Комиссар Брокар сонно выругался в трубку. Казалось, судьба была против него: каждый раз, когда он позволял себе задержаться с приятелями вечером, обязательно случалось что-нибудь серьезное.

Он прорычал по телефону:

— Ничего не трогать, ждать моего приезда. Всех любопытных и «мошкару» держать подальше. Немедленно вызовите представителей криминальной полиции и передайте им, что дело серьезное, я это чувствую, пусть постараются. И вышлите за мной машину.

Он быстро оделся, взял в рот небольшую сигару, нервно ее покусывая. Так уж он привык, это было что-то вроде нервного тика: он никогда не прикуривал сигару до тех пор, пока она не размокала, и пока он не начинал чувствовать вкус табака.

Что за идиотская идея пришла в голову богачу, известному на всю Европу, застрелиться! Что у него за причины такие, кроме тех, чтобы доставить неприятности бедному комиссару полиции и дирекции роскошного отеля!

За время своей достаточно долгой службы на посту комиссара полиции Брокар никак не мог примириться со смертью, хотя она и стала как бы частью его жизни. Он никак не мог смириться с жестокостью жизни и всегда старался добраться до причин, выяснить «человеческий фактор», всегда спрашивал себя о причинах, толкнувших человека на это. И — шла речь об убийстве или самоубийстве, — как правило, этот фактор выступал на первый план даже в самых жестоких и, казалось бы, необъяснимых случаях.

Самоубийство в отеле «Риц» наверняка притянет к себе всю эту международную журналистскую «мошкару». Уж они-то слетятся, как мухи на мед, И каждый из них начнет тут же зудеть, поднимать пыль, чтобы навести тень на плетень, выдвинет самые абсурдные предположения — и все это ради того, чтобы вызвать подозрения, а в газете тиснуть несколько скандальных колонок и поднять тираж своих жалких изданий.

Комиссар Брокар не очень-то миндальничал с этой «мошкарой». Пренебрегая элементарнейшими правилами дипломатии и предосторожности, он обычно сурово бросал на ходу: «Пока что нам нечего заявить». А потом громко обращался к полицейским: «Выставите за дверь этих fouille merde»[3], Эти «fouille merde» не раз мешали его карьере. Антипатия была взаимной.

Проклиная все на свете, Брокар выскочил на улицу как раз в тот момент, когда к его дому, завывая сиреной, подъехала полицейская машина. Резко затормозив, водитель быстро распахнул дверцу, и комиссар буквально прыгнул на сиденье. Машина резко рванулась с места, комиссара подбросило, и он недовольно спросил у водителя:

— Ты хоть раз видел, чтобы мертвец умирал?

— Нет, синьор комиссар. Но старший инспектор сказал, что это дело надо поскорее замять и любой ценой избежать скандала, не поднимая лишнего шума, потому что слухи о смерти уже поползли и кое-кто, кто знал его или имел с ним дело, приняли свои меры предосторожности. В Сюртэ еще говорят, что у него была очень молодая любовница и что об этом не стоит распространяться.

Комиссар Брокар ничего не ответил, и всю дорогу до отеля «Риц», обдумывая ситуацию, нервно перекатывал во рту сигару.

«Любой ценой избежать скандала!». Смешно! Умерший был достаточно известен. Это был один из самых именитых антикваров Европы, еще не очень старый и, судя по всему, здоровый человек, внешне приятный, несмотря на свои почти шестьдесят лет. Похоже, у него не было никаких финансовых проблем. И вдруг такой человек стреляет в себя в одном из самых известных и мире отелей немедленно после того, как заказывает бутылку шампанского. А полицейские шишки, страдающие острым кретинизмом, надеются избежать скандала… Наверное потому, что боятся быть втянутыми в него сами. Дерьмо! А вот когда на горизонте появляются какие-нибудь неприятности, кого они обычно вызывают, конечно, его — опытного, энергичного и сурового комиссара Брокара, который не очень-то жалует печать… Но когда дело касается продвижения по службе, нот тут они не торопятся: одни обещания и вагон неприятностей».

Тем временем машина подъехала к «Рицу».

Комиссар пересек холл, забитый журналистами, которые тут же набросились на него с фотоаппаратами, и, перебивая друг друга, стали задавать вопросы. Он опомнился только перед трупом Франческо Рубирозы. В это время сотрудники криминальной полиции кончали снимать отпечатки пальцев. На письменном столе он увидел письмо…

Дорогая Анник!

Благодарю тебя за двадцать два года любви, терпения и преданности. Все это время ты старалась сделать счастливыми те редкие свободные часы, которые я, как настоящий эгоист, лишь выкраивал для тебя и нашей любимой дочери. Признаться перед смертью в том, что я об этом сожалею, означало бы солгать тебе, и ты бы это сразу же поняла. Но я не лгу, когда говорю, что где бы я ни был, что бы я ни делал, я постоянно думал о вас и вы были единственными, кто поддерживал во мне перу в жизнь. Мне жаль, что я не сумел измениться и стать более похожим на того человека, о котором ты мечтала. Может, я и был таким человеком, но я всегда был вдали от тебя, так уж распорядилась судьба. Никто лучше тебя не знает, насколько я был непоследователен и как я любил свою работу. Мне не хотелось тебя огорчать рассказом о том, что вот уже много времени я неизлечимо болен. Я пытался победить болезнь не потому, что был уверен в этой победе (я умею признавать силу противника), а потому, что хотел обеспечить вас и оставить вам память о себе как о деловом человеке. Я не боюсь смерти. Мне всегда нравилось путешествовать, познавать мир, открывать в нем что-то новое для себя. Сейчас, после выстрела из пистолета, я начну путешествие в тот мир, откуда уже не вернусь и не смогу удивить человечество своими открытиями. К этому миру духов я всегда, как ты знаешь, относился с определенным недоверием и любопытством. И вот настал момент моей смерти, пришел час испытаний. Я не хотел, чтобы ты, да и я сам, стали свидетелями долгой и мучительной агонии. Я всегда был человеком действия и не стал бы никогда пассивно ожидать наступления смерти. Прощай.

Твой Франческо.

N. В. Все мое движимое и недвижимое имущество оставляю моей жене Анник Рубирозе, урожденной Шополовик.

Рубироза Франческо»

Через несколько часов после этого разговора, 20 декабря 1988 года в 2 часа ночи страшный взрыв произошел на вилле, расположенной на виа Понте Изабелла в Сан Вито. Взрыв поднял на ноги всю округу.

Этот фешенебельный район Турина, цель устремлений нуворишей, получил, таким образом, свое «огненное Рождество». Взрыв дал также волнующую тему для разговоров у камина в канун Нового года.

Прибывшие на место происшествия пожарные обнаружили в одной из комнат первого этажа три сильно обгоревших трупа. Ими оказались Самуэль Рубироза, 78 лет, дядя Франческо Рубирозы, Аннализа Рубироза, урожденная Вакка, 45 лет, племянница Самуэля, и ее восемнадцатилетний сын Чезаре Рубироза. Вскрытие показало, что старый Рубироза, которого сначала привязали к креслу, умер от инфаркта. Племянницу и сына убили из пистолета.

У противоположной стены комнаты была найдена большая позолоченная обгоревшая рама. Вероятнее всего холст был вырезан с помощью бритвы.

Брат Аннализы, Алессандро Вакка, живший на первом этаже этой же виллы, по обыкновению уехал с женой и сыном в Геную на уик-энд, чтобы навестить старую мать. На допросе у карабинеров он заявил, что вырезанный из рамы холст — знаменитая картина Рембрандта, которую на Сотби оценивали в сумму около пятидесяти миллиардов лир. Остальные картины из собрания Рубирозы, достаточно известные среди коллекционеров Турина, были полностью уничтожены пожаром, но, как заявил брат Аннализы, а также согласно мнению компетентных специалистов, ни одна из них по своей ценности не шла ни в какое сравнение с Рембрандтом.

Комиссару Ришоттани принесли материалы осмотра места происшествия криминальной полицией. Выстрелы были произведены из пистолета девятого калибра с глушителем, а смерть, судя по всему, наступила 19 декабря, между 16 и 19 часами. Той же ночью последовал взрыв. Персонал и сторожа виллы Аньелли, находящейся в двухстах метрах от места взрыва, единодушно утверждали, что в течение всего дня не слышали никаких выстрелов. А вот ночной взрыв и яростный лай собак разбудили их. Это лаяли сторожевые собаки адвоката. На вилле Аньелли весь персонал был на месте, потому что утром этого же дня адвокат упал в своем кабинете и сломал бедро. Все бросились ему помогать.

Старая гувернантка семейства Рубирозы рассказала, что она, как обычно вышла из дому в пятницу около 17 часов, после того как приготовила холодный ужин, потому что семейство собиралось утром уехать на уик-энд в свой сельский дом на Лигурийском побережье, недалеко от Сарцаны. Когда она шла к автобусной остановке, она обратила внимание на старуху-бродяжку, похоже, пьяную, которая медленно и неуверенно шла вдоль по виа дель Понте Изабелла. Гувернантка добавила, что за много лет работы у семьи Рубироза она никогда не видела, чтобы бродяги шатались по холмам или заходили на улицу Сан Вито.

Туринская газета «Стампа», после подробного рассказа о происшествии на вилле адвоката, опубликовала также и бюллетень о состоянии его здоровья, подписанный лечащими врачами. Подвал на первой полосе был озаглавлен: «ТРИ ТАИНСТВЕННЫХ СМЕРТИ ИЗ-ЗА ИЗВЕСТНОЙ КАРТИНЫ РЕМБРАНДТА». В нем, в частности, сообщалось следующее:

16 февраля 1976 года.

После смерти Диего старый Рубироза стал побаиваться за жизнь маленького Чезаре и матери. Он поделился своими опасениями с комиссаром Ришоттани и попросил его заглядывать к нему на виллу каждый раз, когда у него выдастся свободная минута. Армандо всячески старался успокоить старика:

— Не думаю, что вам грозит что-нибудь серьезное. Обычно эти люди никогда не появляются дважды там, где уже побывали. Они знают, что после похищения осторожность возрастает и принимаются меры. Известно им также, что полиция, именно в случае повто…

— Да знаю я, — нервно перебивал его Рубироза, — но как-то не по себе. Сначала я хотел отправить за границу мальчишку с матерью, но мне это оказалось не по силам. Не могу я без них. Слишком уж я стар, и мне было бы очень одиноко… Так что до сих пор не знаю, что делать… Частным детективам я не слишком доверяю. Я, правда, нанял тут одного, который следит за невесткой и ребенком, но все равно не могу успокоиться, пока они не вернутся. Мне хотелось бы максимально обезопасить всех нас и я был бы просто рад, если бы вы, дорогой комиссар, посодействовали моему… нашему спокойствию.

— Не представляю, как это можно сделать.

— Попросту приходите к нам каждый вечер, когда представится возможность. Если люди, охраняющие виллу (если ее еще охраняют) или те, кто задумает организовать очередное похищение, убедятся, что знаменитый комиссар Ледоруб (так, мне кажется, все вас называют) лично занят нашей безопасностью, то ничего не случится. Знаю, вы заняты целые дни, а часто и ночи, но именно ночью, если представится возможность, прошу вас, забегайте ко мне. Уж я сумею вас отблагодарить.

Комиссар возмутился:

— Послушайте. Это как раз то, что мы обязаны делать, и вовсе не размер вашей благодарности будет определять продолжительность нашего присутствия на вашей вилле. (Комиссар особенно повысил тон на слове «размер»).

— Не обижайтесь, пожалуйста, прошу вас. Понимаете, я обязательно должен спасти последнего из моих потомков и его мать…

— Синьор Рубироза, — сказал комиссар, — не знаю пока, что я смогу сделать, но постараюсь заглядывать к вам в любую свободную минуту и при первой же возможности, а если будет слишком поздно — осмотрю парк.

Далее не знаю, как вас благодарить. Обычно до полуночи я на ногах. Я дам вам код от входа. Если вы появитесь до полуночи, то знайте: на вилле есть служебный вход. Звонок с табличкой и моими инициалами С. Р. соединяется прямо с моим кабинетом. Я сам вам открою. Я старый полуночник и с удовольствием поболтаю с вами за стаканчиком вина.

С тех пор для комиссара стало привычным два-три раза в неделю проводить время со старым Рубирозой.

Он рассказывал ему об искусстве, при этом почему-то всегда смотрел вниз, а в ответ Ришоттани цитировал ему французских классиков, о существовании которых старый антиквар не имел ни малейшего представления.

Комиссару он очень нравился. Старик никогда не повышал голоса, кроме случаев, когда речь шла о его работе или гомосеках, которых он ненавидел. Обычно он монотонно басил и редко возбуждался, держался спокойно, как старший с младшим, но его манера не смотреть в глаза собеседнику ужасно раздражала комиссара.

Сам Армандо честно смотрел людям в лицо и почти без ошибки угадывал, с кем имеет дело: с настоящим мужчиной, тряпкой или просто с вруном. Так же и в горах. Уже после стометровки спуска, по стилю он мог сразу же сказать, кто из этих молодых людей выкрутится на этой лыжне, а кто нет. Естественный отбор происходил после падения. И он спрашивал себя, а как же подобный отбор может происходить среди антикваров. Армандо решил, что стиль его старика, возможно, самый лучший, хотя и самый лицемерный, именно этот стиль помогает преодолевать неожиданности на путях собирателей шедевров искусства. Нельзя сказать, чтобы ему не нравились стариковская мягкость, показная доброта и чувство сострадания, настолько отработанные и доведенные до автоматизма, что казались естественными. В общем, это были манеры лжесвященника, который так сжился со своей ролью, что поверил в то, что он изображал. Одного только не мог понять Армандо: продолжает ли старик играть, как опытный актер или же из-за постоянной игры в его душе произошло некое слияние, симбиоз его человеческой сущности и игры на публику. Постепенно комиссар вживался в новый мир, который пока что не мог судить слишком строго. Он понимал, что если в спорте главную роль играли вполне конкретные стойкость, честность, сила, порыв, мощь и, в основном, мужество, то в искусстве и культуре — оттенки, нюансы, и люди связанные с этим, намного сложнее и многограннее; они так же разносторонни, как бесконечно число граней драгоценного алмаза, которые, в зависимости от силы освещения и цвета камня, приобретают тысячи и тысячи оттенков. У людей же в особых обстоятельствах тоже может быть до тысячи лиц.

Со временем они перешли на ты, но это нисколечко не отразилось на привычном поведении старика. Приятельское «ты» изменило лишь стиль диалога. Вначале Армандо почувствовал что-то вроде раздражения и досады и несколько недель старался ходить к старику пореже, потом успокоился и решил, что в этом возрасте старика уже не перевоспитать. Армандо чувствовал по отношению к себе какое-то высокомерие и некую снисходительность, и эти кастовые черты тоже не изменились: все-таки снисходительность, а не дружба и сердечность. Иногда Армандо пытался снова заговорить о его ненависти к Франческо, но на все его попытки старик лаконично отвечал:

— Неблагодарный, низкий и неблагородный человек. Но давай поговорим о чем-нибудь другом. Прошу тебя, Армандо, не порть мне вечер и этот суперстарый виски, как бы ты сказал.

После смерти Диего старик все свои надежды возложил на маленького Чезаре, часто говорил о нем, и это было искреннее чувство. Любое, самое обычное проявление сообразительности с его стороны уже рассматривалось как явный признак гениальности наследника династии Рубироза, и при каждом удобном случае старик старался его побаловать и удовлетворить любой каприз.

Комиссар часто спрашивал себя, что за человек может вырасти из этого ребенка? Один из многих итальянцев, тряпок, которые при первых же трудностях дают окрутить себя первой же поблядушке с фальшивой родословной девушки из приличной семьи, охотнице за приданым и именем, удовлетворяющим ее тщеславию? Он пытался взять его на экскурсию в горы, чтобы мальчишка пообщался со сверстниками, воспитанными в более спартанском духе, но мать не позволяла, говоря, что это слишком опасно. На самом же деле ее искусственный снобизм заставлял ее с ужасом сторониться простого общения с простыми людьми в слишком обыденной, как она считала, обстановке, которая не отвечала задачам воспитания ее чада и ее надеждам на него. Армандо настаивал, но все было напрасно. Так что маленький Чезаре рос, как растут многие ни в чем не повинные дети, имеющие старого и богатого отца (ведь Рубироза заменил ему отца) и мать, стремящуюся реализовать свои амбиции с помощью сына.

Аннализа, особенно после Веры, не имела шансов понравиться комиссару. Он не считал ее некрасивой, но ее слащавое отношение к старику вызывало в нем чувство отвращения. В те редкие часы, когда случалось им собраться и поговорить о более или менее незначительных вещах, он отлично видел, что Аннализа никогда и ни в чем не противоречила старику. Она постоянно и преувеличенно восхищенно соглашалась со всем, что излагал старый Рубироза. А потом шли все эти бесконечные дя-дя-дя-дя-дя, которые она произносила так, как будто наслаждалась, потягивая, редчайшее марочное вино. Старик от этого просто шалел, можно сказать, в телячий восторг приходил.

Все же лучше приходить к нему, когда он один. Как, например, в тот раз, когда он впервые встретил Джулию.

Прошел уже год со дня смерти Диего. Он прекрасно помнил этот день, потому что он совпал с днем открытия Первой национальной выставки антиквариата в Салуццо. Эта дата навсегда запечатлелась в его памяти. В день открытия он сопровождал сюда старого Рубирозу. В этот же день началось его приобщение к искусству и миру искусства. Одиннадцать лет уже прошло, а Армандо помнил каждую минуту этого дня.

Они вместе вошли в павильон. Восхищенный и в полном смысле очарованный, он ходил за старым Самуэлем от стенда к стенду. Он воочию убедился, что мир антикваров, который не так уж давно все просто поносили, имеет право на существование.

Рубироза познакомил его с архитектором выставки, Мауро Бардорацци. Армандо до сих пор его помнил: среднего роста, средней упитанности, лицо вульгарное, особенно когда он улыбался: при этом слева выглядывал клык, а справа другой малый коренной зуб. Чуть крючковатый нос как бы кланялся мясистым губам, а когда он открывал огромнейший рот, показывались прокуренные и покрытые камнем зубы. Его внешняя вульгарность резко контрастировала с изысканностью его манер и речи, но, хотя это и вызывало удивление, Ришоттани все-таки никак не мог отделаться от отвращения, которое вызывал в нем этот человек. Запавшие щеки, сероватый цвет лица. Он только и делал, что говорил и курил. Курил и говорил. Говорил не переставая, с ярко выраженным венецианским акцентом, и часто кашлял.

— Самуэль, дорогой Самуэль, какой сюрприз! — бросился он к старику. — Как ты поживаешь? Теперь тебя только выставкой можно выманить из твоей берлоги.

— Поздравляю, Мауро. Отличная выставка.

— Ах, не говори мне об этом, — сказал Мауро, приложив руку ко лбу, слегка отогнувшись назад и одновременно театрально приподнимая левую руку. — А знаешь, кто это организовал? Не будем называть имен, но этот экономит буквально на всем, и не только на гостинице, в которую меня поместил, но даже на питании. Даже на материи, представляешь? Пришлось с ним поссориться, я вне себя, подавлен, с ним я работаю последний раз: баста! баста! баста! На балконах я хотел сделать такие зонтики с балдахинами, ну, понимаешь, шикарная вещь. Ведь тут у нас не овощной базар и не зеленная лавка, а художественная выставка. Лучше бы кое-кому из экспонентов остаться дома, но, нее равно, выставка антиквариата получилась. «Слишком много материи, — это он мне. — Брось это дело, не стоит зря деньги переводить». А вот здесь я хотел сделать купол. Это было бы так элегантно, изысканно, но — ничего не поделаешь — этот мужлан со своим кошмарным римским акцентом заявил: «Знай, Мауро, свою эту муровину ты можешь варганить на дому у своих клиенток, если они у тебя есть. А у меня для этой дерьмовщины нет денег». Невозможно работать в таких условиях. Электрики делают что хотят, лампочек и дорожек не хватает. За три часа до открытия исчезли сотни подсветок и никто не знал, где их искать: все кивали друг на друга, а представляешь, каково мне-то было с моими нервами? Экспоненты протестовали. Пришлось кое-что прикупить за собственный счет. Больше я не вынесу: того и гляди свалюсь от истощения и инфаркта», — и при этих словах он опустил руку на сердце.

— Да не расстраивайся ты, Мауро, — улыбнулся старик и, как только они достаточно удалились, сказал:

— Они и вправду несносны, эти архитекторы. Из-за какой-то тряпки и четырех фонарей готовы устроить шекспировскую трагедию. И при этом уверены, что они незаменимы. Нервишки у них слабенькие, как у девственницы-истерички, хотя на самом деле они беспутней и извращенней любой старой потаскухи, на которой клейма негде поставить. Если выставка пользуется успехом, то они заявляют, что это — из-за тряпья, которым они обили стены, если нет, то потому, что мы не выставили настоящих произведений искусства. Истерички, эгоцентрики, шваль поганая! Кстати, об этих педиках, отравляющих мир искусства. Знаешь, что рассказывают об их безумной любви к стилю «Карл X»?

— К сожалению, я не такой уж специалист в области антиквариата…

— Говорят, — продолжал Рубироза, прищурившись и внимательно посмотрев Армандо в глаза, — что они пользуются им дважды: когда продают и когда перепродают, ну, в общем, два раза взял, один отдал.

Они рассмеялись.

И вдруг Армандо увидел Джулию. Она вошла в павильон в сопровождении Марко Вольпини, молодого человека двадцати трех лет, который вместе с другими молодыми людьми проводил свой уик-энд здесь, в горах. Марко шагнул ему навстречу:

— Привет, Армандо. Что ты тут делаешь, в Салуццо среди всех этих антикваров? Даже не предполагал, что тебе так нравятся древности. Джулия, познакомься, это Ледоруб, о котором я тебе говорил.

— Очень приятно, — сказал Армандо, пожимая ее руку. Она чуть улыбнулась.

— Джулия только что вернулась из Англии. Мы ее похитили у других и приняли в нашу компанию. В следующий раз, когда пойдем в горы, ты увидишь, какая она молодец! Ну, ладно. Я вижу, ты занят. Пока мы тебя оставим, увидимся в баре.

Старый Рубироза стоял с безразличным лицом, как всегда, глядя в сторону, но когда изредка он все же поднимал глаза, взгляд вспыхивал на мгновение, как луч прожектора. Он успел заметить Джулию.

— Красивая женщина, — изрек он, направляясь к очередному стенду.

Армандо любовался Джулией, как и многими другими красивыми женщинами, с восхищением и сожалением. В свои пятьдесят с небольшим он уже примирился с мыслью о том, что в интимной жизни у него нет никаких перспектив. С Верой давно не было никаких отношений. Каждый из них замкнулся в собственной скорлупе. Армандо «женился вторым браком на своих горах», как нередко упрекала его жена. Оставаясь верной себе, Вера не изменяла собственной спокойной посредственности во всем, как не изменяла и привычной лаванде. Их брачное ложе давно уже не слышало разговора взволнованных тел, но это вовсе не означало бесчувственности комиссара. Всякий раз, когда он встречал красивую девушку, желание почувствовать рядом женское тело, нежное, страстное и жаркое, как неожиданно вспыхнувшее пламя, охватывало его. Каждый раз при такой встрече его охватывала истома и, чтобы избавиться от слабости, он становился на лыжи, либо пробегая длинные дистанции, либо кидаясь в головокружительные спуски.

Ему запомнилась стройная, крепкая фигура девушки, ее длинные каштановые волосы, улыбающееся лицо, светлые глаза и прямой, чуть тяжеловатый нос, рот с полными и чувственными губами. Его вдруг снова охватила невольная истома, тоска по страстным ласкам и желание зарыться лицом в волосы женщины. Он подумал, что Джулия именно та женщина, которую он смог бы полюбить, будь он лет на двадцать помоложе. Он тут же обозвал себя идиотом и стал думать о другом.

После выставки Рубироза пригласил Армандо пообедать в ресторане при одном из самых старых и известных отелей Салуццо — «Почтовом». Во время обеда, благодаря хорошей кухне и хорошему вину, настроение Самуэля улучшилось и он разговорился. Нахлынули воспоминания молодости, вспомнилась работа. Армандо слушал и надеялся, что, может быть, старик проговорится, наконец, о причине известной семейной ненависти.

— Как все переменилось, дорогой Армандо, в нашей работе! И всего за каких-то пятьдесят лет! Во времена моей молодости таких выставок вовсе не было, и мы бы никогда не подумали, что со временем они станут основными для выживания антикваров. В мое время, надо сказать, наше дело вело почти что нелегальный образ жизни благодаря тайнам исповедален и милостей или откровенностей знатных людей. Мистический ореол таинственности способствовал процветанию нашего дела по торговле искусством. Мы обязаны были соблюдать исключительную сдержанность, и нас больше устраивала тишина храмов, а не нынешняя рекламная шумиха. Клиентов было мало, антикваров еще меньше. И если ты хотел продавать, сохраняя честное имя, ты обязан был строжайшим образом следить за качеством товара. Сбыт находили только великолепные вещи: все обычное и среднего качества на рынок не выходило. Сегодня же продаются вещи, которые в мое время я постыдился бы выставлять.

А произведения нынешнего века, ни с точки зрения коммерческой, ни с точки зрения искусства мы просто не рассматривали. Но, видимо, нет худа без добра. Сейчас у нас больше клиентов, чем товара, и любой аптекарь или мелкий банкир несут нам свои образцы антиквариата. Хаотическое развитие нашей корпорации, рост аукционов, на которых сбывается до 90 процентов подделок, обращающихся в Италии, и рост благосостояния, на котором возникло общество столь же богатых, сколь и невежественных нуворишей, которые чванятся своим богатством, с одной стороны, увеличили хаотический спрос на предметы старины, а с другой, возможно, непоправимо подорвали престиж всемирно известных собраний. Многие нувориши покупают, не ведая, что идут на поводу у эстетов-любителей, потому что у них никогда не было диплома, но они тешат тщеславие этих павлинов и набивают их коллекции различными штучками, сработанными в народном, фольклорном духе, которые, как ни крути, лишь внешне похожи на произведения искусства. А что может быть откровенно «рекламнее» художественной выставки? Хотя, необходимо признать, что первая флорентийская биеннале непоправимо подорвала интерес многих антикваров к участию в подобных мероприятиях.

— Что вы говорите? — перебил Армандо. — Как могла она причинить ущерб, если выставка — это возможность новых контактов и роста клиентуры? Ведь известно, что на выставки стекаются потоки посетителей, среди которых немало потенциальных клиентов.

— Все это так. Но ты не знаешь, что на флорентийской выставке впервые присутствовали представители других государств, среди которых были и французы. Они прекрасно использовали провинциальность наших нуворишей, и начался форменный грабеж. Клиенты, которые у нас торгуются до последнего, бросились за покупками в Париж, где всячески старались показать, что могут позволить себе роскошь покупать что угодно и у кого угодно, почти не торгуясь. В результате, — продолжал старый Самуэль, — все это не только не способствовало росту коллекций французской старины, в особенности мебели, наиболее известной и ценимой во всем мире, но просто-напросто увеличился сбыт фальшивок.

— Что ты этим хочешь сказать? Объясни подробнее. Надеюсь, не то, что французы напропалую стали торговать подделками?

— Да нет. Но не забывай, что французы — страшные националисты и ненавидят как итальянцев, к которым ревнуют по многим причинам, о чем можно долго говорить, так и американцев, которым они завидуют из-за их богатства. Таким образом, настоящие вещи предназначены собственным клиентам, а вот вещи сомнительного качества или просто подделки они предпочитают всучить итальянцам и американцам. Они приглашают богатых и невежественных клиентов на лукулловские ужины в свои шикарные апартаменты, окружают их всяческим вниманием, дают им понять, как высоко они их ценят, потом вдруг переходят к делу и беззастенчиво надувают… Естественно, клиенты не всегда глупы до такой степени. Обман идет один к одному или один к трем, то есть на одно истинное произведение приходится одна или три фальшивки.

— Но, извини меня, куда смотрят ваши эксперты? — перебил Армандо. — Они что, спят?

— Наши эксперты, мой дорогой, это те же антиквары, и если они предупреждают клиента о том, что его обманули, тот чаще всего не верит. Некоторые летят за консультацией к своему парижскому антиквару. Тот возмущается и обвиняет итальянского коллегу в зависти, потом отсылает его дальше, к очередному французскому эксперту или вновь прибегает к помощи антиквара по эту сторону Альп, и все продолжает идти своим чередом. В Париже, друг мой любезный, ты не можешь что-то приобрести у А, Б, В, Г, и т. д., а только у треста АБВГ, который держит в собственных руках 90 % товара, распределяющегося между десятком на первый взгляд различных фирм. Когда возникают подобные вопросы, трест так поставит дело, что в результате клиент получит подтверждение подлинности приобретения и его высокого художественного уровня. С этого момента ты уверуешь во французских антикваров. Ясно, что, исходя из этих соображений (за весьма малыми исключениями), в Италии не может быть значительных собраний французского антиквариата или, по крайней мере, коллекций, в которые не проникли бы подделки. А потом, ведь у нас тут целый хор солисток, которых сопровождает легион архитекторов и антикваров, родившихся под одним и тем же знаком зодиака, а лучше сказать — «третье измерение», как ты их называешь.

— Ты хочешь сказать, что эти солистки с общего согласия поощряют эту моду, а мужья просто рады, чтобы с них сдирали шкуру? И они молчат?

— Конечно. Этим агрессивным, невежественным, лишенным каких-либо традиций, чванящимся своими деньгами выскочкам очень даже нравится, что их жены выдрючиваются с сумасшедшими тратами у ювелиров, меховщиков или антикваров. Это тешит их тщеславие. В такой провинциальной стране, как наша, все сразу становится известным. Жену богатого предпринимателя X, Y или Z видели на выставке в сопровождении одного из безалаберных представителей мира искусства, а за нею протянулся целый шлейф истраченных сотен миллионов? Да муж будет только гордиться этим: «Я богат, так пусть все об этом знают!». Наглость, новая наглость всевластия денег. У каждого времени она своя, дорогой Армандо. У нас была политическая наглость дуче, теперь вот наглость партий и профсоюзов и самая последняя — финансовых выскочек. К тому же не следует забывать, что эти синьоры чувствуют себя вполне спокойно, когда знают и видят, что их молодые жены с еще более молодыми любовниками окружают себя людьми, имеющими неограниченные возможности, чтобы «одеть» дом, но никаких, чтобы раздеть женщину. Очень многих из них уважают как меблировщиков. Но они не брезгуют и сводничеством. Эти люди, еще более расточительные и капризные, чем их клиентки, готовы пойти на все. Они не откажутся организовать ложное алиби, удовлетворить любые капризы или сдать помещение для временных любовных развлечений своих же клиенток, наложив на них обет молчания и еще теснее привязав к себе. Это создатели рогов, но рогов невидимых, вырастающих под покровом тайны…

— Самуэль, ты случайно — не о шантаже?

— Какой шантаж? Сразу чувствуется полицейский, ведь это ты сказал «шантаж». В нашей среде никакого шантажа не существует. Есть шкурническая дружба до гробовой доски, а из шкуры мужа сделан кошелек. Послушай, — продолжал он, — сейчас я кое-что тебе расскажу, и тебе, хоть ты и неофит, все станет ясно. Жила одна сеньора. Она была связана с миром финансов. Блестящая женщина, высокая, смуглая и капризная, она была известна своим бурным прошлым. Она была очень молодой, когда впервые вышла замуж за генуэзского торговца брюками, но тщеславие и карьеризм не могли ей позволить слишком надолго связать себя с этим миром тряпья. Она оставила мужа ради любовника, очень известного в высшем свете. Тот ввел ее в высшее общество, в котором она, перелетая с цветка на цветок, как пчела-труженица, добралась, наконец, до теперешнего мужа, известного финансиста. Сделала она это совершенно непреднамеренно. Эта сеньора имела (да думаю, и до сих пор имеет) обыкновение появляться на открытии выставок в сопровождении мебельщика и антиквара из мира светских лоботрясов, которые разрешают ей покупать только там, где они сами этого хотят. Удовольствие пускать пыль в глаза обходилось мужу при таких покупках на сорок процентов больше номинальной стоимости. А ведь речь шла о «пустяках», стоимостью в десятки миллионов. Один из друзей мужа, хорошо знавший все колдобины на пути искусства, чисто по-дружески и предупредил его о том, что жена слишком уж легкомысленно позволяет себя обирать. Муж небрежно бросил: «Я в курсе, знаю. Она так развлекается». С тех пор этот друг почувствовал, что значит ее снобизм, потому что его вычеркнули из списков приглашаемых на домашние приемы. Мораль сей басни, как сказали бы Эзоп и Лафонтен: «Не блюди интересы других, если они не совпадают с твоими собственными».

Теперь послушай еще одну историю и прости, если я не назову имен грешников. Это была красивая супруга туринского промышленника У, тоже очаровательная, высокая, жгучая брюнетка с подправленным после операции носиком и чувственным ртом. Все изгибы у нее были в порядке и на нужных местах, поскольку не так давно один известный специалист по пластической хирургии сделал ей все, что было необходимо с помощью операции, продолжавшейся восемь часов. Она стала «закадычной подругой» антиквара П. из Милана. Очаровательная бывшая «девушка по вызовам» из Рима делала свои приобретения исключительно через этого представителя безалаберного мира антиквариата. У П. были свои апартаменты в Милане, Париже, Лондоне, Нью-Йорке и небольшая квартирка в Риме. Дубликаты ключей от своих апартаментов он любезно предоставил своей «закадычной подруге». Многие антиквары пытались договориться с ней или с мужем в надежде что-нибудь продать, но все было напрасно. Она лишь издевательски улыбалась и отделывалась любезностями вроде: «Ах, какая прелесть! Я бы не раздумывая купила это, но я слишком люблю П. и боюсь сделать ему больно, купив это у вас. Сами понимаете, мы очень большие друзья. Во всяком случае, спасибо за удовольствие, спасибо, что дали мне посмотреть на это чудо». Однажды, как всегда в сопровождении неразлучного друга П., она появилась в одном из известнейших салонов Ломбардии, где настоящую сенсацию вызвала картина Индуно. За полгода до ее появления в Ломбардии тот же П. приобрел ее на одном из аукционов в Нью-Йорке за 80 миллионов. На этом салоне очаровательница приобрела картину «всего лишь» за сто восемьдесят, естественно, с одобрения своего доверенного советника и «закадычного друга».

— Поздравляю, дорогая, с блестящим приобретением.

Не стоит и говорить, дорогой Армандо, что коллекция этой сеньоры — сплошь дорогая дешевка. Тут можно найти что угодно: подделки, настоящие произведения искусства, народные поделки, совершенно великолепные вещи и просто пошлятину. Так что, дорогой, у нас это называется не шантажом, а просто благотворительностью за услугу. Ведь синьору не заставляли покупать картину или картины; ей просто посоветовали приобрести кое-что из того, что синьоре понравилось, а она уж сделала так, чтобы это понравилось мужу. А с другой стороны, синьора использовала со своими случайными спутниками все эти апартаменты антиквария П. Ведь должна же она была как-то отблагодарить блюстителя ее собственной «пещеры»?

Поверьте мне, в мире, в общем, ничего не изменилось. Когда-то были короли, принцы, словом, всякая знать и богатые люди, у которых были собственные посредники в темных делах, сводники и шуты. Были люди, занимавшиеся организацией праздников и развлечений, а были и те, которые занимались меблировкой, обстановкой. У нового общества появились люди, которые ради выгоды готовы на все. Подумай только: ведь сегодня жена готова проводить мужа к антиквару в сопровождении «приятеля» из мира искусства и присоветовать ему купить кое-что. Потом все они приходят к антиквару и по-братски делят между собой 20 % «навара».

— Может, все оно и так, Самуэль, но мы, полицейские, называем все это платой за молчание или кражей…

— Дорогой Армандо, не вытягивай на свет, пожалуйста, свои худшие качества полицейского, когда у тебя на первый план выступает уголовный кодекс. И без критики, пожалуйста. При любых обстоятельствах старайся остаться тем утонченным человеком культуры, которого я знаю. Тебе прекрасно известно, что на Сицилии, если кто-то оскорбил словами уважаемое лицо, то обидчика находят мертвым с кляпом во рту, а то и с членом, если вместо языка он использовал еще и это. Конечно же, все это вульгарные, жестокие и дикие преступления вульгарных, жестоких и диких людей, погрязших в преступлениях и привыкших властвовать с их помощью, привлекать внимание к себе, приобретать друзей и врагов, в общем, использовать преступление в качестве рекламы. Все это очень печально, но к тому, что я сказал — не придерешься.

— К сожалению, это действительно так, — с горечью согласился Армандо.

— А в нашем кругу, — продолжал старик, — предательство — вообще что-то вроде хлеба насущного. Ладно уж коллективные случки (вообще-то это одна из самых древних или, если хочешь, социалистических, форм получения чувственного удовольствия), так ведь часто свекор (с молчаливого согласия сына) «пользует» сноху. Таким образом, сын расплачивается с отцом, уступая ему немного свежего мяса, и в то же время может поразвлечься с любовницей без риска выслушивать занудистые упреки жены. И все счастливы: у каждого своя игрушка. И все молчат: ждут смерти старика, чтобы наложить руки на наследство.

Но все это ничто, по сравнению с отцом, который спит с женой или дочерью ближайшего друга и, заметь, у того и в мыслях нет засунуть этому типу член прямо в рот (вспомни этот милый сицилийский обычай), потому что деньги, большие деньги, смягчают боль, уничтожают страсть, с корнем вытравляют стыдливость и целиком усыпляют совесть. То есть исчезает граница между добром и злом. У нас пакеты акций переходят из рук в руки спокойно, но украдкой, чтоб никто ничего не заметил, и единственное проявление чувств, которое при этом допускается, состоит в том, чтобы показать при этом абсолютное отсутствие чувств. Можно делать все что угодно, лишь бы ничего не «просочилось». Но, тем не менее, все становится известным (и это не я придумал), но все остается в узких рамках определенного круга, который считает, что ему все позволено, потому что он думает, что может позволить себе все что угодно. Не будем забывать, что Бог существует для бедняков, но редко выступает на их стороне.

— Но почему же ты не попытался хоть как-то нарушить этот порядок?

— Видишь ли, в этом деле завязано столько аукционов, салонов, сошлись интересы стольких людей, причастных к этому миру, что я сразу бы оказался в одиночестве и кончил бы, как Дон Кихот, понапрасну изломав копье в борьбе с ветряными мельницами. Не забывай, что аукционы ничего не гарантируют, потому что у них есть мощная политическая поддержка, но ходят слухи, что именно они — некоторые из них — и финансируют некоторые партии. Этим, пожалуй, и объясняется то, что у нас, в единственной из стран Европы, лондонские Сотби и Кристи, не считая других известных фирм, могут спокойно работать по ночам и по праздникам, когда богатая клиентура освобождается от работы и может собраться почти вся здесь, как на приеме в великосветском обществе. Если бы в Италии продажа на аукционе, как во Франции, например, подчинялась законным нормам, т. е. если бы подлинность проданного товара гарантировалась законом, дай Бог, если бы пятая часть наших аукционов осталась в живых. Ну, а Кристи и Сотби пришлось бы срочно паковать чемоданы и распрощаться с ночными и праздничными распродажами. Но, по счастью, наша история была всегда богата нашествиями иностранцев и любовью к иностранщине, не говоря уже о политических фокусах, в результате которых дурака превращают в гения, а гения в дурака.

— Но ведь есть люди, вроде тебя, которые не очень-то настроены против незаконной конкуренции на аукционах?

— Когда-то они пытались протестовать, но не забывай, что мы живем в мире индивидуализма, исключительного индивидуализма, и очень трудно предположить, что одни могут в чем-то согласиться, но другие будут продолжать снабжать аукционы. Одно время пытались навести здесь некоторый порядок, но вдруг выступил какой-то политический деятель из Ломбардии со своим декретом (конечно же, деятель был подкуплен), где запрещалась работа всех «соответствующих учреждений, за исключением государственных, в ночное время», т. е. он сумел легализовать то, что до сих пор считалось противозаконным. С тех пор (и даже раньше) змея радостно кусает себя за хвост и подыхает со счастливой улыбкой. Это положение действует уже более тридцати лет, а конца этому не видно. Но самое нелепое и смешное в этом деле то, что и ночные аукционы вначале, и выставки потом были предложены по инициативе профсоюзов торговцев предметами антиквариата, состоящими в то время как из антикваров, так и из аукционеров. Поскольку в Италии, в отличие от других европейских стран, не существует закона, запрещающего антиквару быть одновременно и аукционером, эти профсоюзы поневоле должны были стать смешанными, со всеми вытекающими отсюда абсурднейшими последствиями. Именно эти профсоюзы, причем с огромным энтузиазмом, способствовали открытию ночных аукционов.

Богатство одного человека формируется в ущерб остальным, так было и так всегда будет во все времена и при всех обстоятельствах, дорогой Армандо, здесь не может быть никаких иллюзий. Когда антиквары заметили эту ошибку, было уже поздно. Посмотри-ка на наше общество. Ведь самый большой престиж эти люди зарабатывают на аукционах, и никакого значения не имеет то, что какой-то там секретер XVII века стоимостью почти в миллиард оказался «произведением» вполне современным, а Тинторетто, который стоил вам полтора миллиарда — одним из худших произведений художника, если допустить, что именно он и был автором картины. На следующий день все только об этом и говорят. Имена тех, кто все это приобрел, можно прочесть на страницах самых известных газет. Довольный павлин может вовсю распустить хвост.

— А нормальный человек, — спросил Армандо, — не коллекционер, который просто купил однажды вещь и ушел, куда его деть, этого человека?

— Я слишком воспитан, чтобы советовать, куда его послать. Ведь это дурак. И он погоды не делает. Тут ведь главное, чтобы о тебе заговорили. То, что ты за ту же дрянь заплатил на полмиллиарда меньше, вовсе ничего не значит: антиквар ничего не скажет, а вот с аукциона пойдут разные сведения, и на следующий день твое имя будет у всех на устах… Но давай поговорим о чем-нибудь повеселее. Кстати, наверно не так уж плохо в горах с какой-нибудь девчонкой из твоей группы?

— Неплохо, только это не для меня. Стар. Я просто любуюсь ими, как ты прекрасными картинами (качество, перспектива, колорит) и стараюсь оценить класс, наслаждаюсь голосом, духами и вообще тем, что они рядом; а вечером возвращаюсь домой еще более грустный и одинокий, чем утром.

— Понял, но ты не прав. Зря ты сразу сдаешься. Давай начистоту: многие двадцатилетние девушки предпочитают зрелых мужчин, а у тебя есть все шансы понравиться.

И тут Армандо вспомнил Джулию, ее стройное и крепкое тело, ее улыбку и пухлые губы, и вновь почувствовал, как что-то вроде болезненного озноба вдруг охватило его. «Боже, да что же это со мной?». Как будто прочитав его мысли, старик накинулся на него:

— Да что с тобой, Армандо? Побледнел, погрустнел, будто думаешь о потерянной любви, будто женщину потерял… Да, потерял, — продолжал он размышляя.

В общем-то, те, кого мы потеряли, больше всего нас и мучают, даже в воспоминаниях, потому что, исчезнув неожиданно из нашей памяти в тот самый момент, когда они должны были стать нашими женщинами, они остались с нами, как наши сражения, которые мы не выиграли и не проиграли, и результат всего этого оставляет внутри какой-то горький осадок. Все эти вопросы, которые задавали мы жизни и на которые жизнь так нам и не ответила, остались под сомнением, а все наши сомнения время от времени начинают терзать нашу душу, и вот, с растерзанной душой, приходим мы к последнему причалу.

— Ну, Самуэль, ты совсем загрустил, прямо сказать, ударился в трагедию. Подумай-ка лучше о десерте, я не говорю уж о меню. Оно способно поднять на ноги даже такого диабетика, как ты. В крайнем случае прими чуть больше инсулина.

— Согласен, дьявол-искуситель. Должен сказать тебе, что для таких горцев, как ты, хозяйка гонит домашнюю граппу в 48 градусов. Трудно устоять.

— Пусть будет граппа. «В пятьдесят лучше пить, чем женщин любить». В пословицах — мудрость народа и предупреждение отдельным невеждам.

— Вот и будь повнимательней. Больно уж ты падок на красоту.

Он и правда не мог не чувствовать красоты.

С Джулией он второй раз встретился в горах. Это было через несколько недель после выставки в Салуццо. И вновь его охватило непонятное томление и странное ощущение желания и страха. Повторилось все, что было в первый раз.

Их вновь представили друг другу. Джулия улыбнулась, когда Марко напомнил ей, что знакомил их на выставке в Салуццо.

— Армандо, — сказала она, как бы вспоминая имя, которое еще пригодится, — если не ошибаюсь.

— Да, верно, но лучше бы вы называли меня Ледорубом, как все, кто меня знает по горам. И если вы ничего не имеете против, давайте перейдем на ты. Это принято между спортсменами.

Она несколько замешкалась, а потом сказала:

— Я буду звать тебя Армандо. Это красиво и мужественно. Ледоруб — слишком грубо. Мне не нравится.

— Как скажешь.

— А что, если подняться вон туда, там выпить и спуститься вниз, а последний заплатит за кафе, — предложил Марко, мягко проскользнул на лыжах мимо Джулии, резко остановился, обняв ее за талию и поцеловав.

— Я за, — сказал Ледоруб.

Марко все еще продолжал целовать Джулию, но вскоре она выскользнула из его объятий и, не говоря ни слова, скользнула к подъемнику.

— Нравится тебе моя девушка? — спросил Марко у Армандо. — Это что-то невероятное! Знал бы ты, какова она в постели! Она обцеловывает тебя с головы до ног. У нее такая техника, что с ума сойти. Поверь мне, ничего подобного пока что я не видел. Знаешь, я не очень-то обращал внимание на женщин, но эта… Для меня она стала чем-то вроде наркотика: стоит только подумать, и я весь во власти желания…

— Ты давно ее знаешь? — спросил Армандо, на которого все эти студенческо-казарменные подробности в отношении Джулии подействовали довольно неприятно.

— До ее отъезда в Англию, но тогда между нами ничего не было. После ее возвращения, месяца четыре назад, мы стали встречаться. Но она странная женщина. Все время говорит: «Особенно не очаровывайся. Я — женщина свободная, тебя я не люблю. Ты мне нравишься, в постели тоже, но не люблю я тебя». И она может это повторить в самый неподходящий момент, причем так холодно, что мне становится не по себе, а потом может снова наброситься на меня. Не знаю, что и думать. Она попросту меня обескураживает. Но она так хороша, что приходится терпеть все ее странности.

Сам не зная почему, Армандо почувствовал себя просто счастливым, услышав, что Джулия его не любит.

— Ты на нее не обижайся, знаешь, женщины иногда ведут себя довольно странно. Потом…

— О чем это вы там шепчетесь? — крикнула Джулия, которая уже доехала до подъемника. — Долго вы будете там копаться?

Армандо и Марко быстро спустились к ней, стремясь делать это красиво. Они знали, что Джулия смотрит на них и постарались сделать это как можно — элегантнее. Армандо подъехал на какой-то момент раньше и устыдился этой своей эскапады. Джулия удовлетворенно улыбнулась и стала поддразнивать Марко:

— И ты надеялся обставить Армандо? Не для такого это сосунка, как ты. Поменьше бы занимался любовью, а то форму потеряешь. Не помнишь, что говорили тренеры начинающим лыжникам? В соревнованиях побеждает тот, у кого есть что-то пониже пояса. — Она вызывающе засмеялась. — О чем вы там сплетничали? Обо мне?

Марко страшно покраснел, а Джулия резко развернулась и встала на лыжню.

Они еще несколько раз встретились в течение последних уик-эндов в горах, в той же компании. Мало-помалу Армандо стал замечать, что с каким-то волнением ожидает пятницы. Всю неделю он мог заниматься монотонной неинтересной работой, но главное было — как можно быстрее дотянуть до пятницы и вечером встретиться с Джулией.

Никогда горы не казались ему такими прекрасными. До появления стройной женской фигурки эта панорама, конечно же, была великолепна, но без нее (Армандо впервые это почувствовал) чего-то все-таки не хватало. Казалось, Джулия одним только своим присутствием и жизнерадостностью вселяет жизнь во все окружающее, как бывает, когда прекрасно написанный пейзаж после мазка, завершающего человеческую фигуру, вдруг неожиданно оживает.

Армандо поневоле должен был признаться, что влюбился в Джулию.

После открытия второй национальной выставки антиквариата в Салуццо Ришоттани пришлось заняться некоторыми экспонатами, похищенными из одной туринской коллекции и оказавшимися на римском стенде. Изъяв с помощью местной жандармерии эти экспонаты, Армандо решил остаться здесь до вечера в надежде повидать Джулию. Он знал, что молодежь собирается в баре на центральной площади после семи вечера и ровно в семь сел за столик, заказав себе минеральной воды. Как все спортсмены, комиссар позволял себе выпить, но только после еды или же, в случае необходимости, в горах. Он долго и бесполезно ждал и попусту обзывал себя идиотом, но все же никак не мог выйти из-за столика и отказаться от мысли увидеть Джулию и покончить, наконец, со всем этим: смешно и безрассудно в его возрасте… Все равно, что письмо, адресованное пустоте. Смириться, забыть, убежать — вот самое умное, что можно сделать. Успокоиться в мире — вот утешение всех смиренных и сильных духом католиков. Но тут католиком он почему-то себя не чувствовал. Нисколько.

Около восьми часов он принял решение, заплатил за воду и поднялся из-за столика. Он направился к ресторану «Почтовый», в котором обедал год назад.

Как раз у входа он ее и встретил. Одну! Просто чудо какое-то.

Она издалека узнала его: — Армандо! — и быстро пошла навстречу.

Комиссар улыбнулся, будто во сне.

— Куда это ты?

— Поужинать с прекрасной женщиной.

— Я ее знаю? — И комиссару показалось, что ток немного изменился, а лицо чуть погрустнело.

— Ее зовут Джулия. Я только что с ней встретился и очень надеюсь, что она не позволит мне ужинать одному.

— Идет, — сказала Джулия, обретая обычную веселость. — Я только позвоню Марко, чтобы он за мной не заезжал. Потом мы со всеми этими увидимся в «Байте».

— Где?

— В «Байте». Так это называют. Это такой сарай на холмах у нашего приятеля. Там есть зал с фоно, стойка, и что-то вроде бара. Это довольно далеко и диковато. Мы там встречаемся с друзьями, поиграть, попеть, поболтать и потанцевать, когда на нас такое находит.

— Отличная мысль, Джулия. Позвони.

Они вошли в ресторан и, пока Джулия говорила по телефону, он занялся меню. Вскоре она вернулась, но разговор что-то не получался. Наступило тяжелое молчание.

Наконец появилась хозяйка, приняла заказ, и это немного отвлекло обоих.

— А как с Марко?

— А никак. Он очень доволен, что не пришлось приглашать меня в ресторан и ждет нас там, вместе со всеми. Он передал тебе привет.

И снова между ними воцарилось молчание. И не потому, что Марко мог слышать все, что они говорили. Просто им казалось, что за ними следят. Странное чувство вины обескураживало Армандо. Ведь он сидел за столом с любимой женщиной приятеля. Но он очень хотел Джулию, и это чувство не вписывалось в чувство единства людей, связанных с горами. И тут Джулия нарушила молчание:

— Ты мне даже не сказал, почему вдруг ты здесь оказался.

— Обычные кражи, находки на выставке…

— Повезло этим типам… Я уже три недели тебя не вижу… Очень боялась, что с тобой что-то случилось…

— Да ничего особенного, обычная рутина.

