Сумерки быстро сгущались. Короткий зимний день подходил к концу, и серое, затянутое сплошными облаками небо темнело если не с каждой секундой, то уж с каждой минутой — это точно.

— Прибавили, прибавили шагу! — поторапливал лыжников Геннадий Петрович. — Не отставать!

Преподаватель стоял в стороне, дожидаясь замыкающих. Он знал, что даже в этом, не очень густом подмосковном лесу, исчерченном многочисленными лыжнями, запросто можно заблудиться, когда станет темно. Тем более если на небе нет луны и снегопад все усиливается. В двух шагах ничего не разглядишь! Конечно, тут не тайга, куда ни пойди — везде поблизости деревни и дачные поселки, шоссейные и железные дороги. Уж куда-нибудь да выйдешь! Но иногда можно не туда свернуть, перепутать одну лыжню с другой и такого кругаля дать, что вместо пяти километров все двадцать пройти придется. Были бы с ним старшеклассники, Геннадий Петрович волновался бы поменьше. Те крепкие, сильные, энергия через край — не устанут. Ну и головы у них уже кое-что соображают, хотя и не всегда так, как нужно. Однако сегодня Геннадий Петрович взял в однодневный поход шестиклассников. У них и силенок поменьше, и детства в голове побольше. Отстанут, выбьются из сил, присядут отдохнуть — беда может случиться! А классный руководитель, между прочим, за них ответственность несет, и если кто-то из них потеряется, обморозится или, не дай бог, совсем замерзнет — дело до суда дойти может! Нет, надо обязательно постараться дойти до электрички побыстрее, пока не стемнело и пока метель не разыгралась. А как на грех, ребята уж очень растянулись по лыжне, слишком медленно идут и болтают между собой.

Именно поэтому Геннадий Петрович, поставив в голову колонны учительницу физкультуры Нину Павловну, решил пропустить всю группу мимо себя и пойти самым последним, точно зная, что сзади никого нет. Заодно он еще и пересчитать всех попробовал. Должно быть двадцать два человека, восемнадцать, не считая Нины Павловны, уже прошли, значит, осталось еще четыре.

— Быстрее! Быстрее! Подтягивайся! — строго сказал учитель очередному, девятнадцатому, лыжнику. — На двадцать метров от предыдущего отстал! Прибавь немного!

Следующей подкатила девочка в красной куртке с желтым рюкзачком за плечами. Хотя она шла медленно, самым что ни на есть прогулочным шагом, за нее Геннадий Петрович не беспокоился: как-никак Таня Пирожкова — одна из лучших лыжниц в школе. А вот следом за ней на просеке никто не просматривался, и тут было отчего заволноваться. Не хватало двух друзей-приятелей: Вити Мышкина и Жоры Тягунова. От этих всегда можно было ждать сюрпризов…

— Таня, — спросил Геннадий Петрович, когда Пирожкова поравнялась с ним, — а где Мышкин и Тягунов?

— Не знаю, — притормозив, лениво ответила спортсменка, — по-моему, они куда-то свернули…

— Как это «свернули»? — воскликнул учитель. — Почему?

— Ну, Тягунов вроде бы сказал, что он здесь летом на даче жил и знает, как быстрее к станции выйти. Я так, краем уха, слышала…

— А где они свернули, ты не помнишь?

— Понятия не имею, я не оглядывалась.

— Так, — взволнованно произнес Геннадий Петрович, — беги догоняй остальных и передай Нине Павловне, чтоб она собрала всех на платформе и дожидалась, пока я не вернусь и не приведу этих оболтусов!

— Как скажете, — кивнула Таня, оттолкнулась палками и помчалась догонять колонну. Что ей стоит в таком темпе несколько километров пробежать? Да она бы уж давно на станцию пришла, если б бежала так, как на соревнованиях!

А Геннадий Петрович заспешил в противоположном направлении, надеясь, что Мышкин и Тягунов еще не успели уйти далеко в сторону.

Между тем стало еще темнее, и снегопад усилился. Геннадий Петрович, пробежав всего метров пятьдесят, разглядел лыжню, уходящую влево, а чуть дальше — другую, ведущую вправо. Наверно, если б светило солнце или было хотя бы так же светло, как полтора часа назад, учитель легко определил бы, куда повернули слишком самостоятельные пареньки. Потому что снег на этом месте оказался бы более прикатанным. Однако разглядеть в сумерках, насколько одна лыжня прикатанней другой, да еще при том, что снег валит хлопьями, — трудновато. Но все же Геннадий Петрович отчего-то решил, будто ребята убежали по той, что сворачивала вправо от главной. По ней-то он и пустился в погоню.

Действительно, эта самая правая лыжня вела к станции более коротким путем. Правда, для этого потребовалось пересечь довольно глубокий овраг, но все равно, когда учитель выбрался на платформу, основная группа лыжников, возглавляемая Ниной Павловной, еще двигалась вдоль железнодорожного полотна, и до платформы им еще метров двести оставалось. Однако ни Тягунова, ни Мышкина на почти пустой платформе не обнаружилось.

— Вы тут двух мальчиков с лыжами и рюкзачками не видели? — спросил Геннадий Петрович у какой-то бабульки, притулившейся к ограде перрона. — Один в зеленой куртке, другой в желтой…

— Видела, сынок! — кивнула бабка. — За пять минут до тебя на поезде в Москву укатили!

— Ну, я им устрою! — в сердцах проворчал учитель. — Без родителей на урок не пущу!

Наверно, ему надо было для полного спокойствия расспросить старуху поподробнее, но Геннадий Петрович поспешил навстречу основной группе своих питомцев.

— Безобразие! — сказал он Нине Павловне. — Оказывается, Тягунов с Мышкиным самостоятельно в Москву уехали!

— Что ж вы их не остановили?! — удивилась та.

— Да я пришел, когда их уже не было…

— Так откуда же вы знаете, что они уехали? — пожала плечами Нина Павловна.

— Да мне вон та бабушка сказала, что видела похожих пареньков… — Геннадий Петрович повернул голову в ту сторону, где стояла старуха, но ее на том месте уже не было. Только какая-то большая черная птица вспорхнула с перрона и унеслась куда-то в сторону ближнего леса.

Когда на платформу поднялись все, кто приехал с Ниной Павловной, Геннадий Петрович решил, что ждать больше некого и можно спокойно ехать в Москву.

До столицы доехали благополучно, добрались до школы. Здесь учителя отпустили ребят и сами пошли по домам.

Все это время Геннадий Петрович ощущал сперва не очень сильную, но все более нарастающую тревогу. Кто его знает, тех ли ребят видела бабушка с платформы? Мало ли их таких, в желтых и зеленых куртках, с лыжами?!

Поэтому, едва придя домой, учитель достал записную книжку с телефонами и набрал номер квартиры Тягуновых. К телефону никто не подошел, и тревога еще больше усилилась. Ведь если Жора уехал раньше, чем все остальные, то уже давно должен быть дома…

Чуть-чуть утешив себя тем, что время еще не очень позднее и, возможно, Тягунов с родителями в кино отправился или еще куда-нибудь, Геннадий Петрович набрал номер Мышкиных.

— Алло! — ответил из трубки голос Витиной мамы.

— Анна Сергеевна, Витя дома?

— Нет, — удивленно ответила мама. — А вы давно их привезли?

Геннадий Петрович замялся на несколько секунд, уже понимая, что все его дурные предчувствия сбываются, но потом виновато пробормотал:

— Вы знаете, мы примерно час назад приехали, но Витя с Жорой Тягуновым, кажется, уехали раньше нас…

Как ни удивительно, но Анна Сергеевна особо не насторожилась, услышав слово «кажется», и не стала резко переспрашивать: «Вам кажется или они действительно уехали раньше?»

— Вот негодяй, а?! — возмутилась она поведением сына. — Так выпрашивал, чтоб его отпустили в поход, столько обещал, что будет себя вести нормально, — и вот, пожалуйста! Это, конечно, Жорка его подбил! Мой-то просто мямля, а Тягунов этот им вертит как хочет, бандит начинающий! Спасибо, что позвонили! Как только наш деятель явится — мы с отцом ему всыплем по первое число!

— Ну, вы его особо не ругайте, — заступился за Мышкина Геннадий Петрович, — а главное — попросите его сразу же, как придет, позвонить мне. Мой телефон у вас есть, по-моему…

Звонок раздался гораздо раньше, чем предполагал Геннадий Петрович. В трубке послышался мужской голос. Звонил папа Жоры Тягунова, Алексей Дмитриевич. Он был явно взволнован:

— Здравствуйте, я от Мышкиных вам звоню. Говорят, мой парень вместе с ихним раньше вас в Москву поехали? Это точно?

Геннадий Петрович замялся. Теперь он уже сильно сомневался в этом.

— Вы знаете, — пробормотал учитель, — я сам этого не видел. Они отстали от группы и, по словам девочки, которая шла впереди них, поехали какой-то более короткой дорогой. Ваш Жора сказал, что он в этих местах жил на даче, и знает, как быстрее доехать на станцию…

— Так, — сурово пробасил Тягунов-старший, — короче, прозевали вы их, Геннадий Петрович! Как таким детей доверяют — не понимаю! Где их теперь искать прикажете?!

— Вы не волнуйтесь, может, они все-таки уехали…

— А если нет? Сейчас мороз пятнадцать градусов, а к полуночи до двадцати упадет. Вполне хватит, чтоб замерзнуть! В общем так, Геннадий, если вы не хотите под суд пойти, берите лыжи и идите к школе. Я туда на машине подъеду. Папа Мышкина, Валентин Михалыч, тоже с нами собирается. До встречи!

Геннадий Петрович вздохнул и стал собираться. Что поделаешь, если дети потерялись?

Через полчаса он уже был на школьном дворе, где стояла красная «Тайга» с работающим мотором. На верхнем решетчатом багажнике лежали две пары лыж. Из машины вышли оба папы: высокий, массивный Тягунов и низенький, но коренастый Мышкин.

— Сначала на дачу поедем, — объявил Тягунов, забирая у Геннадия Петровича лыжи и пристегивая их на верхний багажник, — там хозяева зимой живут. Жорка, неслух, мог туда направиться. Ну а если его там не окажется — придется в лес идти.

— Ну а если они все-таки в Москву уехали? — спросил учитель. — И придут домой где-нибудь через полчаса…

— Тогда мне жена по сотовому позвонит, — сказал Мышкин-старший.

— Ваше счастье, если так случится, — добавил Тягунов голосом, который ничего хорошего не предвещал.

Красная «Тайга» покатила сквозь метель по заснеженным улицам, торопясь выбраться за Кольцевую дорогу.

— Вы хоть место помните, где они отстали? — спросил Мышкин-старший.

— Более-менее, — осторожно отозвался учитель. — Но на машине там никак не проехать…

— Посмотрим, — мрачно произнес Тягунов, сидевший за баранкой. — Я те места хорошо знаю!

Когда Витька и Жорка решили отстать от остальных, у них в головах не было никаких особо вредных мыслей — просто приколоться хотели. Идея эта действительно пришла в голову Жоре, который не одно лето прожил в одной из здешних деревень, где папа задешево снимал полдома у старичков Федотовых — Николая Андреевича и Анны Михайловны.

— Зачем они нас вокруг оврага потащили? — ворчал Жорка, имея в виду Геннадия Петровича и Нину Павловну. — Лишних четыре километра! Надо через овраг, напрямую! Вдвое короче получится!

— У тебя не спросили! — сказала Пирожкова, которая к этому моменту еще находилась совсем недалеко от него. — В овраге склоны высокие и крутые. Там некоторые, — она обернулась и презрительно поглядела на толстенького Витю Мышкина, — вообще съехать не смогут…

— Ты, что ли? — сердито проворчал Жорка.

— Да я-то запросто! — Танька еще раз рожу состроила. — А некоторые Колобки только кубарем кататься умеют!

Колобком, конечно, называли Мышкина. Он на лыжах и по ровному месту ходил неуверенно, а на горках всегда терял равновесие и падал. А вот Таньку Пирожком никто не называл. У нее имелась иная кличка — Патрикеевна. Во-первых, потому, что Танька любила Патрицию Каас слушать — древность жуткую! — а во-вторых, потому, что худющая, длинноносая, рыжая и хитрая. Да еще и наряжаться любила в красно-белое — настоящая лиса. А именно сказочная Лиса, как известно, съела беднягу Колобка, благополучно миновавшего Зайца, Волка и даже Медведя.

Витьку Колобка, Патрикеевна, конечно, не съела, но достала сильно. Тем более что ему нынешняя лыжная прогулка немало сил стоила. Как ни пыхтел, но идти вровень с остальными у него не получалось. А это очень обидно — когда ты хуже всех. Тем более что Нина Павловна еще и специально велела Таньке присматривать за «слабосильной командой» — дескать, если Тягунов и Мышкин начнут отставать, то догони меня, скажи, и мы подождем их.

Жорка тоже ходил на лыжах не очень хорошо. Не потому, что сил не хватало, а потому, что ленился. Не мог он нужный темп выдерживать, воли не хватало. Ну и от Витька отрываться не хотелось — друг все-таки. А за друга надо заступаться, даже если его девчонка обижает.

Именно поэтому, после того как Танька заявила, что Колобок только кубарем сможет в овраг спуститься, Жорка тоже рассердился. И даже рванул вперед, чтоб догнать Патрикеевну.

Но разве достанешь эту длинноногую?! Та как припустила от них — только ветер засвистел! Мигом за деревьями скрылась… Жорка пробежал метров десять и отстал — куда ему с чемпионкой состязаться! Вот тут-то и возникла у него идея — свернуть и короткой дорогой прийти на станцию раньше всех.

— Представляешь? — объяснял Жорка отдувавшемуся приятелю. — Они еще целый час вокруг оврага ползти будут, а мы напрямик, понял? Придем на станцию раньше их, все такие фары выкатят, да?! И эта, рыжая, умоется!

— А там, в овраге, действительно круто? — опасливо спросил Витек.

— Не волнуйся, я знаю одно место, там хороший спуск есть, пологий. Короче, сворачиваем вот сюда, налево! У меня примета есть: раздвоенная береза. На рогатку похожа, видишь?

И они свернули налево. То есть пошли не к оврагу, а совсем в другую сторону. Почему так получилось? А потому что лыжни проходили не совсем там, где летняя тропа. И если летом тропа действительно огибала березу слева, но затем помаленьку сворачивала вправо и шла к оврагу, то зимой лыжня, ведущая на станцию, проходила правее березы, а та, что огибала ее слева, вела вовсе не к оврагу и не к станции.

Впрочем, и та, и другая лыжня через некоторое время начинали идти под уклон. Именно поэтому Жорка далеко не сразу понял, что ошибся.

— Видишь, — сказал он Витьке, — и не круто вовсе, верно? И под горку катиться легче…

— Ага, — пропыхтел Мышкин, — нормально…

Действительно, когда лыжня пошла под уклон, ехать стало приятнее: толкнулся палками — и скользи себе!

Наверно, если б эта лыжня не оказалась такой удобной и повела бы вверх по уклону, то Жорка гораздо быстрее смог догадаться, что они не туда идут. Но он даже не заметил, что лыжня все больше и больше загибает влево. Забеспокоился Тягунов только тогда, когда лыжня вместо того, чтобы пересечь овраг, вышла на какое-то довольно ровное место. Но признаваться приятелю в том, что они не туда свернули, Жора не хотел — гордость не позволяла. Тем более что время от времени откуда-то спереди — и казалось, будто не из дальнего далека! — долетал шум электричек. Так что Тягунов считал — к станции они уж точно выйдут. На самом деле злую шутку с ними играл ветер — он доносил до их ушей звуки поездов не от той платформы, к которой стремились друзья-приятели, а совсем от другой, находившейся километрах в двадцати отсюда. А что железная дорога все никак не появлялась, Жорка относил насчет того, что они — в первую очередь, конечно, Витька! — слишком медленно двигаются.

— Ты можешь быстрей ползти, а? — проворчал Тягунов. — Еле-еле душа в теле! Представляешь, как тебя эта рыжая обсмеет, если мы по короткой дороге позже их придем? И Петрович обругает, что отстали, и все остальные за то, что на платформе ждать пришлось. Нажми!

— Я нажимаю… — виновато пробормотал Колобок. — Только у меня ноги короткие. Тебе один шаг можно сделать, а мне два приходится…

В общем и целом они действительно немного прибавили. Даже когда лыжня пошла на подъем, старались идти побыстрее.

— Сейчас наверх поднимемся, — подбадривал себя и друга Тягунов, — а там уже и станция. Только еще немного вниз и через елки — а там уже просека будет!

Колобок, от которого пар шел, только вздохнул. Но постарался преодолеть подъем побыстрее.

Лыжня выровнялась и еще метров сто шла совсем горизонтально, хотя и извивалась, как пиявка. А потом взяла да и раздвоилась.

— И куда теперь? — робко спросил Витька.

Тягунов уже догадался, что там, у березы, похожей на рогатку, они повернули не туда, и решительно свернул на правую лыжню. Хотя к этому моменту они уже километра три проехали от настоящей лыжни, ведущей к станции.

Правда, уже метров через пятьдесят лыжня пошла вниз, и Жорка опять воспрянул духом.

— Я ж говорил! — с торжеством сказал он, обернувшись к Мышкину. — Сейчас вниз, потом через елки — и на просеку. А там всего ничего — метров триста пройти!

Между тем вокруг стало совсем темно, а снег валил все гуще. Лыжню впереди стало почти невозможно различить. Но все-таки ехать под уклон было удобнее, тем более что он становился все круче и круче.

В какой-то момент Жора понял, что он уже катит вниз с самой настоящей горы, и теперь ему надо не отталкиваться палками, а, наоборот, притормаживать, тем более, куда ведет этот спуск, он толком не видел.

— А-а-а! — испуганно завизжал позади него Витька, который не удержал равновесия и просто покатился вниз вместе с лыжами. Жорка инстинктивно обернулся на этот крик, и в этот момент носок правой лыжи ударился о какой-то пенек, почти полностью присыпанный свежим снегом. Крак! — клееная фанера сломалась, крепление слетело с ноги, Тягунова развернуло боком и бросило на снег, а затем по инерции потащило дальше. В общем, зловредная Патрикеевна оказалась права на все сто: и Витька, и Жорка слетели кубарем с крутого склона и очутились на дне оврага. Но это был вовсе не тот овраг, за которым находилась станция…

— И что теперь делать? — спросил Витька. — У меня крепление отломилось…

— А я лыжу сломал! — буркнул Жорка. — Все из-за тебя! Если б ты не заорал, я б на пень не наткнулся! Могли б вообще расшибиться или ноги поломать!

— Так как дальше идти? — проныл Мышкин. — Снегу по колено… Где твоя просека-то?!

— Где-то там, — проворчал Тягунов, махнув рукой куда-то направо, хотя сильно сомневался в собственном утверждении. — Ладно! Короче, бросай лыжи, пойдем так. Тут недалеко, дойдем как-нибудь…

Сделав всего несколько шагов, приятели сразу почуяли, почем фунт лиха. Без лыж они утопали в снегу не только по колено, но местами и по пояс. Хорошо еще, что догадались лыжные палки при себе оставить — опираясь на них, было легче выдергивать себя из снега. Но все равно идти, увязая в снегу, — удовольствие еще то. Витьке еще полегче приходилось, потому что он шел по следу — скорее по канаве какой-то, протоптанной Жорой, — а уж тому, головному, все прелести глубокого снега по полной программе доставались. К тому же темень совсем сгустилась — на вытянутую руку ничего не видать!

— Да уж, — простонал Мышкин, — пришли раньше всех, называется! И поездов-то вообще не слышно!

— Не ной, ладно? — свирепо огрызнулся Жора. — Теперь нам главное — дойти хоть куда-нибудь, понял?! Иначе мы тут вообще замерзнем и умрем! Усек?!

— Ага… — вяло отозвался Витек и всхлипнул.

Насчет замерзнуть — тут у него сомнений не было.

В первые минуты после падения в овраг, после двух часов быстрой ходьбы на лыжах холод особо не ощущался. Но когда пошли пешком, сразу почуялся. И хотя под лыжными ботинками у обоих были толстые шерстяные носки, а под лыжными брюками — теплые треники, мороз стал быстро добираться до ног, особенно до пальцев. А вот наверху, там, где под куртками еще и шерстяные свитера были, они аж вспотели. И усталость все больше чувствовалась. Наверно, если б Жора не понимал, что может замерзнуть насмерть, как тот бомж, которого в прошлом году нашли у них во дворе, — он давно бы лег на снег, чтоб передохнуть. Может быть, если б сейчас с ним вместе был кто-то более сильный, смелый и выносливый — например, папа! — Жорка и позволил бы себе немного поныть и полениться. Но папы тут не было, был только неуклюжий и неловкий Колобок. А на него какая надежда? Вот Витька, тот небось только на приятеля сейчас и надеется…

И все-таки усталость свое брала. Жорка чуял, что ноги начинают неметь, а пальцев он почти не чувствует. Тут ему вдруг вспомнилась одна фотография из семейного архива, сделанная много лет назад на пляже где-то в Крыму. Там был изображен Жоркин прадедушка, загоравший в шезлонге. И Жорка, разглядывая фотографию, очень удивился, что у прадедушки нет ни одного пальца на ногах. Когда он спросил маму, почему у ее дедушки такие ноги, мама ответила: «На фронте отморозил, в финскую войну. Валенок им не выдали, и они в сорокаградусный мороз воевали в ботинках с обмотками…»

Конечно, сейчас мороз, наверно, еще и до двадцати не доходит, но Жоре все равно стало страшно. Вдруг и у него все пальцы отмерзнут?!

— Жор, — взмолился Витька, — я не могу больше! Передохнем, а?

— Нельзя! — прорычал Тягунов. — Замерзнем, понял?!

— Ну совсем чуточку! Ноги не идут!

— Нельзя, я сказал! Помереть хочешь?

Тогда Витька заплакал и сел на дно снежной канавы, которую они протоптали.

— Ты что, девчонка, да? — свирепо сказал Жора. — Да и то небось Пирожкова бы на твоем месте выть не стала. А узнала бы, что ты тут нюни распустил, — оборжала бы от и до! Вставай, говорю! А то как тресну палкой! Вставай, слабак!

Но Витька, похоже, вставать не собирался. Наверно, даже если б Тягунов и впрямь его треснул лыжной палкой, толку было бы чуть.

— Ну и оставайся тут! — в сердцах выкрикнул Жора. — Оставайся и замерзай, мне по фигу!

И, отвернувшись от товарища, сделал несколько шагов вперед. Вообще-то сначала он рассчитывал просто припугнуть Колобка. Дескать, не захочет оставаться один — встанет и пойдет. Но поскольку Витька никак не отреагировал и с места не сдвинулся, Тягунов еще больше рассвирепел и решил, что на самом деле уйдет один. Пусть эта размазня замерзает, если есть желание!

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы, сделав еще несколько шагов и удалившись от товарища метра на четыре, Жора вдруг не увидел впереди огонек. Маленький такой, красновато-желтый, но четко заметный даже через снегопад.

