Норман Дэвис

Лобзовская усадьба, оплот старого режима, оказалась на ничейной территории, зажатой между двумя врагами: на западе немцы, а на востоке — Красная армия. Закон и порядок, действовавшие, пока польская армия сражалась с Вермахтом, неожиданно рухнули. Теперь все зависело от реакции местных общин, двух наших белорусских деревень Лобзова и Котчина и этнически смешанного города Деречина. Отец ожидал от них сигнала.

Местные «комитеты» почти сразу же дали понять, что хотели бы обсудить промежуточные условия с «хозяином-наследником». Комитеты стали спонтанной реакцией на опасность. Их беспокоили вопросы непосредственной безопасности, а кроме того, они чуяли возможности перераспределения земли.

Эти первые контакты между усадьбой и комитетами не были ни враждебными, ни даже напряженными. В наших деревнях знали отца как полезного соседа и, что даже более существенно, справедливого и сочувствующего им судью местного магистрата. Мои родители хорошо знали членов комитетов — на тот момент все они были деревенскими старейшинами, — а некоторые из них даже были в дружеских отношениях с усадьбой. С их помощью условились о встрече в Деречине, на которую отец планировал взять всю семью, на случай, если будет решено остаться в Деречине или переехать в Слоним, городок километров на 35 к востоку.

В тот же день, 17 сентября, рано утром, у подъездной аллеи появился желтый кабриолет, запряженный красивой парой серых лошадей. В нем сидел усатый пожилой господин и две молодые женщины с большим холеным бульдогом. Реакция моих родителей была автоматической и напоминала Консьержери в эпоху Великого террора: они официально приняли гостей, в то время как члены комитета ожидали на почтительном расстоянии. Гостями были Сташевские, господин и две его племянницы, Зося и Марго, из усадьбы Гнезна около Волковыска, километров на 40 западнее. Родители не были с ними знакомы, но слышали о них. Девушки казались очень искушенными, и моя младшая сестра Тереска — в свои семнадцать лет еще не знавшая света — смотрела на них с завистью. Они бежали от приближавшихся немцев — прямо в распростертые объятия советских войск… Комитет принял наших гостей сдержанно, и — поскольку была опасность, что с дальних полей придут бандитствующие элементы, — отца попросили взять Сташевских с собой в Деречин.

Встреча с комитетами началась вскоре после полудня 18-го за столом в кабинете мэра. Я хорошо ее помню, потому что мы все на ней присутствовали. Встреча была долгой и для меня скучной. Я не понимал, что за этим столом принимались решения на следующие два-три дня, те самые два или три дня, которые сегодня кажутся мне самыми опасными днями нашей жизни. Комитетчики сказали отцу, что на территории коммуны Деречина он и его семья в безопасности. Однако гарантировать нам безопасность за ее пределами они не могли и потому не советовали ехать в Слоним. Было принято решение, что Гедройцы (и их гости) вернутся в усадьбу. Мой отец закрыл встречу заявлением, что наступает новый порядок и две «наши» деревни должны немедленно взять на себя функции управляющих имениями усадьбы и таким образом заявить советской власти о своих притязаниях на фермы. Это было спокойное и прагматичное приятие неизбежного и в то же время намек на то, чем может грозить постсоветское будущее мелким собственникам Лобзова и Котчина. За бесценный дар безопасности, сколь бы хрупкой и недолговечной она ни была, отец отплатил прозорливым советом.

Сташевского попросили сдать оружие, а отцу разрешили оставить. Поздно ночью мы вернулись в усадьбу, детей положили спать в одежде, а взрослые — родители, Сташевские и их «кураторы», которых прислала деревня Лобзово, — начали свои бдения. Ночь не была мирной. На пороге появилось небольшое подразделение польской армии — около дюжины голодных и сбившихся с пути солдат с офицером. Их надо было накормить и дать им отдохнуть, а наших лобзовских кураторов убедить, что за их спиной не строятся планы по восстановлению старого социального порядка. Наконец солдаты снова отправились в путь, услышав уверения отца, что в покидаемом ими анклаве мир, по крайней мере на данное время.

Вторник, 19-е, прошел тихо. Присутствие комитета успокаивало, а ощущение общей опасности укрепило связь между кураторами и курируемыми. В какой-то момент даже раздался смех, когда мать предложила в ожидании прибытия советской власти сделать членам комитета красные нарукавные повязки. Предложение с готовностью приняли. И оно оказалось весьма своевременным, потому что поздним вечером в парадное постучался советский разведотряд.

Это, по всей видимости, было элитное подразделение, командовал которым вежливый офицер, действовавший очень профессионально. За ужином — его пригласили к ужину — он показал мне свой тяжелый наган, а моему отцу — подробную карту с указаниями, как найти дом сенатора Гедройца. Разведотряд без шума удалился, и тогда мы с Тереской замыслили самый идиотский заговор, который только можно себе представить. Мы решили зарыть несколько бутылок нашего любимого вишневого сиропа в дальнем углу парка, потому что не хотели, чтобы чужаки украли наше драгоценное лакомство. Операция проводилась, когда небо потемнело и поднялся ветер. Эта идиотская затея почти наверняка не осталась незамеченной нашими кураторами, они посовещались, но особого смеха она у них не вызвала.

Последовала еще одна напряженная ночь. Этой ночью, моей последней ночью в Лобзове — я провел ее на диване и полностью одетым, — комитет неожиданно предупредили, что с полей к усадьбе приближается банда, чтобы отомстить «врагам народа». Жители деревни Лобзово тут же явились во всеоружии, встретили нападавших у дальнего входа в парк и прогнали их. Жизни Гедройцев (и Сташевских), поляков — представителей прежнего режима, были спасены лобзовскими крестьянами ради дружбы, которая окрепла за предыдущие 13 лет.

С наступлением зари среды 20 сентября ветер стих. Ранним утром, сырым и тихим, на нашей лужайке появилась советская бронированная техника. На лужайке напротив моего окна «в лучшие времена» садовник посадил маленькую серебристую ель, полагаю, что в мою честь. Тем утром я наблюдал, как по ней намеренно проехал советский танк. Из-за танков появился автомобиль с офицерами в голубых фуражках в сопровождении одного или двух молодых местных активистов, неизвестных моим родителям. Столпившись в маленькой гостиной, мы наблюдали, как отряд НКВД направляется к главному входу. В прихожей бульдог Сташевских зарычал на пришельцев. За этим последовал выстрел. По-видимому, в прихожей была хорошая акустика, потому что звук выстрела был оглушительным. Пес умер на месте. Тогда энкавэдешники вошли в гостиную, где встретил их отец, который вышел на середину комнаты, как бы принимая огонь на себя. Один из энкавэдешников сказал в сторону, что в Советском Союзе нет недостатка в свинце. Это была шутка для своих, и она вызвала какое-то веселье в духе НКВД. Ее зловещий подтекст мне был непонятен. Тогда старший, в бурке по щиколотку, встал перед отцом и сказал: «Фадей Иванович Гедройц — руки вверх!» Он знал отчество, и это поразило меня. Моего отца разоружили, обыскали и стали, с подачи местных информаторов, подробно допрашивать о тайном складе оружия в Лобзове. Никакого склада, конечно, не было, и он так и сказал. В этом его поддержал лобзовский комитет, присоединившийся к предложению моего отца обыскать дом и участок. И тут наконец все прояснилось: мимолетный визит солдат польской армии, по-видимому, соединился в сознании информатора с ночным захоронением вишневого сиропа.

Начало обыска совпало с официальным арестом моего отца. Процедура отличалась холодной корректностью. Не было предъявлено никакого обвинения, отца передали офицеру Красной армии (не НКВД), который препроводил его к поджидавшему автомобилю с военной охраной. Мать махала ему с крыльца, и я заметил, что она дрожит, но не плачет. Она не знала, куда его везут.

Тем временем обыск продолжался. Я заметил, что солдаты забирают все альбомы с фотографиями, а их было немало. Все это было для меня внове, и я завороженно наблюдал за происходящим.

Чужаки не скрывали своего интереса ко мне и моим сестрам. Мы сидели на диване в комнате у сестер, как в витрине, и один за другим входили поглазеть на нас вооруженные мужчины, пахнущие кожей и дешевым одеколоном. Среди них я заметил одну или двух женщин в форме. Посетители демонстрировали холодное любопытство. Лишь один из них улыбнулся, обнажив несколько стальных зубов.

Через некоторое время я решился слезть с дивана и смешался с чужаками, производившими обыск. Я заметил двух или трех женщин — жен наших работников, — потихоньку выносивших с черного хода узлы с постельным бельем. Это был единственный случай мародерства со стороны наших же людей, об этом позаботились кураторы. А крестьяне Лобзова вели себя безупречно. Единственной уступкой новому режиму был красный флаг, который я заметил на хозяйственной постройке. Мне хотелось бы думать, что он был водружен в том же порыве, что и красные повязки.

Позже нам рассказали об одном необъяснимом факте вандализма, произошедшем этим утром. Кучер Косовец, любимец моего отца, в приступе безумия схватил топор и начал рубить нашу милую грабовую аллею. Он не нанес ей серьезного вреда, так как кураторы успели его остановить. Я так никогда и не узнаю, была ли это ненависть или отчаяние, но надеюсь, что отчаяние.

А тем временем Красная армия методично опустошала ферму. Свиноферма целиком превратилась в бойню, но неумелую: раненые животные беспрерывно пронзительно кричали, и на этом фоне шла «реквизиция» наших лучших лошадей. Лошадей проводили перед стоявшими на крыльце старшими офицерами. Лалка (Долли), норовистая красавица — матриарх всех наших полукровок, тоже вошла в число реквизируемых. Мы знали, что она слишком стара, чтобы быть полезной Красной армии, и Тереска шепотом выразила надежду, что неминуемая кончина настигнет Лалку не раньше, чем она покажет им, как она умеет кусаться и лягаться. Гнезнинские серые тоже вошли в число трофеев, а мы скоро распрощались со Сташевскими, которых не тронули и отпустили пешком обратно.

Меньше чем через час после ареста отца вернулся уводивший его офицер Красной армии. Мать бросилась к нему, и он вручил ей клочок бумаги. На нем была записка от ее мужа, написанная карандашом. Этот маленький серо-голубой обрывок лежит передо мной:

Я заметил, что у человека, который принес записку, добрые глаза; и он озабоченно смотрел на мать. Двадцать злотых были символической суммой. Записка была доказательством того, что мой отец добрался до Деречина живым и невредимым, а «сделка с часами» — способом выразить благодарность охране за то, что он еще жив. Кроме того, эта схема позволяла отплатить благородному солдату, не унижая его amour propre.[5]

В этот момент мать запаниковала. Она разрывалась между интересами детей и мужа. Она видела, что в хаосе обыска на детей практически не обращают внимания, в то время как муж один в Деречине перед лицом опасности — а может быть, и смерти? — в лапах вражеской тайной полиции. Она сказала, что отправляется в Деречин. «Отправиться» означало идти пешком за три с лишним километра по мокрому полю. Это была очень опасная затея, потому что дружественные нам комитеты контролировали деревни, но не разделявшие их полосы. Няня Мартечка, не раздумывая, вызвалась идти с ней. Отведя нас троих во флигель к управляющему, они отправились по гати вдоль полей.

Во флигеле я заметил, что самого управляющего пана Домбровского нигде не видно. Потом мы узнали, что ему удалось выбраться в собственный дом в Деречине. Пани Домбровская оставалась со своими тремя детьми и теперь взяла на себя троих детей Гедройцев. Почти тут же ворвался советский офицер — энкавэдешник? Обнаружив нас, он выхватил револьвер, наставил его на меня и закричал: «Я этого щенка убью!» Я не помню никакого ощущения ужаса. И, вероятно, именно поэтому я совершенно точно помню, как выглядел этот человек. С темного лица прямо на меня смотрели горящие глаза. Они принадлежали высокому мужчине в кожанке. А я, не осознавая опасности, безмятежно смотрел в дуло его пистолета. Я и по сей день не выношу черных кожаных пальто и черных кожаных курток — вероятно, это отложенная реакция.

Пани Домбровская отважно вмешалась и попыталась его успокоить. В конце концов он убрал пистолет и вызвал вооруженную охрану. Было приказано отвести нас в самую дальнюю хозяйственную постройку поместья. Теперь мы были в руках врага, представленного истеричным командиром и тремя его людьми со штыками наизготове. В темной пустой комнате в самом дальнем углу фермы охрана отняла у нас наши наручные часы. Удачное совпадение — три пары часов, а их как раз трое. Я никогда не узнаю, какие указания дал солдатам скорый на расправу офицер, потому что в комнате тут же появилась еще одна тройка вооруженных людей. На сей раз — штатские, вооруженные охотничьими ружьями моего отца, с красными повязками моей матери напоказ. Мы узнали наших кураторов. Они сказали советской охране, что им приказано доставить младших Гедройцев в тюрьму в Деречин. И под охраной этой, как я теперь понимаю, спасательной экспедиции, мы пешком отправились к нашему следующему пункту назначения.

Был уже почти вечер. На белом мостике на гати мы встретили мать с Мартечкой, спешивших к нам из Деречина, чтобы воссоединиться с нами. Мы узнали, что отец жив — и «невредим» — в деречинской тюрьме. Мать, отправив няню обратно в Лобзов, заявила о своем праве воссоединиться с детьми. Итак, мы все вчетвером пошли дальше по дороге, которая вела нас к отцу. Мать в третий раз за день преодолевала расстояние между городом и поместьем. Когда мы шли по картофельному полю, я попросил разрешения на минуту остановиться. Разрешение было дано, и я смог облегчиться. Так, очень приземленно панич распрощался со своим наследством.

Тем же вечером в деречинской тюрьме состоялось воссоединение семьи. Для матери, смертельно уставшей и почти радостной, это был «счастливый конец долгого дня». Так закончилась среда 20 сентября 1939 года. Для меня и сегодня, 69 лет спустя, самый длинный день моей жизни.

Лобзовский господский дом представлял собой традиционный особняк XVIII века, деревянный, на каменном фундаменте, который когда-то был основанием замка. Дом был длинный и низкий, с покатой крышей и нарядным крыльцом парадного входа. Горизонтальный проект был практичен и красив; в основе его лежал принцип соответствия высоты дома высоте окружающих его деревьев. Окна были большие и хороших пропорций. К счастью, дом избежал самостийных пристроек и усовершенствований и дошел до нас в своей прекрасной простоте.

Кровля была из сосновой дранки, а стены обшиты по вертикали узкими деревянными досками, плотно пригнанными, чтобы не пропускали воду. Кирпич использовался для каминов и труб.

Изначально в доме было четыре парадные комнаты, но одна из них в конце 1920-х годов была отдана моим сестрам. Из трех оставшихся — все три соединялись с просторным холлом — одна была основная гостиная, выходившая на террасу, куда вели стеклянные двери; другая, поменьше, «голубая» гостиная, а третья — столовая, с огромным открытым камином. Во всех был паркетный пол. К столовой примыкала буфетная (в ней проходили неофициальные обеды), а за ней — кухня, из которой можно было попасть в кладовые и погреба. В другом конце дома была пекарня, комната, оборудованная кирпичной печью, использовавшейся исключительно для выпечки хлеба и занимавшей большую часть комнаты. Остальные девять комнат служили спальнями.

Дом обогревался печами, которые топились торфом и дровами из поместья. Электричества не было, и радио работало от аккумуляторной батареи. Отец заявил, что телефона на почте в Деречине достаточно, но здесь он был в явном меньшинстве, чтобы не сказать в одиночестве.

У дома также имелись две экзотические особенности. Во-первых, полный набор вторых рам, который устанавливался каждую осень и снимался каждую весну — все это требовало планирования и квалифицированной рабочей силы. А во-вторых, бочка-накопитель для воды. Она была огромна, и ей полагалась отдельная двухколесная телега. Единственной функцией этого приспособления было снабжение большого дома водой, необходимой для разных нужд.

В Лобзове была своя часовня, построенная одновременно с большим домом и в том же неоклассическом стиле XVIII века. Она располагалась в дальнем конце парка и не пережила спасательных операций. Стоимость ее реконструкции была бы Лобзову не по средствам. В любом случае родители считали необходимым включить обитателей дома в приходскую жизнь Деречина. Когда часовню сносили, ее литургические принадлежности (потиры, облачения и т. д.) отдали близлежащему приходу Скрундзе, исторически связанному с поместьем Котчин-Лобзов.

Обстановка особняка и книги серьезно пострадали во время Первой мировой войны. Мои родители начали пополнять фонды библиотеки вскоре после 1926 года, а к концу 1930-х годов там уже можно было найти что-нибудь нужное, хотя фонды все еще были довольно скромны. За реставрацию мебели принялись с большим рвением. За образец были взяты уцелевшие предметы обстановки, и местного столяра убедили попытаться восстановить гарнитуры. Лобзову повезло: столяр оказался исключительно одаренным краснодеревщиком. Для обивки мать заказала местным ткачам ткани с традиционным рисунком, известным как «радзюшки», которым славились деревни вокруг Деречина, и особенно деревня Алексичи. Эти льняные ткани вскоре украсили восстановленную мебель особняка. Посетители Лобзова разнесли славу радзюшек далеко за пределы поместья.

Парадное крыльцо дома выходило на лужайку в форме сердца, а вокруг нее шла гравиевая дорожка. Отец постановил, что пользоваться ею можно только против часовой стрелки, чтобы избежать транспортных происшествий. Ввиду неспешного темпа нашего существования происшествия казались маловероятными, и отца часто поддразнивали за это распоряжение.

Открытое пространство перед домом появилось недавно и не без трений. Когда мои родители вступили во владение Лобзовом, его окружали густые и неопрятные заросли великолепных деревьев, которые лезли на крыльцо и скреблись в окна. Мать заявила, что не сможет с этим жить. Стремясь к воздуху, солнцу и красивым видам, она велела срубить деревья, что и было сделано. Тетушки Полюбиньские, выросшие в сени этих дерев, в знак мирного протеста задернули на окнах муслиновые занавески.

На самом деле мать все-таки пошла на небольшую уступку и, уважая чувства тетушек, не тронула великолепный старый ясень у крыльца. Но в итоге внимание тетушек сосредоточилось на единственном дереве, пережившем расправу, и все стало только хуже. Тетя Хела и тетя Марыня до конца дней оплакивали товарищей своих детских игр.

За домом был парк с двумя рядами прекрасных изогнутых подковой аллей; они были заложены на рубеже XVIII–XIX веков в «классическом польско-литовском» стиле. Самым популярным деревом в этих краях был граб, и на лобзовских аллеях росло 150–200 грабов, посаженных тесными рядами и создававших эффект туннеля. Граб — очень приятное дерево, особенно если его обрезать, придав ему стройности. У него почти прозрачные листья, и светло-зеленая листва резко контрастирует с темным стволом. Листья дрожат от малейшего ветерка, придавая дереву трепетный вид. Нижние ветви зрелого граба особенно красивы, потому что они грациозно клонятся к земле или даже ложатся на землю.