— Можно у тебя спросить одну вещь?

— Давай.

— Почему в горах ты все время на меня смотришь, да еще стараешься, чтобы никто этого не заметил?

— Потому что мне нравится любоваться тобой. А что, нельзя?

— Пожалуйста, если думаешь, что никто этого не замечает.

— Попробую все это кончить.

— Какая жалость! Мне вообще-то нравилось.

— Джулия, не стоит издеваться над человеком, который мог быть и твоим отцом.

— Если бы ты был моим отцом, — сказала она, — тебя бы уже отправили на каторгу за кровосмешение или, если выражаться на твоем любимом полицейском жаргоне, за неоднократное изнасилование с соответствующими рецидивами. Ты просто ханжа, боишься называть вещи своими именами и даже сам себе признаться в этом. Знаешь, что ты такое? — продолжала она агрессивным тоном. — Человек, который любуется закатами в горах, потому что отказался от восхода жизни. В закатах твое утешение и только это тебя возбуждает в твоем одиночестве. А Джулия, вся из смеха, разговоров, Джулия, которая бежит и распускает свои рутинные волосы, а потом закручивает их на затылке, мчится вместе с Марко вниз по склону, а потом спит с ним в одной постели. Это и есть мечта всей твоей жизни. Но героиня фильма, от главной роли в котором ты отказался, все же тревожит тебя? Иногда у меня впечатление, что ты за кем-то подсматриваешь и даже получаешь удовольствие при виде тех, кто веселится… Извини, но от всего этого я просто ох… взвиваюсь… Извини, но ты напоминаешь мне импотента, у которого нет сил исполнить главную роль. Подумаешь, Марко! Ведь это обыкновенный тип, таких сотни на каждом шагу: недозрелый, наглый и самоуверенный сосунок, который, побывав в постели с женщиной, тут же бросается рассказывать об этом каждому встречному со всеми подробностями, чтобы показать, как он хорош, как везет ему с женщинами, как он все это может делать, чтобы другие завидовали и считали его настоящим мужчиной. Дорогой мой Ледоруб, — ехидно поднажала она на последний слог, — твой герой — просто мальчишка, который считает себя мужчиной, потому что делает то, что все делают и без него: занимаются любовью. Но он еще занимается и рекламой всего этого.

Армандо, обескураженный этой импровизацией, робко спросил:

— Но Джулия, я не понимаю, если ты так его презираешь, зачем же ты с ним спишь?

— Он хорош в постели, — резко бросила она. — Среди всех, кого я знала, он привлекал меня больше всех. Это не великая любовь, но все-таки кое-что. Армандо, дорогой, ведь мы не в средневековье, и тебе, наверно, известно, что и женщины должны получать удовольствие? — весело сказала она, вдруг переменив настроение и поднимаясь из-за стола, — Пошли, комиссар. Пусть уж нас подождут на «Байте».

И она решительно направилась к двери.

…Они продолжили свою встречу в два часа дня в Турине на площади Кавура.

Армандо привел ее в квартиру своего приятеля холостяка, который ради своего комиссара был готов в огонь и в воду. Когда он отдавал ключи, он ни о чем не спросил и даже не улыбнулся понимающей улыбкой, как это принято в подобных случаях, а просто сказал:

— Все нормально, все готово, белье свежее, я сменил.

Она вошла в квартиру и без всякого смущения, прямо из прихожей направилась к спальне. Быстренько осмотрев ее, она оценила:

— Типично холостяцкая хибара.

— С чего ты это решила? — спросил комиссар.

— Слишком простенько: ни одной женской или детской фотографии на комоде. Друг твой спит с правой стороны, потому что тут на тумбочке книги, будильник, лампочка, ножницы, а слева ничего.

— Тебе бы в полиции работать.

— И это говоришь ты? Сам посмотри: комната слишком уж убрана. Ящики комода, дверцы стола и шкафа — все закрыто. Телевизор в спальне. Женщины любят гостиную, и телевизор у них стоит обычно в углу, И вообще, если бы тут побывала женщина, она обязательно бы оставила открытой или полуоткрытой какую-нибудь дверцу. Женщинам, дорогой мой комиссар, нравится, чтобы под рукой всегда было зеркало, особенно в шкафу, который у них, как правило, открыт, — при этом она открыла шкаф и стала смотреться в зеркало, приподнимая свои тяжелые волосы.

— Нравлюсь я тебе такая?

Она оставила волосы и направилась в ванную. Оттуда, повысив голос, чтоб он мог ее слышать из-за двери, она приказала:

— Раздевайся, комиссар. Настал момент истины. Ты во всем должен исповедоваться, и если раскаешься… дам тебе… премию. Догадываешься, какую? — засмеялась она.

Армандо разделся, а через десять минут, абсолютно нагая, появилась Джулия. Армандо чуть не лишился чувств. Она действительно была ужасно, до неприличия красива.

Она подошла к постели, легла на его обнаженное тело и грудью стала тереться об его волосатую грудь. Затем, склонившись над лицом, начала нежно покусывать подбородок, мочки ушей, брови и губы. Она целовала его долго, страстно, с какой-то жадностью. Армандо больше не мог этого вынести. Он завалил ее на постели, она начала постанывать, извиваться, тяжело дышать… Армандо стал целовать грудь, подмышки и, наконец, добрался до лица. Она отдавалась ему полностью, легкими движениями своего гибкого тела помогая ему. Боль и наслаждение довели почти до пароксизма страсть Армандо и любовный ритм стал почти животным. Он уже не в силах был сдерживаться… Потом они долго лежали не говоря ни слова, задремав в объятиях друг друга в каком-то томном оцепенении. Когда они проснулись, Джулия первой нарушила молчание.

— Тебе понравилось?

— Почему ты спрашиваешь? Разве не ясно?

— Ясно-то ясно, но мы, женщины, всегда хотим слышать подтверждение. Это у нас от природы.

— Джулия.

— Да?

— Кто научил тебя так любить?

— Дорогой комиссар, любви не учат, это инстинкт, дар природы, как запах цветов, цвет глаз, запах кожи, шум водопада. Или это есть, или этого нет. От тебя самого зависит развить все это со временем с подходящим тебе партнером и приобрести опыт. Можешь мне не поверить, ведь я в первый раз сплю с тобой, но все что я почувствовала и испытала сегодня, никак иг сравнить с тем, что было в прошлом за всю мою жизнь.

— Ты говоришь, как старуха, у которой была масса любовников.

— С тобой их у меня было шесть, но первый настоящий и необыкновенный — это ты.

— Спасибо, девочка, за ложь.

Разозлившись, она встала на колени.

— Послушай, Армандо, я скажу раз и навсегда: не такая уж я сумасшедшая девчонка и не настолько ты стар, как тебе кажется. Именно сейчас я отдала тебе не только тело, но и девственность, сердце и верность. Постарайся только, чтобы тебя не прикончили из-за твоей пакостной профессии, потому что я, как верный пес, который умирает вместе с хозяином. С тобой я впервые почувствовала себя чистой до, во время и после любви.

— И как же это понять? — нежно спросил Армандо, лаская ее.

— Да никак, не нужны никакие объяснения. Вы, мужчины, во всем ищете причины, все стараетесь свести к строжайшей математической логике, а ведь человек — это не счетная машина и не компьютер: миллионы его клеток соединяются и разъединяются, а мы не знаем причин всего этого. Живи, комиссар, не мучайся и не задавай себе слишком много вопросов. Ты и так уже достаточно пережил в нашем сумасшедшем мире. Когда я люблю, я веду себя совсем не так, как ты. Ведь ты сначала получаешь удовольствие, потом начинаешь каяться и мучиться, как будто совершил преступление, и тебе хочется написать философский труд, чтобы найти объяснения собственным тревогам. А я просто живу, и все. Назавтра уже будет другой мир, хотелось бы, по крайней мере, надеяться на это, и я стараюсь прогнать прочь все свои тревоги, стараюсь попросту не думать об этом. Поверь мне, комиссар Ледоруб, я постараюсь стать для тебя еще слаще и нежнее.

Рассмеявшись, она укусила его в плечо, до крови.

— С ума сошла! — закричал он, освобождаясь от ее объятий.

— Может быть, но тебе несдобровать, если из-за твоих глупых предрассудков ты вздумаешь меня бросить. Ты моя собственность, ты мой, мой мужчина. Будь осторожен, а то в следующий раз так укушу за горло, что привет комиссару Ледорубу, — и она наградила его долгим и нежным поцелуем.

Они вновь занялись любовью.

Отношения с Джулией постепенно осложнялись. Их тайная любовь длилась уже достаточно, но стала для Армандо источником мучений и угрызений совести. Поначалу он спрашивал сам себя: а вдруг старый любовник просто игрушка для молоденькой Джулии, просто пятидесятилетний комиссар нужен двадцатилетней девчонке для удовлетворения ее тщеславия и капризов. «Нормально», — говорил он себе. Но Джулии он говорил другое: «Тридцать лет разницы отделяют друг от друга целых два мира, но никак не сближают их». Ответы Джулии не оставляли никаких сомнений:

— Разве я виновата, что люблю тебя? Так уж получилось, и в этом нет моей вины. Тебе пятьдесят, мне двадцать. Я люблю тебя и думаю, что умру в твоих объятиях, или ты в моих, но я не прорицательница. Я не знаю, будем ли мы любить друг друга вечно или в один прекрасный день, устав друг от друга, разбежимся в разные стороны. Но пока что я не могла бы от тебя отказаться. Не пугайся, я никогда и ничего не буду от тебя требовать. Я просто хочу, чтобы ты меня уважал и любил, и помнил слова, которые я сказала тебе впервые в Турине.

Нередко Армандо чувствовал себя подлецом, потому что связал с собой жизнь и судьбу прекрасной молодой женщины и не мог ничего предложить ей взамен. Развестись с Верой? Об этом и речи быть не может! Это значило бы все начинать с начала, к тому же, при образе мыслей в полиции, это повредило бы его карьере. В этом смысле Ришоттани ничуть не отличался от многих туринцев, где господствовал ханжеский и глубоко католический образ мыслей: любовницей можно было гордиться, а разводиться, особенно если были дети, было стыдно, это считалось позорным. И он не знал, что делать. Минуты счастья с Джулией он искупал собственными муками и старался не показывать дурного настроения, когда бывал с ней. С каждой новой встречей она становилась все нежнее, все более страстной и чувственной в его объятиях. Она была такой непосредственной, такой расторможенной, такой… Если бы он мог дать ей новое имя он назвал бы ее Либерой, свободной. Никому, кроме Джулии, оно бы так не подошло и никто, кроме нее не мог бы носить это имя с такой гордостью.

Возбужденный своими мыслями, он пришел на виллу Рубироза уже после полуночи. Позвонил с заднего хода и подождал несколько минут. Он уже собрался уходить, подумав, что старик заснул, когда дверь открылась, и его сердечно встретила Аннализа. Она была в халате. Тон был, как всегда, приторный. Она постоянно совершенствовала свою дикцию, и оттого все, что она говорила, звучало ненатурально.

— Добро пожаловать, комиссар.

— Извините, синьора, я слишком поздно?

— Вовсе нет. Правда, я собиралась лечь, но дядя пока что не спит и будет рад вас видеть. Когда он услышал звонок, он сказал: «Поспеши, Аннализа, это, конечно, Армандо».

— Тем лучше, а то я уж думал, что помешаю. Как-то не заметил, что уже поздно.

— Да не так уж и поздно, всего полпервого. Самуэль давно уже не ложится раньше часа. Чем больше он стареет, тем меньше спит. Похоже, это возрастное.

Они поднялись на второй этаж. Аннализа простилась с Армандо, а комиссар постучал в дверь кабинета.

— Входи, входи, дорогой Армандо! — послышался из-за двери голос Рубирозы.

Комиссар вошел в кабинет, они пожали друг другу руки, а Самуэль открыл инкрустированный секретер.

— Это от Маджолики, — сказал он, протягивая стаканчик арманьяка. — Он настолько изыскан, что кажется, будто его нарисовали. Попробуй этот прекрасный густой нектар, сильный, как любовь в двадцать лет. Он прямо-таки растворяется во рту, согревает желудок и, наконец, сердце.

— Спасибо, именно это мне и надо, — сказал Армандо, в расстройстве опускаясь на кушетку.

— Что-то не ладится? — забеспокоился старик. — Могу быть чем-нибудь полезен?

— Благодарю тебя, но не думаю. Муки любви, в отличие от зубной боли, еще сильнее обостряются, когда ты стараешься вырвать любовь из сердца.

— Ах, вон оно что. Вот уже несколько дней ты мне кажешься усталым, раздраженным, рассеянным. Расскажи мне обо всем. Мнение друга, если понадобится, и моя помощь, никак тебе не повредят.

И Армандо рассказал Самуэлю о своей связи с Джулией, о своих муках, сомнениях, угрызениях. Старик слушал его молча, не перебивая, с каким-то деликатным вниманием.

— Теперь, — закончил Армандо свой рассказ, — одной ногой я стою в раю, а другой — в аду.

Старик отпил еще глоточек арманьяка и, когда поднимал голову, чтобы проглотить напиток, исподтишка бросил быстрый взгляд на своего друга. Потом снова опустил глаза. Он подержал коньяк во рту, чтобы прочувствовать его аромат, затем медленно проглотил его.

— Дорогой Армандо, — начал он. — Мы уже давно знакомы, и, мне думается, настал момент объясниться. В твоем положении я могу быть тебе очень полезным, правда, при одном условии: если разрешишь мне говорить без недомолвок, вполне откровенно. Я даже требую, чтобы ты не оскорблялся, хотя понимаю, что некоторые неприятные вещи могут и травмировать.

— Говори все, что угодно. Моя лодка дача такую течь, что еще одно отверстие не очень помешает плаванию.

— Слушай меня внимательно и не перебивай. В конце ты должен будешь только сказать «да» или «нет» и, поверь мне, жизнь твоя резко переменится.

— Согласен, — сказал комиссар.

— Твоя драма, — медленно продолжал старый Рубироза, опустив голову и скрестив руки на животе, — заключается в твоей фамилии. Ришоттани — фамилия сицилийского происхождения, во всяком случае, южноитальянская. Она говорит о гордости и чистоте, и хотя уже два поколения вашего семейства прожили в Турине, а ты, несомненно, человек развитый и образованный, груз наследия твоего рода заставляет тебя жить в постоянном конфликте между ценностями прошлого и настоящего. Ты колеблешься между старым и новым и не знаешь, чему отдать предпочтение. Пока что понятно? Ты следишь за моей мыслью?

— Конечно, рассуждение безукоризненно. Продолжим.

— Ты не можешь ни судить о Джулии, ни бояться ее. Тебя к ней тянет, ты растревожен и все-таки, хочешь ты этого или нет, ты побаиваешься. Ты видишь ее такой, какая она есть, а хотел бы, чтобы по воспитанию она походила на твою мать, И ты бьешься за уже проигранное дело.

Пятьдесят лет назад твоя мать и глаз не смела поднять, когда проходила по улочкам своей сицилийской деревни. Она могла думать (и это было уже немало), но при условии, что ее мысли останутся при ней, а высказывать она будет лишь то, что внушили родители. Единственная возможная свобода скрывалась в глубине ее сердца. А Джулии современный мир, хотя он и не совершенен, дал возможность жить свободно, смело, искренне, без ханжества.

Будем откровенны, Армандо. Твое будущее — уже позади, а ты все мечешься в нерешительности между семьей (глупая женщина и неблагодарные дети) и молодой, необузданной, непосредственной Джулией. Но ведь это Джулии надо бы думать о будущем. Наше — на кладбище, правда мое будущее где-то поближе к нему.

Армандо попытался возражать:

— Но ты не понимаешь…

— Да как ты смеешь говорить такое? — закричал, разозлившись старик, и даже покраснел. — Ты приходишь ко мне в отчаянии за советом и думаешь, что только ты можешь понять, что такое страсть! Ну так послушай, дурачок, потому что, как Джулия подарила тебе любовь, я раз и навсегда подарил тебе свою дружбу. А если ты окажешься настолько глуп, что не поймешь и убьешь последнюю любовь в твоей жизни, запомни, что были люди, у которых все это было до тебя и примерно в твоем возрасте. — Сделав паузу, он понизил голос и продолжал: — Посмотри на эту старую развалину…

— Но…

— Никаких но! Открой уши и слушай, если ошибки других людей смогут помочь тебе избежать собственных.

Ей было восемнадцать, мне сорок пять. В то время девушки считались совершеннолетними в двадцать один год. Я рисковал тогда гораздо большим. Я был почти на вершине моей карьеры антиквара. Я был женат. Детей у нас не было, а жена, как почти что все наши итальянские жены, только и занималась, что своими родственниками да братьями. Вскоре я заметил, что для жены я был просто окошком в банке, откуда она брала деньги для удовлетворения капризов родственников. Разочаровавшись в семье, я думал только о работе и карьере, не обращая на все это никакого внимания.

У меня была квартира в центре Турина. Девушка жила напротив. Это была красивая блондинка, не очень высокая, но и не маленькая, с отличной фигурой, как мейссенская статуэтка. Я научил ее всему. Она была прекрасным порывистым животным, чувствовавшим любовь, как рыбы чувствуют воду. Страсть была дана ей от рождения. Я называл себя дураком из-за риска, которому подвергался, а она была счастлива со взрослым мужчиной, первым в ее жизни.

Прошли годы. Она стала женщиной, и ее любовь стала требовательной. Она уже не хотела делить меня с женой. Она хотела иметь детей, семью и мужа, принадлежащего ей полностью и безраздельно.

Развода тогда еще не было, и мы задумали убежать в Бразилию. Но мне казалось, что я недостаточно богат, чтобы в пятьдесят лет начать новую жизнь, заняться новой работой. Начались тревоги, мучения, ссоры. В общем, мы расстались.

Она вышла замуж за молодого врача. Еще несколько лет мы время от времени встречались: ее страсть ко мне была сильнее ярости, разочарований и горечи, которые я доставил ей своей подлостью. После родов она окончательно от меня отказалась, и больше я ее не видел, И вот я, одинокий вдовец… населяю молчание ночи белыми тенями собственных воспоминаний. Призраки прошлого освещают мои вечера и гасят свет оставшихся мне дней. А на черном экране телевизора я вижу не ночную программу, а образы собственного отчаяния и одиночества. Как дальнее эхо, отдаются во мне ее смех, любовные вскрики; я вновь чувствую ее трепет и собственную дрожь, вновь мучаюсь в ее страстных объятиях в то время, как беру ее раз, десять, сто… И ожидаю смерти. Холодный озноб — вот что такое мои воспоминания.

Он надолго замолчал, и Армандо не решился прерывать это молчание. Он вновь заговорил с раздражением и горечью:

— Дурак! Не дай призракам в белых погребальных саванах ворваться в твою жизнь! Гони их прочь и наслаждайся вкусом жизни! Живи любовью, не дай ей исчезнуть, как сделал это я в своей бесконечной глупости. Запомни: только сумасшедшие убивают собственное счастье. Выкинь из головы все эти твои сицилийские предрассудки и атавистические запреты, мешающие исполнению желаний и ограничивающие волю! Следуй за своими чувствами. Умозаключения хороши при решении логических и математических проблем. Проблемы сердца решаются инстинктивно, спонтанно. Не перебивай меня!

Ты, конечно, заметил, что в парке стоит новый флигель. Когда был еще жив бедный Диего, он хотел проводить там приемы для друзей и клиентов. После смерти Диего я дал обет: пока я жив, никогда шум не нарушит покоя в парке на вилле Рубироза. Я обставлю этот домик как небольшую квартиру, и вы с Джулией сможете приходить туда, когда вам будет угодно. Там есть кухня, ванная и большая гостиная. Я поставлю там телевизор. Для двух влюбленных ничего лучше не придумаешь.

— Ты хотел сказать: для молодой влюбленной девушки. Не забывай, мне уже за пятьдесят, — перебил его Армандо.

— И опять ты не прав, — иронично сказал Самуэль. — Запомни: влюбленным всегда двадцать. Ну так как тебе мое предложение?

— Даже не знаю, как и благодарить, — взволнованно сказал комиссар Ледоруб.

— И не благодари. Я сделал это для твоего же блага. И даже немного для себя, для моих воспоминаний.

Вот так в далеком 1978 году комиссару удалось устроить свою жизнь и скрыть от всех свою связь с Джулией.

Старик устроил все, как надо. В этом «гнездышке любви» было все необходимое, и обставлено око было со вкусом. Это одноэтажное круглое сооружение представляло из себя большой салон, две трети которого разделяла стена. В центре салона стояла большая круглая кровать, «идеальное ложе для любовников», как сказал старый Рубироза.

Комиссар считал, что ему очень повезло. Одно его огорчало: Самуэль не пользовался симпатией Джулии, не говоря уже об Аннализе. Когда старик приглашал их на ужин по домофону, Джулия соглашалась с третьей попытки. И у нее всегда было готово оправдание: или классическая ужасная головная боль, или отсутствие соответствующего туалета, или страшная усталость, поэтому пусть уж лучше он сходит один, а она пока что приберется… Однажды они даже чуть не поссорились.

— Ты не могла бы мне сказать, что ты имеешь против старого Самуэля, после того что он для нас сделал?

— Он сделал это из интереса. Твое присутствие гарантирует ему защиту, а перед тобой он важничает, ты льстишь его самолюбию. Он неискренний человек и никогда не смотрит тебе в глаза.

— А тебе не кажется, что это от робости?

— Как бы не так! Это он-то робкий?! Вы, мужчины, действительно какие-то наивные. Достаточно какого-нибудь комплимента, хорошо обставленной беседки, старинной мебели и нескольких приглашений на ужин, и вы уже не способны рассуждать объективно. Поверь мне, старик не смотрит тебе в глаза потому, что никогда не говорит того, что думает. Это типичное поведение неискренних людей. Они подсознательно стесняются собственной лжи, своих корыстных расчетов и не рискуют посмотреть тебе в лицо. И даже в тех редких случаях, когда они говорят правду, привычка уже не позволяет им открыто смотреть на тебя. Я уж ничего не говорю об этой проститутке Аннализе. Видно, что она со стариком…

— Ну, хватит! — прервал ее Армандо. — Я запрещаю тебе в таком тоне говорить о моих друзьях. Согласен, ее снобизм и приторные манеры неприятны, но это типично для всех нуворишей. Но все-таки от нувориша до проститутки…

— Согласна, согласна. Давай не будем. Не стоит ссориться из-за чужих людей. Мой мир — это ты, а не они. Во всяком случае, обожаемый мой комиссар Ледоруб, — продолжала она невозмутимо, схватив Армандо за нос и дергая его то вправо, то влево, — посмотри лучше на маленького Чезаре. Это не просто вылитый портрет старика. Иногда, во время прогулки он точно так же, как дядюшка, держит руки за спиной. Так что подумай, комиссар, порасследуй: а вдруг маленький Чезаре — сын старика?

— Прошу тебя, хватит, — сказал Армандо и обнял ее. — Не стоит мазать грязью людей из каприза довести до абсурда все и вся.

— О'кей, но вспомни: когда умер Диего, тебе показалось, что они не слишком расстроились, и это тебя неприятно поразило. А может, стоит провести дополнительное расследование, комиссар?

«Ничего себе, дополнительное расследование в отношении человека, который определенно способствовал твоему счастью. Чепуха, просто чепуха, — думал комиссар Ледоруб, вспоминая теперь эти слова. — Но, однако, и глаз у Джулии!» Действительно, со временем маленький Чезаре становился все более похожим на дядю-отца. Но куда же денешься от семейного сходства? Впрочем, теперь это не имело никакого значения. Все погибли.

Завтра Рождество, и он проведет часть праздника с Верой, а часть с Джулией. Мысли о старом полуобгоревшем Самуэле, об Аннализе и Чезаре продолжали мучить его, но он никак не мог забыть, что если сейчас он с Джулией, то этим он обязан старику, его словам ободрения, его советам, его флигелю, наконец. Сколько комплексов, предрассудков, общих мест и страхов пришлось смести ему со своего пути! И все благодаря одному примеру, который привел ему Самуэль из собственной жизни. Без Самуэля вряд ли он нашел бы в себе мужество продолжать с Джулией.

Но было и другое. Он был обязан просить у Самуэля прощения за всякий раз, когда его ненавидел: за аристократическое происхождение, за благородство; за то, чем они отличались друг от друга; за то, что тот перевернул его жизнь и заставил усомниться в правильности морального выбора, дав понять, что высоко ценит его честность как служащего полиции, но еще выше ставит его права, которые часто достигаются нечестным путем. Даже то, что он подтолкнул его к Джулии, означало нарушение собственного морального кодекса… Он уже не чувствовал себя старым сицилийцем, накрепко связанным с местными обычаями, традициями и культурой, но все-таки что-то осталось в нем от этого острова. В отличие от отца, Самуэль стал для него воплощением скрытого расхождения между честностью и вседозволенностью, бедностью и благородством, между любовью чистой и плотской, между долгом и отсутствием предрассудков. Старик считал его порядочным человеком, а комиссар старика — старым искусителем из-за привычки Самуэля Рубирозы подталкивать людей к чему-нибудь недозволенному, в обход закону.

Но они никогда друг другу об этом не говорили: ведь из-за этого могла возникнуть смертельная ненависть. Хотя, может, и напротив, родилась бы настоящая бескорыстная дружба.

Он винил себя в том, что, не рискуя порвать этой, в общем, полезной и приятной для него связи, не попытался превратить ее в дружбу, которая позволила бы ему среди многого другого открыть и тайну ненависти между дядей и племянником. Тогда, возможно, удалось бы предотвратить убийства. Комиссар глубоко чувствовал свою вину. Отыскать убийцу или убийц было бы все равно, что отплатить старику за его доброту. Снова и снова Ришоттани проверял и перепроверял улики… Это не было обычным следствием, найти преступника или преступников означало для комиссара заплатить долги, отблагодарить человека, сыгравшего благодатную роль в его жизни и ничего не потребовавшего взамен.

Однако, как он ни старался, концов было не найти. Шелудивая словно испарилась. Ее не могли обнаружить ни в Италии, ни во Франции, ни в Англии, Была одна зацепка: какой-то бродяга за три месяца до преступления на вилле Рубироза видел, как она разговаривала с каким-то приличным синьором. Слово «приличный» было единственной зацепкой. Больше никаких словесных описаний очевидец дать не смог. В одном только Турине, думал комиссар, в картотеке значилось не менее двухсот тысяч вполне «приличных» людей. И каждый из них мог оказаться «тем самым приличным». И просвета в этом тумане пока не предвиделось.

А Рембрандт? Не может же картина размером в два с половиной метра на два и к тому же стоимостью в 50 миллиардов, исчезнуть совершенно бесследно?

Через Интерпол были проверены все каналы контрабандного сбыта произведений искусства, информаторы и скупщики краденого в Париже, Лондоне и Нью-Йорке — никаких сведений. Никаких намеков.

Лондонское страховое общество Ллойда совместно с туринским «Торо» предложили баснословное вознаграждение в два миллиарда тому, что сообщит сведения, полезные для поисков картины. Снова никаких результатов. Что-то подсказывало комиссару Ледорубу, что решение этот дела следует искать в прошлом самого семейства Рубироза. Чтобы отыскать преступника или преступников, следовало заняться мотивами преступления, повлекшего за собой целую волну убийств. Комиссар дорого бы дал, чтобы докопаться до причин взаимной ненависти между Франческо и Самуэлем. Но оба они успели унести эту тайну в могилу.

— Алло! Говорит комиссар Ришоттани, Не будете ли вы столь любезны соединить меня с комиссаром Брокаром?

— Минуточку, соединяю.

— Алло, qui est à l'appareil?[6]

— Комиссар Ришоттани. Как дела, мосье Брокар?

— Отлично, — ответил Ален по-итальянски. — Я уже догадываюсь, о чем вы будете говорить.

— Послушайте, Брокар, я насчет этого дела Рубироза. У меня появилась одна гипотеза. Давайте обсудим.

— Ну что ж, я слушаю.

— Я долго думал обо всем этом деле. В Турине, как вам известно, при странных обстоятельствах были убиты трое из семейства Рубироза. Накануне возле их дома была замечена Шелудивая, но ее следы рассеялись и боюсь, что живой мы ее не увидим. Я подозреваю, что убили и ее. Dulcis in fundo[7] — знаменитое «Совокупление» Рембрандта стоимостью в пятьдесят миллиардов испарилось без видимых следов. Вам не кажется, что это слишком для одного дела?

— Конечно, кажется.

— С моей точки зрения, тут могут быть два варианта: или мы имеем дело с целым рядом случайных, необъяснимых обстоятельств, мешающих нам получить общую картину преступления, или же с опытным и коварным преступником.

— Je suis d'accord avec vous.[8]

— Я пришел к следующему заключению: если мы хотим решить это дело, следует заняться прошлым всего семейства, включая прошлое всех погибших, а также вдовы Франческо Рубирозы. Расследовать надо все и вся, без всяких исключений, включая друзей и всех, кто имел касательство к семье антиквара. Может, старик или племянник кого-то разорили, а тот начал мстить и уничтожил всю семью. Есть и другой вариант: кто-то решил замутить воду, чтобы спокойно выкрасть картину, например, убийство могло быть совершено потому, что его узнали.

Комиссар Брокар ответил:

— Я согласен расширить рамки расследования, но я бы выбрал второй путь: все внимание — краже картины, которая, по-моему, пока что спрятана. Не забывайте, что иногда нам удавалось возвратить украденное произведение, например, при перекупке, даже спустя несколько лет. Доносы, подсказки, неофициальные сведения — все это может всплыть самым неожиданным образом. Я почему-то уверен, что картина спрятана в надежном месте в ожидании покупателя или заказчика похищения. Если речь шла о мести, зачем было симулировать самоубийство Рубирозы? Проще было бы его убить, как и всех остальных. Думай что хочешь; но я воспринимаю это как самоубийство с сатанинской целью задать нам хлопот. Ведь дверь была закрыта изнутри, балкон тоже. Никто к нему не приходил. На пистолете были его отпечатки пальцев. Смерть наедине с марочным шампанским — это вполне в его духе.

— Мосье Брокар, при всех случаях знать все о прошлом Франческо Рубирозы и причинах ненависти к дяде может оказаться очень полезным. Франческо дебютировал в Париже более тридцати лет назад. Я думаю, если это даже и нелегко, вам удастся, так или иначе, переговорить с людьми, знавшими его в то время. Кто-нибудь, наверное, еще остался. Мало-помалу я хочу восстановить мозаику его жизни с самого начала и вплоть до трагического конца. Особенно меня интересует то время, когда дядя и племянник дружно двигались по одной деловой дороге.

— Bien entendu.[9] Кстати, мосье Ришоттани, вдова Франческо кое-что мне рассказала, но, мне думается, не все. Попробуйте поговорить с ней, когда она будет в Риме. Как знать, может она решится еще на какое-нибудь признание. Она утверждает, что не знает причин известной нам ненависти, но, по-моему, говорит неправду. А пока что она занялась работой, взяла в свои руки дела мужа в Риме, Париже, Лондоне и Нью-Йорке. Работает как настоящий менеджер. Ей помогает дочь.

Кстати, еще кое-что. Среди антикваров ходит одна курьезная сплетня. Говорят, что племянник и старик, оба ненавидели гомосексуалистов. А между тем все директора их галерей — педики.

— Как-как?

— Да вот именно так. Главное, что все это более или менее истеричные типы, и не совсем ясно, почему их взяли на это место.

— По «высочайшим» соображениям. Короче, ради коммерческой выгоды. Видите ли, Брокар, вы, похоже, не очень знакомы с миром искусства, иначе вы бы знали, что «они» считаются наилучшими продавцами в мире. Они способны любую мазню выдать за… Рембрандта, например.

— Или, наоборот, Рембрандта… за мазню?

— Комиссар, — сказал Брокар, — смотрите, чтобы это дело не стало вашим Лейпцигом.

— Не беспокойтесь, если такое случится, я постараюсь подавить дела в последующие мои «сто дней» и избежать Ватерлоо.

— Во всяком случае, Ришоттани, не забывайте, если у меня и не найдется для вас какого-нибудь островка, то уж кровать и бутылочка доброго вина всегда к вашим услугам.

— Благодарю вас.

— Embrassez pour moi les belles italiermes. A bientot.[10]

Ришоттани опустил трубку и подумал, что, в сущности, картина может находиться и где-нибудь в Америке, замаскированная под мазню, или в Европе. Этот метод неоднократно использовался контрабандистами. Шедевр зарисовывался любым сюжетом, и картина проходила таможню без лишних осложнений, как произведение талантливого современного (но неизвестного) автора. Потом с помощью химии верхний слой снимали, и шедевр во всем своем блеске оказывался в доме заказчика. Да, заказчика, потому что никто не мог бы убедить комиссара, что похищение Рембрандта не было кражей по заказу, одним из труднейших для расследования преступлений. И если уж убивают из-за жалкой дозы наркотика, то что уж говорить о пятидесяти миллиардах.

О Рембрандте тогда многие писали: газетчики, искусствоведы, просто знатоки. О нем говорили Миксер и Самарканда по итальянскому телевидению, а французская «Антенн-2» передала даже специальное исследование.

Великий художник Рембрандт ван Рейн, родившийся 14 июля 1606 года в Лейдене, небольшом городке в нескольких десятках километров от Амстердама, где он скончался в 1669 году, никогда и ни за что не мог бы подумать, что одна из его картин, несомненно, самая неизвестная и нигде не упоминавшаяся, вплоть до начала XIX века, в XX окажется в центре загадочной истории интриг, преступлений и смерти.

Родители Рембрандта, беспокойного молодого человека, старались дать ему классическое образование и направить в свое время в Лейденский университет, но оказалось, что карандаш и кисть художника он предпочитает латинскому или еще какому-то учебному тексту или предмету, к которым он не чувствовал ни малейшей склонности. Родители, родом из простых деревенских мельников, должны были отказаться от честолюбивых планов и уступить действительности.

Их сыну суждено было стать не писателем, а художником, великим художником, одним из величайших художников в истории живописи. Но в далеком XVII веке они не могли еще знать о месте, уготованном Рембрандту в истории искусства и, скрипя сердцем, согласились на его учебу сначала у маэстро Якоба ван Свандербюрха в 1621–1623 годы, а потом в Амстердаме, в ателье Питера Питерсона Ластмана в 1624 году, у которого он пробыл в учениках всего несколько месяцев. Врожденные способности и несомненный талант позволили ему, в восемнадцатилетнем возрасте, открыть в родительском доме в Лейдене собственную студию. А через четыре года, в 1628 году, о нем пишет некто Арент ван Бюхель из Утрехта. Возможно, раздраженный тем, что двадцатидвухлетний художник уже многих заставил лестно говорить о себе, он высказался таким образом: «Много значения придается сыну мельника. Но это преждевременно». Однако слава Рембрандта продолжала шириться и расти, вопреки подобным предсказаниям. Несмотря на то, что его учителями были скромные художники, природный гений Рембрандта проявляется естественно и неудержимо, привлекая к нему внимание Европы.

В конце 1631 года он переезжает в Амстердам и организует новую мастерскую в доме своего компаньона Хендрикса ван Эйленбюрха. В 1634 году женится на его богатой племяннице Саскии.

Растет количество заказов; они поступают отовсюду, и множество учеников собирается вокруг учителя, который вынужден снять большое помещение, чтобы иметь возможность всех разместить и быть к ним поближе.

Обычно у каждого ученика была своя комната, где он жил и работал. Все остальные помещения здесь были отделены друг от друга матерчатыми или картонными перегородками, чтобы, не мешая друг другу, ученики могли писать с натуры.

Именно в этой мастерской, благодаря шалости одного из учеников, и возник у Рембрандта замысел одного из самых спорных шедевров, не свойственных творчеству художника. Почти три столетия этот шедевр пребывал в безвестности. В 1965 году профессор Федерико Дзери, собрав солидную документацию и представив неопровержимые доказательства подлинности картины, прекратил, наконец, все споры по поводу авторства великого голландца. Но продолжим по порядку.

Весной далекого 1635 года один из учеников Рембрандта, как говорится об этом во многих биографиях художника, должен был написать портрет девушки. Неожиданно он решил привести ее в свою комнату. Остальных его товарищей стало мучить болезненное любопытство, и они, молча столпившись, стали наблюдать за ним через щель в стене. Между тем, художник и его модель из-за сильной жары, между шутками и делом, стали потихоньку раздеваться и разделись догола.

В это время Рембрандт, обычно следивший за работой своих учеников, не найдя их в мастерских, очень удивился и стал переходить от комнаты к комнате. Наконец, он нашел их, подглядывавших за своим товарищем. Узнав в чем дело, он также стал следить, прильнул к щели и услышал, как молодой художник сказал, обращаясь к девушке:

— Теперь мы прямо как Адам и Ева в раю, потому что тоже голые.

Разгневанный Рембрандт перебил его:

— Именно потому, что вы это заметили, вы должны покинуть рай!

Непонятная и ужасная ярость охватила его. Он заставил ученика открыть комнату и палкой выгнал оттуда обоих. В какой-то момент он, вероятно, почувствовал себя высшим судией, изгоняющим из рая земного первого мужчину и первую женщину, дерзнувших выказать неповиновение и преступить правила его школы. Он был так взбешен, что оба едва успели накинуть на себя что подвернулось под руку и в страхе убежали. Когда гнев прошел, он рассказал обо всем своей нежной Саскии, и они от души посмеялись. Но уснуть он не мог. Одна и та же сцена, во всех мельчайших и незначительных деталях, постоянно рисовалась в его воображении.

Стиль художника всегда основывался на деталях: усы аркебузира, например, или кончик собачьего хвоста, или шляпка богатой торговки, или беззубая улыбка подмастерья и алчный взгляд ростовщика, С помощью бликов света он выделял, словно обнажая тех, кто ему позировал и для более рельефного изображения главного в сюжете, погружал в тень все незначительное, не заслуживающее увековечения на его холсте. Пока, не в состоянии заснуть, он беспокойно крутился в постели, два юных обнаженных тела, готовые соединиться, все отчетливее вырисовывались перед его глазами. Невинная, непосредственная девушка чуть иронично наблюдает за обнаженным юношей и как будто говорит: «Вот видишь, я могу быть причиной твоего волнения, и я счастлива». В то же время сияние ее глаз говорило о чувственной нежности, которая приходит к женщине лишь за миг до соединения, когда томительное желание влечет ее отдаться страсти. Обнаженный юноша, живое воплощение мужественности и силы, приближается к девушке, заранее наслаждаясь радостью обладания, счастливый оттого, что она согласилась, с гордо поднятым членом… А на лицах толпящихся соглядатаев можно прочесть не то желание, не то какую-то зависть, не то все это одновременно, и чувствуется, что возвышеннейший миг обладания они готовы превратить в пошлейший фарс. Но настойчивее всего преследовало художника лицо девушки, выражавшее восторженное желание отдаться, раскрыть свое лоно.

Как будто движимый таинственной силой, он, согласно легенде, вскочил с постели и в разгаре ночи, при слабом свете свечей, яростно набросал эскиз своего будущего шедевра. На другой день, тайно от всех, он начал прорисовывать основных участников своего ночного кошмара. Месяцами он работал дома и, как обычно, помногу раз возвращался к картине, чтобы подправить какую-нибудь деталь или придать еще больше выразительности лицу. Эта его манера постоянно, то тут то там, подправлять собственные картины, доходила до того, что когда заказчики слишком близко подходили к портретам, которые он не считал законченными, он предупреждал: «Будьте осторожны, от запаха красок вам может стать дурно».

Примерно через год первый шедевр эротической живописи XVII века был закончен и, обернутый в полотно, лежал в одной из комнат в доме художника, Саскии было велено никому не говорить о картине. Вопреки своим привычкам, Рембрандт на этот раз картины не подписал.

В 1642 году жена Рембрандта, тяжело больная туберкулезом и ослабевшая от почти перманентного состояния беременности, умерла, завещав все свое состояние единственному оставшемуся в живых сыну, Титусу, а право пользования — мужу.

В 1645 году к Рембрандту приехал дон Антонио Руффо, сицилийский дворянин, большой почитатель таланта художника и важный заказчик. То ли из-за неумеренных возлияний, то ли из-за желания показать заказчику что-то необычное, то ли просто не сдержавшись, Рембрандт показал ему «Совокупление», как он называл это полотно. Благородный сицилиец, в жилах которого текла горячая кровь и который, как истинный сицилиец, понимал толк в женщинах и в любви, просто чуть с ума не сошел при виде этого шедевра. Он не мог от него оторваться, потрясенный реалистичностью и многообразием чувств на полотне. Здесь, в этой картине было все: желание, непосредственность, томление, вожделение, зависть и ревность тайком наблюдавших за двумя обнаженными фигурами, блики света, неожиданно подчеркивающие позы и высвечивающие чувства… Луч света, упавший на картину из круглого окошечка под крышей комнаты, упал на член юноши и отразился в лице девушки, любующейся его мужской силой с какой-то иронической истомой.

Дон Антонио был буквально ослеплен красотой картины и, хотя обещал больше не вспоминать и не говорить о ней, почти немедленно начал преследовать Рембрандта просьбами о продаже. Месяца не проходило, чтобы художник не получал письма с одной и той же неизменной просьбой. К тому времени у художника начались неприятности с правосудием из-за некой Герты Диркс, которая возбудила против него дело о нарушении обещания жениться. Художник продолжал автоматически уничтожать все эти послания благородного сицилийца. Эта предосторожность оказалась небесполезной, так как в 1654 году церковный суд обвинил его и Хендрикье Стоффело во внебрачном сожительстве. Вопреки утверждениям о баснословных суммах, которые он получал за свои картины, знаменитый художник постоянно нуждался, так как задолжал за дом, который купил еще в 1639 году и оплатил лишь наполовину, страдал из-за экономического кризиса, охватившего страну, и из-за своих капризов он был одним из самых оригинальных и взбалмошных коллекционеров произведений искусства.

В 1656 году Рембрандт решил уступить просьбам дона Антонио Руффо и, под давлением кредиторов, за огромную сумму продал ему «Совокупление», взяв с него слово чести, что ни это, ни другие ранее купленные полотна анонимного автора, приобретенные как картины Рембрандта, на Сицилии выставляться не будут. Сияющий от радости сицилиец безоговорочно принял все условия и немедленно «сослал» картину в один из отдаленных залов своего дворца в Катании, чтобы иметь возможность в одиночестве спокойно наслаждаться легким лукавством и иронией в выражении лица девушки, победоносным взглядом юноши, эротической стихией, исходящей от этих обнаженных тел, подчеркнутой умелой игрой светотеней.

После одиннадцати лет почти бесплодных ожиданий, наконец-то увенчавшихся успехом, упоенный радостью победы, он отправил Рембрандту письмо следующего содержания:

Из рапорта об убийстве Игнацио Граделлини:

Когда комиссар Ришоттани приехал на римский Термини курьерским поездом, его встретило почти весеннее солнце. Новый поезд, появившийся всего несколько лет назад, прибыл в точном соответствии с расписанием, в то время, как старый «Сеттебелло» ухитрялся за то же время опоздать больше, чем на час.

Он не слишком-то рассчитывал на обе назначенные встречи: со старой тетей Рубирозы и к вечеру с его вдовой. Но ничего не следовало оставлять на волю непредвиденных обстоятельств. Он надеялся на какую-нибудь несдержанность в разговоре, на случайно брошенное замечание или неуместную реплику. Неспособность дать ответ на определенные вопросы, скрытое намерение все отрицать, явные попытки скрыть правду с помощью лжи, все эти незначительные детали, которые постепенно накапливаются в ходе беседы, конечно же, дадут ему возможность составить себе более четкое представление обо всем этом деле. И не потому, что он надеялся все разрешить с помощью нескольких бесед, а потому что чувствовал: более глубокое знакомство с оставшимися в живых участниками этой трагедии позволит ему, возможно, вывести расследование на правильный путь. Ведь знание психологических мотивов, породивших ненависть между двумя гигантами антикварного мира, между стариком и молодым человеком, несомненно, могло бы стать ключом к разгадке. К тому же, он неплохо знал и понимал старика Рубирозу, а о Франческо не знал ничего или почти ничего, если не считать сведений, почерпнутых из легкомысленных напыщенных статеек некоторых художественных журналов. К тому же, журналисты уделяли больше внимания очаровательной супруге антиквара. Ничего не поделаешь: журналисты — те же мужчины, и им не так просто отделаться от обаяния красоты.

Он никогда особо не упрекал себя в том, что ему так и не удалось выяснить у старого Рубирозы причины этой обоюдной ненависти. Знать бы, что когда-нибудь придется заниматься этим официально! К сожалению, в мире слишком много «если бы» да «кабы», «но» и «возможно» и существуют вопросы, на которые так и нет ответа. Поэтому жаловаться не на что, незачем и некому. Иногда жизнь — это сплошные упущенные возможности, но сожаления по этому поводу делают ее еще беспросветнее и нисколько не помогают в решении самых банальных проблем.

Задумавшись, он дошел до стоянки такси. Там выстроился довольно рутинный хвост. Он терпеливо дождался своей очереди и попросил довезти его до площади Навона, одной из его любимых. Тут он сел за столик на открытом воздухе, заказал спагетти, боккончини по-римски и четверть литра белого «дей Кастелли», сказав себе: «Наконец-то спокойно и с удовольствием поем и просто посмотрю на прохожих». Он умиротворенно любовался площадью, залитой почти весенними лучами солнца и наслаждался каждым мгновением своего легкомыслия и беззаботности. Время пролетело совсем незаметно.

В 14.30 он позвонил Джулии в банк, на работу.

— Чао, любовь моя. Ты можешь освободиться?

— Конечно. Меня заменит подружка. А ты где?

— В Риме.

— В Риме, несчастный, и ничего мне не сказал? Как посмел туда поехать без меня и без моего позволения?

— Секретная миссия, — пошутил комиссар. — Завтра я вернусь, потому что соскучился. Уже почти три недели не виделись…

— Да, правда. Но не напоминай мне об этом, а то я начинаю волноваться. Ну, говори. Когда я долго тебя не слышу, просто звук твоего голоса — как будто ты меня целуешь.

— Извини, у меня мало времени, срочно бегу к одной синьоре. Надо для расследования.

— Молодая?

— Да!

— Сколько!

— Чуть больше восьмидесяти, — рассмеялся Армандо.

— Скажи мне еще что-нибудь.

— Джулия, пора прощаться. Я звоню из автомата, тут очередь.

— Пока, любовь моя!

Она резко бросила трубку. Комиссару опять стало как-то не по себе, потому что он почти всегда чувствовал себя в чем-то виноватым перед ней.

Армандо остановил такси и ровно в три позвонил в дом № 12 по улице Паоло Фризи, где жила тетушка Франческо Рубирозы. Почти сразу же какая-то пожилая женщина открыла ему дверь и дрожащим голосом спросила:

— Комиссар Ришоттани, я полагаю?

— Собственной персоной.

— Эрменеджильда Боттеро. Располагайтесь. Я ждала вас. — Она провела его в салон и добавила: — Пока я вас ожидала, я приготовила кофе. Не желаете ли чашечку?

— Спасибо. С удовольствием.

Она исчезла буквально на минуту, а комиссар подумал, что тетушка Франческо держалась великолепно, несмотря на свои восемьдесят с лишним лет. Судя по ее все еще прямой и стройной фигуре можно было догадаться, что в молодости это была необычайно красивая женщина: и короткие белые волосы, обрамляющие совершенный овал лица, уже подточенного морщинами; большой рот с несколько сморщенными, но все еще пухлыми губами; маленький, капризно вздернутый вверх носик. Именно он и придавал ее лицу какое-то снобистское выражение, странным образом контрастировавшее с ее невероятно спокойными манерами женщины, уже уставшей от своей безмятежной жизни и безмятежно ожидающей смерти.

Эрменеджильда почти сразу же вернулась с подносом, на котором стояли две полные чашечки дымящегося кофе. Аромат кофе наполнил салон, обставленный не без претензии на элегантность. «Вот эту консоль в духе неоклассицизма, возможно, подарил своей тетушке Франческо», — подумал комиссар.

— Прелесть, что за консоль, — сказал Армандо, просто чтобы начать разговор.

— Спасибо. Она действительно прелестна, и некоторые антиквары предлагали мне за нее весьма приличную цену, но я не рассталась бы с ней, даже если бы умирала с голоду. Франческо подарил мне ее на серебряную свадьбу, и я люблю ее. Она для меня как живая. Ведь Франческо для меня был как сын. Я очень хотела иметь сына, но, к сожалению, судьба отказала мне в этой радости… Я до сих пор не могу успокоиться, не могу поверить, что его убили вдали от тех, кто так его любил.

Комиссар подумал: «Ну вот, опять двадцать пять. Никто не хочет поверить в самоубийство. И это несмотря на рак, на письмо к жене, на закрытые изнутри двери номера и балкона». Но он не решился прервать ее излияния, потому что боялся обратной реакции решившегося на откровенность пожилого человека, доверившегося другому, тому, кто просто заинтересовался им и заполнил пустоту его существования.

— Я как сейчас его помню, — продолжала синьора Боттеро. — Когда он был еще мальчишкой — это был сущий дьяволенок. Он ни минуты не мог устоять на месте. Сестра (его мать) просто с ума сходила. С первого этажа, где они с матерью жили, он забирался по жалюзи к соседке на четвертый этаж, чтобы попросить карамелек. Когда соседка его видела, она до того пугалась, что готова была отдать ему все что угодно, лишь бы прекратить это. Тогда ему было всего девять. Сестра была слишком строга с сыном, но Франческо не был злым мальчиком. Просто он был очень живым, ему необходимо было дать какой-то выход своей необычайной энергии: куда-то забраться или поцапаться с мальчишками, или поскандалить с прислугой. В общем, это был беспокойный ребенок, в любой момент готовый выкинуть любую штуку и втянуть в свои опасные забавы друзей.

Все военные годы, с сорокового по сорок пятый, мы провели в Пьемонте. Там у одного крестьянина отец Франческо снял в двух километрах от Нови Лигури флигель на хуторе. Франческо мог ходить в гимназию при институте св. Сан-Джорджо. Дисциплина и религиозные требования отцов-бернабитов, руководивших гимназией, еще более обострили у Франческо природную непоседливость и любовь к свободе. Неожиданно сменив городской образ жизни на деревенский, он терпеть не мог закрытого пространства. Ему нравилось прогуливать уроки и наблюдать за работой крестьян на полях, ходить в лес за грибами, пасти скот, охотиться с пращей за дикими кроликами, обирать сады и воровать яйца, больше из-за жажды сильных впечатлений, чем из-за необходимости, хотя в конце войны с едой стало довольно туго. Не хватало оливкового масла, соли, масла. Чего особенно не хватало, так это спокойствия, зато было достаточно страха перед немцами. Разыскивая партизан, они могли в любой момент днем и ночью зайти на хутор и поднять всех на ноги.

Франческо рос как самый настоящий крестьянин. Он умел доить коров, ухаживать за скотом, чистить хлев, пахать, править быками. Но самое главное, становился настоящим дикарем, который терпеть не может Приличной одежды и приличных манер. Как только ему удавалось уйти из-под наблюдения моей сестры, он тут же снимал с себя ботинки и босиком, без рубашки, убегал на поля вместе с батраками из соседних хуторов. Даже по снегу он мог ходить босиком и говорил, что ему не холодно. Может, так оно и было, потому что деревянные цокколи пропускали воду со всех сторон и мальчик жаловался, что у него постоянно мерзнут ноги, но достать настоящие кожаные ботинки в то время было не так-то просто.