— Свет! Там свет! — закричал Тягунов, и вот тут-то совсем упавший духом Витек встрепенулся.

— Где? Далеко? — спросил он.

— Нет, совсем близко! — чуть-чуть соврал Жора. — Давай сюда, быстрее!

Мышкин, как мог, заторопился к товарищу. Куда и усталость делась!

— Вижу! — обрадованно завопил он. — Я тоже вижу!

Хотя снег мельче не стал, и идти по нему не стало легче, да и ноги продолжали мерзнуть, они все-таки двинулись вперед побыстрее. Потому что это большая разница: идти в темноте неизвестно куда или стремиться к какой-то цели. Пусть даже толком не ясно, что там, впереди, где горит этот неяркий огонек.

Минут через пятнадцать ребята взобрались на невысокую заснеженную насыпь, пересекавшую овраг. Похоже, что по дну этого оврага летом тек ручей, который сейчас замерз и был полностью заметен снегом. Когда-то через овраг понадобилось провести проселочную дорогу, вот и устроили насыпь, а чтоб пропустить ручей через насыпь, заложили в нее бетонную трубу.

— Дорога! — возликовал Тягунов, когда они вылезли на насыпь и ощутили, что снегу на ней всего по щиколотку. — Красота!

— Ага, клево! — шмыгнул носом Витька. — Может, машина какая поедет, попросим, чтоб подвезли…

Конечно, они пошли по дороге в ту сторону, где светился огонек. Быстро пошли, и даже Витька не стонал и не говорил, что ноги устали. Хотя идти пришлось большей частью в горку.

— Ничего, — уверенно сказал Жора, — минут через пятнадцать мы к этому огоньку точно подойдем… Отогреемся малость и спросим, в какую сторону к станции идти.

— А нас пустят? — неожиданно спросил Витька.

— Куда? — удивился Тягунов.

— Ну, в этот дом или что там светится…

— Как это могут не пустить? — возмутился Жорка. — Мы же замерзнуть можем!

— Да очень просто, — вздохнул Мышкин, — подумают, будто мы воры или бомжи. Вот ты бы пустил к себе в квартиру бомжа? Ну, если б он, допустим, в ваш подъезд зашел и стал в двери стучаться?!

— К нам в подъезд он бы не зашел, — мрачно отозвался Жора, — у нас кодовые замки стоят…

Однако при этом он вспомнил бомжа, который замерз у них во дворе. Небось толкался-толкался в двери, пытаясь добраться до теплых батарей в подъездах, а никто ему не открыл. И подвалы все заперты — чтоб террористы бомбу не подложили. Так и замерз бомж посреди людной, многомиллионной Москвы. Папа, правда, сказал, что если б он этого бомжа заметил, то позвонил бы в милицию. У милиционеров для бомжей и прочих подозрительных лиц есть специальные приемники-распределители. Там бомжей стригут, моют и дезинфицируют, а потом держат целый месяц до выяснения личности. Так что умные бомжи во время морозов сами идут в милицию сдаваться, чтоб их в приемник поместили — там уж не замерзнешь!

Но то Москва, а тут лес. Судя по тому, что светится только один огонек, это не село или деревня, а какой-то одинокий домишко. Конечно, на бомжей Жорка с Витькой не похожи, но кто знает, что хозяева вообразят, если их в окошко увидят. Запросто могут подумать, будто это малолетние воришки. Откроешь таким, а следом за ними здоровенные бандиты в дом ворвутся… А тут, возможно, даже телефона нет, в милицию не позвонишь. Вполне могут не пустить, нынче все осторожные!

Тем не менее Жорка решил, что надо идти дальше, в сторону огонька, — все-таки какая-то надежда!

Когда они прошли еще сто метров по дороге, стало ясно, что огонек светится где-то в стороне от нее, а дорога идет мимо. А еще через некоторое время ребята вышли к нерасчищенной просеке, ответвлявшейся от лесной дороги. Вот там-то, в конце этой просеки, и маячили неясные контуры небольшого дома, в окне которого светился огонек.

— Давай не пойдем туда, а? — неожиданно произнес Витька. — Пойдем лучше прямо по дороге…

— Это почему? — удивился Жора.

— Да я тут подумал… — пролепетал Мышкин боязливо. — А вдруг там бомжи живут или вообще бандиты? Говорят, что бомжи даже человека съесть могут…

— Ты еще про Бабу Ягу припомнил бы! — проворчал Жора, хотя и у него холодок пробежал по спине при этих словах. Насчет того, что бомжи их съесть могут, — в это не очень верилось. Но если невзначай попадешь к каким-нибудь бандитам или маньякам… Бр-р!

И все-таки Жорка стряхнул с себя эту нахлынувшую жуть и постарался как можно увереннее произнести:

— Мы сперва тихо подойдем и осторожно заглянем в окошко. Если там кто-то опасный — заходить не будем. А если какие-нибудь мирные бабушки или дедушки — тогда постучимся.

— А если не откроют?

— Тогда спросим, в какую сторону к станции идти. Вдруг мы сейчас идем в ту сторону, где никакого жилья нет? Мы вот с отцом летом однажды вышли на такую же дорогу и пришли на старый песчаный карьер. Пошли в обратную сторону — и целых десять километров топали, пока на нормальную дорогу вышли. Ты пройдешь еще десять километров?

— Н-не-а, — испуганно помотал головой Витька.

— Ну вот, так что зайти сюда придется.

И они свернули на просеку. На ней снегу лежало не меньше, чем в овраге, только узенькая, припорошенная нынешней метелью тропа извивалась между сугробами.

— Нет, — бодрясь, произнес Жора, — бандиты тут навряд ли устроиться могли. Они бы тогда все расчистили, чтоб можно было прямо на машине к дому подъезжать и привозить туда награбленное. И потом, не станут же они машину в ста метрах от дома оставлять? Так у них ее и угнать могут…

Витька нервно хихикнул: ему показалось смешным, что у бандитов тоже машину угнать могут.

Когда тропинка подвела их ближе к дому, Жорина идея сперва заглянуть в окно, а потом стучаться оказалась неосуществимой. Огонек, как выяснилось, светился в окне мансарды, а вокруг дома возвышался деревянный забор из плотно пригнанных друг к другу досок. Правда, в заборе этом имелись ворота и калитка, но ворота были завалены здоровенными сугробами, которые к тому же смерзлись и слежались до каменной твердости, а калитка оказалась запертой на засов. Но самое странное — ни со двора, ни из дома не долетало никаких звуков. Вокруг такая тишина стояла, что даже жужжание мухи, наверно, можно было услышать — если б, конечно, зимой мухи летали! Во всяком случае, если бы в доме кто-то ходил, разговаривал или хотя бы храпел, то ребята наверняка это услыхали.

— Странный какой-то дом, — пробормотал Витька. — По-моему, тут и нет никого вовсе…

— Но свет-то горит, — возразил Жорка.

— Может, все уехали, а свет выключить забыли, — предположил Мышкин. — Запросто! Мы однажды тоже собрались уезжать летом и уже на улицу вышли, когда мама вспомнила, что свет в ванной не погасила. Представляешь, насколько б мы влетели, если б лампочка целый месяц подряд горела!

— Навряд ли больше, чем вы каждый месяц платите, — ответил Жорка. — У вас ведь вечерами не одна лампочка горит, и несколько часов, опять же телик, холодильник, еще что-нибудь… Но не в этом дело. К этому дому никаких проводов не подведено, или ты не заметил?

— А что же тогда светится? — понизив голос, спросил Витька.

— Не знаю, — пожал плечами Жорка. — Может, свечка, а может, керосиновый фонарь или аккумуляторный… Короче, что-то такое, что очень долго гореть не может.

— Пока мы сюда шли, оно целый час горело, — не согласился Мышкин.

— Ну, час — это не сутки. Час даже простая свеча гореть может.

— А почему свет наверху горит? Ты когда-нибудь видел, чтоб в мансарде зимой жили?! Там же холодно!

— Ну и что? Может, здешнему хозяину понадобилось чего-нибудь достать оттуда, вроде как из холодильника…

Набравшись духу, Жорка постучал в калитку и громко позвал:

— Здравствуйте! Есть кто-нибудь? Хозяева!

Ответом была все та же тишина.

— Я же говорил! — торопливо забормотал Витек. — Нет там никого!

— Но свет-то горит… А вдруг там кому-нибудь плохо стало? К примеру, если старичок какой-нибудь живет? Пошел в мансарду за чем-то, а у него сердце схватило… Фонарь горит, а сам он там лежит. Может, залезем, посмотрим? Может, ему чем-то помочь можно?

— Ну и чем ты ему поможешь? Ты что, врач «Скорой помощи»?!

— Я слышал, что иногда старики умирали от того, что не могли вовремя какую-нибудь таблетку принять. Может, он сейчас лежит без сознания в мансарде, а таблетки у него внизу, в комнате.

— Ну а как мы в дом попадем? Калитка-то закрыта.

— Через забор перелезем. Если я тебе на спину встану, то смогу за верх ухватиться и подтянуться…

— А я как же? — захлопал глазами толстячок.

— Чудак, если я перелезу, то смогу засов отодвинуть, и ты нормально через калитку пройдешь.

Так и сделали. Все как нельзя лучше получилось: Витек встал на четвереньки, Жорка, стоя на его спине, ухватился за верх забора, подтянулся, перебросил через забор одну ногу, а затем вторую и спрыгнул во двор. Потом повозился с засовом, который малость заледенел, но все же сумел открыть калитку и впустить Мышкина.

Свет в окне мансарды горел по-прежнему, а в остальных окнах было темно. Приятели осторожно поднялись на крылечко, еще раз постучали — на сей раз во входную дверь. Опять никто не отозвался.

— Ну и что теперь? — спросил Витька, которому очень хотелось отсюда уйти побыстрее.

— Попробуем войти, — ответил Тягунов, сильно дернул за ручку двери, и она неожиданно легко отворилась. В ту же секунду послышалось громкое «фыр-р-р!», а затем противно-скрипучее «кар-р!». Большущая черная птица, взмахнув почти метровыми крыльями, с криком выпорхнула из двери, заставив Жорку и Витьку охнуть и шарахнуться в стороны…

Несколько минут ребята приходили в себя: уж больно неожиданно все произошло. Потом Колобок сказал:

— Ну и напугался же я! Как вылетит… Уф-ф!

— Здоровущая! — пробормотал Жора. — Ну и ворона!

— По-моему, это целый орел! — возразил Витька. — И вообще, вороны серые с черными крыльями и головой, а эта птица — вся черная была…

— Никакой это не орел! — заспорил Жора. — Где ты видел, чтоб орлы каркали?

— Ладно, — Мышкин решил согласиться, — мне по фигу, что это за птица. Ты лучше скажи, как она в дом залететь могла? Тем более такая здоровая?

— Может, там, в мансарде, окно выбито или рамы вовсе нет? — предположил Тягунов.

Мышкин отбежал чуть-чуть, посмотрел вверх и потом отрицательно покачал головой:

— Нет, там все стекла целы. Они заиндевели, кроме света, ничего не разглядишь. А если б были выбиты, то можно было бы рассмотреть, что там светится. Стало быть, птица не могла через тамошнее окошко влететь…

— А о том, что она просто в дверь влететь могла, когда хозяин из дома выходил, ты не подумал? Крошки на столе склевала, а потом хозяин ушел и закрыл ее случайно.

— Пойдем-ка лучше отсюда, а?!

— Чего ты, опять забоялся, что ли? Или, может, ты думаешь, что там еще одна ворона прячется?

— Ничего я не думаю… — пробормотал Колобок. — Просто в чужой дом без хозяев заходить нехорошо.

— Ну да! — догадался Жора. — Ты небось нечистой силы боишься? Бабку-ёжку испугался?

— Ничего я не испугался… Только неприятно. Говорят, если птица в дом залетает — это к беде!

— Так она ж при нас не залетела, а вылетела! Может, это, наоборот, к радости?

— Да, но ведь прежде, чем вылететь, она должна была влететь…

— Короче, будем мы в дом входить или как? — решительно спросил Жора.

— А зачем? — промямлил Витек. — Ясно ведь, что там никого нет и никто нам дорогу к станции не покажет.

— Во-первых, мы еще в мансарду не поднимались, — заметил Тягунов, — а во-вторых, хозяева еще могут сюда прийти. Может, они в лес за дровами уходили.

— А они нас за воров не примут? — опасливо спросил Витька.

— Ну мы же им все объясним. Отогреться-то надо хотя бы.

Из двери, которая оставалась открытой после того, как оттуда вылетела птица, действительно веяло теплом. Витька, конечно, тоже погреться хотел, и даже больше Жорки, но, похоже, побаивался заходить. И не потому, что опасался, будто хозяева его за воришку примут. Нет, Витек явно боялся нарваться там, внутри, на еще одну черную птицу… или что-нибудь похуже.

У самого Жорки тоже слегка мурашки бегали, когда он зашел в почти не освещенные сени. Бог его знает, может, там и впрямь еще одна суперворона прячется? Как даст клювом в лоб — мало не покажется. Или когтями в глаза вцепится…

Но в сенях никто на них не напал. Ребята вошли, затворили за собой дверь, ведущую во двор, и, открыв другую, прошли в комнату.

— Ух, теплынь какая! — порадовался Жорка. — Прямо как в бане!

Тепло шло от русской печки, которую им удалось разглядеть в полутьме. Заслонка неплотно закрывала топку, и тусклый, красноватый свет тлеющих углей через щели проникал в комнату. Комната оказалась совсем маленькой, в ней, кроме печи, имелись только колченогий стол да два стула. Кроме того, Жорка разглядел приставную лестницу, по которой можно было подняться к люку в потолке. Должно быть, именно эта лестница вела в мансарду.

— Шатается, гадина! — проворчал Тягунов, потрогав лестницу. — Подержи, а я влезу.

— Может, не будем наверх залезать, а? — засомневался Витек. — Вдруг там и впрямь какой-нибудь старичок лежит? Только не больной, а уже мертвый…

Жору это предположение заставило поежиться, но он все-таки сумел отогнать от себя страх и стал карабкаться по лестнице к люку. Колобок время от времени беспокойно вздыхал, но страховал приятеля на совесть.

Крышка люка приподнялась легко, и Жора, упершись руками в края люка, благополучно выбрался в мансарду. Ничего ужасного тут не оказалось. Помещение оказалось почти пустым, только посередине, на некрашеном полу стояло старинное черное кресло с исцарапанными резными подлокотниками, порванным и продавленным кожаным сиденьем и ободранной спинкой. Над этим креслом, на крюке, ввинченном в коньковое бревно крыши, висел керосиновый фонарь «летучая мышь», за стеклом которого еле теплилось маленькое пламя. Тем не менее фонарь хоть и неярко, но освещал всю мансарду.

— Ну что там? — встревоженно спросил Мышкин. — Есть кто-нибудь?

— Нету тут никого, — отозвался Жора. — Только фонарь горит. Так хило — еле-еле! И как мы его за километр разглядеть сумели?

— Пошли отсюда, а? Я уже согрелся, кажется… Все равно тут никого нет.

— Ну как же нет, а? — усмехнулся Жора, слезая вниз. — Ведь фонарь кто-то зажег, верно? Не ворона же это сделала, правда? Значит, был тут человек. Наверно, в лес ушел, а фонарь повесил в мансарде, чтоб ночью с дороги не сбиться, — вроде маяка сделал. Посидим, подождем, а потом спросим, как на станцию дойти.

— И сколько так сидеть? — уныло спросил Мышкин.

— Наверно, час-другой, не больше. Ведь тот, кто фонарь горящим оставил, наверняка не на сутки ушел — иначе керосин выгорит.

— Час-другой! А времени-то уже сколько?

— Восемь часов вечера всего-навсего. Мне даже мама разрешает до девяти гулять.

— Ага! Если мы здешнего хозяина два часа прождем, уже десять часов будет! А потом, если до станции за час доберемся, — одиннадцать! Представляешь, во сколько мы домой явимся?! Не знаю, что тебе скажут, если после полуночи вернешься, а меня точно убьют!

— Не убьют, — убежденно произнес Жорка, — не для того они тебя родили, чтоб убивать. Отругают, конечно, но все равно рады будут, что ты живой вернулся. И вообще, в любом случае надо сперва отогреться и ботинки просушить. Давай поставим их к печке, а сами сядем на стулья и ноги погреем.

Так и сделали. Сняли мокрые ботинки и, усевшись на стулья, вытянули ноги к печке. Ступни немного поныли, оттаивая, но это скоро прошло. Ребята окончательно согрелись, и от тепла их начало клонить в сон. Первым сморился Витька и, клюнув носом, едва не свалился со стула. Жорка тоже почувствовал усталость и пробормотал:

— Давай залезем на печь. Часок поспим, а потом хозяин придет — и разбудит…

— Ага, — вяло кивнул Колобок и зевнул во весь рот.

На печи обнаружились тюфяк, набитый сеном, какая-то драная подушка без наволочки и старый овчинный тулуп. Ребята улеглись, укрылись этим тулупом — и не заметили, как заснули…

Жорка проснулся от того, что Витька потряс его за плечо.

— Ты чего? — пробормотал Тягунов, сонно хлопая глазами.

— Там… — в явном испуге прошептал Колобок, указывая пальцем на потолок. — Там кто-то ходит…

Жора прислушался. Минуту или две он никаких подозрительных звуков не слышал.

— Мерещится тебе… — произнес Жорка, и в ту же секунду сверху, из мансарды, долетел глухой звук мягких, но тяжелых шагов по скрипучим половицам: скри-ип-шух, скри-ип-шух!

— Наверно, это хозяин пришел. — Жорка попытался успокоить себя и приятеля, но отчего-то тоже перешел на шепот. — Наверно, решил фонарь снять и поднялся в мансарду.

— А почему он нас не разбудил? — спросил Витька.

— Да просто не заметил… Или решил не будить. Надо подняться и объяснить ему, как мы сюда попали.

— Жор, — боязливо произнес Мышкин, — может, лучше дождемся, пока он сам вниз спустится? Неохота из-под тулупа вылезать…

Тягунов прекрасно понимал, что приятель вовсе не холода боится, но почему-то решил, что и впрямь лучше будет дождаться хозяина, не слезая с печи.

Скри-ип-шух! Скри-ип-шух! Тр-р-р! Тот, кто топал в мансарде, как видно, передвинул то черное кресло, что стояло под фонарем. Больше там двигать было нечего. Потом на некоторое время стало тихо.

— Что-то долго он там ходит… — пробормотал Витька. — Давно бы мог снять фонарь и вниз спуститься…

И тут сверху долетел приглушенный, но отчетливо слышимый смешок:

— Хэ-хэ-хэ-е!

Сразу после этого послышалось несколько тяжелых шагов: шух! шух! шух! — а затем противно заскрипела крышка люка, ведущего в мансарду. Жорка немного удивился: когда он лазил наверх и открывал люк, тот так не скрипел. На стене отпечаталась полоска света, а потом скрипнули ступеньки приставной лестницы. Тоже неожиданно громко, резко и омерзительно.

Сам люк ребята не видели — мешала печная труба. И того, кто спускался из мансарды, тоже не видели.

— Он… — еле слышной скороговоркой пролепетал Мышкин, у которого уже зубы стучать начали. — Он тени не отбрасывает… Иначе мы б ее на стене увидели… А если он тени не отбрасывает — значит, это…

— Вампир? — Жорка прошептал это так, что сам себя не услышал, но Витька кивнул. Оба приятеля не один фильм про вампиров видели, однако до сих пор в их существование особо не верили. Ведь в кино и всякую иную фантастику показывают, чтоб нервы зрителей пощекотать. К тому же Тягунов услышал тихое бряканье фонаря «летучая мышь» и носом почуял запах керосиновой копоти. Зачем вампиру фонарь? Они ведь и так в темноте все видят! Конечно! А что тень не отбрасывает, так это потому, что спускался по лестнице, держа фонарь впереди себя. На той стене, куда Жорка с Витькой смотрели, кроме света, ничего не просматривалось, а если б они на другую стену глядели, то увидели бы тень…

Жора уже хотел окликнуть пока еще невидимого хозяина, но тут из-за трубы, от лестницы, послышалось трескуче-кряхтящее, намного более громкое и жуткое, чем прежде:

— Хэ-хэ-хэ-хэ-е!

А затем по полу зазвучали уже знакомые тяжелые шаги: шух! шух! шух! Совсем рядом! Как по команде Жорка и Витька с головой юркнули под тулуп. Да еще и глаза закрыли зачем-то.

Бряк! Звяк! Некто поставил фонарь на стол и громко кашлянул:

— Кхэ-м!

Жутковатый это был кашель. Какой-то слишком гулкий, будто из бочки, и чудилось в нем что-то нечеловеческое, потустороннее…

— Говорил же, не надо было сюда залезать! — прошептал Мышкин в самое ухо приятеля. — Если это и не вампир, то уж точно — привидение!

— Придурок… — пробормотал Жорка. — Ни тех, ни других не бывает.

Но особой убежденности в правоте своих слов Тягунов не испытывал. Наверное, нужно было высунуться из-под тулупа и просто-напросто поглядеть, что вокруг творится. Но как раз на этот шаг у Жорки духу не хватало. А уж про Мышкина и говорить нечего. Его колотун бил от страха.

— Кхэ-м! — еще раз зловеще кашлянул неизвестный, и вновь послышались знакомые шаги: шух! шух! шух!

Одно немного успокоило — этот топотун не к печке пошел, а куда-то в угол, в другую сторону. Жорка мигом сообразил, что сейчас этот тип, должно быть, на печку не смотрит, и осторожно, чтоб не зашуршать, приподнял край тулупа…

Керосиновый фонарь светил сейчас немного поярче, чем в мансарде. Небось фитиль повыше выкрутили. Комната хорошо просматривалась, в том числе и тот угол, куда, как показалось Жорке, ушел неизвестный. Но… Ни в углу, ни вообще в той части комнаты, которую можно было рассматривать через щелочку, никто не появился. Померещилось, что ли?! Нет, вроде бы Жорка слышал шаги, смешок и кашель, уже проснувшись. Да и Мышкин не сонный… Но ведь никого не видно, да и звуков больше никаких не слышится.

И вдруг снова: шух-шух-шух! Этот «кто-то», похоже, пробежался по комнате. Но Жорка его не увидел, хотя неизвестный вроде бы пробежал совсем рядом с печкой. Правда, с лежанки нельзя увидеть то, что на полу происходит. Для этого надо не через щелку подглядывать, а высунуться из-под тулупа и свесить голову с лежанки. Если кто-то ростом меньше полутора метров — запросто мог проскочить мимо незамеченным. А кто может быть меньше полутора метров? Даже у Колобка рост метр пятьдесят два, а у самого Жорки — почти метр шестьдесят. Выходит, это какой-то пацан мелкий тут бегает и издевается? Может, рискнуть и слезть? Навряд ли такой сумеет им двоим по шее настучать! Но тут Тягунов вспомнил какой-то фильм, где действовал карлик-убийца — ростом всего около метра, но вот плечи имел богатырские, а лапы — вообще как у гориллы. Прыгал на свои жертвы и душил… Нетушки! Рисковать не стоит!