Лобзовские грабы были в равной мере дороги сердцу моих родителей и садовника Юлечека (Юлиуса). Но в том, как их лучше преподнести, мнения их расходились. Юлечек, любитель идеально обрезанных деревьев, решил (в отсутствие моих родителей) отрезать все склоненные к земле нижние ветки, чтобы деревья «имели опрятный вид». Таким образом сто лет труда садовников пошли насмарку. Родители были очень расстроены, но не могли сердиться. Юлечек достался нам вместе с Лобзовом и был верным и работящим садовником. Привязанность моих родителей к грабам стала только сильнее: так любят только красоту, украшенную недостатком… И моя мать, на сей раз принявшая сторону деревьев, в какой-то степени расплачивалась за свои предыдущие подвиги на этом фронте.

На лужайке перед домом и с обеих сторон от дома росло нескольких видов сирени и жасмина. Вдоль стен протянулись кусты штамбовых роз — их розовые, желтые и кремово-белые цветы составляли контраст с серыми камнями; спереди и сзади дом окружали длинные ряды флоксов, и целая вереница других цветов огибала розы, создавая бордюр. Я помню львиный зев, душистый табак и другие цветы, названия которых мне неизвестны. Все это производило потрясающее впечатление.

Мать, для которой Лобзов был преддверием рая, уверяла, что там было удивительно покойно. В каком-то смысле так и было, но чего там не было, так это тишины. На заднем плане всегда слышался постоянный шум напряженно работающей фермы, сопровождавшийся большую часть дня птичьим пением. На заре в доме слышался особо звонкий птичий хор, который в обед повторялся на бис, после чего певцы удалялись на послеобеденную сиесту. К вечеру они уже снова звучали в полный голос.

В доме нам приходилось терпеть бесконечные гаммы, которые барабанили на пианино практически лишенные музыкального слуха сестры. Отец, человек очень музыкальный и большой поклонник оперы, страдал молча, надеясь, что в будущем страдания окупятся. Спасали сверчки, угнездившиеся меж деревянных балок и перекрытий вокруг печей. И подлинной наградой были соловьи, каждый вечер радовавшие нас концертами. Для меня летние вечера в Лобзове неотделимы от песни соловья и аромата жасмина.

Поместья в наших краях были абсолютно самодостаточны, и Лобзов не был исключением. Фермы и огороды снабжали их продуктами, поставляя фрукты и овощи, молочные продукты, мед, мясо, муку. В Лобзове было несколько рыбных прудов, но они нуждались в капитальном ремонте. Вторая мировая война помешала их возрождению. Заготовка дров и торфа, обнаруженного под одним из наших пастбищ, была совместным предприятием поместья и ферм. В поместье не было электричества, поэтому хранение еды целиком и полностью зависело от ледника и коптильни.

Это были полезные пережитки прошлого. Наш ледник представлял собой полуподвальный погреб, окруженный земляной насыпью (подарок для любителей санок!) и покрытый крышей с хорошей изоляцией. В разгар зимы его набивали большими глыбами льда, свозившимися с протекавшей рядом реки. В 1930-х годах в лобзовском леднике завелось вкуснейшее мороженое, которое делала наша повариха Кася Супрун на ручной ротационной машине. Возвращавшиеся на родину гувернантки разнесли славу о Касином мороженом и по рубежам иным. Ледник был достаточно велик, и его хватало на целый год и на господский дом, и на фермы.

Коптильня была не для всех, она обслуживала в основном господский дом. Она представляла собой необычное сооружение в форме невысокого конуса, расположенное в дальнем конце поместья. Когда коптильня работала, от нее разносились изумительные запахи. Каждое лето на ней вила гнездо пара аистов. Эти горделивые создания завораживали меня, и я изо всех сил пытался подружиться с их птенцами.

Аисты держались на расстоянии, но я был вознагражден дружбой более экзотической птицы. Лобзовские поля всегда были перевалочным пунктом для перелетных журавлей. Дважды в год они прилетали в огромных количествах. Обычно они были даже более неприступны, чем аисты. Но однажды, во время весеннего перелета, молодая птица повредила крыло, пытаясь взлететь, и, раненая, осталась лежать на земле. Мой спасательный отряд ее подобрал — журавль был очень тяжел, — и из Деречина вызвали ветеринара залечить крыло. Тем временем мы начали кормить пациента лягушками, которых было полно. Журавль ответил беззаветной дружбой. Это чувство он сосредоточил на мне, возможно, угадав, что именно я был инициатором спасения. Довольно скоро он стал ходить за мной, как собака, хлопая здоровым крылом и шумно требуя еще лягушек. Кормить моего нового друга стало утомительным занятием.

Наши отношения продолжались, пока осенью не вернулась стая. Жураш (журавушка по-польски) разрывался между своей «домашней» жизнью и стремлением вернуться к своим. Утром массового отлета стаи он бросил своего бескрылого друга и улетел, а тот остался на земле, пытаясь убедить себя, что Жураш поступил правильно.

Наступило и прошло Рождество. Мы даже не пытались его отмечать. Я смутно помню тихую мессу рождественским утром. Мой одиннадцатый день рождения прошел в январе незамеченным. Зима была необычайно суровой, а в середине ее, 10 февраля 1940 года, прошла первая волна депортаций. Около четверти миллиона польских граждан посадили в вагоны для перевозки скота, так называемые телячьи, и отправили в Россию, на Север или за Урал. Забрали несколько семей из Деречина, в том числе наших друзей Зенчаков.

После этого события мать приняла свое второе решение: отвезти нас в Слоним. Наш побег — потому что фактически это был побег — приблизит нас к отцу и в то же время, возможно, обеспечит нам некоторую анонимность. И снова Юзеф Домбровский предложил свои услуги. В заговор вступили его двое сыновей, и в строжайшей тайне были снаряжены двое саней. Мы попрощались со своими покровителями Скибиньскими, попросив Антония Скибиньского об одной последней услуге: принять на хранение часть лобзовского серебра, возвращенного матери лобзовским комитетом, и планы ферм. Антоний пообещал спрятать у себя эти предметы и наверняка так и сделал. Сегодня никто не знает, где они; отец Янека никогда не говорил об этом с сыном. Возможно, когда-нибудь кто-нибудь из моих внуков загорится идеей разыскать это скромное сокровище, обладающее для нас сентиментальной ценностью.

Очень холодным утром в середине февраля, до зари, двое саней незаметно выехали из Деречина и окружным путем поехали в Слоним. Домбровские хорошо знали местность. И все равно это было рискованное предприятие. Как только наше отсутствие было замечено, Деречинский совет отправил телеграмму в Холынку, пункт на нашем пути, миновать который было невозможно: «Важная барыня убежала — задержать». Телеграмма опоздала, и мы благополучно достигли цели.

Янек Скибиньский вспоминает допросы и угрозы, последовавшие за нашим исчезновением. Полиция хотела знать, где мы прячемся. Антоний Скибиньский стоял на своем. Не знаю, допрашивали ли Юзефа Домбровского и его сыновей, надеюсь, им удалось избежать тисков советской тайной полиции. Антоний Скибиньский, его жена Виктория, Юзеф Домбровский и его доблестные сыновья навсегда останутся в памяти Гедройцев из Лобзова как благодетели.

В 1939 году в городе Слониме было порядка 17 тысяч жителей. С началом войны население должно было увеличиться за счет притока беженцев. Моя мать искала, где спрятаться в перенаселенном городе, и поиски привели ее к пожилой вдове по имени пани Галинайтис (имя звучало как литовское), которая жила в маленьком домике с яблочным садом, вдали от центра города и рядом со знаменитой слонимской синагогой XVII века. Пани Галинайтис отдала нам свою самую большую комнату (на самом деле довольно маленькую), куда тайком вселились мы вчетвером и Мартечка. Меня хозяйка удостаивала особого внимания: время от времени она приносила мне домашнего варенья на блюдечке. Я очень к ней привязался.

Мать беспокоило в первую очередь, как там муж, остававшийся в слонимской тюрьме и не в лучшем состоянии здоровья. Это она узнала у тюремной медсестры, которая лечила ноги отца. Я не знаю, как мать на нее вышла, но помню, что медсестра была вознаграждена одним из двух серебряных подсвечников, спасенных из Лобзова и вывезенных от Скибиньских; одним из моих подсвечников, потому что в них всегда ставили свечи в моей комнате, пока я не заснул. Мать стала часто ходить к воротам тюрьмы, умоляя передать мужу лекарства, еду и чистые рубашки. Один или два раза — я точно не знаю — их действительно передали. Не знаю, приходило ли матери в голову, что ее попытки анонимного существования не очень совместимы с постоянным стоянием у тюремных ворот. Но у нее, конечно, были приоритеты.

В Слониме мы обнаружили некоторых старых знакомых, которые тоже пытались раствориться в толпе большого города. Это были Лентовские и Битнер-Глиндзичи, семьи местных помещиков. Жены с детьми (мужья были в тюрьме) организовали коммуну в многоквартирном доме на главной улице Слонима и делали вид, что они просто приезжие. На окраине города мы обнаружили пани Рудлицкую с очаровательной дочкой Крысей; их маскировка была более надежной.

Коммуна решила отдать мне свою Морскую Свинку (с заглавной буквы, потому что другого имени у нее не было), скорее всего, из соображений пространства и гигиены. У пани Галинайтис пространство тоже было в дефиците, но мать видела, как сильно мне хочется получить это крохотное создание. Каким-то образом Морской Свинке нашлось место в нашей спальне, где она радовала своего нового владельца.

Даром небес стала для нас сестра Хелена из местной общины Непорочного зачатия. Она была вдовой, принявшей постриг, в миру ее имя было Вика Котвичова. Она была кузиной моей матери и одной из лучших наездниц своего поколения. В Вене, чтобы посмотреть на ее прогулку, выстраивались зрители, к которым иногда присоединялся сам император Франц-Иосиф. Заметив его, она импровизированно демонстрировала несколько элементов выездки, а он приветствовал ее, приподнимая шляпу. Мудрая и невозмутимая сестра Хелена была старше моей матери и теперь пришла нам на помощь со словами духовного ободрения и жизнерадостным смехом.

Она познакомила нас с монастырским капелланом, иезуитом отцом Адамом Штарком. Мать начала ежедневно ходить на его мессы. Она не стала посылать меня в школу, а просила вместо этого сопровождать ее в церковь. Вскоре я стал постоянным алтарником отца Штарка, и мы с ним и с матерью обходили все три католические церкви, которым еще разрешалось служить: монастырскую церковь, церковь бернардинок и приходскую церковь Святого Андрея. Я отчетливо помню, как меня — первый раз в моей жизни — поразила архитектура этих церквей. Они внушали мне трепет.

Конечно, у отца Штарка были и другие алтарники, и мы неплохо проводили время в монастырской ризнице — за спиной сестры-ризничей. Нашей любимой игрой были чудовищные исповеди, которые мы выслушивали друг у друга в особо пышно декорированной исповедальне, находившейся в ризнице для, полагаю, самых высокопоставленных грешников.

Я каким-то образом, по-видимому, находился на особом положении среди других служек, потому что однажды именно меня сестра-ризничая послала к алтарю Святого Антония молиться о том, чтобы нашлось облачение, которое она куда-то не туда положила. Облачение нашлось, и мои позиции еще упрочились. Но как же меня дразнили!

Сегодня мои воспоминания о слонимской передышке неотделимы от образа матери за молитвой. Она будто внутренне удалилась от мира — нелегкое дело среди опасностей и проблем. Она была спокойна, деловита — и готова к действию, когда из тюрьмы дошли известия, что отца перевели в ужасный Минский централ. Тогда она начала продавать за советские рубли то немногое, что у нас оставалось сверх самого необходимого, и зашивать в подол наших пальто немногочисленные остававшиеся у нас драгоценности. Но это не означало, что она сдалась. Она готовилась к следующей волне депортаций. Сейчас мне кажется, что подсознательно она почти желала быть высланной на восток вслед за мужем.

В субботу 13 апреля 1940 года, среди ночи, нас разбудил отряд солдат под началом двух молодых политруков в штатском — представителей слонимской еврейской общины, теперь на службе у русских. За классическим приказом: «Собирайтесь с вещами» — последовал умелый обыск, в ходе которого все безделушки моей матери без труда обнаружились в подолах. Я никогда не забуду, что за этим последовало. Один из зилотов в штатском вручил пригоршню колец, сережек и так далее военному, сидевшему в кресле; военный — седой сержант — посмотрел на вещи, поднял глаза и встретился взглядом с матерью, а потом спокойно вернул заначку хозяйке. Молодые активисты не решились воспрепятствовать акту милосердия. Этот сержант был вторым достойным советским солдатом, которого нам посчастливилось встретить в час нужды; первым был офицер, доставивший моего отца из Лобзова и Деречина в целости и сохранности. Я часто думаю о них.

Вторая волна депортаций — около трети миллиона стариков, женщин и детей — коснулась членов семей заключенных. Наш жребий был брошен. Единственной нашей заботой была безопасность нашей няни Мартечки. Мать объяснила представителям власти, что она не член семьи, а бывшая прислуга. Это была мучительная ложь, потому что для всех нас, особенно для меня, Мартечка была членом семьи. Однако аппаратчики, для которых важны были классовые вопросы, были только рады ее отпустить. Мартечка попыталась возражать, и тогда я услышал, как мать приказывает ей нас оставить. Я никогда не слышал, чтобы мать приказывала Мартечке делать что бы то ни было. Единственный раз, когда заря 13 апреля 1940 года занималась над Слонимом, Мартечка подчинилась воле своей хозяйки и лучшей подруги. Тогда я понял, что потеряю свою вторую мать. Это было неожиданное потрясение, о котором мне трудно говорить даже сейчас.

Когда я пишу это, я думаю о том, что еще в Деречине мать могла отправить нас троих в Вильно, откуда еще была возможность уехать в Швецию или даже в Японию. Но ей это и в голову не приходило. Она знала, что мать и дети не должны разлучаться, что бы ни случилось. Даже в ссылке…

Во второй половине дня 15 апреля поезд продолжал двигаться на восток, все еще по территории, которая до 1772 года составляла часть Речи Посполитой. Приклеившись к своему наблюдательному посту, я разбирал названия, знакомые читателям трилогии Quo vadis, классической польской исторической эпопеи Сенкевича. Мы проследовали мимо Борисова к Орше, где в 1514 году войска Великого князя Литовского остановили продвижение Московии на запад. 17 апреля мы подъехали к Смоленску, но, что было удивительно, не останавливаясь, проследовали дальше. Сегодня причины этой спешки понятны, и даже слишком.

Не доезжая Смоленска, мы миновали маленькую станцию Катынь, миль на шестнадцать к западу от города. Сразу после этого мы проехали через лес, который русские называют Козогоры, а поляки — Kozie Góry. В этот самый день, 17 апреля 1940 года, в лесу Козогор произошел массовый расстрел 420 польских офицеров. И это был не отдельный эпизод. С 14 апреля по 12 мая двадцать партий военнопленных — польских офицеров, захваченных Красной армией в сентябре 1939 года, общей численностью 4143 человека — были доставлены в Козогорский лес из Козельского лагеря военнопленных под Калугой. Там, в лесу, связанных жертв подводили к краю общей могилы, и опытный палач НКВД стрелял им в основание черепа. Мир сегодня знает это чудовищное преступление как бойню в Катынском лесу. Одновременно аналогичные массовые убийства проводились в Харькове и Медном, неподалеку от Твери, погибло еще десять с половиной тысяч человек. Таким образом «цвет польской нации» был уничтожен; таким образом Центральный комитет Советского Союза[14] и его генеральный секретарь Иосиф Джугашвили, известный также как Сталин, отомстили армии, которая летом 1920 года остановила марш Красной армии на Западную Европу.

Весь апрель 1940 года смоленский вокзал был забит стоявшими на основных и запасных путях вагонами с обреченными польскими офицерами. Неудивительно, что советская власть сочла разумным избавить поезда польских депортируемых от зрелища этого самого отвратительного из ее преступлений.

За Смоленском мы въехали на территорию исторической Московии, Великого княжества Московского. Географические названия уже были мне незнакомы, а пейзаж являл монотонное зрелище разрухи, и я утратил интерес к миру за моим зарешеченным окошком. Я заметил, что весь остальной вагон замолк еще раньше, чем я. Нервная энергия была растрачена, и на смену ей пришла защитная пассивность — проверенная временем формула выживания.

Мы ехали две недели. Иногда нам давали кашу или суп. Раз в день добровольцы из каждого вагона под конвоем приносили холодную воду. Раздавали хлеб — всего дважды. Начались болезни. Из медикаментов были только йод и валерьянка. Кто-то в отчаянии покончил с собой под колесами другого поезда — новость, передававшаяся от вагона к вагону, мгновенно облетела поезд. Утром и вечером все вместе пели молитвы.

Битва за выживание состояла в рациональном распределении продуктов (хлеба и копченой свинины), которые добрые люди из Слонима сумели передать в вагон 13 апреля. Это требовало железной дисциплины, потому что мы не знали, сколько продлится дорога. Но скоро мы обнаружили, что на самом деле мы — хотя и временно — богаче людей, мимо которых мы проезжаем. Местами толпы голодающих женщин и детей стояли на платформах и просили у нас еды. У многих депортированных (и в том числе моей матери) хватило сострадания, и они отдали этим несчастным немного из нашего «слонимского железного рациона».

22 апреля или около того мы переехали полноводную Волгу около Куйбышева. Это возродило мой интерес к внешнему миру. Скоро мы оказались на земле башкиров, и мое внимание привлек город с экзотическим названием Уфа, столица Башкирии. Наш «транспорт» держали подальше от Москвы, и сегодня, вооружившись картой советских железных дорог около 1940 года, я могу попытаться реконструировать наш маршрут от Смоленска до Уфы. Я практически уверен, что мы проезжали через Вязьму, Калугу, Тулу и Пензу.

Однообразие нашего пути нарушалось лишь изредка, когда мы встречались с другими поездами с депортируемыми из Польши. Стоя на соседних путях, мы не много могли рассказать друг другу нового, зато обменивались информацией о том, где взяли каждого из нас и откуда поезд. После нескольких таких встреч мы начали понимать масштабы операции, жертвами которой стали, и осознали количество депортируемых. В таких встречах зарождалась солидарность между этими людьми, насильно влекомыми неведомо куда по равнинам Восточной Европы.

Однако одна из таких встреч была нарушена эпизодом, драматическим по своим последствиям и в то же время трагикомическим. Главной героиней была наша дородная гитаристка. Не понимая, что ведра с водой второго поезда стоят «на линии огня» нашего «санитарного желоба», она им воспользовалась. Мытье или дезинфекция предусмотрены не были, поэтому второй поезд лишился драгоценного запаса воды. Для них это был ужасный удар. Горячие извинения гитаристки мало помогли. Обитатели поезда были в ярости. Поболтать с ними не получилось.