Однажды — я прекрасно помню этот случай — пьяный немецкий солдат увидел, как Франческо, на индейский манер, пытается без седла объездить жеребенка, привязав его на длинной веревке к дереву. Немец направил на него винтовку и приказал: «Ты прыгать или я стрелять!» Франческо спрыгнул на полусогнутые ноги, но так как был босиком, поранил подошву. Из раны начала капать кровь. К счастью подошел их капитан. Он увидел, что мальчику угрожают, что-то сухо приказал солдату, и больше мы этого солдата не видели. Но у Франческо в душе осталась ненависть. Однажды он мне признался:

— Знаешь, тетя Эрменеджильда, я в первый раз почувствовал желание убить.

— Как это?

— Когда немец сказал мне: «Ты прыгать или я стрелять!», я сначала немножко испугался, а потом, когда порезал ногу, боль ударила в голову и меня охватила злоба, и я подумал: «Вот сейчас допрыгаю до него и вопьюсь ему в горло». Знаешь, тетя, это можно сделать, я один раз видел, как это сделал кот, когда поймал здоровую мышь. Я видел, как он ее схватил и услышал, как зубы впиваются в нее, услышал ее предсмертный писк и увидел, как закапала кровь. Так вот, тетушка, я хотел точно так же поступить и с немцем. Своими зубами я захотел разорвать ему горло, чтобы не чувствовать боли в ногах. Мне захотелось услышать его предсмертный писк в то время, когда я буду перегрызать ему вены.

Нашему мальчику было тогда всего-то лет двенадцать, и мне не понравились его ненавидящие и в то же время горящие от удовольствия глаза, когда он говорил о своем желании убить. К сожалению, война (вы это знаете лучше меня) оставила неизгладимый след в душах многих людей. Когда война окончилась, мы все возвратились в Рим. К тому времени, из-за несчастного случая, погиб отец Франческо. Мальчик рос очень впечатлительным, и смерть отца была первым настоящим горем в его жизни. Тогда-то его и взял под свою опеку брат отца, Самуэль Рубироза, имя которого в среде антикваров уже приобретало известность в Пьемонте.

После небольшой паузы она продолжала свой рассказ.

— Франческо искренне привязался к своему новому отцу, который был намного мягче и снисходительней родного, и продолжил свою учебу у отцов-бернабитов в Турине, правда, часто прерывая занятия из-за нежелания заниматься. Ошибка обоих братьев (я говорю об отце и опекуне) заключалась в том, что они во что бы то ни стало старались дать ему религиозное образование, а юноша воспринимал религию как злобную, лицемерную, ханжескую силу. Окончив с грехом пополам это заведение, он стал изучать под руководством дяди искусство антиквара.

Но Турин, Рим, вообще весь наш «сапог», вскоре стали ему малы, и уже тогда начались первые недоразумения и разлады с дядюшкой. Франческо видел весь мир, Самуэль — один Турин, а когда он пытался заглянуть чуть дальше, то взгляд его, самое большее, достигал Милана и Рима. С течением времени все эти расхождения между ними, как и должно быть, переросли в недопонимание, а затем в зависть и ненависть. Старик был из отряда толстокожих млекопитающих, а племянник — из хищных птиц. Первый отличался своей тяжелой, спокойной, но уверенной походкой слона; у второго был взгляд орла и стремительность сокола.

Когда двадцатитрехлетний Франческо уехал в Париж, он объявил о продаже своей туринской антикварной лавки, а Самуэль, чтобы удержать его при себе, сделал все возможное, чтобы продажа не состоялась. Из Парижа он сообщил дяде, что там можно было заключать отличные сделки, и что он не собирается возвращаться в Италию. Это письмо прямо разворошило семейное осиное гнездо. Мой двоюродный брат обозвал его фантазером, но больше всего, из-за своего огромного самомнения, он никак не мог понять, почему Франческо мог быть счастливее его в чужой стране и вдали от семьи. На самом же деле он не мог примириться с тем, что у племянника могут быть собственная жизнь и собственные устремления, в особенности, когда его собственные представления обо всем этом не совпадали с понятиями племянника. По его мнению, племянник должен был оставаться чем-то вроде его правой руки и хранить ему верность до гроба, следовать за ним, осуществлять все его планы, не позволять себе роскоши иметь собственные, более честолюбивые. Беспредельно, но бессознательно ограниченный, Самуэль в области искусства считал себя чем-то вроде Господа-бога и был уверен, что видит дальше и понимает больше других, хотя, вообще-то был самым заурядным провинциалом с почти что патологическим комплексом полноценности и авторитетности. Он не принимал и не выносил критики и, по-иезуитски маскируя это, насаждал культ собственной личности. Однако, будучи достаточно умным человеком, он старался скрывать свои ужасные недостатки с помощью вежливых, любезных до елейности манер. Не знаю, смогла ли я все правильно объяснить.

— Извините меня, синьора Боттеро, но вы, кажется, хотите сказать, что под шкурой ягненка прятался волк?

— Вот именно! Я даже считаю, что с помощью любезностей он навязывал, ни больше ни меньше, свой диктат, точно так же, как делают это иезуиты: или целуй распятие, или гори на костре. Естественно, что это его священное пламя, как и пламя церковных костров, сопровождалось речами о добрых намерениях по спасению человечества и во благо Франческо. Но с нашим племянником это не проходило, потому что он был молодым энтузиастом, сильной личностью с совершенно определенными намерениями. Он отдал свою привязанность сначала Самуэлю, но потом понял, что дядя пытается использовать его исключительно для осуществления собственных амбиций, с тем, чтобы увенчать успехом собственные пустяковые планы. Пока это было возможным, Самуэль беззастенчиво использовал инициативу и работоспособность Франческо, придерживая его при себе и всячески давая понять, что он самый любимый и самый способный его ученик, который со временем унаследует все семейное дело.

Когда Франческо женился в первый раз на одной очень фривольной и не очень умной австриячке и попросил денег на открытие собственного магазина в Париже, этот дурак, мой братец, совершенно не понял (в отличие от Картье, Гермеса и Булгари в свое время, а затем и от Леви, Крамера, Мейера и других китов антиквариата), насколько важно было, чтобы имя Рубироза фигурировало в городе с такими международными связями. Когда тамтамы антикваров (куда как мощнее африканских) донесли до общего сведения заинтересованных лиц, что вместо этого старик «репатриировал» племянника, всего лишь ради того, чтобы открыть небольшую галерею в Риме, все единодушно прозвали его «итальянским кретином». Этот идиот, корчивший из себя Господа-бога (да простит ему Господь после смерти), даже не догадывался, что написать собственную фамилию на магазине в Париже — это сделать ее известной во всем мире.

— Вы не очень-то любили старика. Почему? — спросил Ришоттани.

— Очень просто. Если у тебя приемный сын, то с ним и надо обращаться как с сыном: следить за ним, подбадривать, помогать ему реализоваться там, где он желает и когда он этого хочет. Он не должен превращаться в пассивное орудие, в раба, используемого для осуществления собственных амбиций. Только собаки, потому что они глупы, сохраняют слепую верность, и только от них следует требовать абсолютной верности, а не от разумных человеческих созданий, свободных в своем выборе. Именно это я ставила в вину моему двоюродному брату при жизни и в этом продолжаю обвинять его после смерти: он любил Франческо и смотрел на него как на пса, а когда пес, который таковым не был, вздумал огрызаться, он поступил с ним, как с собакой, посмевшей укусить хозяина — подло выгнал его из дома, как будто его никогда и не было. А когда заметил, что Франческо — вовсе не пес, постарался уничтожить его в самом конкретном смысле этого слова, прежде всего морально. Этой подлости я не могла ему простить ни при жизни, не могу сделать этого и после смерти.

— Одной вещи я не могу понять, синьора Боттеро. Ведь Франческо прислушивался к вашему мнению. Почему вы не попытались открыть ему глаза насчет Самуэля?

— Я пыталась это сделать, но не забывайте, что до моего приезда в Рим Франческо верил моему брату, как сын верит отцу, и восхищался им. Однажды он даже сказал мне: «Тетя, мне действительно повезло. Я потерял отца, но нашел другого, еще лучше».

— Что вы думаете об убийстве на вилле и пропаже картины? Она как в воду канула.

— Ну что тут можно сказать? Конечно же, многие облизывались на эту картину стоимостью в пятьдесят миллиардов. Держать ее дома было всегда рискованно и свидетельствовало только о недостатке ума. Преступника или преступников, по-моему, следует искать среди антикваров или клиентуры моего кузена. То, что убили старого эгоиста не страшно. Мне жалко парнишку, потому что и в этом случае, как всегда, расплачиваются невиновные.

— А что вы можете сказать о синьоре Аннализе Вакка, по мужу Рубироза?

— Я не очень с ней общалась, но вполне достаточно, чтобы понять: это вульгарная, ничтожная женщина, честолюбивая карьеристка, — сказала синьора Боттеро с горечью.

— Как вы считаете, у нее могли быть близкие отношения с вашим братом?

— Я бы не слишком удивилась. Я долго не могла понять, каким образом Диего вдруг избавился от импотенции. В свое время его осматривали самые знаменитые эндокринологи Европы, и все единогласно заявили, что это непоправимо. Но давайте вернемся к Франческо. Целых три года он всячески старался получить кредит для организации дела в Париже, ко все было бесполезно. Мой братец был непоколебим. Его поддерживала и жена-австриячка, родители которой жили в Италии. Мой кузен все время предлагал открыть магазин на паях в Риме, приводя в качестве основного аргумента то, что необходимый для этого капитал был до смешного мал по сравнению с возможным дебютом в Париже. Хотя Франческо так и не понял, куда девались все миллиарды, которые он заработал для дяди, в конце концов он уступил и открыл небольшую художественную галерею в Риме на улице Бабуино, но никогда не смог простить ему того, что тот обманом заставил его покинуть Париж. Мне кажется, что именно с той поры он увидел дядюшку в истинном свете, и в душе его родилась глухая озлобленность, превратившаяся впоследствии в глубокую ненависть.

В душе я понимала Франческо и оправдывала его: он всю жизнь проработал на дядю, а когда однажды решился попросить что-то для себя, услышал: «Не ешь, что хочется в Париже, а лопай, то, что дано в Риме».

— Но, синьора, — перебил комиссар, — вы действительно думаете, что причиной глубокой ненависти между двумя людьми может стать разница во мнениях по поводу того, где открыть филиал? Мне кажется, что подобное предположение лишено серьезных оснований.

— Вовсе нет, — раздраженно сказала синьора Боттеро. — Практически, речь шла о злоупотреблении доверием. Подумайте сами: молодой человек почти двадцать лет работает на дядю, которого любит и уважает больше, чем родного отца. Себе он оставляет лишь небольшой процент от огромных заработанных денег, идущих в доход семьи. Он часто рискует, пересаживается с самолета на самолет, перелетает из страны в страну, пересаживается на машину… И все это во имя обогащения всего семейства, в то время как мой старый дорогой кузен сидит себе преспокойно в Турине, и даже мысль о возможности сесть на самолет приводит его в ужас. Он боится жены, этой гарпии, боится ее родителей: она всех пристроила к нему на работу. На людях это был лев, а дома — побитая собака. Племянник понимал все это, но из любви к дядюшке продолжал на него работать. Но когда он попросил что-то для себя, с ним поступили, как с собакой, осмелившейся укусить хозяина.

Но по-настоящему серьезные события произошли во время подготовки к открытию римского магазина. За несколько лет до этого Франческо, который и в вопросах коллекционирования, в отличие от дяди, смотрел далеко вперед, купил эту знаменитую картину Рембрандта и хотел оставить ее у себя. Для покупки ему пришлось занять деньги в одном из банков, но Самуэль дал гарантии под заем, так что не должно было возникнуть никаких проблем.

Когда Франческо завел разговор об открытии магазина в Париже, мой братец, опасаясь, что тот получит необходимые деньги после продажи Рембрандта, уверил Франческо в том, что ему крайне необходимы деньги. Он отозвал кредит и вынудил племянника покрыть проценты по кредиту, передав картину банку. Оставшаяся сумма должна покрыть расходы по магазину в Риме.

За кулисами всего этого дела он, без ведома Франческо, перекупил картину. Я думаю, что со временем Франческо узнал и об этом «подвиге» моего братца, потому что сплетни антикваров содержат такую информацию, какая не снилась даже «Il Sole. 24 ore»[14] по биржевым вопросам, и его ненависть должна была вспыхнуть еще сильнее… А вы, комиссар, хотите уверить меня, что всего этого мало для ненависти. Да я бы просто убила этого Самуэля.

— Синьора! — воскликнул Армандо. — Я и не предполагал в вас столько энергии и страсти!

— Все — увы — в прошлом. Со смертью Франческо я лишилась смысла жизни и безропотно ожидаю смерти. Старость сама по себе, — тяжелый крест, который нелегко нести даже в течение медленно тянущегося дня, а одиночество — это уже двойная старость, так что я влачу свои дни под гнетом трех крестов и ожидаю, что смерть, наконец, сжалится надо мной и освободит меня от этой тяжести.

— Синьора, прошу вас, не печальтесь, взгляните на мир иначе. Посмотрите на солнце: почти весна, а на полях под Римом уже пробиваются первые ростки.

— Солнцем для меня был он… С тех пор, как его не стало, солнце для меня не светит, и не греет оно меня. Видите ли, Франческо для меня был сыном, которого у меня не было и, мне кажется, что и я была для него матерью, которую он хотел бы иметь. Когда у него возникали какие-то вопросы, он всегда приходил посоветоваться ко мне. А если я спрашивала: «А ты советовался с матерью?» — он говорил: «Оставь. Ты же знаешь, какая она: начнет суетиться и отошлет к Самуэлю». А что до моей сестры, то я ни разу в жизни не встречала матери, которая с таким упорством и постоянством делала бы все возможное и невозможное, чтобы сын не смог выбиться в люди. Хоть бы раз она его подбодрила, хоть бы раз помогла морально или деньгами. Ничего, кроме самых несообразных и абсурдных просьб всегда и во всем подчиняться моему старому кузену и следовать его советам. А с другой стороны, чего можно было ожидать от не слишком умной, эгоистичной и слабохарактерной женщины? Прошу вас, — продолжала она, взяв комиссара за руки, — обещайте мне, что сделаете все возможное, и найдете его убийц.

— Но, синьора, — почувствовал необходимость возразить комиссар, — по нашим сведениям, он сам лишил себя жизни.

— Неправда, неправда! Или все вы глупы, или — соучастники. Это подстроено, потому что он слишком много знал, собрал слишком много улик. Они не могли оставить его в живых, иначе от них бы ничего не осталось! — взорвалась она.

— Какие улики, синьора? Кто от этого мог пострадать, кого он мог уничтожить? Ведь мы ничего такого не знаем, — сказал комиссар. Он нервничал. Его сильно взволновали последние слова синьоры Боттеро.

— Как? Полиции ничего не известно? Вот это да! Хотя лично меня это не удивляет.

— А кто, по-вашему, мог инсценировать самоубийство?

— Да те же доверенные лица знаменитого ломбардского аукциона ТЗМС с филиалами в крупнейших итальянских городах: в Венеции, Милане, во Флоренции и в Риме.

— Прошу вас, синьора Боттеро, расскажите мне все, что вам известно, если хотите, чтобы я нашел убийц вашего племянника.

— Хорошо, — сказала старая женщина тоном, в котором, казалось, слились воедино грусть, ярость и усталость от жизни. — Поскольку вы были другом моего брата, которого, надеюсь, зажарили до того, как он попал в ад (это для ясности), то вам должно быть известно, что крупные аукционы антиквариата не только гарантируют подлинность товара, но и организовывают сбыт даже при той безжалостной и нелояльной конкуренции, которая существует между антикварами. Но в этом еще нет ничего особо скандального, поскольку сами антиквары пользуются услугами аукционов. Тем хуже для них, раз они ведут себя как змеи, кусающие себя за хвост. Но в то время как другие фирмы старались, по возможности, избегать продажи фальшивок, подделок и не очень старых произведений, ТЗМС до сих пор известна в Италии замечательным отсутствием предрассудков на сей счет. По закону они, в принципе, обязаны покупать произведения искусства непосредственно у владельца и сбывать их через аукционы. Но владелец ТЗМС Марио Тарика, предки которого жили на Востоке, занялся скупкой товара через подставных лиц и стал конкурировать не только с антикварами, но и с фирмами по продаже. Не удовлетворяясь этим, он почти еженедельно посылал свое доверенное лицо, Игнацио Горби, в Париж и Лондон для закупки непосредственно у антикваров или на фирмах товара для продажи в собственных салонах и на аукционах.

За несколько лет Тарика превратил Италию в свалку художественных отходов Европы. Франческо заметил, что многие произведения XIX века, приобретенные в Париже, воспроизводились в цветных каталогах ТЗМС уже в качестве работ XVIII века, что соответствующим образом отражалось и на стартовой цене при продаже на аукционе. Весь товар ввозился в Италию тайно. Следов не оставалось. ТЗМС, пользовавшаяся значительной политической и финансовой поддержкой, превратилась в колосса торговли художественными произведениями в Италии, но одновременно стала и проводником мошенничества, злоупотреблений, крупнейшей держательницей опротестованных векселей: на ее счету было больше всего затянувшихся процессов, кончавшихся в ущерб незадачливых клиентов, которые по тем или иным причинам имели с ней дело. Эта фирма оттягивала сроки оплаты за закупки, а точнее, «забывала» оплатить товар и вспоминала об этом, когда ей было удобно, «теряла» картины и ценные художественные произведения, чтобы потом «обнаружить» или «так и не найти», в зависимости от хода очередного судебного процесса. Несовершенство законодательства в области урегулирования прав и обязанностей этих фирм в Италии всемерно способствовало экономическому развитию и процветанию ТЗМС, которая, кроме всего прочего, пользовалась покровительством печати и телевидения и не могла пожаловаться на отсутствие благожелательных статей в печати и интервью по телевидению. В общем, рекламной шумихи было более чем достаточно. Злые языки приписывали это тому, что Тарика не был чужд коррупции в политических сферах, а сама фирма превратилась в рассадник коррупции.

— Синьора, что-то я не совсем понимаю. Не могли бы вы привести какой-нибудь пример?

— Счета в швейцарских банках, квартиры, записанные на имя жены, свекрови или приятельницы, коллекции «фамильных» ценностей, — все это в свете последних скандальных процессов оказалось банальнейшим дилетантством. Зато коррумпирование или финансирование политических партий с помощью механизма аукционной распродажи показало себя новым методом вне всяких подозрений. В день аукциона какое-то произведение, пусть даже невысокохудожественное, за крупную сумму приобретается неким обществом, заинтересованным в политической поддержке, чтобы получить какой-нибудь подряд или добиться постановления, выгодного для его предпринимательской деятельности. Эта крупная сумма, естественно, попадет в карман сенатора X, министра У или члена парламента.

— Об этом мне уже говорил Самуэль Рубироза.

— Кроме того, — продолжала Боттеро, — ходят слухи, что в ТЗМС некоторые родственники известных политических деятелей заняты связями с клиентурой. Мой племянник Франческо с помощью одного общества по компьютерной каталогизации и продаже по лизингу художественных произведений за восемь лет работы исследовал более двадцати трех, повторяю, двадцати трех тысяч подделок или ошибочных атрибуций с отклонением во времени от пятидесяти лет до нескольких веков. К примеру, предметы эпохи Наполеона III продавались за произведения эпохи Наполеона I, а неоклассические копии мебели, изделий из слоновой кости, бронзы и мрамор в стиле Возрождения выдавались за подлинники эпохи Возрождения.

Весь этот огромный объем компьютеризованной документации включал фотографии произведений, даты и час продажи, порядковый номер по каталогу и название аукциона. И хотя мой племянник намеревался нанести главный удар по самой ТЗМС, его исследование беспристрастно касалось всех фирм, действующих в Италии, от Кристи и Сотби до ТЗМС и до самых маленьких и малоизвестных. Эта научная работа стоила ему огромных усилий. В ней приняли участие эксперты из многих стран, специалисты в различных областях антиквариата. Из 23 тысяч выявленных подделок 13 650 прошли через аукционы ТЗМС за последние пять лет. Это огромная цифра, если учесть, что всего за это время было продано чуть более 25 тысяч единиц. Она означает, что более половины антикварного товара — либо фальшивки, либо произведения с ошибочной или искаженной атрибуцией.

— А что же публика? — спросил комиссар. — Неужели любители ничего не заметили?

— Ничего. Потому что люди, посещающие аукционы — почти все нувориши, выскочки со скудным культурным багажом, а еще и потому, что Тарика, человек невероятно хитрый, постоянно и умело направляет внимание публики и средств информации исключительно на некоторые партии товара высочайшего качества и огромного культурного значения, которые постоянно — подчеркиваю — постоянно присутствуют на его аукционах. Сосредоточивая внимание на небольшом количестве высококачественного товара, он под шумок продает немало предметов сомнительного качества, малозначительных в культурном отношении, с сомнительной атрибуцией и даже просто подделок.

На одной из пресс-конференций Франческо намеревался довести до всеобщего сведения всю эту огромную документацию с тем, чтобы вызвать международный скандал, и, в то же время, в предвидении европейского объединения, вовремя потребовать от соответствующих органов урегулирования статуса фирм и торгующих организаций, связанных с антиквариатом, по образцу французских (то есть — запрет на работу в ночное время, гарантия датировки сбытого товара, запрет на приобретение без уплаты налога на приращенную стоимость и т. д.).

Как вы наивно полагаете, Франческо застрелился. Но вот что весьма странно: жена утверждает, что никогда не видела ни одной фотокопии из огромного количества материалов, собранных мужем. Фирма, специализирующаяся на лизинге произведений искусства, утверждает, что за несколько недель до смерти моего племянника она передала ему все необходимое, включая дискеты, и сразу же изъяла из памяти компьютера всю информацию. Парижская полиция утверждает, что это самоубийство, а моей родственнице, жене Франческо, всего через несколько дней звонят по телефону и угрожают: «Не делай глупостей. У тебя дочь. Помни об этом. Сожги фотографии, а то на них погорит твоя дочь». Она сразу же прибежала ко мне, все мне рассказала и спросила, не оставлял ли Франческо каких-либо фотокопий, документов, относящихся к аукционам. Я рассказала ей, что он ввел меня в курс дела, но у меня не было на руках никаких доказательств, иначе я бы давно уже все передала полиции и представителям печати. Она успокоилась и взяла с меня обещание никому и ничего об этом не сообщать, ради спасения дочери Франческо и себя самой.

Видите ли, комиссар, в мои восемьдесят три года я не смерти боюсь, а жизни. Жизнь меня страшит. Если Анник ничего не знает, то ей ничего и не сделают. И дочке тоже. Прошу вас, комиссар, расследуйте все это и передайте этих чудовищ в руки правосудия. Если даже он и был приговорен к смерти от рака, он имел полное право умереть в собственной постели, на руках у любимой жены, утешаемый дочерью, а не кончить, как собака, с пулей во рту. Никто не убедит меня в том, что это не инсценировка, чтобы заткнуть ему рот, навсегда. Прошу вас, комиссар, — заплакала старая женщина. — Не дайте мне умереть с этой тяжестью на душе. Мое последнее желание — видеть, что за смерть племянника отомстили.

— Не волнуйтесь, синьора, — утешил ее комиссар, взволнованный такой искренней и отчаянной мольбой. — Обещаю вам приложить все старания и гарантирую, что рано или поздно все эти люди кончат за решеткой. Вы очень и очень мне помогли, — сказал комиссар, прощаясь с синьорой и, сам себе удивляясь, поцеловал ей руку.

Теперь Ришоттани ехал в такси к вдове Рубироза. Он был окрылен удачей и тем, что время, проведенное с синьорой Боттеро, прошло не без пользы. Теперь в этом деле открывались новые перспективы, но контуры становились все расплывчатее, а само дело — все сложнее и непредсказуемее: настоящий лабиринт. «Как можно, — спрашивал себя комиссар, — строить столько предположений о смерти нескольких человек без единого доказательства, без единой улики, без формулировки состава преступления, в котором хоть что-то подтверждало бы хоть одну гипотезу?»

Спустя несколько месяцев после событий в «Рице» все еще нельзя было с уверенностью утверждать, было ли это самоубийство, или убийство, сработанное под самоубийство с целью сбить расследование с правильного пути. В свете последних событий необходимо было обязательно информировать обо всем Брокара и попросить его дорасследовать все это. Как можно убить человека при закрытых изнутри дверях и окнах, а потом бесследно исчезнуть? Но может быть, в апартаменты № 35 вел какой-то тайный проход, о котором знали немногие? Предположение было не так уж невероятно, поскольку речь шла о старой парижской, многократно перестроенной гостинице. И об этом надо было сказать Брокару. Нельзя было пренебрегать самой невероятной возможностью, необходимо было сделать все для разгадки этого дела, которое становилось его идеей фикс. А тут еще эта исчезнувшая картина.

Итак актуальная документация, собранная Франческо, исчезла. Видимо, ее сожгли или уничтожили еще каким-нибудь способом.

Игнацио Граделлини, единственный, кто мог бы пролить немного света на все это странное переплетение событий, варварски прикончен ударами домкрата.

Старый Рубироза, его невестка и ее сын тоже убиты, как будто по сценарию из фильма ужасов. Дело все больше запутывалось. А хуже всего было то, что никак не удавалось даже предположить, каким будет его исход. Любые предположения могли показаться или оказаться верными.

Никак не удавалось разобраться в противоречиях: смерть, пламя камина и исчезновение улик возвращали следствие к исходному пункту. Кто убил? Почему? Предположение об убийстве на вилле с корыстными целями следовало считать несостоятельным. Уничтожение целого семейства само по себе должно было предполагать более серьезную причину, хотя, конечно, картина стоимостью в 50 миллиардов могла «вдохновить» и на более жестокие преступления. Однако все это пока не убеждало Ришоттани в том, что это могла быть кража по заказу. Он смутно чувствовал, что за всем этим кроется какая-то более горькая, более глубокая и мучительная, совсем другая причина. «Будем надеяться, что вдова сообщит кое-какие сведения, которые помогут решить этот «рубирозовский ребус», а не запутают меня окончательно», — подумал комиссар. Занятый этими мыслями, он подъехал ко входу на виллу дей Глиничи на виа Пинчана № 11.

Он взглянул на часы: почти восемь вечера. Прибыл точно по расписанию. «Самое время, — сказал он себе, — поглубже заглянуть человеку в душу, чтобы, как говорил Брокар, посмотреть, что там скрывает вдова Рубироза, и добраться до причины смертельной ненависти между двумя родственниками».

Двое мужчин, молодой и старый, почти двадцать лет успешно работали вместе, осуществляли общие планы, обсуждали общие дела, рука об руку шли вперед, прекрасно относились друг к другу. Молодой был искренен со стариком, не проявляя обычной сдержанности молодежи по отношению к пожилым людям. Старый же проявлял снисходительность и упрямство стариков, считающих, что они всегда правы. Вдруг, как бы неожиданно — глубокая, смертельная ненависть. Но ведь двадцать лет совместной работы, планы, мечты не перечеркнешь просто так, из-за какого-то бзика или из-за простых разногласий. Что-то очень серьезное кроется за всем этим…

Здание в стиле директории утопало в зелени миниатюрного парка. Когда-то белый цвет его стен посерел из-за смога и выхлопных газов.

Он позвонил у ворот, и почти немедленно яркий свет ударил ему в лицо, а скрытая камера взяла его в кадр. Из домофона раздался твердый и решительный женский голос:

— Кто там?

— Комиссар Ришоттани.

— Покажите, пожалуйста, ваши документы перед телекамерой. — Комиссар показал. — Прекрасно. Благодарю вас. Подождите минуточку, пожалуйста.

В глубине аллеи послышался голос:

— Драго, Фульмине, сюда! Молодцы! Ко мне, быстро!

Прошло еще несколько минут, затем ворота автоматически открылись и одновременно зажглись фонари на аллее, ведущей к вилле. Какая-то очень худая, костлявая, прямая, как столб, и холодная, как лед женщина, может быть гувернантка, двинулась ему навстречу.

— Добрый вечер, комиссар! Входите. Синьора Рубироза ждет вас.

Она провела его в просторную гостиную на первом этаже, роскошно и изысканно обставленную. «Настоящий дом антиквара», — подумал Ришоттани, осматриваясь вокруг и располагаясь на диване. Его внимание сразу же привлек небольшой предмет на мраморной крышке великолепного секретера в стиле Луи XV, по форме напоминавшего скрипку. Это была ручка трости, возможно, из чеканного золота, в виде акулы, которая перегрызает надвое тело юноши. Это тело под прямым углом свешивалось из челюстей акулы и служило опорой для руки. Глазки хищницы и острые зубы, вонзившиеся в молодое тело чуть ниже спины, напрягшаяся в отчаянной попытке ускользнуть от смертельного капкана фигура жертвы, ужас в глазах юноши — все это было выполнено с таким реализмом, что комиссар невольно взял вещицу в руки, чтобы погладить ее и ощутить пальцами изысканность чеканки, прочувствовать фактуру, полюбоваться суровостью юношеских форм, проникнуться чувством первобытной ярости и отчаяния, как бы излучавшихся этой вещицей. Невольно залюбовавшись ею, Ришоттани не заметил, как вошла синьора Рубироза.

— Не правда ли, прелестная вещица, комиссар? Мой муж любил ее больше всех, несмотря на то, что, как вы могли заметить, у нас здесь есть вещи намного ценнее.

— Извините, синьора, но эта вещица настолько меня околдовала, что я не смог удержаться от соблазна посмотреть ее поближе, насладиться ее видом и потрогать.

Во время разговора комиссар внимательно рассматривал женщину. Она была в элегантном шелковом платье лилового цвета с крупными бледно-желтыми цветами, слегка стянутом в талии поясом в тон цветов. Небольшое декольте позволяло увидеть алебастровую кожу, а ее славянское происхождение еще более подчеркивала прическа: тугой узел из длинных волос, высоко поднятых на затылке, как бы подтягивал кожу на высоких скулах. У нее были большие серо-зеленые глаза.

— Не стоит извинений. Как говорил мой муж, красота для того и существует, чтобы любоваться ею, а не испытывать перед ней робость или простое чувство уважения.

— Очень верное замечание, — сказал комиссар. — Именно восхищение я и почувствовал, когда взял ее в руки. О вас мне рассказал комиссар Брокар, и я благодарю вас за приглашение… Вы прекрасная хозяйка дома.

— Благодарю, комиссар, — сказала синьора Рубироза. — А не выпить ли нам по аперитиву? Ужин будет готов через несколько минут. Вы, должно быть утомились после поездки, а аперитив, мне кажется, как раз то, что нужно, чтобы поднять тонус.

— Принято! Отличная идея. Немного виски со льдом — как раз то, что мне нужно.

Пока Анник готовила аперитивы, наступило молчание.

Оба прекрасно понимали, что встретились не для обмена впечатлениями об искусстве или любезностями, но никто не спешил начать разговор о смерти Рубирозы. Комиссар чувствовал, что, несмотря на внешнюю светскую непринужденность, синьора Рубироза отчаянно пытается скрыть собственное волнение и горе. Когда она готовила аперитивы, кусочек льда выскользнул из серебряных щипцов.

— Ах, какая я неловкая! — сказала она, стараясь скрыть легкую дрожь в руках.

— Дайте-ка мне, — предложил комиссар. Он взял щипцы из ее рук и продолжал — Мне не хотелось бы, дорогая синьора, чтобы вы нервничали из-за моего присутствия. Давайте, если это возможно, будем считать мой визит продолжением дружеской беседы, начатой в Париже моим коллегой, комиссаром Брокаром, который поручил мне довести ее до конца и передать вам свои наилучшие пожелания. С другой стороны, как он мне сообщил, на основании вашего заявления ведется расследование обстоятельств смерти вашего мужа, но мы не исключаем априори возможности убийства, замаскированного под самоубийство. — Ришоттани отпил большой глоток виски и продолжал — Но если мы хотим добиться ясности, а вернее, правды, то, мне кажется, это будет зависеть исключительно от вас, от вашего желания сотрудничать с нами и рассказать все, что вам известно, даже то, что рассказывать неприятно. Я прекрасно понимаю всяческие недомолвки и был бы готов их оправдать, если бы не труп. Я говорю «труп», потому что пока не могу определенно сказать: убийство это было или самоубийство. Я говорю «труп», а надо бы сказать «трупы», потому что, если вы, синьора, не находите странным, что в течение всего лишь двух дней умирают насильственной смертью четыре представителя семейства Рубироза, я позволю себе сказать, что нахожу странной не только эту серию трупов Одновременно я задаю себе вопрос, а не связаны ли между собой эти события? Может, это все-таки не просто банальное совпадение? И не пора ли нам оставить все эти недомолвки, чтобы помочь найти виновных?

— Но, синьор комиссар, что могу я еще добавить кроме того, что уже рассказала комиссару Брокару в Париже? Я ведь ему сказала, что подозреваю преступление, потому что муж левша, и не мог стрелять в себя правой рукой, а кроме того, у него не было необходимости писать завещание. Я сказала правду и могу это подтвердить. Не знаю, что еще можно добавить.

— Вас спрашивали о причинах непримиримой ненависти между вашим мужем и дядей, но ваш ответ был довольно уклончивым.

— Вовсе нет. Вы же знаете, комиссар, что антиквары терпеть друг друга не могут. Они же как примадонны. Им хотелось бы, чтобы в мире был единственный театр, на сцене которого, без других исполнителей, они могли бы демонстрировать исключительно собственный талант. К тому же, мой муж стал ненавидеть собственного дядю, когда понял, что в течение двадцати лет его эксплуатировали, использовали как орудие, как простейший инструмент во исполнение желаний этого старого эгоиста Самуэля. Наконец ему стало понятно: в душе старого Рубирозы не было никакой привязанности к нему, один лишь холодный расчет для осуществления собственных планов, которые были довольно ограниченными и было бы преувеличением считать их хотя бы амбициозными. Племянник в этих планах был просто пешкой, и, как пешка, не имел права на собственную волю и собственные планы. Если вам кажется, что этого недостаточно для пробуждения жестокой ненависти, то, право, не знаю, что вам сказать, комиссар. Двадцать лет эксплуатировать собственного родственника — это намного опаснее, чем иметь дело с незнакомым человеком.

— Вполне возможно, но я остаюсь при собственном мнении. Все, что вы мне рассказали, может вызвать сильное возмущение, обиду, привести к разрыву как личных, так и деловых отношений, но не думаю, что может породить столь яростную ненависть, когда один человек говорит другому: «Когда-нибудь я приду, чтобы плюнуть на твою могилу, а если к тому времени меня не будет, накажу дочери сделать это от моего имени».

— Но комиссар, — удивленно перебила его Анник, — я же этого не знала, и мне не совсем понятно, почему вы так уверены, что именно мой муж это сказал.

В дверь постучали, и горничная сказала, что ужин готов. Пока они шли в столовую, комиссар уточнил:

— Во время расследования обстоятельств похищения Диего Рубирозы мы перехватили телефонный разговор между вашим мужем и стариком Самуэлем. Франческо был до того взбешен, что в первый момент мы даже стали подозревать его. Остальное вам известно.

— Я, признаться, удивлена. У мужа случались неожиданные вспышки ярости, но не до такой степени. Во Франции такой характер называют soupe au lait[15]. В какой-то момент молоко вдруг поднимается и сбегает, а как только снимешь кастрюлю с огня, все сразу приходит в норму.

— Очень возможно, но это меня не убеждает еще и потому, что пять необъяснимых насильственных смертей — это уж слишком для одного или, если хотите, для двух дел, которые, мне кажется, связаны между собой, хотя в настоящее время я никак не могу объяснить, каким образом.

Он сел за стол. Пока ужинали, Ришоттани не мог отделаться от мысли, что прекрасная вдова знала намного больше, чем рассказала, но не имела ни малейшего намерения что-нибудь добавлять. Как же заставить ее говорить?

Они уже кончали второе блюдо, нежную жареную камбалу со шпинатом и белым шипучим «дей Кастелли», которое уже начало благотворно действовать на обоих. Похоже было, что вдова, наконец, расслабилась. Настал момент! И тут Армандо Ришоттани, этот тертый калач, бросил первый камешек:

— Кстати, насчет древностей. Вы случайно не знаете, куда могла запропаститься документация по поводу подделок, прошедших на аукционах? Она у вас или вы ее уже уничтожили?

На этот раз вдова перепугалась не на шутку. Рука ее невольно дернулась, и она опрокинула бокал с вином; глаза расширились, и она закрыла их руками:

— Боже! Кто вам рассказал, что муж заканчивал?.. Это тетя? Конечно, тетя!

— Не пугайтесь! Неважно, как и когда я это узнал, — попытался успокоить ее комиссар, расстроенный тем, что так напугал вдову. В ее глазах он увидел настоящий страх. — Успокойтесь. Я не намерен использовать во вред слухи, которые дошли до меня по ходу следствия.

Но Анник действительно очень расстроилась, она начала мелко дрожать. Комиссар поднялся из-за стола, подошел к ней, взял ее за руки, крепко сжал, чтобы придать ей мужества, и повторил:

— Успокойтесь, синьора, успокойтесь. Я обещаю свою помощь. Вам нечего бояться ни меня ни других, только скажите мне правду: вам угрожали? Если да, то постарайтесь вспомнить, когда это было, поскольку я думаю, что угрожавший пока что себя не обнаружил. Иначе вы бы уже пополнили список жертв по делу Рубирозы. — Комиссар чередовал горячий душ и холодный в надежде развязать ей язык. — Если вам не угрожали, то ваши страхи не оправданы, хотя я и понимаю, что одиночество и новая ответственность, которая легла на ваши плечи после смерти мужа, еще более обостряют ваше горе, тревоги и — как бы это сказать? — чувство опустошенности после потери дорогого человека.

— Мои страхи не оправданы? Вы говорите, не оправданы? — все более возбуждалась Анник. — А эти свиньи звонили мне два раза. В первый раз, если не ошибаюсь через несколько дней после смерти мужа. Они посоветовали мне сжечь досье, если я хочу, чтобы моя дочь осталась в живых. Я расплакалась и поклялась, что у меня никаких документов не было, что я не знала, существуют ли они вообще, а если и существуют, то не могу даже предположить, у кого их можно найти.

В последний раз они звонили мне несколько дней назад и предупредили, что если я нашла, найду или ко мне каким-то образом поступят эти документы, в общих интересах лучше было бы сжечь их, даже не читая. «Мы знаем, — сказали они, — что вы не лгали, когда поклялись, что досье о подделках у вас не было, но если вдруг оно появится, последуйте нашим советам. Ведь у вас дочь. Красивая и молодая дочь. Вам бы не хотелось, чтобы ее сначала изнасиловали, а потом убили, не так ли?»

Теперь, надеюсь вы не станете утверждать, что мои страхи преувеличены. Я отправила дочь к друзьям в Америку, но не скрываю от нее, что нервы у меня на пределе. И вовсе не одиночество меня мучает, а страх за судьбу дочери, единственного дорогого мне человека и единственную цель моей жизни.

— Я вас понимаю, синьора Рубироза, но что-то в этом деле не стыкуется. Понимаете, с первым звонком все ясно. По-видимому, они с Франческо говорили до его смерти, но, насколько теперь я понял его характер, они от него ничего не добились. Тогда они подумали о вдове. Они здраво рассудили, что если документация хранится где-нибудь у нотариуса, первой об этом нотариус сообщит жене. Они не очень были в этом уверены, но и не могли же перевернуть вверх дном все ваши магазины и все квартиры в поисках досье. Все это могло возбудить подозрения и, что еще хуже вызвать интерес полиции и печати, а с последней им особенно не хотелось иметь дела. Пока что я делаю предположения, просто пытаюсь поставить себя на место преступников. И должен признать, что, ничего не добившись от мужа, они должны подумать о вас и о дочери. Но тогда непонятно: зачем было убивать вашего мужа и выдавать убийство за самоубийство, если действительно имело место убийство? Ведь гораздо логичнее, изощреннее и результативнее было бы оставить его в живых и, постоянно шантажировать, не так ли?

— Пожалуй, да. Но, возможно, вы переоценили их?

— А теперь допустим (это просто предположение) следующее: ваш муж, чувствуя, что смерть от рака неизбежна, кончает с собой. Зачем тогда, спрашивается, выдавать самоубийство за убийство? Насколько я понимаю, ваш муж был человеком умным, блестящим коммерсантом, но в то же время твердым и решительным. И я просто не могу себе представить, чтобы он организовал эту мрачную инсценировку самоубийства без совершенно определенной цели. Вот еще одно темное место этого дела.

И вот, dulcis in fundo, несколько дней назад состоялся еще один разговор, который мне кажется более чем странным. В нем вам сообщили, что верят в вашу непричастность к делу о досье и в то, что вы не знаете, где оно находится, но еще раз советуют, при первой же возможности, уничтожить, а лучше передать его им. Можно сказать, что этот второй телефонный звонок — верх нахальства, потому что: во-первых, они действуют невероятно уверенно и нисколько не опасаются полиции; во-вторых, пока что не обнаружили документации; в-третьих, поскольку они вышли «наружу», значит от документов зависит все их дальнейшее существование, и они все поставили на карту. По-моему, за этой историей с аукционами и поддельным антиквариатом скрывается что-то посложнее простой коммерции. Но что? Есть еще одно предположение, которое не проясняет всего дела, но высвечивает одну деталь. Ваш муж лишает себя жизни после того, как некто требует от него компрометирующее досье. Заинтересованным лицам недостает основного элемента, на который они могли бы опереться для достижения своих целей. Поэтому они решают обратиться непосредственно к вдове и применяют по отношению к ней ту самую подлую систему вымогательства и угроз, которую могли применить и к мужу, если бы он был жив. Это последнее предположение, вместе с некоторыми другими, внушает мне пока что уверенность в вашей безопасности. До тех пор пока они не наложат лапы на досье, вам с дочкой бояться нечего.

— А когда это может случиться? — испуганно спросила Рубироза.

— Тут есть три возможности. Первое: документы попадут к ним в руки и будут уничтожены, так что никто не узнает, какие реальные и актуальные разоблачения можно было бы сделать с их помощью; второе: они попадут на страницы газет и других печатных изданий, и тогда вы уже сами можете представить, что за скандал с соответствующими последствиями это может вызвать и, наконец, они попадут в ваши руки, но об этом никто не узнает, потому что вы сохраните тайну ради спасения дочери.

Единственное, чего боятся эти неизвестные — это если, не дай Бог, документы попадут на страницы газет или в руки человека со стороны, который, сообразив, что они означают, может использовать их в целях шантажа и потребовать солидного вознаграждения.

Дорогая синьора Рубироза, не стоит слишком бояться. Что бы за всем этим ни крылось, я чувствую, что пока вам с дочерью ничто и нисколечко не грозит. Эти люди знают, что вы богаты и никогда не используете досье в корыстных целях. Они просто хотят дать вам почувствовать свое угрожающее присутствие, хотя и думают, что вряд ли даже и через несколько месяцев это или эти досье могут попасть в ваши руки. Но они хотят гарантировать себя от случайностей. Не следует исключать и такой возможности, муж мог распорядиться, чтобы документы были вам переданы лишь через несколько лет; он был слишком умен, чтобы не понимать бессмысленности и бесполезности запоздавшего скандала. В искусстве и торговле подобные скандалы становятся частью истории. Только в политике такие скандалы могут еще иметь значение и даже приносить определенную пользу. Повторяю вам снова: я абсолютно уверен, что вам ничего не грозит, но чтобы лишний раз не рисковать, я позвоню своим друзьям в Интерпол и попрошу их ненавязчиво сопровождать вас днем и ночью, у нас и за границей.

— Благодарю вас, комиссар. Если будут новости, не забудьте сообщить.

Тем временем ужин окончился и синьора снова извинилась:

— Из-за этих страхов, комиссар, я конечно же, была далеко не лучшей хозяйкой дома. Пойдемте, пожалуйста, выпьем кофе или, если хотите, чего-нибудь покрепче.

— С удовольствием. Только я хотел бы уточнить — для меня вы были отличной и очаровательной хозяйкой дома. Как сказал один «великий» юморист: «Гораздо приятнее отужинать в компании с красивой, молодой, умной и остроумной, симпатичной и прекрасно одетой светской женщиной, чем в компании старой, глупой, неприятной и неряшливо одетой тетки».

Они вместе посмеялись над этой пошлостью. Комиссар с удовольствием заметил, что ему удалось сбить нервное напряжение Анник, и она расслабилась. Это было заметно и по тому, как она упала в кресло, воскликнув:

— Уф, я совсем без сил! — Потом шутливо обратилась к комиссару: — А с вами не очень-то отдохнешь.

— Мне очень жаль, что пришлось быть таким суровым, даже безжалостным, но это дело не дает мне покоя. Здесь есть и личные соображения. Со стариком я дружил, и очень признателен ему за многое. Если мне не удастся найти виновных, я этого себе никогда не прощу. Подумайте, что за ирония судьбы, — продолжал он. — По делу вашего мужа мы никак не можем найти исчезнувшие документы, а по делу дяди начисто исчезает знаменитая картина. А тут еще ненормальный комиссар, я грешный, которому кажется, что оба случая взаимосвязаны, но он никак не может объяснить, каким образом. Несомненно одно: и картина и досье где-то надежно спрятаны.

Дорогая синьора, я вижу вы устали. И хотя мне очень приятно в вашей компании, пора и честь знать. Само собой, если появятся новости или дадут о себе знать эти люди, — что я априори исключаю, — хотелось бы узнать об этом своевременно. Если вспомните какую-нибудь деталь, пусть незначительную, какую-то подробность, не стесняйтесь, звоните.

— А если вы, комиссар, узнаете что-нибудь новое, известите меня. Вы ведь знаете, что можете рассчитывать на мое молчание.

— Да, в этом-то я не сомневаюсь, — с иронией заметил комиссар. — Молчание — одна из ваших основных добродетелей, тем более ценных у женщины. Я думаю, что очень трудно, даже невозможно, вырвать у вас какой-нибудь секрет…

— Комиссар! Никто из женщин никогда вам не говорил, что вы невыносимы?

В это утро у комиссара Ришоттани было хорошее настроение. Джулия подарила уму незабываемую ночь. Армандо сравнивал Джулию с музыкальным гением, который, благодаря изобретательности, постоянно радует публику новыми, непохожими произведениями. Любовная наглость сменялась у нее нежностью, самые невероятные непристойности — стыдливостью, бесстыдство — нежнейшей эротикой, мягкими ласками и страстной любовью. Армандо должен был признать, что Джулия, это прекрасное животное, созданное для любви, умела держать его в своей власти, потому что знала не только тысячи способов выражения страсти, но и его самые скрытые желания, его психологию, знала, как его возбудить, понимала его вкусы, умела отвлечь его от рассудочности и разбудить желание. Провоцируя и шокируя его, она старалась вытравить в нем пережитки его сицилийского воспитания. Ей нравилось выступать в роли проститутки, его верной путаны. Она отдавала ему свое тело как видавшая виды профессионалка, а девственность — как наивная влюбленная девушка, которой хотелось бы придумать невиданные любовные игры, чтобы навсегда сохранить любовь и удовлетворить своего мужчину.

Он как-то спросил ее, почему она такая необузданная и не кажется ли ей, что она попусту потратит свою жизнь, если останется с ним и не родит ребенка, как все нормальные женщины. С ошеломляющей серьезностью она сказала:

— Я не такая, как все. Я и так счастлива. Что же касается ребенка, — не смейся, пожалуйста, — я бы этого не вынесла. Ты единственный ребенок, которого я всегда хотела. — Армандо все-таки улыбнулся.— После того как страсть проходит, — продолжала она, — многие женщины, разочарованные обыденностью семейной жизни, стараются родить ребенка в память о бывшей любви. Мне с тобой этого не надо. Мне не нужны воспоминания, потому что мы вместе живем любовью и она всегда разная. Я просто реализовалась как женщина. В тебе я нашла любовника, отца, сына. Я не чувствую, как другие женщины, необходимости искать какую-то цель для продолжения любви или причины, чтобы не сбежать. Мне достаточно тебя, наших ожиданий и наших встреч. И мне не надо других ощущений. — «Странная, невероятная женщина», — подумал комиссар. — Может когда-нибудь, когда я постарею, я и не смогу больше делить себя с твоей женой. Эта несостоявшаяся женщина все-таки занимает какое-то место в твоей жизни и начинает действовать мне на нервы.

— Но это все же мать моих детей, — сказал Армандо, повысив голос.

— Боже ж ты мой! — досадливо сказала Джулия. — Ты говоришь о ней, как древний римлянин о Гракхах. Вот где косная домостроевщина: спать тебе нравится с молодой Джулией, но жена — это святое! Ты, как идиот, прицепился к каким-то понятиям и идеям, которых никогда и нигде не было, кроме как в твоей башке: конечно, она была девушкой, а я погибшая женщина с богатым и неприличным опытом; с такими, как я, спят, но на них не женятся, они просто льстят твоей южной гордости.

— Ты прекрасно знаешь, что все это не так, — прервал ее Армандо. — Успокойся, прошу тебя. Ты же знаешь: для меня ты дороже всего на свете. — Он подошел и обнял ее. Это, по-видимому, ее успокоило, и она тихо заплакала. — Что тебя так беспокоит?

— Мне страшно. За себя. За тебя. За нашу любовь. Все эти бесконечные расследования, эти угрожающие призраки, тайные враги… Брось все это! Давай убежим! Ведь один раз живем, а у тебя, дорогой комиссар Ришоттани, лишнего времени вообще не остается, — закончила она со смехом, перескочив от грусти к веселью, как будто хотела отвести от обоих какую-то угрозу.

Взрывалась Джулия довольно часто, но зла не держала. Во время этих вспышек она теряла всяческий контроль над собой, а потом призналась Армандо, что не думала и о половине тех гадостей, которые она искренне выплескивала в порыве ярости. «Странная женщина», — подумал он в который уже раз.

Он обещал Джулии, что после этого дела навсегда оставит службу в полиции, и никогда не видел ее счастливее, чем в тот момент. Они никогда не говорили о ее родителях. Когда Джулия призналась отцу, что любит человека на два года старше его, отец молча повернулся к ней спиной, как будто отрекаясь от нее навсегда. Похоже, Джулия от этого не очень страдала. Время от времени она навещала в Турине мать, а безразличие отца ее никак не травмировало. Армандо знал, что он — единственная ее семья, ее причал в этом жизненном море.

Телефонный звонок отвлек его от мыслей.

— Комиссар Брокар на первой линии, — сообщил Марио.

— Alio, alio, c'est vous, macaroni? Comment ça va?

— Tres bien, et vous «hors — d'oeuvre»?

— Ça va, ça va.[16]

Иногда им нравилось по-студенчески поддразнивать друг друга на темы национальной кухни. Но комиссар Ришоттани сразу же перешел к делу.

— Хорошо, что позвонили. Я собирался сделать то же самое. У меня масса новостей. Придется провести доследование возможного самоубийства в «Рице». Дело разрастается, как вирусная инфекция. Спорадически возникают какие-то новые очаги. Но прежде чем перейти к подробностям, — что нового у вас?

— К сожалению, у меня нехорошие новости. Как вы и просили, я занялся прошлым Франческо, этого drole de zigue[17], который напропалую веселился в Париже с приятелями всех возможных национальностей. Мне кажется, чтобы составить мозаику его жизни, вам следует посмотреть на различные стороны его характера и на то, как они проявлялись в разных жизненных обстоятельствах. Вы получите подробный отчет со специальной почтой, правда, on sai comme la marche en Italie[18]. Видимо, лучше будет послать его с одним коллегой, который приедет к вам на несколько дней отдохнуть.

— И это вы называете плохими новостями? — нетерпеливо перебил Ришоттани.

