведения из одного источника.

– Если верить отчётам, Ере ведёт себя в прежнем ключе. – Старик помолчал. – Позволите личное мнение?

– Конечно, Милле, могли бы не спрашивать.

– Благодарю. – Тайчик поставил чашку на блюдце и, глядя Абедалофу в глаза, очень серьёзно произнес: – Я считаю Ере Селтиха предельно здравомыслящим человеком. В отличие от Махима Селтиху плевать на приотское быдло, и он никогда не рискнёт карьерой ради «народного счастья». Каждый новый кусок мяса, который он получает, разжигает его жадность, но не туманит разум. Ере прекрасно понимает, что в наших силах сбросить его с вершины, но подобное понимание не заставляет его бояться. Это очень важно, потому что разум Ере ничего не сдерживает, он ощущает себя свободным, возможно – счастливым, и это помогает ему творить.

Примерно в том же ключе характеризовал командующего начальник охраны, поэтому Абедалоф кивнул:

– Спасибо, Милле, я понял. – И тут же поинтересовался: – А теперь расскажите, чего добился наш гениальный ребёнок?

– С удовольствием.

Эту часть совещания Тайчик ждал давно, сразу же поднялся и расстелил на столе карту.

– Вям!

– Нет, Эбни, я не разрешу тебе побегать по Приоте, – улыбнулся Арбедалочик. – Иди, погуляй.

Он опустил собачку на пол и раскурил сигару.

– Итак?

Ароматный дым стал прологом к докладу.

– Южная группировка нанесла двойной удар: на Банигарт, освободив порт от волосатиков, и на Карлонар, который ушерцам удалось удержать. Собственно, второй удар стал возможным благодаря разгрому в Межозёрье.

– Там действительно разгром?

– Действительно, – подтвердил старый вояка. – Чтобы сохранить инициативу, Ере ввёл в бой всё, что у него было, даже местных вооружал и отправлял поддерживать наступающие войска. В результате освобождено всё Межозёрье, приотцы соединились к востоку от Бранисора, и теперь условная линия противостояния проходит от Аласора до Карлонара.

– Что делают волосатики?

– Вкапываются в землю, – усмехнулся Тайчик. – Взяли на вооружение опыт приотцев.

– Ваш прогноз, Милле? К чему мы придём?

– Роли поменялись, господин директор, теперь защищаться будут ушерцы, – немедленно ответил офицер. – Учитывая, что море принадлежит волосатикам – флот Приоты перестал существовать, – они способны удержать Карлонар и вообще закрепиться на указанной линии.

Оставив под своим контролем изрядную часть континента.

Такая ситуация не устраивала Абедалофа по многим причинам, однако, прежде чем строить планы, следовало досконально изучить происходящее.

– Ушерцы могут перейти в наступление?

– Авантюра, – отрезал Тайчик.

– А всё-таки?

– Нет, господин директор, в нынешних условиях Ушер не в состоянии проводить наступательные операции. Сейчас им нужно думать, как дотянуть до весны.

– А что будет весной? – быстро спросил Арбедалочик.

– Вям! – сообщил трущийся у ног саптер, но директор проигнорировал маленького друга. Он хотел знать, насколько мнение старого вояки совпадает с его, Абедалофа, пониманием ситуации.

– К весне ушерская промышленность произведёт много техники, ушерские военные обучат изрядное количество рекрутов, и мы столкнёмся с боеспособной армией, которую снова придётся побеждать.

Примерно о том же думал и Арбедалочик.

– Приотцам нужно развивать наступление?

– Да, господин директор.

– Вям!

Лай прозвучал укоризненно, саптер категорически не понимал причин столь пренебрежительного к себе отношения и требовал объяснений.

– О тебе все забыли! Иди ко мне, Эбни, иди. – Абедалоф поднял с пола собачку и погладил её по малюсенькой головке. – Скажите, Милле, в существующих обстоятельствах реально до зимы запереть ушерцев на полуострове?

– Реально до зимы взять Унигарт.

– Вы уверены?

– Я готов заняться разработкой планов.

– Вям!

Абедалоф кивнул, вернулся в кресло, жестом предложив офицеру расположиться напротив, но говорить ничего не стал, лишь сигарой пыхнул, задумчиво глядя на насторожившегося Тайчика.

Готовясь принять очень важное решение.

Вот уже несколько десятилетий Компания осуществляла аккуратное, осторожное, ползучее наступление на адигенов. А если быть точным – на Герметикон. Планеты прихватывали мирно, поддерживая на выборах прогаланитские политические силы или же помогая прогаланитски настроенным революционерам, но местным, обязательно местным, чтобы не получить обвинения в агрессии. Войска вводили изредка, исключительно «по просьбе законных властей» и только в тех случаях, когда успех был гарантирован. Кардония в этом смысле была первой за много лет авантюрой, которую поддерживали далеко не все директора-наблюдатели. Но проголосовали тем не менее единодушно, потому что…

Потому что хоть «ползучее» наступление и приносило плоды: сфера влияния Компании неуклонно увеличивалась, но одновременно расширялся и сам Герметикон, появлялись новые планеты, и этот естественный процесс сводил усилия галанитов на нет.

Не дряхлели и адигенские союзы: молодые да́ры, постепенно сменяющие живущих прошлым отцов, прекрасно понимали, что традиционное адигенское высокомерие вызывает у правителей независимых планет раздражение, и всерьёз занялись дипломатией, переманивая на свою сторону королей и президентов.

В результате галаниты никак не могли заполучить ни стратегического преимущества, ни простого большинства в Сенате Герметикона и отчаянно искали выход из тупика. Им требовался рывок. Требовалось сменить тактику, а если кардонийский эксперимент окажется удачным, то и стратегию.

Требовалось втянуть адигенов в войну или хотя бы заставить обнажить оружие.

Потому что вынутый из ножен меч трудно вернуть обратно.

– Разрабатывайте планы, Милле, – тихо сказал Абедалоф. – Минимальная цель: запереть ушерцев на полуострове. Максимальная – взять Унигарт.

– Куда ты меня везёшь?

«С чего вдруг заинтересовалась? Взяла себя в руки или, наоборот, – это первый признак надвигающейся истерики? А может быть, ей просто надоело молчать?»

Орнелла бросила на пленницу взгляд, стараясь разом ответить на все вопросы, чтобы расколоть наконец эту рыжую ушерскую сучку. И вновь, в который уже раз, призналась себе, что не понимает, какие чувства владеют мерзавкой. Нет, в том, что Дагомаро напугана, зла и растерянна, сомнений никаких, но лицо держит превосходно, не выпускает не то что ни одной эмоции – даже тени её. Сначала Григ решила, что безучастность девчонки объясняется шоковым состоянием, но несколько жёстких, полных ненависти взглядов, которыми Кира наградила Колотушку, показали, что консульская дочь не так уж равнодушна к происходящему. Дагомаро закрылась, а не спряталась. Затаилась, подобно коварной тутомарской кобре, терпеливо дожидаясь подходящего для атаки момента.

И голосом Кира управляла превосходно: он не срывался, не дрожал, звучал спокойно, слегка отстранённо.

– В Генеральный штаб? На допрос?

«Ах да, наша девочка – офицер высокого ранга».

До сих пор Дагомаро молчала: и пока добирались до аэродрома, и в самолёте, разумеется: открытая кабина биплана – не подходящее место для разговоров. Задала вопрос только сейчас, когда они уселись в закрытый «Борд» – тупорылый, некрасивый, но вместительный автомобиль.

Следовало, конечно, потянуть с ответом, посмотреть, как полковник Дагомаро среагирует на подчёркнутое равнодушие к своей персоне, но ехать оставалось чуть, и Григ улыбнулась:

– Боишься боли? – Точно рассчитанная пауза, идеально выверенный тембр голоса. – Или смерти?

В это мгновение люди обычно вздрагивали. Но не Дагомаро.

– Мне больше не за кого бояться.

– За себя, – мгновенно отозвалась Григ. Тут же прикусила язык, но не поймала вылетевшее слово. И получила резкое:

– Я не галанитка, – высокомерно бросила Кира. – Я думаю не только о своей шкуре.

– Но ты не адигена, чтобы вести себя с такой наглостью, – не сдержалась Орнелла.

– Адигены – не единственные храбрецы Герметикона.

– Хочешь быть похожей на них?

– Мы уже похожи, – с видимым удовольствием ответила Дагомаро. – Мы вас презираем.

– А мы вас побеждаем, – рассмеялась Григ.

Она понимала, что допускает ошибку, что не нужно напоминать девчонке о поражении, но сдержаться не смогла.

– Война не окончена, – хмуро ответила Кира, отворачиваясь к окну.

Смотреть, говоря откровенно, было не на что: город они объехали пыльными просёлками и мчались теперь по идущей вдоль Хомы дороге. Пейзаж примитивный: поля, редкие постройки на них да широченная река – скука смертная, но Дагомаро таращится на эту скуку так, словно ничего интереснее на свете не видывала. Показывает, что разговор окончен.

«Нет, милая, так легко не отделаешься».

– За кого перестала бояться? – небрежно спросила Орнелла.

Тишина.

– За мужа?

Тишина.

– Или за «полевого» мужа?

– Не делай вид, будто не знаешь.

Кира давно, ещё во время боя, поняла, что её пленили не случайно. Услышала в горячке драки: «Девчонку не трогать!», «Я её взял!», и всё стало ясно. Тогда девушка решила, что её просто опознали и решили захватить живой, но подслушанные во время дороги разговоры ясно дали понять, что за ней целенаправленно охотились. А раз так, то скуластая галанитка не могла не читать её досье.

Орнелла же, в свою очередь, подпустила в голос грусти:

– Значит, Накордо погиб. Сочувствую. Как это случилось?

«Как будто её там не было!»

…Бронетяг врезается в стену… нет, не врезается – сносит. Проталкивает внутрь изрядный кусок стены, поднимая клубы едкой пыли. Рушится часть крыши, летят балки, падают кирпичи, поодиночке и выбитыми блоками, вопят придавленные защитники, ничего не видно, зато слышны выстрелы. Пистолетные и винтовочные выстрелы: приотцы врываются в здание порта и безжалостно истребляют всех на своём пути. «Девчонку не трогать!» Оглушённая Кира пытается нащупать винтовку, но её грубо хватают, поднимают и прижимают к стене. «Я её взял!» Руки того, кто взял, неимоверно сильны, вырваться из захвата невозможно, однако Кире удаётся повернуть голову. Чтобы увидеть плечистую белокурую женщину в приотской военной форме, а перед ней, на коленях, Драмара. Он не просит пощады, он не сдаётся, он тоже, как сама Кира, оглушён и пытается подняться. А потом Кира видит, как Драмар заваливается набок, но выстрела не слышит, потому что вокруг ужасный гвалт. Нет, не слышит, потому что вокруг ужасная тишина. Вязкая тишина, оглушающая сильнее артиллерийского снаряда, тишина, означающая горе. Кира теряет сознание.

Тогда…

А сейчас она говорит бесцветным голосом:

– Моего мужа застрелила твоя подруга.

– Он знал, на что шёл, когда выбрал профессию офицера. Неужели тебе не рассказывали, что это путь смерти?

– В какой-то момент профессиональное становится личным. – Кира перевела взгляд на сидящую впереди Колотушку. На женщину, которую необходимо убить.

– Насколько личной стала для тебя война? – осведомилась Орнелла.

– Ты действительно такая дура?

– Не дерзи, – холодно бросила Григ.

– Не лезь ко мне, – отрезала Кира.

Ожесточение. Вот чего добивалась Компания на планетах, которые собиралась сожрать. Война на полях – ерунда, кровавый соус к главному блюду, к ожесточению, которым пропитываются люди. Война должна быть в головах, в сердцах, в душе, в рассказах ещё не родившимся детям. Война должна стать принципом жизни, взаимная ненависть должна стать догмой, должна выпалывать сорняки миролюбия из пропитанной кровью земли. Люди должны забыть о добре, забыть о том, что они люди, должны ожесточиться – это сделает их слабыми.

Орнелла улыбнулась. Она поняла, для чего юная Дагомаро понадобилась директору-распорядителю и почему он велел пристрелить Накордо, поняла, что ожидает Киру и… И неожиданно для себя произнесла:

– Не думай о мести, девочка, а начинай жалеть себя прямо сейчас.

– Почему?

– Потому что я везу тебя к Абедалофу Арбедалочику.

– Прошу простить, мессер, я не ожидал, что вы будете настолько голодны, и не приготовился должным образом, – покаялся ИХ Бабарский, пронырливый суперкарго «Пытливого амуша». – Но неподалёку есть отличный трактир, в котором…

– Нет, ИХ, никаких трактиров: мы торопимся, – отказался Помпилио и откусил большой кусок бутерброда с паштетом.

– Да, мессер.

– Мы в походе, ИХ, – развил мысль адиген. – А в походах не всегда есть время разжечь костёр и поесть горячей пищи.

Поскольку жевать дер Даген Тур не перестал, голос его звучал невнятно, однако ИХ прекрасно понимал каждое слово. Он умел слушать, а главное – слышать, и мог расшифровать даже шуршание отравленного богомола.

– Совершенно с вами согласен, мессер: не всегда. Да и зачем костёр? В доме есть камин.

– Лишения закаляют, – закончил Помпилио. – Делают нас мужественными.

Бабарский кивнул, но промолчал, он знал, что речь обязательно продолжится.

– А ты, я смотрю, неплохо устроился, – оценил дер Даген Тур, выдержав малюсенькую паузу. – У нас, на передовой, такие разносолы не подавали.

– Осмелюсь напомнить, что я получил место на «Амуше» именно потому, что умею устраиваться, – сообщил Бабарский и пожал узкими плечами: – Зачем вам другой суперкарго?

– Ты прав: незачем, – согласился адиген, доедая бутерброд.

Впрочем, назвать закуску бутербродом можно было весьма условно: тёплая пшеничная лепёшка, острый «алешанзан» из утиной печени, пряный аромат которого дразнил дер Даген Тура с начала трапезы, свежий огурец, глоток чеманского белого – паштет поглощался по всем кулинарным правилам. Перед ним ИХ подал сырную тарелку с зеленью, а на основное блюдо запланировал жареную курицу – эту птицу Помпилио любил есть холодной. Суперкарго понимал, что адиген заявится голодным, но не рассчитал масштабы бедствия.

– Сегодня я даже не завтракал, а вчера на ужин эти бестолковые ушерцы предложили мне бестолкового поросёнка, жаренного без всяких специй, ужасный соус и кислое вино. Фактически я не ел целые сутки!

– Сочувствую, мессер. – Суперкарго тяжело вздохнул. – Но почему вас не покормили в плену?

– Меня собирались расстрелять, – напомнил о своих приключениях Помпилио. – Зачем кормить покойника?

– Похвальная прагматичность, – с пониманием произнёс бережливый Бабарский.

Дер Даген Тур отвлёкся от курицы, с удивлением посмотрел на суперкарго и веско отчеканил:

– Я так не думаю.

– Жестокие подонки, – молниеносно поправился ИХ.

– А вот это верно.

– И ещё хочу сказать, что понимаю вас, как никто иной, – продолжил Бабарский. – Я как-то голодал в лечебных целях, помните? Ужасные ощущения.

– Ужасные ощущения были у всей команды, – прищурился Помпилио. – Ты на неделю задержал жалованье.

– Я злился.

– У меня голова болела от жалоб.

– Не знал, что это затронуло вас таким образом, мессер.

– Теперь поздно извиняться. – Дер Даген Тур кивнул, ИХ понятливо наполнил его бокал белым и поставил опустошённую бутылку под стол. – Что на десерт?

– Лепешки с мёдом и дыня.

– Очень хорошо, – промурлыкал Помпилио. – Очень хорошо.

Проникновение в Линегарт ИХ расписал с предельным тщанием: точно указал место, где необходимо приземлиться (согласно первоначальному плану, дер Даген Тур должен был выпрыгнуть из аэроплана с парашютом), как избавиться от снаряжения, затем окольными тропами добраться до ближайшей железнодорожной станции и незаметно сесть на поезд. Судя по мельчайшим подробностям, включающим имена и описания всех полицейских и работников станции, их привычек и расписания, суперкарго преодолевал маршрут лично и неоднократно.

Помпилио аккуратно исполнил все пункты инструкции, но без накладок не обошлось, и главная из них заключалась в том, что вместо парашюта в стог сена был воткнут аэроплан. Повезло ещё, что собственно момент приземления туземцы прозевали. Тем не менее район следовало покинуть как можно скорее, и адигену пришлось оседлать ближайший поезд – товарный, потрястись на открытой площадке вагона, потом прыгать и пешком хромать по указанному адресу, тщательно скрываясь от редких полицейских. Но поскольку дом Бабарский снял на окраине, неподалёку от чугунки, последняя часть путешествия также прошла удачно.

– Ты выяснил, где живет Арбедалочик?

– У него большая вилла вверх по Хоме.

– Почему не в городе?

– Вы видели окраину, мессер?

– Разумеется.

– Архитектура центральных кварталов Линегарта мало отличается от того, что вы видели. Только фасады чище и мостовые поливают.

– Здесь всё квадратное?

– Или прямоугольное.

Адиген покачал головой, но от пространных комментариев отказался, ограничившись коротким:

– Я понимаю Арбедалочика. – После чего отодвинул тарелку с остатками курицы, тщательно вымыл руки в поданной Бабарским чашке, вытер их и осведомился: – Оружие?

– Как вы хотели, мессер: многозарядный и крупнокалиберный. – ИХ сходил в соседнюю комнату, принёс небольшой чемоданчик и раскрыл его на краешке стола. – Ушерский «Уллум».

– Я просил пистолеты Харда, – капризно протянул Помпилио, с любопытством изучая представленное суперкарго оружие. Но не прикасаясь к нему.

– Харда на Кардонии нет, – твердо ответил ИХ.

– В моём арсенале.

– При всём уважении, мессер, ваш арсенал остался в Унигарте.

– Ядрёная пришпа…

– А «Уллум», как меня заверили, – улучшенный аналог пистолета Харда. Ушерские инженеры основательно переработали пистолет.

– Всего двенадцать патронов.

– Зато к оружию прилагается глушитель.

– Он пригодится.

– Я тоже так подумал.

Дер Даген Тур наконец решился и взял один из пистолетов в руку. И не просто взял. Пара мягких, едва уловимых движений, и «Уллум» заряжен, взведён и смотрит на стену.

– Неплохая балансировка.

– Они старались. – Тон ИХ не оставлял сомнений в том, что все ушерские инженеры, конструкторы, технологи и рабочие ночей не спали ради того, чтобы угодить Помпилио.

– Пожалуй, пойду во двор, – решил адиген.

Намерения его были очевидны: проверить новое оружие, а потому Бабарский поспешил с предупреждением:

– Не думаю, что это хорошая идея, мессер. Выстрелы привлекут внимание.

– Ядрёная пришпа! – Дер Даген Тур поставил пистолет на предохранитель, вернул в чемоданчик, помолчал, после чего произнёс: – Ещё мне нужно болеутоляющее. Пришлось много двигаться.

– Я позаботился о запасе.

– Не сомневался в твоей предусмотрительности, – похвалил офицера Помпилио. – Как мы доберёмся до Арбедалочика?

– До виллы доедем на автомобиле.

– Ты купил автомобиль?

– Поверьте, мессер, это весьма удобное приспособление, – пошутил Бабарский. – К тому же я здесь человек состоятельный, благодаря рекомендациям моих унигартских знакомых, считаюсь сотрудником крупной фирмы, поставщиком приотской армии. Мне без автомобиля нельзя. Не поймут.

– Какой фирмы? – дер Даген Тур изумлённо поднял брови. – Ты же типичный инопланетник.

– Служил консультантом по бизнес-вопросам, а из-за войны застрял в Линегарте.

– И тебе верят?

– Я умею ладить с людьми, мессер, мне верят.

А ещё Бабарский обладал обширными связями в Омуте и под «унигартскими знакомыми» подразумевал главаря одного из крупнейших бандитских кланов Кардонии, слово которого высоко ценилось в Линегарте. Дер Даген Тур этих материй не касался, его интересовал результат.

– Хорошо, мы доберёмся до виллы, что дальше?

– Дальше в дело вступаете вы, мессер, – пожал плечами ИХ. – Я могу лишь сообщить количество охранников и расположение постов.

– Ты уверен, что мы застанем Арбедалочика?

– Уверен, мессер, обычно он ночует дома.

Двести лиг по Межозёрью и восточным степям Приоты. Двести пятьдесят лиг – и ни одного боевого столкновения. Если это не везение, то что, в таком случае, им называть?

Впрочем, удача объяснялась вполне прозаическими причинами: землеройки увлеклись. Передовые части азартно гнали отступающих островитян, совершенно не думая о том, что освобождённые территории необходимо зачистить и взять под контроль. Командиры передовых частей логично считали, что это задача командующего, но у Селтиха элементарно не осталось резервов, а потому большая часть Межозёрья оказалась свободной не только от войск, но даже от патрулей, и этим воспользовались остатки ушерских войск.