После Уфы поезд пополз вверх, к Уралу. Я никогда до этого не видел настоящих гор и потому вернулся к своему наблюдательному посту у окна, несмотря на холодный восточный ветер. Я был поражен, когда товарищ по несчастью сказал мне, что мы проезжаем одно из богатейших в мире месторождений золота и платины, не говоря уж о таких обыденных железе и нефти. Наш следующий перевалочный пункт, Челябинск, был мрачным промышленным городом, в котором эти фантастические природные ресурсы перерабатывались на нужды пролетариата. После Челябинска мы поехали вниз, к Западно-Сибирской равнине, и 26 апреля прибыли в наш первый крупный азиатский город. Я начал разбирать его название — Курган, — а затем объявил его матери. Это ее потрясло. Она сказала: «Сюда депортировали моего отца…»[15]

27 апреля мы прибыли на маленькую станцию Петухово, километрах в 200 от Кургана и в 3000 километрах от Слонима. Здесь нам приказали выходить из поезда и садиться на землю рядом с железнодорожным полотном. Мы наконец приехали. Нашему вагону повезло: по дороге никто не умер. Как я понял, в других вагонах смертей было много. Советский похоронный обряд в таких случаях был прост. Два конвоира отталкивали родных и выбрасывали тело из вагона, по возможности во время движения. Для ребенка достаточно было одного конвоира. Те, кто выжил и доехал до Петухова, сбились в кучу, чтобы согреть друг друга под звездным сибирским небом. Утренний морозец накрыл все эти спящие тела, скрывая горе под блеском и сверканием. Я помню, как потряс меня оглушительный рев паровозных гудков в нескольких футах от нашего лагеря.

После двух ночей под открытым небом подъехал грузовик, и нас и две-три другие семьи, в том числе Наумовичей, погрузили в него. Был уже вечер 29 апреля. Мы отправились в путь по голой степи, лишь изредка грязевая колея огибала редкие низкорослые лески, и прибыли в свой безымянный пункт назначения поздно ночью. Нам открыли пустое помещение барачного типа, «ветеринарный центр», и мы расположились на ночь. Здесь, по воле глав советской империи, нам предстояло трудиться и умереть. Преждевременная смерть была неотъемлемой частью плана.

Зима наступила рано. К востоку от Урала не бывает постепенного перехода. Снег выпал внезапно и обильно и скоро завалил избы по самые крыши. Говоря современным языком, это была мгновенная коррекция имиджа. Уродливые прыщи и морщины скрылись. На время. За этим последовал безжалостный мороз, установившийся на уровне ниже 20 градусов, но часто опускавшийся до минус 40. Старики поговаривали о минус 60… Снег затвердел, и в ясные дни небо становилось голубоватым, а иногда и ярко-голубым. Но есть у сибирской зимы и уродливое лицо: буран, снежная буря без снегопада. Ветер подхватывает крошечные частицы затвердевшего снега на уровне земли и швыряет их в любого, кто осмелится ему противостоять. Видимость плохая, обморожение практически неизбежно. Да и смерть не так уж далека. Во время бурана всякий уважающий себя сибиряк сидит дома, а если необходимо выйти на улицу, он не выходит без подходящей одежды: теплого белья, пимов (высоких жестких войлочных сапог), фуфайки, меховой шапки-ушанки и большого количества шерстяных платков.

Для нас, депортированных, все эти предметы первой необходимости были недоступны. В Николаевке пимы были на вес золота: они доставались по наследству, в случае необходимости чинились и почти никогда не продавались. Поэтому наша коммуна впала в спячку; причем теперь нам угрожал не только голод, но и холод. Анушка и Тереска жались друг к другу в своем углу, писали бесконечные письма, ждали ответа и по очереди приобщались к «польской летучей библиотеке». Она состояла из тех немногих книг, которые сопровождали ссыльных всю эту дорогу (хотя мы не взяли с собой ни одной). Их аккуратно разделили на несколько тоненьких частей, которые потом, если погода позволяла, тайно передавались из рук в руки польской общиной. Это благодаря николаевской «летучей библиотеке» я узнал роман Сенкевича Quo vadis, за который он получил Нобелевскую премию. Посылки из Вильно от семьи матери были радостными вехами. Мы рано ложились спать. Света не было, кроме моего пузырька, а он предназначался для моей домашней работы. Ранний отбой также был способом согреться и убить время.

Все это время мать шила свои одеяла и иногда пыталась улаживать конфликты. Их было немного. Все понимали, что спокойствие — одно из средств выживания. Периодически Гала сочиняла очередное стихотворение, и мы посылали его в Вильно и еще куда-то. Интересно, достигло ли хоть одно из них пункта назначения. Иногда удавалось убедить мать перестать шить, и она рисовала карандашом. Она нарисовала своих троих детей, и это привлекло внимание Хозяина. Со временем его тоже удалось убедить ей позировать. Его маленький портрет — самый лучший из ее рисунков.

Мы с ужасом ожидали приближения Рождества. Дома это был самый счастливый момент литургического цикла: радостное соединение материального и духовного. Мы начали робкие и очень скромные приготовления. Что-то из посылок откладывалось на Wigilia — сочельник, который отмечается 24 декабря с появлением первой звезды. С этим проблем не было: холодное сибирское небо было кристально-ясным. Хозяюшка пригласила наших женщин сделать (под ее руководством) настоящие русские блины. Скамья Владека была конфискована и преобразилась в праздничный стол под белой простыней. Под «скатертью» было много сена — напоминание о вифлеемских яслях. После ритуальных вежливых отказов Самойловы присоединились к празднику. Мы произнесли молитвы и преломили облатку, благополучно дошедшую до нас из Вильно. Мы обменялись пожеланиями (в духе «В следующем году в Иерусалиме!»), пианиссимо пели рождественские гимны и проливали слезы. И по сей день наш первый сибирский сочельник остается счастливым горьковато-сладким воспоминанием.

Через два года, когда мне было четырнадцать, я описал нашу повседневную жизнь в Сибири: «Зимой в маленькой, покрытой плесенью комнатушке, где мы жили вдесятером и где руки коченели от холода, при свете пузырька я учился по учебнику, который иногда удавалось одолжить у кого-нибудь из своих же депортированных. Мы почти всегда были голодны. Борьба за выживание чередовалась с болезнями. Нас депортировали из Польши без теплой одежды, и сибирской зимой мы страдали от постоянных обморожений лица, рук и ног».

У меня отмерзало лицо каждый день во время моих походов в школу, но я упорно ходил, потому что открыл для себя радость учения. Одежда моя никуда не годилась: у других детей были пимы, мне же приходилось довольствоваться старыми отцовскими ботинками для верховой езды. Но я был готов платить эту цену. Во мне было мало чистой любви к знаниям: я просто открыл радость победы вопреки всему, и мне было приятно добиваться лучших успехов, чем другие. Это не очень хорошее чувство, но очень сильная мотивация. Труднее всего давался русский язык, и победа над ним вызвала у меня восторг. А он, в свою очередь, привел меня в школьную библиотеку, в которой в основном были труды по марксизму-ленинизму, но было и какое-то количество классической русской литературы и даже несколько книг иностранных авторов. В свободное время я начал совершать регулярные набеги на русскую belles-lettres:[19] Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого… Они и до сих пор завораживают меня не меньше, чем тогда. В Николаевке же я открыл для себя Шекспира, Диккенса и Робби Бернса — в русских переводах.

Моей второй страстью была математика, хотя здесь я и должен был склониться перед блистательным Гришкой Палеем. Мы оба учились на «отлично», но ему, в отличие от меня, пятерка давалась без усилий. Мы учились по превосходному дореволюционному учебнику Киселева.

Моим третьим предметом был экзотический казахский язык, который еще пользовался латинским алфавитом. Он меня завораживал, и я до сих пор могу назвать пальцы на руке: bas parmak, bere uluk, onton kerek, shin-shin shmok, kishkintai bubok. Рифма вызывает некоторые подозрения, но у меня нет оснований ставить под сомнение bona fide[20] нашего грозного учителя казахского. Еще я помню aman — казахский эквивалент «рукопожатия» между деревенскими мальчишками (bala) и девчонками (dzhimurtka). Дивные звуки. К другим предметам я относился как к скучной необходимости. Я хорошо успевал по ним по всем, хотя мне и недоставало практики по естественным наукам. Но у нас не было ни лабораторий, ни других способов облегчить бремя учения.

Зима неохотно уступала позиции весне. На смену буранам пришли влажные и пронзительно ледяные ветра. Наши твердокаменные улицы развезло, и они превратились в грязевую кашу. Дорога в школу стала бегом с препятствиями. Это время года было мне отвратительно и, казалось, никогда не кончится.

4 марта 1941 года мать написала свекрови в Вильно, которая прислала нам две пары чулок и леденцы. Это единственное сохранившееся письмо из нашей ссылки. Большая часть его о моем отце: «О Тадзио пока ничего не известно, но я терпеливо жду… Бедный Тадзио — в руках злых людей, но — я пламенно верю в это — под защитой Господа… С ним не может случиться ничего дурного. Он переживет эти ужасные испытания, как и все мы. Я каждый день молюсь всей душой, чтобы нам достало сил. Да услышит Господь наши горячие молитвы о воссоединении всех семей… Мой бедный дорогой Тадзио, должно быть, он беспокоится о нашей судьбе…» Кроме того, по нему можно составить некоторое представление о нашем быте на исходе нашей первой сибирской зимы: «Мы стараемся быть очень бережливыми в быту, чтобы еды хватало как можно дольше. Слава богу, все мы опять в добром здравии. Тереска больше не жалуется на учащенное сердцебиение — на мой взгляд, признак нервозности. У Анушки снова нормальная температура. Михалек здоров, а мое собственное здоровье меня пока ни разу не подводило. Хотелось бы, чтобы так оно и было… Хорошая пища тесно связана с хорошим здоровьем и хорошим сном… Появились первые признаки весны, и девочки начинают готовиться к летним работам: они будут рубить деревья (в лесу) и распиливать их. Я шью, сколько могу; у Михалека отличные успехи в школе — как у отца — несмотря на сложности с иностранным языком».

Дальше мать выражает беспокойство о здоровье свекрови и всей семьи: «Да хранит вас всех Господь!» — и огромную признательность за гостинцы: «Мы знаем, что вы, наши дорогие, во всем себе отказываете, чтобы помогать нам. Мы с глубокой признательностью думаем о тех, кто пришел нам на помощь». И наконец самый пронзительный пассаж: «Эти гостинцы (конфеты) мы обычно делим на четыре равные части, и каждый сам распоряжается своей долей. Но на сей раз мы позволили себе взять только по одной штуке, а остальное отложили: может быть, Тадзио свяжется с нами, и у нас будет, что ему послать…»

Через несколько дней после начала военных действий между Германией и Советским Союзом в июне 1941 года войска Вермахта захватили Вильно. Наша линия связи с семьей матери — иными словами, с внешним миром — была перерезана, и наши спасительные продуктовые посылки прекратились. С этого момента наша жизнь станет уже не суровой борьбой за существование, а отчаянными попытками отсрочить неминуемое приближение смерти. Много лет спустя мать призналась, что летом 1941 года она просила подаяние. Она утверждала, что это было только один раз, ну, может быть, два… Она изо всех сил продолжала заниматься своим шитьем, а Анушка (которой тогда был всего 21 год) и Тереска (ей было 19) вступили в бригаду лесорубов. Это была мужская работа, не по силам девушкам этого возраста, даже крепким и хорошо питающимся. Ни одна из моих сестер не была крепкой и не питалась хорошо. Но они мужественно пытались выполнять свои нормы, шатаясь от голода и борясь с полчищами мошки, пока в конце лета работа не кончилась. Вскоре после этого Анушку взял в домработницы пожилой вдовец, имевший корову и считавшийся поэтому колхозным аристократом. Работа эта стала настоящим испытанием, потому что старик часто напивался. Возможно, были и какие-то домогательства. Так или иначе, однажды Анушка прибежала домой и сказала, что больше она к старому пьянице не пойдет. Так мы лишились скромной возможности «взаимовыгодного товарообмена» (нам доставалось небольшое количество молока, а иногда даже сливок).

Я тоже в свои 12 лет вступил в колхозную хлебоуборочную бригаду. Нас поселили посреди пшеничных полей во времянке — практически это была просто крыша над головой. Теоретически нам полагалась еда, но в действительности нам давали просто пустые щи, которые колхозники дополняли хлебом и другой собственной провизией. У меня ничего такого не было. Скоро я понял, что не поспеваю за своими старшими и более сытыми товарищами. Не зная, что со мной делать, добрый бригадир дал мне работу погонщика быков. Я перевозил снопы пшеницы на телеге и громко погонял быков, крича им по-казахски: tsop или fsaba — направо или налево (я не помню, что есть что), — быки понимали команды и неохотно исполняли. Но моя пара все равно была гораздо медленнее других. Тогда один из остальных погонщиков отвел меня в сторону и объяснил, что бедных животных надо погонять палкой. Скоро моя пара бегала довольно быстро, и мне до сих пор стыдно вспоминать этот легкий путь к эффективности. Потом, впрочем, один из моих быков отомстил своему мучителю — сегодня я вижу в этом заслуженное наказание. Как-то в обеденный перерыв один бык встал на мою голую ногу. Мучение длилось долго — быки очень задумчивы, — а боль была невыносимой. К счастью, кости не были сломаны, потому что я стоял на очень мягкой земле.

Моя первая зарплата натурой (мешочек пшеницы) была издевательством. Мы поняли, что колхоз платит таким, как я, гораздо меньше, чем своим членам. Поэтому я не стал возвращаться. Вместо того я потратил много ценного времени, ожидая в очереди у одной из трех наших мельниц, чтобы мою пшеницу перемололи в муку. Пока я там ждал, я выяснял, какие есть возможности в частном секторе. Мой друг Коля Глотов пригласил меня вступить в их рыбный синдикат. Это была великая честь, практически как получить приглашение стать членом закрытого лондонского клуба. Я пошел с ними, но проку от этого не было. Ребята рыбачили из спортивного интереса, а я должен был добыть пропитание. Тем временем мне подвернулась многообещающая возможность, которая также стала моим непреднамеренным вкладом в борьбу с Германией. Многих мужчин призвали в армию, и их жены были не в состоянии сами справиться с огородом или — иногда — забить курицу, которая перестала нестись. Я взял эти обязанности на себя и вскоре стал востребованным — хотя и неумелым — садовником и научился быстро расправляться с птицей. В прошлой жизни меня могли бы взять на службу к Тюдорам: я использовал топор. Заработки были невелики, но их было достаточно, чтобы я продолжал этим заниматься. Со временем я заработал скромную репутацию мастера на все руки. Следующим летом она окончательно закрепилась, когда меня пригласили разобрать крышу молочного центра. Это было серьезное достижение для тринадцатилетнего мальчика. На эту работу я нанял себе помощника и после двух дней напряженной работы каждый из нас вернулся домой с ведром обезжиренного молока.

В разгар лета 1941 года война и политика начали вторгаться в нашу жизнь, отвлекая нас от повседневных трудов. Мы приветствовали неудачи Красной армии (как и некоторые из местных, в том числе Самойловы), забывая, что удары наносит другой наш смертельный враг. Я помню, как услышал по громкоговорителю, что после ожесточенных боев советские войска оставили Смоленск и сказал про себя: «Так гадам и надо!» У меня ушло два года на то, чтобы эти чувства поровну разделились между советскими и немцами: «Пусть растерзают друг друга, гады!» Несмотря на эту примитивную жестокость, я был в состоянии отличать русских людей от советской системы. И сегодня это меня радует.

В это время в Николаевку прибыла вторая волна депортированных: контингент поволжских немцев, которых Москва боялась оставлять на Волге, то есть недостаточно далеко от надвигавшегося Вермахта. В отличие от нас эти люди, которых Екатерина привезла в Россию в конце XVIII века, были частью ее. Мы смотрели друг на друга с интересом, на расстоянии, но без враждебности. Вслед за депортированными немцами появился десант беженцев из Ленинграда, совсем другой ингредиент в нашей социальной мешанине. Они, приехавшие из «второй столицы», казались нам очень уточенными. В них оставался какой-то шик и вычурность, напоминавшие нам о другой эпохе. Они купались нагишом в дальней части озера Кубыш. Банда Коли Глотова (естественно, в том числе и я) придумали себе наблюдательные посты и оттуда с наслаждением подглядывали. Осенью среди поволжских немцев и утонченных ленинградцев обнаружились один или два учителя, и наша местная школа — исключительно благодаря директору — предложила им работу. Новенькие были первоклассными учителями, в том числе и жуткий немец с Поволжья с лицом, как вафля. Ему велели преподавать немецкий, второй иностранный язык после казахского. Я полагаю, что мои поверхностные знания в немецком, полученные за Уралом и давно забытые, несли на себе отпечаток поволжского диалекта XVIII века.

Пополнились ряды и польскоговорящего сообщества Николаевки, хотя всего семьи на три-четыре. Это были не депортированные под надзором НКВД, а беженцы-евреи, которым удалось выдвинуться на восток, упреждая немцев. Новички были относительно состоятельны и хорошо одеты. Наши местные власти обращались с ними корректно. А молодую женщину-врача из их рядов немедленно попросили возглавить сельскую больницу, где даже в отсутствие медикаментов и приспособлений она умела обеспечить столь необходимую профессиональную помощь. Ей помогал другой новичок, пожилой еврей, уже давно на пенсии, но явно с блестящей медицинской карьерой за плечами.

Затем приехали Рудские, мать и сын-подросток. Откуда они приехали, было для всех тайной. Они, возможно, тоже были евреями, и у них точно были важные связи в Москве. Рудские были люди культурные, и Едзио тут же влюбился в Тереску, что мы восприняли как доказательство его хорошего вкуса. Мать не задавала никаких вопросов, ее отношения с пани Рудской не выходили за рамки учтивости, а я подружился с Терескиным воздыхателем. Несомненно, хорошим отношением Едзио ко мне я немало обязан своему положению младшего брата.

Лето близилось к зениту, и мы знали, что осень не за горами. Мать стала озабоченной и необычно замкнутой. Она знала, что эта зима будет даже труднее, чем предыдущая: помощи от ее родственников не будет. Она боялась, что мы не переживем зиму.

И тут совершенно неожиданно пришло известие о договоре Сикорского-Майского, подписанном 30 июля 1941 года. Советскому Союзу крайне необходима была помощь в борьбе с Германией, и по этому договору, подписанному польским премьер-министром в изгнании и русским послом в Лондоне, Сталин обещал освободить польских пленных и депортированных, чтобы сформировать на территории Советского Союза польскую армию. Сначала наше сообщество было ошарашено, но по мере того, как новости начали до нас доходить, мы пришли в совершенный восторг. Мать была уверена, что совершилось то чудо, о котором она молилась. Вскоре после этого матери написал дядя Хенио, который с середины 1940 года находился в советском лагере для военнопленных («Козельск-II») и теперь состоял в польской военной миссии. И они вместе стали изо всех сил разыскивать отца.