— Кхэ-м! Кхэ-м! — еще несколько раз кашлянуло неизвестное существо. А затем снова пробежалось мимо печки от стены до стены — и Жорка снова не сумел его разглядеть. Потом опять послышался смешок — явно злоехидный. Даже, пожалуй, что-то угрожающее почудилось в этом: хэ-хэ-хэ!

На некоторое время пришелец притих — должно быть, прислушивался. Жорка с Витькой даже дыхание затаили — ждали чего-то страшного. И вдруг совсем рядом, у самой печи, раздался жуткий, протяжный вой — не то человечий, не то волчий:

— Ву-у-у-у! Ву-у-у-у! — Аж мороз по коже!

— Волк! — испуганно пролепетал Мышкин. — Или оборотень…

Про оборотней, которые умеют в волков превращаться, а потом обратно в людей, Жорка тоже по видаку смотрел. Но насчет того, что такое в натуре бывает, — сильно сомневался. Проще было предположить, что это обычный волк воет. Только вот смеяться волки не умеют — это точно. Правда, бывают люди, которые умеют подражать голосам животных. Гавкать, как собака, даже сам Жорка умеет, и мяукать, как кошка, тоже. Наверно, и выть в принципе нетрудно научиться.

— Ву-у-у-у-у! У-у-ву-у-у! — еще громче и тоскливей провыл тот, кто находился всего в полутора метрах от ребят — если мерить сверху вниз.

Тут Жорка подумал: если это волк, то на печку он не запрыгнет. Ведь волк — это почти то же самое, что большая овчарка. А у Тягунова был один неприятный случай, когда он отчего-то не понравился овчарке, которую хозяин выгуливал во дворе без намордника. Хорошо еще, что все это случилось рядом с бетонным колпаком, установленным над аварийным выходом из старого бомбоубежища в скверике посреди двора. Едва собака ринулась к нему, Жорка молниеносно вскарабкался на этот кубик, и собачаре осталось только злобно гавкать. Правда, у этой придурочной овчарки еще и хозяин оказался такой же. Подошел и вместо того, чтоб собаку оттащить, принялся ржать над перепуганным Жоркой. Но тут появился Жоркин папа, который возился у «ракушки» со своей «Тайгой». Он прихватил с собой монтировку и громко пообещал, что отоварит и собаку, и хозяина, если они не уберутся со двора по-быстрому. Ну и если еще раз увидит эту псину без намордника — пусть не обижаются… Да, был бы здесь папа, Жорка бы так не трусил!

Но все же в то, что внизу шастает обыкновенный волк, поверить было трудно. Не кашляют так волки — правда, Жорка никогда с настоящими волками не встречался и точно не знал, кашляют они или нет. Но все-таки кашель и смех явно человек издавал. Лишь бы он только оборотнем не оказался или карликом-убийцей…

Вой уж очень сильно доставал Жорку. Лучше бы этот тип хэхэкал, все-таки не так противно! Нет, надо рискнуть и поглядеть, кто там внизу копошится…

Тягунов осторожно высунул голову из-под тулупа, пододвинулся к краю лежанки и глянул вниз. Лучше бы он этого не делал!

Там, на полу между столом и печкой, освещенное красноватым светом керосинового фонаря, копошилось какое-то жуткое существо. Голова, правда, походила на человеческую, но еще больше напоминала череп, обтянутый желтой кожей с лиловыми прожилками. Держалась голова на невероятно тонкой бугристой шее, очень похожей на ту, что имел скелет в школьном кабинете биологии. Ну а все остальное ни к человеку, ни даже к скелету человеческому уже никакого отношения не имело.

Туловище и конечности существа принадлежали гигантскому пауку! Огромному, почти в метр длиной! Черная, тускло поблескивавшая при свете фонаря спина казалась металлической, а восемь огромных мохнатых лап, топая по полу, издавали уже знакомый звук: шух-шух-шух!

«Инопланетянин! — отшатнувшись от края лежанки, подумал Жорка. — Вот это попали…»

Примерно за полтора часа до этого красная «Тайга», с трудом преодолев заметенные снегопадом проселочные дороги и деревенскую улицу, подъехала к дому, где Тягуновы летом снимали дачу. В окнах горел свет, хозяева, как видно, телевизор смотрели. Но на свет фар подкатившей машины внимание обратили. Дверь отворилась, и на крыльце появился старик в наброшенной на плечи телогрейке и валенках без калош. Большая беспородная собака громко брякнула цепью и загавкала, выскочив из будки.

— Никак Алеша? — узнал старик старшего Тягунова. — Ну привет-привет, заходи, рад видеть! По какой оказии к нам? Погода-то вон не прогулочная…

— Извини, Николай Андреич, — пробасил Алексей Дмитриевич, — оказия у нас не больно веселая. Скажи сразу, не томи душу — Жорка мой с приятелем сюда не забегали?

— Не-ет… — удивленно протянул старик. — А что стряслось-то?

— Да вот, — Тягунов сердито мотнул головой в сторону Геннадия Петровича. — Учитель повел ребят на лыжах кататься, а те от него удрали и сами собрались в Москву ехать. Вот и едут, уже который час…

— Может, они уж дома давно? — предположил Николай Андреевич.

— Только что звонил, — грустно сказал Мышкин-старший, щелкнув ногтем по крышке сотового телефона. — Не появлялись… А уж девятый час времени. Ладно, извините, дедушка, поедем мы их искать.

— На машине-то вам не проехать будет! — заметил старик. — Намело нынче — на год вперед.

— Придется на лыжах, — вздохнул Тягунов.

— По такой погоде, пожалуй, вы и сами заплутать можете… — покачал головой Николай Андреевич. — Подождите-ка меня малость! Лыжи возьму, собачку. Она, Найда, хоть и дворняга, но по следу ходит. Умная.

— Андреич, это ты зря, — сказал Тягунов-папа, — сейчас и молодым тяжко по лесу топать, а тебе за шестьдесят все-таки. И потом, неужто твоя Найда с лета Жоркин запах помнит?

— Помнить она, может, и не помнит, но если дать ей какую обувку-одежку понюхать — найдет. Вы же летом, когда уезжали, оставили тут кое-что.

— Мысль верная… — кивнул Мышкин-старший.

Николай Андреевич ушел в дом, а потом вернулся с лыжами, фонариком, в ватных штанах и тулупе. Отстегнул собаку от цепи, потрепал по шерсти. Найда, получив свободу, восторженно забегала по снегу.

— Ну я готов. Носки Жоркины прихватил. Здесь-то Найде их бесполезно нюхать. Так где они от тебя сбежали, гражданин учитель?

— Около оврага, — виновато сказал Геннадий Петрович. — Я думал, будто они решили напрямик, через овраг, к станции ехать — так действительно короче получается…

— Понятно, — кивнул старик. — Ну тогда мы прямо от моего огорода и покатим. Надевайте лыжи! А машину здесь оставьте. Ничего ей тут не сделается.

Николай Андреевич надел самодельные крепления из резинок прямо на валенки и бодро поехал сквозь метель прямо по заметенному снегом полю. Все остальные ему в сыновья годились, но сразу почуяли, что угнаться за стариком будет непросто. Тем более что оба папы, и Тягунов и Мышкин, за последние годы поотвыкли от лыж. Найда скачками прыгала по глубокому снегу и время от времени недовольно гавкала: дескать, куда ты, хозяин, на ночь глядя да по целине?

«И как мы их искать будем? — горько подумал Геннадий Петрович. — Темень, снег, метель… Тут, пожалуй, никакая собака не поможет!»

Тем не менее он не отставал от остальных, хотя еще за время дневного похода уже порядком устал. Надо, надо найти мальчишек, и обязательно живыми! Нет, того, что его в тюрьму посадят, если с ребятами случится что-то совсем плохое, он не боялся. Если даже осудят, то скорее всего условно. Но как ему потом жить с таким грехом на совести?!

Жорка и Витька, конечно, догадывались, что их рано или поздно искать начнут. Но в данный момент они об этом не думали. Уж очень поразило Жорку то, что он увидел! А когда Тягунов-младший в ужасе отшатнулся от края лежанки, то еще больше перепугал и без того трясущегося от страха Мышкина.

— Т-там ч-чего? — пролепетал Колобок, испуганно моргая.

— Н-не з-знаю… — Жорка тоже от волнения заикаться стал. — Не то мутант какой-то, не то вообще инопланетянин. С восемью ногами, на паука похож…

В это время опять послышалось — шух-шух-шух-шух! Паук с человеческой головой снова пробежался по комнате. Но на сей раз, добежав до стены, удаленной от печки, он не побежал обратно.

Чудище полезло на стену! Теперь и Витька его разглядел во всей красе. Наверно, мог бы и заорать от страха, но до того напугался, что на некоторое время дар речи потерял.

Лапы паука словно бы приклеивались к стене — а может, и на самом деле так было. В считанные секунды он взобрался к потолку, в тот самый угол, из которого непременно должен был заметить ребят, прятавшихся на лежанке. Да уж, никудышное оказалось убежище, зря на него Жорка рассчитывал!

Но паук покамест все еще не поворачивался в их сторону. Ребята видели только его совершенно лысый затылок.

— Ой, — прошептал Витька, — по-моему, он начинает паутину плести…

Действительно, за пауком тянулась длинная полупрозрачная нить — скорее веревка! — в полсантиметра толщиной. За несколько минут чудище оплело весь угол комнаты от пола до потолка большущей концентрической сетью — назвать это паутиной язык не поворачивался! — свободно выдерживавшей явно немалый вес чудовища. Словно бы проверяя прочность своего творения, паук прополз по сети сперва снизу вверх, а потом сверху вниз. Вот тут-то, когда паук стал спускаться, он наконец-то повернулся к ним лицом.

Лицо оказалось пострашнее всего остального. Из глубоких, как у черепа, глазниц прямо на ребят уставились огромные, круглые, размером с большой мандарин, светящиеся и немигающие красные глазищи. Вместо носа имелся какой-то треугольный бугорок с дырками-ноздрями. Ушей не имелось вовсе, на тех местах, где им полагалось быть, только какие-то бесформенные выпуклости виднелись. Но страшнее всего, конечно, выглядела пасть. Большущая, оскаленная, как у черепа, с острыми, длиной сантиметров по пяти, торчащими вперед клыками…

Чудище, несомненно, увидело ребят. Уставилось глазищами, еще шире раскрыло пасть, и Жорка с Витькой услышали уже знакомое, но от этого не менее жуткое:

— Хэ-хэ-хэ-хэ!

Паук хищно подвигал из стороны в сторону своей костистой нижней челюстью — будто уже пережевывал чего-то…

— Он нас сожрет! — Дар речи вернулся к Витьке. — Запутает в своих веревках, как мух, укусит ядовитыми зубами — и съест…

— Мы в него не поместимся… — скорее для самоуспокоения, чем в качестве возражения, произнес Жора.

— Ага, надейся! Пауки мух ловят, которые чуть ли не вдвое крупнее их… — почти что всхлипнул Колобок.

— Надо выскочить и убежать! — решительно сказал Тягунов. — Не погонится же он за нами по снегу?!

— А мы сами как, босиком побежим, да? — проныл Мышкин. — И носки сняли, и ботинки… Рюкзачки тоже у печки оставили — бросать придется. Думаешь, он даст нам слезть, надеть рюкзаки и обуться, да?! Как бы не так!

— Но попробовать-то можно! Рискнем?! Смотри, он сейчас опять своей паутиной занимается, на нас не смотрит даже! А там у печки кочерга стоит и еще ухват есть, кажется. Если полезет — как дадим по соплям! По стенке размажем!

— Ничего не выйдет, — вздохнул Витя. — Ты, может, и успеешь обратно на печку быстро залезть, а я нет…

— Слушай, — предложил Жора. — Я слезу один, возьму ботинки с носками, кочергу — короче, что успею. А ты все это на печке принимай, понял? Так быстрее получится!

— Ладно, попробую, — шмыгнул носом Колобок.

Паук в это время протягивал очередную «веревку» от верхнего угла к нижнему, и его глазищи не смотрели на ребят. Жорка тихо, стараясь не шуршать, слез на пол, схватил сразу обе пары ботинок и передал Витьку. Потом быстро взял носки — отлично просохли, кстати! — и закинул на лежанку. Затем оба рюкзака наверх отправил. Наконец, сгреб кочергу и ухват, а Колобок с неожиданной быстротой втянул все наверх. Затем и сам Жорка вскарабкался на печь.

— Классно получилось! — порадовался он. — Живо обуваемся!

— Ага! — повеселел Мышкин. — А этот хмырь так и копошится со своей паутиной! Как ты думаешь, он по-русски понимает? В смысле, понимает, что мы тут говорим? У него ведь голова на человечью похожа…

— Ага, только ушей нету. Чтобы понимать, надо сперва расслышать, а он ни черта не слышит, это я уже понял! Копошись быстрее!

Ребята натянули носки, зашнуровали ботинки, надели рюкзачки. Жорка вооружился кочергой, Витька — ухватом.

— Приготовились! — уже в полный голос, не боясь, что паук их услышит, воскликнул Жорка. — Сейчас прыгаем на пол и сразу бегом к двери. Ну пошли!

Жорка прыгнул, а Витька замешкался. Все-таки полтора метра до пола — боязно! Он положил кочергу на лежанку и стал неуклюже слезать на пол. Жорка к тому моменту, когда толстячок спустился на пол, уже подбегал к двери, ведущей в сени. Распахнул ее, проскочил к другой двери, выскочил на крыльцо и уже собрался во весь дух бежать от жуткого дома, когда услышал истошный визг Колобка.

Наверное, можно было и не обратить на этот визг внимания и мчаться дальше — в конце концов Витька сам виноват, лопух неповоротливый и трус несчастный к тому же. Но все-таки Жорка с кочергой наперевес бросился обратно в дом — выручать Колобка. Первую дверь проскочил нормально, а вот когда перескакивал из сеней в комнату — запнулся о порог и с грохотом полетел на пол, выронив кочергу. При этом он крепко тюкнулся головой о ножку стола и на некоторое время потерял сознание…

— Так, — сказал Николай Андреевич, останавливаясь и обводя лучом фонаря окрестности. — Узнаешь место, Геннадий? По этой лыжне вы на станцию шли?

— Да, именно по этой, — подтвердил учитель. — Вон там стоит береза, похожая на рогатку. Вся группа пошла прямо, в объезд оврага. Там спуск довольно крутой, я решил не рисковать. А Жора с Витей решили короткой дорогой идти. То есть, должно быть, вправо свернули, напрямик, через овраг. Я вернулся, пробежал до станции, а их там не оказалось. Если б еще меня бабка с толку не сбила, я бы, наверное, отправил класс с Ниной Павловной, а сам попробовал их поискать…

— Какая еще бабка? — мрачно спросил Алексей Дмитриевич.

— Да там на платформе стояла старушка, я у нее спросил, не видела ли она тут мальчиков с лыжами и рюкзаками. Ваш сын в зеленой куртке, Мышкин — в желтой. Она мне сказала, будто они на предыдущем поезде в Москву уехали…

— Да уж, нашли у кого справляться! — проворчал, покачав головой, Николай Андреевич. — Может, она уж совсем из ума выжила, старуха эта…

— Надо было еще у кого-нибудь спросить, — попенял Тягунов-старший. — Что, там одна эта бабка была, что ли?

— Фактически одна. Поезд всего пять минут как отбыл, наверное, все уехали, а новые пассажиры еще не подошли. Потом я хотел старушку поподробнее расспросить, но она ушла куда-то.

— Что ж ты, догнать ее не мог? — спросил Николай Андреевич. — Бабки ведь не быстро ходят…

— Понимаете, в это время подошла основная группа ребят с Ниной Павловной, и я на некоторое время отвлекся. А потом гляжу — старушки уже нет на перроне. У нас одна девочка есть, Таня Пирожкова, так она сказала, будто сама видела, как бабка в ворону превратилась и улетела… Причем почти всю дорогу до Москвы утверждала, будто говорит чистую правду!

— Это рыжая такая? — хмыкнул Тягунов. — Видел ее, знаю. Ее ребята Патрикеевной зовут. Соврет — недорого возьмет.

— А может, и нет… — пробормотал Николай Андреевич, доставая из кармана старый Жоркин носок. — Найда, ко мне! Нюхай, нюхай, Найда! Ищи!

Найда понюхала, гавкнула и побежала куда-то в сторону левой лыжни. Потом повертелась на месте и еще раз призывно залаяла. Дескать, за мной идите!

— Вот оно что, Леша! — сказал старик, сворачивая на левую лыжню. — Зима твоего сынка попутала! Он ведь летом на станцию по тропе ходил, а она левее от березы проходит и только потом направо выворачивает. А лыжня эта, наоборот, влево уводит, и далеко. Так что, ребята, еще поднажать придется! Молите бога, чтоб мальчишки ваши из сил не выбились да отдыхать на снег не улеглись…

— Жмем! — прорычал Тягунов. — Все прощу, лишь бы живые нашлись!

И четверо лыжников, посвечивая фонарями, устремились вперед, в таинственную и жутковатую глубину заснеженного леса…

Когда Жорка открыл глаза, то сразу понял — случилось то, чего они с Витькой больше всего боялись. Тягунов словно бы лежал в огромном гамаке, подвешенном под потолком комнаты. При этом он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой — их накрепко обмотала толстая паутина, которая к тому же оказалась липкой, как скотч. Поэтому Жорке даже голову повернуть удавалось с трудом: и шапка, и волосы на затылке приклеились к паутине, повернешься — больно дернешь себя за волосы. Метрах в двух от Тягунова точно так же висел Мышкин. Он, кажется, дышал, но лежал неподвижно, с закрытыми глазами — то ли спал, то ли в обмороке находился. Скорее, наверное, последнее, потому что у Витьки с лица сошел его привычный румянец, и он теперь походил на Колобка, которого мукой обсыпали.

Паука видно не было, но он где-то поблизости копошился. Топотал, шуршал, кашлял и хихикал. Изредка на стенах, озаренных красноватым светом керосинового фонаря, мелькала его тень — паук ее все-таки отбрасывал. Поглядывая на тень, Жорка в первую голову вспоминал про огромную пасть чудища и его длиннющие клыки.

«Сожрет!» Эта мысль прочно утвердилась в голове Тягунова. Он как-то инстинктивно дернулся, пытаясь разорвать паутину, примерно так, как это делают мухи, угодив в ловушку обыкновенных пауков. Жорка вспомнил, что его всегда удивляло, как это довольно большие мухи — многие из которых превосходили пауков по размеру! — не могли порвать паутину, сплетенную из тонюсеньких, невесомых ниточек. Теперь он уже не удивлялся — ведь по сравнению с размерами мухи обычная паутина даже превосходила по толщине сеть из «капроновых веревок», в которую угодили Тягунов и Мышкин.

«Нет, из этой паутины так просто не вырваться!» — обреченно подумал Жорка. Если б ножик был, еще бы можно попробовать! Но Жоркин ножик лежал в кармашке рюкзака, а рюкзак висел у Тягунова за плечами и тоже был обмотан липкими паутинами-веревками. Эх, чтобы догадаться его загодя в карман куртки или штанов переложить! Тогда бы, возможно, и удалось до него дотянуться даже примотанной к боку рукой, а потом потихоньку перерезать паутину. Ножик хоть и маленький, но острый — настоящий «Victorynox», который папа подарил ему на день рождения два года назад.

— И не мечтай об этом! — Жорка аж вздрогнул, внезапно услышав лязгающий, металлический голос, в котором, однако, отчетливо прослушивались какие-то ворчливые старушечьи нотки. А затем послышался уже знакомый мерзкий смешок: — Хэ-хэ-хэ-хэ!

Сомнения не было: жуткий паук, оказывается, не только хэхэкать умел, но и говорить. Но самое страшное — он еще, похоже, и мысли читал. Конечно, паучище мог и не читая мыслей догадаться о том, что Жорка мечтает отсюда удрать, — хотя бы потому, что Тягунов дрыгался, как муха в паутине. Но что-то подсказывало Жорке, что паук не просто угадывает, а именно читает мысли, и потому бесполезно строить какие бы то ни было планы освобождения — чудовище тут же о них узнает.

Буквально через несколько секунд Тягунов получил подтверждение своей догадке.

— Правильно думаешь! — проскрежетал паук. — И не надейся меня обмануть. Сегодня ночь полнолуния, и я должна принести жертву моему Покровителю!

То, что это паукообразное обозвало себя в женском роде, Жорку не удивило. Напротив, он тут же вспомнил: именно паучихи, а не пауки плетут паутину. Кроме того, паучихи съедают пауков, а маленькие паучата — паучих. Так что нравы в семействе паукообразных очень даже суровые. Правда, эта самая суперпаучиха, судя по всему, разумное существо — голова все-таки похожа на человечью! Но от этого, конечно, не легче. Обычные люди, и даже вроде бы вменяемые, тоже убивают себе подобных, а иногда и пожирают их…

Про полнолуние и о том, что в это время всякая нечистая сила буянит, Тягунов кое-что слышал. Но одно дело кино смотреть, зная, что, ежели совсем страшно покажется, можно на другой канал переключиться, совсем иное — когда висишь, опутанный липкой паутиной толщиной с бельевую веревку, и ждешь, когда чудовище начнет приносить тебя в жертву какому-то неведомому и жуткому Покровителю. Уж не самому ли сатане?! Жорку озноб прошиб, хотя в комнате по-прежнему было тепло. И стало ему очень горько и тоскливо, полезли в голову всякие нехорошие мысли…

Эх, ведь он уже почти убежал отсюда! И что его потянуло возвращаться? Ведь если б Мышкин, тюфяк несчастный, не замешкался на печке, а прыгнул одновременно с Жоркой — тоже сумел бы выбежать. Но он побоялся прыгать сразу, задержался на несколько секунд — вот и попался. Его проблемы, в конце концов! Когда речь идет о жизни и смерти — каждый за себя. Это Жорка не раз слышал от взрослых, и от отца в частности. Сейчас он, может быть, уже к станции подходил, если бы не побежал к Витьке на выручку…

— Мудрая мысль! — похвалила паучиха. — В отличие от Витьки Мышкина, у тебя есть шанс уйти отсюда живым! Один-единственный, и то, если ты сделаешь все точно так, как я велю. Если ошибешься или откажешься подчиниться моей воле — твоя песенка спета. Тем более если захочешь меня обмануть. Помни, все, что ты придумаешь, мне станет известно в ту же секунду!

— А что я должен делать? — взволнованно спросил Жорка.

— Сущую ерунду! — Чудище уставилось на Тягунова огромными красными глазищами и оскалило жуткие клыки. — Сейчас я освобожу тебя от пут. Едва паутина, которой ты связан, исчезнет, как в полу откроется люк. Ты спустишься по лестнице в подвал и найдешь там то, о чем я тебя попрошу. Не найдешь до полуночи — твои проблемы. Ничем не смогу помочь — хэ-хэ-хэ-хэ! Найдешь, принесешь все, что надо, — придется выполнить еще кое-что. Выполнишь — сможешь уйти отсюда, а потом проживешь богатую и счастливую жизнь. И в течение всей твоей жизни никто не упрекнет тебя в том, что Мышкин погиб. Никто и никогда!