Те из них, что торопились выйти из окружения.

За время марша колонна выросла, теперь на восток шли около трех тысяч человек и двадцать шесть бронетягов, в том числе четыре заряженные «Азунды», появлению которых Сантеро обрадовался, как ребенок – знакомые машины придали ему уверенности. Колонна разрослась, однако удача по-прежнему сопутствовала беглецам, они смогли незамеченными подойти к линии соприкосновения и встать в трёх лигах от неширокой Тикары, по которой ушерцы сумели наладить оборону. Приотцы разместились на своём берегу, прорываться через их позиции очертя голову фельдполковник Шеро не хотел, приказал тщательно изучить обстановку и теперь внимательно слушал доклад вернувшегося с разведки Акселя.

– Около моста дислоцирована бронебригада при поддержке стрелкового батальона, в половине лиги от них – артиллерийский полк. Мост цел, но землеройки к нему не идут, потому что с нашей стороны за лесом стоят гаубицы: стволов не видать, но на приотской стороне полно воронок.

– Может, бомбардировщики отработали?

– Слишком кучно.

– Гаубицы – это хорошо, – протянул Адам.

– Согласен.

Пристрелявшиеся гаубицы прикроют колонну от землероек, можно будет форсировать Тикару с минимальными потерями, и это обстоятельство заставило Шеро улыбнуться.

– Полагаю, синьоры, завтракать мы будем у своих.

Присутствующие на докладе офицеры поддержали фельдполковника громкими возгласами. Панцирники, алхимики, лётчики, морские десантники, ушерцы и эрсийцы, всем им хотелось как можно скорее вернуться в действующую армию и отомстить землеройкам за унизительный разгром. Они, конечно, не разорались, но на небольшой поляне стало шумно.

– Пойдём через мост? – спросил Сантеро.

– Ниже по течению, в лиге от моста, есть удобный подход к реке, я приказал ребятам измерить глубину: бронетяги пройдут, – ответил Крачин. Но не Адаму ответил, а Шеро, который как раз собрался огласить свой замысел.

– Пройдут? – переспросил фельдполковник.

– Впритык, но пройдут. Тикара там не очень широкая, метров пятьдесят, дно песчаное, но если набрать скорость, проскочить можно.

– А люди?

– На броне или на подручных. – Аксель стал предельно серьёзен. – Там действительно удобное место, синьор фельдполковник, и оно не охраняется. Можно уйти тихо, вообще без потерь.

Заманчиво? Ещё как!

Шеро прекрасно понимал эрсийца: затевать бой с воодушевлённым противником, к которому в любой момент может подойти подкрепление, – самоубийство. Да, в колонне три тысячи солдат, но они плохо вооружены, среди них много раненых и… Никаких «и», достаточно первых двух факторов. Шеро открыл рот, собираясь одобрить мнение Акселя, но в этот миг на поляну выскочил бледный как мел радист:

– Синьор фельдполковник!

Выходить на связь Шеро категорически запретил, опасаясь перехвата, велел внимательно изучать переговоры землероек, и если судить по безумному взгляду, услышал радист нечто важное.

– Что?

– В эфире сообщение: сегодня ночью в Фадикуре подняли бунт пленные, набросились на охрану…

– Что в этом плохого? – осведомился Адам.

Он не учёл выражение лица радиста, не понял, что новость плохая. Нет – ужасная. Он уловил главное: бунт, восстание, и поспешил с замечанием.

– Их около… около пятнадцати тысяч…

Весомая сила.

– Они взяли город? – быстро спросил Шеро. – К ним прорываются наши?

Сантеро был не одинок, все офицеры подумали, что новость хорошая. И все ошиблись.

– Пятнадцать тысяч, – повторил радист. – Пятнадцать тысяч погибших.

– Как погибших?

– Из пулемётов. – Радист всхлипнул. – Охрана порубила их из пулемётов. Пятнадцать тысяч человек… Пятнадцать…

У Адама задрожали руки.

Пятнадцать тысяч человек? Из пулемётов? Происходящее не укладывалось в голове. Каждое слово понятно, каждая фраза, но дальше – пустота. Собранные в омерзительное целое, эти фразы не имели смысла. Пока не имели.

Порубили из пулемётов?

Кошмарная новость разнеслась по колонне лесным пожаром, и ошарашенные люди стали подходить к поляне, к офицерам. Многие хотели спросить: «Это правда?», но не решались, потому что видели: правда.

– Пятнадцать тысяч…

Растерянность? Да, Адам видел в глазах растерянность, непонимание и… злобу. Ни капли страха или смятения, лишь ненависть и злоба. Расправа оглушила ушерцев, но не заставила бояться.

– Они хотят убивать нас! – Никакого возвышения на поляне не было, ни импровизированного стола, ни даже пня, а потому Шеро просто выпрямился во весь свой немаленький рост, расправил плечи и неожиданно оказался на голову выше всех, даже Акселя. – Они отказывают нам в праве на жизнь, и мы должны ответить! Святая Марта свидетель: я не хотел сегодня драться, но теперь всё изменилось. Теперь я хочу их убивать. Я хочу убить их всех!

– До Унигарта? – с улыбкой переспросил Хильдер.

– Дошли бы, – убеждённо отозвался Шипхе. – Потому что волосатики сейчас де-мо-ра-ли-зо-ва-ны. – Фельдфебель помолчал и с удовольствием повторил: – Де-мо-ра-ли-зо-ва-ны.

И языком цокнул от избытка чувств.

Сложное слово Шипхе подслушал у Хильдера, заучил и теперь козырял им во всех разговорах. Которые, естественно, вертелись вокруг учинённого разгрома. Вокруг невероятной победы, к которой Двенадцатая бронебригада имела самое непосредственное отношение.

Рывок через Межозёрье дался Яну, да и всем приотцам, необычайно легко: никакой усталости от предшествующего марша и бессонной ночи, лишь приятное ощущение превосходно выполненной работы. Радость, почти счастье. И даже сейчас, в конце дня, несмотря на то, что на ногах Ян находился уже больше суток, он продолжал оставаться бодрым – нервное напряжение не отпускало.

Победа!

Двенадцатой велели остановиться на Тикаре, взять под контроль мост, наладить взаимодействие с дивизионом полевой артиллерии и не рыпаться. Именно последний приказ выводил бравого фельдфебеля из себя.

– Ладно, до Унигарта, может, и не дошли бы, но уж до полуострова – точно! Они же кубарем от нас катились!

– Это верно, – усмехнулся Ян.

– Ни одной контратаки!

Место для лагеря выбрали за холмами, не стоило мозолить глаза сидящим на той стороне волосатикам, и от гаубиц подальше, чтобы не повторить печальную участь авангарда, рискнувшего взойти на неохраняемый с виду мост. Авангард растерял половину состава и еле унёс ноги, и мост пока сочли неприкасаемым. Двенадцатая принялась разбивать лагерь, а эскадрон Хильдера выдвинулся в охранение. Один «Джабрас» занял позицию на западе, на всякий случай, как говорится, а три остальных обозначили присутствие приотского флага на высоком берегу Тикары. Спокойно, уверенно и без всякой расслабленности.

Выстрелов с той стороны не было.

– Как думаете, господин капитан, до зимы войну закончим? Устоят супротив нас волосатики?

– Может, и устоят.

– Да ну?

– Они ещё сильны, до зимы вполне продержатся, – вздохнул Хильдер. – Оружия у них полно, если волосатики перебросят на континент подкрепление, всё начнётся сначала.

– Так ведь мы…

– Тихо! – Ян схватил бинокль, но к глазам не поднёс, стал озираться, пытаясь понять, откуда идёт подозрительный шум. – Слышишь?

– Двигатели вроде? – Шипхе пожал плечами: – От лагеря шум, наши, наверное…

– Это «Азунды»!

Звук стал ближе, отчетливее, и у Хильдера задрожало веко.

Неправда, что бронетяги рычат одинаково. Опытный военный никогда не спутает мерное гудение «Бёллера» с натужным рёвом «Доннера» или игривым жужжанием «Клоро». И «Джабрас» от «Доннера» нормальный панцирник на слух различит, не спутает. Но с «Азундами» вояки, случалось, попадали впросак: огнемётные бронетяги строили на базе «Бёллеров», звук двигателя похож, но только не для Хильдера.

– «Азунды», – прошептал Ян. – Это «Азунды».

И его внутренности сжались так, словно их беспощадно сдавила чья-то тяжёлая рука в холодной железной перчатке.

– Огонь!

Приотская бронебригада состоит из десяти-двенадцати мехэскадронов, по четыре бронетяга в каждом, уже сорок машин. К тому же у моста стояла «тяжёлая» бригада, в основном состоящая из мощных галанитских «Джабрасов», против которых Шеро мог выставить лишь четыре «Доннера» и пять «Бёллеров» – только им удалось собрать полный боекомплект – да четыре «Азунды», на которые ушерцы делали главную ставку.

– Огонь!

В бой пошли исключительно добровольцы, но недостатка в них не было: разъярённые ушерцы мечтали отомстить землеройкам за чудовищное преступление. Винтовки, карабины и патроны собирали со всей колонны, в результате получился отряд в восемьсот штыков, которому приказали вывести из игры приотских артиллеристов. Возглавил удар, разумеется, Крачин, и тут фельдполковник не ошибся: пехота врезала одновременно с бронетягами, идущие в первых рядах эрсийцы стремительно ворвались на артиллерийские позиции и завязали лютый ближний бой. Не столько стреляли, сколько рубили; не побеждали, а убивали.

За Фадикур. За пятнадцать тысяч расстрелянных братьев.

– Огонь!

А стрелковый батальон, который должен был прикрывать артиллеристов от вражеской пехоты, накрыли «Бёллеры». Два залпа из пушек обратили в кровавую мешанину землю, людей и палатки, следом завизжали шестиствольные «Гаттасы», добавляя раскалённый свинец, а затем бронетяги принялись утюжить лагерь гусеницами.

Без пощады.

– Огонь!

Бронебригаду землеройки заботливо оттянули от реки, укрыв от ушерских гаубиц за холмами. Выставили в охранение четыре машины, остальные сгрудили в небольшой долине и тут же разбили лагерь. Никто ведь не ожидал, что на пологих вершинах окрестных холмов появятся кошмарные «Азунды».

– Огонь!

В командирской «единичке» – фельдполковник Шеро; в «двушке» – Сантеро, в «трёшке» – Герхард Пак, его брат, паровингер, попал в Фадикуре в плен; в «четвёрке» – фельдмайор Кальдо, на глазах которого сгорел весь его алхимический пост. И в экипажах сплошь офицеры: наводчики, заряжающие, заправщики… Фоговые команды на сто процентов из офицеров, наверное, впервые в истории ушерской армии. Нижние чины тоже просились в бой, однако старших по званию оказалось гораздо больше, чем требовалось.

– Огонь!

«Доннеры» атаковали приотское охранение, врезали по «Джабрасам», умело подобравшись из-за холмов, а помочь дежурным никто не мог, потому что экипажи остальных бронетягов спичками пылали в недостроенном лагере, орали, поскальзывались на лужах раскалённого «Алдара» или получали его прямо на голову. Снова орали и горели.

Горели…

Никогда на памяти Сантеро, никогда ещё «Азунды» не били по скоплениям незащищённых солдат, по площади, переполненной людьми. Никогда не били наотмашь, не для победы в бою, а только для того, чтобы убить. Никогда ещё огнемётные бронетяги не были настолько страшны.

Безумные вопли приотцев заглушали свистящий шелест выстрелов и гудение кузелей, а запах горящей плоти полностью перебил вонь ядовитого «Алдара», проник даже под респираторы, заставляя морщиться… Но не способный остановить.

– Огонь!

На корме у каждой «Азунды» по шесть цистерн, по шесть выстрелов, скорострельность – два в минуту, ушерцы спешат, но не торопятся. Первый залп «размечает площадку», фоговая смесь ложится по периметру лагеря, выжигая границу смерти. Стена огня не позволяет землеройкам вырваться. И лишь потом алхимики бьют внутрь, щедро обливая «Алдаром» обезумевших от ужаса приотцев.

Четыре машины, в каждой по шесть цистерн, двадцать четыре выстрела, тысяча двести человек… Количество погибших подсчитали потом, когда ушерцы ушли к своим, «Алдар» сгорел, и на место, которое так и не успело стать лагерем, пришли спасательные команды.

Сразу превратившиеся в похоронные.

«Дорогая Этна!

Дорогая… дорогая…

Я не хочу тебе об этом рассказывать. Ты всё равно узнаешь. Или уже узнала. И не поверила… Уверен, ты не поверила. Ты не смогла принять того, что я это сделал. Ты – хорошая.

Прости.

Когда полевой суд приговорил меня к повешению на том основании, что я алхимик, я счёл это величайшей несправедливостью. Идёт война, мы убиваем друг друга, мы стараемся убить как можно больше врагов, мы солдаты, в конце концов! Так почему одним лагерь, статус военнопленного и возможный обмен, а другим петля без вопросов? За что? В тот ужасный миг меня пронзила резкая, какая-то детская обида. На мои глаза едва не навернулись слёзы. Не от страха, поверь, от обиды. К счастью, я сумел справиться с собой, и землеройки ничего не заметили. Мне было бы противно показать слабость этим вонючим уродам.

Прости.

Так вот, когда меня приговорили, я не понимал – за что? Теперь понимаю. «Тикарская печь» стала мне ответом. Я не собирался читать приотскую и уж тем более галанитскую прессу, но через два дня с аэропланов нам скинули газеты. «Тикарская печь», неплохая выдумка, звучная.

Нас называют убийцами.

И ни слова о пятнадцати тысячах расстрелянных пленных. Их нет. Точнее, они подняли бунт, ведь так? Охрана защищалась, лупила из пулемётов до тех пор, пока все пятнадцать тысяч не погибли. И ни один журналист не написал об этом. Ни один.

А мы – убийцы.

Прости, что заставляю тебя читать всё это. Прости, что окончательно разрушаю себя в твоих глазах. Прости, что причиняю боль. Прости меня, Этна, но если бы пришлось, я снова устроил бы «Печь».

Без колебаний».

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро27-й отдельный отряд алхимической поддержкиПриота, Межозёрье, начало октября* * *

Автомобиль Бабарского оказался «Бордом»: вместительным и простым, как фермерская бричка, не укладывающимся в высокие адигенские стандарты.

– Ужасно, – вздохнул Помпилио, подпрыгнув на очередной кочке. В самом начале пути дер Даген Тур вошёл в противоречие с жёстким сиденьем и теперь комментировал всякую дорожную неровность. – Отвратительно!

– Сначала я хотел взять что-нибудь двухместное, с открытым верхом, всё-таки известный бизнесмен, да ещё и радикулит, чтоб его, разгулялся, – весело болтал ИХ, не забывая управляться с педалями и рулевым колесом. – Но разум и природная бережливость взяли своё: прикупил машину подешевле, но побольше. – Суперкарго помолчал и задумчиво добавил: – Чего мы только в ней ни возили…

Подозрительные пятна на заднем сиденье и едва уловимый запах чего-то незаконного молчаливо подтвердили слова бедового Бабарского.

– Сейчас частных машин мало, все в армии, чтобы, значит, командиры и другие господа офицеры могли поспеть по своим делам, но моей фирме сделали поблажку, всё-таки поставщик военного ведомства. Можно сказать: патриот. Инвалид, опять же, пострадавший здоровьем ради бесперебойных поставок… Вот и пришлось господам офицерам изымать другие авто.

– Синьорам офицерам, – поправил суперкарго Помпилио.

– Здесь – господа, – уточнил ИХ. – До войны местные власти только просили называть себя господами, а теперь как с цепи сорвались: ввели штрафы.

– Правда?

– Честное слово, – округлил глаза Бабарский. Получилось правдоподобно, впрочем, дер Даген Тур привык к умелым проявлениям искренности и наивности. – Назовёшь полицейского синьором – лезь в кошелёк за извинениями, поймают три раза – в суд, месяц ареста. Чистое безумие.

– У них мало времени, они торопятся и потому действуют грубо, – проворчал адиген.

– Кто?

– Те, кто хочет сделать приотцев и ушерцев максимально разными.

– Сделать? – ИХ не сдержал улыбку. – Куда уж больше, мессер? Приотцы – потомственные крестьяне, ушерцы – рыбаки и рабочие. Они совсем разные!

– Каждое лингийское дарство имеет своё лицо, среди нас есть горцы, есть островитяне, есть земледельцы и кочевники, но мы все лингийцы, – жёстко объяснил Помпилио. – Ушер категорически не похож на Приоту, но это не мешало им сотни лет жить рука об руку к взаимной выгоде и взаимной силе. Волосатики смеялись над землеройками и наоборот, дрались, но не убивали друг друга.

– Не убивали, – эхом подтвердил Бабарский.

– В этом смысл: ценность жизни. Компания делает всё, чтобы она упала до нуля.

Прозвучало логично, однако нюанс от суперкарго ускользнул:

– А при чём тут обращение?

– Чужак – это не только одежда, это иной образ и способ выражения мыслей. – Дер Даген Тур поёрзал, устраиваясь на жёстком сиденье, и закончил: – Человека, которого не понимаешь, легче убить.

В центральные районы Линегарта они не совались, крутились по окраинам, постепенно подбираясь к нужному шоссе, и Помпилио сполна насладился видами рабочих районов приотской столицы. Элеваторы и огромные овощехранилища; чистенькие маслобойни, с припаркованными рядом вымытыми молочными грузовиками и кожевенные фабрики, от алхимических миазмов которых начали слезиться глаза; консервные фабрики и скотобойни, улицы вокруг вытоптаны бесчисленным стадом, а еще – грузовики, паротяги с длиннющими прицепными платформами и многочисленные железнодорожные ветки. Главный объект экспорта – Ушер – по вполне понятным причинам стал недоступен, однако гигантский механизм не останавливался, продолжал пожирать урожай.

– Всё, что можно, они перерабатывают в продукты длительного хранения. Остальное выбрасывают.

– А в Унигарте начинает сказываться недостаток продовольствия, – заметил дер Даген Тур.

– Это война, мессер.

– Спасибо, что напомнил.

Ещё одна примета неспокойного времени: блок-посты на дорогах. В самой столице военные патрули не встречались, обходились полицейскими, но основные выезды из города контролировались плотно.

– Сигизмунд Артрожилиступулиоритиусчик, вице-генеральный менеджер западно-кардонийского филиала компании «Обмундирование и пуговицы, Inc». – Бабарский выдержал продуманную паузу и веско добавил: – Я с Галаны, парень.

– Вижу, – хмуро ответил подошедший к автомобилю сержант и кивнул на Помпилио: – А у него документы есть?

– Жан-Пьер-Мари-Лусия Скитопросгорнастирбросчик, коммерческий директор первого ранга.

Заготовленный костюм погиб в Фадикуре, однако Бабарский не был бы Бабарским, не сумей он подготовиться к любым поворотам. В доме ИХ дер Даген Тура ожидали три костюма на выбор, в одном из которых, синем в жёлтую клетку, адиген сейчас и щеголял. Костюм не соответствовал Помпилио так же, как «Борд», но два других произведения приотской портняжной мысли – зелёненький в полосочку и серый с «искрой» – едва не вызвали у Помпилио полноценную истерику.

– Куда направляетесь?

– Вы ведь прекрасно знаете, офицер, кто живёт в десяти лигах к северу, – умильно улыбнулся ИХ. – Или это военная тайна?

Вежливое обращение, лёгкая лесть: никто ещё не называл сержанта офицером, и сложенная пополам купюра, мягко скользнувшая в карман гимнастёрки, сделали своё дело.

– Счастливого пути, – козырнул военный.

– Всегда, – пообещал ИХ, прибавляя газу.

– Ядрёная пришпа! – выдохнул с трудом сдержавшийся адиген. – Ты назвал нас галанитами?!

– Лучшие документы в нынешнем Линегарте, мессер, – хладнокровно ответил Бабарский. – Мне их сделали по очень большой дружбе, только потому, что человечек, о котором вы ничего не хотите знать, получил помилование и был отпущен с лингийской каторги. И ещё пришлось добавить пятьдесят цехинов.

Омут, и этим всё сказано. Сам Помпилио руки не пачкал, но своего суперкарго ценил в том числе и за эти связи.

– Как мы будем отступать?

– Я всё продумал, мессер.

– Не сомневаюсь.

– В трёх лигах к западу от виллы Арбедалочика расположено крупное водохранилище, на котором нас ожидает паровинг интендантской службы приотской армии.

– Ты его украл?

– Арендовал. Многие патриоты любят большие деньги. Вам сказать, сколько это стоило?

– Не надо. Люди надёжные?