Однажды на пороге Самойловых появился бородатый человек в лохмотьях. К нашему изумлению, он оказался старым паном Наумовичем, которого выпустили из тюрьмы (или из лагеря). Он проделал долгий путь и был очень слаб. Наша маленькая коммуна, теперь, к нашей радости, выросшая до десяти человек, засуетилась вокруг него. Он скоро ожил. Другие выпущенные на волю польские заключенные, помоложе, стали со всех концов Советского Союза стекаться к маленькому городку Бузулуку, где в начале сентября разместил свою ставку генерал Андерс — до 4 августа сам узник печально знаменитой Лубянки.

Имя Андерса было нам хорошо знакомо. Он был «наш генерал», командующий великолепной Новогрудской бригадой кавалеристов, которую мы наблюдали в Лобзове на маневрах в 1938 году. Потом мы услышали о блестящих успехах его — и его бригады — во время сентябрьской кампании 1939 года. Теперь к нему тысячами шли все эти оголодавшие бывшие заключенные в лохмотьях, которые хотели сражаться за Польшу. Они знали, что отдают свою жизнь в хорошие руки. В наших краях все новости доходили очень медленно, но в конце концов где-то к Рождеству и до Николаевки дошел экземпляр газеты армии Андерса Orzel Biały («Белый орел»). Это был самый первый номер, в котором описывался визит генерала Сикорского, польского главнокомандующего и премьер-министра военного времени, в свою самую молодую и самую странную армию в изгнании. Мои сестры проливали над ним слезы, полагаю, как и мать.

В разгар нашей второй сибирской зимы в Николаевку через посольство Польши в Советском Союзе прибыла посылка с поношенной теплой одеждой (думаю, подарок из Америки). Польская община спонтанно выбрала мать попечителем, в ее задачи входило распределение этих драгоценных даров. Я с гордостью смотрел, как она приняла на себя командование, но меня это не удивило: хозяйка Лобзова была в своей стихии.

На продукты помощь не распространялась. В Советском Союзе 1941–1942 годов такие посылки редко достигали места назначения, если они, конечно, за этим не следило НКВД. А больше всего нужна была еда, потому что наш голод уже переходил в истощение. При крайне низкой сопротивляемости организма частыми стали болезни, в том числе серьезные. Мать после Рождества слегла с сильной болью в животе. Мы беспомощно смотрели, как знаменитый еврейский врач тщательно ее осматривает. Он сказал, что не знает, чем она больна, да и если бы знал, то ничего не смог бы сделать без лекарств. И мы молились, ухаживая за ней; это была первая болезнь в ее жизни. Наконец боль стихла, и она смогла вернуться к своему шитью. Вскоре после этого очень сильно заболела наша пани Надзя. Ее поместили в сельскую больницу, где она тихо скончалась на руках у Зоси. На ее могиле пели Родион Самойлов и его друзья.

«Дом под лебедем» (Podę Łabdziem) с террасами и видами Вильно был Аниной Аркадией. Тетя Зося назвала десятилетие 1894–1904 годов «эпохой беззаботности». Их любимый дом на холме Погулянки дышал «атмосферой счастья, там все было нацелено на образование детей». В «Доме под лебедем» стали регулярно проходить музыкальные вечера (Леон был страстным виолончелистом), во время которых тетя Хела Тышкевич, занимая стратегическое место за его спиной, к восторгу детей беззвучно его передразнивала. Помимо этой Аркадии было еще поместье Леона в Соколках, куда семья ездила на летние каникулы. У тети Зоей остались яркие воспоминания: «Господский дом был большим, из дерева и камня, с прекрасными парадными комнатами, огромной территорией с парком, украшением которой был пруд, поодаль молодой лесок, посаженный самим отцом. В наше отсутствие дом был вверен заботам старого дворецкого Петра и всегда был готов к возвращению хозяина: паркетные полы блестели, часы тикали».

В Вильно, на фоне обычных атрибутов богатства (большой квартиры в верхнем этаже, множества слуг, двух гувернанток) дети жили скромной, подчиненной дисциплине жизнью. Мела стала своему мужу партнером в современном смысле — что в кругу их друзей и близких было в новинку. Она принимала участие в подготовке его судебных дел и выучилась печатать на машинке — умение, в те времена считавшееся эксцентрическим, — чтобы Леон, филигранно оттачивавший свои речи, не испытывал недостатка в черновиках. Дети — внимательные наблюдатели — скоро осознали, что секретом их удивительного партнерства было «счастье, которое родители находили друг в друге» (снова тетя Зося). Новое поколение входило в мир со спокойной уверенностью в себе, расточая вокруг себя доброжелательность и дружелюбие. Основным источником этого стиля, по-видимому, было ощущение полной безопасности дома, сопровождающее счастливый брак.

Мела помогала мужу и в самом сложном деле в его профессиональной деятельности — защите жертв Кражяйской резни. В 1893 году казацкий отряд по указанию местного губернатора жестоко подавил демонстрацию католического населения маленького жмудского городка Кражяй, которое мирно выступало против закрытия своей церкви. Расправа вылилась в убийства и изнасилования, а те, кто выжил, в массовом порядке предстали перед судом. Этот произвол скоро стал cause célèbre,[22] о котором писала международная пресса. Свои услуги обвиняемым безвозмездно предложили два виленских юриста, Михал Венславский и Леон Шостаковский, давние друзья и единомышленники. Со стороны моего деда — бывшего политзаключенного и сибирского каторжанина — это был акт огромного мужества. Они подготовили дело и пригласили лучших адвокатов империи представлять его в суде. Вероятно, связи Леона в кругах петербургских прогрессивных юристов помогли им собрать блестящую команду адвокатов. Царь Николай II, как раз вступавший на престол и стремившийся заручиться общественной поддержкой, помиловал обвиняемых.

Я уверен, что Леона Шостаковского спасло от дальнейших репрессий участие в этом деле мирового сообщества. Власти оставили его в покое. Однако, к сожалению, его здоровье ухудшилось, несомненно подорванное тюремным заключением и суровыми условиями жизни в Сибири. Лучшие доктора и долгое пребывание на Итальянской Ривьере (где он тосковал по своему любимому Вильно) не сумели укрепить сопротивляемость к вирусам и инфекциям. Вскоре после возвращения домой 3 февраля 1904 года он умер от пневмонии, в возрасте 54 лет.

На похоронах Леона Шостаковского муж его сестры генерал Зенон Цывиньский сказал: «Как Мела будет управляться с пятью маленькими детьми?» Для подрастающего поколения смерть Леона Шостаковского стала двойным ударом: они не только потеряли отца, но и их мать стала замкнутой и суровой. Она не снимала траура до конца жизни. Она посещала могилу мужа в одиночестве, не желая даже с детьми делиться своим горем. Они не сразу поняли, что таков был путь их матери: через одиночество и дисциплину она пыталась обрести мир. По-другому она, вероятно, не умела.

Гармония была в конце концов восстановлена благодаря вмешательству матери Мелы. В начале 1890-х годов, продав городской дом Умястовских, бабушка Умястовская переехала в квартиру под Шостаковскими в «Доме под лебедем». Из всех ее детей ей ближе всего была Мела, и пятеро детей Шостаковских стали для нее «нашими детьми». Теперь она вносила в их жизнь недостающие тепло и смех. На протяжении своего долгого вдовства Аня следовала этому двойному примеру: преданности памяти счастливого брака, как у матери, и в то же время способности на счастье даже вопреки, как у бабушки.

Цывиньскому не стоило беспокоиться о способности Мелы управляться с пятью детьми. Она доказала, что обладает трезвым умом и твердой рукой. Потеря адвокатского дохода Леона совпала с необходимостью выплачивать долю общего наследства его сестре. Меле пришлось выбирать между городским домом в Вильно и поместьем в Соколках. Она мудро предпочла городской дом. Потеря Соколков смягчалась тем, что ее семья предложила выделить ей вдовью долю — очаровательный дом Михалишки на окраине владений Умястовских. «Дом под лебедем» был разделен на квартиры, которые сдавали избранным друзьям и родственникам. Дохода с квартир и процентов с остатков капитала от Соколков хватало на школу и университет, некоторые путешествия и скромное существование, не слишком отличавшееся от предыдущего.

Два сына, мои дяди Хенио и Стефуш, пошли учиться в École Polytechnique[23] во Львове. Это был не провинциальный колледж, существующий на средства муниципального совета, а институт, равный лучшим западноевропейским университетам. Подобные заведения были очень престижны, и их выпускники, удостоенные титула «инженер» (Inżynier), обладали соответствующим статусом.

От трех своих дочерей Мела ожидала не только светских манер, но и диплома, что кардинальным образом расходилось с традициями ее круга. Поэтому всех трех «лебедушек» отправили получать образование в Краков: Зося училась в Краковском университете, Манюся — в Школе медсестер, а Аня в Хыличском институте, который готовил девушек к ведению хозяйства в помещичьем доме и к занятию легкими видами сельского хозяйства. Аня приехала в Краков в 1913 году.

На следующий год разразилась Первая мировая война и перевернула жизни их всех. Хенио и Стефушу пришлось по призыву вступить в ряды российской армии. Женщины-Шостаковские остались в Михалишках. На два самых опасных года революции, 1917–1918 годы, «Дом под лебедем» стал прибежищем для друзей и близких из сельских районов, спасавшихся здесь от мародерствующих войск. Ситуация изменилась в апреле 1919 года. Три барышни и их мать приветствовали вход в Вильно Польской армии под командованием Юзефа Пилсудского. С ним прибыли и два польских волонтера, Хенио и Стефуш.

«Лебедушки» с головой окунулись в заботы о солдатах. У меня в памяти стоит замечательная фотография, на которой Аня раздает еду в военной столовой. И один эпизод, рассказанный тетей Зосей: Пилсудский, окруженный дамами в летних платьях и мужчинами в форме, достает сигарету. Ему предлагают несколько зажженных спичек; одна из них Анина, но — слишком поздно. Главнокомандующий, заметив неудачную попытку, тут же гасит сигарету, чтобы закурить ее от спички молодой девушки. Изящные манеры под гром пушек…

Мой отец Тадзио прибыл в Вильно накануне вступления в город армии Пилсудского, но он не принадлежал к окружению великого мужа. Тадзио в свой 31 год был назначен вице-губернатором Виленского воеводства, за которое в это время как раз велись бои с Красной армией. Это были очень бурные дни, но молодые люди все равно искали светских развлечений. И оказавшись в светском обществе Вильно, Тадзио не мог пройти мимо Ани. Не могла и она его не заметить — молодого человека, о чьих подвигах в городе говорили еще до его приезда.

Аня была умна, весела и практична и безумно любила танцевать. Она казалась робкой, но абсолютно спокойно ощущала себя в мире. Ее старшие сестры обожали ее, а братья баловали, как могли. В их доме царила атмосфера почти обязательного оптимизма и безусловной — иногда даже слишком непосредственной — преданности друг другу. На этой почве семена добра давали прекрасные всходы. Тадзио был покорен дважды: Аней и ее семьей, как Пьер Безухов в «Войне и мире».

Когда Тадзио при полном параде явился делать предложение, ему пришлось искать Аню на дальнем поле, где она возделывала собственную грядку с помидорами. Он не любил парадную форму («охраны ее величества королевы Мадагаскара»), но с удовольствием прибыл в своем парадном экипаже, с кучером на козлах и лакеем на запятках.

Аня приняла предложение Тадзио без колебаний, хотя была с ним знакома не так долго. Она была захвачена водоворотом романтической любви, но успела разглядеть в нем все те черты, которые восхищали ее в своем собственном отце: презрение к самодержавию, либерализм, накладывающийся на верность заветам церкви — удивительное сочетание, которое нередко встречается в этой части Европы, — и перспективы успешной юридической карьеры.

Аню одолевали сомнения только по одному поводу — как возвращаться с дальнего поля. Юная девушка, одна, без сопровождения, в открытой карете жениха и до официальной помолвки! Вообразите, как это развяжет языки сплетникам! Однако Тадзио не готов был отказаться от самой счастливой поездки в своей жизни. Заляпанный помидорами фартук спрятали подальше и выбрали самый окольный путь, чтобы избежать возмущения публики. Никто не заметил юную пару, и формально предложение было принято уже под сенью «Дома под лебедем».

Мой отец был подданным Российской империи не по своей воле, что не помешало ему окончить Демидовский лицей, одно из четырех элитных высших училищ правоведения в 1916 году.[24] Затем из Константиновского артиллерийского училища в Петрограде он был призван в российскую армию. Призыв 16 августа 1917 года был уже не царский, а Временного правительства. Это соответствовало юношескому радикализму Тадзио: он мечтал о социальной справедливости и видел в российском имперском режиме своего врага. Его успехи в Демидовском училище и его радикальные (но не революционные воззрения) обратили на себя внимание Владимира Станкевича, известного петроградского юриста, близкого к Временному правительству. Станкевич решил ввести молодого офицера-артиллериста в ближний круг российского высшего командования и высокой политики: 16 октября 1917 года прапорщик князь Тадеуш Гедройц был назначен главой политуправления в Ставке, высшем командном органе русской армии, в тот момент располагавшейся в Могилеве. Он был подотчетен Владимиру Станкевичу, верховному комиссару[25] в Ставке, через которого премьер-министр Керенский рассчитывал оказывать влияние на огромную русскую армию, на тот момент окончательно распавшуюся. Тадзио прибыл в Могилев за девять дней до большевистского путча, впоследствии получившего название «Великая Октябрьская Социалистическая революция».

Назначение отца в штаб руководства Российской армией тем более удивительно, что за месяц до того он изъявил желание пойти добровольцем в Первый польский корпус, сформированный на территории России при содействии российской власти, но воюющий за новообретенную независимость Польши. Так польский офицер оказался в самом центре русской высокой политики. Это можно объяснить только чрезвычайными обстоятельствами, личными качествами Тадзио, которые были известны Станкевичу, и общей задачей борьбы с большевизмом, которая объединила Временное правительство и молодую польскую армию. Вероятно, российские власти понимали, что прапорщик Гедройц станет источником информации для Верховного польского военного комитета, под эгидой которого в России создавалась польская армия. Тем не менее находившееся в отчаянном положении Временное правительство было готово пойти на риск, неизбежный при таком решении.

Тадзио приступил к исполнению своих обязанностей в Ставке 16 октября 1917 года и пробыл на своем посту до 19 ноября, когда Ставку захватили ленинские «красные матросы». Наверно, эти 34 дня были самыми напряженными в его жизни. Помимо основных должностных обязанностей — а их исполнение уже было непосильной задачей для молодого прапорщика, сколь бы талантлив он ни был, — он получал информационные запросы и инструкции от Верховного польского военного комитета (Naczpol по-польски), глава которого Владислав Рачкевич был личным другом Тадеуша.

Ситуация с Комитетом и Временным правительством была крайне щекотливой. Польские войска отличались дисциплиной и хорошими военными качествами, и русские надеялись использовать их против германцев или большевиков. Поляки, напротив, пытались приберечь свои войска, чтобы в дальнейшем они сражались за Польшу, а не за Россию.

Само по себе удивительное существование польских войск было обусловлено двумя вещами: неизменной решимостью российского высшего командования сражаться с Германией и отношением к полякам графа Духонина, исполнявшего обязанности верховного главнокомандующего России. Уникальное положение Тадзио позволяло ему сформировать представление об обеих сторонах. Он имел доступ к рапортам командующих всех фронтов и в военные миссии западных союзников, прикрепленные к Духонину. Он имел возможность наблюдать самого Духонина вблизи. Он явно хорошо поработал с материалами, находившимися в его распоряжении, так как в представлении к польскому «Кресту независимости» особо выделяется высокое качество его донесений. Должно быть, его аналитические способности и понимание сложной военно-политической ситуации на Восточном фронте соответствовали тому высокому посту, на который он был выдвинут Станкевичем. Подозреваю также, что Тадзио был рад этой многоуровневой задаче, особенно ее важной дипломатической составляющей; как мы видели, он для этого прекрасно подходил умом и приятностью в общении. Серьезная мотивация — залог успеха на государственной службе — шла от уверенности в том, что он работает на постимперский порядок, который принесет новые политические и экономические возможности народам — бывшим подданным царизма.

7 ноября 1917 года Ленин сделал своего соратника Крыленко верховным главнокомандующим русской армии. Она состояла из нескольких миллионов человек, не желающих воевать. P. X. Брюс Локхарт назвал Крыленко «самым отвратительным типом, с которым [он] сталкивался, среди всех [св] оих знакомых большевиков». Это описание соответствует и его дальнейшей карьере. Появление Крыленко в начале ноября 1917 года означало начало конца старой армии, а с ней и Ставки верховного главнокомандующего.

Патрон Тадзио Станкевич старался как можно дольше защитить Духонина и его штаб, блокируя продвижение поезда с Крыленко и «красными матросами», штурмовиками большевиков, в Могилев. Кроме того, он отказывался выполнять приказ Крыленко о прекращении огня на том основании, что новый верховный главнокомандующий еще не принял командования на месте. По-видимому, Тадзио принимал участие в этих отчаянных попытках задержать Крыленко, потому что в своей подробной биографии он пишет, что принимал участие в операции «в штабе Крыленко». Это довольно двусмысленное утверждение, но я вижу в нем указание на то, что отец столкнулся лицом к лицу с этим врагом старой армии, врагом особо опасным для прапорщика Гедройца ввиду его щекотливого положения польского офицера. Это давало бы ему достаточно оснований, чтобы самоустраниться, если бы он того хотел.

Но отважный Духонин решил продолжать временно исполнять обязанности главнокомандующего, все еще надеясь, что удастся сохранить что-то из командных структур армии. Станкевич решил остаться с Духониным, а Тадзио решил остаться с ними. Это уже не было приключением для любителя острых ощущений. Это была конфронтация со смертельным врагом, на стороне которого были время и ресурсы. Но в течение этих последних нескольких дней в Могилеве все еще предпринимались попытки реанимировать армию и найти достойную политическую альтернативу большевикам. Все это было очень важно для Верховного польского военного комитета, и Тадзио до последнего оставался их основным источником информации. В представлении к «Кресту независимости» говорится об «опасных заданиях», выполнявшихся в «крайне рискованных обстоятельствах». В последние дни Ставки молодой прапорщик, обремененный гораздо большей ответственностью, чем ему полагалось по статусу, продемонстрировал умение ходить по лезвию ножа.

Последние 48 часов существования Ставки расписаны по часам в нескольких книгах, и один из основных источников — мемуары самого Станкевича. В них я нашел зарисовку, которая иллюстрирует роль Тадзио в этой круговерти событий. В ночь на 19 ноября, за несколько часов до того, как остатки войск Ставки окончательно сдадутся красным, в гостиничном номере прапорщика Гедройца им была спешно организована встреча, на которой решалось, как лучше вывезти генерала Духонина из Могилева в безопасное место. Присутствовал сам Духонин. После некоторых обсуждений Духонин отказался воспользоваться машиной, которую предложили ему помощники. Распустив последних пять-шесть офицеров, которые оставались с ним, он прикрыл генеральские эполеты плащом (по улицам уже бродили мятежные солдаты) и вернулся в свой кабинет. Тадзио и Станкевич выскользнули из-под носа у большевиков и разошлись в разные стороны. Через два дня мятежные солдаты опознали Духонина на железнодорожной станции и линчевали на месте.