Шанс! Единственный! Можно спастись, хотя положение казалось совсем безнадежным! Жорка был готов на все. С какой стати он должен отказываться? Из-за этого Мышкина несчастного?! Жорка и так с ним возился как с писаной торбой! Да Колобок бы еще в овраге замерз, если б Тягунов его едва ли не силком вперед тащил! И здесь, в избушке, Витька давно со страху помер бы, если б не Жоркина решительность. Может, Тягунов виноват, что этот толстяк таким нескладным слабаком уродился? Нет. Он ему все объяснил: прыгай и беги быстрее к двери. Виноват Жорка, что Витька размазней оказался? Нет. Тем не менее еще раз попытался его выручить — и сам из-за него влип. Хватит, пора завязывать с благотворительностью! Если паучиха дает шанс выжить Жорке — это его личный шанс. Он все силы приложит, чтоб выкрутиться. И потом, на фига им двоим погибать, если есть возможность одному живым остаться? Уж наверняка, если б Мышкину такая удача привалила, он бы ни минуты не сомневался! И даже бы не подумал отказываться!

— Я знаю, что ты согласен, — проскрипела паучиха. — Умный мальчик! Но ты должен сказать это вслух. И громко! Ну!

— Я согласен! — произнес Жорка, правда, отчего-то вполголоса.

— Плохо! — объявила паучиха. — Громче!

— Я согласен!

— Лучше, но надо еще громче! Еще раз!

— Я согласен! — заорал Тягунов изо всех сил.

— Отлично, отлично! — кивнула лысым черепом паучиха и подняла вверх две передние лапы. Шарах! — ослепительная, словно молния, зеленая искра проскочила между лапами, заставив Жорку зажмуриться. Послышалось шипение, запахло паленым, а затем что-то немного приподняло Тягунова в воздух и развернуло в вертикальное положение. Жорка почуял под ногами твердый пол и одновременно ощутил, что стягивавшие его паутинные путы исчезли. Правда, появился какой-то непонятный холод вокруг шеи. С облегчением вздохнув, Тягунов открыл глаза и… тут же поспешил их закрыть.

Вокруг его шеи, словно какой-то жуткий шарф, обвилась большая черная змея. Жорка не сомневался, что стоит этой гадине покрепче сдавить его — и все, конец Тягунову! Но мало того — змея, несомненно, была ядовитая! Время от времени она поднимала вверх треугольную приплюснутую башку и глядела на Жорку ледяными немигающими глазами. Открывала пасть, высовывала раздвоенный язык и шипела, показывая Тягунову длинные, загнутые книзу острые клыки, на которых просматривалась какая-то зеленовато-желтая жидкость. Яд! Один укус — и все!

— Хэ-хэ-хэ-хэ! — оскалилась паучиха. Конечно, у нее клыки были куда больше, чем у змеюки, но почему-то сейчас Жорка их гораздо меньше боялся.

— Пока будешь меня слушаться, — предупредила паучиха, — змея тебя не тронет. Но ежели что сделаешь не по-моему или хотя бы подумаешь против меня — тут же укусит. Поэтому слушай все, что скажу, и запоминай крепко, если хочешь живым оставаться! Итак, сейчас ты спустишься в подвал…

Только после этих слов Жорка, все внимание которого было поглощено змеей, разглядел, что всего в одном шаге от него, прямо посреди пола, появилась квадратная дыра, из которой валят густые клубы зеленоватого, очень едкого и вонючего пара. Сквозь эти клубы Тягунову удалось рассмотреть верхушку деревянной приставной лестницы, опущенной в люк. «Лезть в этот пар?! Да ведь я же там задохнусь тут же!» — с ужасом подумал Жорка.

— Не бойся, сейчас пар исчезнет. Как только это произойдет, ты слезешь вниз по лестнице, — объявила паучиха. — Там, у нижней ступеньки, будет стоять корзинка. Возьмешь корзинку в левую руку. Смотри, не перепутай! Сразу после этого я укажу тебе, что надо искать!

Ведьма — Жорка уже догадался, что паучиха с головой, похожей на череп, не мутант и не инопланетянка, а существо, связанное с нечистой силой, — опять воздела кверху две передние лапы. На сей раз зеленая искра, проскочившая между лапами, оказалась намного менее яркой, и Тягунов зажмурился лишь на секунду. Однако, когда он открыл глаза, клубы пара, извергавшиеся из люка, бесследно исчезли.

— Вперед! — приказала паучиха. — И помни — это твой единственный шанс!

Змея повернула голову на Жорку и угрожающе зашипела: дескать, попробуй ослушайся!

Тягунов вздохнул, шагнул к лестнице и стал спускаться в подвал…

— Так вот они куда заехали… — встревоженно пробормотал Николай Андреевич, поднимая из снега поломанную лыжу Жорки Тягунова. Геннадий Петрович откопал поблизости другую лыжу с оторванным креплением, принадлежавшую Витьке Мышкину.

Только что все четверо спасателей благополучно съехали в овраг, на то самое место, где Жорка и Витька вынуждены были избавиться от лыж и пойти пешком по глубокому снегу. Сейчас снег и ветер почти заровняли все следы. Можно было лишь разглядеть неглубокую борозду в снегу, оставшуюся на месте той траншеи, которую ребята протоптали, пробиваясь к дороге. Найда то гавкала, то скулила.

— Надо туда идти, — произнес Тягунов-старший, указывая лучом фонаря на припорошенную снегом борозду, тянущуюся по дну оврага куда-то во тьму — свет фонаря туда не дотягивался. — Может, успеем еще…

— Попробуем, попробуем… — Николай Андреевич энергично оттолкнулся палками. — Не отставайте, мужики!

Мышкин горестно вздохнул и покатил следом, за ним — Тягунов и Геннадий Петрович.

Довольно быстро спасатели вышли к той самой насыпи, до которой Жорка с Витькой, по пояс проваливаясь в снег, добирались чуть ли не целый час. Когда поднялись на дорогу, то никаких следов от ботинок не обнаружили — метель все начисто стерла. А тут еще и Найда заскулила — потеряла запах следа. И, что самое главное, никакого огонька, светившегося в темноте, на сей раз никто не увидел…

— Ох, беда! — сокрушенно покачал головой старик.

— Ты чего, Андреич? — взволнованно спросил Тягунов-старший. — Ребята на дорогу вышли — это мы точно знаем. Если они тут, в овраге, не увязли, то на дороге уж вовсе не пропадут!

— Твои б слова, да богу в уши! — с сомнением в голосе произнес Николай Андреевич. — Дорога, она, конечно, дорога, только вот куда они по ней пошли? Налево или направо?!

— А велика разница? — бодрясь, сказал Алексей Дмитриевич. — По-моему, тут не Сибирь, а Подмосковье все-таки. Куда бы ни пошли по дороге — самое большее через час к какой-нибудь деревне выйдут…

— Это ты, Леша, себя утешаешь, — возразил проводник. — Насчет того, что никакой разницы. А разница-то на самом деле есть, и большая. Если ваши мальцы направо пошли — то и впрямь через пять километров, не больше, выйдут к деревне, а оттуда еще километр без малого — и станция. Здесь, на насыпи, они самое меньшее часа три назад побывали — иначе бы следы так не замело. То есть они, самое позднее, через два часа уже добрались бы до электрички, а если хорошо подгадали к поезду — то уже сейчас в Москву доехали. Но это если они направо пошли…

— А если налево? — нервно спросил Валентин Мышкин.

— Тогда похуже, прямо скажем, — вздохнул Николай Андреевич. — В том направлении, если по большому счету, это дорога в никуда.

— Как это? — изумился Геннадий Петрович.

— Да очень просто. Дорогу эту проложили к песчаному карьеру, он километрах в десяти отсюда. А сейчас карьер забросили. Всю технику и бытовки оттуда вывезли, а яма осталась. И дорога осталась, только теперь по ней, кроме грибников по осени, никто не ездит. Так что если ребята в ту сторону пошли, то попадут как бы в тупик. Два часа протопали впустую, а теперь, если все добро и не устали, обратно идут…

— И прошли всего-навсего полдороги до этого места, — прикинул учитель. — Или даже меньше.

— Так, — нахмурился Алексей Дмитриевич. — Если они все-таки направо пошли, то уже к дому подъезжают. Так что через полчаса, максимум через час, позвонить должны. Валентин, у тебя сотовый включен?

— Включен, — кивнул Мышкин-старший.

— Уверен, что он отсюда до Москвы достает?

— Вроде бы…

— Проверь!

Валентин Михайлович послушно достал телефон и начал нажимать кнопочки. Все нервно ждали — кто его знает, может, ушли куда-нибудь, где оказались «вне зоны обслуживания». Но телефон ответил.

— Аня? — спросил Мышкин. — Витька не объявлялся?

— Нет, — со вздохом отозвалась Анна Сергеевна, — пока не объявлялся. А как у вас?

— Напали на след, — коротко ответил Валентин Михайлович, не став рассказывать насчет поломанных лыж. — Они могут очень скоро появиться, так что обязательно позвони, ладно?!

— Конечно, конечно! Позвоню, лишь бы пришел поскорее…

Когда Мышкин нажал на сброс, Алексей Дмитриевич сказал:

— Короче, надо все-таки сходить в сторону карьера. По-моему, мы с Жоркой тут летом ходили, даже добирались до карьера какого-то. Только сейчас, зимой, все по-другому выглядит — не сразу вспомнишь, куда идти. Если у Жорки память получше моей — они домой нормально доедут. Но на всякий случай стоит налево для страховки свернуть — это не повредит. А вот если они действительно не в ту сторону ушли, это очень полезным окажется.

— Надо надеяться, что связь и дальше работать будет, — закрывая крышку телефона, произнес Мышкин.

— Надеяться надо, — хмуро пробормотал Николай Андреевич, — только вот место тут уж очень поганое…

— Что, какая-нибудь электромагнитная аномалия? — спросил Геннадий Петрович. — Но ведь сейчас телефон нормально работал?!

— Не о телефоне речь… — нехотя ответил старик. — Ладно, не буду вам мозги ерундой забивать и пугать понапрасну. Пошли лучше побыстрее!

— Нет, Андреич! — встревоженно спросил Тягунов. — Ты уж не скрывай ничего, ладно? Так почему это место поганое, а?!

— Да уж, — заметил Мышкин, — лучше бы знать загодя, с чем столкнуться можем…

— Вы пока идите за мной, — уклончиво произнес Николай Андреевич. — Тут недалеко пройти осталось…

И быстро покатил вперед по заснеженной дороге. Остальные заспешили следом.

Уже через несколько минут лыжники очутились на том самом месте, где от дороги, ведущей на песчаный карьер, ответвлялась заваленная сугробами просека, по которой змеилась полузаметенная снегом тропка. На ней виднелись сглаженные метелью продолговатые ямки…

— Следы! — обрадованно воскликнул Алексей Дмитриевич. — Тут снег глубже, деревья лучше от ветра загораживают, до конца не замело…

— Найда, след! Ищи, Найда! — скомандовал Николай Андреевич.

Собака решительно запрыгала по сугробам в глубь просеки. Люди, посвечивая фонарями, пошли следом на лыжах. Как уже говорилось, никакого огонька впереди не просматривалось.

— Ох, неладно, ох, неладно! — ворчал на ходу старик, а шедшие за ним недоумевали.

Найда, бежавшая впереди всех, вдруг остановилась, досадливо гавкнула, а затем заскулила. Дескать, не виновата я, дедушка, что след потерялся!

— Так и знал! Так и знал! — сокрушенно произнес Николай Андреевич, остановившись около собаки. Подкатили остальные.

Спасатели оказались на небольшой полянке. Ни забора, ни дома их фонари не высветили. И не потому, что горели неярко, а потому, что ничего этого тут не было. Гладкое, ровное место, занесенное снегом и окруженное заснеженными деревьями, — вот что увидели лыжники. А заметенный снегом след обрывался почти точно посреди полянки.

— Как же так?! — растерянно пробормотал старший Мышкин.

Тягунов, ни слова не говоря, стал разгребать снег палкой — наверное, подумал, что ребята упали и их замело снегом.

— Нету, нету их тут… — вздохнул Николай Андреевич. — Если б под снегом были, бугорки бы остались. След-то навовсе не замело!

— Так куда ж они делись?! — прорычал Алексей Дмитриевич.

— Не знаю, Леша, — покачал головой старик. — Только здесь их мы не найдем, даже если весь снег на полянке перекопаем! Место тут такое, поганое…

— По-моему, самое время объяснить, что это за место! — заметил Геннадий Петрович.

— Да уж, дед, — проворчал Тягунов. — Давай рассказывай, не темни, пожалуйста!

— Ну расскажу я, — ворчливо сказал Николай Андреевич, — а вы поверите? Тем более что я и сам не во все верю. А вам что, сейчас до сказок? Вам ребятишек надо живыми отыскать, а не побасенки слушать!

— Ты расскажи что знаешь, — потребовал Алексей Дмитриевич, — а уж потом решать будем, сказки это иди нет.

— Так тут что, нечистая сила замешана? — почти испуганно произнес отец Витьки Мышкина.

— Может, замешана, а может, и нет, — проворчал старик. — Только здесь, на этом месте, рассказывать я ничего не буду. Пойдем отсюда, да побыстрее, пока и сами ни во что не влипли…

— Да как же так? — возмутился Тягунов. — Мальчишки где-то здесь пропали, может, замерзают уже, а мы отсюда пойдем куда-то?!

— Твое право, Алексей. Оставайся, разгребай снег, только нету их тут — вот мое слово. И здесь мы им ничем не поможем — вот те крест! Сами пропасть можем — есть такой шанс, а вот их никак не выручим. Надо нам в другое место идти! И побыстрее!

— Леш, — произнес Мышкин, — по-моему, он не врет.

Тягунов тяжко вздохнул и махнул рукой:

— Веди, Сусанин. Сейчас точно одна надежда на бога да на еще что-нибудь… сверхъестественное.

И четверо лыжников, сопровождаемые Найдой, покатили обратно.

Геннадий Петрович в сверхъестественное не очень верил. Зато он верил в НЛО, инопланетян и тому подобное. Ему и раньше доводилось слышать о том, что пришельцы похищали людей с Земли. Учитель помнил несколько случаев, описанных в газетах, которые очень походили на этот: следы, оставленные человеком на снегу или песке, внезапно обрывались, а сам человек исчезал. Потом, правда, некоторые находились и рассказывали всякие истории насчет своего пребывания у инопланетян. Этому, конечно, никто всерьез не верил. А другие похищенные вообще ничего не помнили и толком не могли рассказать, где были и что делали. Конечно, газетам нынче не всегда можно верить на слово. Ради повышения тиража и хорошей раскупаемости они часто печатают небылицы под видом сенсаций. Но в принципе ничего совсем невероятного тут не было. В космосе огромное количество звезд, уже точно известно, что у многих из них есть планетные системы, а на некоторых планетах наверняка есть разумная жизнь. Если земляне научились летать в космос, то и другим это не запрещается. Вполне могло случиться, что инопланетная «тарелка» оказалась над полянкой, куда случайно забрели Жора и Витя. Космонавты увидели выбившихся из сил, замерзающих мальчиков и решили им помочь. Втянули их на «тарелку», отогрели, уложили спать. А потом как-нибудь незаметно телепортируют домой. В то, что такое может произойти, Геннадию Петровичу верилось гораздо больше, чем в козни нечистой силы. Правда, было еще одно, уже совершенно нефантастическое, объяснение того, что следы ребят оборвались посреди полянки. Например, их могли случайно заметить с какого-нибудь вертолета. Вертолет мог зависнуть над поляной, с него мог на тросе спуститься спасатель, пристегнуть к себе ребят и поднять на борт…

Геннадию Петровичу очень хотелось надеяться на благополучный исход, вот он и старался придумать его себе в утешение. Хотя в глубине души ему уже вовсе не верилось в то, что ребята когда-нибудь найдутся. Во всяком случае, живыми.

Когда лыжники вышли на дорогу, Тягунов вдруг хлопнул себя по лбу.

— Я догадался! — воскликнул он. — Они просто-напросто вернулись сюда по той же тропе. Ее же замело, не разберешь по отпечаткам, где носки, где пятки! Догадались, что не туда свернули, и пошли обратно. Вы как хотите, а я до песчаного карьера пробегусь!

— Я с тобой! — откликнулся Мышкин.

— Нету их там, — возразил Николай Андреевич. — Не ходите зазря, а то еще и сами заплутаете сдуру! Нам надо в деревню идти да бабке Серафиме в ноги кланяться. Тогда еще, может, и обойдется…

— Что еще за бабка? — удивился Тягунов.

— Бабка как бабка, — ответил старик, — меня лет на десять постарше. Но помочь только она сможет, если, конечно, вообще помочь можно…

— Нет, — проворчал Алексей Дмитриевич, — я в эти дела не верю. Короче, мы с Валькой пойдем на карьер! А вы как хотите…

И оба отца потерявшихся мальчишек покатили по дороге в одну сторону, а Николай Андреевич с Геннадием Петровичем — в другую.

Учитель про себя отметил, что Жорка с Витькой явно отцовские характеры унаследовали…

— Налегай, не отставай! — поторапливал его Николай Андреевич, поспешавший так, будто в лыжной гонке участвовал. — Нам обязательно надо до полуночи к Серафиме успеть!

Как только Жоркина голова опустилась ниже уровня пола, он обнаружил, что видит только лестницу и все тот же зеленый пар, который клубится со всех сторон. Тягунов вместе с лестницей и змеей, обвивавшей его шею, оказался внутри своеобразного колодца со стенками из этого самого пара. Вопреки законам физики, пар, заполнявший все пространство под полом, оставил свободным этот колодец, хотя ничто вроде бы не мешало ему заполнить и колодец. Это еще больше укрепило Жорку в убеждении, что он имеет дело с колдовством.

Когда Тягунов влезал в люк, ему казалось, что спуск не займет много времени. Потому что помнил: подпол под домом Николая Андреевича, у которого они прошлым летом дачу снимали, едва достигал двух метров в глубину. Надо было спуститься всего на три ступеньки по приставной лестнице. Здешний домик казался намного меньше, чем дом Николая Андреевича, и Жорка думал, что и подвал тут окажется, в крайнем случае, такой же глубины.

Но Тягунов не угадал. Он спустился уже на пять ступенек вниз, а лестница все не кончалась, хотя расстояние между ступеньками было такое же, как на лестнице, ведущей в подпол Николая Андреевича. Когда Жорка поглядел вниз, то обнаружил, что нижние ступеньки окутывает зеленый пар и что там, под этой клубящейся поверхностью, — не видно. Шестую и седьмую ступеньки он кое-как видел, а вот восьмую — уже нет. Затем Тягунов посмотрел вверх, на люк, и увидел, что всего в метре над его головой зеленый пар сомкнулся, а люк теперь виден лишь как мутный, расплывчатый, слабо освещенный квадрат. Первая и вторая ступеньки приставной лестницы скрывались в клубах пара.

Как видно, у Жорки в голове появилось инстинктивное желание поскорее подняться вверх, потому что змея, которая после того, как Тягунов стал спускаться в люк, успокоилась и свесила голову с Жоркиного плеча, тут же напомнила о себе злым шипением: дескать, лезь куда сказали, а не то…

Жорка полез дальше — и на шестую, и на седьмую ступеньку. Потом опять вниз поглядел. Он думал, будто его ботинки уже окажутся почти на поверхности пара, но ошибся. Теперь Тягунов мог различить и восьмую, и девятую ступеньки, а десятую заливал пар. Зато когда Жорка посмотрел вверх, то увидел только пятую ступеньку, а третья и четвертая скрылись из виду. Правда, свет, проникавший из комнаты, все еще был виден и расплывчатые, дрожащие контуры люка все еще хорошо различались.

Наверное, и на этот раз Жорке неосознанно захотелось наверх, потому что змеюка опять о себе напомнила. После очередного шипения Тягунов поскорее полез вниз. Жорка уже сообразил, что благодаря колдовским чарам ведьмы-паучихи зеленый пар не может приблизиться к нему больше чем на метр. Когда Тягунов спускается ниже, то внизу пар отступает, а над головой — смыкается. Так что опасность задохнуться ему не угрожает. А вот получить смертельный укус змеи за ослушание — очень даже.

После этого вывода Жорка лез не останавливаясь и очень обрадовался, когда сразу после тринадцатой ступеньки ноги его ступили на твердый каменный пол. Отсюда люк казался совсем небольшим, тускло светящимся мутным квадратиком.

Действительно, рядом с лестницей обнаружилась пустая корзинка, сплетенная из ивовых прутьев. Гораздо удобнее было взять ее правой рукой, но Жорка сразу вспомнил приказ паучихи и взял корзинку левой. Змея даже шипеть не стала, только слегка шевельнулась, однако Тягунов тут же понял, что если бы он ошибся, то получил укус без предупреждения. Как видно, это очень большое значение имело — в какую руку корзинку брать.

Едва корзинка оказалась у Жорки, как глаза змеи вспыхнули ярко-красным светом и два тонких, чуть расширяющихся луча прорезали темноту. Змея вытянулась вперед, и эти лучи осветили что-то вроде прохода в сплошной стене зеленого пара. В ту же секунду Жорка услышал голос паучихи. И не откуда-то сверху, со стороны люка, а прямо в ушах, будто у него там находились наушники, подключенные к рации.

— Иди туда, куда указывают лучи из глаз змеи! — велела колдунья. — Взять надо тот предмет, на котором оба луча сойдутся в одну точку. Что бы это ни было: живое или неживое, страшное или не страшное, противное или нет. Ты возьмешь предмет правой рукой и положишь в корзинку. После этого ты пойдешь дальше и заберешь еще два предмета, на которые тебе укажут глаза змеи.

— Так просто? — недоверчиво произнес Жора.

— Хэ-хэ-хэ-хэ! — Зловещий смешок так и царапнул Тягунова по нервам. — Да, это будет очень просто. Правда, каждый из этих предметов может тебя убить, если ты не догадаешься, как правильно взять их в руки. Думать тебе не запрещено, но помни: полночь близится, и если ты не успеешь собрать все три предмета, то познакомишься с зубами змеи и никогда не выйдешь из этого подземелья. Так что поспешай медленно, хэ-хэ-хэ-хэ! Но чтоб ты знал точное время, оно будет светиться на голове змеи.

И в ту же секунду на приплюснутой змеиной голове, словно на электронных часах, появился черный прямоугольничек, в котором засветились красноватые цифры: 23.15.00. Почти сразу же последний ноль сменился единицей, еще через секунду — двойкой, а затем пошло мелькать: 03, 04, 05, 06… Жорка отчетливо понял, что с каждой секундой у него остается все меньше и меньше времени. Надо спешить!