– Весьма, – ответил Бабарский уверенно, однако обмануть адигена не сумел.

– Что будет, когда они узнают, что нужно лететь в Унигарт?

– Вы наведёте на них свой большой пистолет.

– Вижу, ты действительно всё предусмотрел.

– Потому вы меня и цените, мессер.

– Абедалоф? – Узнав, к кому её везут, Кира принялась размышлять над линией поведения, но ничего умнее, чем сыграть наивную девицу, не придумала. Сидела на диване и хлопала глазами. – Вот уж не предполагала…

– Будет лучше, если ты станешь называть меня господином Арбедалочиком, – мягко произнёс галанит. – И не забывай обращаться на «вы».

– Всё изменилось?

– Хорошо, что ты сама заметила. – Галанит зевнул. – Не люблю лишать людей иллюзий.

– Неужели?

– Ладно, люблю, – рассмеялся Арбедалочик. – Мне нравится наблюдать, как люди плавно переходят от самоуверенности к животному страху. К ужасу. – Абедалоф подошел к столику. – Вина?

– Воды.

– Лимонад?

– Просто воды. Не хочу терять дополнительные иллюзии.

– Какие могут быть иллюзии насчёт лимонада?

– А вдруг ты мне его и правда дашь?

Галанит обаятельно улыбнулся.

Они разговаривали в «белой» гостиной, в большой зале, уставленной соответствующего цвета мебелью, с белыми с золотом гардинами, шёлком на стенах и картинами в тонких, «современных» рамах. Белыми картинами, потому что все художники писали приотскую зиму.

Абедалоф выглядел под стать: белоснежные сорочка, брюки и туфли, белого золота часы на руке – мода на подобные украшения только появилась, и они ещё не вытеснили привычные карманные хронометры, – и широкая улыбка в тридцать два белых, как миниатюрные айсберги, зуба.

На его фоне грязный и порванный в нескольких местах мундир девушки выглядел жалко, но Кира компенсировала унылый внешний вид горящим взглядом и уверенным поведением. Ей пришлось ждать несколько часов: «господин директор изволят заниматься другими делами», однако пребывание в запертой комнате без окон никак не отразилось на поведении девушки.

– Отец хорошо над тобой поработал, – признал Арбедалочик. – Сделал свою копию.

– Спасибо.

– Не торопись. – Галанит подал девушке хрустальный бокал с водой. – Извини, но я считаю Винчера тупым, недалёким и не способным на компромисс человеком. Идиотом, если коротко.

– Гордым и смелым, – уточнила Кира.

– Я вижу, у нас полное взаимопонимание. Мы говорим об одном и том же, только разными словами. – Абедалоф с удовольствием глотнул вина и продолжил: – Не считай меня плохим хозяином, поужинаем позже, не хочу мешать разговор с едой… Любишь рыбу?

Светское начало разговора девушка восприняла спокойно, Арбедалочику не подыгрывала, но и не раздражалась, заставляла себя держаться. Однако всё хорошо в меру, пора заканчивать с лицемерными улыбочками.

– Зачем я тебе? Хочешь надавить на отца?

– Я спас тебе жизнь, – кротко напомнил галанит, не среагировав пока на «ты».

– Или взял в плен.

– Ах да, ты ведь не знаешь… Ночью в Фадикуре был бунт, пленные сдуру пошли на пулемёты.

– Нет…

У девушки расширились глаза, а обрадованный галанит небрежно продолжил:

– Приотцы, надо сказать, дичают на глазах.

– Вы превращаете нас в зверей.

– Вас?

– Кардонийцев, – глухо уточнила Кира.

– Так ведь вы не особенно против, – пожал плечами Арбедалочик. – Быть зверем легко: живи инстинктами, слушайся хозяина – и всё будет хорошо. Вина?

– Мы не сдадимся.

– И замечательно.

– Что?

– Какая же ты всё-таки дура, – вздохнул галанит, с презрением разглядывая растерянную девушку. Затем поднялся и мягко прошёлся по комнате. Задержался у белоснежного рояля, провёл пальцем по блестящей крышке, усмехнулся. Вернулся к столику и взялся за бокал. – Почему тебя так удивляет, что я всецело на вашей стороне? На стороне истинных патриотов Кардонии, людей отчаянной храбрости и чести. Не сдавайтесь. Я умоляю.

– Такое ощущение, будто я наглоталась наркотиков, – призналась Кира. – Или ты.

«Он спятил? Ошалел от победы? Он издевается?»

Девушка совершенно не понимала стоящего напротив красавчика. Довольного, упивающегося своей властью красавчика. Думала, что продолжения у неожиданного выступления не будет, но Абедалоф снизошёл до объяснений. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за тем, как доходят до ошарашенной пленницы простые, как амёба, истины.

– Вы, настоящие патриоты, люди отчаянной храбрости и безукоризненной чести, подбрасываете дрова в костёр войны, не позволяете ей затухнуть, а главное – демонстрируете себя, кричите: «Я очень люблю свою страну и свой народ!» – Короткая пауза. – «Стреляйте в меня!»

Кира вздрогнула, догадалась. И от догадки перехватило дыхание.

– Вы – наша цель, – подтвердил опасения девушки галанит. – Такие люди, как твой отец, его друзья, ты, твой несостоявшийся муж, тысячи инженеров, офицеров, бизнесменов, но главное – патриотов: гордых, смелых и независимых. Вы должны встать и крикнуть: «Вот они мы: гордые, смелые, независимые!» И мы вас убьём.

– Как хотели убить всех адигенов, – попыталась контратаковать Кира. – Только не получилось.

– Мы работаем над этим, – отмахнулся Абедалоф. – К тому же на родине у нас всё получилось.

Несколько сотен лет назад на Галане случилась бойня планетарного масштаба, которую нынешние обитатели мира называли «революцией» и «обретением свободы». Беспощадное истребление дворян потрясло Герметикон и навсегда определило взаимоотношения галанитов и адигенов: они ненавидели друг друга.

– Но вернёмся к нашим баранам, – легко продолжил Арбедалочик, сделав маленький глоток вина. – Война – удобный способ проредить цвет нации, вырезать лучших. Война, особенно затяжная, потребляет не только тупое пушечное мясо – ей нравятся деликатесы. Патриоты, умники, просто образованные люди, к примеру – врачи, все они попадают в жернова и далеко не все выбираются живыми. А если у народа нет умников, кто поведёт его вперёд? Кто поставит дерзкие, амбициозные цели? Кто захочет большего, а когда достигнет – ещё большего? Кто? А теперь скажи: зачем Компании люди, которые ставят перед собой амбициозные цели и хотят большего? Кардонийское стадо обязано исполнять одну функцию: работать. В полях, на заводах, в шахтах, на рыбацких судах – там, где нужен минимальный уровень грамотности. А галаниты будут вашими умниками: инженерами, врачами, учёными, финансистами, агрономами – всеми. Поэтому: воюйте, Кира, воюйте до последнего патрона. До последнего умника.

– Но ведь сдаваться нельзя, – хрипло признала девушка. – Вы всё равно лишите нас умников.

– Мы купим или отберём всё: ваши фабрики, заводы, поля, пароходы, железные дороги – всё! И перестанем брать на работу ваших умников. И перестанем учить ваших детей. Одно, максимум – два поколения, и задача будет решена. Изменится способ, но не результат.

– Значит, у нас нет выхода?

– У вас нет выхода с того мгновения, как ваша Кардония заинтересовала Компанию, – резанул Арбедалочик. – Теперь всё вокруг наше – фабрики, заводы, поля и рабы.

– Мерзавец.

– Спасибо, что оценила мои скромные усилия настолько высоко.

– Почему ты не боишься рассказывать мне всё это?

– А что ты сделаешь? Придёшь к папочке, всё перескажешь, и он… Что же он сделает? – Галанит замер в картинной позе. – Дай подумаю… Он всё остановит? Но каким образом? Как Винчер Дагомаро остановит войну, которую сам развязал?

– Вы её развязали!

– Мы вас подталкивали, – не стал отрицать Абедалоф. Он поставил бокал на стол и теперь медленно приближался к девушке. – Разве папочка не рассказал тебе о предложении Махима? Сразу после покушения Махим предложил мир. Хитрая сучка Лилиан уговорила слюнтяя взять назад…

– Ты врёшь!

В ответ – вкрадчивая улыбка, искры в глазах, морщинки вокруг. Арбедалочик искренне наслаждался происходящим.

– Ты не пыталась понять, почему я вышвырнул Махима с вершины? Почему затеял смену власти в самый разгар кризиса, когда ты и твои дружки бомбили Приоту? Думаешь, у него изо рта пахло? Причесался не так? Нахамил мне? Я его вышвырнул, ибо Махим понял, что ведёт Кардонию в тупик, и попытался всё остановить. Он предложил твоему отцу мир.

– Ты врёшь!

«Мир! Он предложил мир!» И мир вокруг стал рушиться.

– И представь, как сильно изумился Махим, когда понял, что выстраданное им решение, его подвиг, его жертва никому не нужны!

– Замолчи!

– Война – детище твоего отца, Кира, и смерть Драмара – тоже. Винчер Дагомаро убил твоего жениха, а не мои люди. Убил тем, что отправил в бой, хотя мог избежать войны…

– Замолчи!

Девушка вскочила, замахнулась, словно желая ударить галанита, заткнуть его ударом в губы, заставить… Не получилось. Арбедалочик ждал нападения, без труда перехватил руку разъярённой девушки, резко развернул её спиной и оглушил умелым ударом в голову.

– Ты спрашивала, зачем я тебя спас? Спрашивала?! Я хочу передать послание твоему папочке!

В голове шумит от удара, от обиды, от унижения. Руки не слушаются, ноги согнуты, поза… Абедалоф подтащил Киру к дивану и согнул пополам, прижав грудью к твердым подушкам спинки. Поза отвратительна, но нет возможности её сменить: Арбедалочик оказался сильным, бешено сильным, и его руки уже рвут застёжку брюк.

– Нет…

– Я сделаю с тобой то же самое, что собираюсь сделать с Кардонией.

– Нет!

– Кричи, кричи…

Исполнить издевательское пожелание насильника девушка не успела: за спиной Абедалофа послышался сначала грохот – с петель слетела дверь, затем вопль – от боли орал телохранитель, а затем кто-то негромко произнёс:

– Кажется, я разучился опаздывать.

Помпилио вошёл в дом, как только убедился, что Арбедалочик на вилле. Ну, не сразу в дом, конечно, вошёл через калитку, оказавшись в парке, и тут же открыл огонь.

По дороге Помпилио обдумывал два варианта действий: вежливо постучать, представиться и предложить поговорить или же суровый налёт. Остановился на втором, быстром и предсказуемом.

«Пуфф!»

Использовать глушитель дер Даген Тур не любил, как все бамбальеро, он считал грохот естественной составляющей выстрела, придающей ему законченность, но понимал, что в некоторых случаях скрытность предпочтительнее удовольствия.

«Пуфф!»

В доме, согласно уверениям Бабарского, не более десяти телохранителей, в каждом «Уллуме» прячется по двенадцать выстрелов, получается больше двух на голову – настоящая роскошь, бамбадао столько не нужно.

«Пуфф!»

Помпилио спокоен до отрешённости, он видит только цели, не более, но видит их задолго до того, как цель понимает, что она – цель. Он слышит шаги и дыхание, клацанье затворов и щелчки предохранителей, чувствует запахи, все запахи: аромат из кухни – рыба со специями; кожа – ремни и ботинки; оружейная смазка, дерево мебели, краска свежих газет, вино из гостиной… Но прежде…

«Пуфф!»

Нога ноет даже через двойную дозу болеутоляющего, сквозь приказ не ныть и не мешать. Нога ноет, но хромота не мешает Помпилио стрелять.

«Пуфф!»

Движения всё равно страдают, однако заметить огрехи способны лишь величайшие учителя Химмельсгартна, те, кто имеет право учить бамбадао. И критиковать бамбадао. Остальные не понимают, что жесты покалеченного Помпилио далеки от идеала, не успевают понять. Для остальных отточенные движения бамбадао слишком быстры, а выстрелы – слишком точны.

«Пуфф!»

Телохранители не слышат легчайших хлопков, которыми глушители маскируют выстрелы, а если слышат, то не понимают, а если понимают, то слишком поздно. И дер Даген Тур проходит по вилле, как Селтих по Межозёрью – беспощадным ножом сквозь масло. Три человека убиты у ворот, один курил в беседке, пятый и шестой сидели у чёрного хода, двое копошились в гараже, четверо бездельничали в комнате охраны, они отдыхали, едва успели взяться за оружие. Они тоже были целями. Бабарский запирает перепуганных слуг в кладовке, Помпилио убивает двух последних телохранителей у дверей гостиной. Один падает на пол, второй влетает в двери.

И дер Даген Тур негромко произносит:

– Кажется, я разучился опаздывать. – Разглядывает замершую парочку и приказывает: – Отойди от девушки.

Арбедалочик обернулся, молниеносно оценил обстановку и обаятельно улыбнулся:

– Ты выглядишь злым.

– Неужели?

– Поверь, я знаю, о чём говорю. – Абедалоф поправил брюки. – С чем пожаловал?

Повернувшаяся Кира влепила ему пощёчину.

– Мерзавец!

– Ты повторяешься. – Галанит вновь улыбнулся. – Но если бы я знал, как всё обернётся, вёл бы себя иначе.

Девушка всхлипнула и шагнула за спину Помпилио.

– Я приехал поговорить, – светским тоном сообщил адиген.

– Догадываюсь о чём, – не стал скрывать Арбедалочик. Он совершенно освоился в ситуации, вернулся к столу и взял бокал. – Вина?

– Не сразу.

– Ищешь убийцу Лилиан?

– Попытайся убедить меня в своей невиновности.

– Это поможет? – деловито осведомился галанит и поспешил объяснить: – Я не очень хорошо повёл себя с девушкой, по глазам вижу, что тебе не понравилась моя вольность, а потому рассчитываю на некоторые гарантии.

– В обмен на искренность.

– Безусловно.

Дер Даген Тур демонстративно убрал пистолеты в кобуры и выразительно посмотрел на Абедалофа.

– Спасибо. – Арбедалочик перевёл дух. Немного театрально, однако чувствовалось, что присутствие бамбадао нервирует директора-распорядителя. – Что, кстати, с моими телохранителями?

– Понадобятся новые.

– Я так и думал. – Галанит допил вино, однако браться за бутылку, чтобы вновь наполнить бокал, не рискнул. Продолжил по делу: – Ты согласен с тем, что Лилиан убили по приказу того же человека, который велел устроить покушение на Махима?

– Это очевидно.

– Но при этом не случилось покушения на Дагомаро. – Арбедалочик поднял вверх указательный палец. – Странно.

– Не аргумент, – отрезал Помпилио, проигнорировав невнятное восклицание Киры. – Факт может свидетельствовать и о преступном замысле Дагомаро, и о твоей предусмотрительности.

– Согласен, – кивнул галанит. – И спасибо, что ты обо мне столь высокого мнения. – Ответить дер Даген Тур не успел. – Но не будем забывать, что Огнедел явился на Кардонию задолго до того, как Лилиан переубедила эту тряпку – Махима. Я человек предусмотрительный, но не настолько. Слизняк был у меня в руках, делал всё, что я говорил, до войны оставалось два-три дня переговоров, и вдруг он сдал назад. И знаешь, что я тебе скажу? Если бы не Огнедел, войны не было бы.

– Ты врёшь! – вновь повторила Кира.

– Продолжай, – распорядился Помпилио.

– Арбедалочик нанял Огнедела! – не унималась девушка, оставаясь тем не менее за спиной дер Даген Тура.

– Зачем? – поинтересовался адиген.

Однако галанит ответил сам:

– Нет смысла отрицать, что мы готовили войну с Ушером. Но мы планировали элегантную, комфортную, а главное – быструю войну: массированная бомбардировка архипелага и высадка десанта. Мы готовились к войне, но пропустили встречный удар такой силы, что приотская армия до сих пор пребывает в полуразрушенном состоянии, а Компания потеряла колоссальные вложения. Думаешь, я этого добивался? Нет, не этого, ведь вместо быстрой победоносной войны я имею изматывающую и затяжную, имею проблему с адигенами, которые могут вмешаться в любой момент, и самые неясные перспективы на Кардонию и сплетение. У меня получилось полное дерьмо, и это при том, что меня называют Везунчиком. Почему так вышло? Потому что с той стороны тоже готовились к войне.

– Заткнись!

– Ушер снёс армию вторжения, а у меня одних десантников было семьдесят тысяч! Каким образом они ухитрились собрать столь огромный кулак за день-два?

– Помпилио, он врёт!

– Хочешь знать, кто убил твою любовь, – поговори с Винчером Дагомаро!

БАХ!

Пистолет, который девушка вытащила из кобуры телохранителя, не был снабжён глушителем, поэтому выстрел громыхнул.

– Кира! – Дер Даген Тур обернулся, но и только: останавливать девушку он не собирался, а потому второе восклицание прозвучало тихо. И вопросительно: – Кира?

– Ты услышал всё, что хотел, – тусклым голосом произнесла девушка. – По вине Арбедалочика погиб Драмар, а сам он хотел меня изнасиловать. Я не имела права оставлять его в живых.

Абедалоф ещё не упал, стоял, пошатываясь, держась одной рукой за столешницу. Вторую руку галанит успел испачкать в крови и теперь с изумлением разглядывал красную ладонь. Разглядывал и молчал.

Следующий выстрел бросил галанита на пол. Ноги несколько раз дёрнулись, пальцы скрючились, словно умирающий попытался расцарапать пол, затем Абедалоф изогнулся, громко застонал и затих.

Девушка всхлипнула.

– Поехали домой, – тихо сказал Помпилио, забирая у Киры оружие. – Нам тут больше нечего делать.

– Казнь должна была случиться на рассвете, на опушке тиковой рощи, на небольшом пригорке, с которого открывался великолепный вид на змеящуюся меж великих приотских озёр речку. Поля противоположного берега покрывали жёлтые копны, собранные трудолюбивыми селянами под пение и хороводы, на линии горизонта с аппетитом паслись тучные коровы, а здесь, на тиковом холме, должна была пролиться кровь… – Помпилио вздохнул и потёр лоб, с наслаждением формируя следующее предложение: – Солнце только-только взошло, и его первые лучи весело играли с капельками росы, превращая их в сверкающие фонарики… Ты записываешь?

– Конечно, мессер, – хладнокровно отозвался Теодор Валентин, не отрываясь от блокнота. – Только-только взошло.

– Весело играли с капельками росы, превращая их в сверкающие фонарики.

– Превосходное сравнение, мессер. Весьма оригинальное.

– Ты до сих пор сомневаешься в моём литературном таланте?

– Ни в коем случае, мессер. – Валентин бросил на хозяина быстрый взгляд. – Осмелюсь поинтересоваться: напоминали фонарики электрические или газовые?

– В тебе совершенно отсутствует поэтический дух, Теодор, – поморщился дер Даген Тур. – Никакой склонности к творчеству.

– Я должен уточнить, мессер.

– Капельки росы, которых касались игривые лучи благодатного солнца, напоминали волшебные фонарики сказочного народца.

– Я запишу в примечаниях.

– Дословно, пожалуйста.

– Конечно, мессер.

Беседа неспешно текла в удивительно подходящем месте: в стоящей у самой воды беседке. Банир ластился к серым камням фундамента, и негромкий шум прибоя помогал адигену припоминать мельчайшие детали исторического утра. Валентин, по обыкновению облачённый в строгий тёмный костюм, белую, как пустынное солнце, сорочку и перчатки, стоял у балюстрады, Помпилио же развалился в роскошном, щедро позолоченном инвалидном кресле, больше походившем на передвижной трон, чем на скорбное седалище. Надобность в нём отсутствовала, но на дер Даген Тура периодически накатывали воспоминания «о временах, когда я был калекой», и тогда Валентину приходилось браться за ручки кресла.

– Облачённый в белоснежную шёлковую сорочку, серые кавалерийские рейтузы и блестящие сапоги…

– Кавалерийские рейтузы, мессер? – Валентин удивлённо поднял брови.

Помпилио был умелым наездником – так требовало положение, – но с отвращением относился к верховой езде.

– Да, Теодор, кавалерийские рейтузы, – не терпящим возражений тоном произнёс дер Даген Тур. – Я долго вспоминал, в чём был одет, и внезапно понял: кавалерийские рейтузы. Белая сорочка, серые рейтузы и чёрные сапоги дают великолепную цветовую гамму центрального образа.

– Картина получится великолепной, мессер.

– Рад, что ты понимаешь. – Адиген почесал кончик носа. – Солнечные лучи ещё не коснулись ямы, и она казалась чёрным пятном у моих ног, ужасающей дверью в неизведанное. Распахнутый зев пугал палачей, они отворачивались, и тогда я предложил им завязать глаза…

– Расстрельной команде?