След Тадзио можно обнаружить уже в Киеве 4 января 1918 года. Рачкевич и его коллеги приезжают в Киев в это же самое время, что наводит нас на мысль, что «Начполь» не терял связи со своим блистательным агентом. И действительно, через два дня Тадзио назначается заместителем начальника разведки «Начполя». Однако обстоятельства не позволили ему тут же приступить к исполнению новых обязанностей.

Через неделю началась битва за Киев между большевиками и войсками, хранившими верность Центральной Раде Украины. Тадзио тут же стремится оставить свой кабинет и идти на передовую. Он добивается освобождения от исполнения обязанностей «на время боевых действий» и собирает команду польских добровольцев — менее двадцати человек, — над которыми принимает командование. Артиллерист по образованию, он вооружает свой небольшой отряд полевым артиллерийским орудием, которое вскоре окажется как нельзя кстати. Через несколько дней Тадзио получил приказ возглавить оборону железнодорожной станции «Киев 1», важного для большевиков пункта, который они пытались захватить при помощи бронепоезда. В представлении к кресту «За храбрость» Тадзио так говорится о последующих событиях: «Во главе своего небольшого подразделения он пять дней удерживал станцию, отражая атаки превосходящей силы противника. Точным огнем единственного находившегося в его распоряжении артиллерийского орудия он вывел из строя бронепоезд большевиков. Затем он захватил поезд и поставил на него своих добровольцев. Под его личным командованием поезд стал [на три последующих дня] основным звеном обороны станции. Получив приказ оставить станцию, он в полном боевом порядке вывел свое подразделение».

Вот какие подвиги скрывались за легкомысленным рассказом Тадзио о своих военных трофеях: сапогах для верховой езды и ведре варенья. Крест «За храбрость», которого он был удостоен в 1921 году, отражает подлинный масштаб его заслуг как командира и отваги.

На ночь мы остановились на краю сибирской тайги в хижине гостеприимных лесорубов. Если я правильно помню, это были депортированные из Литвы. Рано утром мы снова отправились в путь, теперь над нами нависало мрачное небо. Скоро пошел дождь, и теперь нам приходилось месить грязь и бороться со встречным ветром. Во второй половине дня нас обогнали какие-то товарищи по несчастью, которые ехали в телеге, запряженной двумя сильными лошадьми. Они сжалились над нами, пехотой, и предложили нас подвезти. Мы с радостью согласились и тут же исчезли за холмом, где был намечен наш следующий привал на берегу маленького озера. Мать с двумя молчаливыми казахами осталась позади.

Как только ее дети скрылись из виду, казахи остановили телегу, распрягли лошадь и сказали матери, что они все трое проведут ночь прямо здесь, где стоят. Мать почувствовала опасность и после короткой истовой молитвы сказала этой парочке: «Вон, посмотрите наверх. Видите человека там на холме? Это мой сын, который возвращается к матери». Так оно и было. Я забеспокоился, что мы ее оставили одну, и повернул назад. Увидев, что я иду вниз к ним, казахи быстро снова впрягли лошадь и продолжили путь. Мать потом уверяла, что в тот дождливый день я спас ей жизнь.

К концу следующего дня, 4 июля, мы доехали до железнодорожной станции Петухово, где два с половиной года назад нас выгрузили из телячьего вагона. Мы заплатили казахам и провели ночь в сарае при доме железнодорожника. На следующее утро мы влились в большую толпу, возбужденно осаждавшую кассу. Несколько отчаявшихся поляков заверили мать, что наши шансы получить билеты практически равны нулю. Но она упорно снова и снова бросалась в толпу у кассы, как только вокруг заговаривали, что должен прийти следующий поезд на восток. Мы по очереди выстаивали с ней эти безнадежные вахты.

Это действие уже начало превращаться в рутину, когда на сцене появился дородный энкавэдешник. Пытаясь установить порядок, он проорал: «Кто здесь военный?» В наступившей суматохе я услышал дрожащий голос матери: «Я военная». Представитель органов внутреннего правопорядка осмотрел ее и сказал: «Пойдем со мной». Толпа расступилась, и мать провели к окошку, где изучили ее документы, и ей выдали четыре билета в Гузар на краю света. Цена была мизерной. Билеты были с компостировкой — санкцией НКВД, — но только на первый отрезок пути, до близлежащего Омска. Весь смысл этого ограничения станет нам ясен на следующей остановке. А пока мы радостно загрузились в настоящий пассажирский вагон, именуемый «жестким» — советский эвфемизм для третьего класса. Мать сказала: «Крестное знамение Тадзио из слонимской тюрьмы проложило нам путь».

Я был в восторге. Солнце светило, колеса стучали. С моего аванпоста на ступеньках вагона — конечно, так ехать строго воспрещалось — я наслаждался неспешно проплывавшими мимо меня сибирскими летними пейзажами. Мы почти между делом остановились в Петропавловске (теперь зачем-то переименованном в Петропавл) и, наконец, очень поздним вечером 6 июля прибыли в Омск. Здесь мы стали песчинками в огромной толпе, бурлившей и напиравшей, чтобы попасть на поезд. Это был наш первый опыт советского «вокзального образа жизни» военного времени, и Петухово было лишь прологом к нему. Теперь нам требовалось получить от НКВД целых две санкции: на следующую компостировку и санобработку, то есть дезинфекцию (уничтожение вшей) и душ.

После нескольких попыток стало ясно, что это стандартная для НКВД процедура — отказ в компостировке польским гражданским лицам, направляющимся в Ташкент и далее. Мать решила, что пришло время для ее спирта. Разбавив порцию этого нектара, она превратила ее в чекушку (четверть литра) водки приемлемой крепости. Изготовив таким образом вознаграждение, она занялась подкупом станционных работников, что оказалось на удивление легкой задачей для данной ситуации. О санобработке и компостировке больше не было и речи, и под покровом ночи наши неторопливые новые друзья посадили нас на поезд до Новосибирска, 700 километров на восток. Мать не знала, что теперь по пути нас могли снять сотрудники НКВД как нелегальных пассажиров. Поезд выехал из Омска в первые часы нового дня, 8 июля, той же ночью, когда Сталин подписал приказ о второй и последней эвакуации.

Гонка началась. До этого момента нам невероятно везло: проверки билетов на этом отрезке пути не было. Но по сравнению с Омском вокзал в Новосибирске был совершенным кошмаром. А для нас — переломным моментом всей нашей затеи. Новосибирск был важным стыковочным пунктом, осаждаемым огромными толпами людей, которым требовался транспорт. Он имел стратегическое значение и потому жестко контролировался НКВД. Мать быстро обнаружила, что, хотя ее чекушки везде принимают с радостью, их недостаточно. День или два она билась за получение официального разрешения, а нас троих и наши узлы милиция постоянно перемещала с тротуара на тротуар вокруг вокзала. Казалось, мы достигли конца пути.

Тут к нам подошел польский сержант в английской форме и спросил, чем он может быть нам полезен. Я не помню, как его звали, но не могу не упомянуть его талант скульптора. Услышав о наших страданиях и не выказав особого изумления, он извлек откуда-то картофелину, на которой вырезал копию штампа компостировки. Результат превзошел все ожидания. Затем он поставил штамп на наши билеты, добавил подписи с завитушками и сказал матери: «Потайная дверь в Ташкент открыта».

Мать понимала, как это опасно, но в Новосибирске она пришла к выводу, что наше путешествие уже не схватка интеллектов с враждебными властями, а опасная игра, ставка в которой — сама жизнь. Наш чичероне по полной форме проводил нас на поезд, направлявшийся в Ташкент — в 2000 километров от Новосибирска. Следующие несколько дней он ехал вместе с нами. Проверки проходили часто, и билеты тщательно рассматривали. При каждом контроле у нас замирало сердце, но картофельный штамп нашего ангела-хранителя в военной форме каждый раз выдерживал проверку.

Для граждан бывшей Речи Посполитой путешествие на восток к соляным шахтам Иркутска имело печальные ассоциации. Поэтому мы испытали облегчение, когда в Новосибирске освободились от пут «оси запад — восток» и резко повернули на юг, на Турксиб. В то время это была изматывающая узкоколейка с редкими разъездами и открытыми всем ветрам городишками. Я из них смутно помню только депрессивный Семипалатинск. Продвигались мы медленно и подолгу ждали на разъездах — мы почему-то всегда слишком рано приезжали на рандеву с встречными поездами. Во время таких остановок я стал сходить с поезда, чтобы размять ноги. Почему-то я был единственный, кто так поступал, или мне так казалось. Это было прекрасно, но могло оказаться опасным. Однажды машинист тронулся без предупреждения, и мне пришлось бежать вдоль движущегося поезда, чтобы забраться на него за несколько вагонов до нашего. Матери я не рассказал об этом эпизоде. Иногда я сидел на подножке поезда, таким образом нарушая закон вместе с кондуктором. Мы сидели, молча глядя на бескрайнюю сухую степь, проплывавшую мимо нас. По мере того как температура неуклонно повышалась, от этих бдений нас стало клонить в сон.

Еще одним развлечением была охота за едой на станциях. На некоторых из них была походная кухня, но желающих было столько, что у тринадцатилетнего мальчишки было мало шансов в этой толкучке. Поэтому я разработал хитрый план. Я дожидался последнего свистка, когда толпа бросалась к поезду, подставлял свою миску, а потом бежал очень быстро, чтобы вскарабкаться в вагон уже на ходу — часто меня втаскивали сочувствующие пассажиры. Мать была довольна моей предприимчивостью. Не думаю, что она в должной мере понимала, насколько это было рискованно. Но она тоже умела идти на риск. Возможно, знала и втихомолку одобряла.

Однажды после обеда справа показалась бескрайняя водная гладь. Кто-то сказал, что это озеро Балхаш. На самом деле оно больше похоже на море, чем на озеро, и я первый раз в жизни видел сразу столько воды. В тот день озеро было бурным, и волны подступали к колесам нашего вагона. Я смотрел как завороженный. Потом, за Алма-Атой показались подступы к могучим снежным хребтам Тянь-Шаня. Виды становились все эффектнее. Поезд повернул на запад и шел вдоль подножия этих величественных гор всю дорогу до Ташкента.

Не доезжая 50 миль до пункта нашего назначения, в Чимкенте, мы впервые столкнулись с дынями в изобилии и целыми кувшинами грубого местного вина, все очень задешево. Хлеба, увы, не было… Вид у всего этого был очень соблазнительный, и мы — неопытные чужаки — перестарались с дынями. За это мы поплатились — диареей, жертвой которой пали многие, в том числе и я. Мать, не очень понимая, что делать в этой ситуации, велела мне попробовать красного вина. Я выпил здоровую кружку, заснул крепким сном и проснулся через несколько часов полностью исцеленным. С этого момента я безоговорочно верил в способности матери к импровизации, не говоря уж о целебных свойствах красного вина.

Мы подкатили к вокзалу в Ташкенте, вымотанные долгой дорогой и дезориентированные жарой. На огромной площади перед вокзалом было полно народу, живущего здесь в надежде дождаться своего шанса и продолжить путь. Мы выгородили себе свое пространство. Вокруг нас было заметно большое количество поляков в военной форме. Казалось, что ташкентский вокзал оккупирован поляками, что было неудивительно, поскольку ставка генерала Андерса располагалась неподалеку, в Янгиюле, не более чем в 30 километрах отсюда. Было отрадно видеть, что НКВД здесь на вторых ролях.

Ташкент был полон лязгающих трамваев. Для меня с тех пор, как я побывал во Львове, трамваи ассоциировались с большими городами. Ташкент явно был одним из них, и я был полон решимости его исследовать. Мать, поглощенная обсуждением следующей фальшивой компостировки с нашим ангелом-хранителем, сержантом, и уверенная, что моего знания жизни хватит для такого спонтанного туризма, отпустила меня. Я и вскочил в следующий же трамвай и начал свои странствия.

Новые советские площади, казалось мне, слишком давят, а старый Ташкент с его низкими домами и высокими стенами из высушенной солнцем грязи — не слишком привлекателен. Но базары отличались великолепием красок. Я не мог оторвать глаз от тюбетеек на головах мужчин, выложенных пирамидками изюма и кураги, наслаждался атмосферой чайных домов. Но в конце дня меня ожидал зловещий эпилог. На одной трамвайной остановке мне пришлось обеими руками тянуться к поручням, так на меня напирала неизвестно откуда взявшаяся толпа молодых людей. Уже в трамвае я увидел, что оба кармана моих брюк разрезаны бритвой. Я с облегчением обнаружил, что мои несколько рублей остались при мне, несмотря на попытку социалистического перераспределения ресурсов. В наш лагерь у вокзала я вернулся очень усталым и с уймой историй.

Тем временем наш сержант в качестве прощального подарка вручил матери свежевырезанный поддельный штамп на следующий отрезок нашего пути. На следующее утро после теплых прощаний и объятий мы сели на поезд до Самарканда.

Где-то в 70 километрах от Ташкента мы пересекли полноводную Сырдарью. Эта встреча повергла нас в благоговейный трепет. Тогда я не вполне отдавал себе отчет в том, что нам предстояло оказаться на одном из великих ристалищ истории, «Трансоксиане», как называли ее мужи Средиземноморья. Эти огромные просторы азиатской степи раскинулись между древними реками Оксусом и Яксартесом, сегодняшними Амударьей и Сырдарьей. Большую часть региона занимает пустыня Кызылкум, которая простирается к северу от Аральского моря. Ее южная часть благословлена двумя важными оазисами, Самаркандом и Бухарой, и плодородной Ферганской долиной. Где-то в 330–327 годах до н. э. Александр Великий сделал в этом плодородном уголке привал на пути в Индию. И как было у него в заводе, он основал здесь еще одну Александрию — Александрию Дальнюю — на левом берегу Яксартеса, недалеко от того места, где мы переехали реку на пути из Ташкента в Самарканд. В 1336 году в местечке под названием Кеш, где-то в 80 километрах от Самарканда, родился ребенок, которому предстояло войти в историю под именем Тимура Хромого, или Тамерлана. Он сделал Трансоксиану центром своей империи.

Мы лишь мельком увидели Самарканд из окна вагона. Мне он запомнился как город, укромно укрывшийся в сени дерев. Это и неудивительно: он находится в центре прекрасного оазиса. Здесь во время пьяной ссоры Александр убил Клита, своего ближайшего друга и лучшего командующего конницей; здесь Тамерлан основал свою столицу — город, знаменитый своей великолепной архитектурой. И по сей день историки и туристы стекаются в Самарканд на его могилу. И здесь, в Самарканде, украли наш последний мешок сухарей из Николаевки, но это было уже не так важно.

Мы продолжали свой путь и наконец оказались на маленькой станции посреди чиста поля под названием Карши. Робин Лейн-Фокс пишет, что в Карши Александр забрал лучших местных лошадей для своей обессилевшей армии. 15 июля 1942 года в Карши мы без проблем сели на местный поезд, направлявшийся в Гузар, и прибыли туда во второй половине дня, через 13 дней после отъезда из Николаевки. В тот же день, 15 июля, генерал Андерс дал приказ начинать вторую эвакуацию. Мы услышали новости на станции.

Гузар — довольно большой, ничем не примечательный город, но в разгар лета 1942 года ему выпала честь стать смертельной западней для тысяч людей. Генерал Андерс замечает в мемуарах: «В Гузаре состояние здоровья наших людей (солдат и гражданских лиц) было отчаянное». Солдаты польского резерва и примыкавшего к нему лагеря гражданских лиц погибали от брюшного тифа, дизентерии и малярии, косивших каждого десятого. Самым переполненным отделением местной больницы был морг. В Гузаре долго не задерживались.

По приезде мать отправилась в польский генштаб, пытаясь найти пана Пиотровского, который подписал наш вызов в Гузар. Это должен был быть один из двух Пиотровских, знакомых родителям до войны, вероятно, государственный нотариус в Слониме. Но его там уже не было. Позже мы узнали, что и он пал жертвой тифа. Вместо него она случайно наткнулась на капитана Базилевского, мужа нашей знакомой гитаристки. Он предложил нам временный кров, пристройку в доме, где жили они с женой. В главной комнате дома мы обнаружили пани Базилевскую, она была очень нездорова и лежала в постели. Она не стала или не смогла общаться со своими новыми жильцами. Гитара молчала.

На следующее утро мы все пошли на мессу в расположении штаба. Это оказало на нас восхитительно очистительное воздействие. Впервые с апреля 1940 года мы подходили к исповеди и причастию. Я предложил свои услуги в качестве алтарника, и мое предложение было принято. Я обнаружил, что все еще помню все возгласы на латыни.

Теперь мать была готова биться за то, чтобы нас включили в предстоящую эвакуацию в Иран. Это была сложная задача и физическое испытание: штаб осаждали гражданские, умоляющие о шансе на спасение. Мать, вымотанная дорогой и ослабленная хроническими приступами дизентерии, была не в состоянии чего-то добиться. Впервые она начала терять надежду.

И тут чудесным и решительным образом вмешалось провидение. Сегодня я склонен видеть в этом участие отца. Услышав нашу фамилию, к матери подошел офицер и представился капитаном Антонием Гедройцем, нашим дальним родственником и другом дяди Хенио. Он тут же записал нас своими членами семьи — что означало, что мы попадаем в число эвакуируемых, — и перевез нас к себе. Кроме того, он сообщил дяде Хенио, находившемуся на базе эвакуации в Красноводске, что мы уже едем. Через два или три дня НКВД выпустило указания по эвакуации польской армии с членами семьи в Иран.

Антоний Гедройц был из другой половины нашей семьи, обосновавшейся в деревне Корве,[26] немного севернее Вильно. Мы были не очень близки, собственно говоря, мать видела его первый раз в жизни. Но в Гузаре она вынуждена была признать, что перед ней стоял «самый красивый мужчина в клане». Его жена и двое детей (один умер в Сибири) были уже с ним. Анджей, единственный сын, оставшийся в живых, был почти моим ровесником, и мы с ним подружились. С годами мы стали общаться меньше, но сыну Анджея Каролю (сегодня он полицейский в канадской конной полиции) много лет спустя предстояло стать моим близким другом.

Отправление должно было состояться через две недели. Эти две недели стали нашей последней битвой. Это уже был не голод — армия делила с нами свой рацион из риса и говядины, — а тяжелые болезни. Мать страдала от хронической дизентерии, а сестры заболели малярией. Я умудрился оставаться в относительном здравии.

НКВД назначило отъезд на 13 августа. Мы и не подозревали, что наш поезд окажется последним эшелоном в арьергарде армии Андерса на пути к свободе. На станции мы обнаружили знакомые составы из телячьих вагонов, наспех приспособленных к перевозке людей. Теперь, конечно, мы были на попечении польской армии, и каждый из нас сжимал в руке английский «железный рацион», то есть неприкосновенный запас: армейский шоколад в блестящей консервной банке. Три мои женщины были слишком больны, чтобы наслаждаться этими радостями. Мне пришлось по одной вести их к поезду и помогать им подниматься по лестнице в вагон. Я был так занят, что не понимал серьезности положения. Но наш путь наконец-то начался. В зное этого исключительно жаркого августовского дня поезд медленно выехал из Гузара, где выжить уже значило победить.