— Минуточку, минуточку! Плохая новость la voilа[19]. Мы повели расследование насчет посредника во Франции, и нам это удалось. Я отдал приказ наблюдать за ним как можно осторожнее, чтобы он ничего не заметил. Эти идиоты поняли мой приказ буквально, и были до того осторожны, что позволили укокошить его прямо у них под носом. Когда они очухались и решили вмешаться, было уже поздно: посредник почти остывал. Quelle poisse, c'est le cas de le dire.[20]

— Черт подери! — не сдержался комиссар.

— Но у нас есть еще один след, который может привести к Рембрандту, потому что, похоже, преступление было задумано в кругах скупщиков краденого. Все детали вы найдете в моем докладе, а теперь скажите, что нового по делу Рубирозы в Италии?

— Это легко сказать, но для настоящих новостей мне опять понадобится ваша помощь.

— Вы всегда можете на меня рассчитывать. Так что у вас?

— С тем, чтобы покончить с жесткой и неправомерной конкуренцией, Франческо Рубироза нашел и собрал документы, проверенные и подтвержденные экспертами обо всех подделках и фальшивках, прошедших через аукционы. Но это еще не все. Он собрал многочисленные доказательства того, что один известный аукцион выступал в роли посредника при выплате крупных сумм определенным политическим деятелям.

— Мой бедный друг, — прервал его комиссар Брокар. — Votre cas est en train de devenir un veritable merdier[21]. Но, скажите мне, как это вам удается продавать подделки на аукционах? У вас что, нет, как во Франции, гарантий на товар?

— Нет. В Италии аукционы — частные предприятия; они управляются частными лицами, и не существует обязательной гарантии качества товара, подтвержденной экспертами. У нас нет, как у вас Commissaries priseurs, назначенных государством и гарантирующих качество продаваемого товара. Во всяком случае, вы найдете все необходимые сведения об этом в папке, которую я постараюсь вам передать как можно скорее.

— А не могли бы вы мне заранее сказать, как можно с помощью аукционов коррумпировать итальянских политиков?

— Коррумпировать? Дорогой мой комиссар Брокар, коррумпировать их невозможно. Они уже коррумпированы. Я думаю, что наши политики — самые прогнившие в Европе, за исключением, возможно, бывших балканских деятелей, политических деятелей Латинской Америки и некоторых кокосовых республик. Да и то, я что-то сомневаюсь. Такова жизнь, и с запахом этого гнойника мы кое-как миримся, а вонь уже непереносима. Короче. Все идет вот так: некий политический деятель выставляет на аукционе некую антикварную вещь, которая до этого находилась у него, и считается, что это его исключительная или фамильная собственность. На аукционе определенное общество или определенный человек, нуждающиеся в услугах этого деятеля, приобретают эту вещь за сумасшедшую цену. Некоторый процент от вырученной на аукционе суммы идет в пользу устроителей аукциона, а остальное — владельцу, т. е. политическому деятелю или его подставному лицу. С чисто формальной точки зрения все выглядит более чем законно.

— Но, очевидно, аукцион здесь тоже замешан?

— Естественно, дорогой мой Брокар. Замешан и сам аукционщик, поднимающий цены до договорных.

— Действительно, параша.

— А пока что, — продолжал Ришоттани, сделав вид, что не вполне разобрал нелестное высказывание Брокара, — досье, или, если хотите, документы, относящиеся к фальшивкам и к коррупции, исчезли. Мы в Италии найти их не можем, несмотря на то, что обожаемой вами Анник уже не раз угрожали изнасиловать и убить ее дочь, если досье появятся на свет божий, то есть станут достоянием публики. Все обстоятельства дела заставляли думать, что документы обязательно попадут к ней. На самом же деле, как досье, так и Рембрандт исчезли, и обнаружить мы их не можем. Правда, здесь есть существенная разница. Нет никаких сомнений в том, что картина существует. А о существовании документации мы знаем только потому, что об этом говорили тетка Франческо, некая Эрменеджильда Боттеро и жена самоубийцы из «Рица».

— Ah les ordures![22] А кто же эти мерзавцы? Вы хоть кого-нибудь подозреваете?

— Я начинаю подозревать агентов ДИГОС'а, нашей секретной полиции, действующих по поручению какого-нибудь политического деятеля, у которого рыльце в пушку. Я так думаю, комиссар. Документы могут быть спрятаны как в Италии, так и во Франции, с совершенно определенной целью, и выплывут на поверхность, когда этого будут меньше всего ожидать. А возможно, их сжег сам Франческо, решив, что они представляют опасность для его семьи.

— Merde![23] — выругался Брокар, вспомнив о пепле в камине апартаментов № 35, где произошло убийство или самоубийство Франческо Рубирозы. Когда, несколько дней спустя он захотел сделать анализ этой золы, печати с дверей уже сняли, видимо, в срочном порядке, по приказу какой-нибудь полицейской шишки, приятеля владельца гостиницы. Камин и комната были прибраны, а измазанный кровью палас заменен на новый. Так что пришлось распрощаться с дополнительным расследованием.

— В чем дело? — спросил Ришоттани.

— В том, что вокруг меня сплошные идиоты. В камине спальни, где совершил самоубийство или был убит Франческо Рубироза, я обнаружил много пепла. Я хотел отдать его на анализ, но мое начальство торопилось закрыть дело. Поначалу они проголосовали за самоубийство и решили привести номер в рабочее состояние. Исчезла зола, исчез окровавленный ковер, исчезли отпечатки, все.

— Боже милосердный, — не сдержался Ришоттани.

— Вы решили помолиться? — пошутил Брокар.

— Послушайте, Брокар, я все же чувствую, что документы где-то во Франции. С важных документов всегда снимаются копии. Спустя два месяца после смерти Франческо они вряд ли бы суетились, если бы не были уверены, что бумаги или их копии существуют. Где-то они лежат. И это опасно. Там, должно быть, есть такие вещи, которые мы и вообразить себе не можем. Если они продолжают так неосмотрительно повторять по телефону свои угрозы, значит, они уверены, что документы не уничтожены. Постарайтесь поговорить с антикварами, которые были в дружеских отношениях с Франческо, с его знакомыми, приятельницами, любовницами, если они у него были. Сделайте милость, переверните вверх дном всю Францию, если это необходимо, но отыщите документы.

— Все будет сделано в лучшем виде, комиссар Ришоттани. Не беспокойтесь: рано или поздно мы что-нибудь найдем. На сей раз я сам этим займусь. После убийства Дюваля (это посредник) я просто оскорблен. Я принимаю вызов убийцы, который до того обнаглел, что рискнул уничтожить человека почти под носом у моих людей. Со мной так безнаказанно не шутят. Скоро я вам что-нибудь сообщу.

— Жду ваших сообщений, комиссар Брокар. До скорого.

— Оревуар!

— Чао!

В понедельник утром комиссар Ришоттани был счастлив, потому что конец недели ему удалось провести с Джулией и друзьями в горах на лыжах. Но Марио успел предупредить, что начальство ждет в комиссариате по срочному делу.

«Так. Жди неприятностей», — подумал комиссар, пока поднимался на третий этаж в кабинет своего начальника Джанни Доронцо. Вопреки предположениям, начальство сердечно приветствовало его.

— Как поживает наш вечно молодой и наиспособнейший комиссар Ришоттани? — спросил его маленький, толстый и внешне вульгарный человечек. Он был родом из Калабрии. Его приторность всегда претила Армандо. Он терпеть не мог привычку начальника употреблять в разговоре массу прилагательных в превосходной степени в сопровождении притяжательных местоимений: создавалось впечатление, будто он обращался к людям, являющимися его исключительной собственностью. «Наш великолепный, наш дражайший, наш прилежнейший, наш вернейший» (так и ждешь, что сейчас последует «нашсуперсверхнаивернейший»). Его невероятно вежливое обращение должно было создать у вас впечатление, будто вы для него важны, и действительно ему нужны так, что он шагу без вас сделать не может, и его уважение к вам безгранично (при условии, разумеется, что вы слово в слово выполните его неотложные распоряжения, неотложность которых тоже подчеркивалась с помощью превосходной степени прилагательного).

В полиции поговаривали, что то темное дело, когда в ходе блестящей операции у мафии сначала была изъята крупная партия наркотиков, а потом исчезла во время перевозки из полицейского управления на один из химических заводов в нескольких десятках километров от Турина для переработки в медицинский морфий, прошло не без его участия.

Бронированный фургон выехал в известное лишь ограниченному кругу лиц время, но по дороге был заблокирован и ограблен. Охрана из двух полицейских на мотоциклах, личных друзей Ришоттани, была уничтожена автоматными очередями. Из трех полицейских, находившихся в фургоне и получивших тяжелые ранения, один умер по пути в больницу, а из двух оставшихся в живых, один потерял глаз, а другой — три пальца на руке. Следы наркотиков, стоимостью в семь миллиардов, растворились среди туманных холмов Пьемонта.

Расследование не привело ни к каким результатам. В полиции придерживались того мнения, что начальник полицейского управления, человек вне всяких подозрений, Джанни Доронцо, во время операции, поминутное выполнение которой контролировалось главным комиссариатом, около 21.00, за несколько минут до выезда фургона, отлучился перекусить: съесть бутерброд и выпить кофе. Все это было вопреки его привычкам, потому что, как правило, он просил помощника купить ему все необходимое. Следствие, естественно, коснулось всех окружающих, в том числе и «безукоризнейшего» (как сказал бы комиссар Доронцо) комиссара Ришоттани. Результатов не было никаких.

— Благодарю вас, синьор комиссар, — холодно ответил Ришоттани.

— Располагайтесь, глубокоуважаемый мой Ришоттани, — сказал начальник, указывая на кресло рядом с письменным столом. — Хотите кофе?

— Нет, спасибо.

— Я позволил себе отвлечь вас на несколько минут от прекраснейшим образом ведущегося вами дела, чтобы узнать, нет ли каких-либо новостей, поскольку прошло уже больше двух месяцев после преступления, связанного с именем Рубироза.

— К сожалению, мы пока что бродим в темноте, — осторожно заявил комиссар Ришоттани. Разговор определенно насторожил его.

— А этот Граделлини, которого убили недалеко от аэропорта, он как-то связан с ведущимся расследованием?

— Мелкий, ничего не значащий контрабандист, ничего не значащая пешка в сложных шахматных партиях международной торговли произведениями искусства. Мы подозреваем, что его ликвидировал человек, пытавшийся в первое время использовать его для сокрытия картины во Франции. Затем он отказался от этого плана и убил Граделлини, чтобы не оставлять никаких следов.

— Так, так, так, — задумчиво произнес начальник. — Вы допрашивали кого-либо из родственников в связи с самоубийством Рубирозы в Париже? Вы ведь подумали, — я уверен, вы ведь, Ришоттани, один из старательнейших наших работников и ничего не оставляете на волю случая, — вы ведь подумали, — повторил он, — о возможной связи этого случая со зверским убийством в Турине?

— Конечно. Но без толку, — лаконично ответил Ришоттани.

— А скажите, вы все еще поддерживаете отношения с неким комиссаром… комиссаром… — он замешкался, как бы с трудом припоминая имя, — …Брокаром, если не ошибаюсь? Что вы о нем думаете? Он что-нибудь обнаружил в деле о самоубийце в «Рице»?

— К сожалению, ничего. Он тоже бродит в абсолютнейшей темноте.

— А вдова? Великолепнейшая женщина, говорят. Она вам тоже ничего не сказала?

— Ничего, к сожалению, — все так же лаконично ответил комиссар, стараясь не показать удивления и чувства наступающей тревоги.

— Жаль, — сказал шеф после долгой паузы. — Жаль! — повторил он снова. — Впервые оперативнейший наш сотрудник не оправдывает надежд юстиции. Жаль, искренне жаль! — продолжал он с легкой иронией. — Во всяком случае, если появится что-то новенькое, сразу же ставьте меня в известность. Некоторые крупные политические деятели в Риме, я думаю, друзья Рубирозы, давят на то, чтобы как можно быстрее решить это дело, а виновных передать в руки правосудия. Для вас, многоуважаемый комиссар, это — счастливейшая возможность выдвинуться, — продолжало начальство тоном, в котором Армандо уловил скрытую угрозу. — Вы же знаете, когда Рим повелевает, Турин трепещет… Скажите мне, дражайший мой комиссар Ришоттани, могу я на вас рассчитывать? — спросил он на прощание слащавым тоном, который хотел выдать за дружеский.

— Несомненно, синьор начальник.

— Отлично. Если обнаружите что-то новое, приходите прямо ко мне. Не стоит ставить об этом в известность никого другого. Оставим в стороне нашу бюрократическую рутину. Не надо никаких отчетов и протоколов. Речь идет о деликатнейших вещах, которые связаны с большими людьми, а не с обычными смертными. Это все имеет государственное значение, и здесь необходимы особый такт и сдержанность, не так ли?

— Разумеется. «Интересно, как себя чувствовал генерал Далла Кьеза в Палермо, — подумал Ришоттани. — Его тоже вот так, полунамеками, предупредили? Со всеми этими «многоуважаемый, глубокоуважаемый, превосходнейший, наиспособнейший», как со мной?». Он почувствовал приступ дикой ярости и жажду самому воздать должное кому положено, несмотря на карьеру и на собственные принципы. Теперь у него в руках были доказательства того, что высокий государственный чиновник был замешан в деле с бронированным фургоном, из-за которого погибли его друзья! Проклятье!

Неожиданно начальство сменило тон:

— Вы, говорят, великолепнейший лыжник, весьма уважаемый в среде наших горных проводников и, — он сделал небольшую паузу, — и неравнодушны к очарованию молодости и красоты. — На слове «молодость» он еще и подмигнул. — Будьте предельно осторожны, не забывайте, ведь это… сложнейшее дело… Вам не кажется опасным вовлекать в него посторонних?

— По правде говоря, не в моих привычках говорить о работе даже с женой, поэтому я как-то не понял вопроса, — холодно ответил на это Ришоттани.

— Ну, хорошо. Хорошо. Вы весьма осторожны и исключительно предусмотрительны. Можете удалиться. Желаю удачи! — сказал он снова с легкой иронией.

Пока он спускался в лифте на свой этаж, он почувствовал, как на лбу у него выступают капельки пота. Что-то подсказывало ему: дело Рубирозы потихоньку перерождалось в плавучую мину, причем весьма опасную. Кто-то явно хотел ее взорвать, но кто-то пытался просто обезвредить. И все же — как начальство узнало о его отношениях с Брокаром? А о его разговорах с вдовой Рубирозы? На это мог быть только один ответ, причем очевидный: он был под наблюдением. И давно. Они заранее знали все его действия. Они все знали о нем, о его жизни, о Джулии. Действовать надо было с максимальной осторожностью, чтобы все это дело не обернулось против тех, кого он любил. Становилось ясным, что его начальство было связано с мафией, а предупреждение шефа было не таким уж и скрытым, скорее наоборот, достаточно ясным и определенным. В душе он себя проклинал. Как мог он не заметить, что за ним следят?

Он приходил к выводу, что документация Рубирозы, должно быть, исключительно взрывоопасна. Вряд ли дело ограничивалось одними махинациями в области антиквариата: все знали о ее существовании и многие боялись ее появления, однако никто не располагал ею, а все те, которые ее искали, были уверены в ее существовании.

Но в настоящее время надо было срочно уходить в защиту с тем, чтобы не дать возможности использовать результаты его расследования людям, которые за ним следили. Они косвенно угрожали через его же шефа, но вовсе не хотели мешать ему в поисках правды. Наоборот, они очень хотели, чтобы он для них ее обнаружил. А потом можно заткнуть рот и ему и правде тоже.

Им хотелось, чтобы начиная с сегодняшнего дня он перешел на службу к невидимой мафии, которая приказывала бы ему, через его же шефа, как действовать. После того, как он доберется до правды (если он до нее доберется), они спрячут под сукно все, что не следует показывать при свете дня. Что же до него лично, то, видимо, ему перекроют возможности дальнейшего продвижения по службе вплоть до отставки, или все дело обойдут молчанием.

Отлично. Он готов был принять этот вызов, знал, что игра могла стать очень опасной, но не боялся. Когда тебе больше пятидесяти, мысли о смерти постоянно составляют тебе компанию. Это становится привычкой и перерастает в тихую грусть с массой богатейших оттенков, превращается в условный рефлекс, как крестное знамение священника, приближающегося к алтарю, Постепенно ты перестаешь обращать на это внимание, это становится частью тебя самого, тебе даже хотелось бы не думать об этом, но что-то вдруг, почти подсознательно, напоминает тебе об этом. Ты принимаешь это и преодолеваешь одним духом, как бы творя крестное знамение на алтаре твоей жизни. Пусть только «они» попытаются помешать ему исполнить свой долг. «Им» сразу же станет ясно, насколько опасным может еще быть шестидесятилетний мужчина с его девяноста килограммами тренированных мускулов и почти сорокалетним опытом работы в следственном отделе туринской полиции! Еле сдерживая глухую ярость он вошел в свой кабинет и занялся тщательным осмотром этой скудной обстановки.

Сначала он осмотрел дверь и окно, затем люстру, кресло, полки, пол и, наконец, письменный стол. Сначала он ничего не обнаружил. Затем, вытянув до конца правый ящик, между доской стола и дном ящика, нашел то, что искал: аппарат, чуть больше дамских часиков, способный четко передавать радиосигналы на расстоянии пятисот метров. Комиссар удовлетворенно улыбнулся и оставил аппарат там, где его нашел. Он вышел из кабинета и направился на квартиру к Джулии, где обнаружил ту же технику в одном из стеклянных плафонов люстры, под перекладиной кровати и между стеной и вытяжным колпаком на кухне. Тут он тоже оставил все как было. Он не пошел домой, но был уверен, что и там его тайные «доброжелатели» понатыкали передатчики в каждой комнате. Он позвонил Джулии на работу и пригласил ее позавтракать.

Армандо рассказал ей обо всем, что произошло за последнее время и посоветовал быть очень осторожной. На крайний случай договорились использовать условный знак. Джулия должна была, между прочим, сказать: «Маме нехорошо», а Армандо: «Сегодня не могу, вечером я должен быть дома». Если кто-то из них произносил условленную фразу, то через полчаса они должны были встретиться под портиками виа Рома у кафе-мороженого и постараться избежать слежки. Вместо того, чтобы испугаться, Джулия, казалось, очень возбудилась при мысли, что помимо воли стала участницей криминальной истории.

— Армандо, — сказала она со счастливой улыбкой, — я становлюсь героиней детективного фильма.

Комиссар ничего не ответил, но, невольно вздрогнув, не мог не подумать, что в жизни, в отличие от фильмов, благородный герой очень часто терпит поражение, а мерзавцы бывают оправданы за недостаточностью улик.

Казалось, Марио почувствовал, что за его шефом установлено наблюдение. Поздно вечером молодой сотрудник Сюртэ доставил из Парижа солидный пакет. Поскольку Марио не удалось разыскать комиссара, он решил доставить пакет на дом и вручил его без лишних слов. Они и так поняли друг друга. Армандо ничего не говорил о новой ситуации, складывающейся в связи с делом Рубироза, но, очевидно, стены управления были недостаточно плотны, чтобы не пропустить некоторых тайн, или же у болтунов и сплетников слух и нюх на новости оказались намного тоньше, чем предполагалось. Марио сказал Ришоттани, что он в полном его распоряжении.

Отчет комиссара Брокара о посреднике начинался так.

«Я как-то этого не заметил, — читал комиссар Ришоттани в присланных ему Брокаром записках откровения некоего Силенти, когда-то дружившего с Франческо Рубирозой, — но с того, памятного 1958 года медленно и неотвратимо прошло более двадцати лет.

Я возвратился в Париж, как пилигрим на места своей великой любви и прошедшей страсти, чтобы вновь и вновь пытаться увидеть знакомые лица через ставшие давно привычными, но не устающими ускользать образы Монпарнаса.

Наиновейший модернизм и американизм буквально захлестнули весь квартал. Старый вокзал полностью состоит из кричащих витрин и рекламы бесчисленных магазинов, но чуть поодаль вырос новый. Он меня раздражает — и внешне и внутренне — этот небоскреб. А обновленное кафе «Купол» просто обескураживает. Я пытаюсь высмотреть среди сидящих за столиками знакомую фигуру испанского художника, прозванного «Мефисто» из-за очень черной бородки клинышком, черных-черных ресниц, бровей и шевелюры, которые вместе с гигантским ростом придавали ему эдакий «дьявольский» вид. Задумчивый, молчаливый, чуть угрюмый, — художник в прямом смысле этого слова, — он обладал тем неотразимым обаянием, которое так нравится наивным дочерям ковбоев. В наше время он был частью той обстановки, так же, как столики, старые лампы и передники официантов. «Купол» был его домом. Его всегда можно было здесь увидеть, и невольно напрашивался вопрос: когда он находил время для живописи?

Он был самым опасным моим конкурентом и славился «специализацией» на американках, известной всему кварталу. Почему-то именно для них он был неотразим.

Три раза приходил я в «Купол» в самые обычные для художника часы — нет Мефисто, и все тут. То же и со старыми официантами. Весь день я в погоне за старыми друзьями, звуками их голосов. Куда уж!

Не нравится мне последеголлевский Париж. Он позволил себе такую роскошь, как мания величия, и думал, что удастся сохранить прежние вкусы, но — то тут, то там — романтический пейзаж его старинных улочек был обезображен мрачными и безвкусными нью-йоркскими сооружениями. Большие Бульвары утратили аромат, свойственный прошлому веку спокойствия и семейных традиций, которые навевались старыми магазинами и кафе, расположенными вдоль широких тротуаров. Самые современные вещи и строения наводнили город и — потихоньку исказили его «старый добрый» образ. Теперь он напоминает смесь самых разнообразных стилей, сброшенных в общую кучу. Сегодня, если вы так уж хотите посмотреть на Париж прошлых лет, ищите его в маленьких улочках, где вместе с пылью веков скопилась и пыль забвения, забвения человека и его яростного стремления к перестройкам.

На холмах Монмартра, где возвышается во всем своем великолепии собор Sacre Coeur, я набрел на маленькие улочки, столь любимые Утрилло, Гогеном, Пикассо, в общем, всеми теми, кто в ходе разговоров или за рюмкой вина нашли новые тропы в искусстве, и еще смелость, в то время отчаянную, следовать по ним.

Во время своих блужданий по Парижу я встретил множество призраков, но не встретил ни одной живой души.

Со ступенек широкой лестницы этого собора я бросил последний взгляд на панораму города, там и сям утыканную небоскребами, которые, казалось, случайно обрушились на Париж из какого-то научно-фантастического фильма, да так в нем и остались.

У меня такое впечатление, будто я вижу тело прекрасной женщины, изуродованное ужасными язвами. И, все еще недоумевая, я спрашиваю себя: прошло двадцать лет, или прошла целая вечность?

Пока я бесцельно брожу, ночные тени, разрезаемые вспышками ослепительного света реклам, еще более омрачают мою меланхолию. Случайно я увидел себя в зеркале за широким стеклом витрины: тело, как у запаленной лошади, седые волосы, черты лица, как у дряхлого старика. Мешки под глазами туманят взгляд, и в нем умирает былой огонь.

«Чем кончил, — спрашиваю я себя, — тот красивый мужчина без идеалов, без амбиций, без будущего, затерявшийся в своем тогдашнем настоящем (уже давно прошедшем), который красовался в парижских кафе и всячески старался найти в любви забвение от нее? Я стал похож на статую, стоящую на открытом воздухе. С приходом нового времени года ветер, дождь, снег, солнце делают свое дело и постепенно, по крошке, разрушают ее до основания. Статуи стареют и становятся неинтересными. Они уже не вызывают ни похвал, ни восхищения, а наводят на грустные мысли, как когда-то хорошие вещи, заброшенные на чердак.

Итак, я вернулся к своей французской любви, но неожиданно посмотрел на нее холодным оценивающим взглядом. Она показалась мне все еще красивой, но чертовски пустой.

Я понял, что понапрасну выбросил на тротуары парижских бульваров двадцать прекраснейших лет жизни, когда героизм окружающего мира увлекает тебя в бурный водоворот мучительных иллюзий.

У меня такое чувство, что я остался верен хозяину, которого у меня в самом деле не было, хозяину, которого вообще не существовало. Я — как одинокий бродячий пес на самом деле на поводке, которого никто не захотел взять в руки».

Неожиданно я почувствовал, что страшно устал. Мои мысли снова вернули меня в прошлое.

…Однажды, когда я сидел в «Селекте» на Монпарнасе, в кафе, которое ничего не имеет против студенческих пирушек, я вдруг познакомился с Франческо Рубирозой. Он появился в компании с Пьеро Мартелли, по прозванию Художник. Вообще-то он был маляр. Казалось, с чего бы мне вот так, не очень лестно о друге? Он очень недурно зарабатывал, освежая кухни и коридоры, а когда наскребал сколько надо, позволял себе отдохнуть и продолжал учиться. Он хотел стать преподавателем французского. У него был один бзик — ну, слабость какая-то — насчет всяких там титулов. Сеньор Пьеро Мартелли его не устраивало. Любой ценой ему необходимо было, чтобы о нем докладывали примерно так: профессор Пьеро Мартелли, художник. Но весь ужас, вся беда в том и заключалась, что он — ну никак не мог выдержать экзамен на этого профа, в смысле преподавателя. Опять же: ему никак не удавалось найти полностью удовлетворяющую его девочку, не говоря уже о работе. Он вроде бы родился, чтобы противоречить самому себе. В нашей компании он появлялся наскоками, всегда живо объясняя, как ловко ему удается подцепить девочек у кафе или на Бульварах. Каждый раз, найдя новую жертву, он исчезал, чтобы потом рассказывать: она бесчувственная, сексуально озабоченная, сухая и бесплодная и т. д. и т. п. и…

— Чао, Марио! — сказал Пьеро. — Вот Франческо. Новенький, только что из Рима.

— Привет!

— Здорово!

Голодного и одинокого Франческо он встретил в одном из кафе. Когда тот понял, что Пьеро итальянец, он обрадовался и попросил помощи. Франческо с трудом говорил по-французски и плохо ориентировался в городе. Он просто его не понимал.

Он жил в маленьком отеле на рю Сольферино и почти два месяца искал работу, правда, не нашел, и даже не успел ни с кем поговорить об этом. Из-за одиночества, отсутствия человеческого общения, из-за невозможности объясниться он вел какое-то полуживотное существование. Пьеро сказал ему, что в Париже, чтобы найти работу, необходимо, прежде всего, уметь говорить.

— Иди и запишись в Alliance Francaise. Там ты встретишь вагонами народу со всех частей света, а если будешь продолжать один — с ума свихнешься. К тому же в школе ты найдешь столько этих «ходячих дыр», что тебе уже будет не до одиночества.

Он отвел его куда надо и записал на вечерние курсы. Так Франческо вошел в нашу компанию, если ее можно так назвать. Ведь в Париже вы можете встретить сколько угодно людей, даже прожить ними бок о бок год или два, сообща веселиться на пирушках, сообща грустить и вместе опохмеляться. Потом ваш друг исчезает на год или на два, и от парней или девочек из другой компании вы узнаете, что он убежал в Германию или Англию, или Бельгию в поисках работы или просто со своей девушкой. Через год или два он вновь появляется, рассказывает вам все свои приключения, делится с вами опытом, и все начинается с начала, как будто он выскочил куда-то на день.

Париж — вовсе не гнездышко, в котором можно высиживать одни и те же яички, а перекресток на пути перелетных птиц, и дружба в Париже — тоже страница. Она приходит и уходит, как сменяют друг друга день и ночь, как меняется настроение в любви, как меняется само время со своими настроениями, бурями, задумчивостью дождей, яркостью солнечных дней и порывами ветра.

Пьеро сразу же спросил, что я думаю о Франческо. Я ответил:

— Дай мне немного времени, пусть распустится, пусть перебесится, потому что, мне кажется, он соскучился не только по спагетти, а прежде всего, по нормальной девке. Вот тогда я скажу тебе, что я о нем думаю.

Нудила, как мы окрестили Пьеро, стал опекать Франческо, который получил у нас прозвище Римлянина. Среди моих друзей, вращавшихся среди столиков различных кафе, Франческо Рубироза был единственным человеком, который посвящал развлечениям, т. е. женщинам, только ночи. А днем он переходил от антиквара к антиквару, чтобы пристроить бронзу эпохи Возрождения своего дядюшки.

Поначалу я ничего не знал об этой бронзе и много лет считал, что речь, действительно, идет о XV веке, о Риччо, Роккатальята и других, чьих имен я не помню, а узнал только потому, что о них говорил мне Римлянин. Однажды, возвращаясь из Флоренции от родственника, у которого там была небольшая гостиница, я, благодаря болтливости и бестактности некоторых участников Биеннале антиквариата во Флоренции, узнал, что бронза дядюшки моего друга была полностью поддельной. Речь шла о почти превосходных копиях, выдаваемых за оригиналы и имевших хождение среди антикваров. Когда разговор заходил о старом Самуэле Рубироза, многие иронически намекали на «дипломированную литейную». Хотя жизнь и приучила меня к разного рода обманам, я удивился. Я знал Франческо много лет и считал, что он неспособен на бесчестный поступок. Со временем я убедился, что это был настоящий человек, а не quaquaraqua[25]. Я был свидетелем того, как он страдал от любви к одной женщине. Возможно, я даже не способен на такое чувство. Еще в самом начале его связи с Николь я боялся, что он окончательно расклеится. К счастью, мои опасения не подтвердились.

Он познакомился с Николь в «Белом шаре», ночном клубе со стриптизом и бесплатными билетами для студентов, которые заходили туда иногда, обязательно в час открытия, чтобы создать у постоянных клиентов впечатление постоянного оживления в зале. Прямоугольная эстрада была чуть приподнята к центру зала и проходила как раз между двумя рядами столиков. Лучшие места были с короткой стороны прямоугольника. Мы, естественно, располагались за одним из первых столиков у начала подмостков.

В тот вечер там были: я с очередной девочкой, миленькой француженкой, которую мы прозвали Куриной гузкой, потому что у нее была задорная попка с небольшим отлетом; Пьеро с бесцветной немочкой, очень в него влюбленной, к которой он относился снисходительно; Франческо и Сортир — еще один из нашей компании, прозванный так потому, что, стоило ему открыть рот, из него выплескивался поток непристойностей. Казалось, он был постоянно на взводе. Сам он был генуэзец и — как ни странно — хорошего происхождения, а не завсегдатай каких-нибудь темных переулков неподалеку от виа Прэ, где вульгарность и пошлость — дело привычное. Как раз наоборот. Но, поскольку он был маленького роста и невидной наружности, с чересчур длинным, словно утомленным лицом и маленькими запавшими глазками, настоящим человеком он чувствовал себя только тогда, когда поднимал скандал. Изрыгая потоки брани, он закуривал сигару, которая была длиннее его физиономии.

Помню, что в кордебалете была одна маленькая девица, имевшая привычку во время танца ударять кого-либо из лжеклиентов за первыми столиками искусственной картонной трубой или еще каким-нибудь подобным предметом по голове. Нам надо было постараться избежать этих ударов, особенно тех, о которых объявлялось заранее или тех, что сопровождались воинственными криками. Если кто-либо не успевал избежать удара, всеобщее веселье клиентов делало его посмешищем зала, а девица старалась, работала ловко и вкладывала в удары массу энергии.

За столиком неподалеку сидела молодая пара и рядом с ними — большеглазая брюнетка. Ее красивые чувственные губы приоткрывались в улыбке всякий раз, когда девице из кордебалета удавалась ее шутка.

Вдруг я заметил, что Франческо уставился на нее, как загипнотизированный.

В перерывах между номерами помост сцены превращался в обычную танцплощадку. Тут можно было повальсировать или отдаться томному слоу.

— Эй, Римлянин, смотри не прорви портки в опасном месте, пока ты смотришь на брюнетку! — крикнул Сортир.

— Кончай, Сортир, а то твой поганый язык заставит девочку сбежать, — сказал Франческо, пересек танцплощадку и пригласил брюнетку на танец.

Они танцевали весь вечер в перерывах между номерами до тех пор, пока она не ушла со своими друзьями. Но я уже чувствовал, что игра сыграна, карты смешаны, а моему другу выпадет пиковый туз. Ее звали Николь Субис. Жила она на бульваре Порт-Рояль, и была она тем, кого в свое время мы называли дешевками, а более дипломатично, по-французски allumeuse[26]. Но Франческо этого не видел и ничего такого о ней не думал. Он отдал бы ей и деньги, отложенные на похороны родителей, познал город мертвых и занялся бы бальзамированием трупов, прежде, чем прозреть. В общем, он мог бы страдать, как побитый до крови пес, выброшенный на двор в разгар зимы, лишь бы потом «увидеть звезды».

Николь была женщиной весьма скудных знаний, но зато обладала огромными природными способностями соблазнять мужчин. Любой из них, встретив ее и поняв, кто она такая, не задумываясь, переспал бы с нею, потом поблагодарил бы ее, и на том бы все и кончилось. Но с Франческо она встретилась в особое время, когда, оторвавшись от семьи, он накопил в себе запасы неистраченных чувств, к тому же был одинок тем одиночеством, которое охватывает многих в больших городах. Кроме того, Римлянин с его стремлением «устроить» дядюшкину бронзу «эпохи Возрождения», с единственной целью самому себе и всем окружающим доказать, что он тоже кое-чего стоит, с его врожденной способностью идеализировать и придумывать для себя людей и обстоятельства, опираясь на собственную неутомимую фантазию, превратил Николь с ее фальшивыми ласками влюбленной кошечки в идеал женщины.

Ему казалось, что необходимо преуспеть в жизни, и потом сложить собственные успехи у ног Николь. Итак, Франческо стал идеальным мечтателем, а Николь — стержнем, вокруг которого вращались все его устремления, его музой-вдохновительницей, которой оставалось только наслаждаться рассказами о победах своего рыцаря и сострадать его поражениям. Николь стала для Франческо несравненной и единственной. А Франческо для Николь был просто забавной иностранной игрушкой, с которой — время от времени и при желании — можно и переспать. Вся эта средневековая бронза и артистический изыск тех, кто занимался ее распродажей, казались ей непонятными и смешными.

Привлекательность Римлянина не могла оставить ее равнодушной, наоборот. Но ей был вещего лишь двадцать один год, а ее мамаша, женщина твердая и расчетливая, настоящая гарпия, подстрекала ее к достижению собственных целей в объятиях одного известного в Париже человека лет сорока, с солидным положением, со связями и капиталом, и с опытом, достаточным для того, чтобы обуздать неугомонную Николь. Во Франческо она видела лишь страстного latin lover, любовника, совершенно не похожего на французов (холодных и расчетливых не только в делах, но и в любви), с которым не днем, урывками, а в ночной тиши познается глубина и трепет страсти. Но Франческо не подозревал о сопернике, а бесчувственная Николь развлекалась тем, что демонстрировала ему исключительное чувство самостоятельности француженок, их привычку иметь постоянного «друга» или «друзей», их неспособность к «единственной и неповторимой», в отличие от итальянок и испанок, любви.

Я постоянно удивлялся тому, что какая-то там паршивая девка могла так повлиять на Франческо. Это напоминало какое-то колдовство и даже рабство. Но тут я вспоминал о собственном опыте с Бритт и с нетерпением ждал, когда зверь, наконец, в нем проснется, а тем временем, вместе с Сортиром пытался, как мог, утешить его всякий раз, когда он, как побитая собака приходил к нам плакаться в жилетку в какое-нибудь из кафе на бульваре Сен Мишель или на Монпарнасе. И еще я с нетерпением ожидал, когда эта история Николь и Франческо, как и все любовные истории, подойдет к своему концу.

Пока происходили все эти парижские события, пролетело около двух лет, и в нашей компании появились еще двое новообращенных. Джанни Сиракуза и Джузеппе Примавера возникли почти один за другим. Они приехали с Юга, из самой глубинки, в поисках работы. Небольшие сбережения позволяли им заняться поисками будущего. Услышав итальянскую речь, Джузеппе подошел к нашему столику в кафе «Купол» на Монпарнасе. Мы приняли его с теплотой изгнанников и превосходством людей, которые в Париже уже успели получить необходимый предварительный опыт, позволяющий им выжить и даже сэкономить. В этот опыт мы включали и надежды, и одиночество, охватывающее тех, кто поздней ночью возвращался в свою комнату под звездами, поближе к небу.

Джузеппе Примавера из Таранто был среднего роста, страшненький, с темной шевелюрой и темной кожей, с носом, похожим на аэроплан, потому что ноздри у него были похожи на крылышки пропеллера. Он очень смахивал на «Скупого» Мольера, только говорил на другом языке. У него были маленькие руки с женскими, но очень волосатыми пальчиками. Когда он присоединился к нашей компании, ему было двадцать пять лет, хотя можно было дать и сорок. Он принадлежал к той категории людей, которые родятся старыми, растут тоже старыми, а к старости молодеют. Постоянство их внешности — как бы это поточнее? — постоянство стиля позволяет им выглядеть относительно молодо даже в достаточно пожилом возрасте, особенно в глазах тех, кто были свидетелями их как восходящей, так и нисходящей линии жизни. Это суждение возникает из-за того, что во все периоды своей жизни они мало меняются. Как и все скупцы, он был скупым в самом широком смысле этого слова. Холодный, расчетливый, несговорчивый, он был самого высокого мнения о собственной персоне. Здесь, во Франции, больше всего его раздражало обращение «мосье», в отличие от классического итальянского «дотторе» (доктор).

Он не любил ни Парижа, ни парижанок, ни французов, ни Франции. Ладно, пусть не любит французов: мы тоже считали их спесивыми и надменными типами. Но он не любил и очаровательных парижанок, которые в любви завоевали Нобелевскую премию!

Мы терпели его как необычное явление среди нашей разболтанной компании энтузиастов и мечтателей, человеколюбивых и невероятно щедрых на все то, чего у нас не было. Не довольствуясь только тем, что терпели его, мы время от времени отправлялись на его поиски, чтобы вместе провести вечер, позабавиться, подковыривая его вопросами, проверить насколько он преуспел, подзудить, подначить, попытаться вытянуть его из собственной скорлупы.

К сожалению, как и все скупцы, он был скуп и на время, которое тоже экономил из-за боязни поплатиться деньгами, чувствами, в общем, всем. Хотя этот сукин сын и не мог похвастаться особыми победами на женском фронте, но те немногие, которых он завоевал, за малым исключением, любили его до безумия. Они тоже, как и мы, отчаянно пытались его изменить, внушить ему, что жизнь одна, неделимая и непредсказуемая, пытались донести до него красоту Парижа, его огромное культурное значение, познакомить с историей города, рассказать о культе человека, царившем в этой европейской столице. Все напрасно.

После того, как он устроился на работу в OECD[27], он снял неподалеку от службы небольшую двухкомнатную квартиру. Все вечера он слушал радио и смотрел телевизор. Он жил в Париже как жил бы в какой-нибудь маленькой деревушке на юге Италии, но очень сожалел, что попал в Париж, потому что в деревне все бы его знали и уважали и со шляпой в руке кланялись бы: «Добрый день, дотторе Примавера! Добрый вечер, дотторе Примавера! Доброй ночи, дотторе Примавера!». А в Париже, в бесконечных коридорах ОЭСР все эти приветствия, брошенные на ходу и без уважения, напоминали какое-то бормотание сквозь зубы: «Бонжур, мосье Примавера! Бонсуар, мосье Примавера! Боннюи, мосье Примавера!», но чаще просто: «Привет! До скорого!» — без обращения и даже без фамилии. Он никак не мог смириться с безымянностью, этой привлекательнейшей и симпатичнейшей стороной парижской жизни, так же как и мы не могли примириться с тем, что столь неприятный человек носит фамилию Примавера[28].

Джанни Сиракуза из Бари вошел в нашу компанию примерно через год после Примаверы. Нам его представил сам Джузеппе как своего коллегу и ближайшего друга.

Маленький, безобразный, важный, он тоже отличался скупостью, но с ним случались неожиданные припадки щедрости, подобно приступу малярии, который нападает на тебя, когда меньше всего этого ожидаешь. Маленький Джанни был способен заплатить за всех и поставить всем выпивку из одного только удовольствия показаться важным, как-то покрасоваться, особенно в новой женской компании, показать ей свои финансовые возможности и убедить кое-кого подняться в его альков, соседствующий с небесами. Соблазнив очередную жертву, он вновь возвращался к своей вошедшей в пословицу экономии. Зарабатывал он, судя по всему, не слишком много, но, будучи поклонником Парижа и местных развлечений, он постоянно боролся между желанием сэкономить и желанием повеселиться. В итоге этой борьбы он, как правило, испытывал недостаток в средствах. Когда ему надо было занять денег, его любимой жертвой становился Франческо. Он обращался к Франческо (единственному из нашей компании обладателю машины, «Джульетты», и довольно приличных денег, благодаря торговле предметами старины) и простодушно начинал попрошайничать, вначале задавая одну и ту же серию вопросов, которые со временем стали чем-то вроде пароля, свидетельствующего о насущных нуждах Сиракузы.

Он начинал так:

— Как дела, Франческо? Давненько я тебя не видел.

— Хорошо, спасибо. А у тебя?

— Отлично, — торопливо отвечал Джанни.

— А как мама, все хорошо?

— Конечно, спасибо.

— Дядя? Он тоже себя хорошо чувствует?

— Да, очень хорошо.

— А сестра?

— Моя сестра? Но у меня нет сестер.

— Ах, проклятая рассеянность! Я что-то перепутал. Ну а дела? Хорошо идут?

— Довольно-таки.

— Прекрасно. Послушай, ты даже не представляешь, насколько мне неприятно обращаться к тебе в подобных обстоятельствах, но я хотел бы попросить у тебя взаймы шестьдесят, в худшем случае… пятьдесят тысяч франков. Я верну через несколько месяцев.

Франческо пытался торговаться, но кончалось тем, что давал. Бывало, через месяц Джанни вновь появлялся на горизонте и разыскивал нас в одном из насиженных кафе. В конце вечера он обычно предлагал немного проводить своего лучшего друга Франческо. Как только они оставались вдвоем, он сразу же заводил ту же пластинку, только вместо сестры спрашивал о здоровье брата, которого у Римлянина тоже не было. Тогда он переходил к насущной теме:

— Ты дал мне в долг пятьдесят тысяч, так?

— Так.

— Десять дней назад я вернул тебе двадцать, так?

— Так.

— Остается тридцать тысяч долга, так?

— Так.

— А что если ты сейчас отдашь мне двадцать тысяч, которые я тебе вернул, и добавишь еще десять? Тогда я буду должен тебе шестьдесят тысяч, согласен?

— Согласен.

— Не знаю, как тебя и благодарить. Думаю, верну через два месяца.

Всякий раз, когда Франческо представлялась возможность помочь соотечественнику, он охотно это делал, но в случае с Сиракузой веселился от всей души. Всякий раз, когда маленький Джанни из Бари начинал перебирать четки своих вопросов по поводу здоровья родственников своего друга, Римлянин вдруг застывал в картинном изумлении.

— Джанни, как ты мог забыть мою матушку? — упрекал он Сиракузу.

— Ах, да. Извини. Извини меня, пожалуйста.

Однако с годами эти шуточки стали нас утомлять, поэтому на втором вопросе мы грубо его обрывали:

— Сиракуза, не будь засранцем. Говори сразу, сколько тебе надо?

На что маленький Джанни, делая вид, что его оскорбили, отвечал:

— Прошу вас, минуточку, давайте все по порядку. Ведь не звери же мы. Все в свое время, — и невозмутимо продолжал свой инквизиторский репертуар с того самого вопроса, на котором его остановили.

За десять лет (насчет мелких сумм он никогда не беспокоил Франческо) мы раз сто обозвали его засранцем. И ничего с ним нельзя было поделать: он занимал деньги только после того, как справится о состоянии здоровья всех ваших родственников.

Он был заядлым полемистом и хотел побеждать в каждой дискуссии. Начинал он обычно так: «Извини меня, Джузеппе, но я хотел бы напомнить… Прошу, Франческо, скажи… скажи же… Извини меня, Джулио, не хотелось бы задевать твое самолюбие, но аргументация Сортира безупречна».

В качестве банкира он предпочитал Франческо Рубирозу, а в качестве консультанта по работе и советчика — Джузеппе Примаверу. Понять это более чем легко, поскольку только настоящий сквалыга может давать советы более мелкому, а Примавера питал по отношению к Джанни отцовские чувства и выставлял их напоказ. Прежде всего, потому, что он был на три года старше Джанни, а кроме того терпеливо его слушал и даже отказывался от полемики, когда речь заходила о возможностях сделать карьеру в ОЭСР. Затем, будучи не меньшим сквалыжником, Джузеппе видел в Джанни распущенного сынка, мота, которому следует внушить чувство ответственности и, особенно, понимание значения капитала, не марксова, а собственного.

Все это время Франческо показывался редко. Он был полностью поглощен любовью к Николь, которая оказалась в интересном положении. Об обычном аборте, который делают на втором или третьем месяце беременности, не могло быть и речи, потому что Николь заметила все лишь на четвертом, а до этого у нее все было нормально с месячными. Врачи утверждают, что подобные вещи, хоть и не очень часто, происходят.

Мой бедный друг Франческо серьезно влип. Николь, с врожденной способностью женщин к приспособленчеству, сделалась еще более мягкой, податливой, влюбленной, вела себя, как покорная рабыня. Ничего сверхъестественного в этом не было. Ее подстегивали два обстоятельства: невозможность сделать аборт (в то время, к тому же, эти операции во Франции были запрещены, стоили невероятно дорого и осуществлялись подпольно), а с другой — желание выйти замуж.

И вот эта нахалка, уверенная, что Римлянин уже полностью у нее в руках, совершила фатальную ошибку. Она повела его посоветоваться с известным парижским адвокатом, любовницей которого была, но надеялась стать и его женой. Франческо она сказала, что речь шла о старом друге семьи, у которого когда-то был флирт с ее сестрой, что это известный «король адвокатов» — представитель высших кругов, который благодаря своим широчайшим связям и влиянию найдет способ избавить их от неприятностей. Николь очень хотела выйти замуж, но ей очень не хотелось огорчать отца, старого вояку-расиста, участника африканской и алжирской войны, который вышвырнул из дома свою старшую дочь Фернанду за то, что она осмелилась влюбиться в одного негритянского дипломата, забеременела и вышла за него замуж. Николь ни в коей мере не желала, чтобы Римлянин женился из-за ребенка. Я тоже старался убедить его, что после всех примиряющей женитьбы у нее все равно останется сомнение, не стала ли она синьорой Рубирозой не по любви, а в силу обстоятельств. К тому же, старый папа-милитарист, будучи добрым французом, терпеть не мог иностранцев, и чтобы завоевать его благосклонность итальянцу, кандидату в мужья для его второй и самой любимой дочери, надо было постараться войти в эту семью дипломатичнее профессионального негра-дипломата, провалившего дипломатическую миссию из-за незнания законов стратегического отступления, одинаково важных как в дипломатии, так и в любви.

У Франческо была одна очень хорошая черта. Я неоднократно замечал, что когда он говорил с женщинами, он делал вид, что верит всему, что бы они ни говорили. Даже та немочка, что страдала манией величия (а сколько их было!) и не имела даже мелочи, чтобы расплатиться за булочку и кофе с молоком, рассказывавшая ему об отце — президенте фирмы «Мерседес», из-за чего она вынуждена быть в Париже инкогнито, чтобы пожить на свободе, обрела в нем верного и почтительного рыцаря, считавшего для себя честью быть рядом с такой важной дамой и счастливого тем, что делит постель с «ее высочеством». Он исходил из очень здравого принципа: «Я ее хочу, стало быть, не возражаю». Если перевести это на наш студенческий жаргон, получается: prima coita, poi cogita[29].

Итак, однажды вечером Франческо согласился приехать в дом этого адвоката X, человека высшего света, а также «высшего класса», обаятельного и уверенного в себе. Адвокат посоветовал Николь сделать естественный аборт: ввести внутрь небольшой зонд, через который кровь получит отток от плода, и через какое-то время произойдет его выброс. Он предупредил, что есть опасность кровотечения и до того «простер» свой альтруизм, что дал адрес «гидравлика», который вставит Николь эту трубку. В конце концов он даже предложил услуги своей конторы для подготовки необходимых документов к бракосочетанию моего друга и «искрометной» Николь.

Вот тут-то француженка и сделала свою фатальную ошибку. Она сказала, что ей надо бы в туалет, поднялась и, не спрашивая, где это находится, направилась прямо туда. Более сообразительный адвокат, заметив оплошность, тут же вскочил на ноги, догнал ее в коридоре и закричал, чтобы услышал Франческо:

— Зеркала слева, а туалет тоже слева, но в самом конце коридора! Подождите немного, я вас провожу!

Франческо сделал вид, что ничего не понял. И все-таки ему стало ясно, что Николь не впервые в этом доме. Он принялся рассматривать эстампы талантливого английского художника-юмориста XVIII века Хогарта, который очень котировался на антикварном рынке. Переходя от эстампа к эстампу он дошел до начала коридора, где в одном из защитных стекол увидел отражение страстного поцелуя между адвокатом и Николь.

Здесь мне придется признать превосходство северян над южанами. Я никогда бы не сдержался, чтобы не выхватить нож, а Франческо (он сам потом мне признался) стал холоднее льда, хотя сердце его прыгнуло куда-то вниз. Он вернулся в гостиную, удобно расположился и стал ждать, пока они вернутся.

С Николь он по-прежнему разговаривал с отеческой нежностью. В конце концов решили, что девушке слишком рано связывать себя путами материнства: ей едва за двадцать. К тому же не стоило забывать и об отце. Человек он был нетерпимый и не вынес бы, чтобы и на этот раз его самая любимая дочь вышла замуж так же «позорно» (как он считал), как и первая. Франческо во всем согласился с адвокатом и даже смог сказать:

— Не знаю, как и отблагодарить вас за вашу любезность.

В общем, он прекрасно исполнил роль рогоносца и вежливого господина.

Когда он вез домой свою Николь, он вдруг выпалил:

— Дорогая, если тебе не удастся освободиться от ребенка, кого бы ты хотела ему в отцы?

— Что ты имеешь в виду? — спросила Николь неуверенным голосом.

— Ничего особенного. Поскольку ребенок от двух отцов, не вижу нужды мне и только мне брать на себя всю ответственность.

Тут Николь все поняла и призналась:

— Ребенок твой, я уверена. Все очень просто. В то время адвокат был в Японии. Можешь мне не верить, но для меня это было прекрасное время, для нас обоих. Я решила стать твоей любовницей, чтобы ему отомстить и никогда бы не подумала, что все будет так прекрасно.

— Ну конечно! Давай уж без церемоний, тем более сейчас. Значит, так… Сколько стоит этот зонд? Я тут же даю наличные.

На него внезапно напал приступ рвоты. Это случилось почти в полночь, и в это время — как он потом рассказывал, он выбросил из себя остатки алкоголя, выпитого у адвоката, часть собственной души и всю Николь, с ног до головы.

После этого он почувствовал себя совершенно другим и понял, что каким-то чудом вновь обрел самого себя.

Наконец-то он увидел Николь в истинном свете: поверхностной, фривольной, низкой, черствой. Кроме того, он разглядел в ней то, что люди подобные Римлянину, ни в ком терпеть не могли: недостаток интеллекта при недостатке чувств. Но во время страстной любви к Николь он мог это вынести, может быть терпел бы это и всю жизнь. Но она сама погасила эту страсть, вызвала в нем тошноту.

После всего этого он почувствовал, что вновь возрождается к жизни. У него появился аппетит, он захотел новых блюд, экзотической кухни, разнообразия. Вернулась к нему и радость голода — он стал наслаждаться едой. И все мы вновь узнали в нем прежнего старого друга.