– Это была шутка, Теодор, – устало объяснил Помпилио. – Я пребывал в прекрасном расположении духа.

– Да, мессер.

– А ты всё портишь.

– Сожалею, мессер.

– Оставь… – Дер Даген Тур пошевелил пальцами, припоминая окончание предыдущей фразы, и продолжил: – Они отказались, и картина приобрела законченность: мой величественный взор против их бегающих глазок.

– Я вижу происходящее как наяву, мессер, – не стал скрывать камердинер, продолжая заносить подробности в блокнот. – Великолепное описание.

– Классическое образование, Теодор: риторике меня учили лучшие преподаватели Линги, а литературный вкус достался от матери.

– Да, мессер.

– Надеюсь, ты не упустил какой-нибудь важной детали?

– Потомки бы мне не простили, мессер.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

Помпилио считал эпизод расстрела ярчайшим событием путешествия в Линегарт, а потому рассказ о едва не случившейся экзекуции Валентин прослушал то ли сорок шесть, то ли пятьдесят два раза. Но адигена стали раздражать постоянно меняющиеся детали, и он велел камердинеру задокументировать историю.

Третий участник встречи, Бабарский, обладал удивительной способностью спать с открытыми глазами, и с его застывшего лица вот уже пятнадцать минут не сходило выражение неподдельного интереса.

– Полагаю, картину следует заказать Очиру Анаэлю, и выглядеть она должна фундаментально, достойно галереи изящных искусств Маркополиса, – принял решение адиген. И обратился к бедовому суперкарго: – Бабарский, в галерее есть место?

– Организуем, – пробормотал ИХ. – Там много картин, которым пора в частные коллекции.

– Бабарский, – укоризненно протянул Помпилио.

ИХ окончательно проснулся:

– Мессер?

Устроить суперкарго выволочку дер Даген Тур не успел: пришли плохие новости.

– Мне очень жаль, мессер, но Очир Анаэль умер, – некстати сообщил Валентин.

– Давно?

– Двести лет назад.

– Меня с утра знобило, – грустно вставил ИХ. – Наверное, последствия лирской лихорадки.

– Жаль, – протянул Помпилио.

– Спасибо, мессер.

– Я не тебе, – отмахнулся дер Даген Тур. – Жаль, что Анаэль умер так рано. Сюжет достоин кисти гения.

– Совершенно с вами согласен, мессер, – хором признали ИХ и Валентин.

– Кто из классиков жив и способен толково отобразить мою историю?

– На мой взгляд, лучше всех с работой справится Ду Эскланджело, – немедленно доложил камердинер. – Он идеально передает причудливый предутренний свет.

– Никаких сумерек! – категорически заявил Помпилио. – Зрители должны сопереживать и замирать, а не выискивать мою героическую фигуру на фоне тёмного леса. И бегающие глазки! Противостояние наших взглядов должно стать центральной осью картины.

– Поверьте, мессер: Ду Эскланджело – настоящий гений, – поддержал камердинера ИХ. – Героические фигуры с величественными взглядами – его конёк.

– Я уникален, – подозрительно скромно заметил Помпилио. – Я не могу быть коньком, за кого ты меня принимаешь?

– ИХ имел в виду, что Ду справится, – выручил Бабарского Валентин. – Маэстро немало тренировался на да́рах и прочих высокопоставленных особах и теперь готов взяться за ваш образ.

– Я чуть косноязычен после сильпильмильдерской чумки, – добавил Бабарский. – Вы ведь помните, что она поражает все подвижные органы.

– Ладно, пусть так, – поразмыслив, сдался дер Даген Тур. – Свяжешься с Эскланджело, когда вернёмся на Лингу.

– Да, мессер.

– И я передумал насчёт галереи, картину назовём «Мой расстрел» и отправим брату, пусть Антонио оценит, как я страдаю, отстаивая государственные интересы.

– Прекрасная мысль, мессер, – одобрил Теодор.

– Пусть повесит её в приёмной, чтобы министры и генералы видели, что такое настоящий патриотизм.

– Прекрасная мысль, – польстил суперкарго.

– Ну и задумывались о разном, – закончил Помпилио. – Сюжет располагает.

– А не лучше ли назвать полотно «Моя победа»? – осведомился предложить ИХ. – Пусть Эскланджело изобразит вас в момент избавления от палачей. Ну, там, дымящаяся бамбада, лицо победителя и красивая позиция.

– Не хочу быть увековеченным в окружении трупов провинциальных военных, – капризно изогнул губы Помпилио. – Художник должен передать мой гордый образ в момент наивысшей опасности. Я стою на краю гибели… И моё хладнокровие художник тоже должен передать. А военные ещё живы, с бегающими глазками. И потными ручками, в которых они держат некрасивое оружие.

– Омерзительный образ, мессер.

– Запиши обязательно.

Валентин продолжил чиркать карандашом, а дер Даген Тур покосился направо, где в густой тени вязов притаились несколько солдат. Такой же пост находился на противоположном краю пляжа и ещё три были разбросаны по территории парка. С тех пор, как Помпилио вернулся из Линегарта, виллу взяла под усиленную охрану рота лингийских егерей, число гостей было сведено к минимуму, поездки в город практически исключены. Дер Даген Тур заперся, но планету тем не менее не покидал. Выжидал, но никто не знал, чего именно.

– «Пытливый амуш» восстановлен, в скором времени мы отправимся в путешествие, но в команде снова нет алхимика, – неожиданно произнёс адиген. – ИХ, что с поисками Мерсы?

– Никаких следов, мессер. Мы объявили награду на Менсале, но там трудно искать.

– Зато легко спрятаться.

Судьба Андреаса Мерсы, Каронимо Бааламестре, а главное – гениального Павла Гатова слегка прояснилась после захвата Карлонара. Один из пленённых приотских паровингеров показал, что доставил похищенную троицу на военную базу; затем нашлись свидетели побега и отчаянного прыжка в Пустоту вслед за грузовиком Компании. Бабарский поднял связи в Омуте, и неприметные ребята вежливо расспросили членов экипажа «Быстровоза» – никто ничего не видел; Помпилио снарядил экспедицию на Менсалу, но результата она не дала. Учёные пропали.

– Какое-то время мы сможем обходиться без алхимика и должны приложить все силы, чтобы отыскать Мерсу.

– Возможно, они не вышли из Пустоты, – осторожно произнес ИХ. – Ещё никто не пытался войти в переход на паровинге.

– Гатов чокнутый, но не сумасшедший, – отрезал адиген. – У него должен был быть хотя бы один шанс из ста, и мы обязаны выяснить, использовал он его или нет.

– Да, мессер.

– К тому же речь идёт о Мерсе, нашем товарище.

– Да, мессер.

Помпилио резко поднялся, взял поданную Валентином трость, вышел из беседки и прошёлся по влажному песку, остановившись в шаге от линии прибоя. Камердинер и суперкарго замерли позади. Они понимали, что разговор не окончен, и не ошиблись.

– ИХ, мне всё ещё нужно переговорить с человеком по имени Друзе Касма, – ровно произнёс адиген.

– Я помню, мессер, я сообщу, когда он окажется в Унигарте.

– Хорошо. – Дер Даген Тур помолчал, глядя, как погибают у его ног бесконечные ряды волн, и продолжил: – Мы должны быть готовы покинуть Кардонию в любой момент. Пришло время возвращать долги.

– Я понимаю, мессер. – Бабарский кивнул, словно подтверждая самому себе, что информация принята, и поинтересовался: – Вы позволите задать вопрос? Он мучает меня вот уже несколько недель.

– Задавай.

– Я очень удивился, что Арбедалочик остался в живых. Вы говорили…

– Всё было так, как я говорил. – Помпилио прищурился, припоминая развороченную грудь галанита, кровь, удивление в затухающих глазах и второй выстрел Киры. – Видимо, Арбедалочик оказался крепким парнем, а галанитские врачи – кудесниками.

– Абедалоф…

– Кто же ещё?

Селтих смутился:

– Я хотел сказать…

– Ере, я прекрасно знаю, что вы хотели сказать, и просто пошутил. – Галанит слабо махнул рукой. – Пребывание на больничной койке нагоняет на меня тоску, которую я пытаюсь разогнать дружескими подначками. Присаживайтесь.

– Спасибо.

Арбедалочик принял командующего в кресле. Грудь всё ещё перетянута повязками, лицо всё ещё бледное, однако выглядел директор-распорядитель гораздо лучше, чем месяц назад.

– Как ваши раны? – тихо спросил Ере, присаживаясь на стул.

– Ноют, но затягиваются. Вчера мне сняли последние швы.

– Я рад.

– Вряд ли больше меня.

– Да как вам сказать…

Всё связанное с медициной и медикусами приводило Селтиха в состояние, близкое к панике. Этот кошмар преследовал Ере с детства: он прикован к койке, не может пошевелить ни рукой, ни ногой и медленно умирает, оставленный друзьями, слугами и даже жестокосердными санитарами. Он один. Он беспомощен. Он в больнице… Со временем генерал научился не покрываться потом при виде белых халатов, но всякий раз этот подвиг стоил ему огромных усилий.

– Буду рад видеть вас в добром здравии у себя в штабе.

– Через несколько дней навещу, – пообещал Арбедалочик. – Слово скаута.

– Вям! – подтвердил его слова саптер.

– Мне пора развеяться.

– Вям!

– Ничто так не способствует выздоровлению, как друзья и хорошие новости.

Известие о ранении Абедалофа повергло Селтиха в шок. Точнее, сначала ему вообще сообщили о смерти директора-распорядителя и лишь потом, через час, – о тяжёлом ранении. И этот час стал самым страшным в жизни Ере. Он прекрасно понимал, что Арбедалочик является главным двигателем проекта «Кардония», что именно он убедил всесильных директоров-наблюдателей не отступать после первой неудачи и дальше оказывать Приоте поддержку, и с его смертью наступят тяжёлые времена. К счастью, всё обошлось. Когда Селтих примчался на виллу, Абедалоф уже очнулся и даже пошутил насчёт «сплетен, которые летят быстрее цеппеля в Пустоте». А старший медикус пролепетал невнятное о «феноменально мощном организме» директора-распорядителя. Потом последовала операция, потом несколько недель восстановления, но жизни директора-распорядителя ничего не угрожало.

Всё обошлось.

Однако последствия дерзкое нападение вызвало серьёзные. Уже через два дня Абедалоф потребовал усилить меры безопасности: «Нет ничего позорнее, чем разгуливающие по Линегарту диверсанты!» И с тех пор у Ере появилась дополнительная головная боль: Фель Дробинский, бывший шеф полевой жандармерии, возглавивший спешно созданную Комиссию Чрезвычайных Дел. С благословения Арбедалочика Дробинский подмял под себя едва ли не весь полицейский аппарат Приоты и прочно занял место на вершине власти. Где и без него едва помещались Селтих с Кучиргом.

– Фель.

– Ере.

Пожимать руки не стали, достаточно того, что они находились в одном месте.

– Рад тебя видеть.

– Я, наверное, тоже.

Алый мундир командующего усыпан орденами, медалями и значками; на поясе кортик, с ножен и рукояти подмигивают алмазы; золотые погоны смахивают на небольшие копны сена. Председатель КЧД в оливковом кителе с накладными карманами, галифе и сапогах; на фоне Ере – сама скромность.

– Прекрасные духи.

– Туалетная вода.

– Это я и имел в виду.

– Смесью табака и гуталина должны пахнуть солдаты, а не офицеры.

– Вям!

Абедалоф с улыбкой слушал пикировку, но молчал, его вполне устраивала взаимная нелюбовь Дробинского и Селтиха.

Сказать, что за последний месяц авторитет командующего вырос, – всё равно что промолчать. Ере стал кумиром нации. Уже не любимцем, а отцом, спасителем и героем. Победитель – иначе его не называли. Разгром в Межозёрье получил определение «легендарного», а самого Селтиха благодарные соотечественники едва не обожествляли. Улыбающийся лик напомаженного красавчика глазел на приотцев с бесчисленных плакатов: «Командующий напутствует солдат», «Командующий принимает «Красное сердце» – высший орден Кардонии», «Командующий и консул», «Командующий указывает путь»… Кучирг скрипел зубами, но и только: соперничать со спасителем Отечества консул не мог при всём желании.

А вот Фель не собирался соперничать, председатель просто поднимался наверх, получая всё больше и больше полномочий, а с ними – всё больше и больше штыков, чтобы эти самые полномочия подкреплять. Фель редко выходил из тени, однако силу набрал колоссальную, и тот факт, что Абедалоф пригласил его, а не Кучирга, говорил о многом.

Оба офицера отметили это обстоятельство и пришли к выводу, что будущее Кардонии галаниты связывают с ними. Или с одним из них.

– Как дела на фронте? – осведомился Арбедалочик. Курить ему строго запрещалось, всё-таки ранение в грудь, поэтому Абедалофу приходилось только нюхать извлечённую из коробки сигару. – Есть чем порадовать раненого?

– Конечно, есть.

Селтих достал из портфеля карту, развернул её и положил галаниту на колени.

– После того как волосатики не удержали фронт Аласор – Карлонар, они отступили на Длинный Нос, основание которого закрывает оборонительная «линия Даркадо». Это предыстория.

– Да, я помню, мы подошли к Длинному Носу неделю назад, – усмехнулся Арбедалочик.

– И до сих пор топчемся, – желчно заметил Дробинский.

– Топчутся в тылу, – парировал Селтих. – На передовой стоят.

– Есть разница?

– Вям!

Иногда Эбни вступал в разговор на удивление вовремя, словно знал, что нужно тявкнуть именно сейчас и ни секундой позже.

Ере не слишком хорошо умел прятать чувства и не собирался скрывать, что Фель ему неприятен. Нахальные замечания окончательно вывели генерала из себя, и он готов был взорваться, нахамить Дробинскому или ударить его, и только громкое «Вям!» помешало разразиться скандалу.

– Волосатики научились обороняться, – угрюмо произнёс командующий, старясь не глядеть на председателя КЧД. – «Линия Даркадо» прекрасно подготовлена. Она гораздо лучше укреплений, что были у нас в Межозёрье, поэтому наступление остановилось.

Абедалоф кивнул, то ли соглашаясь с мнением Ере, то ли показывая, что услышал его, отложил сигару, взял карту в руки и несколько секунд разглядывал синие и красные значки, испещрявшие основание Длинного Носа.

– Оборону прорвать можно?

– Прорвать можно всё, вопрос в цене. – Селтих поправил кортик. – С начала войны мы потеряли много людей.

– Солдат, – уточнил Фель.

– Я хочу избежать ненужных потерь. – Генерал заставил себя не реагировать на Дробинского.

– Победа рождается в крови, – заметил Фель.

И вновь не добился реакции.

Проанализировав действия председателя КЧД, Селтих понял, что рано или поздно им придётся сцепиться в борьбе за власть, и это заставляло Ере бережно относиться к армии. Без потерь, конечно, не обойтись, но солдаты должны знать, что их командующий не только гений стратегии, но и заботливый командир. Солдаты должны не только восхищаться вождём, но и любить его, лишь в этом случае они будут стрелять в кого угодно, даже в полицейских и сотрудников КЧД.

– Мы должны взять Унигарт до зимы, – жёстко произнес Арбедалочик.

– Возьмём, – скупо пообещал Селтих.

– У вас ведь есть план?

– Я – командующий, у меня всегда есть план.

Прозвучало высокомерно, однако галанит не обиделся. Усмехнулся, словно услышал ожидаемое, вновь взялся за сигару и предложил:

– Давайте его обсудим.

– Интересно, никто не подсчитывал, сколько человек гибнет на войне каждую минуту? Или каждую секунду?

– Война ещё не закончилась.

– А на сегодняшний день? Есть статистика?

– Кира!

– Наверное, много. – Девушка посмотрела на отца и виновато улыбнулась: – Извини, я часто думаю об этом в последнее время.

Намекает, что он зачерствел и позабыл, что ведёт войну не ради Ушера, а ради ушерцев? Изводит за гибель Накордо?

Дагомаро хотел ответить резко, но сдержался. Погладил бороду длинными пальцами, едва слышно кашлянул, прочищая горло, выбивая из него недовольную интонацию, и коротко ответил:

– Меня тоже огорчают потери, но я не имею права быть слабым.

– Я вижу.

– Идёт война.

– Я знаю.

Дагомаро тяжело вздохнул.

То, что дочь изменилась, консул понял, едва увидев Киру. И даже охватившая его радость, невероятная, совершенно невозможная радость, не помешала ему понять, что из Линегарта вернулась другая девушка. Её взгляд, её голос, даже жесты – изменилось всё. Но радость уничтожила страх, растоптала ощущение полнейшей безнадёжности, что сковало Винчера после исчезновения дочери, подарила консулу несколько дней эйфории. Радость заставила Дагомаро плюнуть на подмеченное. Кира вернулась, всё остальное не важно. Несколько дней Винчер не обращал внимания на происходящее, полагаясь на универсальное средство: «Время лечит», и лишь потом понял, что лекарство не работает.

Смерть Драмара лишила Киру интереса к жизни.

Она не перестала за собой следить: переодевалась к обеду и ужину, принимала ванны, пользовалась косметикой; не прикладывалась к бутылке, не плакала дни напролёт в своей комнате, но её глаза потухли.

И Винчер стал бояться, что навсегда.

О своих злоключениях в Межозёрье Кира рассказала, точнее – доложила, военной комиссии. Сухо, без лишних подробностей. Собственно, такой же скупостью отличались и её рассказы отцу. Попала в плен, была опознана и увезена в Линегарт к директору-распорядителю Арбедалочику, спасителем выступил Помпилио дер Даген Тур, который перебил охрану виллы, захватил паровинг, и на нём они пересекли линию фронта. Точка.

Но кое о чём Кира умолчала и только сейчас, по прошествии месяца, успокоившись и тщательно продумав разговор, сообщила отцу важную деталь:

– Арбедалочик попытался меня изнасиловать.

– Что? – Винчер поперхнулся кофе. – Что ты сказала?

Они завтракали в большой столовой, окна которой выходили в сад. Слуги, естественно, навострили уши, однако Дагомаро жестом услал их прочь, откашлялся и повторил:

– Что?

– Извини, что выливаю на тебя грязные подробности, но больше я не могу держать их в себе.

– Я – твой отец, – мягко произнёс консул. – С кем ещё ты можешь поделиться?

– Да, больше не с кем. – Кира выдержала расчётливую паузу и добавила: – Теперь.

Винчер прикусил язык. Он понимал, что рано или поздно дочь найдёт кого-то, кому доверится больше, кто встанет рядом, отодвинув его в сторону. Понимал, а потому не ревновал к Драмару. Заставлял себя не ревновать. Видел, что Кира счастлива, и искренне радовался за дочь. И теперь страдал не меньше девушки.

Только не за Накордо, а за неё.

– Арбедалочик планировал разъярить тебя, – ровно продолжила девушка. – Хотел показать, что собирается сделать с Кардонией.

– Что он уже делает с Кардонией, – поправил дочь консул.

– Он ещё не победил.

– Но уже насилует.

Дагомаро едва сдержался, чтобы не рассказать Кире о КЧД, о том, что вытворяют люди Дробинского на освобождённых территориях. Но сообразил, что разговор затянется, и передумал. Допил кофе и усмехнулся:

– То есть я обязан дер Даген Туру больше, чем думал?

– Получается так, – подтвердила девушка.

– Кстати, что Помпилио делал на вилле Арбедалочика?

Вопрос прозвучал небрежно, мол, не знаешь – не говори, мне всё равно, но вопрос тем не менее прозвучал. И Кира, до последнего момента надеявшаяся, что отец не спросит, пожала плечами:

– Разве он не рассказал?

– Положение дер Даген Тура позволяет ему не отвечать, если он того не хочет, – недовольно произнёс Винчер. И поспешил объяснить свой интерес: – Сенаторы предполагают, что адигены ведут с Приотой тайные переговоры.

Это предположение он выдумал только что.

– С галанитами? – Кира покачала головой. – Скорее в Пустоте расцветут сады.

– Я-то с тобой согласен, – мгновенно отозвался консул. – Но сенаторы у нас впечатлительные, особенно сейчас, во время войны.

Повторять вопрос Дагомаро не стал, однако взгляд остался вопросительным, и девушке пришлось ответить:

– У меня сложилось впечатление, что Помпилио обвиняет Арбедалочика в смерти Лилиан.

Фразу Кира заготовила давно, поэтому прозвучала она естественно.

– Любопытно. – Винчер сделал вид, что удивился. – Теперь я понимаю, почему дер Даген Тур всё это время сидел в Унигарте.

После этого привстал и налил себе ещё кофе.

– Ты считаешь, что Огнедела наняли? – тихо спросила Кира. Официальная версия гласила, что знаменитый террорист действовал по собственному почину.