Жорка решительно двинулся в ту сторону, куда указывали лучи из змеиных глаз. Он словно бы шел по туннелю между двумя стенами из клубов зеленого пара, которые в метре над его головой сходились и образовывали полукруглый свод. А впереди на расстоянии нескольких метров тоже клубился туман, и от этого казалось, будто туннель через пять-шесть шагов заканчивается тупиком. Но когда Тягунов проходил по туннелю эти пять-шесть шагов, тупик отодвигался и оказывался на прежнем расстоянии от Жорки. Когда Тягунов оглянулся, то увидел, что туман заполнил пространство позади него и движется следом на расстоянии в несколько шагов.

Сперва этот самый пар-туман просто клубился, как и прежде, уже не вызывая у Жорки особого страха. Первые несколько шагов Тягунов прошел, можно сказать, спокойно. Однако потом началось такое…

Началось с того, что пар начал светлеть, будто где-то позади него кто-то включил неяркие лампы. Одновременно он вроде бы стал прозрачнее, хотя разглядеть сквозь него ни стен, ни потолка, ни пола Жорка по-прежнему не мог. Зато внутри пространства, заполненного зеленым туманом, возникли какие-то неясные движущиеся тени. Их очертания поначалу были очень расплывчаты и бесформенны. К тому же они появлялись ненадолго и быстро исчезали. Одни имели почти правильную шарообразную форму, другие смахивали на огурцы, третьи — на гигантских головастиков, четвертые — на осьминогов, пятые были вообще ни на что не похожи. Но с каждым Жоркиным шагом вперед тени возникали все чаще и чаще, а очертания их принимали все более угрожающий вид. «Головастики» и «огурцы» разевали огромные пасти, усаженные зубищами, из «шаров» и «осьминогов» вытягивались длинные и толстые щупальца, появились тени, похожие на огромных насекомых, не то жуков, не то тараканов, хищно двигавших челюстями и выставлявших вперед не то рога, не то усы. К ним присоединились тени, смахивающие не то на крабов, не то на скорпионов с огромными клешнями и острыми, несомненно, ядовитыми жалами. Потом еще какие-то многоножки возникли, что-то похожее на летучих мышей или птеродактилей, летающих на перепончатых крыльях. И все эти призрачные тени ворочались, ползали, порхали и плавали где-то в тумане. Куда бы Тягунов ни поворачивал голову — везде маячили всякие монстры, и чем дальше он уходил в туман, тем больше их становилось. Причем Жорке казалось, будто все эти существа, прячущиеся в клубах зеленого пара, подбираются к нему все ближе и ближе, выбирая удобный момент, чтоб наброситься на него и разорвать.

Жуткая змеюка, обвивавшая Жоркину шею — вполне конкретная, с ядовитыми зубищами! — в данный момент казалась Тягунову намного безопаснее всего этого сонма призраков, заполнявших туманное пространство. Тем не менее, стоило Жорке подумать о бегстве назад, к лестнице, как гадина поворачивала голову, едва не ослепив исходящими из глаз лучами, и шипела: «Только посмей!» Тягунов именно так перевел это шипение со змеиного на русский.

Тени, заполнявшие туманное пространство, между тем все больше и больше приобретали вид настоящих чудовищ. Теперь Жорке казалось, будто он идет не сквозь зеленоватый пар, а по какому-то стеклянному туннелю, за которым находится огромный аквариум или террариум, заполненный плавающими, ползающими и летающими монстрами. Теперь монстров уже нельзя было воспринимать как случайную игру света и тени. Черно-белые, плоские, размытые очертания приобрели цвет, объем и четкие формы. Жора отчетливо видел огромные немигающие глаза, кроваво-алые зубастые пасти, зловеще поблескивавшую чешую, присоски на щупальцах, вороненого цвета клювы и когти. Вместе с тем стеклянные своды, отделявшие Тягунова от чудищ, воспринимались как очень тонкие и хрупкие. Что стоит многотонным гигантам — некоторые были размером с динозавров или китов! — разбить тонкие стекла?! Дрожь била Жорку — он каждую секунду ждал, что его сцапает какая-нибудь когтистая лапища или зубастая пасть… Наверно, еще пара минут — и он бы сам бросился в туман, чтоб все поскорее закончилось. Что бы тогда случилось — неизвестно. Может, его действительно сожрали бы монстры, а может, просто змея укусила. Так или иначе, но не случилось ни того, ни другого.

Когда часы на змеином загривке показали 23.20 с какими-то секундами, лучи, исходившие из глаз змеи, сошлись в одной точке. Там, на пересечении этих лучей, пар-туман рассеялся, и Тягунов увидел вполне обычный кусок стены из красного кирпича, на фоне которого стояла черная бутылка с длинным горлышком. Именно на ней и сходились лучи. Из открытого горлышка бутылки плавно струился не то прозрачный пар, не то просто горячий воздух.

Жорка уже хотел поскорее схватить бутылку и положить в корзину, но вовремя сообразил, что в корзинке бутылка наверняка упадет на бок и ее содержимое прольется. Наверняка ведь паучихе нужна не сама бутылка, а то, что в нее налито. К тому же жидкость может и кислотой оказаться, и отравой какой-нибудь. Тягунов мигом вспомнил слова ведьмы: «…Каждый из этих предметов может тебя убить…» Нет уж, лучше заткнуть горлышко чем-нибудь!

Едва Жора об этом подумал, как на глаза ему попалась стеклянная пробка, вроде тех, какими затыкают флаконы с духами. Она лежала немного в стороне от бутылки. Тягунову даже показалось, будто пробки поначалу не было и она появилась только после того, как он подумал, что бутылку надо чем-то закупорить. Однако долго размышлять на эту тему он не стал, а просто схватил пробку и вставил в горлышко…

Тут же послышался какой-то жуткий, непередаваемо отвратительный вой, будто некое чудище, издыхая, выло от тоски:

— У-у-у-а-о-о!

От этого воя у Жорки мурашки по спине забегали, но он отважно схватил бутылку и поставил ее в корзину. Сразу после этого все монстры, маячившие сквозь зеленый туман, мгновенно исчезли.

— Молодец! — услышал Тягунов похвалу ведьмы. — Теперь ищи второй предмет. Возможно, тебе повезет. И помни: сделаешь хоть один шаг назад — простишься с жизнью.

Змея повернула голову вправо, и Жорка послушно двинулся туда, куда указывали лучи.

Теперь зеленоватый туман клубился только справа и вверху, над головой, а слева тянулась, уходя куда-то в бесконечность, кирпичная стена. На голове змеи уже светились цифры 23.27 — до полуночи оставалось 33 минуты.

Конечно, Тягунов ожидал, что в зеленоватом тумане опять начнут возникать тени, которые постепенно превратятся в монстров, но тут, как видно, не любили повторяться.

Пока Жорка глазел направо, на туман, почти не глядя на кирпичную стену и не ожидая от нее беды, именно там появилась новая угроза.

Сперва послышались легкий шорох и тихий треск, на которые Тягунов мог бы и вовсе не обратить внимания. Потом несколько мелких крошек кирпича и цемента упали на пол. Вот тут-то Жорка и повернул голову налево. Повернул — и его будто током дернуло!

Одновременно на разной высоте от пола прямо из стены высунулось множество пар здоровенных пятипалых лап, похожих на человеческие, но явно сделанных из какого-то металла. На каждом пальце вместо ногтей располагались огромные, сантиметров по пять длиной, металлические когти. Лапы эти высовывались из стены на разную длину — на полметра, на целый метр даже! — то и дело сжимаясь в кулаки. Когти при этом мерзко скрежетали друг о друга, и от этого скрежета Жорка аж вздрагивал.

Еще немного — и он бы попятился. Даже при том, что хорошо помнил предупреждение паучихи: «Сделаешь один шаг назад — простишься с жизнью». Просто положение показалось ему настолько безвыходным, что Тягунов был готов умереть — лишь бы быстрей отмучиться.

Но недаром говорят, что в минуты опасности у людей и реакция обостряется, и сообразительность повышается.

Жорка вовремя разглядел, что все лапы торчат из стены как бы по локоть и строго горизонтально. Гнулись у них только пальцы с когтями. Значит, опуститься вниз и сцапать, они не смогут. То есть если пригнуться и держаться подальше от когтей — вполне можно проскочить!

Тягунов успешно поднырнул под ближнюю, длиннющую пару лап, дотягивавшуюся почти до стены из тумана, обежал справа вторую пару, которая была вполовину короче, — лапы только хищно сжались, со скрежетом схватив пустоту. Через третью пару, которая находилась почти на уровне пола, Жорка просто перешагнул. Затем ему удалось более-менее спокойно миновать еще несколько пар лап, но тут послышался треск кирпича, и из стены одна за одной стали высовываться все новые и новые лапы. Теперь пары лап вылезали почти впритык друг к другу и как бы «лесенкой» — одна пара повыше, другая пониже, третья еще ниже, а четвертая совсем близко к полу, так что пролезать, пригибаясь, стало невозможно. Теперь, чтобы миновать когти и двигаться вперед, нужно было входить в зеленоватый туман.

Жорка вообще-то надеялся, что туман вновь станет от него отодвигаться, однако на сей раз туман повел себя по-иному. Он никуда не отодвинулся, а обволок Тягунова со всех сторон. Теперь Жора видел только змеиную голову с часами да небольшую круглую дыру, которую пробили сквозь туман лучи, исходившие из змеиных глаз. А внутри тумана опять появились уже знакомые тени монстров, похожих на акул, осьминогов, динозавров — только теперь совсем близко от Жорки. Кроме того, если на предыдущем этапе все эти чудища ощущались будто в аквариуме или террариуме — как бы за стеклом, — то на сей раз такого впечатления не было. Туман воспринимался именно как туман, а потому никак не мог помешать монстрам добраться до Тягунова.

Но другого пути у Жорки не было. Лязгая зубами от страха, он все же вошел в туман и осторожно двинулся сквозь него, стараясь не глядеть по сторонам, а лишь туда, куда указывали лучи. Впрочем, и на время он тоже посматривал: на змеиной голове светилось уже 23.40. Еще двадцать минут — и все… А надо не только второй предмет отыскать, но и третий!

И тут на Жоркины нервы обрушилось новое испытание. Откуда-то из таинственных глубин зеленоватого тумана стали долетать сперва негромкие, но с каждым разом все более резкие и пугающие звуки. Даже скрежет стальных когтей на лапах, доносившийся слева от скрытой туманом кирпичной стены, не казался таким ужасным.

Сверху, там, где время от времени мелькали тени всяких летающих чудищ, то и дело слышалось отвратительное карканье и хищный клекот птиц, взвизгивание не то птеродактилей, не то драконов. Справа, от маячивших в тумане теней нелетающих монстров, доносился то рев, то вой, то угрожающее рычание. И сами тени все увеличивались в размере, а очертания их с каждой минутой становились четче. Они явно приближались, и Жорка даже слышал, как скрежещут их когти по каменному полу. Да еще и шорох с шипением откуда-то снизу, из-под слоя тумана, долетали. Пару раз Тягунову даже показалось, будто он вот-вот наступит ногой на какую-нибудь гадину ползучую. Но все-таки он шагал и шагал, хотя каждый раз не был уверен, что его следующий шаг не станет последним… К тому же время текло неумолимо быстро. На змеиной голове светилось уже 23.45, а, кроме тумана, впереди ничего не просматривалось. Вот уж не знаешь, чего больше бояться надо!

Чудища пролетали, проплывали и проползали, как казалось Жоре, уже совсем близко. Ему даже запах их мерещился — мерзкий такой, тухлый, — и с каждой минутой все сильнее. А иногда ему чудилось, будто его обдувает волнами воздуха от крыльев или даже касается одежды чья-то шершавая кожа, чешуя или шерсть.

Наверно, от всего этого у Тягунова могла бы крыша поехать, но она не успела этого сделать, потому что лучи, выбивавшиеся из глаз змеи, вновь сошлись в одну точку. Пар-туман мгновенно рассеялся, и Жорка увидел угол, образованный двумя кирпичными стенами. Там, в этом углу, стояла самая обыкновенная трехлитровая банка, наполненная желтым порошком и закрытая полиэтиленовой крышкой. Вот на ней и сходились лучи змеиных глаз…

Времени было уже 23.49, и Жорка уже хотел поскорее схватить банку правой рукой и поставить корзину, как вдруг увидел, что в углу, как раз в том месте, где сходились две стены, просматривается не то суровая нитка, не то леска. «Каждый предмет может тебя убить…» Тягунов опять вспомнил предупреждение ведьмы. Свободный конец этой самой нитки-лески был прижат дном увесистой банки, а сама нитка — натянута как струна. Мозги у Жоры сработали быстро: скорее всего где-то наверху нитка пропущена через блок, а к другому концу нитки привязано что-то опасное. Если Тягунов снимет банку, то прижатый конец нитки освободится и то, что сейчас прячется в тумане, клубящемся в двух метрах над полом, обрушится на Жорку. Вряд ли «это» может быть очень тяжелым и большим — иначе бы оно своим весом уже выдернуло нитку из-под банки. Так что рассчитывать на то, что на голову рухнет какая-нибудь полутонная балка или там бульник в десять кило весом, не стоит. Но получить по башке чугунной гирькой в килограмм весом, свалившейся с высоты потолка, — это тоже неприятно. Запросто череп проломит!

Сперва Тягунов хотел просто выдернуть нитку и отскочить, но вовремя вспомнил — ведь это получится шаг назад! А паучиха предупреждала: «Сделаешь хоть один шаг назад — простишься с жизнью!» Нет, Жорка вовсе не собирался пока с жизнью прощаться! Тем более что можно просто-напросто ухватиться правой рукой за один конец нитки и осторожненько опустить вниз то, что привязано к другому концу. Так Тягунов и сделал. Поставил корзинку на пол, присел на корточки, аккуратно взялся за нитку правой рукой, для страховки придержал левой, а затем выдернул конец нитки из-под банки. Особо сильного натяжения нитки он не почувствовал даже тогда, когда ослабил левую руку. Не выпуская нитку из руки, Жорка выпрямился и задрал голову. Да уж, вовремя он обратил внимание на эту нитку!

Оттуда, из тумана, клубившегося над головой, показался узкий и острый наконечник стрелы! Она нависала точно над тем местом, где должна была находиться Жоркина спина, если бы он, не обратив внимания на нитку, просто нагнулся и, как положено, поднял банку правой рукой. Причем когда Тягунов опустил стрелу пониже, то заметил, что наконечник ее смазан какой-то густой черной мазью. Наверняка это был какой-нибудь мгновенно действующий яд типа кураре, которым южноамериканские индейцы пользуются. Стоило этой стреле даже не очень глубоко вонзиться в тело — и все, смертельный исход…

Когда Жорка благополучно опустил стрелу вниз, а затем правой рукой поставил банку с порошком в корзину, опять послышалось жуткое:

— У-у-у-а-о-о! — как и в первый раз, затем исчезли тени монстров, копошившихся в тумане.

На сей раз на Тягунова это произвело уже не такое сильное впечатление. И голос ведьмы его тоже особо не напугал.

— Хвалю, хвалю! — проскрежетала паучиха. — Теперь ищи последний предмет. И помни — у тебя осталось пять минут! Ни секундой больше!

Да, в этот момент часы-секундомер на змеиной голове уже показывали 23.54.56. То есть у Жорки на все про все оставалось 5 минут и 4 секунды.

Лучи из глаз змеи показали ему новое направление. На сей раз, как ни странно, в тумане образовался довольно широкий коридор или туннель. Правда, ужасно длинный. В конце его, где-то метрах в пятидесяти, а то и дальше клубился туман. Змеиные лучи терялись в этом тумане.

Первый десяток метров Жорка прошел вполне благополучно. Хотя идти стало заметно тяжелее — бутылка с неизвестной жидкостью и особенно трехлитровая банка с порошком, находившиеся в корзине, весили вполне прилично. К тому же они постоянно брякали друг о друга, и Тягунов забеспокоился — вдруг разобьются? Это ж конец всему! Поэтому Жорка потратил больше минуты на то, чтоб снять куртку, вязаную шапку и укутать ими стеклотару. Спешил, конечно, но получилось очень неплохо.

Никаких лап с когтями не высовывалось, жутких звуков не слышалось, и даже теней в тумане не появлялось. Тягунов, конечно, понимал, что ему опять какой-то сюрприз готовится, но все-таки его больше беспокоили те минуты и секунды, которые неумолимо приближали страшную развязку. Нет, если он будет идти прогулочным шагом — точно дождется змеиного укуса! Поэтому Жорка рискнул и побежал бегом в ту сторону, куда светили глаза змеи. Сперва не очень быстро, трусцой, а потом разогнался и дунул как на стометровку — в полную силу. Пожалуй, гораздо быстрее, чем на школьных соревнованиях, хотя стометровку в школе с корзинкой в руках и тем более со змеей на шее не бегают. Боялся, конечно, что банка и бутылка вывалятся, но куртка их хорошо внутри корзинки удерживала. Змея шипеть не стала и продолжала светить куда-то вперед, хотя, конечно, лучи стали метаться из стороны в сторону.

Однако, едва Жора разогнался, как вдруг прямо перед ним, всего в трех метрах, не больше, откуда-то из пола с противным душераздирающим скрежетом в мгновение ока вырос острый и длинный трехгранный штырь. Он торчал не вертикально, а с наклоном в тридцать градусов, и запоздай Жорка с реакцией даже не на секунду, а на какую-нибудь десятую или даже сотую — напоролся бы животом на эту жуткую штуковину. Никакая реанимация не помогла бы. Но он чудом успел изменить направление бега и проскочить левее страшной железяки. Как ни странно, тут ему помогла увесистая корзинка — сама потащила его влево.

Следующие двадцать метров он бежал медленнее, потому что понимал: два раза так не везет. И когда впереди вновь заскрежетало, у него оказалось немного больше времени на то, чтобы принять верное решение. Правда, и сама задачка оказалась посложнее.

Дорогу ему преградили сразу три штыря, и если б Тягунов бежал с прежней скоростью, то, увернувшись от того, что был посередине, и свернув хоть налево, хоть направо, непременно налетел бы на один из крайних. Но Жорка бежал гораздо медленнее, он успел повернуться боком, выставив вперед левую руку с корзиной, и благополучно проскользнул между центральным и левым штырем.

Еще через несколько секунд впереди вырос целый частокол из стальных штырей — между ними не протиснешься! Правда, Жорка успел остановиться, но на несколько секунд растерялся. Перелезть через штыри невозможно, перепрыгнуть с корзинкой в руке — тем более. Опять же прыгать придется с места, ибо для разбега надо несколько шагов назад сделать… А он уже после первого шага назад с жизнью простится.

На пятой или на шестой секунде замешательства Тягунова осенило: да ведь и справа, и слева от него не кирпичные стены, а туман! Может, там, в тумане, никаких штырей нет?

Точно угадал! Свернул влево, и легко обошел стальной частокол. Едва он вернулся в коридор, как туман впереди рассеялся и стала видна кирпичная стена, в которой загадочно темнела какая-то ниша. Именно в эту нишу и светили глаза змеи, но покамест разглядеть чего-либо внутри ниши Жора не мог.

До ниши он добежал беспрепятственно. Там ни по бокам, ни наверху уже не было тумана, но зато стояла почти непроглядная тьма. Только тонкие красные лучики, испускаемые змеей, тускло освещали кирпичные стены, но разглядеть, что на потолке находится, Жорка не мог. Пола он тоже не видел, зато в трех метрах от себя рассмотрел тупик. Змеиные лучи сходились на самом обычном эмалированном бидончике с деревянной ручкой, через которую была продета дужка из толстой проволоки, — когда Жорка жил летом у Николая Андреевича, то собирал вишню с деревьев в такой же.

Этот бидончик висел на нитке, привязанный за ручку. Не каким-нибудь двойным морским узлом, а обычным бантиком — дерни за хвостик, он и развяжется. Наверно, если б Тягунов не помнил о ведьминой заподлянке на предыдущем этапе, он поспешил бы отвязать бидон. Тем более что ему надо было не просто торопиться, а очень торопиться. Секундомер на змеиной голове показывал 23.58 с чем-то, и восьмерка вот-вот должна была смениться на девятку. То есть, можно считать, Жорке оставалось жить одну минуту. Но если он ошибется, то проживет еще меньше. Ведь бидон мог запросто уравновешивать что-то типа отравленной стрелы, с которой Жорка чуть не познакомился, когда нашел банку с желтым порошком. Отвяжешь, отпустишь нитку — и поминай как звали. Отскочишь — если успеешь, конечно! — получится шаг назад. Тоже финиш!

Конечно, Тягунов поставил корзинку на пол, освободив левую руку. Теперь правой можно взяться за ручку бидона, а левой — дернуть за свободный хвостик бантика, но ни в коем случае его не отпускать! Иначе — крышка. Кстати, бидончик был закрыт крышкой, и поэтому, что там у него внутри, Жорка не видел. Если жидкое или сыпучее, как на первом и втором этапах, то ронять нельзя — паучиха вряд ли похвалит, если разольешь или просыплешь. Опять же как поставить одной рукой бидон в корзинку, где свободного места не осталось, — тоже задачка! Ведь брать бидон в левую нельзя! Мысли у Тягунова забегали вперед, торопились. Оставалось всего сорок секунд! Правая рука ухватилась сбоку за металлическую дужку ручки бидона тремя пальцами: средним, безымянным и мизинцем, а большой с указательным уцепились за нитку выше дужки. После этого Жорка левой рукой дернул за хвостик, развязал бантик и перехватил нитку левой рукой. Сразу пошло натяжение нитки. Да, к другому концу опять что-то привязано! А секунды так и мелькают: 23.59.48, 23.59.49, 23.59.50…

Но когда Жорка вытянул левую руку вверх и задрал голову, чтобы посмотреть, где там стрела подвешена, то увидел совсем не то, что ожидал! Вместо стрелы к противоположному концу нитки была подвешена какая-то извивающаяся гадина! Нет, на сей раз это была не змея, хотя по размерам она лишь немногим уступала гадюке, обвивавшей шею Тягунова. У этой погани имелось множество ножек — и не сорок, а куда больше. Неизвестно, была ли эта многоножка ядовитой и умела ли она кусаться — Жорка таких даже по телевизору не видел! — но если б она ему на голову шмякнулась, он бы точно шарахнулся назад, а то и просто со страху помер. Но именно на ней теперь скрестились змеиные лучи — то есть, как мгновенно догадался Тягунов, паукообразной ведьме нужен был вовсе не бидончик, а именно эта пакость ползучая. Не догадайся он, замешкайся на чуть-чуть — пропал бы!

Но Жорка сработал четко. Держась левой рукой за нитку, а правой — за дужку бидона, он сумел большим и указательным пальцами поднять крышку, открыть бидон и подставить его точно под многоножку. Плюх! — Тягунов отпустил нитку, и пакостное создание шлепнулось в бидон. Бряк! — Жорка двумя пальцами правой руки закрыл крышку. Затем он с невероятной быстротой втиснул бидон в корзинку и схватил корзинку в левую руку. На голове змеи в этот момент уже светилось 23.59.59…

— Успел! — Скрежещущий голос колдуньи прозвучал для Жорки как сладкая музыка. На змеиной голове появилось 00.00.00, и сразу после этого сверкнула ослепительная вспышка! Жорка не только зажмурился, но и сознание потерял на некоторое время…

Примерно за десять минут до этого момента Николай Андреевич и Геннадий Петрович, сопровождаемые Найдой, постучались в дверь старой, скособочившейся избушки.