Николь сделала аборт. Через месяц у нее началось сильное кровотечение, и ее чудом удалось спасти. Франческо от щедрот своих оплатил все расходы по лечению, и вовсе не с какой-то задней мыслью, а просто потому, что легко быть щедрым, когда есть деньги. А после этого он исчез из ее жизни.

Римлянину, как видно, не очень-то нравились геометрические фигуры. Классический любовный треугольник был слишком тяжелым компромиссом для его гордости. Он предпочитал окружность. Несостоявшееся отцовство не очень его травмировало. Франческо был человеком действия, а для подобных людей само действие — лучший бальзам на раны, оставшиеся после драмы.

В отличие рт Франческо я был человеком созерцательным и ленивым от природы. У меня была масса времени, чтобы поразмышлять обо всех, самых интимных вариациях нашей связи с Брижитт, навсегда оставаясь верным ее памяти. Неспособный броситься в водоворот жизни и пережить новые воспоминания, я предпочитал жить экстазом прошлого, а не рисковать и не стремиться к новым приключениям.

А вот наш Франческо как с цепи сорвался. Днем он бодро работал, а ночью начинал развлекаться с такой яростью и постоянством, что, похоже, путал развлечения с работой. Оправдывался он тем, что должен наверстать упущенное.

Он специализировался на англичанках и ухитрялся иметь дело сразу с тремя. И все три были студентки «Альянс франсез». Однажды, по странной игре судьбы, все они одновременно спустились по лестнице к выходу из института. Римлянин, естественно, ждал только одну. Нисколечко не смутившись, он представил девушек друг другу, извинился, что не может больше задерживаться из-за работы и оставил всех троих на лестничной площадке, как будто каждая из них была просто его знакомой по институту. Потом он присоединился к нам в одном из баров на Монпарнасе и, поскольку все мы были с дамами сердца, извинился, что пришел один, потому что ему казалось безнравственным и показушным приходить сразу с тремя. Сортир воспользовался случаем, чтобы выдать одну из своих вульгарных шуточек, которые не стоит здесь повторять. Джанни Сиракуза предложил всем выпить. Ему хотелось пустить пыль в глаза одной немочке, похожей на мейссенскую статуэтку.

Прошло почти полгода, и Николь вновь появилась на горизонте с покаянным письмом. Адвокат X тем временем женился на восемнадцатилетней, невероятно богатой провансалочке, забеременевшей в ходе матримониальных баталий. Друзья побаивались за Франческо, а я нет, потому что понял: он был настоящий мужчина. Он, как и раньше это бывало, сделал вид, что все еще находится в ее власти и пригласил ее в театр.

Раньше все их стычки и перепалки проходили довольно мирно, потому что Николь вполне хватало адвоката в постели, а с Франческо она любила сходить на танцы или посмотреть какую-нибудь пьеску на Бульварах. Теперь, когда адвокат пристал к семейному берегу и покинул ее, Николь чаще стала вспоминать о Франческо в постели: ей он нравился не меньше, а может и больше адвоката. Она была большой любительницей этого дела. Чтобы устоять перед соблазном, Римлянин перед свиданием с Николь выпускал пар с одной из своих англичаночек. Потом отправлялся на встречу с Николь и вел ее в кино или театр. Чтобы постоянно держать ее в узде и придать определенную изысканность собственной мести, он иногда звонил ей в обед на работу и приводил в свою маленькую квартирку на рю Коньяк джей, которую снял совсем недавно. Здесь они обедали макаронами, а на десерт быстренько, попросту, перекручивались в постели. Потом он бегом провожал ее на работу. Неоднократно она пыталась убедить Франческо, что могла бы провести и ночь в его квартирке, но он невозмутимо отвечал:

— Сокровище мое, говорят, идет потрясающая пьеса «Боинг, Боинг». Ни за что на свете я не хотел бы лишать тебя этого удовольствия.

Месть длилась почти год. Наконец он устал и оставил Николь. Она вышла замуж за врача, который, к большому огорчению Николь и ее матери, не хотел детей.

Никогда я так глубоко не уважал Франческо, как в то время. Я чувствовал его рядом, как брата. Он жил и наслаждался местью как настоящий сицилиец и частенько шутил:

— Лучший способ простить — это отомстить.

Я часто спрашивал сам себя, не был ли и он сыном нашего острова, потому что он рассуждал, как и я: а для нас, сицилийцев, месть — это культ. Для нас, сицилийцев, месть — это религия. Для нас, сицилийцев, месть — это искусство. Но, прежде всего, для нас, сицилийцев, месть — это память».

В этом месте дневника Марио Силенти комиссар Ришоттани нашел несколько заметок комиссара Брокара.

Комиссар Ришоттани посмотрел на часы. Было почти 12 часов. Пока он читал дневник, время пролетело очень быстро. Надо было торопиться. Джулия ожидала его в баре на виа Рома в полпервого.

Из окон его квартиры в доме на холмах в окрестностях Турина открывался прекрасный вид на город. Он невольно задержался у окна, любуясь сельским пейзажем. Чуть ниже текла По, темная, илистая, там и сям покрытая полосками белой пены. «Загрязнили», — подумал он.

Он уже открывал дверь, когда голос с иностранным акцентом спросил:

— Комиссар Ришоттани?

— Кому он нужен? — спросил комиссар довольно агрессивно, уже держа руку на оружии.

— Ведь это вы комиссар Ришоттани? — снова спросил человек лет тридцати пяти, высокий, плотный, в коричневых брюках и голубой ветровке. Затем он посмотрел на Ришоттани, потом на фотографию в руке и заявил: — Несомненно, это вы. — И показал фотографию комиссара самому комиссару.

— Не понимаю, — сказал комиссар, уже успокаиваясь.

Тот, догадываясь о мыслях комиссара, сказал:

— Не бойтесь, меня послал комиссар Брокар.

— Что-нибудь серьезное?

— Да нет. Он просил передать вам вот эти фотографии, — Иностранец вручил ему довольно плотный пакет, — Я агент Жерар Лесабек. Комиссар Брокар воспользовался тем, что я еду отдыхать в Италию, — продолжал он, — и попросил передать вам эти фотографии, минуя официальные каналы.

— Ну, теперь понимаю, — расслабился комиссар и снял руку с пистолета.

— Он также просил предупредить вас, что в случае необходимости вы можете позвонить ему по телефону 42-446-328 и попросить соединить с Марком. Ни в коей мере нельзя звонить ни в полицейское управление, ни домой. В общем, вы почитайте сопроводительное письмо и все поймете. Он также просил меня, чтобы вы были предельно осторожны. Похоже, что дело, которое вы расследуете, становится все опаснее. Очень рад, комиссар, что был вам полезен. До свидания.

— До свидания, — автоматически сказал Армандо, — и спасибо.

— Не за что.

Комиссар проследил, как он сел на мотоцикл с иностранным номером, завел его и уехал. Он еще несколько секунд следил, как мотоциклист спускается по узким улочкам, потом открыл дверь в гараж и решительно вошел туда. Он вдруг заметил, что рядом с его боксом некоторые лампочки не горели, но пока что не очень обеспокоился и подумал об обычной безалаберности персонала. «Черт возьми, — выругался он про себя, — даже когда все эти лампочки горят, света не хватает. Эти хозяева прямо на всем экономят».

Две мощных железобетонных опоры рядом со входом в бокс из-за тени, которую они отбрасывали, еще сильнее уменьшали видимость. Комиссар напрасно старался сориентироваться в темноте на правую опору. Как только он ее прошел, за спиной послышался легкий шорох. Он мгновенно обернулся назад, нагнулся и выхватил пистолет 9-го калибра, который, как обычно, торчал у него за спиной, между поясом брюк и рубашкой. Звук мощнейшего удара железной перекладины, нацеленной ему в голову, адский шум и искры: железо опустилось на водопроводные трубы, поднимавшиеся вдоль опор. Комиссар не увидел, а скорее почувствовал грозящую опасность:

— Стой! Стрелять буду!

Страшнейший удар, направленный в лицо, попал ему в левое плечо. Он невольно вскрикнул от боли и присел. Он несколько раз выстрелил вслепую. Неясная тень метнулась к выходу из гаража. Армандо только на миг увидел человека со спины в луче света, просочившемся через щель выходной двери. Это был высокий и сильный мужчина. Похоже, его специально подобрали против атлетически сложенного комиссара Ришоттани. Быстро поднявшись, комиссар бросился в погоню, добежал до двери гаража и заметил пятна крови. Должно быть, нападавший был ранен, но не тяжело: быстро, напрямую, он пересекал луг между поворотами дороги. «Куда он бежит?» — мелькнуло у Ришоттани, который уже начал догонять противника. Он почти сразу же получил ответ. Скрывавшийся за деревьями автомобиль появился на дороге с открытой дверцей. Нападавший прыгнул в дверь на ходу, и машина, взвизгнув покрышками, исчезла за поворотом. Комиссар еле успел заметить часть номера.

Ришоттани сразу же почувствовал грозящую опасность. Он богом вернулся к боксу, распахнул дверь, быстро запрятал конверт Брокара под кучу старых покрышек и вновь прикрыл дверь, чтобы она не болталась. Как раз вовремя: полицейская машина со скрипом остановилась у входа. Один из агентов сказал:

— Комиссар, нам передали, что тут слышали выстрелы.

— Это я стрелял, и, кажется, ранил нападавшего. Проверьте больницы и частные клиники. Это высокий, плотный мужчина, с черными волосами. Я видел его только со спины, когда он прыгнул в машину с веронским номером 7543… Немедленно передайте эту информацию в центр и скажите мне ваши данные и данные вашего товарища, чтобы я мог написать рапорт.

— Агенты Марио Ламармора и Джулио Эспозито. К вашим услугам, комиссар.

Затем по радиотелефону они передали всю необходимую информацию в центр, чтобы установить контрольные посты и заблокировать нужные улицы в надежде перехватить автомашину, на которой исчез человек, напавший на комиссара Ришоттани.

Армандо воспользовался полицейской машиной, чтобы доехать до Турина. Когда он шел в бар на виа Рома, где его ждала Джулия, он заметил, что за ним следят, но ничего не предпринял, чтобы избавиться от слежки, наоборот, сделал вид, что вовсе и не подозревает об этом. Войдя, он сразу увидел Джулию.

— Как всегда опаздываешь!

— Ты права. Извини, но в последний момент случилась неприятность…

— Что с тобой, Армандо! Ты бледен! Тебе плохо?

— Нет, ничего страшного. Я просто не спал. Вот и все. И дело Рубироза не дает мне покоя.

— Да, у меня впечатление, что оно становится навязчивой идеей, не так ли?

— Послушай, любовь моя, предположим, у тебя перед глазами все возможные изображения и символы, связанные с некой загадкой, трагической и очень запутанной, самой сложной загадкой, встречавшейся в твоей жизни. Ты внимательно всматриваешься в каждый элемент этой задачи и понимаешь, что ключ к разгадке — в тех же самых таинственных элементах, которые ее составляют. И ты с еще большим вниманием разглядываешь всю эту символику: фигуры, буквы, ноты, математические знаки. Ты концентрируешь собственное внимание, пытаешься применить то или другое решение, но ни один ключ не подходит для решения ребуса, не открывает правды, а лишь наталкивает тебя на новые предположения, подводит к новым гипотезам. Ты становишься все нервознее и бессильнее и яростно продолжаешь искать этот верный ключ, который поможет дать ответ на все твои вопросы и точно подойдет к двери, за которой — истина. А покуда ты тратишь свои силы на тысячи попыток.

— Армандо, ты не должен принимать это так близко к сердцу. Вот увидишь, когда меньше всего будешь этого ожидать, что-то вдруг появится: какой-то просвет, какая-нибудь новая улика, какая-нибудь банальнейшая вещь, которые помогут тебе во всем разобраться и блестяще разрешить и дело Рубирозы.

— Блажен, кто верует.

— Я не оптимистка, я просто реально смотрю на вещи, дорогой мой. Я верю в талант и в интуицию блестящего комиссара Ледоруба. — Говоря это, она взяла его под руку. — Пошли домой.

Едва они вошли в квартиру, Джулия обняла его:

— Посмотрим, удастся ли мне отвлечь моего полицейского от мыслей о смерти.

Комиссар укусил ее за плечо через блузку, схватил за тугую грудь и почувствовал, как она напряглась от удовольствия… Армандо, возбужденный ее движениями и вскриками, не выдержал и тоже застонал, потом обессиленный опустился на стул. Она погладила его по лицу, слегка укусила его за щеку и поцеловала густые ресницы.

— Ты совершенно необыкновенный любовник. Жаль, что мы не можем остаться вместе и пофантазировать после любви. Сегодня у меня нет времени, я должна бежать в банк. Иди в нашу комнату и отдохни. Не забывай думать обо мне.

Она пошла в ванную, быстро поправила макияж и убежала. Уже на пороге она крикнула:

— Чао, любовь моя! До скорого! Звони!

Армандо лег на широкую постель, но заснуть ему не удалось. То, что произошло в середине дня, сильно взволновало его. Он спрашивал себя: почему его хотели убить? Потому, что он был близок к истине? Или хотели просто предупредить? А может быть, оглушить, чтобы забрать документы? Выбор оружия, сила удара — все это было смертельно. Необходимо соблюдать осторожность, ни на минуту не отвлекаться, и тогда вскоре (он это чувствовал) им удастся выяснить, кто были убийцы и какие мотивы двигали преступниками.

Он позвонил Марио в управление.

— Есть ли новости, Марио? Узнали что-нибудь о том, кто на меня напал?

— К сожалению, ничего. Растворился в воздухе. Мы нашли машину, которая, естественно, была украдена, и не нашли ни единого отпечатка. Мне очень неприятно, комиссар, но вас-то хоть не ранили?

— Нет, Марио, не беспокойся, Я в порядке. У меня дубленая кожа и пока что — хорошая реакция. Иначе я бы с тобой сейчас не разговаривал.

— Комиссар, если вам понадобятся мои услуги после рабочего дня для личной охраны или охраны дома, пожалуйста, располагайте мной, как хотите.

— Благодарю тебя, Марио. Если возникнет такая необходимость, я вспомню о твоем предложении. Через несколько минут я подъеду в управление. До скорого!

— Я в вашем распоряжении, комиссар.

Он попытался отдохнуть, но ничего не получалось. Что такого мог обнаружить Франческо Рубироза, чтобы начать параллельное расследование как в Италии, так и во Франции? На этом деле уже висят пять убийств и одно подозрительное самоубийство, а преступлениям и конца не видно. Надо предупредить комиссара Брокара об опасности. Осторожность не повредит. Надо было сказать ему, чтобы был предельно внимателен, потому что это люди опасные, организованные и пользующиеся покровительством. Высокий, сильный раненый мужчина не может исчезнуть без следа без чьей-то помощи и поддержки. Конечно, со времени нападения прошло всего несколько часов, но комиссар чувствовал, что они не найдут никаких следов нападавшего, даже если наверху и в курсе этого дела. Но почему же тогда начальство дает ему возможность докопаться до истины, зная в то же время эту истину раньше, чем он? И что это за правда? Видимо, они знали содержание документов, но не знали, где спрятаны досье. И поэтому дали ему возможность искать. Он просто наживка. Когда он докопается до правды, его уничтожат, как и прочих.

Сегодняшнее покушение — просто глупая ошибка. Они решили, что в пакете из Парижа находятся известные документы Рубирозы. И другого приемлемого объяснения пока нет.

А между тем опасность возрастала, и что-то вроде петли смерти все сильнее стягивалось вокруг него. А Рембрандт? Что за связь может быть между исчезновением картины и документами о контрабанде на аукционах? Еще одна тайна, еще одна загадка, которую следует разгадать. Могли ли простейшие свидетельства о коррумпированности некоторых политических деятелей Италии вызвать такую серию преступлений и привлечь внимание международной полиции? Абсурд. Просто абсурд! В досье, должно быть, не просто политические скандалы, к которым итальянцы уже настолько привыкли, что, едва увидев заголовок в газете, с досадой переворачивали страницу. Там, видимо, что-то настолько взрывоопасное… Ясно одно: меры предосторожности необходимо удвоить, потому что опасность вдвое возросла. «Ну, что ж, посмотрим», — решил комиссар Ришоттани.

Он отправился в управление. Только он вошел в кабинет, Марио сообщил, что начальство уже ждет. «Ну вот, — подумал Ришоттани, — кошка начинает показывать коготки». Он поднялся на третий этаж и постучал в дверь Джанни Доронцо.

— Войдите! А, это вы? — спросил начальник управления холодным официальным тоном, очень далеким от обычной слащавости. — Садитесь прошу вас.

Комиссар сел, а начальник продолжал:

— Ходят какие-то слухи о покушении на вашу жизнь…

— К сожалению, это не слухи, а правда. Я подал рапорт.

— Значит, вы обнаружили что-то опасное в деле Рубирозы? Тогда мне непонятно, почему вы, комиссар, — продолжал он тоном холодного упрека, — в нарушение моих распоряжений, не сообщили мне об этом немедленно.

— Синьор начальник управления, я думаю, дело не в этом. Ничего нового, кроме того, что вы знаете, я не обнаружил. Но нападение было, и я не знаю, с чем это связано…

— Мне кажется, многоуважаемый комиссар Ришоттани, — продолжал начальник своим обычным тоном с использованием превосходной степени, — что с этим делом вам не очень везет.

— Совершенно верно. Более того, у меня такое впечатление, что я о нем ничего не знаю, а вам известно намного больше.

— Мне? Что это взбрело вам на ум?

— Вы правы, синьор начальник управления, похоже, это покушение как-то странно на меня подействовало. К тому же у меня такое глупое… впечатление, что за мной следят…

— Галлюцинации, дорогой комиссар, это от усталости, — попытался тот обратить все в шутку. — Вы, похоже, переутомились. Дело Рубирозы и неспособность разрешить его, — он ехидно подчеркнул «неспособность», — несколько подточили ваши силы, наш глубокоуважаемый комиссар Ришоттани. В таком состоянии, — продолжал он, — человеческое воображение приводит нас к не совсем обоснованным выводам. Ну подумайте сами, что за интерес нам следить за вашими действиями? Ведь мы вам полностью доверяем. Возьмите себе несколько дней отпуска. Отправляйтесь вместе с прекрасной Джулией на какой-нибудь уик-энд в Париж или Лондон, расслабьтесь и сами увидите, как решение этого дела придет к вам само собой. Ведь не машины же мы. Время от времени надо отвлечься и отойти от всей этой повседневной рутины. Надо пожить вдали от навязчивых мыслей о нашей работе.

— Наверное вы правы. Несколько дней отдыха приведут в порядок мои мысли, — согласился Ришоттани, делая вид, что тот его убедил. — Я принимаю ваше предложение и отправляюсь в Париж: он отлично подходит для уик-энда даже тому, кто не заинтересован, чтобы дело Рубирозы было закончено.

— Что вы имеете в виду? — обеспокоенно, но твердо спросил начальник. — Кому это, по-вашему, неинтересно?

— Убийцам, разумеется, — с иронией и притворным удивлением ответил комиссар. — Убийцам, черт подери! А вы думали, что есть еще какие-то варианты? Если есть, то скажите мне, ради Бога, я с радостью выслушаю все, потому что продолжаю бродить в потемках.

— Да нет, никаких вариантов. Вы абсолютно правы, уважаемый комиссар Ришоттани. Я что-то отвлекся, не так вас понял. В ваших словах мне почудились какие-то намеки… какой-то вывод… Недоразумение, конечно. Отправляйтесь, драгоценнейший наш комиссар Ришоттани. Но отдых отдыхом, а все-таки не забывайте держать меня в курсе, — немедленно сообщайте мне, если обнаружите что-нибудь новое. И избегайте дурных встреч, — с иронией закончил Джанни Доронцо.

— Разумеется, синьор начальник управления. Разум-е-ется, не сомневайтесь.

Возвращаясь в свой кабинет Армандо дрожал от нетерпения. Ему хотелось полететь домой, чтобы достать пакет и прочесть о результатах расследования, проведенного Брокаром. Интересно было бы узнать и о политической стороне дела Рубирозы. Одно было несомненно: «C'est un vrai merdier»[30], как сказал бы его друг, комиссар Брокар. Но как, когда и почему — все эти вопросы пока что витали в воздухе. И без ответа. И никак не удавалось понять, что за связь могла существовать между исчезнувшей картиной и досье о контрабанде на аукционах. В то время как множество мыслей и предположений мелькали у него в голове, голос Марио вывел его из задумчивости:

— Синьорина Джулия на первой линии.

— Алло! Чао, сокровище, это ты?

— Да, я. Единственная, выдающаяся, блистательная, непревзойденная, ненасытная любительница постели замечательного комиссара Ришоттани, — представилась она шутливо.

— Ты же знаешь, что я не люблю, когда мне звонят на работу, — сухо сказал Армандо.

— Знаю, знаю, не злись, любовь моя, но после нашей близости в два часа ночи, мне просто необходимо с тобой поговорить. Ведь мне пришлось так спешить, что я не успела спросить, как я тебе понравилась.

— Ну, конечно, понравилась, — раздраженно сказал комиссар, — а пока я должен прекратить разговор. Поговорим завтра. Чао.

И не дав ей времени ответить, он бросил трубку. «Вот чертовка!» — подумал он.

С тех пор, как он сказал ей, что его телефон прослушивается, она развлекалась звонками на службу и подковыривала тех, кто подслушивал, Просто прекрасно, что во всем она находит смешную сторону. Однажды, во время одного из телефонных излияний она невинно испугалась, что кто-то может их подслушать и тут же от всей души пожелала, чтобы этому кому-то как следует воткнули в задницу. И чтоб воткнувший был болен спидом на последней стадии. Ну никак ее нельзя было угомонить. У нее была просто какая-то животная радость жизни, и она не могла понять, насколько опасно шутить с людьми, которые шутя убивают. Ему очень хотелось бы избавить ее от всего этого.

К сожалению, дело Рубирозы становилось все сложнее и непредвиденнее. Важно было выяснить правду до того, как тайные враги станут слишком опасны.

Наконец, через два часа, ему удалось сбежать домой. Он вошел в гараж и достал запрятанный пакет Брокара. Он поднялся на лифте и доехал до своей площадки. Дверь в квартиру была приоткрыта. Он вошел с пистолетом в руке. Невероятный беспорядок царил повсюду. Ящики столов были выдвинуты и вытряхнуты, мебель сдвинута с места: диван, кресло и матрасы вспороты и выпотрошены, содержимое ящиков кухонного шкафчика разбросано по полу. Они даже не позаботились замаскировать все это под кражу со взломом. Абсолютно ничего не взяли. Но вся квартира была прочесана мелким гребешком. Заглянули даже в холодильник, пошарили за холодильником, не забыли ни уголка, где можно было бы что-то спрятать. Чувствовалось, что работали профессионалы, которые знали, как и где искать.

Армандо едва сдержался, чтобы тут же не вскрыть пакет и не посмотреть, что там. Он насладится этим позднее, в более спокойной обстановке. Военные действия приняли открытый характер. Началась охота с оружием в руках и с выстрелами со стороны скрытых врагов, безжалостное преследование, которое не известно еще куда приведет, но, конечно, накосит жертв, если преследователей не остановить. А остановить их сможет только комиссар Ришоттани…

Мысль о Джулии пронзила его. «Будем надеяться, что Джулия последует моим советам: не открывать дверь незнакомым, стараться не быть одной в уединенных местах, стараться не повторять одного и того же маршрута». Он заставил ее обить железом дверь ее небольшой квартирки и дал ей для самозащиты небольшой спрей с ослепляющим составом. Но легкомыслие и непосредственность куда как сильнее, чем осторожность и страх. «Надо бы еще раз напомнить ей, чего сейчас не следует делать». С этой мыслью Армандо сел за письменный стол и вскрыл пакет комиссара Брокара.

Комиссар Ришоттани, прочитав документы, высланные другом Брокаром, надолго задумался. Он особенно боялся за Джулию. Ей уже скоро тридцать, а она по-прежнему ведет себя, как взбалмошная девчонка, как будто не отдает себе отчета, насколько опасен и насколько жесток современный мир. К жизни она относится совсем не по возрасту, И все же он любил ее, возможно, именно поэтому: за ее двойственность, за любовную необузданность и за преданность. Она была постоянна и почти животна в своих привязанностях, но оставалась вечной девчонкой, оптимисткой, несмотря на всю жестокость мира, который нас окружает. Армандо очень опасался, как бы его враги не затянули ее в свои сети, когда ему удастся что-то обнаружить. После того, что произошло с Яной Павловской, у него уже не было иллюзий.

Почти полночь. Завтра он предупредит ее снова, еще раз скажет, чтобы была осторожна, посоветует уехать и немного отдохнуть, пока он не решит это дело Рубирозы. Это случится уже скоро. Если будет необходимо, придется ее очень попросить послушаться его. Кто-то там наверху очень сильно боялся. И он ни перед чем не отступится. А кто-то пониже тоже страшно боялся, но не за себя. Он поневоле улыбнулся: вот подтверждение того, что крайности сходятся. Какой-то жалкий комиссаришко, правда, с блестящим прошлым и накануне пенсии, дрожал из-за женщины, из-за своей женщины, из-за Джулии. С этой мыслью он вновь принялся за дневник Марио Силенти в надежде найти в прошлом Франческо еще что-нибудь, какие-нибудь факты, которые пролили бы свет на происходящее.

«…Похоже, что в любой точке земного шара обязательно встретишь какого-нибудь генуэзца и какого-нибудь «Сальваторе»[31], Не библейского, конечно, а калабрийского.

Я уверен, что даже на Луне первые астронавты наткнулись на них, генуэзца и калабрийца, яростно переругивавшихся между собой. Что их объединяет, так это «белин»[32], но первый поминает его в начале и в конце каждой фразы, а если употребляет по назначению, то делает это очень непринужденно, почти механически. Второй же настолько поражен и горд его наличием, что глаз с него не сводит, все его внимание, все заботы, все неуемное восхищение сосредоточены на этом предмете. Он будто бы говорит, вернее кричит на весь свет: «Я — мужик, как здорово-то, а? Загляните-ка ко мне в штаны!» Ну и все: кто ж его теперь удержит!

Не знаю, как теперешняя молодежь Калабрии, но у нашего Сальваторе все его достоинство помещалось между ног и целиком и полностью зависело от того, как оно там себя ведет. Ну, а в свои двадцать пять имел он достоинство вполне заслуживающее внимания.

Сальваторе и Сортир не могли, конечно, слишком симпатизировать друг другу. Один — маленький, нахальный, темпераментный, общительный и тщеславный, второй — холодный, равнодушный, подозрительный, сдержанный, а если и общительный, то по расчету. Франческо относился к Сальваторе со снисходительным терпением, а вернее с интересом антрополога. Джанни Сиракуза и Джузеппе Примавера его избегали, а я, Пьеро и Добрый Самаритянин, по причине общих корней, относились к нему с пониманием, прощая ему некоторые слабости.

Все мы, однако, сходились в одном: Сальваторе был просто помешан на женщинах. Невысокий, ладный, смазливый, он имел приятный голос и неплохо пел, аккомпанируя себе на гитаре, что и было главным источником его успеха у девушек и составляло наиболее заметную часть его индивидуальности.

Он вечно спорил, задирался и, в конце концов, всем нам немного надоел.

В отличие от Пьеро, который изводил себя и свою очередную пассию, Сальваторе, убежденный в общемировой значимости своих соображений, вовлекал всех нас в свои пустые рассуждения о девственности, о безоглядной любви и о безоговорочной преданности женщины тому мужчине, которому она отдалась. Короче говоря, у Сальваторе был такой кодекс: я могу тебя бросить, послать к черту, ты же меня — нет, дрянь этакая!

После многих легких побед и разнообразных страданий на эту тему, ему попался твердый орешек: Бритт. В отличие от других немок, Бритт была миниатюрна, очень хитра и гораздо умнее большинства своих землячек. В Париж она прибыла девственницей и с чисто немецким упрямством решила, что в Германию вернется либо в этом же качестве, либо замужней женщиной, а пока что она намеревалась вовсю развлекаться с итальянцами, которых считала симпатичнее других. Дни, из утилитарных соображений, она проводила с французами: практиковалась в языке, ну а более поздние часы целиком посвящала нам. В нашей компании ее воспринимали, как девушку Сальваторе, решившего во что бы то ни стало овладеть ею. Все к ней хорошо относились и ждали, когда же произойдет грехопадение, но Бритт была неприступна. Поцелуи и многое другое — сколько угодно, но вот семейный сейф из чистой крупповской стали должен быть остаться в целости и сохранности.

Мало того, эта пройдоха забавлялась тем, что старалась вызвать ревность Сальваторе, признаваясь, что если уж она ему когда-нибудь и изменит, то сделает это либо с Сортиром, либо с Франческо, из любви к Генуе и Риму. Она когда-то побывала там на каникулах вместе с отцом. Сальваторе так страдал, что ему не раз приходилось искать утешения в вине. Подвыпив, он становился агрессивным и искал ссоры или с кем-нибудь за соседним столиком или с самой Бритт, которая, скрипя сердцем, сносила это. Как-то раз, когда он слишком разошелся, вмешался Франческо и холодно сказал: «Кончай над ней издеваться и хватит пить. Ты ведешь себя как молокосос, демонстрирующий собственную глупость».

Что тут началось! Я сам сицилиец и свои кадры знаю, поэтому я успел перехватить Сальваторе, бросившегося на Франческо. «Сукин ты сын! Я тебя из-под земли достану, где бы ты ни был! Ни с одной теперь не перепихнешься! Где будешь ты, там буду и я, и всех их уведу у тебя из-под носа своей гитарой, да еще буду спать с ними на твоих глазах. Кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать! Я убью тебя, засранец, кастрат, трус, северянин говенный!»

Франческо наблюдал за ним с презрительной отстраненностью. Несмотря на мои девяносто килограммов, я с трудом оттащил его прочь. На следующий день Сальваторе исчез, и Бритт сообщила нам, что, придя в себя, он от стыда подальше решил уехать ненадолго в Италию. Вернулся он через две недели. Извинился перед Франческо и принялся опять терзаться сам и терзать Бритт. Римлянин был однако не из тех, кто позволяет безнаказанно оскорблять себя. Сальваторе не выносил его невозмутимости, которую ошибочно принимал за бесстрастность, ненавистную бесстрастность северянина. На самом же деле речь шла лишь о манере поведения. Никогда не обнаруживать перед другими своих истинных чувств — вот в чем было его тайное кредо.

Как-то раз Бритт случайно встретила Франческо на бульваре Монпарнас, и они решили вечером сходить куда-нибудь вместе, в тайне от Сальваторе. Целый вечер они веселились во всю, танцевали, целовались, и Бритт позволила ему облизать себя с ног до головы. Я стал ее доверенным лицом и, деля себя отныне между Франческо и Сальваторе, немочка с любопытством следила за эволюцией собственных чувств, обсуждая все это со мной.

Проводя время то с одним, то с другим, она постепенно занималась сравнениями между ними.

По-моему, все это ее сильно развлекало. Но однажды утром Бритт вбежала в мою мансарду вся в слезах.

Из ее рассказа следовало, что Франческо почти удалось овладеть ею в какой-то момент, когда, ослабев от его ласк, она позволила ему кое-что. Он уже почти вошел в нее, когда отчаяние придало ей силы и ей удалось освободиться и убежать. Теперь она не знала, что делать, потому что чувствовала, что в следующий раз не сможет устоять. Она хотела его всем своим существом, тело ее сгорало от желания, но мысль о Сальваторе не давала ей покоя. Полились отчаянные слезы. Я пытался ее утешить, но про себя умирал от смеха. «Ну и ну! — думал я. — В результате всех своих адских мук Сальваторе удалось и у Бритт усложнить характер!» Я посоветовал ей несколько дней не видеться с нами, разобраться в своих чувствах и остановиться на ком-нибудь одном. Больше мы ее не видели. Через месяц я получил письмо, где Бритт признавалась мне, что ее выбор пал на Франческо, но, поскольку она не из тех, кто ищет легких связей, она решила вернуться во Франкфурт и подождать что будет.

Если Римлянин ее любит, то он даст о себе знать, если нет — ну что ж, она будет страдать и постарается его забыть. Конечно же она страдала и конечно же в конце концов забыла.

Для Франческо Бритт была только орудием мести. Приятной мести, но не более того. Сальваторе через несколько месяцев отправился в Германию, где с помощью своего голоса и татары вскружил голову не одной наивной немочке. Однажды в Гамбурге в одном из баров его приревновал к своей девушке какой-то немец, из тех, что испытывают ностальгию по гитлеровским временам.

Тевтон, наверное, был взбешен, видя, как млеет его девица от этого недоноска с гитарой. Однако не подал вида и пригласил Сальваторе за столик, где сидел с друзьями. Все вместе они пели и пили до поздней ночи. Когда прилично поднабравшись, решили расходиться, один из друзей тевтона пошел проводить девушку, а другие завели Сальваторе на глухую улочку, где и всыпали ему как следует, вдребезги разбив гитару о его голову. После трех месяцев, проведенных в больнице, Сальваторе понял, что в общей сложности крайний юг имеет немало ценных преимуществ и окончательно вернулся в Италию.

Больше мы о нем не слышали. Еще одно изделие «made in Italy», непригодное для экспорта.

Париж — как хорошее застолье: время здесь как будто остановилось. Но годы все-таки летели, и, достигнув тридцатилетнего рубежа, Франческо перестал находить вкус в роли ночного соблазнителя. А я оставался все тем же. Пусть все идет как идет. Я не видел причин что-либо менять в своей жизни. В отличие от моих товарищей, мысли о женитьбе не приходили мне в голову, и очарование парижских кафе продолжало сохранять надо мной свою власть.

Вечно неудовлетворенный, романтичный страдалец Нытик вновь и вновь рассказывал нам с гримасой отвращения о ненасытности белокурой, холодной Шарлотты, вновь и вновь заваливал экзамен на звание учителя французского и, наконец, внезапно осознал, в чем заключается истинное значение женщин, или, по крайней мере, некоторых из них. Сдержанная и волевая Шарлотта, которой к тому времени было уже под тридцать и которая почувствовала первые признаки увядания, нашла для своего томного возлюбленного работу. Она видимо считала его последним шансом в своих поисках матримониального причала. Ей единственной удалось в течение четырех лет выдержать его метания и его измены в череде бесконечных ссор, разрывов, расставаний, примирений и возвращений.

Мы считали, что она для него нечто вроде психотерапевта. А она, в свою очередь, относилась к нам с терпимостью, не слишком любила и считала (несправедливо), что именно мы сбиваем его с пути истинного и толкаем к безответственному и по-детски незрелому образу жизни.

С какого-то момента Пьеро стал смотреть на нее по-другому. В течение нескольких недель она вдруг стала для него женщиной, не похожей ни на одну другую, чуть ли не непорочной девственницей, безгранично умной, почти интеллектуалкой.

Они все реже проводили время с нами вместе. Сексуальный аппетит Шарлотты постепенно падал и, соответственно, она становилась все более непорочной и все более умной. Настолько умной, что мы уже были им не компания. Все это ужасно потешало меня и Франческо.

Джузеппе Примавера вернулся в Италию. Мы прямо-таки видели, как он удовлетворенно причмокивает губами всякий раз, когда его называют «профессор», а сам, тем временем, тайком, разглядывает девушек, пытаясь угадать, которую из них ждет наследство. До отъезда он успел познакомиться с белокурой красавицей Гретхен, будущей женой Франческо и побывать на свадьбе Джанни Сиракузы. Когда он узнал, что невесту ждет большое наследство, он тут же влюбился в нее, но очень ревниво охранял свою тайну. От меня, однако, не укрылись плотоядные взгляды, которые он бросал на нее, а также его участившиеся появления на наших сборищах. Он даже стал часто приглашать всех нас на ужин в свою маленькую квартирку.

Я думаю, что в этот раз он был искренен в своих чувствах, хотя это и была искренность скупца. Не знаю, чем больше подогревалась эта любовь: ее предполагаемым богатством или собственной возможностью разбогатеть, используя ее красоту. В Гретхен ему, наверное, виделся идеал жены скупца: богатство и красота, приносимые ему в дар, а сам он в домашних тапочках расхаживает по дому и убеждает жену воздержаться от посещения кинотеатра»

Франческо теперь делил время между Гретхен и работой. Между продажей изделий «дипломированной литейной», приобретением антиквариата для дорогого дядюшки Самуэля и своеобразной любовью к Гретхен. Я однако никогда не верил, что Франческо любил в истинном смысле этого слова ту, которая стала его первой женой.

У нее, безусловно, был класс. Высокий рост, белокурые волосы, красота, женственность — все было при ней, но мозги ее были типичными мозгами австриячки, а это нечто такое, что может понять только другая австриячка, да и то с помощью переводчика и хорошей дозы спиртного.

Что уж там говорить про нас! Их рассуждения так путаны, что в какой-то момент начинаешь спрашивать себя, не говоришь ли ты с марсианином. Австрийские женщины, слов нет, хороши собой, им свойственны живость и страстность, это северные парижанки, но, ради бога, не надо бы разрешать им думать, а главное, жить в других странах. Что бы ты ни сказал или ни сделал, они немедленно начинают утверждать, что ты хотел сказать и сделать нечто иное, даже если ты уже и сказал и сделал, что хотел, и, стало быть, результат налицо, он совершенно очевиден и бесспорен. Но они все равно будут настаивать на своем и твердить, что речь на самом деле идет совершенно о другом.

О румынах говорят, что это не национальность, а профессия. Я же думаю, что австриячка — это не национальность, а стихийное бедствие. Об их способе мышления я бы мог написать целую диссертацию под звуки вальса. Но в то время Франческо еще не мог понять, в какую ситуацию он себя загоняет.

Он чувствовал, что компания наша начинает распадаться, и не по причине нехватки женского пола, а потому что ослабел тот задиристый студенческий дух, который был ее основой.

Всем нам было уже по тридцать или чуть больше, и все, кроме пишущего эти строки, уже начинали так или иначе понимать, что они приустали от бесконечных и опустошающих авантюр, не имевших никакого будущего.

Франческо очень любил детей и не раз признавался мне, что не мыслит семьи без потомства. Гретхен была для него не только объектом страсти, но и женщиной высокого класса, достойной партнершей на жизненном пути. Будучи человеком действия, он, конечно, быстро понял, что между его и ее образом мыслей лежит глубочайшая пропасть, что усугублялось еще и родством этой бедняги с одной из самых богатых итальянских семей по линии тетки, тоже австриячки, с теми же особыми австрийскими мозгами, что по причине старости было даже более безнадежно. Но продолжим по порядку.

Гретхен, приехавшая в Париж, не имела ничего общего с той армией молодых особ, которые устремляются туда в поисках приключений или какого-то самоопределения.

Эта 24-летняя австрийка принадлежала скорее к тому типу людей, которые уезжают из родных мест в надежде избежать какого-то краха, не понимая, что сто тысяч километров расстояния от твоей родины и от привычных мест ни на миллиметр не удаляют тебя от себя самого. Короче говоря, если ты дурак в Вене, то останешься дураком и в Париже, и в Лондоне, и в Сиднее.

Она приехала в Париж в надежде забыть о несостоявшемся замужестве. Дело в том, что во время римских каникул на вилле своего дяди, бумажного и финансового магната, владельца нескольких газет, она влюбилась в одного мелкого промышленника, занимавшегося бизнесом шерсти и попавшего в то время в довольно трудное положение. Красавица-австриячка, под влиянием своей тетки, сулившей ей золотые горы без каких-либо, однако, вещественных подтверждений этого, как если бы дело шло о неразумном дитяти, убедила своего поклонника в возможности получить от дяди необходимую ему финансовую поддержку.

Ну а дядя, как и все нувориши, благоволил к вассалам и льстецам и терпеть не мог рьяных и амбициозных молодых людей. Он пригласил претендента на руку своей молодой племянницы к себе на яхту (роскошное сооружение длиной в 35 метров) и, хорошенько его разглядев, решил, что тот не стоит испрашиваемых ста миллионов. Затем спровадил его, произнеся какие-то приличествующие случаю слова типа: «До свидания, надеюсь вскоре опять увидеть вас. Позже мы вернемся к этому разговору».

Воздыхатель оказался умнее, чем мой бедный Франческо.

Он рассудил, в свою очередь, что жениться на девушке без гроша в кармане и при этом с замашками миллиардерши не слишком полезно для его собственного здоровья, а также для здоровья его предприятия, и исчез по-английски, к изумлению родственников Гретхен. Они в простоте душевной полагали, что родство с ними не может не составлять заветной цели любого претендента.

Гретхен, прибывшая в Париж с багажом своих воспоминаний и разбитых надежд, на какое-то время ударилась в романы, а затем в поле ее зрения попал Франческо. Собственный антиквар — это шикарно, производит впечатление, подумала она и среди всех претендентов на ее «щелочку» выбрала именно его. И сделала это в самый удачный момент.

Франческо к этому времени начинал чувствовать усталость от обычных романов.

С их помощью, как и все мы, он освоил приличное географическое пространство, простиравшееся от России до Австралии.

В его коллекции не хватало только эскимосок, что, впрочем, исключается, поскольку они, говорят, вместо бриллиантина пользуются мочой, и японок. Этих-то нет и в моей коллекции, хотя по слухам они — полный отпад.

Поскольку дядя Самуэль был бездетен, Франческо хотелось иметь семью, сына, чтобы было кому передать родовое имя, но главным образом ему хотелось этого и для себя самого. Он часто говорил: «Если я женюсь, а когда-нибудь я женюсь, я сделаю это ради детей». Как человек сторонний я видел все более четко и, предугадывая будущее, пытался открыть ему глаза. Но, так же как и в отношении его дяди, не имел здесь успеха. Каждый человек устроен на свой особый лад. Я был склонен к размышлениям, Франческо же был честолюбив и предпочитал действовать. Быстрота действия — вот что было его девизом. Что до ошибок, то он их будет исправлять «по ходу дела».

Но он, бедолага, тогда еще не знал, что эта «австрийская ошибка» будет стоить ему кучу времени и денег, а также больших промедлений в карьере.

Если делая сальто-мортале, ты падаешь на все четыре лапы — это одно, а если летишь вниз головой, то нужно порядочно времени прежде чем ты полностью восстановишься и сможешь снова приняться за акробатические упражнения! Много было предзнаменований, которые должны были бы его остановить. Однажды в Турине он был приглашен на ужин в дом дяди Гретхен. В какой-то момент он обратился к ее тетке Эвелине с таким признанием: «У меня всегда была мечта заиметь какой-нибудь дом в деревне с куском земли, чтобы своими руками возделывать его и иметь на столе то, что сам вырастил. В тот день, когда это осуществится, я был бы счастлив пригласить вас к себе». На что тетка ответила: «К тому времени, когда вы заимеете собственный дом, мы уже лишимся наших зубов», — и расхохоталась, вместе со своим бумажным магнатом.

Франческо был настоящий джентльмен. Он и бровью не повел в ответ на это лапотное хамство. Ужин закончился и он, оставив Гретхен на попечение родни, уехал в Париж.

Так, еще до свадьбы, начали появляться первые грозовые облака. Тетя Эвелина, культура и умственные способности которой были весьма ограничены (первое — не только по ее вине, второе — изначально обусловлено), исходила злобой.

Ей было тогда около шестидесяти. Черные волосы, правильные черты лица, небольшой рост, широкие плечи, повадки и манера говорить, типичное для женщины 30-х годов, не заметившей, что на дворе почти 70-е, и что мужчины восхищаются уже не ею, тетей Эвелиной, а ее племянницей Гретхен.

Что в ней было самым приметным? Пожалуй, две вещи: первая, это то, что она не ходила, а шествовала, время от времени забавно сбиваясь с шага по причине возраста и артроза. Вторая — ее манера улыбаться, изо всех сил растягивая губы и демонстрируя все тридцать два фарфоровых зуба с синеватым отливом, зловеще контрастирующими с ее лицом, все еще правильным, но уже тронутым всеразрушающим временем.

Черные ее глаза блестели зло и холодно. Она постоянно была в плохом настроении, хотя у нее было все, что душе угодно: роллс-ройс и кадиллак, два шофера, тридцатипятиметровая яхта, коллекция драгоценностей, которой могла бы позавидовать и королева, титул графини (обошедшийся ее мужу в целое состояние) и сам граф под боком.

Но все ее деньги были бессильны перед наступающей старостью, которая искажала совершенный прежде овал лица, разрушала упругость груди, расплющивала ягодицы, одаривала мешками под глазами. В отчаянной попытке остановить время и выглядеть по-прежнему, она старалась двигаться не по возрасту резво, на манер молодой кобылицы. Это делало ее смешной, но чем-то и трогательной. Она вызывала раздражение и сострадание, хотя и не заслуживала последнего, поскольку с более слабыми и менее богатыми она вела себя подло и безжалостно.

Муж ее, массивный обладатель огромных седых усов, походил на аристократа. Его изысканные, любезные манеры заставляли любого верить в его расположение к себе. Но мысль, что с его помощью ты сможешь сделаться таким же богатым, как он, внушала ему священный ужас, так же как и его жене и как любому нуворишу.

Поэтому, если ты обращался к нему за финансовой помощью или предлагал выгодное для обоих совместное дело, рассчитывать на него не приходилось. Ему легче было отказаться от денег, чем поделить их с тобой.

Странные люди, эти богатые. Мне все время кажется, что они в точности похожи на волков. Живут своей стаей и не подпускают чужих. И если кто-то пытается проникнуть к ним, они будут отпихивать его изо всех сил и постараются разорвать да еще и потешиться над ним для услады себе подобных, забывая, что и они когда-то пробивались наверх, зарабатывая это кровавым потом, что они тоже прошли через самые жестокие унижения.

Но если ты сам можешь превратиться в волка, они примут тебя в свою стаю, хотя и будут ненавидеть тебя, как они ненавидят друг друга.

Что касается Гретхен, она была для них, конечно, своя, но, будучи самой красивой племянницей графа Эдуарда и графини Эвелины Лупини, она к тому же имела несчастье вызывать ревность Эвелины, которая, как и все коварные люди, умела маскировать самые неблаговидные свои поступки дружескими улыбками и нежными словами.

Короче, это была дьявольская пара: он не выносил людей умных и честолюбивых, боясь, что они тоже достигнут богатства, а она ненавидела красивых женщин.

В то же время, в некоторых случаях, они были очень щедры.

Отец Гретхен, то есть брат Эвелины, завсегдатай казино, скачек, карточных столов, был у них на постоянном содержании по той простой причине, что мот тратит богатство, а не сколачивает его.

Правда граф иногда ворчал, оплачивая прибывающие со всех сторон счета, но в целом он даже гордился этим. Будучи безмерно богатым, он как бы искупал ту щедрость, которую проявила к нему жизнь, одарив его этим богатством.

В семье все родственники относились к отцу Гретхен с большим вниманием.

Того, что он всего-навсего дармоед, никто из них не видел и не осмеливался допускать даже в мыслях. Они бы и не поняли, как можно так неуважительно думать о брате самой графини.

Чтобы Джорджо да заслуживал презрения?! Да почему? Наоборот, все ему сочувствовали.

Эвелина, как это и свойственно настоящей австриячке, нередко злоупотребляла спиртным. Однажды вечером, она, прослезившись в подпитии, призналась присутствовавшим друзьям и родственникам: «Бедный Джорджо! Он ведь был такой хороший, такой деятельный! Вот до чего довела его моя сноха! Равнодушная, холодная, бессердечная женщина. Это из-за нее ему так плохо, из-за нее он начал пить».

Никто из них не поднял голоса в защиту бедняжки, единственная вина которой состояла в том, что она вышла замуж за бездельника, имевшего могущественных родственников.

Вот так Джорджо и превратился в жертву собственной жены, коварной Гертруды, не давшей ему семейного тепла и толкнувшей его в объятия казино, скачек и покера.

Никто никогда не осмелился объяснить графине, что мужчина от холодной женщины бежит в объятия женщины горячей. Никто этого не сделал уже хотя бы потому, что миллиардеры, как известно, всегда знают все сами и им незачем слушать других.

На мой взгляд, все, наверное, опасались иметь дело с этими австрийскими мозгами, а также с банковским счетом графа Эдуардо Лупини.

Несмотря на все унижения, которые пришлось ему пережить в их доме, Франческо все же рассчитывал жениться на своей Гретхен, открыть в Париже собственный магазин, не подпуская ее родственников слишком близко к собственной жизни, заиметь потомство и жить-поживать, как это бывает в тех сказках, что рассказывают детям.

Но эта свинья дядя Самуэль, плачась на свою бедность, вынудил его через несколько месяцев после свадьбы открыть сообща маленькую антикварную лавку в Риме. К несчастью в Риме жила и тетка Гретхен, чье злое влияние стало незамедлительно сказываться. Не раз, поглядывая на Франческо, она говорила своей племяннице: «С твоей красотой, моя дорогая, ты могла бы выйти за миллиардера». Некоторое время Франческо все это сносил молча, а затем коротко и решительно сказал жене: «Послушай, дорогая, я не хочу настраивать тебя против твоих родственников, так же, как я не потерпел бы, если бы ты делала это по отношению к моим. Ты можешь бывать у них, сколько тебе хочется, но без меня. Учти, если ты будешь настаивать, чтобы и я навещал это дерьмо, то, зная твой и мой характер, могу заранее сказать что дело кончится разводом».

Гретхен, как истая австриячка, начала превращать жизнь Франческо в настоящий кошмар, стараясь любыми способами и любой ценой, вплоть до яростных скандалов, затащить его в дом своей родни.

Она ничего не понимала в профессии своего мужа, которая требует длительных поисков и нескоро дает свои плоды. Более того, она, вслед за своими родственниками, презирала его за нищету, поскольку у него не было их миллиардов. Она постоянно понуждала его просить какую-нибудь должность на их предприятиях в ожидании наследства: «Торопись, пошевеливайся, пока не поздно. Дядя стар, посмотри на других племянников, они-то не зевают».

Он уже даже и не спорил с ней. Просто оставлял ее присматривать за магазином, а сам отправлялся в Париж, где сохранил за собой квартиру и где вечерами в нашей компании старался отвлечься от мыслей о своем неудачном браке.

«Ты был прав, Марио, — сказал он как-то. — Со стороны действительно виднее. Хоть бы она забеременела, может это ее успокоит».

Но несмотря на все усилия и обещания гинекологических светил, Гретхен никак не удавалось произвести потомства.

Причина была в перенесенном когда-то сальпингите.

Франческо уже едва терпел ее.

Я его понимал: человек не может со всех сторон получать тумаки, да еще и говорить спасибо. Иначе ты не мужчина, а тряпка.

Самуэль заставил его отказаться от Парижа. Жена оказалась бесплодной. И вместо того, чтобы терпением и нежностью смягчить этот тяжелый для него удар, она еще и обращалась с ним, как с каким-нибудь голодранцем. В довершение всего, обзывая его нищим, она на самом деле могла жить только на его заработки, поскольку своих средств у нее не было, а обещания родни оставались только словами.

Год он терпел, а потом снова стал человеком действия, то есть тем Франческо, который всегда вызывал у меня восхищение. Во время своих наездов в Париж он опять начал ухаживать за девушками. Это был наш последний золотой период. Мы были вместе, и от наших проделок небу было жарко!

Я обычно изображал статую. Он, под предлогом помощи мне, начинал «обрабатывать» намеченную для меня жертву, не забывая попутно и свои интересы и проявляя при этом такую фантазию и такую энергию, которые поистине достойны были антиквара международного класса. Все нам годилось, за исключением, конечно, австриячек.

Иногда к нам присоединялся Сортир, и тогда казалось, что мы почти вернулись в прежние времена.

Однажды Франческо познакомился в «Селекте» с прелестной и очень молоденькой мулаткой. Сортир не преминул прокомментировать: «Белин! Ты любишь древности, но в постели предпочитаешь модерн! Может, я и ошибаюсь, но этой вроде нет еще и восемнадцати. Белин! Какая штучка!»