– Его могли нанять, – уточнил Винчер. – Помпилио поговорил с Арбедалочиком?

И замер, пристально глядя на дочь. И тем ответил на все её вопросы.

– Разговор получился коротким, – медленно произнесла Кира. – Я убила галанита, как только добралась до пистолета.

– Ранила.

– Две пули в грудь, – прищурилась девушка. – Я была уверена, что Арбедалочик мертв.

– Не зря он производил впечатление крепкого парня, – усмехнулся Дагомаро. – Что Помпилио успел спросить?

«Ну зачем, зачем ты продолжаешь? Ведь я уже всё рассказала!»

Кира получила ответы, но разговор продолжался, и каждый новый вопрос отца рвал девушке душу. Она едва владела собой, но сумела выдержать ровный тон.

– Помпилио спрашивал об Огнеделе.

– Что ответил Арбедалочик?

– Захрипел, размазывая кровь по груди. – Кира помолчала. – Если тебе интересно, мы с Помпилио ушли после второго выстрела.

На несколько секунд в столовой установилась тишина, затем Винчер вздохнул и накрыл ладонью руку дочери:

– Тебе много пришлось пережить, и я сожалею, что не был рядом. Прости меня.

– Тебе не за что извиняться, папа, – тихо ответила Кира, глядя отцу в глаза. – Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, дочь.

– Тебе пора.

Дагомаро хотел сказать что-то ещё, но не стал. Посмотрел на часы, кивнул и вышел из гостиной, на ходу превращаясь из заботливого отца в жёсткого консула, ответственного за целое государство.

Но изменился не только он.

Едва за Винчером закрылась дверь, как лицо его дочери исказилось от боли, губы задрожали, а на глазах выступили слёзы.

– Отец…

Кира до последнего убеждала себя в том, что подлый Арбедалочик врал, пытаясь спасти свою шкуру. Целый месяц она придумывала всё новые и новые доказательства галанитской лжи и тем успокаивала себя, заставляя смотреть на отца по-прежнему, смотреть, как на героя. Целый месяц Кира молчала, но при этом готовилась к сегодняшнему разговору.

В ходе которого поняла, что Арбедалочик не лгал.

Её отец убил ни в чём не повинную женщину.

– Милый, милый, милый!

– Тебя заклинило?

– Ты такой крутой мужик!

– Другое дело, ипатый перец.

– Настолько твёрдым мулем меня ещё не пороли.

– Хе-хе-хе.

Кровать снова заскрипела, и женщина в такт заголосила:

– Самец, зверь, гигант…

К скрипу и голосу добавилось довольное мужское похрюкивание. Орнелла скривилась, словно прихлопнула лейбернального клеща-вонючку, и потянулась за чашкой остывшего кофе.

Скука.

Стены в «Поддай пару!» были тонкими, вот и приходилось наслаждаться стонами и воплями из соседней комнаты, где напряжённо трудилась лишённая передних зубов Афа. Свеженькая ещё девушка пользовалась огромной популярностью у нижних чинов ушерского морского десанта и отрабатывала её с двух до полуночи. К счастью, комната у Орнеллы была угловой, а потому справа никто не вопил.

– Сильнее!

– А-а!

– Ты настоящий жлун!

– Я такой…

– Дери меня!

Скука.

Таверна «Поддай пару!» принадлежала Серому Штыку, главарю «рыбацкого» клана унигартских уголовников, и располагалась на центральной площади Запределья – Водяной. Внешне – безыскусный двухэтажный прямоугольник, выстроенный в полном соответствии с приотскими архитектурными достижениями; внутри ещё проще: первый этаж – бар, где Штык вёл дела, второй – номера, где он расслаблялся. В последнее время – с Орнеллой.

Выход на Серого диверсантам обеспечили линегартские уголовники, сказали, что «человек надёжный и недавно стал должен», первая, а особенно вторая характеристика вызвали у Григ определённые сомнения, но в реальности всё оказалось не так уж плохо: Штык принял диверсантов радушно. Парней – Солёного, Копателя, Якоря и Хайнца – определил в порт, помогать грузчикам; а Орнелле и Эбби предложил номер в «Поддай пару!», мотивируя пикантное решение тем, что «лучшего прикрытия в Унигарте не сыскать». Колотушка сначала напряглась, но Григ мгновенно сообразила, что уголовник прав, и согласилась.

Кто будет искать галанитских разведчиков в обиталище проституток?

К тому же Орнелле приглянулся плечистый, дочерна загорелый Штык, обладатель роскошной гривы белых, выцветших на солнце волос. Она почуяла, что, несмотря на возраст, Серый вполне силён, и в первую же ночь убедилась в правильности догадки. Уголовник оказался опытным и выносливым любовником, охотно шёл на эксперименты, и с тех пор их бурные отношения развивались ко взаимному удовольствию.

– Клёвая ты девка, Афа.

– Пока, пока, милый. Приходи ещё.

Хлопнувшая дверь, удаляющиеся шаги в коридоре, звук льющейся воды в соседней комнате.

В первые дни подобные обстоятельства Орнеллу забавляли – трахающиеся ушерцы даже не догадываются, что за стеной притаился их злейший враг, – и возбуждали. Потом приелось.

Скука.

Осведомители Арбедалочика донесли, что Друзе Касма явится в Унигарт со дня на день, но ошиблись на неделю. Осведомителей этих Орнелла придушила бы с особым удовольствием, однако мечты оставались мечтами, а скука – скукой. Отзывать диверсантов обратно Абедалоф отказался категорически, приходилось тосковать в борделе.

– Холодный кофе вреден, – сообщила вошедшая Эбби.

– Свари горячий.

– Может, чаю?

– Может, – безразлично отозвалась Орнелла. – Или вина.

Скука.

Колотушка плюхнулась в кресло, поставив принесённую сумку прямо на пол, и доложила:

– Зерна всё меньше, ещё одна пекарня закрылась. И овощей почти не осталось. – Эбби принесла с собой аромат холодного ветра, смесь запахов рыночной площади и новые сплетни. – В мясном ряду праздник: убили тощего телёнка. Очередь выстроилась на целую улицу.

Серый, разумеется, обеспечивал гостьям стол, но Эбби, к огромному удивлению Орнеллы, неожиданно продемонстрировала тягу к хозяйствованию и едва ли не ежедневно готовила для подруги какое-нибудь блюдо: то пирог, то салат, то жаркое. Причём стряпня Колотушки оказалась настолько хорошей, что Серый, не шутя, предложил ей место шеф-повара.

– Рыбы ушерцы запасли с избытком, но жрать только её – бр-р! Мы ведь люди, а не жлуны.

– Что ещё? – Орнелла отставила чашку с кофе и подошла к окну.

– Местные уверены, что Селтих возьмёт Унигарт до декабря.

– Местные зря не скажут, – с усмешкой протянула Григ, разглядывая картинку утреннего Запределья.

Народу на Водяной мало: рано, да и холодно. Воротники пальто подняты, у многих перевязаны шарфами, шапки надвинуты на глаза, на руках перчатки: с каждым днём дыхание Банира становится злее, и утеплившиеся унигартцы отказались от неспешных прогулок. Теперь они ходят быстро, говорят мало и стараются как можно быстрее оказаться в тёплом доме.

Зима в этом году получается ранней и, как говорят, будет долгой.

– Местные боятся приотцев? – спросила Орнелла, продолжая смотреть в окно.

– Не особенно.

Как любой сферопорт, Унигарт наособицу стоял от остальных городов планеты. С одной стороны, он плоть от плоти кардонийской, с другой – принадлежит всему Герметикону, а потому его обитатели чувствовали некоторую свою особенность. Были уверены, что их не тронут.

– Скандал никому не нужен, так что в Унигарте даже грабежей не случится. – Эбби достала из сумки курицу и настороженно принюхалась.

Выглядела она типичной кухаркой, и Орнелла не сдержала улыбки:

– Что ждёт меня сегодня?

– Серый Штык. Хочешь, я его приготовлю?

Связь с уголовником Колотушка не одобряла, хотя и отдавала должное его постельным талантам. Серый раздражал Эбби своими манерами, и она как-то обмолвилась, что не прочь прирезать тупого кардонийца по окончании операции.

– А если серьёзно?

– Птица с овощами и сыром под хальскарским соусом, – сообщила Эбби и пообещала: – Пальчики оближешь.

– Слушай, мои механики пошуруют по твоим закромам без пыли и смазки?

– Что будут искать? – осведомился Адам, удобнее устраиваясь на разогревшейся под неожиданно ярким солнцем броне «Азунды». Он собирался подремать после обеда или просто побездельничать, бездумно разглядывая кипящую вокруг жизнь, и потому воспринял приход друга без особого энтузиазма. Впрочем, Аксель привык, что в последнее время настроение Сантеро не поднималось выше отметки «так себе», и не обратил на его холодность никакого внимания.

– Моим нужно всё, что у вас есть для ремонта ходовой части.

– Пусть шуруют.

Крачин сделал знак механикам: «Идите», а сам уселся рядом с алхимиком.

– Только вряд ли чего нашурют, – закончил Адам. – Последний раз я получал запчасти в Карлонаре.

– Я тоже. – Крачин вытащил из кармана плоскую фляжку с коньяком. – Глоток?

– Даже два.

– Я не против.

В последнее время с хорошей выпивкой стало даже хуже, чем с едой, однако предусмотрительный Аксель ещё в Карлонаре стал обладателем двух ящиков выдержанного приотского коньяка и пока держался.

Сантеро сделал два обещанных глотка, вернул флягу и достал портсигар:

– Будешь?

В серебряном чреве покоились папиросы с болианой.

– Не хочу, – вежливо отказался Крачин.

Неделю назад Адам курил травку исключительно после отбоя, уходя в какое-нибудь укромное местечко, сейчас же не стеснялся дымить днём, в присутствии нижних чинов. Впрочем, нижние чины не отставали: половина отряда щеголяла прозрачными глазами, но учитывая то, чем Двадцать седьмому приходилось теперь заниматься, командование смотрело на вольности алхимиков сквозь пальцы.

– На кого поставишь?

Аксель поднял взгляд к небу, прищурился, оценивая происходящее, после чего уточнил:

– Поддержку учитываем?

– Если она будет – аннулируем ставки.

– Тогда на наших.

– Оптимист. – Сантеро глубоко затянулся. С наслаждением затянулся, хотя ещё три месяца назад на дух не переносил табачный дым, не говоря уж о болиане… – Ставлю цехин на галанитов.

– Это приотцы, – мягко уточнил Крачин.

– Все знают, что галаниты не допускают землероек на свои цеппели!

Его нервный выкрик прозвучал неожиданно. Адам дернулся, по-птичьи косо посмотрел на эрсийца, но извиняться не стал. Снова затянулся.

– Плохое настроение? – тихо спросил Крачин.

– Ещё с Карлонара.

– Да, знаю.

Аксель тяжело вздохнул и потянулся за кошельком.

Бой, на который Сантеро предложил сделать ставку, завязался лигах в трёх к северу – сошлись два здоровенных доминатора, прекрасно видимые на синем осеннем небе. Где кто, понять несложно: с запада пришли приотцы, точнее, тут Адам был прав – галаниты, с востока – ушерцы. Огромные крейсеры замерли в двух лигах друг от друга и принялись лупить один в другого из главных калибров. Промахнуться по огромной туше не представлялось возможным, а потому на первый план выходили живучесть и скорострельность: доминаторы спорили, кто быстрее накидает противнику невыносимый запас убойных подарков. В качестве бонуса победитель вальяжно зависал над позициями противника и бомбардировал их до тех пор, пока его не отгоняли аэропланы или паровинги.

Ещё неделю назад такие дуэли случались ежедневно, однако ушерцы не могли восполнять потери с той же скоростью, что Компания, и капитанам крейсеров запретили вступать в сражение без веских причин и высокой вероятности победы.

– С нашей стороны «Весёлый простер», – сообщил Аксель, посмотрев в бинокль. – Так что я почти победил.

Этот доминатор выиграл уже семь дуэлей.

– Прошлое не гарантирует будущего, – безразлично ответил Адам. – Два месяца назад мы тоже почти победили.

Эрсиец внимательно посмотрел на друга:

– Ты вообще за кого?

– Я слишком устал.

– То есть тебе плевать?

– А тебе?

– Я здесь воюю.

– Зачем? – Сантеро рывком добил папиросу, отшвырнул окурок, сопроводив его смачным плевком, и кивнул на цеппели: – Наша война такая же бессмыслица, как их сражение. Мы давно перестали понимать, за что убиваем.

– Ты перестал, – не сдержался Крачин.

– А ты, стало быть, до сих пор гордо несёшь знамя знания? – с издёвкой осведомился Адам.

– Я до сих пор офицер.

– То есть тебе тоже плевать?

– То есть я уверен в своей правоте, – резко бросил Аксель и отвернулся.

Доминаторы сместились, и теперь раскаты сражения, пушечные залпы и пулемётные трели слышались гораздо лучше. «Весёлый простер», пользуясь превосходством в скорости, ухитрился совершить излюбленный манёвр: сблизился и одновременно чуть поднялся, уклонившись, таким образом, от большинства вражеских пушек. Пропустив два безнаказанных залпа, капитан галанитского здоровяка приказал отступать.

– С тебя цехин, – проворчал Крачин.

– Знаю. – Сантеро вновь ковырялся в портсигаре. – Сейчас…

А его следующие слова потонули в грохоте взрыва.

– Аксель!

Аэропланы подкрались незаметно. То ли пилоты понимали, что алхимики увлечены воздушным сражением, то ли случайно получилось, но факт есть факт: предупреждения не было, и первый налёт землеройки провели образцово. Самолеты спикировали из-за туч, возможно, стартовали с авианосца, и ровным строем прошли над «гаражом» Двадцать седьмого отряда, аккуратно избавляясь от пятидесятикилограммовых бомб. В каждом аэроплане всего по два «подарка», но самих машин двадцать, и на поляне стало жарко. И грязно от вздыбившейся земли.

– Где зенитчики?!

По периметру стоят спаренные пулемёты, но расчёты проспали, а тот, который не проспал, получил с неба пятьдесят кило смерти.

– Открыть огонь!

– Огонь!!!

Нет, не свинцовый, всё гораздо хуже: одна из бомб врезается в стационарную ёмкость с «Алдаром», и на краю «гаража» поднимается к Пустоте пылающий столб. Но жарко становится везде.

– Отгоняйте машины!

Аэропланы заходят на второй круг. Пилоты торопятся, знают, что вечеринка заканчивается, и щедро поливают мечущихся алхимиков свинцом. И получают ответ.

Пока Адам, ругаясь и стреляя в воздух, пытается привести пост в чувство, Крачин вспоминает об установленном на башне «Шурхакене», поднимается и врезает по самолётам из одноствольного, зато не имеющего электрического привода пулемёта.

– Аксель!

С «Шурхакеном» эрсиец управляется так же классно, как с бамбадой: снимает два аэроплана одной длинной очередью. Приотцы налетают густо, торопятся, вот и попадают под раздачу. Один из бипланов падает в лес, второй врезается в «Азунду» соседнего поста, третий, на него Аксель переключился после первых побед, начинает дымить и направляется к линии фронта. Остальные поняли, откуда исходит угроза, и сосредоточились на одиноком пулемётчике.

– Аксель! – орет Адам. – Аксель!!

Просыпаются зенитчики, бьют с соседних бронетягов опомнившиеся алхимики, но подмога приходит поздно: аэропланы уже берут курс домой, оставив после себя огненный столб горящего «Алдара» и лежащего на башне «Азунды» Крачина.

– Далеко ещё?

– Десять минут, добрый синьор, не более.

Шофер ответил негромко, очень-очень вежливо, но не отрываясь от дороги. Шофер сразу, едва увидев Крачина, отгородился от него невидимым, не существующим, но необычайно прочным стеклом, ясно давая понять, что не собирается поддерживать «дружеский» разговор с гостем хозяина. Шофер, судя по выправке, был переодетым воякой. Второй сопровождающий – тоже. Второй сидел справа от шофера и за всю поездку не проронил ни слова, даже поздоровался кивком; и не особенно скрывал тяжёлый шестизарядный револьвер, оттягивающий наплечную кобуру. Впрочем, в современном Унигарте такое поведение называлось не «дурным тоном», а «разумной предусмотрительностью».

– Встреча назначена на три, вы не опоздаете.

– Не сомневаюсь, – пробурчал Крачин, вновь откидываясь на мягкие кожаные подушки дивана. – Не сомневаюсь.

Автомобиль – мощный и вызывающе сибаритский «Синг Силачик Ураган» – подали к воротам казармы, при его виде у ребят глаза на лоб полезли. Шофёр в чёрном сюртуке и фуражке, «сопровождающий» в сером костюме, у обоих короткие стрижки и фигуры бойцов – вояки, сто к одному – вояки. А если судить по лёгкому акценту – лингийские вояки.

Какие же ещё, если вдуматься.

Встречи с Помпилио дер Даген Туром Аксель не искал, понимал, что бессмысленно. Он – простой эрсийский кирасир, дер Даген Тур – брат лингийского дара, приятель или родственник большинства значимых персон Герметикона. А меньшинство значимых персон, те короли, президенты, ханы, падишахи и прочие канцлеры, которые с ним не знакомы или не являются его родственниками, мечтают познакомиться или породниться. Всё понятно? Кажется, всё. Искать встречи с Помпилио из рода Кахлес на том смехотворном основании, что он, обер-шармейстер Крачин, случайно спас ему жизнь? Зачем? О чём они будут говорить? Аксель решил выбросить мимолётное знакомство из головы, но дер Даген Тур, к огромному удивлению эрсийца, об услуге не забыл.

– Как твоя рука?

– Отлично. Если бы не медикусы, давно был бы в строю.

– А что медикусы?

– Опасаются за швы.

– Ядрёная пришпа! Все знают, что медикусы – редкие зануды.

– Согласен.

Стол по случаю средней паршивости погоды – моросящий дождь и зябкий ветер – накрыли на застеклённой веранде, больше похожей на зимний сад. Веранда оказалась уставленной растениями в больших горшках, и их сочная зелень казалась ещё ярче на фоне голых ветвей осеннего парка.

– Сегодня я не хочу смотреть на океан, – произнёс дер Даген Тур, перехватив взгляд Акселя. – Его шум отвлекает.

– Как скажете… э-э…

Помпилио спокойно улыбнулся, но помогать эрсийцу не стал. Ему было интересно, какой выход отыщет Крачин.

– Как скажете, аллакут.

Аксель выбрал принятое в Химмельсгартне почтительное обращение «старший». Использовать традиционное «мессер» Аксель не хотел, называть Помпилио «синьором командором» язык не поворачивался, а вот нейтральное «аллакут» подошло как нельзя кстати. Заодно напомнило адигену, что перед ним бамбальеро.

– Хорошо, Аксель, пусть так. Это правильно и… вежливо.

Говорить «вы» и слышать в ответ «ты» было не очень приятно, ведь все знакомцы Крачина из числа адигенов-бамбальеро держались с ним на равных. Однако Аксель понимал, что дер Даген Тур случай особый. Знаменитый на весь Герметикон выходец из старинной династии даров, командор Астрологического флота, бамбадао: что тут добавишь? И пусть они были почти ровесниками, это ничего не меняло, Аксель признавал превосходство адигена.

– Как тебе закуски?

– Выше всяких похвал.

Недостаток продовольствия, судя по всему, ощущали даже такие люди, как дер Даген Тур: обед был приготовлен из морепродуктов, на которые ещё не разозлившийся Банир был щедр. Маринованный саунграбль, мельдь в белом вине, копчёное филе мангеля – блюда вкусные, но не самые изысканные. Немного овощей и мало хлеба.

И именно скромность стола заставила Акселя произнести следующую фразу:

– Не думал, что вы задержитесь на Кардонии, аллакут. Тут становится опасно и…

– Голодно, – закончил адиген.

– Совершенно верно.

– Мне доводилось голодать, и поверь на слово: сейчас в Унигарте всё хорошо, – легко, как о само собой разумеющемся произнёс дер Даген Тур. – Здесь полно еды.

«Ему? Голодать?» Крачин растерялся, но уже через мгновение вспомнил, что некоторые путешествия Помпилио даже сорвиголовы называли безрассудными, и понял, что адиген не лжёт и не рисуется. Ему доводилось голодать. Изнеженному сибариту, толстые пальцы которого унизаны перстнями.

Аксель к встрече принарядился: явился в голубом парадном мундире, правда, без орденов; в до блеска начищенных ботинках и фуражке, которую пришлось оставить в холле. А вот Помпилио вышел на веранду по-домашнему: тончайшего шёлка сорочка с распахнутым воротом, лёгкие чёрные брюки и тоже чёрные тапочки с загнутыми носами. И тяжело опирался на отделанную золотом трость, которая сама по себе была достойна сокровищницы какого-нибудь владетельного адигена.