— Удобно ли беспокоить старушку? — засомневался учитель. — Без десяти двенадцать ночи…

— Ты, парень, если кто, не дай бог, заболеет, в «Скорую» звонишь? И в полночь, и за полночь — потому что жизнь от этого зависит.

— Так это в «Скорую», — заметил Геннадий Петрович, — они там обязаны помощь оказывать, им деньги за это платят.

— То-то и оно, — проворчал старик, — неважно получается, когда добро за деньги делают. В том году моя старуха едва не померла, пока «Скорую» дожидалась. И если б не Серафима…

— Так она у вас что, на манер народной целительницы? — поинтересовался Геннадий Петрович.

— Вроде того, — кивнул Николай Андреевич, — и вообще на все руки от скуки.

Учитель хотел спросить, чем может помочь бабка Серафима в розыске потерявшихся ребят, но тут на крыльце лязгнул засов, и открылась дверь. Из избы выглянула старуха, замотанная в толстый пуховой платок, и мрачно буркнула:

— Чего встали? Заходите, не студите избу-то…

Геннадий Петрович про себя отметил, что на добрую целительницу бабка Серафима не сильно похожа, а вот на Бабу Ягу — очень даже.

— Дело у нас к тебе, Серафима Матвеевна, — виновато произнес старик. — Вот учитель из Москвы, так у него два паренька потерялись… На полянке, за Паучихиным оврагом.

— Вовремя прибежали, — мрачно сказала Серафима Матвеевна. — Еще бы пять минут — и не смогла бы я вам помочь… Да и сейчас, пожалуй, все вилами по воде писано. Разувайтесь, грейтесь, самовар у меня не остыл еще.

Проводив гостей в кухню, старуха усадила их за стол и налила чаю. Геннадий Петрович чувствовал себя неловко. Мало того, что среди ночи пришли в чужой дом, да еще и чай пить собрались. Опять же неуютно как-то, когда знаешь, что с ребятами какая-то беда случилась, а он, их учитель, вместо того, чтоб вместе с родителями лес обшаривать, сидит тут, греется в тепле.

— Андреич, — велела Серафима, словно прочитав мысли Геннадия Петровича, — ты объясни парню, как и что, а то он места себе не находит, нервничает. А я пошла. Покуда мои ходики час не покажут — не тревожьте.

Бабка вышла в другую комнату и плотно закрыла за собой дверь. А потом, через пару минут, из-за двери донесся… храп!

— Ничего не понимаю! — развел руками учитель. — Торопились сюда как на пожар, а ваша Серафима просто спать завалилась!

— Не кипятись, не кипятись, Геннадий! — успокаивающим тоном произнес Николай Андреевич. — Ты лучше послушай, что я тебе расскажу. Можешь, конечно, не верить — твое право, но других объяснений нынешней истории у меня нет. А про то, что в этом деле колдовство замешано, я подумал, когда ты рассказал, будто одна из ваших девчонок видела, как бабка в ворону превратилась…

— Это вы про Пирожкову? Неужели вы это всерьез восприняли? — удивился Геннадий Петрович. — Она, помнится, когда-то рассказывала, что у нее есть богатый родственник в Америке, который обещал прислать ей восьмиместный лимузин. Причем даже сама в это верила, кажется.

— Насчет Америки судить не берусь, — сказал Николай Андреевич, — а вот насчет того, что у нас в лесу поганое место есть, — это точно.

— Это то, что вы назвали Паучихиным оврагом? — спросил учитель. — Любопытно, почему его так наименовали?

— Говорят, будто в старину, чуть ли не при царице Екатерине Первой или Второй, врать не буду, запамятовал, земли здешние принадлежали одной барыне. Опять же фамилию не помню. Одно прозвание осталось, которое ей крепостные дали, — Паучиха. Особым богатством она не отличалась, но жадна была до ужаса. Тянула с мужиков столько оброку, что те осилить никак не могли. Ну и работать их заставляла — пять дней на барщине, а только два дня на себя. В общем, чистой воды феодальная эксплуатация. Мужа у нее вроде бы убили на какой-то войне — то ли с турками, то ли со шведами, тоже уже позабыл народ. Но имелся сын взрослый, который жил в Питере и служил там в царской гвардии. Вот этот-то сын мамочке и преподнес сюрприз. В карты продулся да расплатился не деньгами, а расписками, и получилось, будто мамаша его, то есть Паучиха, — в долгу как в шелку. Короче говоря, у Паучихи по суду имение забрали, а она от такого горя заболела и померла. Но перед смертью, говорят, вместо того, чтоб исповедаться перед попом и покаяться, в чем грешна, одни проклятия изрыгала. Вот так и померла с руганью. И вроде бы кто-то из служанок, которые при ней находились, видели, что в тот момент, когда Паучиха дышать перестала, у нее из ноздри паук выполз и куда-то убежал… Вот с тех пор у нас и появилось это самое поганое место.

— Ну допустим, — недоверчиво произнес Геннадий Петрович. — А в чем же, так сказать, поганость этого места проявляется?

— В разном, — нахмурился Николай Андреевич. — К примеру, на полянке, где мы были, очень часто что-нибудь этакое происходило. И до революции, и после, и в войну, и после войны. Что совсем давно было, я сам, конечно, не помню. В сорок первом мне только пять лет сравнялось, опять же мы с матерью тогда от немца аж за Москву убежали, так что какие тут дела творились, не видели. А вот после войны — тут уж все на моих глазах… Полянка эта, что за оврагом, тогда побольше была, чем сейчас, и на ней хорошая трава росла. Верные двадцать пять центнеров сена брали — корове на год хватит. А только все, кто там косил, после плакали. Один большущую копну выставил, все лето в сушь, в самый что ни на есть пожароопасный период, простояла — и ничего. А зимой, когда он ее к себе на двор собрался перевозить, ни с того ни с сего сгорела.

— Но может, ее какие-нибудь бомжи или туристы подпалили? — предположил учитель.

— Бомжей тогда у нас еще не водилось, — хмыкнул старик. — В те времена строго было — за бродяжничество срок давали. Туристы были, и даже больше, чем сейчас, но только и они ни при чем. Зимой ведь все случилось, если б кто-то к копне подходил, следы оставил бы. А тут снег нетронутый, только посреди полянки — черная яма вместо копны. Милиция предположила, правда, будто кто-то из лесу в копну из ракетницы выстрелил. Только наши мужики и вокруг поляны никаких следов не нашарили.

— Тем не менее версия насчет ракетницы не такая уж нереальная, — заметил Геннадий Петрович.

— Возможно, — кивнул Николай Андреевич. — О том, что в Паучихином овраге каждое лето по одной-две коровы пропадало, я распространяться не стану — это вовсе ерунда…

— Тем более что их волки съесть могли, — предположил учитель.

— Ну во-первых, мы все-таки под Москвой живем, — улыбнулся старик. — В наших местах последнего волка где-то в сорок седьмом или сорок восьмом году убили. А медведя последнего, говорят, видели аж еще до Гражданской войны. Во-вторых, летом все зверье обычно сытое, на скот не зарится. Ну а в-третьих, ни волку, ни даже медведю за один раз корову не съесть. И уж тем более так, чтоб никаких следов не оставить.

— А может, все проще было? — прищурился Геннадий Петрович. — Подъехали на грузовике какие-нибудь, договорились с пастухом — и «бесследно» увезли буренку.

— Может быть, — опять кивнул Николай Андреевич, — теперь бы так и подумали. Только вот в те времена, когда коровы пропадали, дороги на песчаный карьер еще не имелось. Просека была узенькая до полянки, чтоб зимой за сеном ездить на санях. И насыпи никакой через речку не было. Летом два бревнышка лежали — чтоб косари пехом переходили, а зимой сани по льду перебирались. Так что если б кто на грузовике в овраг заехал, то без трактора его не вытащить… Но насчет коров — это ерунда. Там и люди пропадали.

— И что, совсем не находились? — спросил учитель.

— Когда как, — вздохнул старожил, — некоторые вообще исчезали, других неживыми находили. А третьи сами домой приходили, только малость не в себе. С ума свихивались.

— И что, так и неизвестно, что с ними происходило?

— Понимаешь, Гена, люди всему хотят объяснение попроще придумать. Опять же в те времена на всякие разговоры про чертовщину косо смотрели. Не может такого быть при социализме — и все! Году эдак в семьдесят пятом, когда уже дорогу на карьер соорудили, приглянулась полянка одному небольшому начальнику. Все равно к этому времени косить там уже перестали, да и коров в личном хозяйстве не осталось — зачем маяться, когда молоко в магазине купить можно? Вот и решил этот начальник себе дачку построить. Даже, кажется, намечали целый поселок там поставить. Насчет того, что это место поганое, может, и слышали, но не поверили. Дачку соорудили, застеклили, забором обнесли. Но только собрались электричество подводить — она и сгорела. На грозу, конечно, списали, да только грозы в тот день не было. Никто, слава богу, не сгорел, но начальник, как видно, больше рисковать не стал. Мужики, конечно, все, что там уцелело, растащили — ровное место осталось, и трава выросла заново…

— Ну и что же тут необычного? — недоуменно спросил Геннадий Петрович.

— А то, что дачка эта время от времени кому-то мерещится, — понизив голос, будто кто-то мог подслушать их разговор, произнес Николай Андреевич.

— Как это?

— Да так. Первый случай такой был через несколько лет после пожара — где-то перед Олимпиадой. Тогда в Москве стадионы строили, песок требовался, водители даже по ночам на карьер ездили. И вот где-то около полуночи ехали двое на самосвалах, один метров на сто впереди другого. Тот, что сзади, переехал речку и видит, что машина того, что спереди ехал, стоит у начала просеки, что ведет на лужайку. Ну мало ли, за какой нуждой товарищ остановился? Проехал мимо, покатил на карьер, там ему песку в кузов насыпали. Едет обратно, уже с несколькими встречными разминулся. Доехал до просеки и видит, что самосвал его товарища на прежнем месте стоит. Подумал, что, мол, у того поломка либо еще что случилось, решил помочь. Остановился, смотрит: машина-то с работающим мотором стоит! А водителя нет. Покричал, а тот не отзывается. Зато увидел, что где-то в конце просеки огонек горит. Шофер-то был нездешний, городской, не знал, что никакого жилья тут давно нет, решил пойти в ту сторону. Дошел до полянки — и увидел там ту самую дачу. Целехонькую, даже с забором! И свет в мансарде горит. Походил вокруг, покричал, но друг его не отозвался. Из-за забора — тоже молчок. В общем, мужик струхнул, побежал к машинам, сел на свой самосвал и уехал. Но в дороге немного успокоился и решил пока не говорить никому. Сгрузил песок, поехал на следующую ходку, а там уже несколько машин стоит, другие шоферы заволновались, ищут. Он им про огонек и про дачу рассказал, пошли в ту сторону. А там — голая поляна! Ни дома, ни забора! Шофер клянется и божится — видел дачу! Ну а кто поверит?! Милицию вызвали, с собакой, она вроде бы след взяла, привела на поляну, а дальше — стоп! Ну прямо как у нас сегодня. Только тогда лето было, на траве след хуже видно, чем на снегу. Так и не нашли того водителя. А второго, который дачу видел, вроде бы психом признали…

— Вы знаете, — заметил Геннадий Петрович, — я готов во все это поверить, только вот никак не пойму, какая тут связь с этой самой Паучихой? Может, это просто аномальная зона какая-нибудь или вообще тут инопланетяне орудуют?!

— НЛО у нас тут, слава богу, еще не появлялись, — усмехнулся старик, — а вот какая-то бабка неизвестная кое-кому показывалась. И между прочим, некоторые говорили, будто она и появлялась неведомо откуда, и исчезала неведомо куда. Ну вроде того, как твоя школьница рассказывала…

— То есть эта старуха в птицу превращалась? — пробормотал учитель.

— Именно так. Сам не видел, врать не буду. Но людям, от которых слыхал про это, доверяю.

— Но как же такое может быть? — почесал подбородок Геннадий Петрович. — Это ведь, извините, уже из области сказок или ненаучной фантастики… Да и потом, Паучиха, если ваши предания более-менее точны, умерла почти триста лет назад! Если же допустить, что она каким-то образом приходит сюда из потустороннего мира и творит всякие пакости, то у нее ведь какая-то цель должна быть!

— Этого тебе, Геннадий, объяснить не сумею. Во всех этих Паучихиных делах, кроме нашей Серафимы Матвеевны, никто ничего не понимает. Она у нас главный спец по этой части. И если она не сумеет твоих ребят выручить, то уже никто не поможет…

— Как же она поможет, если она сейчас в обе ноздри храпит?! — проворчал учитель.

— Как она поможет — не знаю, — вздохнул Николай Андреевич, — но то, что Серафима времени зря не тратит, — это точно.

Когда Тягунов открыл глаза, то оказалось, что он находится уже не в подземелье, а наверху, в комнате. Змея с его шеи куда-то исчезла, корзинки тоже не было, хотя Жорка вроде бы ее не выпускал из рук. Кроме того, Тягунов пришел в себя, стоя на ногах, и стоял он точно на том месте, где прежде в полу находился люк. Сейчас от этого люка и следов не осталось. Часа два назад Жора несказанно удивился бы всему этому, но теперь воспринял спокойно — колдовство есть колдовство, чего удивительного?!

Витька Мышкин по-прежнему висел в паутине под потолком и почти не подавал признаков жизни — только дышал чуть-чуть. А ведьма-паучиха возилась у стола, рядом с печкой. На столе Жорка заметил знакомые предметы: бутылку со стеклянной пробкой, банку с желтым порошком и бидон, в котором сидела огромная многоножка.

— Подойди сюда! — проскрипела паучиха, тараща на Тягунова свои оранжевые глазищи. — Будешь мне помогать. Сделаешь все, что велю, — еще до утра дома окажешься, и даже на поезде ехать не придется. Прямо к себе в кровать перелетишь, а как проснешься — никто тебя ни в чем не попрекнет. Ни родители, ни учителя. А ежели не хочешь помогать — вольному воля. Дорогу укажу — сам пешком иди. Отсюда до станции — два часа топать надо. На последнюю электричку не успеешь, будешь до утра куковать на платформе. А тут у нас всякий народ ходит, и бомжи, и шпана всякая, и даже маньяки, бывает, появляются… Да и просто так замерзнуть сможешь. Ну а ежели ничего этого не случится и утром в Москву доберешься, то уж точно с отцовским ремнем познакомишься. А у него рука, поди-ка, тяжелая!

Нет, никаких подобных приключений Жорка не хотел. Ему вполне достаточно только что пережитых в подвале. И как он там, со змеей на шее, умом не рехнулся?!

— Умен, рассудителен не по годам! — одобрительно покачивала лысой головой паучиха. — Ну коли собрался помогать, то для начала взберись на чердак и принеси оттуда кресло. Да поживей, поторапливайся — остался всего час!

Тягунов хотел спросить, до чего этот час остался, но решил, что лучше не интересоваться, а то ведьма рассердится. В общем, он полез по приставной лестнице в мансарду, где уже не было фонаря, его паучиха унесла в комнату, и там царила почти полная тьма. Слабый свет проникал только снизу, из люка.

Тем не менее Жорка благополучно нашел старое кресло, придвинул его поближе к люку, спустился на лестницу, а затем, ухватившись за ножки кресла, стащил его в люк и осторожно спустился в комнату.

— Вот, — сказал Тягунов, поставив кресло рядом со столом паучихи. Оказалось, что, покамест Жорка доставал кресло, ведьма тоже не теряла даром времени.

На столе появилась большая медная ступка с тяжелым пестиком. Примерно такую штуку Тягунов видел в одной книжке, где изображалась лаборатория средневекового алхимика. Эти самые алхимики пытались найти способ получения золота из свинца, но так у них ничего и не получилось.

— Молодец, помощничек, — кивнула паучиха, устраиваясь в принесенном Жоркой кресле. Заднюю пару лап она свесила с кресла, а тремя остальными парами стала действовать как руками. И хотя пальцев на лапах у нее не было, ведьма этими лапами очень ловко орудовала. Только тут Тягунов заметил, что на печном шестке стоят еще какие-то банки-склянки и в самой печи уже не угольки тлеют, а полыхает несколько поленьев и стоит огромный чугунок, в котором кипит и клокочет какое-то варево.

Сначала ведьма взяла двумя лапами какую-то штуковину, напоминающую по виду небольшой половник — у Тягуновых мама примерно таким, только не медным, а из нержавейки, компот разливала из трехлитровых банок. Паучиха тоже этим половником полезла в трехлитровую банку — он свободно проходил через горловину, — но, конечно, не за компотом, а за желтым порошком. Чтоб достать порошок, ей пришлось все шесть лап задействовать, потому что одной парой паучиха банку придерживала, другой крышку с банки снимала, а третьей зачерпывала порошок и пересыпала половником в ступку. Отсыпав в ступку три половника желтого порошка, ведьма закрыла банку крышкой, отодвинула ее, чтоб не мешала, и взялась за бидон. Только в ту пару лап, какой прежде держала половник, она взяла какую-то штуковину, похожую одновременно на ножницы и на щипцы. Открыв другой парой лап крышку бидона и придерживая его третьей парой, паучиха сунула щипцы в бидон и, повозившись немного, вытянула оттуда извивающуюся черную многоножку. Эта самая сколопендра, или как ее там, явно догадывалась, что ее ничего хорошего не ждет, и изо всех сил пыталась вырваться из щипцов. Жорка даже побаивался, чтоб эта пакость не выскользнула и не шлепнулась на пол поблизости от него. Но паучиха свое дело знала. Едва она опустила жуткую многоножку в ступку и поваляла там немного, будто рыбешку в муке, как сколопендра тут же перестала дрыгаться и застыла, свернувшись спиралью. Отпустив щипцы, ведьма тут же, не вставая с места, дотянулась ими до пылающей печи, выдернула раскаленный уголек и бросила в ступку… Пш-ш! Зашипело, пошел очень противный запах, а паучиха один за другим зашвырнула в ступку еще двенадцать угольков.

— Теперь бери пестик и перетолки в порошок что в ступу положено! — велела она Жорке. — И перемешай хорошо, чтобы порошок получился одного красно-бурого цвета и ни желтого, ни черного не просвечивало.

Едкое зловоние сперва так защекотало Тягунову ноздри, что он несколько раз подряд громко чихнул, а потом еще и закашлялся. Был момент даже, когда его чуть-чуть не стошнило, но меньше чем через минуту он перестал испытывать неприятные ощущения и стал с превеликим усердием толочь пестиком угли, многоножку и желтый порошок. От углей еще некоторое время исходил жар, медный пестик от них нагрелся так, что его даже больно было держать в руках, но потом Жорка и к этому притерпелся. Пару раз или несколько больше Тягунову приходили в голову здравые мысли, например, о том, что, наверное, стоило уйти, когда колдунья предложила ему сделать выбор. Один раз даже мелькнуло в голове: а не обманет ли его паучиха? Может, как только он поможет ей приготовить это зелье неизвестного назначения, ведьма тут же обмотает его паутиной и подвесит под потолком рядом с Витькой Мышкиным?! Но ни одна из этих мыслей надолго в Жоркиной голове не задержалась. Чем дольше он толок порошок в ступке, чем дольше вдыхал испарения, которые оттуда поднимались, тем больше погружался в состояние отупения. И уже минут через пять он вообще перестал думать о чем-либо, кроме как о том, чтоб самым наилучшим образом исполнить поручение колдуньи. Ему стало абсолютно наплевать, зачем он толчет в ступе всю эту дрянь, но зато очень беспокоило, хорошо ли все перемешалось и будет ли порошок, который у него получится в итоге, соответствовать требованиям паучихи. И не то чтоб Тягунов боялся, будто ведьма, если порошок получится плохой, в наказание за это съест его или под потолок подвесит, замотав в паутину, нет, страх у Тягунова был совсем другого рода! Он опасался, что паучиха скажет: «Никудышный из тебя помощник! Ступай отсюда пешком, глядишь, к утру доберешься!» И когда Жорка об этом думал, ему становилось ужасно стыдно: неужели он не сумеет, не оправдает доверия? Нет, надо изо всех сил постараться, чтоб паучиха его похвалила!

Именно поэтому Жорка очень волновался, когда ведьма строго приказала:

— А ну-ка покажи, чего натолок!

У Тягунова аж сердце заколотилось, когда паучиха принялась рассматривать смесь. А когда ведьма соизволила сказать, что бурый порошок получился годным, он так обрадовался, будто ему тысячу долларов на день рождения подарили.

Забрав у Жорки ступку, паучиха встала с кресла, взяла четырьмя лапами ухват и вытащила из печи чугун с кипящим варевом густо-синего цвета. Высыпав весь бурый порошок из ступки в этот чернильный «супчик», ведьма откупорила бутылку со стеклянной пробкой и тоже вылила ее содержимое в чугунок. Затем снова взялась за ухват и затолкала чугун обратно в печь.

— Ну вот, — проскрежетала паучиха, — помог ты мне, благодарю. Через десять минут все готово будет, а еще через пять тринадцать часов ночи наступит! Придет Покровитель, и все решится.

Жорка, конечно, знал, что после двенадцати ночи отсчет начинается сначала и никаких тринадцати часов ночи попросту не бывает. Но высказывать свои сомнения Паучихе не стал.

Ведьма опять подняла вверх две передние лапы, между ним ярко вспыхнула зеленая искра. Жорка ненадолго зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что на столе перед паучихой откуда-то взялась огромная старинная книга в черном кожаном переплете.

— А теперь придется тебе ненадолго окаменеть! — неожиданно объявила ведьма. — Нельзя простому смертному заклинания слышать! Опасно!

И вновь вспыхнула искра между передними лапами паучихи…

Скорее всего Жорка Тягунов не очень долго находился в окаменелом состоянии. Должно быть, те самые десять минут, за которые паучиха сварила в печи свое колдовское зелье и прочла заклинания, которые простым смертным не положено слушать.

По идее, Тягунов должен был сильно волноваться — ведь паучиха обещала, что, когда наступит тринадцать часов ночи, появится некий Покровитель. А Жорка еще до того, как в подвал полез, стал догадываться, что этим Покровителем может оказаться сам сатана. Опять же ведьма грозилась, что Витька Мышкин будет принесен в жертву этому самому Покровителю. Уж чего страшнее, казалось бы! Вполне логично было бы и засомневаться: а не обманет ли паучиха? Что ей стоит теперь, после того, как Тягунов доставил ей из подземелья все нужные прибамбасы, и его, несчастного, в жертву принести? Если она предлагала Жорке уйти и добираться самостоятельно, так это еще не значило, что она его и впрямь отпустить собиралась. Просто знала, что Тягунов не пойдет среди ночи на станцию да и надеется избежать нахлобучки от родителей. Кое-какие мыслишки на эту тему у Жорки мелькали непосредственно перед тем, как ведьма его отключила, но он старался их отогнать.