Вторая эвакуация была проведена столь же оперативно, сколь и первая. Первая партия поездов отправилась в Красноводск 30 июля, всего лишь через четыре дня после появления инструкций НКВД. Операция заняла две недели и один день. 45 тысяч военных и 26 тысяч гражданских были вывезены с советской земли 41 эшелоном и 25 кораблями. Предприятие такого масштаба должно планироваться заранее.

В поездах условия были ужасные. Они были сильно переполнены, как и в апреле 1940 года, но на сей раз переезд сопровождался эпидемиями и субтропической жарой. Но как бы тяжко ни было, мы были готовы на все. И настроение пассажиров было почти оптимистическое, а атмосфера почти радостной. Мать неожиданно почувствовала себя лучше, и малярия у Анушки и Терески пошла на убыль. Я начал наслаждаться пейзажем.

Мы приехали обратно в Карши, потом в оазис Бухары — древней Согдианы, — знаменитой коврами и красотой своих женщин. Именно здесь Александр Македонский был сражен красотой Роксаны, дочери Оксиарта, «самой красивой женщины в Азии». Вскоре после этого мы пересекли Амударью, столь знакомый великому македонскому завоевателю Оксус, и Трансоксиана сменилась песками Каракумов. Нашим следующим перевалочным пунктом был оазис Мерва, который Лейн Фокс называет «плодородным и стратегически значимым островком цивилизации». Теперь НКВД избрало Мерв местом прощального пира. Это была на редкость наивная затея, при помощи которой наши тюремщики пытались задобрить бывших заключенных и депортированных. Нас провели к длинным столам, уставленным вкуснейшим пловом и даже какими-то шашлыками. В чем-то это было жуткое мероприятие, но это не помешало нам — и даже моей матери — наслаждаться туркменской кухней.

Из всего Ашхабада я помню только полуразрушенный вокзал. Через день или два мы впервые увидели Каспийское море, наводненное сухогрузами и транспортными судами, перевозившими раненых солдат. Это было мое первое море, поразительное зрелище! Однако для нас это означало лишь одно — дорогу из Советского Союза.

Мы приехали в порт Красноводска рано утром 20 августа после недельной дороги. А там на набережной стоял дядя Хенио, готовый умыкнуть нас на целый день, чтобы мы отдохнули в его городской квартире. Мне это казалось верхом роскоши: ванна, длительный сон, уйма еды, хотя с непривычки я не мог проглотить ни сахара, ни масла. В тот же день поздно ночью дядя Хенио передал нас начальству порта, которое посадило нас на древнее корыто — корабль, который, если я не ошибаюсь, назывался «Каганович».

На борту было неописуемо грязно. Нас всех завели на палубу, где было так тесно, что даже сидеть на своих узлах было роскошью. Большинству людей приходилось стоять. А больным дизентерией приходилось опорожняться там же, где они стояли… Нам пришлось терпеть эту мерзость 36 часов — две долгие ночи и один палящий день. Боюсь, что именно этот вояж на «Кагановиче», а не банкет в Мерве навсегда останется моим воспоминанием о стране Советов.

Рано утром 22 августа 1942 года мы вошли в иранский порт Пехлеви, который сейчас именуется Бандар-Анзали. Мать оказалась ближайшей к трапу и первой ступила на гостеприимную иранскую землю. Она настояла на том, чтобы сойти без посторонней помощи — как подобает.

Однако не стоит думать, будто вся зима 1921–1922 годов прошла в горе и отчаянии. Мои родители умели защищать свою счастливую частную жизнь от политики. Семья Шостаковских и их друзья, собиравшиеся в «Доме под лебедем», погрузились в водоворот светской жизни, еще более безумный, чем обычно, из-за присутствия в Вильно различных иностранных миссий. Мои родители оказались в центре этого всего, и после рождения Терески (3 января 1922 года) они решили устроить в честь крестин торжество, которое затмило бы все другие праздники.

Это был бал на всю ночь, открывался он полонезом, который вели Рачкевич и моя мать. Закончился он традиционной белой мазуркой, когда над городом занималась заря. Не обошлось и без скандалов. В какой-то момент мать решила, что веселье джентльменов несколько выходит за рамки. Она собрала многочисленные кувшины с пуншем и вылила содержимое в раковину. Тем временем оказалось, что нужно спасать дядю Стефуша, вступившего в щекотливую беседу с полицейскими, которые хотели убедиться, что ситуация под контролем. В роли спасительницы выступила грозная тетя Хела, очень кстати упомянувшая пару важных имен. Но и ей пришлось объяснять, почему она босиком, а Стефуш держит в руках ее бальные туфли («слишком долго вальсировала, ноги очень болят»).

Тадзио ушел в отставку не только с конкретного поста, а вообще с государственной службы, что было гораздо более решительным шагом. Родителям удалось остаться в «Доме под лебедем», потому что коллегия юристов Вильно немедленно предложила отцу открыть в городе частную юридическую практику. Это предприятие оказалось успешным как в профессиональном, так и в материальном плане. Именно в период, когда отец пребывал в рядах виленских адвокатов, появились какие-то из лучших драгоценностей матери. Как и ее великолепная каракулевая шуба.

Однако благоденствие продолжалось недолго. Уже через год Тадзио овладело беспокойство. Он жаловался, что дела достаются ему из-за его имени и связей, а не из-за его достоинств юриста. Сегодня я бы назвал это чрезмерной чувствительностью, потому что он зарекомендовал себя талантливым адвокатом. Но он снова все бросил и смиренно явился к своему прежнему работодателю — в госструктуры Польши.

Его взяли обратно, но с условием. Теперь ему предложили скромный пост главы Августовского повята, с центром в маленьком городке с населением около 10 тысяч вблизи от литовской границы, точнее, от пресловутой демаркационной линии. Пост был испытанием, и испытанием не из легких. Тадзио должен был пройти испытательный срок, чтобы вернуть себе доверие бывшего работодателя.

Ему уже было 35 лет, он был мудрее и не столь радикален. Год адвокатской практики в Вильно стал для него временем переоценки ценностей. «Красный князь» (университетское прозвище Тадзио) постепенно подошел к почти такому же взгляду на мир, какой был у покойного отца Ани в начале века: центристский либерализм, гармонично сочетающийся с прогрессивным католицизмом. Эта взвешенная позиция, очищенная от агностицизма и антиклерикальных обертонов, была довольно распространена среди «демократической» виленской элиты. Таким образом Августовский анклав получил думающего и не слишком склонного к импульсивным действиям руководителя. Мой кузен Ежи Гедройц рассказывал, что, когда он посетил этот район в конце 1930-х годов по поручению варшавского министерства, о годах отцовского правления там вспоминали с теплом и благодарностью.

Два последующих года отец и его семья провели в почти идиллическом уголке Европы. Guide Bleu[30] за 1939 год его описывает так: «Toute la région environnante, dite "Puszcza Augustowska", particulièrement celle située au nord de la ville, abonde en lacs glaciaires renommés pour leur beauté»[31] (Все, что запомнилось моей матери об их пребывании в Августове — оно продолжалось не более двух лет, — это пикники на озере, светские мероприятия офицерского клуба местного уланского полка и неиссякающий поток гостей, которых привлекала живописная местность и, позволю себе добавить, гостеприимство.)

Тадзио быстро освоился на новой должности. В 1924 году он был выдвинут на гораздо более значительный пост — главы администрации Белостока. Город представлял собой крупную железнодорожную развязку и текстильный центр с населением почти 100 тысяч человек и большой и влиятельной еврейской общиной. Отцу приходилось решать проблемы, возникавшие при столкновении дикого капитализма и сравнительно неопытного пролетариата, а также расовые и религиозные проблемы.

После двух успешных лет в Белостоке перед отцом снова вырисовывалась карьера государственного деятеля, он мог бы получить пост воеводы (губернатора). Но этого не произошло. В 1926 году перед моими родителями возникла перспектива унаследовать имения Лобзов и Котчин, оба на грани разорения. От этого бремени они не могли отказаться, и Тадеуш Гедройц снова подал в отставку и ушел с государственного поста — на сей раз бесповоротно.

Я пропущу последующие шесть лет, в течение которых мои мать с отцом восстанавливали эти имения. В течение этих лет отец служил судьей в местном городе Деречине. В 1932 году его пригласили стать заместителем председателя регионального суда в Белостоке, городе, главой которого он был с 1924 по 1926 год. Работа была непростой, но в знакомом месте, и у родителей остались хорошие воспоминания от Белостока. Кроме того, ему, этому дворянину-фермеру, льстило, что его деятельность на ниве правосудия, которое он вершил в глуши, удостоилась признания. Приглашение было особенно кстати, ибо Тадзио как раз спас Лобзов от мрака запустения и был готов к новым высотам.

Мать был ошеломлена тем, что нашей буколической идиллии может прийти конец: она знала, что во время долгих зимних сессий суда она должна будет быть рядом с Тадзио и, конечно, детей тоже придется брать с собой. Но она отлично понимала, что одних сельских забот и хлопот ее супругу недостаточно.

Кроме того, их привлекали, во-первых, перспектива карьеры и хорошего дохода, что позволило бы семье расширить горизонты за пределы блаженно счастливого, но ограниченного круга сельского существования, а во-вторых, возможности дать Анушке и Тереске хорошее систематическое образование в белостокской женской гимназии.

Когда мы переехали в Белосток, моя жизнь потекла монотонно, по строго определенному распорядку. Я цеплялся за Мартечку, которая воплощала зримую связь с моим настоящим домом. Лишь однажды мне удалось хотя бы мельком увидеть отца на работе: далекий, облаченный в мантию, с золотой цепью, он вел судебное заседание по какому-то непостижимому делу. Во время наших длительных прогулок мы с Мартечкой иногда случайно встречали мать. Это были очень радостные встречи, и особенно хорошо мне запомнилась одна: красивая дама в длинной шубе раскрывает объятья и ловит мчащегося к ней маленького мальчика. В остальном это было очень размеренное и по сравнению с радостями Лобзова скучное существование, озарявшееся только тогда, когда Мартечка привлекала внимание симпатичного полицейского — его участок включал и наш конец улицы Св. Иоанна. Я всячески поощрял его ухаживания, а Мартечка оставалась холодна, ее это совершенно не трогало.

Мои воспоминания о Белостоке в отличие от лобзовских остаются фрагментарными и как бы не в фокусе. За исключением одного события: известия о смерти маршала Пилсудского. В то холодное и пасмурное утро — 12 мая 1935 года — отец, явно впечатленный, пришел сообщить эту новость своему шестилетнему сыну. Я понял, что случилось что-то очень важное. Воспоминание об этом разговоре остается единственным четким пятном в моем каталоге бессвязных воспоминаний, относящихся к первому сроку председательства отца в суде.

Вскоре после этого ему предложили стать председателем регионального суда в Замосце. По-видимому, за три года зимних сессий в Белостоке его успешная деятельность старшего судьи и администратора не осталась незамеченной. Это предложение было заметным шагом вперед, и, естественно, он его принял. Мы с матерью попытались скрыть огорчение: Замосць был еще дальше от Лобзова.

После всего одной сессии судебных заседаний (1935–1936) отца пригласили стать председателем регионального суда в Луцке. Перед тем как уехать туда, ему довелось сделать доброе дело одному своему коллеге-адвокату, о чем мы узнали только гораздо позже. В 1950 году в Лондоне мать совершенно неожиданно получила значительную сумму денег от неизвестного ей лица «на благотворительность по ее усмотрению». Стало известно, что даритель, преуспевающий варшавский юрист по фамилии Гарвин, принадлежит к еврейской общине Замосця. Он сообщил матери, что ее муж, узнав о заговоре в Замосце с целью лишить Гарвина права продолжать практику, тут же потребовал расследования, наказал виновных, вернул жертве доброе имя и таким образом спас его от дальнейших преследований и разорения. Письмо пана Гарвина — одна из самых дорогих мне вещей: «В межвоенный период, когда в Польше уже задули "западные ветры" [имеется в виду германский антисемитизм], эта мгновенная готовность Тадеуша Гедройца выступить в защиту неведомого ему еврея-адвоката говорила очень многое о его чувстве справедливости и честности. Я всегда буду помнить его с глубочайшим уважением».

Луцк, следующее назначение моего отца, был столицей важной части межвоенной Польши — Волынского воеводства, потенциальной житницы республики. Но ему недоставало политического равновесия. 70 процентов населения составляли украинцы, а поляков, меньшинства, сосредоточившего в своих руках политическую власть, было только 16 процентов. Украинцы выражали недовольство своим положением. Взаимные подозрения усиливались и потому, что была свежа память о недавних террористических актах украинских националистов и жесткостью ответных полицейских мер. Тадеуша Гедройца пригласили из Замосця, чтобы обеспечить прозрачность и непредвзятость судебной системы.

Внешние атрибуты работы соответствовали задаче. Жили мы в бывшем монастыре ордена Святой Троицы, построенном в XVIII веке. Комнаты, разумеется, были просторными, но по-монастырски, а не как во дворце. Нам также полагались два слуги и садовник. В распоряжении отца имелась карета с парой лошадей, которая находилась в ведении усатого кучера по имени Антоний, чьи кучерские таланты и пунктуальность вошли в легенды. Антоний был особенно добр ко мне. Зимой он разрешал мне кататься на лыжах за его санями: к саням сзади крепились две веревки, и я цеплялся за них. Так мы и трусили из конца в конец главной улицы Луцка к изумлению зрителей.

Мои сестры приехали в Луцк завершить среднее образование. Мы с Мартечкой прибыли вслед за ними, и скоро меня тоже поместили в частную школу. Я мало помню о своих первых подвигах на ниве образования, но довольно много о своих первых столкновениях с этим новым миром. Школа была платная, и поэтому классы были очень маленькие. Лидер в классе был слишком напорист, и я чувствовал себя неуютно и стремился его избегать. Это было несложно, потому что его соперник Збышек Горевич предложил мне свою дружбу. Мы стали неразлучны, и впоследствии Збышек регулярно приезжал в Лобзов. Самым умным в классе был Ясь Титов, мальчик с мягким характером, всегда готовый помочь. Его фамилия предполагает украинские или даже русские корни. Мы с Ясем хорошо относились друг к другу, но нашим отношениям мешал его старший брат Витек. Он был на три года старше нас, тоже отличался исключительным умом и был королем школы. Витек и его свита избрали меня объектом насмешек. Сейчас я понимаю, что просто напрашивался на эту роль, потому что мои родители — и Мартечка — чрезмерно суетились вокруг меня. Представьте себе, каждый день я приезжал в школу в карете, Мартечка сопровождала меня аж до двери класса, мать настаивала, чтобы я носил рейтузы — трико, какие носят дети, — о которых мои сверстники, щеголявшие голыми коленками, уже давно забыли; и, что самое худшее, я все время хвастался, что наша семья когда-то владела половиной Луцка. Витек и его клика прозвали меня марсианином и на какое-то время кличка прилипла. До этого меня никогда не дразнили прилюдно, и моей первой реакцией было удивление, а не обида. Но скоро я понял, как неприятно быть посмешищем. По странной иронии судьбы, мы с Витеком Титовым снова встретились в 1944 году в Польской военной школе на Ближнем Востоке, но к этому моменту наши позиции поменялись, и преимущество было на моей стороне.

Весной 1938 года Анушка получила свою матуру и начала готовиться к дебюту в Варшаве, куда она отправлялась за высшим образованием и светской жизнью. Для меня это была возможность сблизиться с Тереской. Но этому не суждено было произойти, по крайней мере не в тот раз. Она еще приходила в себя после двух травм, которые перенесла одну за другой. Летом в Лобзове она неудачно упала с лошади на полном скаку, галопируя перед восторженной публикой. А потом в Луцке попала под машину. Выздоровление и назойливые младшие братья не очень сочетаются. Мать почувствовала, что я какой-то совсем неприкаянный, и предложила читать мне вслух. Она выбрала трилогию Сенкевича, великое историческое произведение XIX века. Мы погружались в него, забывая о мире вокруг нас. Я никогда не забуду, как однажды, в первый и — увы! — последний раз, эту роль взял на себя отец. Читал он великолепно. Наконец-то родители приняли меня в свою компанию, и я был им очень благодарен за это.

Доказательство их заботы обо мне и интереса я получил 25 мая 1938 года в день своего первого причастия, когда мать подарила мне молитвенник, в котором написала от них обоих: «Пусть эта книжечка напоминает тебе, что тот, кто любит Бога и истово молится, не собьется с пути». Этот молитвенник пережил немало приключений на разных континентах и сегодня, семьдесят лет спустя, он здесь, передо мной, в Оксфорде.

Политика начинала играть все более важную роль в жизни моего отца. В конце 1930-х годов Польша была еще молодым и уязвимым государством: угроза со стороны Германии и возможные способы ее преодоления были главной заботой. (Советы казались меньшим злом, потому, разумеется, что победа Польши 1920 года еще была свежа в памяти.) Отец считал, что единство республики — необходимое условие ее безопасности — в значительной степени будет зависеть от лояльности приграничных меньшинств: украинцев и белорусов. Поэтому он начал искать политическую платформу, где единство республики было бы целью, единой для всех, целью, которая в минуту опасности будет превалировать над любыми разногласиями. В начале 1938 года он присоединился к Лагерю национального единства (Obóz Zjednoczenia Narodowego, или OZN), движению, которое в какой-то момент привлекало экстремистски настроенных националистов, но теперь во главе его стояли более умеренные люди.

Его тут же пригласили выдвинуть свою кандидатуру на выборах в сенат. Мать вспоминала, как мучительно он размышлял, принимать ли предложение. В конце концов он согласился и был избран. Польский сенат состоял из 96 членов, половина из которых назначалась президентом, а вторую половину избирали коллегии выборщиков. Тогда говорили, что благодаря этой системе на первый план выдвинулась «самая заслуженная сотня в стране». Отцу, который прежде был важной персоной лишь местного масштаба, предстояло стать одним из тех избранных, что находятся в центре событий. Все мы слушали церемонию присяги по радио (крики: «Вот он, идет!»), и весь дом поднял бокалы в честь этого события.

В сенате отца выбрали председателем Польской парламентской ассоциации Волыни, в которую входили как сенаторы, так и депутаты Сейма. Параллельно была создана аналогичная украинская организация. Тадзио был убежден, что Польская ассоциация должна выступить инициатором «наведения мостов» между ними. Он считал, что это должно стать шагом к новым отношениям польской и украинской общин в Волыни.