– Я не уезжаю, поскольку не завершил дела. – Точно выверенная пауза. – А когда улетаешь ты? Я слышал, Корпус эвакуируют?

Официально об уходе эрсийцев ещё не объявляли, однако Аксель знал, решение принято. И не был этому рад.

– Я остаюсь, – медленно произнёс он, выдавливая лимон на ломтик мангеля.

– Почему?

– По личным мотивам.

– Война не может быть личным делом! – удивился адиген.

Восклицание достигло цели: то, что казалось естественным в ночных размышлениях, неожиданно окрасилось в клоунский наряд, прозвучало настолько глупо, что Аксель смущённо промямлил:

– Долг…

И признался себе, что Помпилио играючи, одной лишь интонацией, потряс сложнейшее умозаключение, которое обер-шармейстер по кирпичику складывал всю последнюю неделю. Не разрушил, но потряс.

– Кстати, о долгах, – сменил тему дер Даген Тур. Он прекрасно понял замешательство эрсийца и великодушно дал ему время прийти в себя. – Теперь это переходит в твою собственность, Аксель. Вернёшь, когда я расплачусь.

Ошарашенный Крачин протянул руку, и адиген вложил в его ладонь перстень с редким игуасским алмазом – в центре которого пряталась малюсенькая красная капелька.

– Обязательство передаётся по наследству, так что ты или твои дети смогут прийти за долгом к моим потомкам.

– В любое время?

– До тех пор, пока будет существовать семья Кахлес, – чуть напыщенно ответил Помпилио и снова помолчал. – Ты не против немного позаниматься после обеда?

– Что? – вновь растерялся Аксель.

– Тебе нужно возвращать форму, а у меня как раз запланирована тренировка.

Трудно ли прослыть самым опасным преступником планеты? С одной стороны, чего сложного? Это ведь не хлеб сеять, не новые машины придумывать, не трактаты научные выписывать – ни ум, ни знания, ни умения не нужны, только жестокость. Даже силы особенной, если вдуматься, для злодейств не требуется: большинство преступлений совершается подло, из-за угла, да в спину, пока не ждёт никто, не готовится к отпору. Трусливо совершаются, без жалости и без совести. Впрочем… Кэмерон, естественно, подонком себя не считал, гордо именуясь «солдатом будущего» и «добродетельным воином, храбро сражающимся с ненавистной тюрьмой, в которую обратила мир проклятая власть». Чья власть? Не важно – любая.

Кэмерон был террористом, входил в группу неуловимого анархиста Огнедела, участвовал в покушении на Махима и прямо перед войной получил смертный приговор. Точнее, ещё не получил: из-за начала боевых действий последнее заседание перенесли, но в вердикте никто не сомневался. И по причине полной очевидности своей судьбы держался Кэмерон на удивление нагло: дерзил обвинителям и судье, смеялся во время рассказа о преступлениях и громко сожалел о малом количестве жертв.

Нагадили ребята Огнедела знатно: помимо покушения на Махима и каатианского посланника дер Саандера, которого сожгли вместе с супругой, террористы взорвали грузовой вокзал Унигарта, пустили на дно две канонерки и устроили пожар в редакции одной из газет; другими словами, настроили против себя всю Кардонию, а потому охранять Кэмерона приходилось особо. Его поместили в отдельную камеру, находящуюся в закрытом коридоре подвала Строгого корпуса. Посреди коридора установили дополнительную бронированную дверь, за которой скрывался пост охраны, а дежурить в него отбирали лишь самых опытных и надёжных тюремщиков, способных справиться с ненавистью к подлому убийце и честно исполнить свой долг. Несмотря на то что мечтали перерезать мерзавцу горло.

Посещать преступника имели право только директор тюрьмы, прокурор Унигарта и адвокат; а выводили Кэмерона один раз в неделю: помыться в соседнюю камеру, в которую приносили бочку с водой. Пищу преступнику готовили под наблюдением полицейского, который не только придирчиво рассматривал каждый ингредиент, но и самолично пробовал блюда. Правда, на кухне. А затем работающие при поварах заключённые тащили еду с первого этажа Вспомогательного корпуса в подвал Строгого. Под строгим надзором, разумеется, тащили, но…

Но это была единственная возможность достать Кэмерона.

Террорист умер после завтрака. Отдал тарелки и приборы через окошко в двери. Прошёлся по камере, поглаживая ручкой раздавшийся животик да насвистывая залихватский мотивчик, чему-то улыбнулся, остановившись рядом с койкой, и вдруг упал. Не медленно опустился на пол, а именно упал, потому что руки и ноги отказали мгновенно, не дав возможности подскочить к двери и постучать, призывая на помощь. И закричать не получилось: изо рта Кэмерона обильно пошла кровавая пена. Когда же она закончилась, голосовые связки оказались парализованными.

А вот сознание не исчезло, не потерялось, потому что боли не было, только неприятный привкус крови во рту, ощущение безмерной слабости и отчётливое понимание надвигающегося конца. Именно в этом заключался главный эффект старинной адигенской отравы: тридцать минут парализованный Кэмерон тоскливо ждал смерти, тридцать минут понимал, что всё кончено, а это самое «всё» никак не кончалось. Тридцать минут преступника безжалостно держали на пороге и лишь потом впустили в никуда.

– Ты всегда был мне другом…

– Нет, – неожиданно громко перебил девушку Тиурмачин. – Я никогда не был тебе другом. – Он выдержал короткую паузу, глядя Кире в глаза, и продолжил: – Наставником, советчиком, иногда защитником, иногда утешителем, но никогда – другом. Ты – почти дочь мне, как я могу быть тебе другом?

Ошарашенная девушка несколько раз хлопнула глазами, непроизвольно скопировав жест безмозглой куклы, и переспросила:

– Родители не могут быть друзьями?

– Умные – не могут и не должны.

– Почему?

– Потому что чувства родителей гораздо выше. – Старик погладил сидящую рядом девушку по волосам. – Намного выше.

Они расположились в кабинете Тиурмачина, на длинном кожаном диване, стоящем у дальней стены, и действительно напоминали отца и дочь. Или внучку с дедом. Тёплые голоса, мягкие жесты, доверительная атмосфера… Но без всяких слов было понятно, что настроение у «внучки с дедом» плохое.

– Что же мне делать, дядя Гектор? – тихо спросила Кира.

– Разобраться в себе, – предложил Тиурмачин. – И понять в конце концов, что ты потеряла не друга, а любимого, и эту потерю тебе никто не возместит.

– Доводилось?

Неожиданный вопрос на мгновение сбил маршала с толку. Он едва заметно вздрогнул и выдал очень странную, неуклюжую улыбочку, рассеянную и беззащитную. Так мог улыбнуться человек «не от мира сего»: учёный, или писатель, или молодой священник, но на лице старого маршала эта улыбочка показалась маской. Мёртвой, неестественной маской.

– Я никого и никогда не любил, – тихо произнёс Тиурмачин. – Это плата за то, чего я добился.

– Извини, – прошептала девушка.

Однако старик, как выяснилось, не закончил.

– Но для тебя я сделал исключение, Кира, тебе досталось всё, на что способны остатки моей души. Всё тепло, которое я не растерял.

– Почему?

– Потому что я никогда и никого не любил, – мягко объяснил маршал. – Я женился по расчёту и предпочитал жене общество любовниц. Моим сыновьям предстоит множество сражений, поэтому я сознательно сделал их жёсткими, лишив их своей любви. Я был колючим, злым, свято верил, что поступаю правильно, но… Но двадцать с лишним лет назад понял, что нельзя прожить всю жизнь и никого не любить. Это неправильно. Двадцать с лишним лет назад Винчер показал мне тебя: спящую на руках кормилицы маленькую девочку, и я изменился.

– Я чувствовала твою любовь, – тихо сказала Кира. – И я люблю тебя.

– Вот и славно. – Тиурмачин вздохнул. – Не хочешь поехать со мной на Эрси?

– Не могу бросить отца. – Девушка отстранилась и машинально пригладила волосы, которые только что ласкала рука старика. – Здесь будет мясорубка?

– В Сенате Герметикона идут ожесточённые споры по Кардонии, адигены настаивают на введении миротворцев, но могут не успеть, – рассказал маршал. – Если приотцы прорвут «линию Даркадо», они дойдут до Унигарта за несколько часов, и тогда да, здесь будет мясорубка.

А ведь начиналась война с громких побед. Все улыбались и все были живы… Усилием воли Кира заставила себя не думать о Драмаре. Вздохнула и осведомилась:

– Миротворцев нет, потому что галаниты вставляют палки в колеса?

– Миротворцев нет, потому что адигены выдвигают Винчеру свои условия, – честно ответил Тиурмачин. – Мы проигрываем, и адигены хотят большой кусок пирога.

– То есть Кардония достанется не Компании, а корпорациям Ожерелья, – подвела грустный итог девушка. – В чём разница? Для чего погибло столько людей?

– Разница в том, – жёстко произнёс маршал, – что твой отец попытался остаться свободным. У него не получилось, но он попытался. И никто не смеет его обвинять.

– Я не обвиняю, – смутилась Кира.

– Я знаю, – кивнул старик и выразительно посмотрел на часы.

Разговор закончился. Они поднялись с дивана, Тиурмачин поцеловал девушку в щёку и проводил до дверей.

– Всё будет хорошо.

– В это нужно верить?

– В это всегда нужно верить.

Возникший в проёме адъютант галантно посторонился, но не удержался, «изнасиловал» девушку взглядом. Как, впрочем, и все остальные военные, встретившиеся ей по пути к маршальскому кабинету. Кира заявилась в штаб Эрсийского корпуса в ярко-красном платье, выгодно подчеркивающем её прекрасную фигуру. Платье, мягко говоря, не соответствовало обстоятельствам, но в последнее время девушке нравилась дерзкая, броская одежда, резко контрастирующая с царящим в душе мраком. Контрастирующая, но не разгоняющая.

– До свидания, дядя Гектор.

– До свидания, Кира.

Адъютант же, убедившись, что девушка покинула приёмную, вошёл в кабинет, закрыл за собой дверь и мгновенно услышал резкое:

– Узнал подробности?

– Допрос поваров и кухонного персонала ничего не дал…

Офицер ещё договаривал последнее слово, а маршал уже выплюнул второй вопрос:

– Что полиция?

– Расследование бурлит, но все возможные преступники отрицают свою вину. Полагаю, дело заглохнет.

– Понятно.

Тиурмачин угрюмо кивнул, показав, что принесённые адъютантом вести его не обрадовали. Однако самую плохую новость молодой офицер, как выяснилось, приготовил «на десерт»:

– Врач сказал, что, судя по внешним признакам, преступники использовали «рэчмольскую отраву».

«Проклятье!»

Известнейший адигенский яд не мог появиться в деле просто так. Это был знак, вызов, брошенная перчатка… Нет. Пока только знак. А то и вовсе выстрел наугад. У Помпилио нет доказательств, ни одного свидетельства того, что именно Винчер Дагомаро нанял Огнедела, а он, маршал Гектор Тиурмачин, знал об этом и не помешал замыслу консула. Не спас Лилиан дер Саандер от ужасной смерти. Доказательств нет, но Помпилио терпелив, он будет ждать столько, сколько потребуется. Он всегда будет рядом, и потому необходимо покончить с этим раз и навсегда.

«Прости, старый друг, но ты не оставляешь мне выбора…»

Старик вернулся в кресло и мрачно посмотрел на адъютанта:

– Обер-шармейстер Крачин явился?

– Ожидает в приёмной.

– Пусть войдёт.

Голоса.

Какофония голосов доносится из-за тонкой стены. Голоса разные: женская визгливая ругань и женский хриплый смех, шепчущий монолог жаждущего мужчины и весомое определение цены от мужчины уверенного, жалобные оправдания, снова смех, неумелое пение, предложение заткнуться… Голосов за тонкой перегородкой много, они разные, но все – чужие, равнодушные к страданиям несчастной, не способные или не желающие помочь. И всё, что остаётся – добавить к какофонии свой тихий, тонкий голос:

– Пожалуйста, не надо, я прошу…

Но поздно, поздно, поздно… Он уже внутри, в потаённом, запретном местечке, где ещё никто не бывал. Он хозяйничает так, словно имеет на то полное право… Впрочем, имеет: он ведь сильный и тем заплатил за сладость первого цветка, за наслаждение искренними слезами.

– Пожалуйста…

Они не виделись с Линегарта. Точнее, с того момента, как расстались на патрулировавшем северный берег Приоты корвете, возле которого Помпилио распорядился приземлиться. Если совсем точно: приводниться. Там-то их пути и разошлись: адиген на угнанном паровинге продолжил путь в Унигарт, а Кира подождала отца и вернулась в сферопорт на его флаг-яхте. С тех пор они с Помпилио не встречались. Не обсуждали случившееся, не обменивались впечатлениями и потому сейчас испытывали некоторую… неловкость. Да, именно неловкость. У них было общее прошлое, недолгое, но понятное. У них было общее настоящее, с которым никто из них не знал, что делать. Они совершенно не представляли, каким окажется будущее, и потому в начале разговора с огромным трудом подбирали слова.

– Прекрасно… выглядишь.

– Вижу… ты окончательно оправился.

Они встретились случайно, точнее – «случайно», потому что неожиданной их встреча стала только для дер Даген Тура. Кира же готовилась, два часа провела в штабе Миротворческого корпуса, прокручивая в голове предстоящий разговор, подбирая подходящие фразы и даже целые монологи, дожидаясь появления адигена, однако чудовищно высокая ставка заставила её смутиться.

– Рада… что у тебя всё в порядке. С ногами… – Помпилио едва опирался на роскошную трость.

– Да… с ними неплохо.

Они стояли на лестничной площадке третьего этажа, у огромного окна с мраморным подоконником, смотрели друг на друга и не решались перейти к главному. Вокруг царила привычная суета военного муравейника: офицеры, унтер-офицеры, вестовые, все куда-то бегут, что-то говорят, кого-то зовут. Миротворцы едва прибыли, нужно решать множество вопросов, вот штаб и гудит. Не самое удачное место для разговора, но другого нет. Оба понимают, что, раз встретились, отступать нельзя, слова должны быть произнесены, и перестают обращать внимание на гул.

– Хотела сказать спасибо… Тогда не получилось.

– Я помню твой взгляд, Кира, ты всё сказала.

– Но не произнесла.

– Я услышал.

Они оба в тёмно-синем: Помпилио в повседневном мундире командора Астрологического флота, Кира в форме полковника ушерской армии. Цвет мундиров похож, так совпало. А ещё совпало, что они отличаются от окружающих: мимо мелькают лишь чёрные, серые и оливковые мундиры. Тёмно-синих нет, они одни, и именно это обстоятельство, наверное, позволяет им не видеть никого больше.

– Ты спас то, что от меня ещё осталось, – прошептала Кира.

– Я случайно оказался в нужное время в нужном месте.

– Случайно там оказалась я, ты же целенаправленно искал Арбедалочика.

А вот и слово, определяющее весь последующий разговор.

Услышав имя, адиген помрачнел, Кира же, напротив, успокоилась. Сожгла мосты и успокоилась, потому что теперь они точно скажут друг другу всё.

– Я знаю, что ты слышала наш разговор.

– А я знаю, что ты поверил Арбедалочику.

Девушка ожидала, что на это замечание Помпилио отреагирует эмоционально, покажет, что думает и что чувствует. Но адиген даже плечами не передёрнул, заметил равнодушно:

– Раз пришла, значит, тоже поверила. – И добавил: – Или проверила.

Последние слова Кира услышала так: «Перестаём притворяться!», и спокойно, в тон Помпилио, произнесла:

– Ты похитил Касму.

– Мне требовались доказательства.

– Мы не нашли тело.

– Прекращайте поиски.

И снова – равнодушие.

Кира едва не взвилась: «Мы ведь говорим о человеке!», а потом поняла, что человеком Друзе оставался только для неё. В тот момент, когда Касма сознался, а он, получается, сознался в сотрудничестве с террористом, дер Даген Тур отказал ему в праве на жалость и сочувствие.

– У Друзе остались жена и трое детей.

– По приказу твоего отца Касма вёл переговоры с Огнеделом, лично передавал деньги за кровь. В том числе – за кровь Лилиан.

– Не играй со мной, – тихо попросила Кира. – Не прикидывайся зверем.

– Ты достаточно обо мне знаешь, чтобы понять, когда я играю, а когда – нет.

– Звери ничего не чувствуют, Помпилио, – девушка слабо улыбнулась. – А ты до сих пор любишь Лилиан.

К этому удару он не подготовился.

Он был адигеном, поэтому не вздрогнул, не издал восклицания, но глаза… Глаза дер Даген Тур не «удержал», и Кира увидела в них боль. Но не ярость. Не злобу к ней, осмелившейся напомнить о потере, а только боль. К ней, дочери своего врага, адиген не испытывал ненависти.

– Да, мне очень-очень плохо, – негромко ответил Помпилио. – Ты это хотела узнать? Ты узнала. Да, я поступаю неправильно и не могу ничего изменить: сколько бы крови я ни пролил, Лилиан не вернуть. Да, я это понимаю, но не остановлюсь.

– Почему?

Он не удивился глупому вопросу. Он знал, что такое любовь, и прекрасно понимал, что дочь будет стоять за отца до последнего.

– Винчер Дагомаро приказал убить ни в чём не повинную женщину, – медленно ответил дер Даген Тур. – Огнедел убил её так, что у свидетелей расправы волосы встали дыбом. Мне неприятно думать, что эти двое никак не заплатят за свои решения и свои поступки. Поэтому они заплатят.

Нечто подобное девушка и ожидала услышать. Именно к этой фразе она вела разговор; услышала и немедленно бросила на стол свой главный козырь:

– Ты в затруднении.

И с некоторым удивлением выслушала честный ответ:

– Верно. Твой отец нужен и Кардонии, и адигенам. – Пауза. – Я шёл сказать брату, что покидаю планету.

И снова – равнодушие. Но не показная бесстрастность проигравшего, а спокойное равнодушие человека, уверенного в том, что он добьётся своего.

– Ты вернёшься, – не спросила девушка.

На этот раз – молчание. Помпилио наконец-то улыбнулся, грустно улыбнулся, потому что ему неприятно делать вещи, которые он считает неправильными, но всё-таки улыбнулся, словно говоря: «Да, Кира, ты абсолютно права: я вернусь».

И Винчер Дагомаро умрёт.

А вслух адиген произнёс другое:

– Что ты хочешь мне предложить?

Он был кем угодно, только не дураком.

– Я не собираюсь продолжать разговор в коридоре. – Кира взяла адигена под руку. – Куда ты меня поведёшь?

Офицер, берущий под руку офицера, выглядит нелепо, поэтому дер Даген Тур мягко отстранился, на несколько мгновений задержал её ладонь в своей руке, отпустил и светским тоном произнёс:

– Я знаю ресторан, где до сих пор подают приличную еду.

– Хорошо, – согласилась Кира. – Пойдём туда.

И улыбнулась.

Но внутри у неё стало холодно. Очень-очень холодно.

– Плохо.

– Согласен. – На мгновение на лице Арбедалочика появилось характерное выражение человека, готовящегося отпустить грязное ругательство, но галанит сдержался. Повторил: – Согласен. – И уточнил: – Очень плохо.

И тоненькое «Вям!» прозвучало от Эбни с необычайной печалью. Саптер угадал, что хозяин грустит, и жалобным тявканьем поддержал настроение.

Всё плохо.

– Они сделали нас, – вздохнул Абедалоф, почёсывая собачку за ухом.

– Нет! – почти выкрикнул Селтих. Тут же опомнился: вокруг офицеры, телохранители, терять лицо нельзя, и продолжил гораздо спокойнее: – Они нас не делали, господин директор, сражения не было.

– Хотел бы схлестнуться с Нестором? – удивился Арбедалочик.

– Мечтаю.

В ответе генерала не нашлось места юношеской дерзости или глупой похвальбе, он действительно хотел встретиться на поле брани с признанным гением военного дела, а главное, был достоин этой чести. Ере почувствовал вкус побед, осознал, на что способен, и мечтал о главном экзамене на звание великого.

– Пока не время, – очень серьёзно произнёс Абедалоф. – Терпи.

– Вям!

– Это всё, что вы можете сказать?

– Они нас сделали. – Сегодня у галанита был день повторов. – Смирись.

– Не хочу.

– Придётся.

Директор и командующий стояли на мостике «Заскармазама», огромного доминатора Компании, находящегося в личном распоряжении Арбедалочика, а потому считавшегося флагманом переданного приотцам флота. Большого флота. До сегодняшней ночи – самого большого на Кардонии. Могучие доминаторы и быстрые импакто, ланданги, берущие на платформы по пятьсот десантников, и тяжёлые бомбардировщики, но самое главное – авианосцы с бесчисленными аэропланами. До сегодняшней ночи кардонийское небо принадлежало Приоте.