А вот после того, как Жорка вновь обрел способность видеть, слышать и говорить, в душе у него воцарилось полное спокойствие и равнодушие. Ему стало абсолютно все равно, что произойдет и с ним самим, и с Мышкиным, и с родителями, которые так и не дождутся их с этой лыжной прогулки… У него в душе как бы все смерзлось, окаменело.

Если бы Жорка не находился в таком заторможенно-замороженном состоянии, то скорее всего заметил бы, что паучиха явно взволнована и даже находится в состоянии, близком к панике. Ведьма сразу четырьмя лапами нервно перелистывала свою черную книжищу, судорожно почесывала лысый череп пятой, а подбородок — шестой. Седьмой и восьмой она время от времени притопывала по полу. Кряхтела, кашляла и невнятно бормотала что-то себе под нос, хотя вообще-то носа у нее не имелось. Можно было догадаться, что у нее какие-то проблемы возникли. А какие? Чугун с варевом она уже вытащила из печи, и теперь он стоял на полу и остывал, исходя каким-то темно-синим паром с очень резким запахом.

— Не получается! — Это были первые членораздельные слова, которые Жора услышал от паучихи после своего пробуждения. — Мешает кто-то! Мешает!

Ведьма еще раздраженнее затопала задними лапами по полу, а затем вновь принялась листать книгу.

— Вроде бы все, как положено, изготовила… — бормотала паучиха. — И раствор синий получился, и пар идет такой, как нужно, — а вот поди ж ты! Неужели кто-то Серафиму надоумил?! Но она ведь и мальчишек этих в глаза не видела, и не родня они ей, да и не местные совсем. Что ж делать-то?! Ведь вот-вот уже…

Ведьма не успела договорить, как печка, до того стоявшая прочно и неколебимо, мелко задрожала, и внутри ее, там, где угли тлели, послышалось гудение, очень похожее на то, которое издает мощный трансформатор: дзу-у-у-у-у! Только трансформатор обычно гудит нудно и монотонно, а гудение, шедшее из печи, с каждой секундой становилось все басовитей и громче.

— Проканителилась! — со страхом и досадой проскрипела паучиха. — А он-то придет как часы… Ох, что будет!

Заторможенность и замороженность стали постепенно уходить. Жора уже перестал ощущать полное равнодушие к своей судьбе и помаленьку начал интересоваться тем, что происходит вокруг. Например, он уже понял: вот-вот сюда явится тот самый Покровитель, и уловил, что ведьма ждет его появления со страхом. Потому как она что-то не то сделала или не так, как требовалось.

Печка тряслась и гудела все сильнее, казалось, будто она вот-вот рассыплется на куски и кирпичи разлетятся в разные стороны. Однако каким-то непонятным образом от этой тряски печка не потрескалась и даже побелка с нее не осыпалась.

Еще через минуту-полторы все оконные стекла задребезжали, стали трястись и пол, и стены, и потолок — короче, весь домишко заходил ходуном. Паучиха ухватилась лапами за кресло, которое то и дело подскакивало и стучало ножками по полу. Витька, опутанный паутиной, раскачивался под потолком, будто матрос в подвесной койке во время шторма, а Жорке, чтоб устоять на подпрыгивающем полу, пришлось обеими руками уцепиться за паутину, благо, как уже говорилось, она была толщиной с бельевую веревку.

А потом из печи, хотя задвижка трубы вроде бы была открыта, внезапно повалил густой черный дым. Причем, вопреки законам физики, дым не стал подниматься вверх, к потолку, а, наоборот, стал как бы выливаться на пол и ровным слоем растекаться по нему. Тряска прекратилась, гудение как-то плавно перешло в клокотание, похожее на то, что издавал чугунок, когда паучиха кипятила в нем варево.

Черный дым за несколько минут полностью скрыл пол, и тот стал совершенно гладким и блестящим. Жорке даже стало казаться, будто это и не дым вовсе, а что-то жидкое, типа нефти или мазута. Сперва дым дошел до щиколоток, потом аж до колен добрался… Тягунов успел подумать, не задохнется ли, если дым его с головой накроет, но произошло совсем иное.

— Хо-хо-хо-хо! — Тяжкий басовитый хохот, совсем непохожий на скрежещуще-скрипучее «хэ-хэ-хэ» паучихи, сотряс воздух, и от этого хохота у Жорки аж во рту пересохло и какой-то соленый привкус на языке появился.

В ту же секунду поблизости от кресла, где сидела явно перепуганная паучиха, слой черного дыма, застилавший пол, вдруг вспучился. Образовалось нечто похожее на непрозрачный полукруглый пузырь, но такая фигура продержалась не больше секунды. Пузырь в мгновение ока вытянулся до потолка и превратился в черный столб диаметром почти в целый метр. А в следующую секунду этот столб начал вращаться, будто смерч-торнадо, который Жорка как-то видел по телику. Дым, растекшийся по полу, стал с огромной скоростью втягиваться в этот смерч, и меньше чем через минуту дыма над полом не осталось.

— Хо-хо-хо-хо! — Хохот ударил по барабанным перепонкам, как раскат грома, а столб дыма с огромной скоростью стал менять очертания. Сперва он сузился вверху и внизу, заострился на концах и стал походить на сигару или веретено. Потом, не переставая вращаться, веретено начало сужаться в середине, а вверху расширяться. Еще через некоторое время фигура стала походить на шахматного слона, и вращение ее замедлилось. При этом дым все больше уплотнялся и очертания фигуры с каждой секундой теряли расплывчатость. Наконец вращение прекратилось, и Жорка увидел перед собой нечто похожее на статуэтку «Оскара», только не золотую, которую вручают киношникам, а черную и блестящую, как будто облитую нефтью. Ну и, само собой, размером побольше — метра три в высоту.

Но и такой фигура оставалась недолго. На заостренной книзу и приплюснуто-округленной вверху голове возникли огромные, острые и искривленные рога, не меньше, чем у быков, которых выращивают для корриды. Поблизости от них развернулись большие, вытянутые и заостренные уши с кисточками. Потом появился огромный горбатый нос, из ноздрей которого время от времени выскакивали язычки зеленоватого пламени. Под низко скошенным лбом распахнулись треугольные зловещие глазищи без белков и зрачков, жутко засветившиеся зеленым огнем. Наконец раскрылась огромная, утыканная зубищами пасть, и очередной раскат громогласного, воистину дьявольского хохота заставил Жорку втянуть голову в плечи:

— Хо-хо-хо-хо!

Теперь уже от дыма и следа не осталось. Чудовище, появившееся в комнате, казалось сделанным из вороненой стали, на которой играли тусклые багровые блики от керосинового фонаря. От плеч, локтей, запястий во все стороны торчали граненые шипы, а шестипалые лапы заканчивались длинными и острыми, чуть загнутыми когтями. Паучиха казалась по сравнению с ним безобидной букашкой. На Тягунова накатил такой страх, какого он никогда не испытывал. Даже в подземелье, когда у него змея на шее висела. Он бы с удовольствием побежал отсюда со всех ног, если б смог. Но куда там! Ноги не слушались, они ни согнуться, ни разогнуться не могли. Даже упасть и спрятаться Жорке не удалось бы — оставалось только стоять и ждать своей участи.

Ведьма торопливо спрыгнула с кресла, встала на пол шестью лапами, а передними угодливо пододвинула кресло к рогатому страшилищу. Тот, ни слова не говоря, уселся, послышался треск, вроде как от электрического разряда, мигнула лиловая вспышка, и к потолку вспорхнуло облачко желтого дыма. Едко запахло серой.

— Ну, — пророкотал рогатый грубым, низким басом, от которого задребезжали стекла в окнах, — ты сделала то, что я велел?!

— Не погуби, Государь! — Паучиха опустилась на все восемь лап и низко, до самого пола, склонила лысую голову. — Все, как ты велел, сделала! Мальчишек сюда заманила, напугала, закрутила в паутину. Подземелье колдовством открыла, послала одного собирать что потребно. Потом, как ты велел, все приготовила, но не выходит ничего! И в книге твоей об том записи нет… Должно быть, кто-то проведал да и мешает нам! Серафима скорее всего.

— Серафима?! — взревел демон, и зеленоватое пламя вырвалось у него не только из ноздрей и рта, но даже из глаз и ушей. — Как такое быть могло?! Как она узнала?! Отвечай, паучье отродье!

— Не знаю, не ведаю о том, Государь-Покровитель! Должно быть, кто-то ей сообщил, что мальчишки потерялись, вот она и вмешалась…

— А ты куда смотрела?! — безжалостно рявкнул демон. — Тебя для чего колдовству обучили? Для чего тебя, ведьму, столько лет на земле держат, когда еще триста лет назад могли на сковородку отправить?! Неужто не можешь с Серафимой справиться?! С простой деревенской старухой, которая в настоящей магии ничего не понимает!

— Не так-то оно просто, Государь, — залепетала паучиха. — Вера у нее, Серафимы, крепка. Все мое колдовство от нее, как горох от стенки, отскакивает. Одна надежда на тебя, Покровитель…

— «Одна надежда»! — свирепо сверкнул глазами демон. — Да, могу я и без тебя, дуры старой, управиться. Только вот время на это уйдет, понятно? Мое дело — явиться и забрать готовое, а не делать за тебя твою работу. Ты должна была приготовить зелье к тринадцатому часу — где оно? Полнолуние бывает раз в месяц! Что мне теперь, месяц ждать?

— Не виновата я, — заскрипела паучиха, — сил у меня нет против Серафимы! Уж тебе-то, Государь-Покровитель, она воспротивиться не сумеет…

— Ну раз так, — прогромыхал демон, — то и в тебе мне нет нужды! Ступай куда тебе положено!!!

В ту же секунду из печи, где вроде бы опять мирно рдели дровяные уголья, обдав Жорку волной горячего воздуха, вырвался огненный вихрь — остроконечная спираль из оранжево-алого пламени.

— А-а-а-и-и-и! — завизжала ведьма, отчаянно задрыгав всеми восемью ногами, когда огненная спираль обвила ее, будто удав свою жертву. В один миг паучиха с треском вспыхнула, как порох, и в считанные секунды сгорела дотла. Осталось лишь облачко дыма, пепла и черной сажи, которое на несколько секунд приняло форму старухи в черной одежде, а затем вместе с огненным вихрем улетело в печь и исчезло.

Жорка успел только глазами захлопать, но даже вскрикнуть от ужаса не сумел — онемел.

— Вот так! Хо-хо-хо-хо! — Демон оскалил свою огнедышащую пасть и направил свои зеленые глаза-треугольники прямо на Жорку.

Тот стоял ни жив ни мертв и давно бы упал, если б не какая-то таинственная сила, мешавшая его ногам подогнуться.

— Что, страшно?! — самодовольно спросил демон. — Это хорошо, что тебе страшно. Я люблю, когда меня боятся. Значит, это ты доставал для паучихи то, из чего она сварила зелье?

Жорка сразу понял, что демон, как и ведьма, умеет читать мысли.

— Ну отвечай, оглох, что ли?! — свирепо прорычал демон. — Язык присох?!

— Д-да… — еле слышно пролепетал Тягунов, потому что очень боялся сгореть в огненном вихре подобно паучихе.

— Молодец, — неожиданно похвалил рогатый, и в его голосе даже какие-то нотки уважения прозвучали. — И что, змея у тебя на шее висела?

— Ага, — кивнул Жорка.

— И тени в зеленом тумане показывались? — спросил демон почти человеческим голосом. — И руки из стены высовывались?

Тягунов только утвердительно кивнул.

— Да ты, оказывается, настоящий храбрец! — оскалилось чудовище. — Это я уважаю. Стало быть, ведьма тебе сказала, что отдаст мне Витьку Мышкина, а тебя отпустит? Верно?!

— Да, — ответил Жорка, стараясь не смотреть на пасть демона, из которой то и дело вылетали клубы зеленого пламени.

— Стало быть, ты старался ради того, чтоб спасти себя, так? И что, тебе совсем Колобка не жалко? — прищурился черт.

— Почему? — обиженно произнес Жорка, набравшись духу. — Мне его жаль, конечно, но ведь паучиха меня выбрала. Не буду же я сам себе неприятности искать?

— Та-ак, — с интересом протянул демон. — Стало быть, таким отсталым предрассудком, как «сам погибай, а товарища выручай», ты не страдаешь?

— А почему я должен из-за Витьки погибать? — Тягунов почувствовал, что у него голос окреп. — Мало того, что я из-за него, неуклюжего Колобка, ведьме попался, так мне что, надо еще на смерть напрашиваться?!

— Очень правильно мыслишь! — похвалил адский представитель, и Жорка впервые воспринял его оскал как улыбку. — Закон джунглей суров: каждый сам за себя! Теперь вижу, что старая ведьма в тебе не ошиблась. Но все равно возвращать ее на землю я не стану. Это ж срамота, а не работа! Не могла с бабкой Серафимой разобраться!

Как видно, демон сильно разозлился, и у него опять зеленое пламя из ушей вырвалось.

— Вот негодяйка эта Серафима! — прорычал черт, зачерпнув половником раствор, приготовленный паучихой из собранных Жоркой компонентов. — Судя по запаху, зелье составлено правильно… Но не работает. Почему?

— А как оно должно работать? — осмелился спросить Тягунов, хотя еще минуту назад ему бы и в голову не пришло этим интересоваться.

— Ты, кажется, задал вопрос? — прозвучал не то угрожающе, не то испытующе бас демона. — Вообще-то я мог бы сказать, что это не твоего ума дело, но мне нравятся любопытные. Любопытство, между прочим, очень полезная вещь. С нашей точки зрения…

Демон сделал небольшую паузу, уставившись на Жорку своими жуткими огнедышащими глазами.

— Наверно, ты понимаешь: что если я расскажу тебе, зачем нужно это зелье и как оно работает, то открою тебе великую тайну?!

Жорка смог только кивнуть — опять страх одолел.

— Да, ты это прекрасно понимаешь, — зловеще произнес демон. — И догадываешься, что, открыв тебе эту тайну, я уже не смогу просто так отпустить тебя отсюда. Ты этого очень боишься, верно?!

— Ага… — пролепетал Тягунов.

— И зря боишься, — голос демона стал чуть помягче. — Во-первых, я могу не ответить на твой вопрос, а прямо сейчас отправить тебя домой, как тебе обещала ведьма: р-раз! — и ты дома. Но тогда тебе придется долго объяснять, куда подевался Витька. Если ты расскажешь им чистую правду, то есть о том, что вы угодили в плен к ведьме, о том, что ты встречался со мной, то, боюсь, тебя отправят к психиатру…

— Но ведь она обещала, что никто ничего не спросит! — воскликнул Жора.

— Да, она именно это обещала, она думала, будто сумеет изготовить зелье. Точнее, что это самое зелье будет работать. Видишь, я уже почти начал объяснять тебе, в чем предназначение вашего варева… Но дальше, увы, рассказать не смогу, если ты желаешь поскорее очутиться дома.

Тягунов мигом понял, что если черт и впрямь отправит его домой, то там придется отвечать на очень много вопросов. И дома, и в школе, и, может быть, даже в милиции! Сразу появились страх и стыд. Конечно, Жоркины родители обрадуются, что сын живой нашелся. Но ведь его папа — друг Витькиного. Они тоже когда-то вместе учились в школе. И если Жорка вернется, а Витька нет, то так просто этого никто не оставит. Но разве можно сказать правду? Насчет психиатра, возможно, демон преувеличил, но Жорку просто заподозрят во вранье. Подумают, будто он просто бросил уставшего Колобка в лесу, а сам ушел… Да его все в школе возненавидят! Будут считать подлецом и трусом — а это жуть как противно. Опять же у Витьки, говорят, есть двоюродный брат — здоровенный, в восьмом классе учится. Правда, в другой школе и в другом районе, но ведь может приехать и разобраться?!

— Не лишняя мысль, — подвердил демон, прочитав Жоркины мысли. — Тем более что у этого кузена есть разряд по боксу… Мало не покажется! Но все-таки рассказывать тебе о зелье я не буду. Сейчас мне некогда этим заниматься. Осталось всего сорок минут от тринадцатого часа!

Вот тут-то кто-то Жорку словно за язык потянул.

— Нет! — пискнул он. — Не отправляйте!

— Ты что, не хочешь домой? — пробасил демон с хорошо сыгранным удивлением. — К маме и папе?!

— Нет, — пояснил Тягунов, — к маме и папе я хочу, но я не хочу, чтоб меня спрашивали, куда делся Витька…

— Боюсь, что это будет очень сложно сделать, — пророкотал демон. — Ведь неизвестно, смогу ли я заставить зелье работать. А без него ничего не получится. К тому же времени остается все меньше и меньше… Ведь после того, как истечет тринадцатый час, я вынужден буду уйти отсюда. Конечно, если ты поможешь мне, то я постараюсь успеть.

— А что надо делать? — с надеждой спросил Жорка. — Опять в подвал лезть?

— Нет, — усмехнулся черт, — это уже не понадобится. Но для того, чтоб привести зелье в действие, потребуется кровь…

И адский гость оскалил свою ужасную пасть, утыканную не то акульими, не то крокодильими зубищами. Тягунова в жар бросило.

— Ну вот, — хмыкнул демон, — ты и затрясся. Нет уж, лучше я тебя домой отправлю. А кровь из пальца у Мышкина я и сам как-нибудь возьму…

— Так вам нужна кровь Мышкина?! — воскликнул Жорка чуть ли не с радостью.

— Вполне достаточно одной капли, — прогудел демон. — Я ведь не вурдалак какой-нибудь. Уколешь его в указательный палец и прижмешь к листу бумаги, чтоб получился отпечаток, — вот и все. Ну ты согласен?

— Конечно, конечно… — забормотал Тягунов.

Сверкнула искорка — и на столе возникла какая-то металлическая штучка вроде той, чем пользуются медсестры-лаборантки, которые берут кровь на анализ. Когда Жорка был маленький, он этой штуки очень боялся, потому что она хоть и быстро, но больно колола. Теперь те времена давно прошли — подумаешь, палец проколют, ерунда! Кроме этой штучки — названия ее Тягунов не знал — на столе появился чистый лист голубовато-серой бумаги.

— Значит, напоминаю еще раз, — строго пробасил демон, — прокалываешь колючкой указательный палец на левой руке, выдавливаешь каплю крови и прижимаешь к листу. Действуй!

Жорка послушно взял в кулак эту самую колючку. Собственно, никакого острия из этой никелированной трубочки не торчало — оно пряталось в узкой прорези на одном из торцов. А с другого торца была металлическая кнопочка, типа как на шариковой ручке. Нажмешь один раз — острие выскочит, нажмешь второй — уберется. Ничего сложного!

Прежде чем подойти к Витьке, по-прежнему висевшему в паутине под потолком, Тягунов несколько раз понажимал кнопку, проверяя, как работает колючка. Убедившись, что все о’кей, он взял лист бумаги и только после этого сообразил: стоя на полу, ему не удастся дотянуться до Витькиных пальцев.

— Ну что ж ты такой недогадливый? — пробасил демон, правда, довольно добродушным тоном. — Возьми лестницу, по которой в мансарду лазил, приставь к паутине и залезай. Паутина крепкая, выдержит.

— А может… — Жорка предложил то, о чем несколько минут ему было страшно подумать, — вы меня сами подсадите?

— Хо-хо-хо-хо! — громогласно расхохотался демон. — Ты что, не видишь моих когтей и шипов, а? К тому же у меня сейчас температура оболочки — двести градусов по Цельсию. До пузырей обожжешься!

Как ни странно, это заявление заставило Тягунова подумать об этом чудовище с уважением. Конечно, он страшный и с рогами, но в общем — заботливый и, как видно, Жорке зла не желает. Правда, ведьма, кажется, говорила, будто она собирается Витьку принести в жертву этому самому Покровителю. Но, может, вся жертва только каплей крови и ограничится?!

— А ты думал, я его съесть собираюсь? — с усмешкой пробасил демон. — Никогда не страдал людоедством. Не переживай за Мышкина. Ничего ужасного с ним не произойдет. Ставь лестницу, время не ждет!

Жора пошел за лестницей. Когда проходил мимо кресла, где восседал демон, то сразу почуял, как от него жаром пышет. Погорячее, чем от печки! Нет, он не обманывал насчет температуры в двести градусов.

Взяв лестницу, Тягунов подтащил ее к паутине, в которой висел Мышкин, и положил верхний конец на ближнюю «бельевую веревку». Паутина прекрасно выдержала не только вес лестницы, но и вес Жорки, когда тот, взяв в левую руку колючку и лист бумаги, начал взбираться под потолок.

Тягунов уже перебрался через край «гамака», в котором лежал без движения спеленутый паутиной Витька, когда произошло неожиданное. Жоркин палец как-то нечаянно нажал на кнопку колючки. А может, он и не нажимал вовсе, просто колючка сама сработала. Щелк! — и Жорка ощутил острую боль в подушечке указательного пальца левой руки, как раз той, в которой он держал лист бумаги.

— Ой! — Тягунов от неожиданности придавил пораненный палец к листу, и на нем появился багровый овальный отпечаток.

— Что ж ты так неосторожно? — посочувствовал демон. — Ну да ничего, сейчас все присохнет и болеть не будет.

Послышался легкий треск, и ранка на Жоркином пальце мигом перестала кровоточить. Когда Тягунову анализ крови делали, то давали ватку с йодом, чтоб кровь перестала течь, а палец еще некоторое время побаливал. А тут все мигом прошло, даже царапины не осталось. Жорка еще раз мысленно поблагодарил демона за заботу.

После этого он подполз по паутине к Витьке — странно, но на сей раз она казалась совершенно сухой и вовсе не липкой! — а затем приставил колючку к указательному пальцу левой руки Колобка. Щелк! — острие выскочило, прокололо Витьке палец, от боли Мышкин очнулся и заморгал глазами, но, кажется, ничего не понял. Жорка поскорее притиснул его кровоточащий палец к бумаге, и на листе появился второй багровый отпечаток, только немного поменьше размером.

В ту же секунду снова послышался треск, сверкнула зеленая искра или даже маленькая молния, Жорка непроизвольно зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что колючка вовсе исчезла, а лист бумаги переместился на стол и улегся прямо перед демоном.

— Хо-хо-хо-хо! — раскатилось по комнате, и тут Жорка увидел, что на бумаге, выше отпечатков пальцев, оставленных им и Витькой, появляются какие-то черные буквы…

— Что это? — спросил Мышкин, по-прежнему хлопая глазами. Он явно ничего не понимал и ничего не помнил. — А где паук? Он в черта превратился, да?

Как ему все объяснить? И надо ли? Жорка посмотрел на недоумевающее лицо Колобка. Бедняга! Он же не знает ничего! Ни о том, что ведьма-паучиха решила его принести в жертву, ни о том, что Тягунов, которого Витька считал лучшим другом, старался угодить и ведьме, и черту, чтоб спасти самого себя…

— Ну слезай, слезай! — дружелюбным тоном произнес демон. — А то сейчас я буду Витьку забирать… Помнишь, как Паучиха в печку улетела?