И в самом деле, Женевьеве было только шестнадцать, и она совершенно потеряла голову из-за Франческо. Он был первым мужчиной в ее жизни, первой любовью, в общем первым во всем.

Если бы она встретилась ему несколькими годами позже, может, она и смогла бы стать для него идеальной женщиной, ко тогда Франческо еще не потерял какую-то надежду поправить свои дела с Гретхен, и постепенно, шаг за шагом, сам создал предпосылки для их разрыва. Он становился все равнодушнее, все рассеяннее, и, наконец, Женевьева в отчаянии написала ему душераздирающее прощальное письмо, которое навсегда осталось самым прекрасным из любовных писем, полученных Франческо.

Год спустя она вышла замуж за какого-то француза, еще через два — развелась. В последующие годы она продолжала проявлять явную склонность к итальянцам, которые, однако, не обнаруживали никаких матримониальных устремлений.

…Франческо, все более отдаляясь от своей жены, вернулся к прежним холостяцким привычкам. Думаю, что он не разводился с Гретхен только из соображений удобства.

Она занималась их маленькой выставочной галереей в Риме, а он разъезжал по всей Европе, часто заглядывая в Париж.

О дяде Самуэле он больше не заговаривал, и я чувствовал, что их отношения дали большую трещину. Давно пора, думал я. Наконец-то он прозрел.

Как-то я все же спросил:

— А как поживает твой дядя?

— Этот сукин сын поживает прекрасно. Я не хочу о нем говорить. Противно.

И я заметил, как в глазах его блеснула искра жестокой ненависти.

— А богатые родственники твоей Гретхен?

— Лучше не спрашивай. Иногда я задаюсь вопросом, каким образом появляются на свет подобные типы? Я расскажу тебе одну вещь, которая может показаться невероятной, и тем не менее это сущая правда.

Тетка моей жены пригласила нас как-то на ужин вместе с племянником мужа Родольфо и его женой Микелой.

О Микеле я знал, благодаря болтовне Эвелины, что, познакомившись с Родольфо, она тут же собрала нужную информацию о его семье. Узнав об ожидавшем его громадном наследстве, она сразу же обручилась с ним.

Родственники поговаривали, что для удовлетворения собственного тщеславия она способна на все.

Рассказывали, что в поездках она присваивала себе титул графини и что она страдала жесточайшими головными болями. Эвелина, зная это, во время карнавальных праздников всегда старалась, как бы шутя, щелкнуть ее по голове картонной дудкой.

Маленькая, смуглая, аппетитная Микела была то, что называют женщиной для постели. И это ужасно раздражало Эвелину, все и всех ревнующую, как бывает с примадоннами, стремящимися всегда быть в центре внимания. Все должно вращаться вокруг них, подобно тому, как Земля вращается вокруг Солнца.

Меня-то все это мало касалось: они были прямыми наследниками дядюшки и, стало быть, вольны делать все, что считают нужным. Мне они были безразличны, лишь бы меня не трогали.

Но одна вещь меня ужасно раздражала: способность Микелы глотать самые грубые насмешки и терпеть крайнее унижение с невозмутимостью, достойной настоящего игрока в покер.

Однажды за картами Эвелина, которая держала банк (когда бы это она отдала его другому хоть на минуту!), начала вдруг рассказывать нам о своей жизни и о том, какое это несчастье, что она бездетна. Весьма искусно намекая на истинного виновника ее бесплодия.

Время шло уже к полуночи, и обильные возлияния несколько тормозили ее красноречие.

Слова падали медленно, как если бы алкогольные пары не давали им облекаться в звуки. В подобном состоянии тетя Эвелина нередко теряла нить разговора, начиная беспорядочно жестикулировать, поднимать и резко отбрасывать черную массу своих волос, громко выкрикивая по-немецки некоторые слова при общем благоговейном молчании. Потом ярость сменялась покоем депрессии, и она возвращалась к прежней теме: так о чем, бишь, я говорила?

— Ты говорила, как тебе хотелось иметь детей, тетя.

— Ах, да. Но вообще-то, поверьте мне, — продолжала она, вперив взгляд в Микелу, у которой детей было трое, — дети — это всего лишь вопрос везения. Есть женщины вроде животных или вот как проститутки — они пекут детей с такой легкостью… как тараканы.

И раздавленная Микела: «Да, тетя, ты совершенно права», — поглаживая ей при этом руку.

— Поставьте какую-нибудь музыку, к черту всю эту меланхолию! — говорит вдруг тетя Эвелина со слезами на глазах. Слезы были обычным делом, когда время приближалось к полуночи.

Тетка моей жены очень любила поплакать над своей жизнью и над жестокостью судьбы, которая дав ей все, осмелилась не обеспечить ее эликсиром молодости.

Вспомнила она и «своего дорогого брата», того самого мота и дармоеда, и из ее слов вырисовывался портрет самого ангела. Ну, а то, что он, возвращаясь домой в подпитии, нередко колотил жену и дочерей, так это вика Гертруды. Но Эвелина все равно любит ее и не перестанет любить. Проливая пьяные слезы, она вопрошала: «Ну почему, почему Гертруда терпеть меня не может?»

Между тем муж Микелы, Родольфо, включил проигрыватель и поставил пластинку с отчаянной самбой.

Музыка произвела целительное действие ка тетю Эвелину, настроение которой мгновенно поменялось, что весьма типично для алкоголиков. Сердито смахнув слезы, она встала и со словами: «Сейчас я вам покажу, что такое настоящая самба!», бросилась в такой судорожный танец: что трудно было понять, какому из африканских племен она подражает.

Спотыкаясь, но все же не падая, она яростно взмахивала головой, шевелила губами, испуская какие-то звуки, морщилась, выставляя напоказ сверкающие, белоснежные зубные протезы, вращала плоскими ягодицами, пытаясь из последних сил следовать дьявольскому ритму этого танца. Зрелище было смешным и неприличным. Неописуемое убожество.

Наконец задыхающаяся и обессиленная, она села и повелительно обратилась к Микеле: «Покажи мне, как бы ты станцевала такую самбу».

И Микела покорно, под невозмутимым взглядом мужа, согласившегося на это — а как же, ведь наследство же! — начала так бешено крутить животом, ягодицами, так трясти грудью, что это могло бы вызвать зависть у какой-нибудь платной девки из бара.

Я подумал тогда, что как ни посмотри, а все-таки в каждой тщеславной женщине сидит шлюха.

Потом пришла очередь и моей жены. Я взглянул на часы.

Что тут поднялось! Совершенно уже пьяная и распоясавшаяся Эвелина набросилась на меня.

— Где это вы научились смотреть на часы в доме, куда вас приглашают как гостя?

— Графиня, — незамедлительно ответил я. — Вы не раз просили меня чувствовать себя здесь как дома, но поскольку у вас нет для меня отдельной комнаты, я предпочитаю откланяться, независимо от вашего к этому отношения. Завтра мне рано вставать, нужно открывать магазин, а сейчас уже второй час ночи. К тому же я не умею и не испытываю желания танцевать самбу. Спокойной ночи.

И ушел, оставив бедную тетю Эвелину с открытым ртом. Я надеялся, что жена последует за мной, но она осталась со своей теткой.

Ну, а сцену, которую устроила мне Гретхен на следующий день, ты можешь легко себе представить. Это была, может быть, одна из лучших ее сцен, но в результате она оказалась и последней каплей, заставившей меня мысленно сделать жест римских императоров: опустить вниз большой палец в знак смертного приговора гладиатору, И сделал я это с какой-то особой жестокой радостью, сам удивляясь такому своему чувству.

Гретхен, которая с этого момента уже не была для меня женой, продолжала кричать:

— Ты оскорбил тетю! Ты не хочешь ее понять! Она сама говорила мне, что ты никогда не гнешь спину, а они привыкли к почтительности. В Неаполе, в роскошном отеле, они давали такие чаевые, что при отъезде весь персонал выстроился и проводил их поклоном, называя герцогом и герцогиней. Ты это понимаешь? — кричала она все громче. — Герцогиней, хотя она только графиня!

— Дорогая, — отвечал я спокойно и с улыбкой. — Что касается титулов, то я признаю только подлинные, а не купленные. Ну а по поводу спин, то у меня спина антиквара, а не лакея. Меня не очень трогает, что ты сравниваешь меня с лакеями, но я в состоянии оценить интуицию твоей тетки: всех ее миллиардов не хватит, чтобы заставить меня показать хоть кусочек спины, хотя я с удовольствием и безвозмездно могу ее продемонстрировать всю целиком людям интеллигентным, порядочным, чутким, то есть действительно благородным.

Этими добродетелями твоя дорогая тетушка никогда не будет обладать, ибо они не покупаются.

И, наконец, третье. Мне от этого дерьма ничего не надо. Это ты пытаешься сделать из меня их мальчика на побегушках, потому что тебе вечно всего мало. Ты веришь их обещаниям, вилами по воде писанным, и не видишь той реальности, которую предлагаю тебе я. Может быть, это и немного, учитывая твои претензии, но зато вполне конкретно. Ты видишь только их миллиарды, но не думаешь ни об их одинокой старости, ни об убожестве их жизни. Ты видишь блеск их золота, но не замечаешь их лет, их морщин, их немощей. Ты видишь драгоценности твоей тетки, но не видишь разверстую пасть могилы у ее ног.

Ты не видишь всего этого потому, что ты глупа, поверхностна, пуста, как и полагается чванливой австриячке.

— Когда-нибудь я стану богата, — закричала она. — И тогда ты, ничтожество, бог знает что из себя изображающее, еще придешь ко мне, чтобы попросить взаймы.

— Вот как? — удивился я.

— Да, да. Именно так. Ты ведь подыхаешь каждый раз, когда тебе не удается купить то, что тебе понравилось. И вот тогда мой шофер привезет меня на роллс-ройсе и может быть, если ты будешь достаточно вежлив, я и куплю тебе что-нибудь.

Поняв, что разговор приобрел форму совсем уж мерзкой перебранки, я крикнул:

— Заткнись, идиотка! Убирайся! Отправляйся за прилавок!

Она промолчала и вышла.

Теперь ты понимаешь, Марио, почему Гретхен больше не существует для меня. Я наставляю ей рога и не испытываю никаких угрызений совести, наоборот, я чувствую радость, какое-то особое ощущение, которое даже не могу объяснить.

Когда мы поженились, я думал: «Если она поймет всю поверхностность и эгоизм своих родственников, то станет мне другом и помощником в достижении моих целей». Вместо этого я обрел врага. Не ценя тот скромный комфорт, который она имеет только благодаря мне, она превращает мою жизнь в ад.

И теперь каждая моя измена похожа на раунд греко-римской борьбы, я прижимаю ее лопатками к земле. И наполняюсь радостью, радостью победителя.

— Ну, а дядя Самуэль? — спросил я, меняя тему.

— Я уже просил тебя, не упоминай о нем. Он оказался настоящей сволочью. Ни его имени, ни имени моей жены я больше не желаю слышать.

И я снова увидел в его глазах тот жестокий блеск. Хорошо, хорошо, не злись. Но в глубине души я спрашивал себя: что же произошло между дядей и племянником, откуда эта глубокая ненависть?

С тех пор мы не возвращались к разговору о его родственниках.

Когда Франческо появлялся в Париже, мы часто проводили время вместе, иногда я сопровождал его в походах от одного антиквара к другому, разыскивая «невежду», как он говорил.

Он объяснял мне, что профессия антиквара строится на знаниях. Чем больше знаешь, тем шире круг знакомств, тем больше у тебя возможностей хорошо заработать.

Если какой-либо антиквар предлагает тебе вещь (рисунок, бронзу, майолику, мебель) и не имеет точного представления ни о ее возрасте, ни о происхождении, ни об истинной ценности, то у тебя есть хороший шанс приобрести ее с большой выгодой для себя.

Во время изматывающих походов от одной лавки к другой, я познакомился с неким Аароном Райхманом, по прозвищу «раввин из Маре».

Франческо восхищался его познаниями в классической культуре и большой человечностью. «Вот человек интересной судьбы, — говорил он мне, — когда-нибудь я расскажу тебе о нем».

Но случилось так, что мое общение с Франческо вскоре прекратилось, вернее оборвалось, как обрывается обстоятельствами нить незаконченного повествования.

Сразу же после того разговора, а он был, если мне не изменяет память между 1969 и 1970 годами, я уехал в Англию, где и осел окончательно в качестве преподавателя итальянского языка.

Мы обменялись несколькими открытками и на этом все кончилось.

Со стороны я слышал, что он вторично женился и что ему удалось добиться успеха.

Потом я узнал, что в Лондоне он открыл еще одну художественную галерею. Я мог бы, конечно, разыскать его. Но ощущение уже возникшего между нами расстояния останавливало меня. Такая встреча нам обоим ничего бы не принесла, кроме грусти и чувства неловкости.

И я предпочел просто сохранить память об этой дружбе, такой крепкой когда-то, по-настоящему мужской, основанной на взаимном уважении…»

Комиссар Ришоттани прервал чтение, посмотрел на часы и лениво потянулся, проворчав сквозь зубы, что вот почти уже и 2 часа ночи. «Дочитаю завтра», — подумал он. Усталость победила любопытство, комиссар решил все-таки поспать. Наутро, приехав на работу, он как всегда нашел на письменном столе уже принесенные верным Марио свежие газеты: «Стампа», «Коррьере делла Сера», «Джорно», «Аванти».

На первой странице все они помещали материал о террористическом акте по захвату итальянского туристического судна «Акилле Лауро».

Четверо палестинских террористов, проникнув туда во время стоянки в Александрии, овладели им в открытом море и, сделав заложниками четыреста человек, потребовали освобождения пятидесяти «братьев», содержащихся в израильской тюрьме.

Жестокость террористов достигла предела, когда во время переговоров один из пассажиров — 69-летний американец Леон Клингхоффер — инвалид, прикованный к коляске, был убит выстрелом в упор прямо в лицо самым молодым из них, продемонстрировавшим таким образом своим товарищам слепую и фанатичную веру в общее дело.

Говорят, что фанатизм порождается невежеством. В таком случае религиозная и политическая власть песет свою долю ответственности за разгул этих темных, разрушительных, смертоносных сил.

Небольшой кучке людей удавалось держать в напряжении весь мир, все общественное мнение. Кучки людей, находящихся на стадии варварства, было достаточно, чтобы разрушить любую структуру и повсюду сеять смерть, действуя подло и из-за угла.

Терроризм — вроде бы и не война, поскольку она никогда не была объявлена, хотя ее разрушительные последствия дают себя знать на каждом шагу, и в любой миг могут раздаться крики смертельного отчаяния в самых неожиданных точках и в самых непредсказуемых ситуациях.

Война грязная, без линии фронта, с постоянно тасующимися союзниками и сторонниками, в зависимости от поставленных на карту политических и коммерческих интересов.

Война, подогреваемая молитвами и блеском лезвий, погружаемых в невинную человеческую плоть.

Война, творимая под сенью обмана, где самый лояльный удар — это удар в спину.

Комиссар Ришоттани испытывал самые противоречивые чувства, думая о жестокости и одновременно бессмысленности свершившегося. Как всякий спортсмен, Армандо совершенно не выносил ни явной, ни скрытой подлости. Она вызывала у него почти физическое отвращение.

Привыкнув иметь дело с благородством обитателей гор, он не мог понять, как можно так хладнокровно убить кого-то только из фанатизма.

Весь день у него было плохое настроение. Только звонок Джулии заставил его немного отвлечься. Вечером, сев поужинать, он включил телевизор, чтобы послушать выпуск новостей.

И вдруг, во время интервью с террористами, он узнал среди них одного из предполагаемых убийц Павловской, чьи фотографии прислал ему комиссар Брокар.

Изумление сменилось лихорадочными размышлениями. Чем же могли быть связаны между собой преступления по делу Рубироза, кража драгоценностей из римского филиала Кристи, досье Франческо, исчезновение Рембрандта и террористы?

А каким образом во все это вписывалась распродажа на ТЗМС, мог знать только сам Господь Бог.

Если террористы будут схвачены, решил комиссар, надо будет допросить их по делу о краже драгоценностей и убийстве Павловской.

А пока надо дочитать дневник Марио Силенти и подождать, как будут развиваться события на судне.

Жизнь — странная штука. Нет-нет да и подкинет тебе какой-нибудь сюрприз или невероятное совпадение.

Я потерял из виду Франческо, поскольку пути наши слишком разошлись, и вдруг, во время одного из наездов в Париж, встречаю там Доброго Самаритянина, и он принимается рассказывать мне о перипетиях судьбы одного польского еврея, того самого, о котором упоминал Франческо в наш последний вечер. Таков Париж. Прерванная нить многочисленных историй может вновь связаться и пополниться через несколько дней, месяцев или лет другими событиями, которые пересекаются, переплетаются или соприкасаются друг с другом. Большей частью случайно. И так же случайно ты узнаешь об этом, чтобы в недоумении задать себе вопрос: не есть ли жизнь человеческая всего лишь игрушка в руках судьбы?

А судьба — жестокий ребенок, которому нравится играть этими жизнями. Мы перебираем с Джулио наши воспоминания, и вдруг он говорит мне, что Франческо в свое время завязал тесные дружеские и деловые отношения с неким Аароном Райхманом по прозвищу «раввин из Маре», поскольку этот Аарон жил в квартале Маре и пользовался всеобщим расположением.

Весьма симпатичная личность, с которой у Доброго Самаритянина, впрочем, было мало общего, Джулио продолжал сохранять прочную веру в коммунизм, польский беженец давно и окончательно потерял веру в возможность равенства между людьми. Первый исповедовал и пропагандировал свою веру, приводя различные доказательства. Второй — реально пережил в Варшаве ее практическое воплощение в повседневной жизни.

Эти двое могли, конечно, терпеть друг друга, но не более того.

Должен признать, однако, что, невзирая на личные пристрастия, Добрый Самаритянин был достаточно объективен.

Поляк был преподавателем литературы, тихо и скромно жившим в старой Варшаве под властью коммунистической бюрократии, для характеристики которой он нашел собственное определение: «Если ты встречаешь начальника, который спрашивает у тебя, сколько сейчас времени, то самым разумным и мудрым будет ответить: «А сколько вы хотите?».

Ответ, конечно, несколько в восточном духе. На мой взгляд, однако, он довольно точно передает суть положения, сложившегося в некоторых странах при определенных режимах.

По внешним данным раввина никак нельзя было назвать красавцем. Рост средний, возраст — около 45, склонность к полноте и намечающаяся лысина. Продолговатое, с опавшими щеками лицо, голубоватые водянистые глаза, зажигающиеся странным блеском, когда разговор начинал его интересовать.

У него был особый дар слова, которым он пользовался со сказочным искусством, хотя иногда и бывал чересчур многоречив. Физическую непривлекательность он с лихвой возмещал изысканным красноречием, очаровывающим собеседника.

У этого незаконного сына варшавского адвоката и горничной были крепкие и грубые руки, которые должны были бы принадлежать скорее крестьянину, чем человеку от литературы.

Одевался он самым смешным и нелепым образом. Вечно в каких-то дешевых, слишком тесных брюках, еще больше подчеркивающих, по причине начинающегося брюшка, нескладность его фигуры. Бесчисленные связки ключей и записные книжки во всех карманах брюк и пиджака только увеличивали ощущение запущенности, исходившее от всей его фигуры.

Он постоянно боялся воров. Если бы это было можно, он запер бы на замок даже свою ширинку. В нем сочетались душа цыгана и голова филолога.

При первом знакомстве он производил впечатление человека любезного, но с оттенком какой-то липкости.

Правда, не всегда.

Временами эта липкость исчезала, и его врожденная любезность делала приятной любую беседу, деловые переговоры или простой формальный контакт.

Удивительная память позволила ему в молодости получить классическое образование и блестяще закончить варшавский университет с благосклонного разрешения партии, в чьи планы входило использовать его врожденную сердечность и легкость в приобретении друзей из любой среды на посту культурного атташе польского посольства в Париже.

Хорошо познав на собственном опыте, что такое коммунистическая реальность, Аарон, прибывший во Францию, думал только об одном: освободиться от партийных пут и начать свободную жизнь в Париже. Типичная еврейская особенность — умение проникнуть в любую среду — помогла ему в осуществлении этого намерения.

В поисках работы он попал как-то на рю де Прованс, улицу старьевщиков и мелких антикваров. Все они были, в основном, евреи и вели дела только с коммерсантами.

Там продавалось все на свете, от всякого старья до настоящих древностей, Никто из этих торговцев особенно не заботился о тщательном подборе, об определении стиля и эпохи продаваемых вещей. Главное было — продать быстро. И человек разбирающийся всегда имел возможность найти там что-нибудь интересное и по сходной цене.

Вот к одному из таких торговцев и постучался Аарон. Это была весьма колоритная личность — еврей венгерского происхождения по имени Лев, пользовавшийся большой известностью среди антикваров.

Коренастый, на голове — вечная шляпа, которую он не снимал ни перед клиентами, ни перед дамами, ни дома в обществе жены и дочерей. Лицо жесткое, с приплюснутым носом.

Кроме этой шляпы он обладал еще одной примечательной особенностью — никогда не говорил нормальным голосом: все свои немногочисленные реплики он подавал таким громоподобным ревом, как если бы имел дело с глухими.

Это придавало его разговору, касавшемуся только продажи товара — старой мебели, светильников, гобеленов — такую ноту агрессивности, что при первом знакомстве человек, попавший в его лавку, начинал тут же думать, как бы оттуда уйти.

Но со временем, если вы были завсегдатаем рю де Прованс, вы переставали обращать на это внимание, и мощь его голосовых связок начинала вызывать лишь веселое изумление. На вечно меняющихся экспонатах его лавки (товарооборот происходил с потрясающей скоростью) всегда красовалось одно и то же объявление: «Продаем только коммерсантам».

А если какой-нибудь бедняга-любитель случайно попадал в эту лавку, его встречали таким громоподобным приветствием, как будто оно было адресовано всему Парижу.

Известно, что любителя всегда можно распознать по тем вопросам, которые настоящий опытный антиквар никогда не будет задавать: Какова высота? Ширина? Какое это дерево? К какому стилю относится? Кто автор? Как насчет атрибуции?

После первого же подобного вопроса, обнаруживавшего непрофессионализм посетителя, Лев орал: «Вы читать умеете? Здесь продают только коммерсантам!»

И возмущенный клиент уходил.

У Льва была своя слабость — карты, и за карточной игрой, сопровождаемой жутким ревом, он продавал свой товар антикварам, прибывающим со всех концов Европы в поисках старинных вещей для пополнения своих магазинов.

Кроме этой слабости была у него и другая, более приятная: женщины. От них он не смог отказаться и тогда, когда, по причине возраста, вынужден был прибегать для демонстрации своих мужских качеств к гормональным инъекциям, очень вредным для его предстательной железы.

В то время, когда Аарон постучал в его дверь, Лев переживал особый момент своей жизни. Он только начал тогда пользоваться гормонами, и ощущение вновь обретенной потенции располагало его к некоторой благостности и щедрости. Щедрости на еврейский манер, естественно: если я даю тебе 5, ты должен вернуть мне 10, потому что одалживая тебе эти 5 лир, я должен получить доход, как от всякого вложенного капитала.

Но у польского беженца были тогда две неотложные нужды: уладить вопрос о своем проживании во Франции и как-то прокормиться.

Поначалу все шло хорошо, и ничто не предвещало перемен, если бы Аарон не совершил непростительной ошибки: думая как-то повысить собственные акции, он сообщил работодателю о своем филологическом дипломе.

Никогда не признавайтесь богатому невежде, что вы бедняк с университетским дипломом!

Вы не можете доставить большего удовольствия садисту, чем сказать ему: «Не бей меня, мне больно!»

С тех пор хлеб Аарона стал горек и черств.

Вот когда простое происхождение и крестьянская кровь со стороны матери сослужили свою службу: терпение и железное здоровье получили хорошее подкрепление смирением и умением выстоять перед любой провокацией и хитростью.

Один орал, второй терпеливо молчал.

У Льва было две дочери, обе дурнушки. Правда, одна была тощая, а другая толстая, но с довольно приятным лицом, что было почти незаметно, поскольку все внимание поглощалось ее необъятным задом.

Казалось, что эта бедняга вынуждена была постоянно носить высокие каблуки, чтобы, спускаясь по лестнице на своих коротеньких и толстых ножках, не стукаться задом о ступеньки.

Но нашему Аарону в этом объемистом молодом заде увиделась такая перспектива покоя, довольства, изобилия, утешения и плотских удовольствий, что он, в конце концов, уже и сам не мог понять, что его больше привлекло: возможность взять реванш за все издевательства старика или само обладание хозяйкой этого седалища.

Лев взял себе в привычку, подзывая его, орать: «Арман!» (это была кличка его любимой собаки, которая совершила однако непростительную ошибку: издохла во время охоты на кабана).

«Понимаешь?! — проорал он как-то Аарону в минуту разговорчивости. — Умерла лет на 5 раньше срока. Разорение! Никогда больше у меня не было такой умной и преданной собаки. Ела мало, а какая была выносливая!»

Ну, а Аарон только что хвостом не мог вилять. Зато убирался в лавке, бегал в бар для хозяина и его гостей, принося им выпивку, сносил все выходки Льва, любившего сопровождать свои приказания словами: «Эй! Магистр! Три кофе и побыстрей!»

Аарон никогда не обнаруживал своих подлинных чувств. Не протестовал, не оскорблялся. Он жил, как тень, всегда под рукой, тихий, исполнительный, отзываясь на каждый крик хозяина и, в отличие от собаки, не выражая ни боли, ни радости. Чем больнее его унижали, тем больше утешения находил Аарон, поглядывая украдкой на цветущий зад дочери хозяина.

Под этими взглядами, как и у всех дурнушек, первоначальное недоверие и изумление Мелани сменились удовольствием от сознания, что она пользуется чьим-то вниманием. Впервые она почувствовала себя женщиной.

И потихоньку от отца она начала посещать этого поляка, который приводил ее в состояние ступора своей изысканной вежливостью и нежными взглядами светлых глаз, заволакиваемых иногда странной истомой.

Время, пролегающее между взглядом и первым прикосновением, пропорционально силе желания.

А это желание достигло у обоих гигантского накала, пропорционального их приниженности.

Аарон окончательно влюбился в Мелани и, как все влюбленные или убедившие себя в этом, не замечал, что предмет его любви был достойной дочерью своего папаши.

Влияние поляка на эту француженку-коротышку поперек себя шире имело двойную природу: тут действовала и восточная экзотика, всегда привлекающая женщин, и некий вызов отцовскому авторитету.

«Отцовский авторитет», в свою очередь, тоже не дремал. Изображая неведение, он тем временем взвешивал ситуацию. С одной стороны, Лев трезво оценивал небогатые возможности своей дочери и понимал, что шансов выдать ее замуж, не заплатив за это хорошенько, у него маловато.

С другой стороны, неплохо было заполучить и дармового работника, хотя Аарон и не мог бы быть слишком большим помощником в его делах.

Итак, бедняга поляк получил наконец доступ к этому роскошному заду.

Судьба никогда не была с ним щедра. Впервые в жизни он тоже получил от нее что-то, и ему казалось, что он попал в рай.

Но время шло, и когда он проснулся, то проснулся в аду.

Этот парижский ад Аарона был населен умирающим, но по-прежнему заносчивым и недоверчивым тестем, двумя маленькими дочерьми и женой, которая после нескольких лет надежд, иллюзий и несбывшихся мечтаний превратилась в типичную французскую жену-хозяйку в еврейском варианте: мещанка-коротышка, мелочная и сосредоточенная только на деньгах.

Сухая, вульгарная, грубая, надутая, беспросветно глупая и, конечно же, претенциозная.

Глупость и претенциозность всегда неразрывно связаны между собой.

Аарон занял, наконец, место тестя, и Мелани, надеявшаяся достигнуть с его помощью вершин успеха, очень скоро столкнулась с совсем иной реальностью.

Мужу ее, так резко перешедшему от туманной красоты поэзии к конкретной жестокости мира торговли, только и удавалось, что очаровывать клиентов своей эрудицией и изысканной любезностью, но товар, который он покупал и продавал, походил скорее на экспонаты какой-нибудь выставки по теме плохого вкуса, чем на антиквариат.

Правда, на том «поле чудес», которое представляет собой парижский рынок предметов искусства, уродство, подделки и поздние подражания находят себе больше покупателей, чем настоящая прекрасная старина. Уже хотя бы потому, что настоящая старина может быть распознана и понята только истинными знатоками, людьми образованными, утонченными, способными услышать ее язык и, главное, способными заплатить за нее громадные деньги.

Смирившийся Аарон работал один как целых два еврея, а это значит — работал за десятерых. Вместо рева прежнего хозяина он слушал теперь истерические вопли своей жены, ставшей еще шире после двух беременностей и еще недоверчивей по отношению к окружающему миру.

Умной она не была, но зрение-то имела хорошее, и, когда ей попадалось зеркало подходящих размеров, не могла, конечно, быть слишком польщена тем зрелищем, что представало перед ее глазами. И всю свою злобу и неудовлетворенность она вымещала на муже.

А верный себе Лев, тем временем, уже неизлечимо больной раком предстательной железы, продолжал начинять себя гормонами и по-прежнему предавался сексу.

В завещании он, со свойственной некоторым старикам зловредностью, поделил свой значительный капитал, помещенный в швейцарских банках, на две равные части: одну часть — дочери некрасивой и худой, а вторую — некрасивой и жирной, но на следующих условиях: до самой своей смерти Мелани имела право только на проценты, а затем капитал переходил поровну к двум ее дочерям.

Аарон не повел и бровью. Привыкнув к жестокости коммунистического режима, в Париже он жил, отделив себя от реальностей окружающего мира. Как вол на ферме, который покорно несет свое ярмо, он реагировал лишь на запах привычной домашней пищи, механически распознавал знакомые очертания спальни и привычно сносил нападки Мелани с терпением, свойственным такому рабочему волу.

Этот поляк, отдавший столько лет зарабатыванию денег, почти не отдавал себе отчета, что он живет во Франции, демократической стране, где он мог бы, при желании, развестись, поменять профессию, жениться на другой и как-то повлиять на свою судьбу. От одного рабства он перешел к другому с естественностью человека, уверенного в отсутствии всякого выбора.

Его еврейская природа и коммунистическое прошлое способствовали тому смирению, с которым он переносил все унижения и нападки со стороны Мелани. Он одевался убого и некрасиво, покорно принимая то, что давала ему жена, не будучи в состоянии хотя бы в этом настоять на своем.

Он был полностью задавлен. Его ум и восприятие жизненных фактов, которые должны были бы развиваться и оттачиваться под влиянием кипящей парижской жизни, испытали на себе, так сказать, «эффект Мелани». Мало-помалу он деградировал и достиг, наконец, дедуктивных способностей жены, единственной целью которой и источником самого большого удовлетворения были деньги.

Ежедневно, входя в лавку или звоня туда по телефону, она, без единого слова приветствия, злым и жестким тоном задавала мужу один и тот же вопрос: «Что-нибудь продал?».

Аарон всегда отвечал «да», даже если это было не так, только бы не раздражать ее.

Коллеги с улицы де Прованс относились к нему несколько пренебрежительно. Когда о нем заходила речь, они, усмехаясь, говорили: «Le larbinde Madame»[33].

Наверное, никогда еще слабость к женскому заду не была оплачена такой дорогой ценой. Вот подходящий случай, чтобы сказать: «Взяли за жопу».

С годами от блестящего филолога остались одни воспоминания.

Попав в местечковую среду, он сам стал типичным ее обитателем, занятым мыслью о деньгах, неспособным к какому-либо самосовершенствованию или к попыткам достичь другого уровня жизни, но даже хотя бы к желанию обладать теми вещами, что сопутствуют этому уровню.

Неприятие роскоши, заложенное в коммунистической матрице его воспитания, только усилилось с превращением в мелкого торговца еврейского квартала под пятой Мелани.

Он и подумать бы не мог о хорошем ресторане, настоящем отеле, о том, чтобы поехать куда-нибудь отдохнуть или сшить себе костюм на заказ у известного портного, короче, о том, что является вещественным признаком того мира, который он сам определял как «дряблое чрево Европы».

В час дня, если дела не вынуждали его пригласить к обеду какого-нибудь клиента, он забирался в глубь магазина, где поспешно съедал в одиночестве ломтик паштета, жадно откусывая огромные куски хлеба, склонившись над жирным листом бумаги, где лежал этот его «обед».

Крошки хлеба падали изо рта на бумагу, смешиваясь с остатками паштета. Войдя неожиданно, вы заставали его сгорбившимся над смятой бумагой, торопливо, тайком поглощающим свою пищу, будто бы он ее где-то украл и теперь должен был поскорее уничтожить следы этого воровства.

Лиса, только что побывавшая в курятнике — вот на что это было похоже. Давясь хлебом, он вежливо спрашивал, не хотите ли и вы разделить его трапезу, делал несколько больших глотков пива и только после этого обретал какое-то подобие спокойствия.

Закончив свой поспешный обед, он возвращался к работе, начиная звонить клиентам, поставщикам, посредникам. Там, где хватило бы и десяти слов, он произносил по крайней мере пятьдесят, пускаясь в бесконечные любезности и всякие формальности, не без некоторой чрезмерной услужливости в тоне. Его говорливость была удивительна, так же как и способность терпеливо выслушивать собеседника.

Без телефона он бы пропал. Телефон оказывал на него целительное действие, освобождая от страхов, подбадривал, делал увереннее, заряжал энергией, как и стены лавки, от которых он не решался отделиться.

Если надо было куда-то поехать, это стоило ему больших усилий. Как какой-нибудь раб он мог действовать только под плеткой Мелани и только имея под рукой свои орудия труда: телефон и привычную обстановку. В магазине он все делал сам: покупал, продавал, переносил мебель, вел учет.

А кроме того ходил за покупками для дома, отводил дочерей в школу, и все только диву давались, откуда берется эта энергия, почти ярость, которая бурлила в нем с шести утра до двенадцати ночи.

Некоторые считали, что всему причиной деньги: человек с востока, открывший их существование, уже не знает удержу. Аарон, может быть слишком образованный, чтобы быть достаточно умным, просто не понимал, что деньги не цель, а только средство.

Добрый Самаритянин рассказал мне, что Франческо завязал с раввином из Маре тесную дружбу. Он доверял ему перепродажу товара невысокой художественной ценности, но главной целью их встреч была необходимость поговорить о превратностях судьбы, потому что они чувствовали себя «братьями по несчастью», как любил говорить раввин. Обоих бессовестно использовали, и оба накопили достаточно злобы и обиды против этой жизни и против тех, кто их унижал и заставлял вести такое существование. У каждого из них жена была явно не сахар, и оба хотели бы бежать от нее. Но Римлянин-то уже освободился, и на его горизонте появилась Анник, а поляк, весь во власти золотой лихорадки, мог освободиться от своей Мелани только в мечтах. Для развода ему не хватило бы смелости, и он находил у случайных подруг заслуженное отдохновение, тайно испытывая справедливое удовлетворение, наставляя рога своей мучительнице.

Несмотря на постепенное падение, Аарон пользовался авторитетом в квартале Маре. Он был известен не только своей добротой, но и глубокими знаниями в области мировой политики, за которой он следил с неослабевающим вниманием.

Литераторы, журналисты, советники министров, а иногда и министры звонили и встречались с Аароном в самое разное время и в самых невероятных местах, чтобы послушать его мнение по поводу разных событий, выслушать его предположения об их возможном развитии.

Эти постоянные визиты политических деятелей не могли укрыться от ока французской полиции, которая некоторое время подозревала его в шпионаже в пользу Восточной Европы, ни разу не получив этому хоть какое-нибудь доказательство.

Затем они убедились, что раввин из Маре не представляет никакой опасности и потеряли к нему интерес. Аарон, как и полагается «шпиону», продолжал влачить жалкое существование подкаблучника и постепенно все больше сближался с Франческо, найдя в нем друга, пытавшегося, правда тщетно, заставить его встряхнуться и выйти из состояния гражданской смерти.

Франческо попробовал приобщить его к элегантности, отвезя к своему портному, приучить его к более приятной жизни, сходив с ним несколько раз в роскошные рестораны. Но для Аарона, неподатливого и уже разрушенного скупостью, все эти вспышки света в монотонной бесцветности его существования были только явными признаками европейской слабости, о чем он с ворчанием не забывал напомнить своему другу:

— Vous, avec vos vices et vos mollesses, vous etes le ventre mon de l'Europe et un jour if Russie finara par devorer[34].

Франческо на это говорил ему:

— Мы двадцать лет знакомы, десять лет дружим. И двадцать лет подряд ты повторяешь эту фразу. А между тем началась перестройка, русские ушли из Афганистана, Европа живет в роскоши и изобилии, а ты живешь как зверек в своей норе, который бывает счастлив только сидя в собственной грязи, настораживаясь при каждом постороннем звуке, не реагируя на свет, на прогресс. Пожалуй, я начну верить, что кроме работы тебя ничто не интересует.

— Признаюсь тебе, что за исключением женщин, работы и хорошей книги, все остальное мне безразлично.

Кончив читать дневник Марио Силенти, комиссар Ришоттани надолго задумался. Он был доволен.

Интуиция подсказывала, что Аарон Райхман может стать ключевым персонажем для решения дела Рубироза. Раввин из Маре, называвший Франческо «братом по несчастью», должен был кое-что знать о причинах той ненависти, что пролегла между главными представителями семейства Рубироза.

Эта фигура должна была стать недостающей частью мозаики. Необходимо немедленно отправиться в Париж и с помощью Брокара добраться до раввина. Но прежде — до террористов, захвативших корабль.

Было уже три часа ночи и Армандо почувствовал усталость.

Он заснул с мыслями о Марио Силенти. Странный тип. Такой несовременный. Он был ему симпатичен. Трезвый реалист в оценке событий и друзей, а сам романтик и мечтатель.

Симпатия сицилийца к сицилийцу? Может быть. На этой мысли он заснул.

Наутро 8 апреля первые полосы самых крупных газет Италии обсуждали непонятное решение главы итальянского правительства Кракси, поддержанное министром иностранных дел Андреотти, отправить югославским самолетом двух главных террористов, взятых в плен и принявших на себя ответственность за захват итальянского судна.

Комиссар Ришоттани погрузился в чтение «Коррьере делла Сера», где в разделе «События и факты» под заголовком «Что произошло той ночью в Сигонелле» Андреа Пургатори писал:

В баре ресторана Бофингер на улице Бастилии, потягивая аперитив из смеси ежевичного ликера и шампанского, комиссар Ришоттани думал о том, что его последнее дело, несмотря на свою сложность, на все темные места, подходит к концу. Дальше — уход на пенсию, дальше — жизнь, посвященная только Джулии.

Он сам не знал, откуда эта уверенность, но инстинкт редко подводил его, и он чувствовал, что раввин из Маре должен обязательно пролить свет на многие стороны дела Рубирозы.

В целом все шло, как надо.

Он взглянул на часы: почти девять. Скоро придет Брокар, и они вместе, заказав большое блюдо устриц, подведут итоги на сегодняшний день.

Глубоко задумавшись он даже не заметил Брокара.

— Me voila, Mr. Risciottani. Comment allez vous?[38]

— Ça va, ça va[39]. Выпьете аперитив?

— А что вы пьете?

— Кир Ройал.

— Согласен. Пусть будет шампанское и ежевичный ликер.

Они подождали, пока бармен принесет аперитив. Потом мэтр проводил их к столу, предварительно заказанному Брокаром и расположенному в удобном уголке возле окна.

Ален сразу же перешел к делу.

— Надеюсь, что за мной не было слежки. Но, во всяком случае, думаю, что надо вести себя так, будто мы и не подозревали о такой возможности. К раввину я приставил надежного человека. Того самого, что передал вам дневник Марио Силенти. Ему я доверяю, ну, а за остальных голову на отсечение не даю. Это очень опытный человек, и при малейшей опасности он тут же включит в действие особую бригаду по борьбе с террористами, Аарона Райхмана я предупредил, что его завтра посетит один мой итальянский коллега, чтобы послушать его мнение о событиях во Франции и Италии и по возможности пролить какой-то свет на нераскрытые преступления.

Он лишь слегка улыбнулся, как если бы ему уже многое было известно, и сказал мне нечто загадочное: «Всегда к вашим услугам. Я всегда готов послужить доброму делу в рамках закона, хотя, по моему глубокому убеждению, Италия могла бы научить всю Европу, как уклоняться от законов».

На мой вопрос, что он имеет ввиду, раввин ответил: «Ничего. Так, размышляю о стране, которая за последние 50 лет идет по пути творческих экспериментов, диалектики, отклонений, дискуссий. О стране, которая считается колыбелью цивилизации».

Я попросил привести какой-нибудь пример.

Он засмеялся: «Какой пример? Их тысячи. Банкиры Господа Бога, Синдона и Калви, Вы ведь знаете, что в Италии все под рукой Божьей и Бог имеет своих банкиров. А если кто-нибудь из них поскользнется под лондонским мостом, это не снимет с них божьей благодати ни до ни после смерти, никогда.

А попытки Моро примирить разные партии? Власть разрушительна для тех, у кого ее нет. А Кракси, требующий уволить журналиста из «Монд»? А это новое их изобретение — раскаяние? Это ведь не что иное как экстраполяция обычного христианского и европейского смягчения наказания виновному, который согласился сотрудничать с правосудием только ради облегчения своего наказания.

Раскаяние кажется мне самым гениальным изобретением итальянского правосудия за последние 10 лет.

Только в Италии это и могло случиться.

Вспомните историю: кого только оно, это раскаяние, не ублаготворило.

Церковь таким способом возвращает себе заблудшую овечку и пользуется этим в качестве примера для толпы, что, мол, неисповедимы пути Господни, хотя овечка может оказаться просто-напросто Иудой.

Политиканы с помощью раскаяния получают возможность вполне легально перебирать публично собственные грехи.

Скажи мне, кто у тебя кается, и я скажу, кто ты.

Судьи тоже наживают на этом свой капитал: громкие процессы с огромным количеством участников. Судят всех, не осужден никто.

Даже преступники выигрывают: они спасаются и в христианском, и в юридическом смысле.

Знаете, если бы я был на месте Мондадори, то опубликовал бы историю последнего десятилетия Италии через призму покаяний. И если она не возымела бы успеха, ну что ж: не остается ничего другого как раскаяться».

Тут я прервал его: «Вы кажетесь мне странным сегодня, синьор Аарон».

«Не обращайте внимания, меня расстроила жена. Безумная женщина. Подумайте, она во что бы то ни стало хочет, чтобы ее принимали за католичку. Записала детей в школу, где евреям не отказывают, но и места им там не хватает. Она ведет себя, как местечковая еврейка и не понимает, что именно местечковость вызывает антисемитизм.

Если бы было можно, она бы и из лохани воду не выплескивала.

Не выношу этой глупости: отказываться от самого себя.

Но вы не беспокойтесь. Приводите вашего друга завтра. Мне нравятся итальянцы».

И я ушел, потому что понял, что день выдался не самый удачный.

Это очень своеобразный человек. Постоянно пускается в пространные рассуждения, но вам он понравится, вот увидите. Притворяется, что всего и всех боится, а на самом деле боится только Мелани, которая его доконала своими истериками. Ведь он приглашает нас утром, потому что после обеда она тоже в лавке, и, конечно, какой-нибудь скандал да будет.

Тем временем официант принес заказ, и на некоторое время они замолчали, наслаждаясь нежными, свежими устрицами и отличным белым вином Пуйи Фуиссе 1983 года.

Потом Армандо спросил:

— Что вы думаете по поводу освобождения нашим правительством террористов с «Акилле Лауро»?

— Буду с вами совершенно откровенен. Что бы там ни говорили в печати, мы здесь привыкли уже ко всему этому свинству как ваших, так и наших политиков. Но в данном случае должны быть какие-то веские государственные соображения, которые, конечно нам никогда не станут известны и на которые постоянно ссылаются в подобных случаях.

В общем политика сумасшедших и для сумасшедших.

И хотя вся эта история, которую вы расследуете, затрагивает меня лишь косвенно, поверьте моей искренности, я работаю с вами с удовольствием, даже с радостью, потому что это дело крайне меня заинтересовало.

Какая связь может быть между террористами, кражей драгоценностей, исчезновением Рембрандта и убийством Павловской?

Можно было бы ответить: выручка, то есть сами по себе драгоценности, Рембрандт и т. д.

Но это было бы слишком просто. Драгоценности и Рембрандт весомы, конечно, но на мой взгляд они часть какого-то другого, более значительного и сложного замысла, о котором мы пока не знаем главного.

Не понимаю, как люди, принадлежащие, видимо, к миру политиков, могут быть замешаны в дела такого рода. И что им нужно от нас, раз они устраивают за нами круглосуточную слежку.

Конечно, если мы теперь найдем досье, это могло бы многое объяснить в трагедии Рубироза. Многое, но не все.

Ну, а вообще, скажу я вам, я надеюсь на успех и возлагаю большие надежды на встречу с раввином.

— Дай Бог, — коротко ответил комиссар Ришоттани и добавил: — Простите, мне надо позвонить в Турин.

— Ага! Cherchez la famme! Toujours la belle italienne?[40]

— Как всегда одна и та же. В моем возрасте уже нет ни времени, ни желания менять что-либо.

— У вас в Италии, по-моему, говорят: волк теряет шерсть, но не повадки?

— Дорогой мой Ален, в моем случае волк потерял уже последнюю шерсть, у него остались только повадки.

— Передайте ей привет от меня.

— Непременно.

Комиссар Ришоттани спустился в туалет, где обычно располагались телефоны-автоматы.

Он набрал домашний номер Джулии и долго слушал длинные гудки. Никто не отвечал.

Армандо успокоенно улыбнулся. Хоть раз неуемная Джулия послушалась его. Она, конечно, поехала в Альбу.

Жалко, что эти провинциальные индюшки не обзавелись телефоном.

«Наверное, это и к лучшему», — подумал он, возвращаясь к Брокару.

— Все в порядке? — спросил Ален.

— Да, спасибо. Я отправил Джулию к ее тетке. У них дом неподалеку от Альбы. Мне спокойнее при мысли, что она теперь в безопасности. Последнее время с нас просто не спускали глаз.

— Очень разумно. Меня тоже здесь «пасут», если вас это может несколько утешить.

Завтра мы вместе уйдем из дома, и вы выйдете из моей машины у метро «Шарль де Голль», а я поеду до станции «Опера». В метро я их запутаю, и мы встретимся у выхода на «Ришелье-Друо», чтобы оттуда уже вместе пойти к раввину. Вам тоже советую в метро сначала хорошенько попетлять, чтобы уж точно отделаться от слежки.

— Отличный план, Брокар! Вы часом не снимались в каком-нибудь шпионском фильме? — ехидно спросил комиссар Ришоттани, которого Пуйи Фуиссе привело в хорошее настроение.

Они встретились в 10 утра у выхода на станции «Ришелье Друо» и направились к рю де Прованс.

— Не удивляйтесь, если раввин в разговоре будет постоянно перескакивать с одного на другое и обрушит на вас целый поток слов, — сказал комиссар Брокар. — Пусть говорит, постарайтесь не прерывать его. Он очень чувствителен и крайне обидчив. Замкнется в себе — и все. Или перенесет разговор на другой день. Не забывайте, что в мире политики у него очень большие связи, он оказал много ценных услуг французской интеллигенции.

— Понятно, вы правильно сделали, что предупредили. Скажите, а почему его так зовут: раввин из Маре?

— Просто потому, что он живет в квартале Маре, где его все знают и куда все идут, когда нуждаются в его советах.

Так, разговаривая, они дошли до лавки Аарона, представлявшей собой длинное помещение, забитое старой мебелью.

Войдя, они никого не обнаружили, только электронный сигнал отметил их появление нежным звоном.

Это сочетание чего-то забытого и в то же время современного заставило комиссара Ришоттани улыбнуться.

Пройдя вперед в поисках хозяина и никого не обнаружив, они остановились.

— Входите, входите, блюстители порядка и закона! Я вас жду, — раздался вдруг голос, произнесший эту фразу по-итальянски.

«Непонятно, как он мог увидеть нас, оставаясь незамеченным», — подумал Армандо.

Объяснение не заставило себя ждать: сразу же в начале второй части коридора, слегка приподнятой по отношению к первой, было пристроено широкое и чуть наклонное зеркало. Сидя в своем закутке, раввин мог видеть всех, кто входил и выходил из лавки.

«Хитер, — подумал Армандо. — Очень неплохо придумано».

— Присаживайтесь, — раввин указал на старое кресло без одного подлокотника и на стул возле письменного стола, где царил невообразимый хаос.

На полу картина была не лучше. Все пространство вокруг стола было завалено самыми разными предметами, так что пройти и сесть можно было лишь с большим трудом.

«Нельзя сказать, чтобы у этого человека была мания порядка», — подумал Армандо.

— Рад видеть вас, комиссар Ришоттани, — произнес раввин, обеими руками пожимая руку комиссара. — Я все думал, когда же вы доберетесь до меня по делу Рубироза! Но во всяком случае, простите, конечно, за избитое сравнение, если бы Магомет не пришел к горе, гора рано или поздно сама бы двинулась к Магомету. Так или иначе, я рад, что вы сами вышли на меня. Значит вы недаром пользуетесь славой великолепного следователя, тем более, что речь идет о таком сложном случае.

Вы могли бы спросить, почему же я не дал о себе знать раньше? Прошу простить меня, но мир полон фальшивых родословных, и я хотел убедиться, что vous etiez a la hauter de votre renommee[41].

— Ваш итальянский так же безупречен, как и ваш французский, — прервал его комиссар Ришоттани.

— Благодарю вас. Но забудем пока о вещах невеселых. Поговорим немного про прекрасную страну, о которой писал Петрарка.

И начав скандировать звучные строфы поэта, он вдруг остановился, встал из-за стола и, воздев руки к небу, воскликнул:

— Бог евреев пусть будет мне свидетелем! Из всех стран, где мне довелось жить и страдать, Италии мне больше всего не хватает. Есть в ней какая-то особая, невыразимая нежность и доброта, от которых становится почти больно.

Он сел и на некоторое время умолк, погрузившись в свои мысли.

— Да, слишком много ран в ее прекрасном теле. Поэт был прав, — продолжал раввин. — К старым добавляются новые, спираль зла разворачивается бесконечно. «Невыносимая легкость бытия»… Читали ли вы эту книгу, комиссар Ришоттани?

— Да, она показалась мне интересной, — ответил Армандо.

— Скорее полезная, очень полезная книга, — поправил его раввин. — Видите ли, Италия вызывает во мне мысль о невыносимой легковесности вашей политики. Вы отменили тайное голосование, скоро, наверное, отмените и депутатскую неприкосновенность, не замечая, что там, наверху, ставки за вас уже сделаны. Ваши газеты кричат теперь о противомафиозной мафии. Само слово «мафия» стало для вас таким привычным, как «сын Божий» для священника.

О чем бы вы ни говорили, только и делаете, что поминаете мафию, а сами и не замечаете, что вся общественная жизнь носит на себе ее печать, трудно даже различить, кто действительно мафиози, а кто лишь играет эту роль. Вокруг самых очевидных вещей вы нагромождаете кучу препятствий.

Возьмите хотя бы случай с беднягой Калви, этим банкиром Господа Бога.

Уже через два дня, после того, как его нашли повесившимся под лондонским мостом, все знали, что речь идет об убийстве. Вам же для этого понадобилось несколько лет.