Наша семья оказалась разделена географически. Было решено, что Тереска будет сдавать свою матуру в Луцке, поэтому мать (а с ней и мы с Мартечкой) останется на месте. Тадзио из Луцка стал регулярно ездить на поезде в Варшаву, где жила Анушка, уже студентка (эту роль, она, кажется, не воспринимала всерьез). Родители решили, что в некоторых случаях необходимо вмешательство отца. В одном случае оно оказалось очень кстати. В то время в студенческое сообщество проникало довольно много экстремистских антисемитских групп. Одна из таких групп щеголяла красивым значком «Меч храбрых». Анушке предложили этот значок, и она стала его носить; ей очень нравилось, как он смотрится, а о том, что он означает, она понятия не имела. Отец быстро положил этому конец, и самым решительным образом. Другой случай его вмешательства был не таким серьезным. Анушка отправилась к знаменитому парикмахеру и выщипала брови. Когда отец увидел результат (мне казалось, что получилось очень мило, а матери и Тереске — что совершенно безобидно), он был вне себя от ярости. Последовали резкости, слезы, и матери пришлось выступать в качестве миротворца, что из Луцка — письмом или по телефону — было непросто.

9 марта 1939 года отец выступил с первой речью в верхней палате. Для него это стало возможностью привлечь внимание к своей политической программе по Волыни в контексте более широкого круга вопросов, связанных с восточными приграничными территориями. Украинцев в Волыни было 70 процентов из порядка двух миллионов населения. Большинство из них были мелкими землевладельцами. Волынская польскоговорящая община — доминирующее политически меньшинство землевладельцев, госслужащих (в форме и без) и представителей высокооплачиваемых профессий — составляла 16 процентов населения. На долю еврейской общины приходилось 10 процентов (что соответствовало среднему проценту по республике в целом); помимо того, что они были хорошо представлены в различных высокооплачиваемых профессиях, они контролировали более 70 процентов городской торговли и ремесел.

В начале речи отец напомнил, что благосостояние республики требует «органической интеграции» приграничных районов в остальную Польшу. Такая интеграция является обязательным условием экономического развития приграничных территорий. Далее он перешел к программе инвестиций в инфраструктуру Волыни — необходимому условию экономического развития. Предлагаемая программа предполагала «позитивную дискриминацию», поддержку поляков, которые, как ожидалось, прибудут из других частей страны, и (по умолчанию) украинской общины — и те, и другие будут стремиться продвинуться в бизнесе или добиться успеха в профессиональной сфере. Усиление «польского элемента» в Волыни — а на самом деле по всей приграничной территории — приветствовалось как необходимый шаг к единству и, соответственно, безопасности Польши. Польский элемент должен был стать «связующим веществом» многонационального состава населения.

Политика позитивной дискриминации предлагалась как способ скорректировать дисбаланс городского бизнеса, в котором, как мы видели, доминировала еврейская община. В сегодняшней обстановке, сформированной последствиями холокоста и предполагающей щепетильность и политкорректность, из-за предложения отца создавать режим благоприятствования для новых польских «иммигрантов» (и коренных украинцев) кто-то мог бы задним числом обвинить его в антисемитизме. Подобное обвинение, конечно, было бы абсурдно при его биографии — она говорит сама за себя. Его предложение следовало рассматривать скорее как способ помочь уязвимым категориям населения, способ, который проповедуют и используют многие социальные группы и институты по всему миру, в том числе и еврейские общины. Однако — и здесь я рискну высказаться как бывший советник по экономическим вопросам — позитивная дискриминация может оказаться опасным лекарством: она потенциально неэффективна, потому что может задушить самые лучшие таланты, оставшиеся в общинах, лишенных официальной поддержки. Кроме того, велика вероятность, что государство окажется вовлеченным в этот процесс и, таким образом, отступит от своих обязательств оставаться беспристрастным. Отец же в своих предложениях по позитивной дискриминации, по-видимому, допускал вмешательство государства. Поэтому сегодня я готов скрестить шпаги с сенатором от Волыни.

Он закончил выступление страстным обращением к украинцам и полякам Волыни, призывая их к «братскому и гармоничному сосуществованию» при условии, что украинская община Польши обещает полную лояльность республике в лихую годину. Этот призыв, который прозвучал в сенате накануне Второй мировой войны из уст человека, в 1918 году с оружием в руках боровшегося за независимость Украины, я сегодня публикую без каких-либо оговорок.

Весной 1939 года сенатор Гедройц выступил с публичной речью в Луцке. Он говорил об опасном положении Польши. Самый большой зал в городе, Teatr Miejski,[32] был набит битком. Мать сидела в первом ряду, Тереска на галерке (по собственному выбору), я рядом с матерью (выбора не было). Я был ошеломлен его выступлением, его первой публичной речью перед такой аудиторией. Он держался совершенно непринужденно, великолепно владел предметом и немного шутил. Тереска потом рассказывала, что, когда зал поднялся и начал аплодировать, над ней прогремел голос: Ten siwy senator dobrze gada![33] На следующее утро местная пресса писала об этом так: «Тема выступления сенатора Гедройца "Международное положение вынуждает нас снова вооружаться" привлекла толпы народа, которые встретили его с энтузиазмом». В другом месте в той же газете его горячо хвалили за «глубокий анализ и великолепное изложение, владение предметом, личное обаяние и свободное общение с аудиторией» («Волынский курьер», 20 марта 1939 года). В газете выражалась надежда, что докладчик будет выступать так часто, как ему будет позволять время.

Тереска получила свою матуру в июне 1939 года, и все мы уехали в Лобзов на долгое лето. Отец вернулся из Варшавы смертельно уставший. Он приехал с известием, что ему выделили официальную резиденцию на территории парламента. Квартира располагалась на первом этаже так называемого Белого павильона в парке Фраскати. Отец был очень доволен: это был сигнал, что продвижение по службе неизбежно. Мать была очень рада за него. Она безропотно принялась готовиться еще к одному переезду в конце лета. Нашего последнего лета в Лобзове…

Весной 1943 года партизанский отряд, называвший себя Украинской повстанческой армией (Ukrain'ska Powstan'ska Armiya, или UPA), начал вырезать польское гражданское население Волыни. Это была хорошо спланированная и четко проведенная кампания по этнической чистке, растянувшаяся примерно на год. Где-то от 40 до 60 тысяч человек — мужчин, женщин и детей — были убиты с неописуемой жестокостью. Польская Армия Крайова (Armia Krajowa, или АК) отплатила той же монетой, уничтожив несколько тысяч украинцев. Так началась украинско-польская гражданская война, растянувшаяся почти на пять лет.

Я много раз задавал себе вопрос: неизбежна ли была эта вспышка варварства? А если да, были ли усилия Тадеуша Гедройца в Волыни заведомо проигрышным делом?

В период между двумя мировыми войнами, когда территории Белоруссии и Украины были поделены Польшей и СССР, в Волыни успешнее, чем где бы то ни было, проводилась политика негласного поощрения движений за национальную независимость. Возможно, формула перемирия между волынскими украинцами и поляками в долгосрочной перспективе и провалилась бы, но Сталина она пугала как соблазнительная альтернатива советскому режиму, которую могла предложить Польша. Должно быть, в волынских экспериментах были заложены ростки ненасильственного развития.

Сегодня мы знаем, что волынская трагедия 1943 года не была заложенной в межвоенный период бомбой с часовым механизмом, которая неизбежно должна была взорваться. В 1941 году немцы начали в Волыни (и повсюду к востоку от Буга) полномасштабное уничтожение еврейского населения. Историк Тимоти Снайдер пишет: «Около 12 тысяч украинских полицейских помогали примерно 1400 немецких полицейских в убийстве порядка 200 тысяч волынских евреев». Большинство из этих молодых украинцев, прошедшие школу нечеловеческой жестокости, в 1943 году стали костяком УПА. Можно с полным основанием утверждать, что трагедия Волыни стала результатом морального разложения, которое было привнесено в регион немцами и соответствовало той атмосфере жестокости, которую создали советские захватчики, пришедшие в 1939 году. Поэтому мне представляется, что в контексте 1930-х годов попытки Тадеуша Гедройца как судьи и как сенатора создать условия для мирного сосуществования украинцев и поляков в Волыни были совершенно обоснованными.

Мне нравится думать, что мать выбросила за борт ненавистные советские паспорта, как только мы вошли в международные воды. Это был бы подходящий жест. В любом случае, когда мы — грязные и вшивые — залезли в блестящие армейские грузовики, ожидавшие нас на пристани, мы уже не чувствовали себя оскверненными советскими документами или гражданством. Путь был коротким. Мы оказались у ворот «грязного лагеря», где новоприбывших должны были раздеть, дезинфицировать, накормить и одеть в новую одежду, предоставленную американцами. Жить предстояло под навесами из циновок на бамбуковых опорах. Полом служил песок Каспийского побережья. Эти открытые конструкции гармонировали с голубым небом прекрасного субтропического августа. Все вместе производило впечатление веселого приключения.

Дом был современным и очень комфортабельным, а для нас, жильцов казался верхом загадочной роскоши: там было приспособление под названием «биде». Зосина большая квартира на втором этаже выходила на точно такую же квартиру первого этажа, в которой другая блистательная польская дама, пани Марыхна Буйновская, тоже пригрела под своим крылышком пару жильцов. В августе 1944 года на втором этаже жили три кадета в увольнении, десятилетняя дочь Зоси Терения под присмотром молоденькой гувернантки из местных, сама châtelaine[50] и двое жильцов, мой дядя Хенио и его начальник по польскому Красному Кресту, который одновременно был другом нашей семьи — это выяснилось в первый же вечер за аперитивом.

Начальник подошел ко мне, посмотрел мне в глаза и сказал: «Меня зовут Ромер, и я должен был быть твоим отцом». Дядя Хенио сценическим шепотом объяснил, что передо мной Станислав (Стась) Ромер, человек, который в 1913 году чуть не подрался на дуэли из-за моей матери. Стась налил мне первую в моей жизни порцию виски с содовой (мне было только 15, но я был к этому абсолютно готов). Так началась наша многолетняя дружба.

Хозяйство Бонецких держалось на слуге-суданце по имени Абдул. Он был чернокожим, одет всегда в белое с красным (красными были феска и кушак), на каждой щеке у него было три ритуальных надреза. Нас предупредили, что Абдул раздражителен по очень веским причинам: в это время он соблюдал строгие правила поста Рамадана, а кроме того, он вел непростые переговоры о покупке жены. Поэтому мы старались не путаться у него под ногами. Но он был профессионалом: его личные проблемы никак не сказывались на высоком качестве его кухни. Разочаровывали только его пудинги: он упорно и с завидным постоянством подавал манго. Для трех молодых жильцов этот в остальном вкуснейший фрукт стал проклятьем. Для меня он стал геральдическим символом Египта, наряду с гранатом (Иран), фиником (Ирак) и апельсином (Палестина).

В Каире я пережил культурный шок, сопровождающий неожиданный отход от военной дисциплины. Тот легкий стиль жизни, который ожидал нас на улице Науаль, был связан с характером нашей хозяйки. Зося Бонецкая, выросшая в богатой и знатной семье, была всегда в ладу с миром. Сибирь сделала ее выносливой. Она была красивой, стильной и отличалась неистребимой страстью к розыгрышам. Одной из ее жертв был Стась Ромер, который, ориентируясь на окружающую среду, стал именоваться Станислас де Ромер. В этом не было ничего дурного: Ромеры были знатной польской семьей балтийско-германского происхождения. Жестокая Зося стала называть его Станислас фон Рёмер (von Römer), наслаждаясь эффектом, который оказывал этот «фон» на каирских «союзников». Другой ее жертвой был Петр (Петя) Курницкий из польского министерства иностранных дел, жилец конкурирующей фирмы Марыхны на первом этаже. Зося подбила нас троих поливать клумбы на ее балконе с особым усердием, чтобы на Петю, сидевшего на террасе внизу с напитком, выпадали частые и обильные осадки. Надо сказать, что дядя Хенио никогда не становился объектом Зосиных шуток.

Мы же со своей стороны не могли устоять и не включиться в эту атмосферу розыгрышей и скоро уже придумывали свои собственные. Самый лучший из них был связан с моими подвигами на любовном фронте. Владыш и Витек убедили гувернантку Терении, что я безумно в нее влюблен, заставили меня запереться в ванной и выстрелить из духового ружья дяди Хенио (его он использовал для борьбы с шумными котами). Затем они объявили объекту моих воздыханий, что я совершил самоубийство. Были слезы, крики, и наконец, смешанные чувства, когда я явился целый и невредимый.

Зося была украшением каирских раутов и пыталась и нас приобщить к светской жизни. Я помню душный обед в Замалеке и церемонное чаепитие в клубе «Джезира». Она быстро поняла, что это нам не по душе, и предоставила нас дяде Хенио, который ненавязчиво развернул нас в направлении древностей. Он велел нам ехать на трамвае спиной к пирамидам и повернуться только в самый последний момент. Мы так и сделали, и эффект был сногсшибательный. Но еще более ярким впечатлением стал владелец верблюда, на котором я совершил короткую верховую прогулку от отеля «Мена Хаус» до древних развалин над ним. Там было три верблюда, а с ними три владельца. Я наивно вручил деньги за всех троих хозяину моего верблюда, а он тут же вскочил на своего подопечного и умчался в пустыню. Двое других оседлали своих животных, и началась погоня. Картина того, как они втроем исчезают вдали, свежа в моей памяти и по сей день.

Но на самом деле мы предпочитали не столь рафинированные занятия. Каждый день мы отправлялись в бассейн, а по вечерам ходили в кинотеатры под открытым небом, где после сеанса вливались в союзнический хор, исполнявший похабную версию национального гимна Египта. Я краснею и сейчас, когда пишу эти строки… Вторую половину дня мы проводили, сидя в разных кафе на улице Сулейман-паши и наблюдая за жизнью вокруг. Нашим любимым было кафе «Гроппи», эпицентр ближневосточной жизни, где иногда, если ему удавалось вырваться с работы, к нам присоединялся дядя Хенио.

Увы, каирская идиллия длилась недолго. В середине августа я получил приказ командующего возвращаться в лагерь. Владыш и Витек в приказе не упоминались. С тяжелым сердцем я сел на ночной поезд, отрапортовал на следующее утро о прибытии, и тут выяснилось, что майор Кульчицкий изъявил желание взять меня с собой в «Кедры Ливана» в Бхарре, над Триполи, где находился летний лагерь школы. Я полагаю, это было что-то вроде особого внимания, которое в то время меня страшно возмутило, хотя поездка в его автомобиле мне очень понравилась. Мы остановились на обед в Бейруте в ресторане «Халаби» у воды, где полно было польских знакомых по Тегерану. Там ко мне подбежала Хеленка Залеская, только что из Тегерана, с сообщением, что моя мать и сестры должны с недели на неделю приехать в Бейрут. Эта новость с лихвой компенсировала мне упущенные каирские развлечения. В горах Ливана я сочинил два благодарственных письма: одно моему любимому дяде Хенио (с новостями о матери), а другое — нашей блистательной каирской хозяйке.

Под кедрами воздух был кристально чистым, а ночи прохладными. Иными словами, здесь была прекрасная возможность отдыхать. Но пятнадцатилетнего подростка только что из Каира эта возможность не привлекала. Вместо того чтобы дышать кислородом и наслаждаться видами, я искал развлечений. А таковых было всего одно: всемирно известная сталактитовая пещера, располагавшаяся неподалеку. Ее холодное великолепие оживлялось манерами хранителя и гида в одном лице. Отдав ему причитавшуюся плату после индивидуальной экскурсии, я счел, что стоит вознаградить его еще и пачкой печенья. Отреагировал он поразительным образом. Он начал рубить один из сталактитов и, прежде чем я сумел его остановить, уже протягивал мне бесценный сталактитовый кончик в истинно левантийской манере, как ответный подарок. Пришлось его принять: выбора не было. Он должен где-то быть у меня и сегодня, и этот сувенир и сейчас вызывает у меня сильное чувство неловкости.

Бодрящая жизнь в горах явно на меня подействовала, потому что у меня снова разыгрался аппетит к работе. Когда пришло время возвращаться в лагерь Барбара, я был совершенно к этому готов. Школа ехала на специальном поезде из Триполи до нашего Эль-Майдала. Около Сидона и Тира мы медленно продвигались среди банановых рощ, и я решил добавить к своей геральдической коллекции банан как символ Ливана. Уже в лагере я был представлен легендарному старшине Антонию Вильчевскому, 43-летнему уроженцу Вильно. Начиналась новая глава моей жизни.

Старшина Вильчевский был низеньким, коренастым человеком с легким косоглазием, которое он умело скрывал. Он пользовался огромным авторитетом. Для невысокого чина польского военного он был хорошо образован. Матура позволяла ему претендовать на офицерский чин, но он никогда к этому не стремился. Он предпочел возможности, которые открываются на верху пирамиды сержантского состава. И там он блистал. Начитанный, одаренный даром слова, как устного, так и письменного, он лучше своих коллег умел пресекать попытки подначивания — стандартного времяпрепровождения самонадеянных юнцов. Его речь была литературной и весьма изобретательной, хотя и крайне специфической. Мы не удивились, узнав, что до войны он служил в лучшем из трех кадетских корпусов, Первом, во Львове.

Я хорошо помню первый парад и сцену, предшествовавшую появлению командующего. В течение пятнадцати минут пятая рота была полностью предоставлена Вильчевскому. Девяносто шесть молодых людей, которых непросто запугать или поразить. Он оглядел нас с ног до головы, а потом, отчетливо выговаривая каждое слово, сказал: «Кадеты, жопу втянуть!» (Kadeci — dupy w troki!) Он говорил тихо, и эффект был сногсшибательный. Пятая выпрямила спины, втянула животы и расправила плечи. Продолжение следовало. «Господа, — начал он, и мы почувствовали, что эта форма обращения предназначалась для самых серьезных заявлений. — Господа, отныне ваши сапоги должны сверкать, как песьи яйца ПО ВЕСНЕ» (Panowie, buty mają się świecić jak psu jaja na WIOSNĘ). Когда парад закончился, отношения закрепились повторным выступлением Вильчевского, обращенным к нашей расходившейся в беспорядке «политической маргиналии»: «[Эти кадеты] тащатся, как пердеж за штанами!» (Ciągną się jak smród po gaciach!). С этого дня пятая была его. Янушек Яжвиньский, наш остроумец, назвал ощущение от этого первого парада эффектом «цикория в штанах».

Тонкая грань отделяет грубость от похабщины. Вильчевский знал, как она важна, и никогда не пересекал. Его грубость не выходила за пределы пятой роты — единственного, по его мнению, подразделения, достаточно зрелого, чтобы грубость пошла ему на пользу. Он видел в ней педагогический прием — способ дать понять молодым людям, что их принимают в мир взрослых. Кроме того, он пользовался ею как инструментом, позволяющим достигать точности на плацу, где пятая превращалась в идеально вымуштрованный механизм. Во время одной из последних репетиций перед важным визитом он так охарактеризовал наш шаг: «Господа, вы шагаете, как коза срет на БАРАБАНЧИК!» (Jak koza srająca na BĘBENEK!) Мы тут же поняли, о чем он, и выправили шаг, но так никогда и не выяснили, почему именно барабанчик, а не барабан.