Еще бы не помнить! Огненная спираль, испепелившая ведьму, отчетливо представилась Тягунову, и он попытался поскорее переползти к лестнице, чтоб спуститься вниз, но не тут-то было! Паутина опять стала липкой! Жорка отчаянно попытался распутаться, но вместо этого еще хуже влип.

— Что, не получается? — издевательски пробасил демон. — Сам виноват, надо было поаккуратнее. Не могу я ждать, к сожалению. Тринадцатый час истекает, всего десять минут осталось. Если не распутаешься, увы — придется вместе с Витькой отправляться. Но ты не бойся, у нас весело! Ведь все, что надо, ты уже сделал. Видишь эти буковки на бумаге? Могу прочесть: «Мы, ниже подписавшиеся, Тягунов Георгий Алексеевич и Мышкин Виктор Валентинович, добровольно и без принуждения, продали свои души представителю Преисподней демону Ужугу Жубабаре. Заверено отпечатками пальцев и собственной кровью подписавшихся».

— Так же нечестно! — в отчаянии выкрикнул Тягунов. — Вы же меня отпустить обещали!

— Но тебе же еще паучиха предлагала уйти, помнишь? Ты побоялся идти на станцию — вот и дождался встречи со мной. Я тебе тоже предлагал уйти, даже обещал перебросить прямо домой. Но ты и тут испугался — тебе захотелось, чтоб тебя никто не спросил, куда подевался Витька. Ты сам выбрал свою судьбу, добровольно!

И демон снова захохотал во всю глотку:

— Хо-хо-хо-хо!

Хохот его все еще звучал, когда внезапно откуда-то сверху, прямо из оклеенного бумагой потолка, на котором вроде бы никаких дыр не было, вырвался конический, расширяющийся книзу луч серебристого света. И в этом световом конусе возникла некая расплывчатая, полупрозрачная белая фигура. Больше всего она походила на привидение в просторном длиннополом одеянии с капюшоном и широкими рукавами.

— Стой, изверг! — послышался резкий, колокольно звенящий женский голос. — Не бывать по-твоему, обманщик!

Ужуг Жубабара разом прекратил хохотать и явно ощутил какую-то угрозу, исходящую от этой полупрозрачной фигуры.

— Обманом полученное — да сгорит синим пламенем! — провозгласила призрачная фигура, вытянув руки вперед, и с них сорвался голубой сверкающий шарик размером с теннисный мяч. Шарик с огромной скоростью ударил в лист бумаги, лежавший на столе. Договор о продаже душ вспыхнул и в мгновение ока сгорел синим пламенем. В ту же секунду с грохотом взорвался и сгорел чугунок с колдовским зельем.

— Изыди, сатана! — И призрачная женщина перекрестила демона. — Ступай в бездны свои, изверг!

Крест, вычерченный в воздухе движениями ее руки, вспыхнул алым светом, будто был сделан из раскаленной проволоки. Этот крест, искря, с молниеносной скоростью понесся к Ужугу Жубабаре и с силой ударил демона в грудь! Грох! Того аж перекосило, и вороненая блестящая оболочка демона засветилась багровым светом, будто ее нагрели градусов до семисот. Однако уходить он куда-либо не собирался.

— Так вот ты какая, тетка Серафима! — прогромыхал он. — Вот уж не думал, что ты сумеешь сюда прорваться! Ох, на свою беду ты сюда пришла! Ох, на беду! Думаешь, тринадцатый час на исходе, так я не успею? Не угадала! Куда тебе, самоучке, со мной воевать?! Или, думаешь, вера тебя спасет? Держи карман шире!

И с этими словами Ужуг Жубабара выставил вперед свои остроконечные когти. Со всех десяти когтей обеих рук сорвались небольшие зеленые молнии, слились в две большие, а потом в одну огромную, с силой ударившую по световому конусу, внутри которого находилась Серафима. Тара-рах! От удара молнии конус вздрогнул, приобрел красноватый оттенок, но, судя по всему, призрачная Серафима осталась цела.

— Не будет по-твоему, нечистый дух! — прозвенел ее голос. — Не отдам тебе детишек, зверь окаянный! Во имя Отца, Сына и Святаго Духа, аминь!

Она снова перекрестила демона, и с ее пальцев сорвались аж сразу три креста, ударившие Ужуга по рогам, в грудь и плечо. Бах! Бах! Бабах! Левый рог Жубабары отвалился, с плеча отлетели шипы, а оболочка зардела уже не багровым, а ярко-красным цветом.

— Пять минут осталось, господи, помоги! — воскликнула Серафима.

— Ничего! — голос демона звучал намного тише, чем прежде, но все еще тяжко и злобно. — Я и за пять минут успею с тобой разделаться!

И снова десять молний слились в две, а потом в одну! Шарах! Жорка увидел, что световой конус, защищавший Серафиму, еще больше покраснел, а кроме того, покрылся мелкими трещинками, напоминавшими паутину.

— Надо ей помочь как-то! — прошептал Мышкин на ухо совершенно обалдевшему Жорке.

— А что мы можем? — горько вздохнул Тягунов.

— Наверно, если б мы одновременно с этой теткой перекрестили черта, он бы сгинул! — горячо забормотал Витька.

— Как мы его крестить будем, если у меня правая рука к паутине прилипла, а у тебя и вовсе обе замотаны?!

— У меня в кармане зажигалка лежит, — вспомнил Мышкин. — Может, ты доберешься туда как-нибудь левой рукой? Пережжем эти веревки, пока он на нас не смотрит!

Бах! Бах! Бах! — это Серафима ответила Жубабаре тремя крестами. У того и второй рог отвалился, а кроме того, левая лапа отпала. Свечение его оболочки уже приближалось к оранжевому оттенку.

— Ничего! — хрипло пробасил демон. — Я тебя и одной рукой достану…

Пока он готовился нанести удар, Жорке удалось просунуть левую руку в Витькин карман и нащупать там зажигалку.

Пять молний с когтей правой лапы демона слились в одну. Tax! Удар был явно намного слабее, чем первые два, но и его хватило, чтоб световой конус с хрустальным звоном рассыпался на кусочки. Серафима пошатнулась, но устояла на ногах. Однако теперь уже ничто не защитило бы ее от следующего удара!

— Ну вот, — зловеще осклабился Жубабара. — Выпросила? Сидела бы тихо, не вмешивалась в чужие дела и, глядишь, попала бы в свои любимые райские кущи. А сейчас, уважаемая бабушка, ты к нам попадешь вместе с этими дурачками малолетними!

Чирк! Это Жорка щелкнул зажигалкой. А она не загорелась. Еще разок — и опять ничего. Как Тягунов боялся, что кремень отсырел, что газ весь кончился, что огонек не загорится или паутина окажется негорючей! Ну и, конечно, еще больше опасался, что демон увидит и ударит его молнией…

Но, видно, Жубабаре, чтоб уничтожить Серафиму, нужно было сперва заряд набрать, а у него в связи с повреждениями это получалось медленнее, чем прежде. И поэтому Жорке удалось в третий раз чиркнуть зажигалкой. Ура! Огонек загорелся, и острие пламени лизнуло паутину. Пш-ш-ш!

Вот этого ни Тягунов, ни Мышкин не ожидали! Паутина хоть и была толщиной с бельевую веревку, но вспыхнула и сгорела почти так же быстро, как сгорает обычная, если бросить в нее спичку. Огонь по ней разошелся намного быстрее, чем по бикфордову шнуру! Треск, запах паленого — и Жорка с Витькой буквально свалились вниз! Правда, очень удачно, Жорка на четвереньки, а Витька на корточки — так что почти не ушиблись.

Демон тоже ничего подобного не ожидал. А вот Серафима воскликнула:

— Верую, господи! Не оставил, заступился за рабов своих! Крести его, обманщика! Во имя Отца, Сына и Святаго Духа!

Серафима, Жорка и Витька одновременно перекрестили демона. Шара-ра-рах! — девять крестов аж со свистом врезались в Жубабару. Зеленое пламя, мерцавшее в его глазах, сразу померкло.

— Уо-а-а-а-а! — исторгся из перекосившейся пасти дьявольский рев и сотряс воздух.

После этого голова чудовища рассыпалась на несколько кусков, и все они почти мгновенно сгорели синим пламенем. Отвалились обе ноги и уцелевшая лапа с когтями, а потом лопнуло и развалилось добела раскалившееся туловище… Часть его сгорела, не оставив даже пепла, а остальное растеклось в какую-то пышущую жаром массу. Но уже через мгновение эта масса превратилась в подобие того огненного вихря, который испепелил ведьму Паучиху. Вихрь с невероятной скоростью ввинтился в топку печи, послышался постепенно удаляющийся гул, а затем все стихло.

— Слава тебе, господи! — тихо произнесла призрачная Серафима. — Быть сему месту проклятому пусту! Ныне, присно и во веки веков! Аминь!

В ту же секунду стены комнаты, печь, стол и вообще весь дом заколебались, будто ребята смотрели на них сквозь воду, а затем сверкнула вспышка, заставившая Жорку с Витькой зажмуриться…

Когда Жорка открыл глаза, то первым делом увидел темно-синее, почти черное небо с огромной ярко-серебристой луной. Облака исчезли, и лунный свет заливал поляну, окруженную заснеженными деревьями. Витька сидел на снегу рядом с Тягуновым и опять хлопал глазами. Похоже, он напряженно соображал, наяву было все или во сне. Да и Жорке вдруг показалось, будто все происшедшее привиделось в кошмаре…

— Вставайте, а то замерзнете! — услышали они голос Серафимы. Призрачная фигура ее маячила в нескольких десятках метрах от ребят, там, где начиналась просека, выводившая на проезжую дорогу.

Когда ребята встали на ноги, то сразу же увидели и собственные следы, заметенные снегом, и те, что оставили лыжи спасателей. А сидели они как раз там, где Тягунов-старший пытался раскапывать снег в поисках сына.

— Идите за мной! — велела Серафима. — Куда я пойду, туда и вы ступайте!

— По-моему, — пробормотал Витька, озираясь, — это та самая поляна, где дом стоял. Только куда же он девался?! Ни дома, ни забора, даже развалин нет…

— Это все колдовство какое-то, — шепотом произнес Жорка. — Та паучиха, что нас сцапала, была злая колдунья, а Серафима — добрая. Наверное, тот дом находился в каком-то особом пространстве. Когда паучиха захотела нас заманить, то сделала дом видимым и открыла проход в это пространство, а когда мы вошли, закрыла проход, и дом стал невидимым. Вон, смотри, кто-то сюда на лыжах приезжал. И даже с собакой, кажется! Наверно, нас кто-то искал по следу. А след-то и оборвался прямо посреди поляны…

Мышкин поежился и пролепетал:

— Ох и будет нам за то, что от группы отстали…

— Ну это все же не страшнее, чем паучиха и этот, с рогами…

— А что ты делал, пока я спал? — полюбопытствовал Мышкин.

— Много чего, — вяло отозвался Жорка, но все же начал рассказывать приятелю о том, как лазал в подвал, о том, как ведьма готовила какое-то таинственное зелье и не успела этого сделать, ну и о том, как демон явился. Не стал Жорка рассказывать только о том, что он собирался отдать нечистой силе своего друга… Стыдно стало.

Серафима меж тем все еще маячила впереди, не удаляясь и не приближаясь. Ребята вышли на проезжую дорогу и увидели, что призрак повернул налево.

— Вот уж не думал, — прошептал Мышкин, — что так спокойно буду за привидением идти. А ты уверен, что мы правильно идем, а?

— В смысле? — насторожился Жора.

— А вдруг эта тетка нас тоже куда-нибудь заведет и захочет черту продать?

— Ты что, сдурел? Она же добрая, она нас от демона спасла, забыл, что ли?

— Мало ли какие разборки между колдунами и чертями бывают? — сказал Колобок. — Ведь и бандиты с бандитами воюют, верно?! И когда они друг в друга стреляют, это не значит, что они с преступностью борются… Допустим, та, которая паучиха, захотела нас продать одному черту, а эта Серафима — другому. Вот и вышла разборка.

— Нет, — твердо сказал Жорка, — она же бога на помощь призывала, а не кого-нибудь еще. И вообще мы ей должны быть по гроб жизни благодарны, понял? Даже если она — привидение…

Через несколько минут, уже перейдя насыпь через овраг, они начали догонять Серафиму. А затем выяснилось, что она остановилась и ожидает их.

— Ступайте дальше сами, не могу вас больше вести. Идите все прямо по дороге, не сворачивайте никуда, пока не придете в деревню. А там постучитесь в избушку, что справа, на самом краю стоит, кособокая такая, — там вас ждут…

Сразу после этих слов Серафима сделалась еще прозрачнее и стала прямо на глазах исчезать из виду. Несколько секунд — и она растворилась, будто ее и не было.

— Ну и куда мы так придем? — взволнованно пробормотал Витька. — Избушка какая-то кособокая… И главное — кто нас там ждет?! Мы уже заходили в одну!

Жорка тоже поежился. Да уж, не хотелось бы еще раз угодить к какой-нибудь ведьме!

Но тут сзади, из-за поворота дороги, послышался скрип лыж и возбужденные голоса.

— Леха, не рви как сумасшедший! Мне за тобой не угнаться!

Этот голос Витька сразу узнал, потому что он принадлежал его папе. А затем послышался другой голос, который заставил Жорку и порадоваться, и малость поволноваться:

— Жми, Валька, жми! Я их следы на дороге вижу! Ну если с Жоркой все в порядке, я ему задам перцу!

И сыновья, не сговариваясь, бегом помчались навстречу родителям…

Через несколько минут большие лыжники встретились с маленькими бегунами. Все четверо запыхались и дышали тяжело, но на лицах светились улыбки.

— Как вы нас нашли? — спросил Жорка, понимая, что перцу ему на радостях все же не зададут.

— Сами не знаем, — почесал в затылке Мышкин-старший. — Сперва мы в сторону песчаного карьера шли и уже не один километр отмахали. А потом твоего папаню вдруг что-то клюнуло: «Надо назад!» На этот раз, как видно, угадал…

— Да уж, озарение какое-то, — пробормотал Алексей Дмитриевич. — Померещилось, знаешь ли, будто вы вдвоем с той поляны выходите. Вы ведь были на поляне?

— Были, — кивнул Жорка.

— И как же так получилось, что ваши следы до середины дошли и оборвались? Вы можете объяснить, а?!

— Мы-то можем, — ответил за приятеля Мышкин, — только вы нам не поверите.

— Ладно, на ходу расскажете! — перебил его Валентин Михайлович. — Идемте, пока совсем не замерзли!..

…А в это время в кособокой избушке Николай Андреевич и Геннадий Петрович, дождавшись, когда ходики бабки Серафимы показали час ночи, все еще не решались зайти к ней в комнату.

Учитель переживал больше, потому что не особенно верил в способности деревенской экстрасенсихи и думал, будто они даром потратили целый час, ни на шаг не продвинувшись в розыске потерявшихся ребят.

А вот старик волновался совсем по другой причине. Он, как видно, догадывался, что Серафимин сон — это не просто сон, а нечто необычное и очень для нее опасное. Такое опасное, что она может и вовсе не проснуться.

Пока тянулся этот час ни Геннадий Петрович, ни Николай Андреевич не догадывались, что там, в невидимом домишке, он был тринадцатым, — оба гостя нервно прихлебывали чай и напряженно прислушивались к неясным звукам, доносившимся из-за двери. Сперва слышалось только похрапывание Серафимы, но потом стало долетать какое-то тихое бормотание и даже громкие, но неразборчивые возгласы. И по мере того, как двигались стрелки ходиков, сон старухи становился все более беспокойным. Но вот минутная стрелка уже сошла с цифры 12, а часовая стала двигаться к цифре 2, а Серафима Матвеевна все еще спала. Правда, ни бормотания, ни возгласов больше не слышалось, но и храпа тоже. Конечно, она могла, наверное, и тихо дышать, но все же Николай Андреевич заволновался уже не на шутку.

— Надо бы ее потревожить! — произнес он с беспокойством в голосе. — Сама ведь просила… Боюсь, не загостилась бы она там!

От этой последней фразы учителю стало не по себе. Неужели старик думает, будто Матвеевна и впрямь куда-то в потусторонний мир отправилась? Но ведь если она действительно там и разыскивает ребят, то, стало быть, и они… Нет, об этом лучше не думать!

Когда ходики показали десять минут второго, Николай Андреевич решительно встал из-за стола и подошел к двери, ведущей в комнату. Сперва постучал, а потом осторожно позвал вполголоса:

— Матвеевна, ты спишь, а?

Прислушавшись, старик произнес с некоторым успокоением:

— Вроде дышит. Ну ладно, еще малость подождем. Через полчаса еще заглянем.

— Так ведь она так может и до утра проспать? — заметил учитель. — А потом скажет, мол, не нашла я ребят ваших…

— Нет, Гена, — уверенно сказал Николай Андреевич, — если она их не выведет оттуда, то и сама не вернется.

Геннадия Петровича аж передернуло от такого ответа. Но, с другой стороны, сейчас и впрямь одна надежда на чудо. Где ребят искать? Может, все же мальчишкам повезет, если отцы нагонят их по дороге к заброшенному карьеру. Уж не взять ли лыжи да махнуть в ту сторону?

Прошло около получаса. Николай Андреевич вновь поднялся с места, приоткрыл дверь и прислушался.

— Глуховат я что-то… — сказал старик мрачно. — Подойди, послушай молодыми ушами.

Геннадий Петрович подошел. Он пока на слух не жаловался, но тоже не расслышал дыхания.

— Надо поближе подойти, — пробормотал он, а в голове уже вихрем носились мысли. А что, если и вправду с бабкой случилось что-то? Ведь бывает в таком возрасте, что люди засыпают и не просыпаются… И что тогда сказать отцам Тягунова и Мышкина?! Не поверят они, что Серафима Матвеевна действительно искала их детей. Тем более что и сам Геннадий Петрович в это не очень верил.

Когда Николай Андреевич включил в комнате свет, то Серафима Петровна даже не пошевелилась. И лицо у нее было очень бледное. Учителю даже показалось, будто оно желтоватый оттенок приобрело, как у покойницы.

— Может, надо врача вызвать? — Геннадий Петрович произнес это шепотом, хотя, наверное, сейчас надо было, наоборот, погромче говорить.

Николай Андреевич ничего на это не ответил. Он взял Серафиму Матвеевну за запястье и долго держал, определяя, есть пульс или нет.

— Тюкает, кажется, — пробормотал старик, — только очень редко. Раза два в минуту… Я слыхивал, как это по-медицински называется, только забыл.

Он решительно потряс Матвеевну за плечо.

— Проснись!

Тут синеватые губы старухи неожиданно шевельнулись, и она, не открывая глаз, отчетливо произнесла каким-то неживым, потусторонним голосом:

— Ребята не пришли еще?

— Н-нет, — пробормотал Николай Андреевич, — а что, должны прийти?!

— Должны. Передай тому, что побольше, пусть при всех прощения у друга попросит. Иначе мне не выйти отсюда.

— А за что он прощения просить должен? — спросил Геннадий Петрович.

— Он знает, за что, — все тем же неживым голосом произнесла Серафима и умолкла.

Прошло еще некоторое время, Николай Андреевич по-прежнему держал руку на пульсе, напряженно дожидаясь по полминуты, пока у старухи сердце «тюкнет». Каждый раз, когда это случалось, у него лицо чуточку светлело, а потом, пока текли полминуты, начинало мрачнеть. Кажется, боялся, что сердце может и вовсе перестать биться…

И вдруг старик — зря он на глухоту жаловался! — воскликнул почти восторженно, хоть и с тревогой:

— Ну-ка сбегай на улицу, Гена! По-моему, идут они…

Учитель наскоро втиснулся в ботинки и, набросив куртку, выбежал из избы. Действительно, на дороге, со стороны леса, озаренные лунным светом, виднелись четыре приближающиеся фигурки — две большие и две поменьше. Через минуту Геннадий Петрович, рассмотрев фигурки получше, возликовал: Тягунов и Мышкин вели с собой сыновей!

А еще минут через пять Тягуновы и Мышкины поднялись на крыльцо вместе с учителем.

— Так, — объявил Алексей Дмитриевич, — я пошел «Тайгу» разогревать, а ты, Валентин, давай звони по сотовому. Мамаши все равно не спят, пусть голоса детишек услышат.

— Погодите, — вмешался Николай Андреевич, — успеете еще позвонить. Теперь нам надо Серафиму Матвеевну выручать! Плохой ей!

— Да мы ее мигом в больницу домчим! — воскликнул старший Тягунов.

— Нет, Леша, ей больница не нужна. Ей нужно, чтоб твой Жора прощения у друга попросил.

— За что? — удивился Мышкин-младший. — Мы вроде не ссорились…

— Да, — пожал плечами Витькин папа, — по-моему, никто никого особо не обижал. Уж, во всяком случае, они нам тут по дороге такой ужастик рассказали — небось вместе сочиняли!

Жорка знал, за что надо просить прощения, но ему было стыдно. Пусть даже родители им не верят и думают, что они все свои приключения нафантазировали. И вроде бы все шито-крыто, Витька не слышал и не помнит, как друг его предать хотел.

— Наверно, надо попросить прощения за то, что ты подбил Витю оторваться от группы? — предположил Геннадий Петрович.

— А-а, — почти с облегчением вздохнул Жора. — Витя, я прошу прощения за то, что повел на станцию другой дорогой и мы из-за этого заблудились.

Николай Андреевич заглянул в комнату Серафимы и покачал головой.

— Нет, похоже, там что-то посерьезней было. Видишь, Матвеевна не очухалась. Припоминай, припоминай, Жора, от этого, между прочим, ее жизнь зависит.

— Это что, та самая Серафима, которая их якобы от черта спасла? — недоверчиво произнес Валентин Михайлович. — Мне по их рассказу казалось, будто она малость помоложе…

Жорка отчетливо понял: если он сейчас не расскажет все как есть, не покается перед Витькой, то неведомые и непонятные смертным законы потустороннего мира помешают душе Серафимы Матвеевны вернуться в свое тело. Конечно, она уже старенькая и навряд ли очень долго проживет в земном мире, однако, должно быть, бог не собирался призывать ее сегодня. Она сама отправилась туда, откуда редко кто возвращается, и лишь для того, чтоб спасти их с Витькой, чужих, совсем незнакомых мальчишек… А он из-за того, что ему стыдно, готов за добро неблагодарностью ответить!

Тягунов набрался духу, решимости и выпалил:

— Витя, извини меня, пожалуйста, я ведь тебя почти предал…

Все с удивленными лицами, в полном недоумении сгрудились вокруг Жорки, который торопливо объяснял Колобку, как все было в то время, пока Витька висел в паутине под потолком. Никто и не заметил, как подошла ожившая и порозовевшая Серафима Матвеевна и с улыбкой стала слушать Жоркино покаяние…