Ну да пусть себе покоится с миром. Вот уж действительно: Бог дал, Бог взял. Бороться бесполезно: мафия замуровывает изменников в железобетон, а церковь дает своим заблудшим овечкам последнее причастие, мирно провожая их на тот свет.

История церкви вообще полна таких дел, откуда сочится кровь. Пути Господни, как и Ад, вымощены благими намерениями.

Когда строятся пирамиды власти, будь то светская или церковная власть, зло тоже служит строительным материалом. Оно смешивается с добром, различить его в кладке невозможно, и все здание стоит себе вполне благопристойно и, на первый взгляд, даже надежно.

А между тем в нем притаился враг, о котором никто не подозревает.

В голосе Аарона слышались уже патетические нотки, но тут зазвонил телефон.

— Алло… А, это вы, дражайший мой друг!.. Какая честь… Да, да, пожалуйста, я к вашим услугам…

Последовала длинная пауза, затем Аарон вновь заговорил:

— Я полностью с вами согласен, пусть Израиль получит еще один повод погоревать, а то их Стена Плача совсем уж пересохла. Слезы и кровь необходимы, чтобы поливать историю. Иначе она лишится легенд — главного своего украшения. Нам ведь нравится чувствовать себя жертвами. Трава ненависти должна быть вечно зеленой и сочной.

Неважно, что палестинцы плачут еще больше нас и что ярость жжет их, как песок пустыни. Неважно, что Египет после шестидневной войны только и думает о мести. Что ООП мечтает о море крови, которая прольется когда-нибудь из наших вен. И что Хомейни скрипит зубами и уже видит в своих снах, как разверстая пасть раскаленной пустыни поглотит нас всех.

На шахматной доске Ближнего Востока мы занимаем слишком важную позицию. Именно здесь находится перевалочный пункт для жизненно необходимых индустриальному миру товаров и сырья. Здесь скрестились в смертной схватке слишком важные интересы, и нам не дадут заключить мир, идея которого слишком многим стоит поперек горла.

И прежде всего тем, кто торжественно издает декреты о всеобщем процветании независимо от идеологических, расовых или религиозных различий, используя на самом деле эти различия для разжигания фанатичной ненависти.

Но мы не Армия Спасения.

Наши песни — не гимны дружелюбия, в них звучат воинственные клики. И хотя наши глотки не приспособлены к ним, мы значительно преуспели в этом, защищаясь от вражды, рядящейся в религиозные одежды и замешанной, на самом деле, на обычном коммерческом интересе…

Брокар и Ришоттани переглянулись, подмигнув друг другу.

Раввин, заметив это, воздел руки к небу жестом бессилия и прошептал, прикрыв рукой микрофон: «Прошу прощения, но это очень большая шишка».

Затем он продолжил:

— Главное, мой дорогой друг, по-прежнему не забывать об обрезании. Мы должны сохранить его во имя традиции, а также для того, чтобы можно было с легкостью распознать нас, так же как и арабов, просто спустив нам штаны.

Главное, чтобы наших женщин по-прежнему оскорбляли, уничтожали семьи, жгли дома, опустошали поля.

Так нужно тем, кто держит в своих руках нити истории.

Очаги войны будут вспыхивать и гаснуть то тут то там, наподобие смены времен года, чтобы утолить ненасытную кровожадность вампиров от политики, а также потому, что мир может воцариться только в том случае, когда этого единодушно захотят все без исключения.

Все наши войны, мой дорогой друг, так или иначе имеют религиозный характер. И избавиться от них можно одним единственным путем: низложить все религии, объявить войну всем проявлениям фанатичной религиозной нетерпимости. Нужно навсегда положить предел беззаконию пули и штыка во имя какой бы то ни было религии.

Пусть каждый молится своему Богу, но не осмеливается сеять смерть во имя этого своего Бога или любого другого.

И вот тогда, упразднив еще и политические партии, разные там профсоюзы и олимпиады, человечество достигнет такого уровня толерантности и зрелости, что со всеми войнами, включая и нашу, будет покончено навсегда.

— Вы согласны со мной? — обратился он вдруг к своим гостям.

Оба, улыбаясь, кивнули в ответ.

Голос в трубке что-то долго и горячо возражал раввину, слушавшему с ироническим спокойствием.

Ален и Армандо тщетно пытались разобрать слова, произносимые на том конце провода.

— Нет, дорогой друг, — вновь заговорил Аарон. — Я вовсе не шучу с вами и неправда, что я не ответил на ваш вопрос. Когда рак обнаружен, с ним можно бороться (именно бороться). Ланцетом ли, молитвой — но можно попытаться. Или хотя бы просто надеяться, что медицина найдет, наконец, средство против этой страшной болезни.

Болезни Ближнего Востока — и только Богу известно сколько их там — на мой взгляд, будут развиваться и дальше в течение пяти-восьми веков.

Если, конечно, — я повторяю, — не упразднить все политические партии, профсоюзы, религии, спортивные соревнования, включая олимпиады.

Не забывайте, что человек воинственен по своей природе, война живет в нем самом и с ним.

Он и вино придумал, потому что оно по цвету напоминает ему кровь, а его жажда крови превосходит даже жажду вина.

Ну а другие возможные решения, спросите вы меня? Не больше, чем временные меры, чтобы приостановить потерю крови или отсрочить гангрену.

Ведь я глубоко убежден, что хватило бы одного-двух звонков из Америки, чтобы остановить эти бессмысленные братоубийственные войны. Но вы только представьте себе, что будет, если Ближний Восток прилежно и организованно начнет поставлять свои дешевые товары во все части света! Да скорее уж еврей и араб усядутся вместе за стол, чтобы съесть пополам свиную отбивную, не взирая на все религиозные запреты, чем великие державы и те же арабы допустят такое!

Арабы-то прекрасно знают, что если палестинцы объединятся с евреями, очень скоро именно они станут хозяевами всех арабских земель и богатств.

Вот они и продолжают науськивать террористов и поддерживать огонь в очаге войны…

Вы не согласны со мной, дорогой друг. И вы тоже не согласны? — обратился он к своим гостям, и, не дожидаясь ответа, твердо продолжил:

— С другой стороны, Америке ничего не остается, как с ложной беспристрастностью изображать невмешательство в дела Латинской Америки и Ближнего Востока. После экономического чуда Японии и пробуждения Китая и СССР она стоит перед угрозой наступления новых экономических гигантов, отставляющих ее на второй план.

Итак, мой дорогой друг, я по-прежнему всегда к вашим услугам. Сожалею, что не смог вам быть более полезен.

— Прошу прощения за это небольшое отступление, — иронически усмехнувшись сказал он своим гостям с ноткой собственного превосходства. И продолжил:

— Видите ли, в моих единоверцах меня больше всего раздражает представление о себе, как о едином племени. На самом деле мы мешанина, смесь самых разных племен и народов, собранных вокруг единой религии.

Наш род, претерпевший за всю свою историю столько оскорблений, насилий и всяческих несправедливостей, объединяет в себе все народы, населяющие землю. Их семя оплодотворяло лоно наших женщин, по добровольному согласию или насильно. Доказательство тому — хотя бы тот известный факт, что именно по матери определяется вероисповедание детей.

Очень важное обстоятельство! Оно позволило нам сохраниться до сегодняшнего дня, иначе мы давно бы уже исчезли, размытые потоком времени.

Если бы мы были нацией, а не только единоверцами, то это была бы самая беспородная нация. Какой только крови не течет в наших жилах, и по логике вещей мы должны бы быть любимцами всех народов, потому что все они могут обнаружить в нас частичку самого себя.

Что-то наше есть во всех них, что-то от них есть во всех нас.

И еще одно для меня совершенно неприемлемо: новоявленная воинственность евреев, вызвавшая такое восхищение и уважение всего мира.

По мне так лучше бы им оставаться в прежнем робком, смиренном обличье, более соответствующем их натуре. Вечно преследуемые, они употребляли весь свой ум на то, чтобы проникнуть повсюду и добиться признания общества образованностью, богатством, человеческими достоинствами, даже если их умение богатеть всегда вызывало зависть и недоброжелательство.

Этот их новый воинственный лик беспокоит меня. Пролитая кровь порождает только горечь и ненависть. Она питает их и делает вечными, как египетские пирамиды.

Но есть у евреев одно качество, которое меня восхищает: постоянная готовность помочь, отзывчивость по отношению к своим единоверцам.

Аарон поднялся, бросил взгляд в зеркало — нет ли кого в магазине, и взял в руки маленькую картину, прислоненную к стене.

Это был портрет знатной дамы в костюме восемнадцатого века. Очень плохой портрет.

Некрасива была сама женщина, крупный нос которой подчеркивался тонкой щелью почти безгубого рта. Неуклюжа и невыразительна кисть художника. Бесцветен колорит. И даже богатая одежда, не обыгранная скованной кистью, выглядела некрасивой.

Показав портрет Алену, он утвердительно спросил:

— Очень старинный, но решительно плох, не правда ли?

И, жестом остановив ответ, продолжал:

— Мой бедный друг Франческо всегда говорил: «Измени свой стиль, надо воспитывать вкус, постарайся покупать и продавать настоящие вещи». Но разве не все в наши дни несет на себе печать дурного вкуса? Роскошь напоказ — разве это не дурной вкус? А образованность, воспитанность? Их больше нет. Посмотрите, как сегодня одеваются, как ведут себя люди! Что же до нормальной стыдливости, то она исчезла без следа.

Одно только «третье измерение», как их называет комиссар Ришоттани, чего стоит!

Кстати, снова о мафии. Они — это «третье измерение» — ничто иное, как еще одна ее разновидность, очень прискорбная. Франческо их терпеть не мог. Я иногда подсмеивался над ним: «Уж ты-то с твоим именем, ты как святой Франческо должен любить их, они ведь тоже наши братья… по заднице».

Комиссар Ришоттани прервал его:

— Простите, синьор Аарон! Откуда вы знаете, что я называю гомосексуалистов «третьим измерением»?

Раввин не без удовлетворения взглянул на него.

— Я знаю, что вы называете гомосексуалистов «третьим измерением» и что у вас два неблагодарных сына, стесняющихся вашей профессии, что вы не живете со своей женой Верой и что у вас восхитительная подруга по имени Джулия. Еще я знаю, что по соображениям принципиального характера и из чувства признательности к старику Самуэлю вы во что бы то ни стало хотите распутать дело Рубироза, после чего собираетесь уйти от дел и посвятить оставшееся время только личной жизни.

Мой дорогой комиссар Ришоттани! Вы должны знать, что братство раввинов сильнее, чем КГБ, ДИГОС, ФБР и все секретные службы мира вместе по той простой причине, что полиция везде состоит из людей, получающих зарплату и занимающихся шпионажем по долгу службы или для карьеры. Ну а для нас, евреев, это вопрос выживания.

Знать значит предвидеть!

Знать — это прежде всего предвидеть что-то раньше других, а следовательно изменять ход событий или же препятствовать тем изменениям, которые могли бы пагубно сказаться на судьбе еврейского народа.

Идея выживания в нас также атавистична, как у вас, католиков, идея Божьего промысла.

Так что, пока вы ждете манны небесной, мы действуем. Однако не перебивайте меня, — вспылил он вдруг. — Мы говорили о дурном вкусе, а он теперь, к сожалению, неограниченно царит во всех областях общественной жизни. Вы видели фильм «Частные пороки и общественные добродетели»? — спросил он, обращаясь к обоим. И не дожидаясь ответа, продолжил: — Сегодня этот фильм можно было бы прокрутить от конца и назвать его «Общественные пороки и частные добродетели». Только кому это нужно? Чего бы мы этим добились? Скорее всего, ничего. Очень немногих это заставило бы задуматься. Я поляк, но моя дружба с Франческо и частые поездки в Италию сделали так, что я люблю эту страну больше, чем Францию, хотя и живу здесь уже 25 лет.

И вот я думаю, более того, глубоко уверен, что есть два главных зла, пагубных для «сада Европы». Во-первых, политическая власть крайне безответственных людей. И во-вторых, равнодушие общества, свидетельствующее о такой степени снижения естественной совестливости, которая уже немыслима для цивилизованной страны. Именно этот второй аспект является определяющим. Безнаказанность и возможность произвола делает власть все более наглой. Вот что особенно меня тревожит.

— Синьор Аарон, прошу вас! — прервал его комиссар Брокар, заметив, что Ришоттани проявляет признаки беспокойства. — Вы ведь прекрасно понимаете, что мы пришли сюда не затем, чтобы обсуждать европейские дела и ближневосточный кризис.

— Вы правы. Я слишком заговорился. Мне прекрасно известно, зачем вы здесь. Вы хотите знать правду о моем брате по несчастью Франческо, и я должен был бы сразу предупредить вас, что не собираюсь говорить о нем и не потерплю никакого нажима в этом смысле. Я не отвечу ни на один вопрос, даже если это грозит мне тюрьмой.

И пока двое полицейских в полной растерянности молча смотрели друг на друга, он встал и направился к огромному старому сейфу в углу своей комнатушки. Закрыв дверь, он достал из заднего кармана брюк большую связку ключей и отпер его. Порывшись в куче вещей, он достал досье и положил его на колени ошеломленному комиссару Ришоттани.

— Много людей уже погибло из-за этих бумаг моего бедного друга.

— Да, — сухо ответил комиссар Брокар. — Вам следовало бы давно предъявить их полиции.

— Вы забываете, что воля покойного должна быть священна, а воля покойного друга — вдвойне. И все же я вам скажу, что если бы, сдав их полиции, я предотвратил хоть одно из этих убийств, я сделал бы это. Но не думаете же вы, комиссар Брокар, что те, кто следит за вами, позволили бы вам предать гласности содержание этих бумаг? Может быть, вы только потому еще и живы, что эти люди не вышли на меня.

— Какие люди? — требовательно спросил Брокар.

— Вы поймете это, когда ознакомитесь с документами.

Но будьте осторожны оба: пока эти бумаги не будут преданы гласности, ваша жизнь в опасности. Если им удастся украсть их у вас, знайте, что дубликат хранится в Швейцарии, в Женеве, у нотариуса, сменившего того, который вел дела Павловской и сына Франческо. Мой друг поручил мне передать эти документы только в достойные руки. Комиссар Ришоттани быстро вышел на меня: я едва успел навести справки о его надежности. Вы найдете здесь ответы на все ваши вопросы, за исключением Рембрандта.

— Но вы то знаете, куда он делся, синьор Аарон? — спросил Армандо.

— Нет.

— И никаких предположений?

— Нет.

— Могу я спросить, что вы думаете по поводу трагедии Рубироза?

— Пока нет.

— А о причине ненависти Франческо к старому Самуэлю?

— Нет.

— Но вы знали причину этой смертельной ненависти?

— Возможно.

— Знаете ли вы, синьор Аарон, что я мог бы вас арестовать за сокрытие сведений?

— Это ничего бы не дало. Почитайте-ка лучше досье. Тогда вы поймете, насколько неисповедимы пути искусства. А теперь извините меня, мне пора заняться своей работой.

И обратившись к Ришоттани, добавил:

— Комиссар, в следующий раз возьмите с собой вашу красавицу Джулию. Я буду рад пригласить вас пообедать вместе с этим чудаком Брокаром. И не слишком ломайте голову над делом Рубироза. Судьбы некоторых семей бывают запутанны и противоречивы. Только Богу дано знать, в чем истина, и только он может вершить суд. Идите и постарайтесь быть счастливым. Я никому не завидую и не мечтаю о богатстве, но вы, комиссар, вам дарована благодать поистине завидная. Мне скоро шестьдесят, и все же желание любви еще живо в моем сердце и причиняет мне боль. Если бы счастье так улыбнулось мне, как вам, комиссар Ришоттани, у меня, может быть, и достало бы сил оставить Мелани и прожить мои последние годы с достоинством и гордостью человека, нашедшего цветок в пустыне жизни. Свой собственный цветок, найти который не каждому дано и который можно встретить только один раз в жизни. Возвращайтесь в Турин, идите к ней, но помните, что цветок любви источает крепчайший аромат, но стебель его хрупок. Ну, идите, идите оба и будьте осторожны…

Ошеломленные, они вышли на улицу и двинулись к перекрестку рю де Прованс и рю де Фабур Монмартр.

Первым нарушил молчание Ален:

— Странный человек. Такие встречаются в романах. В них всегда есть какая-то тайна, какое-то странное очарование и притягательная сила. Я предупреждал вас, что раввин — большой оригинал. Что вы обо всем этом думаете, комиссар?

— То же, что и вы: умираю от нетерпения прочитать досье Франческо Рубирозы. Если со мной что-нибудь случится, передайте все Индро Монтанелли. Этот человек не связан ни с какой партией и никого не боится.

— Ну и ну, — сказал Брокар. — Я надеюсь, что с вами ничего не стрясется, но если бы так случилось, я впервые в своей жизни обратился бы к «мошкаре», да еще благодарил бы их за помощь. Вы ведь знаете, что у меня на них ужасная аллергия.

— Индро Монтанелли — это не «мошка». Это самая ядовитая змея европейского журнализма. Как раз тот человек, что нам нужен. Да еще и тосканец до мозга костей. Честный и независимый. Это немало.

— Мы что-то сильно забегаем вперед, — заметил Брокар. — А что там в досье по этому делу? Если речь идет всего лишь о подделках и кое-каких взятках власть имущим через аукционы ТЗМС, то вряд ли такой скандал сможет слишком заинтересовать газетчиков.

— Вы забываете, комиссар Брокар, сколько крови и сколько трупов уже лежит на пути к этому досье.

— Для вас, господин комиссар, «паелла»[42], и самого лучшего качества, всегда готова, — по-французски, хотя и с сильным испанским акцентом, ответил хозяин ресторана.

— А можно в отдельный кабинет? — спросил Брокар. — У вас ведь днем обычно немного народу?

— Конечно, господин комиссар!

— Ну и хорошо. Пока готовится «паелла», принеси нам твоего доброго красного вина. — И, повернувшись к Ришоттани, спросил: — Вы не против «паеллы»? Или заказать что-нибудь другое?

— Совсем не против. Сто лет ее не ел и с удовольствием попробую.

— Сейчас ведь в ресторанах готовят обычно мороженую рыбу. Но здешний хозяин — мой старый знакомый, и для меня он делает «паеллу» «как принято у нас дома, из настоящей рыбы». Ну, а зная о вашем приезде, я предупредил его заранее и попросил не ударить в грязь лицом.

Когда-то я помог ему получить французское гражданство, он пойдет за меня в огонь и в воду. Это ему вы звонили из Турина, а он тотчас предупредил меня условным кодом. Так что я тут же приехал сюда и перезвонил вам. Он очень надежный, ценный для нас человек.

— Вы очень любезны, комиссар Брокар. Не знаю как и благодарить вас. И за «паеллу», и за помощь ваших друзей.

— Ну какие там церемонии между своими! — улыбнулся Брокар. — Этим летом я собираюсь в Италию на несколько недель и обязательно загляну в Турин, чтобы познакомиться с красавицей Джулией, про которую уже даже раввин знает.

— Мы вам будем рады.

— Я напрошусь тогда на макароны, и если у Джулии найдется среди подруг une charmante itallienne pourmoi[43], я не откажусь.

— О! Осторожнее, комиссар Брокар! Итальянки — опасные женщины!

— А я не боюсь. Злоумышленники для меня дело привычное.

— Не забывайте, что для нас, полицейских, зло — привычное дело, но добро… А итальянки умеют быть нежными, страстными, женственными, добрыми, очаровательными и т. д. и т. д. Одним словом, воплощением всего того, о чем только может мечтать мужчина.

— Ну что ж, я бы рискнул, — смеясь ответил Ален.

Они вошли в отдельный кабинет, сели за стол и с нетерпением открыли досье Франческо Рубирозы.

С первого взгляда стало понятно, что речь идет о документах огромной взрывной силы. Досье делилось на две основные части. В первой были собраны доказательства всех незаконных сделок Тарики, главы ТЗМС. Это были каталоги с фотографиями предметов XIX века, проданных на аукционах Парижа, Лондона, Амстердама, Брюсселя, Вены, Нью-Йорка, тайно вывезенных затем в Италию и появившихся в каталогах ТЗМС уже в качестве предметов XVIII века.

Тарика был так уверен в могуществе своих высоких покровителей, что не побоялся даже опубликовать у себя в каталогах цветные фото мебели, проданной всего пять-шесть месяцев назад на европейских аукционах и фигурирующей в их каталогах на черно-белых фото, как это и полагается для предметов невысокой художественной ценности. Цветные фото делаются обычно для подлинно старинных изделий, к тому же неоспоримо высокого качества.

Тарика не дожидался даже пока пройдет достаточно времени, чтобы любители антиквариата и сами антиквары могли бы забыть выставленные на европейских аукционах вещи и не заметить его обман.

Все фото в досье были заверены подписью нотариуса того города, где происходила продажа.

И в довершение всего к делу прилагались показания водителя грузовика, некоего Джанфранко Маркезелли, не поладившего с Тарикой и рассказавшего всю правду о перевозках товара.

Они состояли из пятнадцати машинописных страниц, также заверенных нотариусом в присутствии двух свидетелей.

Нарушения коммерческих правил вырисовывались с бесспорной ясностью.

Тарика покупал частным порядком, тогда как итальянский закон, как и законы других стран, запрещает это владельцам аукционов. К тому же он занимался контрабандой этих изделий.

Вторая часть досье представляла собой магнитофонные записи телефонных разговоров, отчеты частных детективов, снабженные фотоматериалом с указаниями часа, дня, месяца и года, письменные заверенные свидетельства подставных лиц, через которых ТЗМС производила свои покупки, искренне раскаявшихся или просто недовольных платой за услуги.

И здесь же — список предметов искусства, цены на которые были бессовестно вздуты сверх всякого разумного предела, так что это не могло бы не броситься в глаза даже самому несведущему человеку.

Почти вся выручка переводилась в итальянские и восточные банки на имя лиц, оказавшихся в результате расследований замешанными в дела итальянских и арабских террористов.

Франческо удалось обнаружить следы перевозки оружия и наркотиков при молчаливом попустительстве итальянских властей.

Большие партии оружия отправлялись в путь с итальянских военных заводов, а навстречу им двигался не менее значительный поток наркотиков, продажей которых оплачивалась деятельность этих «фабрик смерти».

Кража драгоценностей Кристи должна была обеспечить фонд наличных расходов по связи террористических организаций с теми людьми, которые были полномочны поддерживать контакты с организованной преступностью, а также с предприятиями военной индустрии.

Наркотики же, направляемые в Италию через страны Ближнего Востока, поставлялись палестинцами и окупали большие заказы на итальянское оружие, необходимое для подогревания ирано-иракской войны, а также для непрекращающихся вылазок против Израиля.

Оружие, после длительных и запутанных перевозок, сортировалось затем в различных странах швейцарскими коммерсантами. Бумаги, таким образом, проходили первое переоформление, а затем следовало много других. Это должно было запутать следы и помешать секретным службам определить истинные каналы подпольной торговли оружием.

Во что бы то ни стало надо было исключить возможность доказательства причастности итальянского правительства, на многое закрывавшего глаза ради получения валюты, а также для того, чтобы таким путем справиться с безработицей и поддержать на плаву предприятия по производству оружия и боеприпасов. Каждый раз, когда дело попадало в достаточно высокие инстанции, оно просто-напросто прикрывалось.

Символом такой политики стало дело судьи Катании, занимавшегося наркобизнесом и чудом уцелевшего при попытке его устранения со стороны мафии. Автомобиль, начиненный динамитом, взорвался несколькими секундами позже, и вместо Катании погиб один рабочий с двумя детьми, случайно оказавшийся на месте взрыва.

Сразу же после этого Катания был отстранен от дела и переведен в другое подразделение по тайной инициативе крупного политического деятеля.

Если большая партия наркотиков попадала в руки полиции, через некоторое время она таинственно исчезала при транспортировке или же подвергалась прямому вооруженному захвату с кровавыми последствиями, как это было в Турине.

Вырученные от наркотиков деньги обращались в доллары и переправлялись поставщикам, которые затем платили этими деньгами итальянским фабрикантам оружия.

Но в основном валюта использовалась правительственными структурами, лицемерно выступавшими в качестве миротворца в делах Ливии, палестинцев, израильтян или во время ирано-иракской войны. На самом же деле важные правительственные органы преспокойно позволяли им покупать наше оружие, заметно осложняя работу американской полиции в угоду либеральным правительствам европейских стран и поощряя, таким образом, выплаты в долларах и в другой твердой валюте.

Вот это-то и были те самые камни в «пирамиде власти», которые, по словам раввина, делали шаткой и нефункциональной саму власть.

В целом получалось, что итальянская политика строилась на известном христианском принципе: да не ведает правая рука о делах левой.

Но самой потрясающей находкой в досье Рубирозы был знаменитый список из пятисот имен, о котором столько шумела печать и который так заинтересовал общественное мнение Италии и Европы.

Одно время считалось даже, что этот список — плод фантазии ряда политиков, используемый ими в борьбе со своими противниками.

И вот он перед ними — тот самый список, ради которого заставили замолчать стольких людей: от банкиров до министров, похищенных и затем убитых, до простых пешек, устранение которых прошло незамеченным для печати, а, стало быть, и для общественного мнения.

В нем фигурировали крупные политики, промышленники, армейские чины, главари мафии — и все под собственными именами с указанием на подпольную кличку.

Отсутствовало только подлинное имя самого главного, обозначенного как «Великий Старец».

Из собранных материалов было совершенно очевидно, что речь шла о целой преступной организации международного масштаба, деятельность которой направлялась одним или несколькими лицами, скрывавшимися под названием «Великий Старец». Вполне возможно, что за этим именем стояла группа главных руководителей.

Все операции концентрировались, главным образом, вокруг ближневосточных стран и Швейцарии, где находился перевалочный пункт на пути наркотиков и оружия и которая в досье была обозначена как «сточная яма Европы».

Обнаружилось также, что многие рыболовецкие суда, захваченные сторожевыми катерами Каддафи, просто-напросто транспортировали оружие. Забрав груз и заполнив их трюмы наркотиками, после изнурительных дипломатических переговоров власти возвращали их стране принадлежности.

Печать, полиция и общественное мнение воспринимали это как обычные происки Ливии, не раз подтверждавшей свою враждебность Италии.

Смертью торговали в двух встречных направлениях. Из Италии вывозилось оружие, а другая сторона отправляла взамен наркотики, которые через мафиозную сеть распространялись, как масляное пятно, повсюду: на фабриках, в школах, в больницах…

Каждый раз, когда какой-нибудь механизм не срабатывал, в дело вступал один из списка пятисот, наиболее подходящий для данной операции, и без лишнего шума дело улаживалось.

Должна была, конечно, существовать и целая армия простых исполнителей, о которых в списке не говорилось.

Часть огромных доходов от этой торговли отчислялась в виде процентов или прямого финансирования различным партиям.

Легальные и нелегальные формы этих отчислений так варьировались, что было практически невозможно отделить одно от другого.

— Un veritable merdier, — произнес комиссар Брокар. — Un veritable merdier[44],— повторил он, растирая в пальцах сигару так, что она превратилась в порошок.

Оба были потрясены неопровержимостью представленных доказательств и количеством громких политических имен, причастных к этому делу.

Даже если раввин из Маре тоже приложил руку к добыванию доказательств этих преступлений, все равно работа была проделана огромная. Начатая с целью раскрыть мошенничество Тарики и ТЗМС, она вылилась в такое серьезное обвинение итальянской политики, требующее вмешательства ООН, ЕС, ЮНЕСКО, что, в случае опубликования этих документов, многим итальянским министрам неизбежно пришлось бы подать в отставку.

Если сами итальянцы приобрели уже иммунитет к политическим скандалам, то министры других стран отказались бы обсуждать мировые проблемы за одним столом с деятелями, замешанными в торговле оружием и наркотиками или хотя бы просто попустительствовавшими этому.

Вот откуда этот шлейф убийств и крови, тянущийся за делом Рубирозы. Возможно и самоубийство в отеле «Риц» было лишь инсценировано, чтобы запутать следствие. Но таинственная трагедия на вилле туринского Рубирозы и пропажа Рембрандта все же не находили себе объяснения.

Досье представляло собой такую бомбу, взрыв которой после публикации в газете Монтанелли стоил бы головы многим крупным шишкам и, возможно, изменил бы судьбу Италии.

Комиссар Брокар, будто читая мысли Армандо, первым нарушил молчание:

— Теперь мы знаем, кто и почему так неотступно следит за нами. Но так же как и вы, я по-прежнему не могу понять, какое отношение все это имеет к туринской трагедии.

— Да, — коротко согласился Ришоттани.

Принесли «паеллу», и оба молча принялись за еду, погруженные в свои размышления.

Наконец, Армандо заговорил:

— Мне пришла в голову мысль, которую я хотел бы обсудить с вами. Поскольку террористы находятся на свободе, не исключено, что какому-нибудь министру придет в голову освободиться с их помощью от раввина, а может быть и от вас. Пока они чувствуют себя в опасности из-за содержания этого досье, их ничто не остановит. Они уже доказали это, действуя совершенно свободно как в Италии, так и во Франции, поскольку располагают сильными политическими связями. Но если вы представите все имеющиеся в досье доказательства начальнику парижской полиции, сделав это со всеми необходимыми формальностями и заявив о своем несогласии с моим намерением опубликовать их, мы достигнем трех целей.

Во-первых, они прекратят отчаянные поиски этого досье, уничтожая всех, кто имеет к нему хоть какое-то отношение, включая вас.

Во-вторых, вы получите, наконец, заслуженное повышение, которое так опаздывает, поскольку жужжание «мошкары» всегда было направлено против вас.

В-третьих, это даст мне время, чтобы подготовиться и обдумать, каким путем лучше всего предать гласности нелегальную торговлю оружием и наркотиками.

— Дорогой мой комиссар Ришоттани, вы просто сошли с ума! Как только я предъявлю досье, его сдадут в архив или уничтожат по «государственным соображениям», а с вами очень быстро расправятся.

Армандо улыбнулся:

— Я вижу, комиссар Брокар, что вы прекрасно поняли положение дел. Именно этого я и хочу. Мне нужно всего три дня, чтобы подготовиться. Я хочу, чтобы они себя обнаружили, и когда это произойдет, я смогу встретить их как полагается. Поэтому, прошу вас, отдайте досье только через три дня. И вообще, справедливость требует, чтобы раввин, оказавший нам такую большую услугу, не подвергался бы опасности, а вы получили бы более чем заслуженное повышение назло всей мошкаре на этой земле, — с улыбкой заключил Ришоттани.

В Турин Ришоттани вернулся ночью… А утром позвонил Джулии в банк, где она работала. Джулия горела от нетерпения видеть его, но Ришоттани сказал, что увидеться они смогут только завтра.

— Нет, раньше нет, любовь моя! Я совсем без сил, и потом мне нужно…

— Опять за свое?! Сначала полиция, а Джулия потом, да?

— Ну не надо, не говори так! Ты же знаешь: я люблю тебя. Но поверь, иначе нельзя… Завтра мы будем вместе целый день…

Джулия, однако, вовсе не собиралась провести еще один день без Армандо.

Вернувшись с работы в пять, она села за телефон и набрала номер Управления, уверенная, что Армандо, как всегда, не устоит…

Улыбаясь, она положила трубку на место: ей опять удалось лишить его спокойствия своей безудержностью, конечно, разговор этот кто-нибудь да слушал.

Очень хорошо, пусть слушают!

Она испытывала какое-то тонкое извращенное удовольствие от сознания, что за ней наблюдают, что есть кто-то «третий», какой-то зритель, уверенный, что он невидим, и присутствующий при их любовных встречах.

Нечто вроде ощущения себя на сцене перед публикой, которая может подтвердить, что зрелище было действительно замечательное, талантливое, возбуждающее.

Не раз она замечала, сколько тонкого наслаждения доставляла ей мысль о судорожном внимании соглядатая, о том потрясении, которое вызывает в нем ее тело…

Знала она и то, что Армандо после ее внезапных звонков к нему на работу, не мог больше там оставаться. Быстро изобретал он какой-нибудь предлог и мчался к ней через весь город. Вопрос одного часа, не больше. А она изображала удивление, безудержную радость от такого сюрприза, который сама же так тщательно подготовила, щедро отдавая ему главную роль в этом действии, где один не может без другого. «Армандо, я теряю голову! Я и не надеялась! А еще говоришь, что старый!»

Ни за что на свете она не призналась бы ему, как тщательно она выбирает нужные слова, чтобы возбудить его, заставить сорваться с места и мчаться к ней. Что все это хорошо продуманный ход, в результате которого он здесь — какой сюрприз! — и ни на минуту не сомневается, что именно он руководит этими любовными па, тогда как музыку к ним написала и исполнила она сама…

Джулия взглянула на часы… Было пять, когда она позвонила в квестуру, сейчас уже почти шесть… Еще несколько минут, и он будет здесь, пульсирующий каждой клеточкой тела, и она покорно подчинится ему, и он никогда не догадается, что на самом деле все по-другому: он раб, а она — королева.

Но вообще-то лучше, чтобы он немного помучился. Это дело Рубирозы прямо-таки соперничает с ней.

Она, пожалуй, выйдет из дома, спрячется где-нибудь рядом и будет смотреть, как он прибежит, как пойдет в квартиру, а там никого нет…

Едва она вышла на улицу, возле нее плотно выросли двое и зажали с двух сторон. Тот, что поменьше, с усами, похожими на велосипедный руль, прошипел:

— Не будь дурой, или мы прикончим тебя прямо здесь.

Она позволила им привести себя в квартиру, где ее заставили сесть и больно заломив руки, связали их за спинкой стула. Пластырем залепили рот.

Из глаз ее рвался страх, а они спокойно двигались по квартире, закрыв дверную цепочку, которую она откинула только четверть часа назад, чтобы выйти на улицу. Четверть часа или целая вечность?

Один из них с профессиональным умением начал открывать ящики комода, вспарывать подушки, обыскивать всю ее маленькую квартирку. Потом кивнул другому, приглашая его присоединиться. Но тот, другой, подошел к Джулии, сгреб в горсть ворот ее шелковой блузки и рванул вниз, обнажив ее прекрасную грудь.

Первый согласно кивнул… Джулия содрогнулась от отвращения, и в тот же миг он швырнул ее на ковер, как тряпичную куклу.

Сорвав с нее остальную одежду, он подмял ее под себя, а второй все продолжал шарить в вещах. Джулия сознавала все так ясно, как будто это происходило с кем-нибудь другим. Она пыталась сопротивляться, сжать ноги, помешать им, сменяющим друг друга, выиграть время, хотя бы несколько драгоценных мгновений, отделяющих ее от Армандо, который, конечно же, близко. Армандо, ее спасение, ведь он уже должен быть здесь, он спасет ее, они не успеют ее убить.

Она переносила теперь все, как бесчувственный манекен. Ее перевернули вниз лицом и снова безжалостно насиловали.

Тот, что поменьше, яростно выплевывал слова:

— Что, шлюха, теперь не будешь больше насмехаться над нами, как обычно, когда звонила своей ищейке?! Вот тебе! Вот тебе негр с начинкой из СПИДа! Ты ведь этого нам желала, а?!

Они были безжалостны и все более распаляясь, без устали сменяли друг друга. Иногда Джулия почти теряла сознание, но ужас заставлял ее быть начеку, она ждала шума машины Армандо, его шагов по лестнице, звука ключа в дверном замке.

Но и они это услышали.

— Пошли, быстро! Сюда кто-то идет!

— А эта шлюха?

— Она же нас запомнила в лицо, кретин! Ее нельзя так оставить…

Джулия слышала, как Армандо бежит по лестнице, слышала звонок, потом этот звук стал все громче, пока не заполнил ей всю голову и не разорвался там, отбросив ее и черное небытие.

«Армандо, ты здесь, наконец…» — была ее последняя мысль.

«Скорая» с включенной сиреной увозила ее бедное истерзанное тело, бинты на голове все больше намокали кровью.

Армандо сидел рядом. Большими руками он держал ее тонкую кисть, всем своим существом стараясь поддержать слабое биение пульса, единственную ниточку, связывающую ее с ним.

Врач, помогший ему поднять Джулию, лежавшую в луже крови, теперь не отнимал стетоскопа от ее сердца.

Машина мчалась по Турину, а Армандо думал о другой «скорой», которая застряла в дорожной пробке, и комиссар Ришоттани, верный своему долгу, проводил ее до места, и из-за этого опоздал… Если бы он этого не сделал, если бы не задержался, Джулия была бы жива…

Молодой врач убрал стетоскоп.

Почему он так смотрит, почему не слушает больше ее сердце?

— Все, — сказал врач. — Она умерла.

— Но пульс еще есть! Она не умерла! Послушайте, как следует! Еще бьется…

— Так должно быть, комиссар, пульс слышен еще некоторое время после смерти. Немного похоже на эхо… Тридцать-сорок биений, а потом — все.

«Потом все, — подумал Ришоттани. — Тридцать-сорок биений, а потом все, никакого следа от нее. Конец. Смерть. Джулия. Смерть.

Он все еще держал ее за руку, когда ее вносили в морг.

В коридоре люди в белых халатах оборачивались вслед: носилки, двое молчаливых санитаров и этот большой мужчина, держащий за руку мертвую женщину»

Потом прибыл дежурный инспектор. «Пойдемте, комиссар, нужно составить протокол», — и мягко увел его прочь, а другие люди в зеленых халатах, с лицами, закрытыми марлевыми повязками забрали с собой вновь прибывшую. Молодую девушку. Она была очень красива, и ее звали Джулия.

Ему вспомнились слова раввина: «Помните, что цветок любви источает крепчайший аромат, но стебель его хрупок».

Теперь этот стебель был сломан, и цветок по имени Джулия никогда не оживит печальную осень комиссара Ришоттани своей юной свежестью.

За сорок лет своей службы Армандо много повидал.

Ножевые ранения, люди, изрешеченные пулями, раздавленные и обезображенные жертвы автомобильных катастроф, изнасилованные, замученные и убитые женщины.

Насилие было частью того мира, в котором он жил. Мира, где слово «милосердие» было пустым звуком.

Он привык ко всякому. Научился отстраненно, почти равнодушно смотреть на самые ужасные и беспощадные зрелища. Но все эти несчастья и преступления касались незнакомых ему людей.

Смерть Джулии, ее прекрасное лицо, изуродованное до неузнаваемости, впервые открыли перед ним такую глубину страдания, всепоглощающего, разрывающего душу, о которой он и не подозревал.

Не может быть, чтобы такое случилось именно с ним. Он понял вдруг, какое огромное место занимала Джулия в его жизни. Звериная ярость и неудержимая ненависть охватили его.

Если он бессилен перед лицом смерти, то у него достаточно сил, чтобы лишить жизни тех, кто совершил это преступление. И он расплатится с ними той же монетой.

«Клянусь тебе, Джулия, я клянусь тебе в этом», — повторил он вполголоса, чтобы придать еще больше силы своему обещанию, тщетно пытаясь остановить слезы, которые все равно продолжали течь по его лицу.

Вокруг была только тишина, равнодушные улицы и глухая ночная тьма.

Турин 12 апреля 1989 года

Пока повсюду бушевали политические страсти, комиссар Ришоттани продолжал свою частную войну, внимательно следя за всеми передвижениями начальника управления полиции. Он изучал его привычки, обычные маршруты, слушал все телефонные разговоры.

Прежде чем начать действовать, комиссар хотел убедиться, что ни одной рыбке не удастся выскользнуть из сети, воспользовавшись тем хаосом, который начался в Италии. Он обещал себе, что когда придет время, он будет беспощаден.

О двух агентах ДИГОСа, обнаруженных под откосом дороги на Сузу, ни одна газета больше не упоминала. Всеобщее внимание было сосредоточено на последствиях скандала, вспыхнувшего в связи с делом Рубироза, и на правительственном кризисе.

Голос Марио вывел Ришоттани из глубокой задумчивости:

— Какая-то синьора спрашивает вас, господин комиссар. Говорит, что она мать Джулии.

— Проведи ее сюда, — приказал Армандо, вскочив со стула.

Женщина подошла к нему и, не слушая пытавшегося что-то произнести Армандо, начала говорить. Долго, спокойно, как человек, который устал и может, наконец, выговорить все свои давно подавляемые мысли и чувства.

— Понимаете, мой муж — человек старого склада. Он очень любил Джулию, но они не понимали друг друга. Может быть, именно поэтому она так сильно влюбилась в вас. В своем «комиссаре» она нашла то, что отец никогда не мог ей дать. Любовь, снисходительность, понимание, нежность: все это вместе со страстью и составляет то, чего хочет каждая женщина. Руджеро — он не плохой, но слишком прямолинеен. Он не знает оттенков, все в жизни он делит на «можно» и «нельзя», не принимая в расчет разницу натур и чувств. Ведь он души не чаял в Джулии, но никогда не умел дать ей это почувствовать. Теперь он мучается оттого, что любя ее, так и не сумел сказать ей об этом.

Комиссар молча слушал эту простую женщину, неброско одетую, с седыми волосами, собранными в скромный пучок.

Мать Джулии. Спина ее уже начинала горбиться. Черты лица напоминали Джулию, но были менее выразительны.

Потом она заплакала, так же тихо, сдержанно и кротко. Армандо молча обнял ее и прижал к себе. Так они и стояли несколько минут.

Потом он заговорил, и слова его звучали для него так, как если бы их произносил кто-то другой:

— Наверное, бесполезно нам так мучиться. Я не верю в Бога, но вы с Джулией были верующими, и если это правда, что существует иной мир, то она уже там, не с нами. Постарайтесь внушить это вашему мужу и скажите ему, чтобы он не терзал себя сожалениями: Джулия знала, что отец любит ее.

— Спасибо комиссар. Постарайтесь не терзаться и вы тоже. Судьба моей дочери была предрешена на небесах еще до ее рождения. Вы не могли бы здесь ничего изменить. Все в руках Божьих, и только глупец может надеяться поменять его волю.

Она вынула из сумочки какой-то футляр и протянула его комиссару:

— Джулия как будто чувствовала, что ее пребывание на этой земле скоро закончится. Она купила вам подарок ко дню рождения и сказала мне: «Мама, обещай отдать это ему, если со мной что-нибудь случится. Я хочу, чтобы он не забывал меня. Никогда». Уже много дней я ношу эту вещь с собой в ожидании встречи наедине.

Стиснув зубы, чтобы удержаться от слез, Армандо взял протянутый подарок, наклонил голову в знак благодарности и вышел из своего кабинета.

В футляре были чудесные золотые часы и маленький квадратик бумаги: «Каждое мгновение — с тобой. Всегда. Поздравляю. Твоя Джулия».

Он увидел ее, стоящей перед матерью: «Я хочу, чтобы он не забывал меня. Никогда».

«Глупенькая, — ответил он ей, как если бы она была жива, и они просто разговаривали. — Разве можно забыть теплый порыв весеннего ветра, полного аромата цветов, красоты чувства, обещающего спасти тебя от печальной зимы наступающей старости?»

Он долго бродил по улицам города, вспоминая самые прекрасные минуты, пережитые с Джулией. Вновь видел, чувствовал ее тело, трепещущее от страсти и наслаждения. Вспоминал ее удивительную раскованность, ее преданность. Головокружительные спуски на горных лыжах. Какая она была сильная, ловкая!

Он живо и близко чувствовал ее рядом с собой. Душераздирающая боль ушла. Почти счастливый, он вновь и вновь перебирал незабываемые минуты их общей жизни. Джулия никогда не уйдет из его сердца, но он не будет больше оплакивать ее и себя. Глухая, непрекращающаяся боль почти исчезла, уступив место глубокой грусти.

Удивляясь, он спрашивал себя, как это может быть. Да жив ли он или уже умер? Человек он или чудовище?

Но нет, как это ни невероятно, жизнь вернулась к нему. С этого момента Армандо хотел помнить живую Джулию такой, какой она была тогда раньше: дерзкая, смелая, но и застенчивая, агрессивная и беззащитная, очень взрослая, раскованная, страстная, горячая — женщина, вся состоящая из притягательных контрастов. Но главным образом, он хотел постоянно помнить ее неповторимую женственность, ее безоглядную любовь.

В первые дни Армандо думал, что смерть Джулии убьет его. Но теперь он понял, что это не так, что он стал другим человеком.

Свободным.

Ее смерть открыла дорогу другому Армандо. Холодному, трезвомыслящему, целеустремленному, расчетливому, точному и, главное, более сильному, чем раньше. Он, казалось, утратил инстинкт самосохранения. Кем бы он ни был теперь, человеком или чудовищем, только две вещи отныне имели значение: ненависть и месть. Все другое было неважно.

«Лучшее прощение — это месть», — думал он.

Каждый преступник будет наказан. Бесполезно передоверять их итальянскому правосудию. Это правосудие оправдывает убийц, приносящих бедным семьям горе и боль, оно спасает от заслуженной кары террористов, прикрывает тех, кто покровительствует организованной преступности.

Он будет гнать их, как гонят диких зверей, и безжалостно убивать, как зверей, пока кто-нибудь, более ловкий или более сильный, сам не вонзит в него клыки.

Конец был неизбежен, но это теперь не пугало его.

Нанеся удар банде бесстыжих политиканов публикацией досье Рубирозы, он постарается теперь сам убрать как можно больше преступников, пока правосудие, наконец, не заявит о своем существовании и не начнет действовать.

Он сделает все это в память о Джулии.

Его Джулия умерла, и смерть эта освободила сдерживаемую до того времени пружину ненависти ко всякому насилию и несправедливости, ко всем формам преступности.

Он жалел только об одном. О том, что не начал убивать раньше.

Тогда, может быть, Джулия была бы жива.

Почти целый месяц комиссар Ришоттани записывал все звонки начальника Управления. Все косвенные улики, все предположения превратились в неопровержимые доказательства.

Связь полиции с преступным миром и с торговцами наркотиками стала очевидной и неопровержимой реальностью.

Джанни Доронцо вновь обрел свое высокомерие, типичное для южанина, у которого заносчивость и маленький рост обычно находятся в обратно-пропорциональной зависимости. Опять почувствовав себя в безопасности, он начал думать, что сумел ускользнуть, что его имя не попалось на глаза тому, кто собирал данные для досье Рубирозы и составлял знаменитый список пятисот.

Армандо решил, что время действовать наступило. Из перехваченных телефонных разговоров он знал, что жена начальника вместе с детьми уехала к своим родителям в Кальтаниссетту. Вера на несколько дней уехала в Геную к сыну. Такой случай второй раз мог не представиться.

Вернувшись после работы домой, он переоделся в спортивный костюм, спустился в гараж и взял пистолет с глушителем. Взвесив его в руке, решил, что, пожалуй, не будет брать с собой оружия.

Прихватив диктофон, проверил, работает ли он, вытащил наружу велосипед и не спеша поехал к Пинероло. В полдвенадцатого он был уже на месте.

Из телефонной будки позвонил Доронцо. Сонный, раздраженный голос спросил:

— Кто это так поздно?

— Это я, достопочтенный господин начальник Управления. Комиссар Ришоттани.

— В чем дело? Вы с ума сошли звонить мне в такое время?

— Наоборот, я более чем в своем уме. Никогда еще не был в такой форме, как сейчас. Выслушайте меня внимательно, потому что времени у нас мало, а дело очень серьезное. Приезжайте быстрее к площади Пинероло. Думаю, что часа вам хватит, даже если не слишком гнать машину, Приезжайте один и, по возможности, чтобы вас никто не видел.

— Вы с ума сошли! — еще раз попробовал отговориться Доронцо. — Почему это я должен в такое время встречаться с вами в Пинероло?

— Для вашего же блага, достопочтеннейший господин Доронцо, — вежливо заверил его комиссар Ришоттани. — Вы же не хотите, чтобы я сейчас по телефону рассказал вам все деликатнейшие подробности одного щепетильного дела. Это могло бы достигнуть чьего-нибудь нескромного слуха.

— В чем дело?

— Дело в том, что если ваше имя, — комиссар не сомневался в эффекте своих слов, — если ваше имя не обнаружено в списке досье Рубирозы, тому должна быть какая-то причина.

— О?! — голос Доронцо осел.

— А между тем документ, где оно значится, — продолжал Армандо, — и вместе с ним запись кое-каких телефонных разговоров насчет выплаты 300 миллионов или же убийства, представленного затем как самоубийство одного комиссара, не вынесшего боли утраты Джулии, — все это находится в руках человека, который решил шантажировать нас обоих. Я нахожусь сейчас в Пинероло и выполняю инструкцию того, кто отдает мне приказания и кого я до сих пор не видел и не сумел вычислить. Мы живем во время «охоты на ведьм», и вы, конечно, понимаете, достопочтеннейший господин начальник, насколько все это опасно.

— Хорошо, хорошо, — торопливо ответил Доронцо. — Я еду.

«Придется как следует раскошелиться», — подумал он.

Не прошло и часа, как Доронцо подъехал к месту встречи.

— Добрый вечер, достопочтеннейший господин начальник, — приветствовал его Армандо. — По тому, как быстро вы приехали, я вижу, что дело это для вас небезынтересно.

— Что происходит? Кто нас шантажирует? Чего они хотят? Где они? Кто? — почти кричал Доронцо.

— Успокойтесь, успокойтесь, — ответил Армандо, включая диктофон. — Попробуем сложить велосипед и поместить его в ваш багажник. Ну вот и готово. А теперь, — сказал он, усаживаясь рядом с Доронцо, — поезжайте к Фенестрелле. По дороге все обговорим.

— Фенестрелле? Это ведь там нашли двоих свалившихся в пропасть вместе с машиной? — испуганно спросил Доронцо.

— Совершенно верно, достопочтеннейший господин начальник. Но пусть это вас не путает. Шантажисты хотят всего лишь список тех преступников, которые сумели проникнуть в состав полиции. В противном случае все будет очень просто: и вам и мне грозит тот же конец, что и агентам ДИГОСа. Думаю, господин начальник, что у вас есть соображения по поводу этого несчастного случая. Не так ли?

— Безусловно. Я даже спрашиваю себя, не являются ли эти шантажисты комиссаром Ришоттани. Который, завладев деньгами и устранив двух агентов, задумал теперь продолжить свое начинание и пребывает в уверенности, что ему удастся заручиться моим содействием, — сказал Доронцо.

Страх и надежда сменяли друг друга в его душе. Он пытался выглядеть уверенным в себе.

— Уважаемый господин Доронцо. Благодарю вас за такое лестное мнение обо мне. Значит, по-вашему, я еще достаточно силен, чтобы справиться с двумя молодыми и крепкими парнями из ДИГОСа.

— У вас могли быть соучастники.

— Исключено. Вы меня знаете: я действую в одиночку.

— Это правда, признаю. Но объясните мне в таком случае: если те, что следят за нами, находятся в курсе моей деятельности, как же они могут не знать, что каждый вице-префект каждого итальянского города — это тот самый лазутчик, который и служит связующим звеном между коррумпированными политиканами и организованной преступностью? Вот вам и весь список лазутчиков.

— Получается, — перебил его заметно взволнованный комиссар, — что это настоящая, хорошо организованная сеть, которой покрыта вся Италия?

— Именно так, достопочтеннейший господин комиссар, — ядовито произнес Доронцо, вернувшись к своему обычному высокомерному тону. — Скажу вам даже больше, раз уж вы тоже вошли в эту игру. Тот, кто нас шантажирует, долго не проживет. При наших связях в преступном мире мы очень скоро его установим и уничтожим. Если все это замыкается исключительно на вас, я посоветовал бы вам бросить эту глупую игру. Денег, которые вы получили, более чем достаточно для безбедной старости.

Если же вы думаете, что все сойдет вам с рук и что, оставив себе эти деньги, вы сможете и второй список предать гласности, продолжая шантажировать нас, то позвольте мне вас разуверить: как только все успокоится и мы вновь соберем свои ряды, мы вспомним о тех, кто нарушил правила игры.