Польской армии и гражданским — членам семей нужны были врачи и священники. Потенциальное решение проблемы ожидало своего часа в рядах самой армии: довоенные студенты-медики и семинаристы. Кто-то напомнил польским властям о репутации бейрутских факультетов теологии и медицины в USJ. Университет отреагировал положительно: да, молодые люди могут продолжить свое образование. Так начиналось польское присутствие в Ливане военных лет. Скоро к этой схеме подключился и Американский университет в Бейруте, и молодым многообещающим полякам стали предлагаться и другие дисциплины в преддверии нужд послевоенного времени.

Для стремящихся к знаниям польских изгнанников Бейрут приобрел историческое значение. В конце концов, основатель университета Святого Иосифа был поляком (хотя и из Великого княжества Литовского), которого в Ливане еще помнили как Abuna Mansur, или отца-завоевателя, а французы как l'Homme incroyable. Поэт Словацкий останавливался в 1837 году в монастыре Бейт-Чеш-Бан неподалеку, где и написал свое прекрасное стихотворение в прозе «Анхелли». В XVI веке знатный путешественник Миколай-Кшиштоф Радзивилл одним из первых подробно описал Левант.

Ливанское правительство отнеслось с симпатией к странствующим студентам-полякам в военной форме. Скоро уже несколько тысяч польских изгнанников пользовались его гостеприимством. Эти люди были рассеяны по небольшим городам и деревням вокруг Бейрута. Рассеяние предполагало потребность в точке сосредоточения. Польская миссия и делегатура предложили план — организовать в столице Польский дом. Анна Гедройц в ореоле своего тегеранского успеха была назначена его организатором и первым администратором.

Были выданы срочные визы, и автобусная компания братьев Нэрн через пустыню доставила мать и сестер в Бейрут, куда они прибыли в ноябре 1944 года. Мечты матери о высшем образовании для Анушки и Терески скоро развеялись. Наши британские союзники соблазнили их интересной секретарской работой в ENSA.[57] Они втроем переехали в будущий Польский дом, и мать принялась за дело. В декабре отец Кантак (историк в USJ) благословил территорию и новое начинание, и 1 января 1945 года назначение Анны Гедройц было официально одобрено.

Польский дом помещался в величественном здании. Широкая мраморная лестница, украшенная пальмами в горшках, вела в парадные залы на втором этаже. Дом был расположен высоко над портом, а это означало хорошие виды, тишину и уединение спокойной улочки. Это было прекрасное место, и моя мать скоро создала здесь общественный и культурный центр, который одновременно служил отелем — перевалочным пунктом для нескольких тысяч поляков, постоянно прибывавших в Ливан. «Здесь, — пишет отец Кантак, — в главной гостиной у нас проходили собрания, культурные мероприятия и лекции, здесь новоприбывшие обретали стол и кров». Особенно мать гордилась своей небольшой, но умелой командой поваров, которые три раза в день готовили на сто человек. Масштаб производил впечатление, как и качество пищи.

Я наблюдал все это со стороны, когда приехал в увольнение из кадетской школы на пасхальные каникулы 1945 года. Мать в это время была полностью — и страстно — поглощена подготовкой к свадьбе Терески, которая (особым разрешением папского нунция) была назначена на пасхальную субботу. Все это развивалось с сумасшедшей скоростью: война еще продолжалась, и Тереска была настроена очень решительно. Стремительность помолвки Стаха и Терески, состоявшейся лишь за несколько недель до того, отражает романтическую напряженность их отношений, которые мать тогда охарактеризовала как coup do foudre.[58] Стах еще на костылях прибыл с фронта, чтобы сначала тайком посмотреть на свою верную корреспондентку. Произошло это в «Халаби» на авеню де Франсэ, любимом ресторане польской диаспоры. Подруга моей сестры Хелена Залеская вспоминает: «Однажды, когда мы обедали с Тереской, я заметила незнакомого офицера, державшего в руке фотографию и задававшего какие-то вопросы. Я подошла к нему и увидела, что это фотография Терески! Их первая встреча состоялась за нашим столом. Через несколько дней они обручились».

Появление жениха в сопровождении шафера — сослуживца по полку по фамилии Мисевич — произвело фурор. Одетые с иголочки молодые люди, еще недавно сражавшиеся при Монте-Кассино, предстали перед нами, отмеченные особой уверенностью людей, побывавших в бою и познавших вкус победы. После ужасов предыдущих шести лет эта, казалось бы, безрассудная свадьба в пасхальную субботу стала торжеством жизни и обновления. Частная часовня нунция, а потом центральная гостиная Польского дома явили достойный антураж.

Дядя Хенио должен был вести Тереску к алтарю, но его поезд из Хайфы задержался, и он поспел только к концу церемонии. Никому не пришло в голову, что его место должен был занять я. В тот момент я был рад оставаться в дальнем углу церкви, где меня не трогали и откуда прекрасно можно было наблюдать в свое удовольствие. Сегодня я жалею, что не сидел впереди рядом с матерью… Но я понимаю, что ей и сестрам было в тот день не до меня.

Предоставленный самому себе, я ускользнул с торжества и разыскал мсье Наима, мажордома и доверенное лицо матери. Приняв не один стакана вина, мы стали друзьями. Впоследствии дружба была скреплена совместными вылазками на местные футбольные матчи. В одном из таких матчей британская армия выступала против национальной сборной Ливана. Я — в британской форме — сидел с Наимом на трибуне, целиком занятой ливанскими болельщиками, и терзался вопросом, какую же из сторон поддерживать. Звездой местной сборной был игрок правого фланга по имени Бубул, маленький и невероятно быстрый. Как только он получал передачу, наша трибуна поднималась и ревела: «Ялла Бубул!» Я вдруг понял, что я тоже вскакиваю и кричу с Наимом и местными. Психология толпы возобладала. Матч завершился ничьей — в моей деликатной ситуации это был удачный результат.

В 1948 году мы наконец получили определенные известия об отце. Произошло то, чего мы боялись; надежда, которую мы так долго лелеяли, наконец угасла. В течение последующих сорока лет, повзрослев и пережив тот возраст, до которого дожил он, я сложил воедино драгоценные фрагменты последних месяцев его жизни.

Первого апреля молодого польского курсанта офицерской школы по имени Юлиуш Ясевич бросили в застенок Минского централа, в камеру, каких много. В письме, которое он написал мне из Рединга 24 сентября 1957 года, он рассказывает, что увидел: «Около 120 заключенных на площади 20 на 25 футов, одно маленькое окошко под потолком, почти полная темнота, невероятная жара и духота (несмотря на попытки закачивать воздух насосом). Днем истощенные, полуголые заключенные регулярно скандируют: "Воздуха!" — когда останавливается насос; ночью мы лежим, как сельди в бочке, на каменном полу, пытаясь подальше держаться от стен, около которых люди облегчаются, потому что параша переполнена. Когда заключенных выводят на прогулку во двор, они теряют сознание от избытка кислорода».

При таких обстоятельствах 2 апреля 1940 года Ясевич познакомился с моим отцом, за тринадцать дней до того, как наш поезд остановился в Минске по пути в Сибирь. Цитирую письмо Ясевича: «На второй день я имел честь познакомиться с сенатором Гедройцем. Несмотря на обстоятельства, он еще неплохо выглядел и был полон оптимизма… Я помню его длинную шубу… Он подробно меня расспрашивал о последних новостях». К несчастью моего отца, среди заключенных были белорусские стукачи, которые, по-видимому, знали о его довоенной деятельности и положении. Они сообщили НКВД, и начались допросы в советском стиле. После первого раунда, продолжавшегося несколько дней, он вернулся в камеру сильно ослабевшим. Он рассказал, что его держали в комнате, где было по колено воды. За этим быстро последовал второй тур пыток, продолжавшийся дольше. На сей раз он вернулся в ужасном состоянии, опухший настолько, что его было не узнать. Вскоре после этого моего информанта перевели в другую камеру.

У меня есть еще лишь одно свидетельство о моем отце в это время, от Влодзимежа Хаютина-Хатвина, его сокамерника, с которым я встретился в Лондоне в 1978 году. Отец говорил с ним о своих детях и признался, что был с ними слишком суров: «Вот о чем я жалею больше всего в жизни». Он сказал это со слезами на глазах…

Гражина Липиньская в книге Jeśli Zapomnę о Nich…[63] (Paris 1988, рр. 122,129) сообщает, что в начале 1941 года сенатор Гедройц содержался в камере смертников. НКВД не торопилось с казнью. Затем, в воскресенье 22 июня 1941 года Германия нанесла свой удар. Наступление Вермахта на восток было стремительным, и остававшихся в живых заключенных Минского централа погнали по дороге на Могилев. Сегодня эта дорога называется Дорогой смерти. На ней, не доходя до небольшого городка Игумена (советская власть переименовала его в Червень), отец погиб от пули энкавэдешника. Об этом имеется свидетельство очевидца, подполковника Януша Правдзиц-Шлаского, опубликованное в сборнике Zbrodnia Katyńska («Катынское преступление»). «По дороге мы помогали (Тадеушу) Гедройцу, председателю регионального суда Луцка, сильно страдавшему от астмы. Наконец, увидев, что он подвергает нас опасности из-за остановок, он попросил нас оставить его. Поняв, что у него не осталось силы и мы уже не можем ему помочь, мы выполнили его желание и оставили его у дороги. Мы видели, как его застрелили». Убийство, по всей вероятности, состоялось 26 июня 1941 года и было одним из многих, совершенных на отрезке пути между Минском и Игуменом.

Литературным прообразом этого события — казнью крестьянина-философа Платона Каратаева при отступлении от Москвы в «Войне и мире» — мы обязаны перу Льва Толстого. Но есть одно различие: отец принял смерть, можно даже сказать, избрал ее, потому что хотел спасти своих товарищей-заключенных. Его последний акт личного мужества стал актом самопожертвования.

В начале 1960-х годов я поставил памятник отцу в нашем семейном мавзолее на кладбище Повонзки в Варшаве. Поскольку Польская Народная республика была зависима от Советского Союза, мемориал на Повонзках должен был быть лаконичным. Мемориальная доска с более подробной надписью была открыта в здании польского парламента в 1999 году в память о сенаторах Второй республики, погибших во время Второй мировой войны. Среди них имя моего отца. В 2002 году мой сын Мико поставил крест в память своего деда около белорусского города Игумена, где был убит Тадеуш Гедройц.

В этом повествовании часто упоминается имя генерала Андерса. Без него наша семья и еще 120 тысяч поляков, сосланных в советскую Россию, несомненно, погибли бы. Он был выдающимся генералом и незаменимым вождем для людей, попавших в беду. В то время как их «половина Европы» была в Ялте отдана Советскому Союзу, он сплотил вокруг себя армию и продолжал бороться. Его действия подкреплялись верой — как оказалось, ошибочной — в то, что война между Западом и Советским Союзом неизбежна.

Кроме того, Андерс оставался лидером общества, оказывавшего поддержку гражданскому населению, спасенному им от советской власти. В 1945 году Черчилль выразил желание посвятить его в почетные рыцари. Этот приказ был аннулирован новым лейбористским правительством, которое опасалось реакции Сталина. Генерал принял британское гостеприимство и поселился в Лондоне, где стал самым заметным представителем польских общин в изгнании.

Генерал Андерс умер в Лондоне 12 мая 1970 года. В соответствии с его желанием он был похоронен со своими солдатами на Польском военном кладбище Монте-Кассино.

В 1958 году моя мать начала работать в Maison Galin[64] и таким образом вошла в лондонский мир высокой моды. В 1964 году, в возрасте 70 лет, она приняла предложение Леона Колонна-Шосновского исполнять обязанности хозяйки и экономки [в доме] для польских ученых, посещающих Англию, и таким образом вернулась к службе на благо общества. В январе 1976 года она была награждена медалью 50-летия Католического университета в Люблине в знак признания «многих лет беззаветной службы» польскому академическому сообществу. В феврале того же года она ушла на пенсию, а через три месяца умерла.

После войны мать разыскала Мартечку в Польше. Они встретились в Торуне (где жили сестры матери) в 1960 году, и с тех пор Мартечка в числе прочих стала получать помощь непосредственно от моей матери. Мартечка умерла ровно на неделю раньше матери. До войны в нашем доме был обычай, что во все важные поездки Мартечка отправлялась перед хозяйкой, чтобы все приготовить. Этой традиции они последовали и уходя в последний путь.

После нашего отъезда из Деречина в сентябре 1939 года польская община была уничтожена немцами. Семнадцатилетний старший сын Казимира Домбровского Янек был казнен вместе с девятью своими сверстниками. В какой-то момент 1942-го или, может быть, 1943 года деречинских евреев согнали в одну колонну и отвели к уже вырытым канавам, куда они и упали, скошенные немецкими пулеметами. Этой судьбы избежал только пан Шелюбский: по дороге у него случился обширный инфаркт, и он скончался на месте. Моя мать узнала об этом кошмарном событии в Лондоне в 1960-х годах от Юзефа Домбровского, еще одного беженца, оказавшегося в Англии.

В 1944 году Вермахт решил дать бой наступающей Красной армии в Лобзове. Это было разумно, потому что особняк стоял на месте старой крепости. Во время боя советская артиллерия стерла с лица земли дом, парк (точнее, то, что от него оставалось) и служебные постройки. Это был финал в духе Götterdämmerung[65] — финал, который представляется вашему летописцу и де-юре наследнику Лобзова гораздо более приемлемым, чем судьба, постигшая другие особняки в регионе: медленное и унизительное разрушение из-за осознанно пренебрежительного отношения режима, провозглашавшего себя прогрессивным. В 1945 году советские власти включили остатки ферм Лобзова и Котчина в новый колхоз под названием «Щара».

В 1990 году мы с женой нанесли краткий визит в старый дом моего детства. Это было мучительно. Деречин, где когда-то кипела работа и бурлила жизнь, превратился в полуразрушенный город-призрак. Там, где прежде стоял господский дом Лобзова, мы увидели полуразвалившиеся колхозные постройки. Деревьев вокруг не было, тщательно осушавшиеся в былые времена низинные пастбища были затоплены водой, а поля, щедро питавшие нас пшеницей и рожью, были запущены, заброшены и тверды как камень.

В начале 1920-х годов Новогрудский район, а с ним и окрестности Деречина были разорены веком российского управления и Первой мировой войной. Деревни вокруг Деречина боролись за выживание, а особняк был на грани банкротства. И все же лобзовские фермы пережили кризис 1930-х годов и к концу десятилетия начали постепенно выправляться. В деревнях появились велосипеды, а в домах швейные машины, классические — по словам моей матери — знаки прогресса. Эра автомобильного транспорта наступила в Деречине с появлением одного личного автомобиля (у Зенцаков), как минимум двух мотоциклов и автобуса, ходившего до железнодорожной станции.

Специалисты по экономической истории склоняются к тому, чтобы оценивать развитие Второй Польской республики 1930-х годов — а с ней и Новогрудского района — на одном уровне с Испанией и впереди Португалии и Греции. С тех пор все три страны добились прогресса, позволяющего им стать членами Евросоюза. Все они, несмотря на различные политические несовершенства и затруднения, обладали одним преимуществом: они избежали советского экономического режима. Рискнем высказать предположение, что Новогрудский район и конкретно жители Деречина — если бы у них был шанс эволюционного развития без идеологизированной экономики и социального насилия — могли бы соответствовать своим коллегам в Греции и на Иберийском полуострове или даже превзойти их.

Меня не оставляет вопрос: если бы передача лобзовских ферм в пользу местных деревень была законной и цивилизованной, а не насильственной, выиграло бы от этого общество больше, чем от сельскохозяйственного предприятия при поместье? Признаюсь, я даже не знаю, как к нему подступиться. Но различные модели, возникшие как в Западной Европе, так и за ее пределами, наводят меня на мысль, что культурно-историческая ценность столь любовно восстановленного моими родителями лобзовского дома с землей (без ферм) с годами значительно возросла бы, и хозяева и местные жители в равной степени считали бы его своим общим достоянием. Совершенно очевидно, что от его нынешнего разорения не выиграет никто.

Одна из центральных тем этой книги — смена старого порядка. Другая ее тема — выживание. Для большинства спасенных армией Андерса выживание стало длительным и, как правило, непростым процессом обновления. Мой пример — один из многих примеров возвращения к нормальной жизни.

«Новая жизнь» — жизнь после 1947 года — оказалась полезной и интересной. Я был авиаконструктором, а потом работал консультантом в развивающихся странах, что позволило мне побывать на четырех континентах. В то же время мои изыскания по средневековой истории Центральной и Восточной Европы вылились в серьезные исследования совместно с учеными Оксфордского университета.

Сегодня, на восьмидесятом году жизни, я счастлив обществом своей жены и нашим гостеприимным домом, который может поспорить с салонами моей юности. Я с интересом и даже с некоторой тревогой наблюдаю за рискованными занятиями моих детей и с неизменной надеждой продолжаю делать заметки для продолжения этой книги.

Михал Гедройц. 1933 г.

Лобзовское поместье, вид на правое крыло дома. 1929 г.

Семья на крыльце в Лобзове. 1935 г.

Аня с дочерьми Анушкой и Тереской (на руках). «Дом под лебедем», 1922 г.

Тадзио Гедройц. Вильно. Ок. 1920 г.

Фамильный княжеский герб рода Гедройцев.

Ян Маурицио Гедройц, отец Тадзио.

Профессор Францис Гедройц, кузен Тадзио. 1930-е гг.

Тетя Софи, сестра Тадзио. 1930-е гг.

Аня. 1919 г.

Леон Шостаковский, отец Ани. Ок. 1904 г.

Аня, 1930-е гг.

Дядя Хенио (слева) и дядя Стефус, братья Ани.

Михал. Николаевка. Начало 1940-х гг. Рисунок Ани.

Родион Самойлов, «Хозяин». Ок. 1942 г. Рисунок Ани.

Польские дети в сибирской ссылке. 1940–42 гг.

Михал. Тегеран Осень 1942 г.

Польская гимназия (Михал в центре) Тегеран. Конец 1942 г.

Эвакуация по Каспийскому морю. Август 1942 г.

Польские дети, эвакуированные в Иран. 1942 г.

Аня с дочерьми Анушкой (в центре) и Тереской в делегатуре. Тегеран. 1944 г.

Михал — молодой солдат (юнак). Лагерь Барбара. Начало 1944 г.

Пятая рота на параде в честь генерала Андерса. Лагерь Барбара. Июнь 1946 г.

Занятия по боевой подготовке. «Аристократы» шестой роты. Фото из Album JSK (1972).

Михал в Луксоре. 1947 г.

Оркестр JSK.

Генерал Андерс поздравляет старшего кадета Михала Гедройца. Лагерь Барбара, июнь 1946 г.

Генерал Владислав Андерс.

Дядя Хенио. Каир. 1945 г.

Михал. Бейрут. 1947 г.

Анушка (справа) и Тереска, Бейрут. Ок. 1946 г.

Памятный крест Тадзио. Второй слева — Мико, сын Михала. На заднем плане видна полицейская машина. Игумен. 26 июня 2002 г.