Но наступило утро, и директор с командующим в бессильной злобе смотрели на десятки боевых цеппелей, пришедших к Длинному Носу из Пустоты. На десятки вымпелов с пяти адигенских миров Ожерелья, на быстрые импакто и мощные доминаторы. Смотрели и понимали, что связываться с прибывшей на Кардонию армадой не стоит.

– Господин командующий, новые данные. – Адъютант призраком возник за плечом Ере и фразу произнёс без привычной лихости, полушёпотом, ожидая резкого окрика или раздражённой ругани.

– Какие данные? – почти безразлично осведомился Селтих.

– Сто крейсеров, господин командующий. Каждый мир Ожерелья прислал по десять импакто и десять доминаторов.

– Потрясающе, – не сдержался Абедалоф. – Они меня удивили.

Сто крейсеров! Кардония переплюнула даже Бреннан, для штурма которого адигены сформировали самый большой флот в истории Герметикона… Ах да, до сегодняшнего утра. До проклятого сегодняшнего утра!

– Кроме того, в Унигарт прибыли грузовые и вспомогательные цеппели. В общей сложности группировка насчитывает…

– Не важно! – резанул Селтих. – Уйди!

Война окончена.

– Слушаюсь!

Адъютант бесшумно отошёл к группе офицеров, а Ере тяжело посмотрел на Абедалофа:

– Вы нас бросили.

Отрицать очевидное Арбедалочик не стал. Кивнул, недовольно глядя на «сигары» вражеских цеппелей, и негромко произнёс:

– Предполагалось, что в драку ввяжутся Линга и Каата, которых мы собирались крепко потрепать, что позволило бы нам преподать урок остальным, закрепиться в Кардонийском сплетении и снизить адигенскую активность в лингийском и каатианском секторах.

– Предполагалось?

Селтих понял, что галанит ждал адигенов, но обиды или разочарования не ощутил. Его считают пешкой на Большой Герметиконской доске? Пусть так! Но он – сражающаяся пешка! Пешка, выигрывающая битвы. Ере мечтал о грандиозных войнах и был в ярости от того, что приходилось отступать без драки.

– Адигены совершили маленький дипломатический подвиг: ухитрились получить мандат Сената Герметикона на миротворческую операцию.

– И всё? Они совершили подвиг и победили?

– Вы военный, Ере, вы должны понимать, что совершившие подвиг всегда побеждают, – задумчиво ответил галанит. – Даже если умирают.

– Они победили?

– Я не думал, что адигены сумеют объединиться, – признался Абедалоф.

Сто крейсеров!

– Вям!

– Да, Эбни, именно так. – Арбедалочик улыбнулся, передал саптера слуге и принялся раскуривать ароматную сигару. – Но вы, Ере, не волнуйтесь: Приоту ушерцы не захватят.

– Спасибо, – саркастически склонился Селтих.

– Пожалуйста, – жёстко и очень серьёзно ответил галанит. К потолку отправилось первое облако дыма. – Вы не проиграли, Ере, это уже достижение. А главное противостояние ещё впереди.

– Ваше противостояние с адигенами?

– Вы блестящий военачальник, Ере, так что и ваше тоже. Да и мне нужно кое-кому отомстить. – Абедалоф машинально потёр себя по груди. – И я это сделаю: сучка заплатит, слово скаута.

Откровенное обещание заставило Селтиха улыбнуться. Впервые за утро. За всё проклятое утро.

Командующий гордо вскинул подбородок и без зла, оценивающе, осмотрел бессчётные цеппели.

– Рано или поздно я заставлю их грызть землю!

– Ни за что!

– Отец!

– Кира!

– Я знаю, что делаю!

Но Дагомаро был слишком зол, чтобы поверить. Или же слишком расстроен, чтобы замолчать.

– Как ты могла?

– Я должна была это сделать!

– «Должна»? Ты говоришь о своей судьбе! О своём будущем! Ты…

– Отец!

– Кира!

Они яростно уставились друг на друга. Рассерженные, расстроенные, верящие и не верящие в свою правоту.

Кира понимала, что новость отца не обрадует, но не ожидала, что реакция окажется настолько эмоциональной: Винчер не просто разъярился, он стоял в шаге от полноценной истерики. Лицо пошло красными пятнами, губы дрожат, пальцы дрожат, голос то и дело срывается, в глазах – дикая боль. И немного безумия. Новость жахнула по Винчеру кувалдой, и на мгновение Киру стрелой пронзило чувство вины. Кольнуло в сердце, перехватило дыхание, но девушка сумела подавить сомнения в правильности сделанного выбора. Он не был спонтанным.

Он был единственным.

– Ты не должна выходить замуж за Помпилио.

– Всё решено. Я предложила, он согласился.

– Ты предложила, – горько вздохнул Дагомаро. – Ты предложила!

Однако это восклицание уже не имело былой силы. Ураган выдохся, Винчер понял, что непоправимое скоро случится, почти случилось, непоправимого не избежать, и кувалда превратилась в неподъёмный пресс, удержать который консул не мог.

Его раздавило.

Он вскинул руки, попытавшись в последний раз защититься от дурного известия, судорожно передохнул, отошёл от девушки и упал в кресло. Именно упал.

Человека, который сидел сейчас перед Кирой, не узнала бы родная мать.

– Только не говори, что тебе пришлось унижаться, – тихо попросил он.

– Помпилио отнёсся к происходящему с большим тактом, – ровно ответила девушка, присаживаясь на краешек стоящего рядом дивана.

– «С большим тактом»?! – Винчер криво усмехнулся. – Кажется, ты сама рассказывала, сколько на нём…

И осёкся.

– Крови? – подсказала Кира.

– Да, – хмуро согласился Дагомаро и отвернулся.

Она не предложила отцу взглянуть на собственные руки, это было бы слишком жестоко. Она лишь грустно улыбнулась и произнесла:

– Моему будущему мужу приходилось убивать, но это не имеет отношения к его манерам.

Так гордо могла ответить только адигена. У Винчера сжались кулаки. Он хотел перебить дочь, но она, как выяснилось, не закончила.

– Помпилио рассказал, что вас не двое, как я думала, а трое: ты, дядя Гектор и Огнедел. Жаль, что я не успела попрощаться с дядей: жить ему осталось три недели, а на Эрси я за это время не попаду. Придётся написать письмо.

Кира не иронизировала, она действительно сожалела о будущей… о неотвратимой смерти маршала и смирилась с ней. За старика некому было попросить, никто не мог предложить мстителю ничего достойного, а значит, старик умрёт.

Так она объяснила отцу, на что разменяла свою судьбу.

– Мерзавец, – простонал консул.

– Прояви уважение, – печально попросила девушка. – Ты говоришь о моём будущем муже.

– Кира!

– Помпилио не злой… Помнишь, как ты меня учил: придётся быть твёрдой, жёсткой, а иногда жестокой. Помпилио учили тому же. – Она едва держалась. – Ты разбудил в нём зверя, папа. Зверя, который не успокоится, пока не получит свою кровь.

– Ты не понимаешь законов большой политики, – вздохнул Винчер. – Я необходим адигенам, а потому Помпилио не посмеет меня тронуть.

– А ты не понимаешь, с кем связался, – в тон отцу ответила Кира. – Помпилио терпелив, он убил бы тебя сразу по окончании кризиса.

– Убил бы? – растерялся консул. Страшно слышать такие слова из уст собственной дочери.

– Теперь между вами нет крови, папа, так сказал мой будущий муж. – Кира замолчала. Она с огромным удовольствием закончила бы разговор, но нашла силы продолжить: – Ты хотел как лучше, папа, у тебя был план, но он не удался. Смирись. И не мешай мне всё исправить.

Она его спасает! Жертвует собой ради него. Дочь. Единственный человек, ради которого он живёт.

– Помпилио забирает у меня самое дорогое, – хрипло произнёс Дагомаро.

– Он милосерднее тебя, папа, – очень тихо ответила девушка. – Мы сможем видеться раз в год, но не на Кардонии и не на Линге. – Пауза. – А вот ты отнял у него самое дорогое.

– У меня был план.

– Я знаю. – Кира тяжело вздохнула и… И силы оставили её. – Папа! – Разрыдавшаяся девушка крепко прижалась к отцу. – Прости меня… Пожалуйста, прости… прости… прости…

– Теперь, получив данные разведки и посмотрев с цеппеля на расположение войск, я окончательно убедился в том, что мы едва успели сорвать крупное наступление. Задержись мы на пару дней, приотцы опрокинули бы ушерцев в море и взяли Унигарт.

Загратийский дар Нестор Гуда только что вернулся с передовой, был возбуждён, шумен и постоянно оглядывался на занимающую всю дальнюю стену карту Кардонии: ему не терпелось подтащить к ней «заглянувшего на огонек» дара Антонио и наглядно продемонстрировать лингийцу положение дел на фронте. Увлечённый войной Нестор напоминал мальчишку, и на его фоне спокойный, как сытый стерч, Антонио казался то ли сонным, то ли равнодушным.

– Не зря торопились.

– Совершенно верно. – Нестор с улыбкой посмотрел на коллегу и всё-таки подошёл к занимающей всю стену карте: – Давай я покажу.

– Ну, покажи, – не стал сопротивляться Антонио. И вяло добавил: – Мне интересно.

Заграта стала адигенской не так давно, считалась планетой среднего достатка и прислала на Кардонию один-единственный цеппель – «Длань справедливости». Но именно загратийца Нестора да́ры Ожерелья попросили возглавить операцию: его талант военачальника был признан всем Герметиконом.

– Как мы и договаривались, предупреждать приотцев о своём приближении мы не стали, – продолжил Гуда. – Однако особой выгоды не получили.

Крейсеры миротворцев выходили на позиции ночью, огни не гасили, но о своей принадлежности умалчивали, надеясь на атаку землероек. Надежды оправдались частично.

– Бои завязались только на северном участке фронта, – вздохнул Гуда. – Приотцы приняли нас за ушерцев, атаковали, и это дало нам право на ответные действия. Мы сбили авианосец, три доминатора, три импакто и подвергли бомбардировке пять лиг позиций. После этого приотцы вышли на связь, сказали, что ошиблись, и бой прекратился. К сожалению.

– Мы исполняем миротворческую миссию, Нестор, – напомнил Антонио. – Мы дали слово, что только разведём враждующие стороны.

– Галаниты, заполучи они миротворческий мандат, уже давно бомбили бы архипелаг.

– Именно поэтому нас называют адигенами, а не галанитами.

– Приотская армия сильна, а сейчас у нас есть прекрасная возможность разнести её вдребезги.

– Ты хочешь сразиться с Селтихом, – прищурился лингиец.

– Говорят, он хорош, – не стал отрицать Гуда.

– Если Селтих действительно хорош, Компания его не оставит, а если Компания его не оставит, ты обязательно с ним встретишься.

– Пожалуй.

В адигенских мирах не было единства, некоторые да́ры ещё надеялись, что набирающие силу галаниты согласятся терпеть существование древнего уклада, но Антонио и Нестор прекрасно понимали, что большая война неизбежна. Галаниты рвались к власти над Герметиконом, и на пути у них стояли только адигены.

– Что сейчас на фронте?

– Цеппели Компании ушли в тыл. Движение среди приотских частей отсутствует, на передовой не стреляют.

Поскольку Нестор заявил, что с удовольствием атакует любую сторону, нарушившую навязанное перемирие, а ночные события наглядно продемонстрировали, какой смысл он вкладывает в понятие «с удовольствием атакую». У Нестора было подавляющее превосходство в воздухе, а пользоваться преимуществом он умел лучше всех в Герметиконе.

– Приотцы хотя бы осведомились, чего мы хотим?

– Я рассказал о миротворческом мандате Сената Герметикона и получил ответ, что завтра утром в Унигарт прибудет консул Кучирг.

– Очень хорошо.

– На вечернем совещании расскажу больше.

– Мне прислал радиограмму директор Арбедалочик. – Антонио жёстко усмехнулся. – Галанит не стал отрицать, что твоё появление стало для него неприятным сюрпризом.

– Хорошо, когда тебя помнят, – усмехнулся Нестор.

Он был едва ли не единственным в Герметиконе человеком, которому удалось обвести вокруг пальца всемогущих директоров-наблюдателей и остаться в живых. Компания ненавидела загратийца, и лишь покровительство Ожерелья удерживало галанитов от нападения на Заграту.

Ну и блестящий талант Гуды, разумеется, куда же без него?

Нестор тем временем отошёл от карты, расположился в кресле – Антонио последовал его примеру – и продолжил:

– Кардонийская кампания окончательно доказала, что следующую войну выиграют учёные. – Ему не терпелось поделиться с умным слушателем плодом недавних раздумий. – Ушерская армия в три раза меньше приотской, но благодаря превосходству в оснащении островитяне наголову разбили землероек, захватили огромные территории и, если бы не тактические просчёты, обязательно победили бы.

– Тактические просчёты оказались сильнее великолепного оснащения?

– Такое случается, – кивнул Гуда. – И это нормально, потому что в противном случае война свелась бы к тупому противостоянию бронетягов и цеппелей.

– Но и без машин никуда…

– Печально говорить, но учёные Ожерелья обязаны озаботиться созданием новых машин, – вздохнул Нестор. – Иначе Компания задавит Ожерелье. Талант должен подкрепляться соответствующей материальной базой.

– У Дагомаро был план, – странным тоном произнёс дар Антонио.

Однако увлёкшийся Гуда его не услышал.

– Новые рода войск возникают буквально на глазах, меняется тактика, появляется масса интереснейших способов ведения боя и даже сражений. Учёные меняют облик войны, и жаль, очень жаль, что мы потеряли Гатова.

– Есть и другие умники, – протянул Антонио. Однако думал он о чём-то своём.

– Но почему они не работают на нас? – тут же осведомился Нестор. – Почему мы до сих пор не знаем, кто входит в Клуб Заводных Игрушек и существует ли он вообще? Почему мы плюём на тех, кого молва называет гениями? Усилия всех тайных и явных служб адигенских миров должны быть направлены на то, чтобы лучшие умы Герметикона придумывали новое оружие. Я не собираюсь отбиваться от галанитской техники палками и камнями.

– Говоришь так, словно тебя уже назначили командующим объединённой адигенской армией, – заметил дар Кахлес.

– Мы оба знаем, меня назначат командующим, – улыбнулся Гуда. – Следующая война станет моей.

– Если ты не разобьёшь голову в каком-нибудь дурацком поезде.

Широкая публика о приключениях знаменитого путешественника и знаменитого военачальника у Змеиного моста не ведала, а вот Антонио – ведал. И остался крайне недоволен бесшабашной выходкой брата и загратийца.

– Я помогал Помпилио, – пожал могучими плечами Гуда. – Дело чести.

– Ты – дар, – жёстко напомнил лингиец. – Ты несёшь ответственность за свою страну, так что хватит рассуждать о чести. Ты обязан быть прагматичным и вести дела к выгоде для государства. Такова твоя прямая обязанность.

– Помпилио говорил нечто подобное, – припомнил Нестор. Он признавал за Антонио право на неудовольствие, поэтому не стал огрызаться, а просто вернулся к интересующей его теме: – У тайной полиции есть представление, как следует искать членов Клуба?

– Не волнуйся, мы понимаем важность этих людей и делаем всё, чтобы с ними встретиться. Я рад, что операция на Кардонии развивается по плану. – Дар Антонио тоже умел прыгать с темы на тему. – А сейчас извини, мне нужно встретиться с Дагомаро.

– Передавай ему привет, – хмыкнул загратиец.

– Не думаю, что это будет уместно, – обронил Антонио.

Обронил тем же странным тоном, который уже прорывался у него при упоминании ушерского консула.

– Вы хотели меня видеть.

Йорчик вошел в кабинет Дагомаро с улыбочкой победителя. Не смог сдержаться, даже пытаться не стал, потому что в его понимании приглашение от консула означало одно: гордый Винчер сдался и готов поделиться тайной. О причинах неожиданной покладистости Руди не думал – какая разница? Но предположил, что адигены спасли Дагомаро от поражения не за красивые глаза, наверняка выставили счёт за услуги, вот Винчеру и потребовались козыри, чтобы не оказаться в роли марионетки. Или же консул решил отомстить адигенам за помощь: как любому галаниту, Йорчику было чуждо чувство благодарности. Или ещё что-нибудь, не важно. Главное же заключается в том, что Дагомаро наконец-то осознал: без помощи великого учёного ему не справиться. А из великих, после исчезновения Гатова, остался только он – Рудольф Йорчик.

Все эти приятственные мысли и заставили галанита не только гаденько улыбнуться, но и самодовольно произнести:

– Вы хотели меня видеть.

Руди не спрашивал, он утверждал, и резкий ответ Винчера стал для него ушатом холодной воды:

– Нет, не хотел.

– Нет?

«Секретарь ошибся? Дагомаро надо мной издевается? Ненавижу!»

Мысли замельтешили хороводом, отразились на лице и вызвали горький смех консула:

– Я не хочу иметь с тобой дел, галанит, но придётся. Остальные ещё хуже.

– Адигены выставили непомерный счёт? – осведомился приободрившийся Руди.

– Они очень жёсткие переговорщики, – после короткой паузы признал Дагомаро.

– И склонны к оригинальным подаркам, как я вижу. – Йорчик сделал шаг к столу. – Вы позволите?

– Да, – странным тоном ответил консул. – Прошу вас.

Бамбада лежала на чёрном бархате в раскрытой шкатулке полированного ореха и выглядела изысканной игрушкой: смертоносная сталь пряталась под роскошной узорчатой вязью, золотыми насечками и несколькими крупными бриллиантами.

– Красивая, дорогая, но бестолковая, как всё адигенское, – прокомментировал оружие Руди. – Всего один патрон, и чтобы выстрелить повторно, нужно потерять драгоценное время.

– Второй выстрел не понадобится.

– Что вы имеете в виду?

– Не важно. – Дагомаро захлопнул шкатулку и посмотрел Йорчику в глаза. – Вы правы, Руди, мне вывернули руки. Миротворцы сопроводили свою помощь несколькими весьма жёсткими условиями, которые вызвали… гм… мой гнев.

– Вас предупреждали, что адигены гораздо хуже Компании. Рано или поздно…

– Оставьте, – брезгливо отмахнулся консул. – Я не собираюсь выслушивать галанитские глупости, и вы, Руди, должны понять, что я говорю с вами не потому, что хоть сколько-нибудь симпатизирую Компании или Галане. Я хочу отомстить.

– Вы выбрали правильного собеседника.

О таком развитии событий Руди даже мечтать не мог. Тупые адигены ухитрились так разозлить Дагомаро, что он отдаёт их злейшим врагам супербомбу! Без условий! Или с условиями?

– Чего вы хотите взамен?

– Не бойтесь, Руди, ничего, – презрительно усмехнулся Винчер. – Дело в том, что я очень мало могу вам дать, и требовать за такую малость плату было бы верхом бесчестья… Впрочем, вы не поймёте.

Спорить Йорчик не стал. Он прекрасно знал, как относятся к галанитам в Герметиконе, и не собирался портить сделку, разыгрывая оскорблённую невинность. Гораздо сильнее его волновал другой вопрос:

– Мало – это что? Сколько?

– Практически ничего, – вздохнул Дагомаро. – Супербомба, о которой вы грезите, состоит из двух частей: собственно бомба и взрыватель к ней, хитроумное устройство, позволяющее высвободить гигантское количество энергии. Именно взрыватель является главным изобретением Гатова, и именно его у меня нет.

– Записи? – деловым тоном осведомился Йорчик.

– Очень мало. – Винчер кивнул на тонкую папку. Она лежала на краешке стола, и галанит жадно схватил её, вызвав лёгкую ухмылку ушерца. – Прочтёте потом.

– Разумеется. – У Руди задрожали руки. – А вы читали?

– Но ничего не понял, – честно признался Дагомаро. – И два моих лучших инженера тоже ничего не поняли. Записи разрозненны… Это всё, что Павел не успел уничтожить.

– Почему Гатов это сделал? – удивился Йорчик.

– Потому что испугался своего изобретения, – объяснил консул.

– А-а… – Руди погладил папку. – Остались какие-нибудь макеты, опытные образцы? Хоть что-нибудь, способное пролить свет?

– Несколько недель назад мы потерпели сокрушительное поражение в Межозёрье. Мы побежали и чудом закрепились на «линии Даркадо», неужели вы думаете, что я не искал макеты, опытные образцы и хоть что-нибудь, «способное пролить свет»? – презрительно спросил консул. – Неужели вы хоть на секунду усомнились в том, что я не использовал бы супербомбу против наступающих землероек? – Винчер тяжело вздохнул. – Я не использовал только потому, что не мог.

На несколько мгновений в кабинете установилась тишина. Галанит сопел, лихорадочно пытаясь сообразить, что ещё можно вытянуть из консула, Дагомаро же пристально смотрел на бамбаду.