— А не кажется ли вам, достопочтеннейший господин Доронцо, что все случившееся меняет Италию самым радикальным образом? Президентское правление и парламент, составленный президентом из порядочных людей…

— Не смешите меня, — перебил его Доронцо. — Люди есть люди и каждый имеет свою цену. А мы вполне в состоянии манипулировать не только людьми, но и фактами, информацией, общественным мнением и так далее.

Да возьмите хотя бы список Пятисот. Кто стоит во главе? Сначала предполагали, что это Синода, потом начали говорить о главе масонской ложи П-2, и, в конце концов, о некоем «великом Старце», имя которого так и не удалось раскрыть.

Да будет вам известно, что когда Франческо Рубироза, начав свое расследование с простейших вещей по делу ТЗМС, добрался до знаменитого списка, мы тут же с помощью Ансельми направили внимание общественного мнения на Лючио Джелли и П-2, хотя эта история и казалась давно сданной в архив. Ансельми-то действовал вполне искренне, а вот мы — мы мутили воду, старались предупредить очередные шаги Рубирозы на тот случай, если ему удастся опубликовать списки прежде, чем мы их найдем.

А тем временем «великий Старец» в глазах многих воплотился в личность Моро, убитого, как известно, Красными бригадами. По-моему, его просто позволили убить. Убрать одного, чтобы остальные могли перевести дух, как это водилось у урсулинок.

Потом начали подозревать Фанфани, потом Андреотти. А вообще-то, — заключил Доронцо, останавливая машину, — до сих пор никому не известно, что такое «Великий Старец», и не есть ли это просто-напросто хорошая выдумка на черный день.

— Можно узнать, почему вы остановились? — спросил Армандо.

— По той простой причине, что игра окончена. Все ясно. В одиночку или с сообщником, вы прикарманили деньги и передали досье Рубирозы в газету Индро Монтанелли, чтобы выглядеть чистеньким. Но передали вы не все. Вторую часть досье вы оставили себе, чтобы продолжить свой шантаж. Я вас предупреждаю, бросьте это дело, и тогда мы дадим вам возможность спокойно дожить оставшиеся годы. И сообщников своих, если таковые имеются, предупредите: они играют с огнем. Дело в том, что те, кто держит все нити в своих руках, не были недовольны разрушением старого порядка. Он будет заменен новым, более совершенным, с учетом всех сделанных ошибок. Ну как? Что вы теперь об этом думаете?

Комиссар сидел молча, и Доронцо повторил:

— Оставьте все это. Такая игра не под силу ни вам, ни вашим сообщникам, если они есть. Вам даже могут и еще приплатить. А если я замолвлю словечко, то вы и повышение получите перед пенсией.

— Вы правы, — ответил Армандо. Быстро нагнувшись, он извлек пистолет, спрятанный Доронцо у щиколотки. — Игра окончена, вам выпал пиковый туз.

— Да что с вами?! Вы сумасшедший! — испуганно воскликнул Доронцо.

— Вот уже трижды вы назвали меня сумасшедшим! — яростно процедил сквозь зубы комиссар. — Еще один раз, и клянусь Джулией, я вышибу вам мозги…

— Успокойтесь, успокойтесь, прошу вас, — все более путаясь, пролепетал Доронцо.

— Поезжайте вперед.

Доронцо послушно тронул машину. Холодный пот струился по его лицу. Он пытался заговорить, но комиссар пресек все эти попытки.

Они доехали до того самого места, где месяц назад нашли свой конец двое агентов ДИГОСа, и там, не дав Доронцо опомниться, комиссар разрядил в него пистолет.

Потом он вытащил велосипед и столкнул машину в ту же самую пропасть, выполнив те же самые предосторожности. Для большей уверенности, что машина взорвется, он перед тем, как подтолкнуть ее, намочил бензином тряпку, поджег и бросил ее на заднее сиденье.

Он сделал все это намеренно: пусть догадываются и пусть боятся!

Те, что «держат в своих руках все нити» не смогут не задуматься и не забеспокоиться: два «несчастных случая» в одном и том же месте с интервалом в один месяц, жертвами которых стали люди, им безусловно известные, должны насторожить и испугать их.

А страх толкает к необдуманным действиям и позволяет охотнику выгнать зверя из норы.

Так думал Армандо по дороге к своему дому.

«Может быть, Доронцо прав, и игра слишком крупная. Ну что ж! Я просто обыкновенный, но старательный мусорщик. Когда я вижу грязь, мне необходимо вычистить ее метлой: это сильнее меня. Мне не удастся, конечно, вернуть стране ее прежний облик, но человек, если он заслуживает этого названия, должен уметь жить и умереть, сохраняя верность своим взглядам и идеалам. Он должен до конца сражаться за то, во что верит».

Скандал вокруг досье Рубирозы разрастался. Но что-то важное продолжало ускользать от комиссара Ришоттани и мешало ему разобраться в тех преступлениях, которые были связаны с делом Рубироза.

Среди прочего было и необъяснимое убийство нотариуса Лаффона…

Черт! Да ведь он с тех пор так больше ничего и не знает о вдове Рубирозы… Конечно же ей что-то известно… Ведь она так боялась!

Такой человек, как Франческо, не упускающий из виду ни одной мелочи и располагающий неограниченными денежными средствами, обязательно должен был добраться до «Великого Старца».

«Черт возьми! — проклинал себя Армандо. — Как я мог раньше не подумать об этом?»

Необходимо было срочно ехать в Рим.

Ришоттани остановил такси на углу улицы, не доезжая нужного ему дома. Решительно позвонив у ворот ограды, он стал ждать настороженного «Кто там?»

Войти, наверное, будет нелегко. Обычное недоверие и боязнь.

Но калитка, щелкнув, открылась. Ришоттани шагнул вперед, захлопнув ее за собой, и увидел в окне Анник, смотрящую, как он шел по дорожке.

Комиссар легко взбежал по ступенькам. Горничная открыла дверь прежде, чем он позвонил:

— Госпожа ждет вас.

И Ришоттани вошел в гостиную, где, Анник стоя ожидала его.

— Добрый день, комиссар.

Голос ее был холоден и подчеркнуто спокоен. Но Ришоттани уловил в нем нотку необычной тревоги, так не свойственной этой женщине, неотразимо обаятельной и всегда владеющей собой.

Комиссар чувствовал, что и Анник готовится к схватке. Она неподвижно стояла возле маленького столика. Шелковая розовая блузка, нитка жемчуга на шее, бледное и напряженное лицо. Анник ждала первого выпада Ришоттани.

— Добрый день, синьора. Вы прекрасно выглядите, — покривил душой комиссар, от которого не укрылись тонкие морщинки, появившиеся вокруг глаз.

— Не думаю, что вы пришли сюда для того, чтобы сказать мне это, комиссар.

«Так, — подумал Армандо. — Первый ход был ее, теперь моя очередь!»

— Нет, синьора. Это конечно же не визит вежливости. Слишком много людей погибло, слишком серьезные вещи произошли за это время, чтобы желать чего-нибудь другого, кроме ПРАВДЫ. Вот зачем я здесь и не уйду отсюда, пока не узнаю всю правду, до конца. А узнаю я ее от вас, синьора. За этим я и пришел.

Что-то похожее на гнев или с трудом сдерживаемую ярость мелькнуло в глазах Анник.

— Какую правду вы надеетесь найти здесь, комиссар? Все, что я должна была вам сказать, я уже сказала. Не кажется ли вам, что пора уже закрыть это дело и оставить меня в покое?

— Что мне от вас нужно? — угрожающе спросил Армандо, приближаясь к ней. — «Только» одно, дорогая синьора! Мне нужно знать, какого черта вы отдали им в руки имя «Великого Старца»? Зачем вы это сделали, проклятие?! Знаете ли вы, сколько людей убито из-за этого? — выкрикнул ей в лицо Ришоттани, уверенный, что это выбьет ее из колеи.

Но, совершенно неожиданно, Анник отреагировала на его слова с яростью раненой львицы.

— О, да, комиссар, я знаю. Я знаю, сколько людей погибло из-за этого проклятого имени и из-за того, что я отдала его им. Да, да, да! Я это сделала! — крикнула Анник. — И сделала бы это снова, и не единожды, а сто тысяч раз, если бы это понадобилось еще кому-то так же, как понадобилось мне, чтобы спасти жизнь моей дочери и жизнь другого ребенка — сына Франческо… Этот мальчик, он ведь немного и мой… Двое детей, комиссар. Моя дочь и его сын. Два ни в чем неповинных создания, которым надо жить, жить…

— Да знаете ли вы, что вы наделали? Знаете ли вы, сколько горя посеяли?

— Горя, комиссар? Да как вы смеете говорить это мне?! — голос Анник звенел, светлые волосы растрепались. — Эгоизм, вот что такое ваша смелость! Ну, а я горжусь тем, что мне страшно. Страшно за тех, кого я люблю. Да, я боялась за моих детей, за их жизнь. И целая куча бумаг не стоит одного единственного дня этой жизни!

Я испугалась, да. И я горжусь этой моей женской «трусостью», «трусостью» матери, которая заставила меня спасти их жизни, отдав этим людям «драгоценное» имя. Смелость, Ришоттани, которой вы так гордитесь и которой гордился Франческо, это прекрасное и мужественное качество, что оно принесло кроме смерти? Сколько женщин погибло по вашей вине, комиссар?

— Вы нагромоздили целую гору глупостей, — охрипшим голосом сказал Армандо, пытаясь прервать ее.

— Сколько женщин погибло, — продолжала Анник, будто не слыша, — начиная с жены Диего. Да, да, та самая «корова», о которой никто никогда не заботился. Она жила только своим сыном, и все-таки ока мертва, хотя не имела никакого отношения к этому делу. И Яна Павловская, мать этого мальчика, изнасилованная и убитая с неслыханной жестокостью. И Джулия. Да, ваша Джулия, — говорила Анник, глядя ему прямо в глаза, — ваша девушка тоже погибла. Ради чего? Ради вашей эгоистической смелости?

— Оставьте в покое Джулию, — процедил сквозь зубы Ришоттани. — Вы не знаете, о чем говорите…

— Женщины всегда знают, о чем они говорят, комиссар, потому что знают жизнь лучше, чем вы… Разве Джулия не просила вас тысячу раз оставить это дело? Но вы, конечно НИКОГДА, ни разу даже и не подумали в самом деле оставить его и уехать с ней, спасти ее. Да, вы были героем. Настоящим героем, совсем как мой муж, — глаза Анник наполнились слезами. — Вы геройствовали, как это и водится, за счет ваших женщин. Браво, комиссар, — произнесла она, отчеканивая каждое слово, — вы выполнили свой долг: вы нашли того, кто отдал им документы. Браво, вы настоящий мужчина. Ну, а я всего лишь мать, комиссар, и я вернула документы, чтобы спасти моих детей.

Растерянный, уязвленный, глубоко задетый Ришоттани напрасно искал слова. Он хотел бы тоже ранить ее, доказать, что она ошибается, что прав он, а ее слова — это только попытка оправдаться. Заплаканное лицо Анник заслонялось бледным, бескровным лицом Джулии, каким он видел его в последний раз. И еще одно лицо вставало перед ним, лицо Веры, каким оно бывало, когда он говорил: «Я пошел», не объясняя куда, или когда она смотрела на сыновей, не замечая больше его самого, ушедшего из ее жизни.

Какая-то вспышка света высветила перед ним и заплаканное лицо Марии, старой служанки Рубирозы. Он услышал голос жены убитого посредника, вспомнил жалкую фигуру Шелудивой…

Женщины проходили перед ним, как молчаливая вереница обвинителей.

Он искал и не находил слов в доказательство того, что досье стоило такой цены.

— Назовите мне хотя бы его имя или имена.

— Вы думаете, я была бы еще жива, если бы знала это? Послушайте меня. Через несколько месяцев после смерти Франческо я получила запечатанный пакет от женевского нотариуса. В нем было письмо моего мужа и другой пакет, поменьше, с сургучной печатью. Мой муж писал мне, чтобы я немедленно отдала его, если мне будут угрожать. Что я и сделала.

Потом нотариус был убит. Это было предупреждением, что они ничего не оставляют на волю случая и не остановятся перед новыми убийствами. Вы хотите получить эго имя или имена, чтобы отомстить за все эти смерти. Но зачем мертвым ваша месть? Подумайте лучше о живых. Они оставили меня в покое. Прошу вас, оставьте меня и вы. Нам не о чем больше говорить. Прощайте, комиссар Ришоттани.

Ришоттани отреагировал на это так, как и любой другой мужчина на его месте:

— Трусливая душонка! — бросил он ей, уходя, и крепко хлопнул дверью.

«Я выжму из нее правду», — пообещал он Брокару. Но именно она выжала из его души последние оставшиеся силы.

Он покинул виллу так, как будто за ним гнался дьявол… И дьяволом этим была та правда, которую он пригубил и которая оказалась горькой. Он не хотел быть застигнутым ею.

Через год после публикации первой части досье Рубирозы ситуация в Италии существенно не изменилась. Все было по-прежнему.

Президентское правление пыталось защитить страну от наплыва наркотиков и от подпольной деятельности мафиозных группировок, пользовавшихся протекцией во всех областях общественной жизни.

После удаления из государственных органов самых коррумпированных лиц, Италия, казалось, вновь зажила обычной жизнью, подобно тому, как хорошо отлаженное предприятие продолжает безупречно функционировать, несмотря на смерть одного из директоров или на поломку какого-нибудь механизма. Доронцо был прав.

Накануне долго откладываемых и нетерпеливо ожидаемых выборов в Европейский парламент самые радикальные министры европейских стран, неудовлетворенные тем проектом закона, который уже и так закрывал перед Италией все двери, выдвинули новое предложение. Идея принадлежала газете «Файненшел Таймс».

Статья, напечатанная в ней называлась «Хромающий гигант».

Экономика Италии, говорилось в ней, является одной из самых процветающих. Итальянское умение работать, талант этого народа, обеспечивают высокий рост производства. «Такие достижения становятся еще более заметными, если учесть наклонности политических деятелей этой страны».

Далее говорилось, что групповщина и коррупция всегда были причиной слабости правительств. Политикам, однако, не удалось приостановить развитие Италии.

«Если быстрый бег восхищает нас, то быстрый бег с гирей на ногах тем более удивителен».

Основываясь на этих рассуждениях, деятели крайнего толка настаивали на том, чтобы колыбель нашей цивилизации, «Сад Европы», принадлежащий всему человечеству, возделывался бы Советом Министров, без итальянцев. В подтверждение приводились многочисленные примеры хищений, громких скандалов, плохого управления страной. Но главным образом говорилось о неспособности правящего класса, как в прошлом, так и в настоящем, не только распорядиться, но хотя бы объяснить, куда делись те огромные суммы, которые вся Европа собирала то для спасения погибающей Венеции, то для помощи пострадавшим от землетрясения. Венеция по-прежнему задыхалась в зловонных испарениях каналов, жертвы землетрясения все еще жили в палатках, хотя прошло уже несколько лет со дня бедствия, а головокружительные суммы, направленные им в помощь, бесследно пропали в запутанных и недосягаемых лабиринтах бюрократического аппарата.

Реализация подобных «проектов» означала бы, что Италия, по сути дела, лишалась прав и передавалась под общеевропейскую опеку, но такая опека создала бы небывалый политический прецедент с непредсказуемыми последствиями.

А комиссар Ришоттани, тем временем, подводил итоги своей работы. Со времени убийства туринских Рубироза прошло почти три года, а дело, несмотря на все его усилия, так и не сдвинулось с места.

Что до Рембрандта, то тут вообще не было никаких просветов. Он проверил все возможные версии, но ни одна из них ни к чему не привела. По обычным контрабандным каналам картина не проходила. Ее не только не видели, но даже и не слышали о ней.

Особые отделы полиции всех европейских стран, Америки, Японии и даже Австралии по несколько раз получали запросы Ришоттани, предварительно выславшего им всю документацию по этому вопросу.

Казалось бы, ничто не было оставлено на волю случая. И тем не менее, картина как сквозь землю провалилась. Канувший в неизвестность шедевр Рембрандта стал темой разнообразных статей в специализированных газетах и журналах. Исключительность сюжета, невосполнимость потери, как с точки зрения чисто денежной, так и художественно-исторической, были очевидны. Итальянскую полицию обвиняли в профессиональной беспомощности.

И все же Армандо не в чем было себя упрекнуть. Явная нелепость гипотезы о случайном преступнике не вызывала сомнений. Все детали совершенных преступлений обнаруживали незаурядный ум и какие-то особые цели, не вяжущиеся с версией об убийце-дилетанте.

Нет, речь может идти только об уме холодном, ясном, расчетливом, способном на долговременные проекты с учетом всевозможных неожиданностей.

Достигнув пенсионного возраста, комиссар Ришоттани решил перейти на работу в архив полиции. Это было оптимальное решение, поскольку он мог таким образом поддерживать контакты с новыми, молодыми сотрудниками полиции и постоянно быть в курсе всех дел.

Один из этих новых молодых людей занял пост Доронцо, труп которого был найден обугленным на дне пропасти по дороге из Фенестрелле в Сузу.

В свое время газеты много писали об этом событии. Все силы полиции, включая комиссара Ришоттани — ирония судьбы! — были мобилизованы на раскрытие преступления и поиски связи между убийством начальника полицейского Управления и двух агентов ДИГОСа, которые были опознаны.

Поскольку прошлое этих троих было далеко небезупречным, то в конце концов многие сошлись на том, что видимо речь шла о каких-то внутренних распрях между представителями подпольного мира, хотя в пользу этой гипотезы свидетельствовали не факты и улики, а только фантазия некоторых журналистов.

Постепенно, как и в деле Рубирозы, печать начала терять интерес к этому происшествию, и несостоятельность полиции была таким образом забыта.

Верный Марио получил повышение и по рекомендации комиссара Ришоттани был произведен в должность помощника следователя первой категории, став, таким образом, главным связующим звеном между комиссаром и полицией.

Армандо был готов отдать десять лет своей жизни — и один Бог знал, были ли они ему отпущены, чтобы разрешить загадку Рубироза. Карьера его не интересовала. Дело приобрело для комиссара личную окраску, добраться до истины стало вопросом чести. Поскольку ключ к загадке найти не удавалось, значит где-то должна скрываться ошибка.

Какой-нибудь показавшийся незначительным факт, неверный анализ, забытый след или улика, ускользнувшая от внимания следователей.

Примерно год назад он даже написал письмо раввину из Маре, пытаясь еще раз выяснить причину той смертельной ненависти, которая пролегла между двумя представителями семейства Рубироза: Франческо и старым Самуэлем. Но ответа он тогда не получил.

Вот почему комиссар был так удивлен, когда как-то вечером, вернувшись с работы, он увидел в руках Веры конверт из Парижа. Отправителем был не кто иной как Аарон Райхман.

— Комиссар Ришоттани! Рад видеть вас! — раздался из недр магазина знакомый голос, едва Армандо переступил порог этого капища «дурного вкуса».

Конечно же, раввин увидел его в своем знаменитом зеркале. А вот и он сам, как всегда любезный и улыбающийся.

Быстро подойдя к Армандо и взяв его обе руки, он сердечно пожал их, продолжая говорить на чистейшем итальянском, в котором слышался все же жесткий польский акцент:

— Знаю, знаю, что отчаяние, скорбь, боль и месть владеют вашим сердцем. Я искренне переживаю трагический конец Джулии и оплакал ее вместе с вами, даже если и не давал о себе знать. В некоторых случаях молчание — лучшее лекарство. Но поверьте, вряд ли кто другой так сочувствовал вам, как я.

Я понимал, что оба мы принадлежим к той категории людей, которым необходимо забиться в свою нору, чтобы в тишине страдать и зализывать раны, пока они хоть немного не затянутся. Не заживут, конечно, но просто затянутся.

Некоторые раны не заживают никогда. Они зарастают, но внутри продолжают болеть. Я называю это ревматизмом души. Вы никогда не страдали артритом, комиссар Ришоттани?

— Нет, слава Богу.

— Вам повезло. Такая боль — она прячется до поры до времени, и вдруг дает о себе знать то тут, то там. Иногда она становится настолько невыносимой, что приходится прибегать к обезболивающим средствам. Разница между болью душевной и физической в том, что для первой вообще нет лекарств, а если бы они и были, думаю, что мы отказались бы от них: ненависть и месть — только они и могут залечить наши раны. Не так ли, комиссар Ришоттани? — спросил Аарон, пристально глядя прямо в глаза комиссару.

— Пожалуй, — коротко ответил Армандо.

— Память о дорогих нам людях живет в наших делах. Только так Джулия может остаться с вами. И только так вы не сойдете с ума от боли. По крайней мере, таково наше убеждение. Не правда ли? — вновь спросил раввин.

— Правда, — как эхо откликнулся Ришоттани.

— Но давайте больше не будем говорить о том, что терзает нас, — сказал раввин, следуя своей привычке постоянно перескакивать с одного на другое. — Расскажите-ка мне лучше о вашей стране. Вы не можете себе представить, как огорчает меня мысль о том, до какой степени бесстыдства и эгоизма доходят люди вашего правящего класса. Меня очень беспокоят и разговоры об опеке над вашей страной. Это ведь все равно, что лишить прав какого-нибудь близкого родственника. Родителей, брата…

Даже если такая мера вполне оправдана, трудно избавиться от мысли, что тут замешаны и другие интересы. Хотя, конечно, дела обстоят так, что дальше, вроде, и некуда: нынешние политики уже просто мешают прогрессу и процветанию. Они не останавливаются в своей глупости даже перед тем, чтобы устраивать на эту тему дискуссии, вовлекая в них печать и общественное мнение.

В Европе складывается мнение, что ваши правители подвержены нелепой болезни противодействия благосостоянию страны. Эта болезнь тем более нелепа, что желание улучшения своего бытия заложено в самой природе человека. История человечества за последние два века не знает более надуманных поводов для торможения индустриального прогресса собственной страны. Тем более сегодня, когда все страны Восточной Европы, и даже Советский Союз, после многих десятилетий командного управления пришли к полному краху такой системы, хотя я-то, по правде говоря, не доверяю этой перестройке.

В общем складывается такое впечатление, что все популистские потуги ваших политиканов есть не что иное, как крайняя сублимация их глупости. Когда весь правящий класс теряет чувство смешного и один скандал следует за другим, при полнейшем равнодушии к мировому общественному мнению, видимо не остается ничего другого, кроме опеки, в ожидании лучших времен. У стороннего наблюдателя складывается такое впечатление, что ваши политики считают себя членами какого-то международного треста, занятого только созиданием собственного благополучия, а также благополучия родственников, друзей, «своих людей», и все это — за счет остальной страны и с ненасытностью солитера.

— А что вы думаете об их политическом кредо? — спросил Ришоттани.

— Их политическое кредо? Это только средство для достижения собственных целей и ширма для прикрытия темных делишек. Добавьте сюда еще профсоюзы, которые так умело сеют социальную вражду, что теперь даже самые простые люди потеряли вкус к хорошо сделанной работе. Им отводится роль членов какого-то Общества государственного призрения, со множеством прав и полным отсутствием обязанностей, включая и личную инициативу.

Народ превратился в армию бездельников, готовых каждую минуту выйти на площадь и создать всеобщий хаос на пользу тех, кто воюет против благосостояния.

Надо признать, что ваши правители умеют надувать свой народ, как никто в Европе.

Мне больно наблюдать все это. Как я вам уже говорил при нашей первой встрече, Италия воплощает для меня ту самую сладость бытия, к которой меня всегда неудержимо тянуло. Мне бы очень хотелось жить там. Это фантастическая страна: ей удалось создать даже философию «непроцветания». Для нас, евреев, это что-то совершенно немыслимое.

Тем не менее, я восхищаюсь вами: так серьезно обсуждать такую нелепость! Что вы на это скажете? — смеясь, перебил сам себя раввин, разволновавшийся при мысли о том, что отвергающие прогресс и благосостояние люди должны, по логике вещей, принадлежать к совершенно иному миру, к миру бездонной человеческой глупости.

— Видите ли, синьор Аарон, я далек от политики и давно уже не слежу за всеми кульбитами итальянских министров. Я ведь больше не состою в полиции и мой интерес к этим личностям, — сказал Армандо, презрительно подчеркнув последнее слово, — очень относителен. Я работаю теперь на полставки в архиве. Ради интереса перебираю бумаги, относящиеся к давно забытым делам. Меня притягивает борьба различных чувств, открывающаяся в этих документах. По большей части речь идет о преступлениях на почве ревности, наживы или из мести. Любовь, деньги и ненависть — вот главные пружины любого преступления.

— Вы правы, — согласно кивнул раввин, не сводя с него глаз. — И я уверен, что с этой точки зрения скучать вам не приходится. В ваших краях последнее время все больше дел закрывается за невозможностью их решения.

Раввин говорил, не отводя глаз от Армандо, который начинал чувствовать какую-то неловкость.

— Два тайных агента и начальник полиции, — улыбаясь продолжал Аарон, — оказываются на дне одной и той же пропасти, притом с очень небольшим интервалом времени. Потом два вице-префекта. Есть о чем задуматься. И все пятеро знали друг друга. Да к тому же, кажется, были замешаны в перехвате партии наркотиков, которую перевозили со складов полиции на химический завод. Наркотики бесследно пропадают, а двое полицейских остаются на асфальте, прошитые очередью из автомата, как бродячие псы.

Эти двое были вашими друзьями. Что же до двух вице-префектов, из Генуи и Венеции, то падение одного из них с седьмого этажа и самоубийство другого никому не кажутся загадочными. Странная история, очень странная! Не так ли, комиссар Ришоттани?

— Да, конечно, в Италии за последнее время странных историй более чем достаточно, — лаконично ответил Армандо.

— Конечно, — как эхо откликнулся раввин.

Спохватившись вдруг, что они все еще стоят посреди лавки, он позвал помощника и велел никого к нему не пускать.

— Простите меня, — обратился он к комиссару. — Я держу вас здесь на ногах и занимаю своей болтовней, а ведь вы пришли ко мне по делу. Проходите, проходите в мой кабинет.

И он провел Армандо в ту самую маленькую комнату, где они были когда-то вместе с комиссаром Брокаром. Там царил все тот же хаос. Книги, вещи, бумаги, телефонные аппараты, чековые книжки, счета были рассеяны повсюду в том беспорядке, который был свойственен и манере вести беседу и самому характеру старого раввина.

Только он сам и мог во всем этом разобраться. Только он сам и мог найти среди всего этого беспорядка нужную ему вещь.

— Ну, садитесь, устраивайтесь вот здесь, — сказал раввин, убирая с кресла ветхие остатки гобелена XVII века, а сам усаживаясь за письменным столом. Он помолчал. Потом, задумчиво глядя на комиссара, начал свою речь:

— Мне очень трудно говорить о Франческо, хотя прошло уже много времени со дня его смерти. Нас соединяла та невидимая, таинственная, необъяснимая связь, которой отмечена настоящая дружба. Нечто общее в нашем прошлом. Одинаковое понимание жизни как борьбы. Одна и та же профессия, пусть и в разных масштабах. Увлечение классиками и женщинами. В общем, целая сумма самых разных факторов, значительных и второстепенных, существенных и едва заметных, которые с течением времени превращаются в удовольствие от встреч, от возможности вместе строить планы, говорить о жизни, о любви, о друзьях и детях.

Ну а теперь, после его смерти, мне остались печальные раздумья и постоянная боль при воспоминании об этой судьбе. Такой яркой, но сложной и трагической, где риск, нетерпение и успех всегда стояли рядом. Мучительная жизнь, когда на кон ставилось все то, что уже достигнуто и ставки постоянно удваивались.

У него была навязчивая идея: наверстать те двадцать лет, которые были украдены у него «этой свиньей Самуэлем». Когда мы познакомились, слово «дядя» уже навсегда исчезло из его лексикона. Главное чувство, неотступно владевшее им тогда? Ненависть.

Я думаю, что не проходило ни одной ночи, чтобы он, засыпая, не перебирал вновь свое прошлое и не заряжался новой ненавистью.

«Понимаешь, — говорил он мне, — самое ценное мое имущество, которого никому не отнять, — это ненависть. Она не знает компромиссов, я распоряжаюсь ею по своему усмотрению, я ее единственный хозяин, главный исполнитель. Я узнал ее жестокую силу. Она сильнее любви. Любовь — это чувство, склонное к компромиссу, к уступкам, к щедрости, и даже когда она превращается во всепоглощающую страсть, в основе ее всегда лежит благородство, радость растворения в другом существе, удовольствие дарить ему себя.

Кроме того, любовь всегда в той или иной степени живет на виду: вы выходите вместе вечерами, идете в ресторан, в кино, в ночной клуб, смешиваетесь с другими.

Ненависть — это чувство, испытываемое в одиночестве. Жестокое и пьянящее чувство. Это возмездие за несправедливость по отношению к тебе, и только ты сам определяешь способ, сроки и размеры этого возмездия. Как с продажной женщиной. Ты сам решаешь будешь ли ты с ней день, месяц год или целую вечность. Ты сам себе судья и сам определяешь цену, которую тебе должны заплатить. Помнишь как сказал один писатель: можно ли убить из-за розы? Зависит от того, какую цену имеет для тебя эта роза. И никто другой не имеет здесь права голоса.

Ненависть, в отличие от любви, избегает шумных улиц. Она бережно и ревниво сохраняется в самой глубине твоей души. Это такая драгоценность, которую не стремятся выставлять напоказ. Даже если ты расскажешь о ней какому-нибудь близкому другу, вряд ли он поймет с твоих слов всю ее силу.

Слова не равноценны чувствам. Они не могут объяснить всю их глубину. И, в конце концов, любовь может меня пресытить, ненависть — никогда. Это моя пища, она дает мне жизнь. Она превратилась для меня в какой-то наркотик. Без нее я не могу жить и бороться дальше. Только смерть освободит меня от нее».

— Но откуда эта ненависть, такая сильная, непрекращающаяся? Такая яростная? Ведь чем-то она была вызвана? Чем? — в отчаянии спросил комиссар Ришоттани.

— Безусловно, Большую ненависть порождает большая любовь, — произнес раввин, — Но не будьте так нетерпеливы. В свое время вы узнаете, как произошел разрыв между Франческо и Самуэлем. Важно, чтобы вы поняли на конкретных примерах всю низость и подлость Самуэля и жесточайшую обиду Франческо.

Постарайтесь не забывать этого, дорогой комиссар Ришоттани, и слушайте меня внимательно.

Обычно считается, что дорогу молодым прокладывают старшие. Но это не всегда так. Самуэль был очень ловким мастером подделки. В своих собственных глазах он выглядел прямо-таки, как Господь Бог, потому что ему удавалось ловко надувать ближнего, и он был горд этим своим талантом провинциального мошенника. Но престиж имени Рубироза создал именно Франческо, его талант и предприимчивость. Он обладал особой интуицией, предугадывая направление движения и повороты рынка антиквариата.

Дальше — обычная история.

Сначала дядя поддерживает племянника, но осторожно, поскольку выход на международный рынок несколько пугает его. Затем его энтузиазм растет. Он безмерно богатеет, имя Рубироза становится знаменитым, и вдруг — разрыв.

Давайте посмотрим, что привело к этому разрыву, положившему начало ненависти Франческо, но вместе с тем и его быстрому восхождению к вершинам мира антиквариата.

Франческо не удается получить деньги на галерею в Париже, и он вынужден удовлетвориться маленькой лавкой в Риме на паях с дядей. Их общее дело совершенно не клеится. Племянник, двадцать лет пользовавшийся абсолютной свободой, проведший их в постоянных перелетах из одной страны в другую, чувствует себя мальчишкой под постоянным присмотром хозяина.

Господь Бог местного значения все более распоясывается. И племянник, наконец, начинает понимать, что много лет он подчинялся посредственности, человеку фальшивому, ограниченному, с узким кругозором и именно поэтому очень властному и амбициозному. Возможно, он и смог бы отнестись снисходительно к этим недостаткам: Франческо был благороден и любил своего дядю. Но затем произошли некоторые события, вызвавшие в нем окончательное отвращение к Самуэлю.

Однажды один туринский антиквар зашел в римскую лавку Франческо и, болтая о том о сем, вдруг сказал: «До чего же неуступчив твой дядя! За маленький авторский комод в форме полумесяца он запросил с меня 4 миллиона. Я предложил ему три девятьсот, и он не согласился!»

Франческо побледнел.

Это был тот самый комод, который он попросил у Самуэля для своей римской лавки. Дядя сказал ему тогда, что вещь эта стоит шесть с половиной миллионов. Продай его, сказал он, и выручку мы поделим пополам.

В другой раз еще один клиент сообщил Франческо, что римские консоли, за которые он просит 9 миллионов, были шесть недель назад представлены на страницах «Амики» с продажной ценой в шесть миллионов.

Франческо понял, что дядя во что бы тол ни стало стремится помешать ему создать собственный капитал и реализовать некоторые его проекты, на первом месте среди которых стояло создание художественной галереи в Париже. Это была его мечта, от которой он не мог и не хотел отказаться.

Уже этот факт, дорогой комиссар Ришоттани, должен открыть вам всю ограниченность вашего друга Самуэля.

Имя в Париже — это имя и во всем мире. А у Франческо в Париже были самые широкие возможности. Он более чем утвердился в том еврейском клане, без чьей поддержки бесполезно предпринимать что-либо как в области искусства, так и во многих других.

Происходило все это в далеком 1972 году. Франческо уже жил с Анник. Она ждала ребенка и вскоре должна была стать его второй женой. Возмущенный Франческо решил тогда отказаться от совместной деятельности с дядей и попросить у него выходное пособие, чтобы вернуться в Париж и реализовать, наконец, свою мечту. Он понял, что его постоянно обманывали и в моральном и в денежном плане. А потом он узнает еще и то, что Рембрандт приобретен дядей.

Вы были знакомы со стариком Самуэлем, и даже если он был с вами дружен, отчасти небескорыстно, наверное признаете, что он чрезвычайно искусно, с чисто иезуитской ловкостью умел втирать очки. Обвести вокруг пальца бедного Франческо, ребенком потерявшего отца и тянущегося к родному человеку, было для Самуэля детской игрой.

Но мальчик стал мужчиной, и когда он заметил обман, то реакция его была пропорциональна испытанному разочарованию.

Добавьте еще и следующее обстоятельство. Кузен Франческо, бедный Диего, вдруг становится отцом, несмотря на свою неизлечимую импотенцию и бесплодные усилия самых знаменитых европейский эндокринологов. Мнения разных лиц здесь расходятся. Одни считают, что Аннализа Вакка-Рубироза забеременела с помощью Святого Духа, другие же, более прозаичные, думают, что тут не обошлось без активного и добровольного участия дядюшки Самуэля.

Так или иначе, через год-другой маленький Чезаре уже гораздо больше походил на дядюшку Самуэля, чем на Святого Духа или беднягу Диего, у которого возникли некоторые подозрения..

Коллеги утверждали, что если им случалось заглядывать в лавку Самуэля и там вдруг появлялась синьора Аннализа, старик весь преображался и начинал вести себя довольно смешно. Суетясь и нервничая, он старался оттеснить своих собеседников к выходу и, прекратив разговор, как можно быстрее захлопнуть за ними дверь. При этом, как все не очень умные люди, которые именно по этой причине чрезвычайно высокого мнения о своем уме, он был уверен, что его маневры остаются незамеченными.

Знакомые с иронической снисходительностью прощали ему эту, как они говорили, «старческую страсть».

Об Аннализе говорили, что это была тогда довольно приятная молодая женщина, лет тридцати. Очень ласковая, самолюбивая, не особенно щепетильная. Несмотря на крестьянское происхождение, в ней было порядочно снобизма и желания выглядеть сложной натурой. Она была чрезвычайно привязана к дяде и почти ни на шаг от него не отходила.

Ее завистливая сестра призналась как-то своей подруге: «Да, моя дорогая. Если бы Верди знал мою сестру, то вместо «Силы судьбы» появилась бы «Сила денег».

Франческо, которому к тому времени Анник уже родила дочь, почувствовал, что тут что-то не так и объявил дяде о своем намерении действовать самостоятельно. Он попросил возместить ему двадцатилетнюю работу на пользу семейства.

Самуэль демонстрирует негодование. С его точки зрения, племянник — его должник. Если он хочет самостоятельности, что ж, это его дело. Но требовать какого-то возмещения — это просто неслыханно. И он отправляет племяннику письмо, в котором явно чувствуется рука адвоката.

Раввин достал из ящика письменного стола две фотокопии и протянул их Ришоттани. И комиссар начал читать.

Человек вышел на дорогу с первыми вечерними тенями. Он неузнаваем. Старая бродяжка послужила ему прекрасным образцом для подражания.

Вот и калитка. Он ухмыляется, не веря своим глазам: старый скряга с тех пор даже не поменял замок! Ну что ж, тем лучше. Не придется лезть через ограду.

Свирепые кобели послушно направляются за маленькой сучкой, которую «бродяга» выпускает из-под полы плаща…

Франческо откидывает капюшон, освобождается от ветхого плаща и входит в дом… Там ничего не изменилось… Он уверенно идет вперед. Можно и не зажигать света: в кабинете Самуэля топится камин, на письменном столе слабо горит настольная лампа.

Старик сидит спиной к двери. Накинуть на него шнур и затянуть его проще простого. Самуэль пытается освободиться, но крик замирает у него в горле, когда Франческо предстает перед его глазами…

— Это ты, негодяй! — хрипит старик. — Вор! Вот до чего ты дошел! Я говорил тебе, что ты станешь снова таким же голодранцем, каким ты был, когда мы тебя подобрали!

Он смел, этот старик. Его властный и презрительный тон ничуть не поменялся за эти годы… Франческо не может подавить в себе восхищения этой смелостью, но через мгновение ненависть снова подымается в нем.

— Посмотрим, посмотрим, старая гадина, кто из нас запросит пощады.

— Аннализы и Чезаре нет дома, — говорит старик. — Если тебе нужны деньги, говори. Я могу тебе их дать.

— Ты уже ничего не можешь мне дать, Самуэль. У меня больше нет времени, чтобы откладывать месть, а у тебя не хватит денег, чтобы заплатить за то, что ты у меня отнял.

Старик на какой-то момент теряет свою уверенность.

«Он боится за ребенка и женщину, — понимает вдруг Франческо. — Значит они здесь, дома…» и уверенным жестом протягивает руку к старому колокольчику на письменном столе.

Самуэль вздрагивает, собирается закричать, но рука Франческо зажимает ему рот.

На лестнице слышатся шаги. Это Аннализа и Чезаре. Ни о чем не подозревая, они идут навстречу своей судьбе. Оживленно разговаривая, они входят в кабинет и застывают в недоумении. Но дуло пистолета делает излишними всякие объяснения.

Послушно повинуясь жесту Франческо, они подходят к столу и становятся прямо напротив Самуэля, онемевшего от ужаса.

Целясь, Франческо медленно поднимает руку. Первый выстрел, и красный цветок медленно распускается на лбу Аннализы… Она еще не успевает упасть, как тот же знак смерти запечатлевается на лбу Чезаре.

— Убийца! Подлый убийца! — кричит старик.

— Семейная традиция, не так ли, скотина? Вся разница в том, что ты предпочитал это сделать чужими руками, как было, например, с Диего. Да, да, Диего, твой племянник — импотент. Его похитили и убили по твоему приказу! Только ты, я и его жена знали, что он не переносит хлороформа. Какое интересное совпадение, не так ли? А скольких еще ты погубил, отняв у них последние средства к существованию, скольких обрек на проституцию, выбросив их за дверь?! У меня-то по крайней мере хватает храбрости самому спустить курок!

— Чего же ты ждешь? Спусти его еще раз! Убей и меня!

— Сначала мне надо сделать кое-что другое, старая свинья!

И Франческо пошел в глубину кабинета, В простенке между двумя окнами с богатыми бархатными шторами скрывалась главная драгоценность этого дома: Рембрандт. Блики камина падают на великолепную живопись.

Самуэль смертельно бледнеет, дыхание его учащается. Крик бессильной ярости рвется из его горла, когда Франческо снимает картину со стены. Но вот Франческо вынимает из кармана какой-то блестящий предмет, и крик замирает на устах старика, превращаясь в стон ужаса.

Ланцет врезается в холст и делает первый разрез. Лицо Франческо искажено болью, но оно делается еще страшнее по мере того, как один удар ножа следует за другим.

На глазах Самуэля фигуры влюбленных пронзаются безжалостным лезвием, картина превращается в лохмотья. Его сердце не выдерживает. Он наклоняет голову, тело бессильно поникает в кресле. От боли он почти теряет зрение, но не настолько, чтобы не видеть, как Франческо приканчивает его Рембрандта.

Франческо отрывает лохмотья от рамы. Бережно складывает их в узел. Старик уже не подает признаков жизни. Франческо двигается, как автомат. Идет на кухню, открывает газ самой маленькой горелки, достает из кармана таймер, отрывает от стены электрический провод и подсоединяет его к таймеру. Поднимает с пола свой узел и, перешагнув через тела Аннализы и Чезаре, направляется к двери.

В руках у него — ланцет. Если собаки бросятся, он справится с ними.

На улице темно. Несколько минут — и он уже возле машины. Франческо укладывает узел в багажник. Переодевается и включает мотор машины.

По дороге к аэропорту у него назначена встреча, но там его ждет горькое разочарование: контрабандист лежит убитый возле своей машины.

Судя по жестокости, с которой совершено убийство, это было дело рук террористов, которые прежде поручили ему переправку драгоценностей, украденных в Риме на аукционе Кристи.

Франческо не теряет присутствия духа, но он понимает, что если Граделлини будет быстро обнаружен, его собственный план может оказаться сорванным. Поэтому он отводит его машину подальше от дороги. Затем вытирает свои отпечатки и спешит в аэропорт, где еле-еле успевает сдать в багаж безобразный черный чемодан, который он, видимо, обнаружил в машине Граделлини. В чемодане — то, что осталось от Рембрандта.

— Почему вы думаете, что Граделлини был уже мертв? — спросил Ришоттани. — Ведь не исключено, что Франческо, переступивший уже опасную грань, не останавливается и перед убийством Граделлини. Может быть, тот запросил с него слишком много за переправку Рембрандта, а может ваш друг понял, что воспользоваться его услугами и оставить его живым было бы опасно для его планов или же предположил возможность шантажа. Скорее даже именно второе, потому что деньги не могли бы стать для Франческо определяющим мотивом для нового убийства. Кроме того, синьор Аарон, ваша до сих пор такая безупречная логика пока не объясняет, как он смог убить своих родственников днем позже собственного самоубийства, если это действительно самоубийство.

— Все в свое время, комиссар Ришоттани. Я самым решительным образом исключаю убийство контрабандиста моим другом. Если уж на то пошло, он скорее убил бы его после перевозки картины. Кроме того, такое варварское убийство совершенно не соответствовало бы его характеру.

Когда он мстил семейству Рубироза каждый его шаг был продуман и логичен. Он не убивал из удовольствия убивать. Им двигала ненависть к конкретным людям. Единственная жертва, которая не имела отношения к его ненависти, была та бродяга. Думаю, что он тяжело пережил эту смерть, но она была необходима для осуществления его плана.

Не забывайте, что у Франческо было три совершенно определенных задачи: защитить своих детей от разорения, отомстить и сделать это так, чтобы вина отца никоим образом не отозвалась на его детях.

Нет, нет. Граделлини был убит террористами. Они сочли его сообщником Дюваля и Павловской. Ведь именно после него они добираются и до этих двоих. Варварский способ их убийства напоминает расправу с Граделлини. Ведь могло быть и так, что Франческо вообще не видел Граделлини и никогда не был с ним знаком.

Я, пожалуй, сейчас даже больше склоняюсь именно к этому предположению. Не забудьте, что Граделлини, войди он с ним в контакт, мог бы стать очень неудобным свидетелем и поставить под угрозу весь разработанный им план.

Ну, а теперь наберитесь все-таки терпения и давайте посмотрим, каковы были последние часы жизни Франческо.

Он приезжает в «Риц». Его манеры по-прежнему безупречны. Это все тот же богатый и рафинированный джентльмен. А затем он кончает жизнь самоубийством и специально делает это так, чтобы возбудить массу подозрений. Он хотел расследования, потому что ему нужно было, чтобы вы добрались до досье, но одновременно он хотел сбить вас с толку, фабрикуя ложные улики.

Вот откуда пистолет в правой руке, необычная подпись в письме к жене, последние распоряжения в пользу Анник, хотя все и так уже принадлежало ей. Все это должно было поставить самоубийство под сомнение. Я на вашем месте, пожалуй, заподозрил бы неладное: уж слишком много было этих признаков, тогда как в комнате, наоборот, все было в порядке, окна и двери заперты, никаких следов борьбы. Как только до меня дошла весть о смерти туринского Рубирозы, я сразу понял в чем дело.

— Но как вам удалось проследить весь путь Франческо, — спросил слегка уязвленный комиссар Ришоттани, — если ни я, ни комиссар Брокар, сколько мы ни старались, не смогли размотать этот клубок?

— Не сердитесь. Мне гораздо проще было это сделать. Франческо еще за несколько лет до этих событий, припоминал как-то при мне некоторые эпизоды своей жизни и, по обыкновению, разволновавшись, крикнул: «Пусть молятся Богу, чтобы со мной ничего не случилось. Если я должен буду неизлечимо заболеть, я никого из них не оставлю в живых! Никого не пощажу, даже невинных детей!» И тогда же он рассказал мне в общих чертах, как это сделает.

— В таком случае, синьор Аарон, я не понимаю, почему вы сами не предали гласности это досье? Зачем надо было, чтобы только путем расследования мы с Брокаром смогли бы до него добраться?

— По правде говоря, когда я узнал о событиях в Турине, я решил подождать и посмотреть, к чему придет следствие. А при необходимости воспользоваться досье, чтобы запутать вас и обвинить во всем террористов.

Во всяком случае, даже если бы вы и не вышли на меня, я передал бы со временем эти документы в надежные руки. Так или иначе, заниматься их публикацией должен был бы итальянец, поскольку Италия больше других стран замешана в этом деле.

Но вернемся к Франческо. Вы не должны забывать, господин комиссар, что он постоянно возвращается мыслями к прошлому. Вспоминая разные эпизоды своей жизни, он видел их теперь в совершенно ином свете.

Приведу вам пример. Одна из теток Самуэля, теперь уже покойная, как-то раз разговорилась с Франческо о своем племяннике. «Будь осторожен, — сказала она, — Самуэль не исчадие ада, но из всех Рубироза он, пожалуй, самый зловредный. Жена держит его под каблуком, но во всем остальном он вообразил себя прямо-таки Господом Богом. В Турине он составил себе имя и отыгрывается на более слабых за все те унижения, которые терпит в собственном доме. Ты еще молод и не можешь беспристрастно судить о нем. К тому же, так или иначе, но он заменил тебе отца. Когда-нибудь ты поймешь, каков он на самом деле, но помни, что у него тысяча комплексов и он не выносит никакой критики. У него прав не тот, на чьей стороне правда, а тот, у кого кошелек толще. Деньги — вот его религия.

Запомни это и постарайся никогда ему не противоречить. Только когда ты достаточно окрепнешь, ты сможешь пойти собственной дорогой».

Или еще такая деталь. Была одна фраза, которую мать Франческо не раз произносила в течение всей своей жизни, вплоть до того самого убийственного письма. Когда в семействе Рубироза начинались какие-нибудь разговоры о том, что другие племянники старика пользуются большим его расположением, чем Франческо, хотя он работает больше всех, мать саркастически комментировала: «Еще бы! Ведь они — настоящие Рубироза! Как же иначе!»

Он, конечно, тогда не мог понять смысл этих неясных намеков.

Вообще же, вся женская половина этой семьи была на стороне Франческо, особенно старшее поколение. В каждой женщине присутствует материнское начало. Сама природа заставляет ее принять в свое сердце любого ребенка, независимо от того, кто его отец.

Мужчины же, наоборот, чувствуют себя при этом задетыми в своей гордости, особенно в провинции. А Турин был тогда очень провинциальным городом. Это сейчас там появились такие кланы, вроде династии Аньелли, которых можно обвинить в чем угодно, но уж никак не в провинциализме.

Вот такая сложилась тогда ситуация… Вся семья знала о настоящем происхождении Франческо, а он был в полном неведении.

Когда же ему это становится известно, задетая гордость превращается в источник ненависти. Сорок лет его унижали! Он перебирал в памяти всю свою жизнь, вспоминая, как гордился этим семейным именем, как был счастлив своими успехами, и представил себе, как они смеялись над ним за его спиной, прибирая к рукам плоды его трудов.

И теперь, несмотря на блестящую карьеру, на красавицу жену, на все свои успехи у женщин, включая Павловскую, подарившую ему давно желанного сына, он жил только своей ненавистью.

Ненависти, конечно, можно и обучить: профсоюзы обучили народ социальной ненависти, религия внушает ее по отношению к иноверцам, политиканы проповедуют вражду к чуждым идеологиям. Но когда ты обучаешься ей в одиночку на собственной шкуре и сам платишь по векселям, тогда она превращается в едкую щелочь, разъедающую твою душу до основания.

Я никогда раньше не видел, чтобы кто-нибудь так тонко и энергично растил свою ненависть и в то же время так искусно прятал бы ее от других, прикидываясь абсолютно неспособным к такому чувству.

Но вернемся, однако, к той роковой ночи на вилле туринского Рубирозы.

Франческо проверил, закрыты ли окна, распахнул все внутренние двери и открыл самую маленькую горелку, чтобы за сутки газ постепенно заполнил всю виллу. В соседней с кабинетом комнате он установил миниатюрное устройство с часовым механизмом, соединенное с маленьким детонатором.

Вот тут-то самое время вспомнить 1968 год, господин комиссар.

Видно, ваши эксперты в Турине — просто дипломированные невежды, год выпуска — 1968 и далее. Там и настоящим-то специалистам было бы нелегко справиться, а уж этим-то и подавно.

При тщательном исследовании можно было бы обнаружить, что смерть наступила более чем за сутки до взрыва.

— Нет, нет. Это невозможно, — перебил Ришоттани.

— Еще как возможно. Настолько возможно, что именно так все и произошло.

— Не могу поверить! Хотя все очень логично и могло бы действительно объяснить эту загадку. Когда тело полностью обуглено, ошибка в определении часа смерти весьма вероятна. Даже на сутки. Но любая экспертиза, даже «68-го года выпуска», не могла бы не обнаружить истинную причину взрыва.

— Начиная с 1983 года, дорогой комиссар, в мире то и дело случаются очень странные пожары, которые классифицируются как «случайные», хотя они совсем не случайны.

— Но каким же образом, если это умышленный поджог, не остается никаких следов?

— На этот счет есть вполне научное объяснение, каким бы странным оно вам не показалось. Дело в том, что в 1983 году в химических лабораториях Израиля был создан новый тип материала, по виду похожий на пластик. Он устойчив к действию кислот и при контакте с огнем испаряется, не оставляя никакого запаха. По прочности он не уступает алюминию, хотя весит в два раза меньше, и может применяться для создания очень сложных и точных механизмов.

Израильская секретная служба сообщила об этом изобретении информационным агентствам дружественных стран. Тем не менее, при полном отсутствии доказательств, довольно трудно обвинять кого-либо в умышленном поджоге.

Вы столкнулись как раз с таким случаем, комиссар Ришоттани. Но, поскольку я вижу, что вы еще недостаточно убеждены, и к тому же я говорил, что располагаю доказательствами, то посмотрите вот это.

С этими словами раввин вынул из бумажника измятое письмо и протянул его комиссару:

— Я всегда ношу его с собой. Это память о моем друге и свидетельство его доверия ко мне.

Червиниа, 18 Декабря 1991 года