– Вы сказали, что изобретение состоит из двух частей. – Руди кашлянул. – А рассказали только о первой.

– Вторая часть – обыкновенный астринг. Без всяких изменений или дополнений.

Уникальная машина, создающая для цеппелей переходы через Пустоту. Астринги умели строить только на Герметиконе, принцип их работы не могли разгадать лучшие учёные умы других планет, и то, что Гатов сумел использовать звёздную машину в иных целях, не просто говорило, а прямо-таки кричало о гениальности Павла.

– Гатов никогда не упоминал, как ему удалось переделать астринг в бомбу? – спросил Йорчик.

– Павел добавил взрыватель, – сухо проронил консул.

– Не смешно.

– В таком случае – поплачьте, – резанул Дагомаро. – Я рассказал всё, что знаю. К тому же у вас есть преимущество: адигены понятия не имеют о том, что бомба возможна. Так что дерзайте, Руди, попробуйте сравняться с Павлом.

– Я попробую.

– Всего хорошего.

Йорчик остановился в дверях. Он знал, что должен уйти молча, что нет смысла в следующей реплике, но не удержался:

– Мне вас не жалко, Винчер, ничуть не жалко.

– Не нужно театра, Руди, – равнодушно ответил Дагомаро, склоняясь над бумагами. – Я прекрасно знаю, что вы собой представляете, поэтому уходите, и поскорее. Нас не должны видеть вместе.

– Вместе? – удивился галанит, прижимая к груди папку.

– Я тоже уезжаю. Нужно поговорить с дочерью.

– Прощайте, консул.

Без ответа.

Винчер покинул кабинет через пятнадцать минут. Окружённый телохранителями, он быстро оказался в главном холле, вышел через заранее распахнутую дверь и принялся спускаться по широченной лестнице, ведущей к площади Конфедерации. Той самой лестнице, у основания которой несколько месяцев назад погибла Лилиан дер Саандер…

Начальник охраны часто говорил консулу, что такие выходы опасны, уговаривал садиться в лимузин во внутреннем дворе и покидать Дворец через задние ворота, но Дагомаро гордо отказывался. Отвечал, что во время войны его появление на публике поднимает дух людей и показывает, что Ушер силён и ничего не боится.

И действительно: чего бояться? Площадь запружена полицейскими, десантниками и агентами в штатском. Вокруг настолько высокие телохранители, что голова рослого Винчера едва виднеется из-за их широких плеч. Зевак мало, за каждым приглядывают двое, а то и трое охранников, но приглядывать не имеет смысла: к Дворцу приходят только свои.

– Адигены лучше Компании!

– Вы правильно поступили, консул!

– Ушер превыше всего!

Люди хлопают, на их лицах улыбки. Впервые за несколько месяцев на их лицах улыбки: они верят в счастливое окончание войны. Адигены гарантируют мир, Ушер остался в Унигарте, архипелаг остался свободным, Компания потерпела поражение. Люди довольны. Они всё ещё плохо едят, показывают документы на каждом углу и боятся призыва в армию, но они уже знают, что на передовой перестали стрелять.

И люди хлопают. Улыбаются и хлопают.

– Да здравствует консул Дагомаро!

Винчер улыбается в ответ, поднимает руку в приветственном жесте, и в этот миг на его груди, в том самом месте, где на чёрной ткани пиджака сверкает золотой консульский значок, появляется пятно. Звук выстрела никто не услышал, но он определённо был. Звук одного-единственного выстрела с дальней дистанции, звук очень сложного выстрела, который мог совершить либо бамбальеро, либо тот, с кем лучше не связываться.

Дагомаро медленно заваливается назад, его подхватывают телохранители.

Ещё один выстрел. На этот раз из короткоствола.

– Да здравствует Приота! – Это кричит юнец с дымящимся револьвером в руке. У него соломенные волосы и зелёные глаза, в которых пылает лютая ненависть.

– Смерть волосатикам!

Сделать что-либо ещё пареньку не позволяют: агенты в штатском прижимают его к земле и начинают избивать.

Женщина громко кричит.

– Консула убили!

– Приотские бандиты убили консула!

– Землеройки убили Дагомаро!!

Избитого паренька вяжут, его лицо окровавлено, но он смеётся, начальник охраны зовет врача, зеваки давят, стараясь разглядеть полулежащего на руках телохранителя консула. Зеваки хотят увидеть последние секунды жизни первого человека Кардонии. Зевакам интересно, они понимают, что попали в историю, и напирают.

А Винчер Дагомаро шепчет:

– Кира…

И закрывает глаза. Ему не больно. Ему горько.

Небольшой городок Даген Тур был настолько провинциальным, насколько это вообще возможно на Линге. Казалось, что более замшелого захолустья не сыскать, но так казалось только тем, кто мало путешествовал по «золотой» планете Ожерелья, кто не понимал, как живут её обитатели. Даген Тур был обыкновенным: тихий, полусонный, ему следовало бы навеки затеряться среди остальных «медвежьих углов», названия которых ни о чём не говорят даже профессиональным историкам, однако тысячу лет назад городок настолько приглянулся Флавио Кахлесу, основателю знаменитой династии лингийских даров, что он объявил Даген Тур второй родиной, и с тех пор, пока старый Фабрицио не передал владение Помпилио, город управлялся непосредственно короной, что позволило провинциальным дагентурцам вдоволь наглядеться и на да́ров, и на архиепископов, и на высших военных чинов, а также инопланетных королей, богдыханов, президентов и прочих сильных мира сего и миров Герметикона. Но даже их, ко всему привычных лингийских провинциалов, поразил размах праздника, устроенного в честь бракосочетания Помпилио.

Начать с того, что город вырос вдвое: шатры, павильоны и палатки протянулись до самых гор. Близлежащие поля превратились в полигоны для цеппелей, а все дома старого города были арендованы бесчисленными друзьями Помпилио. Изысканная публика принялась заполнять узкие улочки Даген Тура за неделю до свадьбы, и с появлением первых гостей начались приёмы да балы, постепенно становящиеся всё более и более шумными. Праздновать предстояло долго: неделя до, десять дней после, но кульминацией, безусловно, была церемония в соборе Доброго Маркуса.

– Волнуешься? – негромко осведомился Антонио.

– Не особенно, – в тон брату ответил Помпилио.

– В такой день трудно оставаться спокойным.

– Почему?

– Потому что решение о женитьбе – последнее, которое ты принял самостоятельно, – рассмеялся Антонио.

– Хочешь сказать, что я вру?

– Именно, – спокойно отозвался дар, и по его губам змеёй скользнула лёгкая усмешка. – Не забывай, что я через это прошёл.

– Ты другой.

– В данных обстоятельствах это не имеет значения.

Помпилио свёл брови, демонстрируя неудовольствие замечанием брата, но уже через мгновение тоже улыбнулся:

– Не то чтобы волнуюсь, просто чувствую себя странно.

Они замерли у алтаря, два Кахлеса, два отчаянно похожих друг на друга адигена, облачённых в классические месвары: Помпилио в белый, Антонио в золотой. А рядом с Кахлесами дремал в специально принесённом кресле старый Гелле, архиепископ Линги. В последнее время он сильно сдал, но настоял на том, что лично проведёт церемонию «для этого мальчишки».

– Всё, как должно быть, – продолжил Помпилио. – Но…

– Не хватает главного, – подсказал Антонио.

– Именно.

– Какого-то чувства…

– Не думал, что ты в этом разбираешься. – Младший Кахлес вновь улыбнулся. – Ты не раз говорил, что чувства мешают.

– Чувства не всегда делают нас слабыми, брат, – произнёс Антонио. – Иногда они помогают жить.

– Не надо меня утешать, брат, я сознательно сделал выбор.

– Потому что пожалел?

– Нет, – коротко отозвался дер Даген Тур.

– Неужели полюбил?

– Тоже нет.

– Тогда почему?

На этот вопрос у Помпилио не нашлось ответа. Или же он не хотел его давать.

Дар Кахлес подождал, выдержал паузу, во время которой сдержанно кивнул усаживающемуся в первый ряд Нестору, и негромко произнёс:

– Как бы там ни было, брат, сейчас всё изменится. Сейчас ты увидишь самую прекрасную девушку Герметикона, и твоё сердце сожмётся.

– Самую прекрасную? – недоверчиво переспросил Помпилио.

Но дар больше не шутил.

– Да, – серьёзно подтвердил Антонио. – В этот день они самые прекрасные. В этот день им нет равных. А потому забудь о странных чувствах, брат, и сделай свою избранницу счастливой.

– Даже если я её не люблю?

– Даже в этом случае, – подтвердил дар. – Сегодня ты должен её любить. Искренне любить.

Помпилио хотел ответить, но прошелестело: «Невеста!», и взоры устремились к распахнувшимся вратам: на пороге собора остановилась Кира, которую поддерживал под руку верзийский дар Дерек. Верзиец, как и положено, в праздничном золотом месваре, а Кира – в кисле. В традиционном адигенском платье невесты. В архаичном, по современным меркам, весьма строгом, но изысканном в своём совершенстве платье.

– Она сама решила выйти в кисле, – едва слышно произнёс Антонио.

– Она умна и… – Помпилио вздохнул. – Она прекрасна… Ты не ошибся.

Старший Кахлес кивнул, потёр нос и улыбнулся так, словно припомнил нечто интересное.

– Хотел поговорить с вами наедине, Винчер, – произнёс Антонио, пожимая консулу руку.

– Обсудить, когда Ушер заплатит за помощь?

– Зачем вы так? – вздохнул дар с притворной печалью в голосе. – О деловых мелочах переговорим после, в присутствии всех заинтересованных сторон, а сейчас я хочу поздравить вас со счастливым окончанием военных действий и преподнести небольшой подарок. – Лингиец кивнул на полированную шкатулку, которую водрузил на стол его помощник. – Откройте, прошу.

Неожиданный визит, сопровождавшийся просьбой говорить наедине, насторожил Дагомаро. Он решил, что хитрый Кахлес собрался требовать для Линги особых преференций за помощь в создании Миротворческого корпуса, приготовился к жёсткому деловому разговору и потому не поверил небрежному: «после».

– То есть не о цене?

– Прошу вас, откройте шкатулку.

Консул протянул руку, но на мгновение замер. Остановился. Словно почувствовал, что открывать подарок не следует. Бросил быстрый взгляд на безмятежного Кахлеса – проклятый лингиец без спроса уселся в кресло – и всё-таки откинул крышку.

И не сдержался:

– Бамбада?

«Что за чушь?»

Впрочем, адигены с огромным уважением относились к Высокому искусству, даже те из них, которые не были бамбальеро, и с этой точки зрения подарок оказался вполне традиционным.

– Вы наверняка знаете, Винчер, что двух одинаковых бамбад не бывает, – произнёс Антонио, позволив консулу прийти в себя. – Каждая уникальна.

– Я слышал об этом.

– И каждая – совершенна.

– По мнению бамбальеро.

– Но эта бамбада, поверьте, особенна не только тем, что её создал великий мастер по моей личной просьбе. – Лингиец говорил медленно, тягуче, но не расслабленность слышал Дагомаро в голосе дара, а ленивое урчание льва. Лев ещё кажется плюшевым, но спрятанные когти уже готовы к удару. – У этой бамбады есть предназначение.

– Что вы говорите? – Винчер сумел улыбнуться.

– И ещё у бамбады есть забавное имя: «Не должен». – Дар Антонио протянул руку и провёл пальцем по богато украшенному стволу оружия. Взгляд лингийца стал задумчивым. – Больше десяти лет эта бамбада повсюду сопровождала меня. Она стояла на полке в моём кабинете, в моей каюте во время путешествий, всё время оставалась на виду. Я привык к ней, но рад, что мы расстаёмся. Я дарю её вам, Винчер, и этот подарок означает, что я больше не должен моему брату.

– Боюсь, я не совсем понимаю, – пробормотал сбитый с толку консул.

– Завтра утром состоится ваше выступление перед сенаторами, представителями общества и журналистами со всего Герметикона, – продолжил дар Кахлес. – Это будет ваш триумф, Винчер. Вы объявите об окончании войны, о том, что скоро начнутся переговоры, и о том, что Унигарт останется ушерским. Вы объявите о своей победе, Винчер. Поздравляю.

– Благодарю. – Дагомаро поклонился. С огромным достоинством, как победитель.

Он чувствовал угрозу, догадывался, что лингиец приготовил нечто неприятное, но при упоминании победы среагировал так, словно Кахлес весь разговор рассыпался в любезностях.

– Вы примете положенные почести, а потом вас убьют, – сухо закончил Антонио.

– Что?!

– Сначала я предполагал, что вы покончите с собой, однако пришёл к выводу, что самоубийство может быть неверно истолковано, оставит много вопросов и в конце концов породит у вашей дочери ненужные сомнения. А я хочу, чтобы она была счастлива.

«Меня убьют? Кира должна быть счастлива? Чего он хочет?»

Мысли путались. Бамбада на столе. Тягучий голос. Всё кажется сном, однако глаза проклятого лингийца не лгут. Или лгут? Что думать?

– Вы смеётесь? – тихо спросил Дагомаро, опускаясь в кресло.

На лбу выступил пот, и он стёр его ладонью. Резким, нервным жестом.

– Счастьем людей, за которых я отвечаю, не шутят, – серьёзно произнёс Антонио. И объяснил: – Помпилио собирается жениться на Кире и не изменит своего решения, я уточнял. Получается, ваша дочь уже Кахлес, и я, как глава рода, несу ответственность за её будущее. Однако положение накладывает на меня обязательство разобраться с прошлым… Вы следите за моей мыслью, Винчер?

– Стараюсь.

– Вы сделали моего брата несчастным, а значит, не можете остаться в живых, – по-прежнему тягуче продолжил Кахлес. – Поразмыслив, я пришёл к выводу, что вы должны погибнуть от руки приотского фанатика, одинокого мстителя, всей душой ненавидящего лично вас за смерть родных и близких. Кандидатура уже утверждена. Это юный приотец с волосами соломенного цвета и зелёными глазами. Мои люди позаботились о том, чтобы у него был револьвер. – Пауза. – Вы встретитесь завтра, сразу после выступления.

Антонио умолк, и Дагомаро окончательно понял, что лингиец не смеётся. Не шутит. Не угрожает. Лингиец говорит о будущем так, словно оно уже свершилось. И эта уверенность оказалась страшнее слов.

Что делать? Кричать? Угрожать? Застрелить проклятого дара из его же бамбады? Бессмысленно. Крики и угрозы приведут к потере лица. Справиться же с адигеном вряд ли получится: Антонио моложе и крепок на вид, а звать охрану глупо – в приёмной, как заметил Винчер, встречая дара у дверей кабинета, болталось не меньше десятка головорезов из свиты Антонио. Гектор Тиурмачин, который тоже скоро умрёт, говорил о них так: «Половина из них бамбальеро, а с остальными лучше не связываться».

«Он меня прижал!»

Не то чтобы Дагомаро боялся смерти, но он успел привыкнуть к мысли, что сумел избежать расплаты, растерялся, и потому его следующий вопрос прозвучал жалко:

– Получается, жертва Киры была напрасной? Вы её обманули.

– Кира и Помпилио не знают и никогда не узнают о нашем разговоре, Винчер, – пообещал Антонио. – Ваша дочь хотела спасти вас, мой брат стал заложником долга: он знает, что вы значите для Кардонии, и отказался от мести. Я восхищаюсь жертвой Киры и потрясён поведением брата, но я – не он, и я ему должен. Помпилио взял на себя мою кровь, я возьму его, так будет честно. – Дар чуть подался вперёд. – Завтра вас убьют, Винчер, я так решил.

– А как же Кардония?

– Мы справимся.

– А если нет?

– Задета честь моей семьи, консул, а потому плевать я хотел на Кардонию, Компанию, Герметикон, политику, мораль, великодушие и прочие резоны, которые вы придумаете в попытке спасти свою шкуру. Вы жесточайшим образом убили молодую женщину, которая хотела принести мир на вашу планету. Вы заставили моего брата страдать и тем не оставили мне выбора.

Больше никакой медлительности или тягучести, тон сухой, деловитый, слова вылетают быстро, ровно, однако горящий в глазах огонь не оставлял сомнений в том, что Антонио говорит от души. Он возмущён, оскорблён и свято верит в свою правоту. Перед Винчером сидел настоящий адиген.

– Мои внуки станут такими же?

Дар понял, что имеет в виду Дагомаро, и усмехнулся:

– Да, им повезло.

«А Кира станет Кахлес! Он уже видит её Кахлес и считает адигеной!»

И только теперь консул понял, для чего явился лингиец: рассказать, что отнял всё. И посмотреть на реакцию. Род Дагомаро пал, сгорел на ступенях Дворца Конфедерации, превратился в прах вместе с несчастной Лилиан, был поглощён жаждущими мести Кахлесами. Своим детям Кира наверняка расскажет о дедушке и кардонийских корнях, но её внуки будут помнить только то, что их лысые предки правят на Линге уже тысячу лет.

– Что же вы за звери? – простонал Винчер.

– Беспощадные, – не стал скрывать Антонио. – Но на наших клыках нет грязи, только кровь. – Поднялся на ноги, повторил: – Завтра.

Развернулся и направился к дверям.

Дагомаро проводил Антонио ненавидящим взглядом, а чуть позже, когда лингийцы покинули приёмную, хрипло приказал встревоженному секретарю:

– Найдите Руди Йорчика. Я хочу его видеть. – Пауза. – Немедленно!

Эти длинные, уходящие прочь от берега мостки построили только для них и только на один день. Никто не знал, зачем они нужны, и никто не осмелился спросить: раз Помпилио приказал, значит, есть необходимость. Не очень широкие, но длинные мостки сколотили за сутки, поставили несколько факелов, которые зажгли, когда на Даген Тур опустилась тьма, и перекрыли в ожидании Помпилио.

В тот день именно широкая главная набережная стала центром гуляний: за длинными столами веселились и дары, и фермеры; на временных подмостках давали представления акробаты, жонглеры и фокусники; повсюду звучала музыка – набережная Даген Тура была довольно протяжённой, и для ублажения гостей потребовалось шесть оркестров.

На полночь устроители назначили грандиозный фейерверк, и незадолго до него Помпилио поднялся из-за стола и повёл молодую жену по мосткам. Далеко в озеро, на черные воды которого падал прерывистый свет редких факелов. Повёл под звезды, которые, казалось, специально склонились над городом, чтобы во всех подробностях разглядеть невиданные торжества. Повёл, чтобы сказать то, что следовало сказать давно.

– Я рад, что ты решила остаться со мной.

И звёзды, невольные свидетели, улыбнулись признанию, дополненному тихим плеском воды и прерывистым светом факелов.

Короткая фраза заставила Киру вздрогнуть, но с ответом девушка нашлась быстро:

– Я дала слово.

– Учитывая обстоятельства, ты могла взять его обратно.

– Учитывая обстоятельства, ты мог мне его вернуть.

– Я не захотел, – тихо произнёс Помпилио, глядя девушке в глаза. – Отпустил бы, соберись ты уйти, но возвращать слово не захотел.

– Потому что пожалел меня? – криво улыбнулась Кира.

– Потому что ты пожалела меня, – мягко перебил её Помпилио. И обе ладони девушки оказались в его руках. – Кардония переломала нас, мы нуждаемся в тепле, и нам повезло, что тебе пришла в голову мысль о свадьбе. Нам повезло, что ты не отказалась от неё.

– Ты принял меня, но твои чувства…

– Нет, – мягко перебил жену дер Даген Тур, не позволив прозвучать неуместным словам. – Мы пришли сюда, потому что я хочу повторить то, что говорил в церкви, повторить только для тебя. – Пристальный взгляд, тепло рук, негромкий, но очень уверенный голос: – Я беру тебя в жены, Кира Дагомаро. Я обещаю заботиться о тебе, защищать тебя и всегда быть рядом. – На глазах девушки выступили слезы. – Я счастлив, что отныне мы пойдём одной дорогой.

Громыхнул первый залп, в чёрном небе вспыхнул гигантский огненный цветок, осветив город, замок и высокий собор, в котором их назвали мужем и женой. С берега донеслись веселые крики, не сумевшие заглушить тихий ответ Киры:

– Я тебя не люблю.

Как будто бросилась в чёрные воды озера Даген. В омут, из которого не выплыть. Сказала сквозь слёзы, но всё-таки сказала. Ждала взрыва, а услышала неожиданное:

– Я знаю, – в тон ответил Помпилио. И ласково улыбнулся: – Не думай об этом в свой день, Кира. Не думай сегодня, когда прекрасней и желаннее тебя нет во всём Герметиконе. Не думай.

Она не ответила. Лишь молча прижалась к широкой груди Помпилио, и следующий огненный цветок, распустившийся над чёрными водами озера Даген, осветил не две фигуры, а одну…