Пушки ударили еще до рассвета, дырявя мелкими, с кулак, чугунными ядрышками надвратную часовню Важского монастыря. Боярин Щерба Котошикин, вздрогнув, поднял голову, тихо выругался, перекрестился, зевнул, рывком поднялся, шурша сеном, и спрыгнул с телеги на землю. Карасик, нутром ощутив шаги хозяина возле головы, тоже вздрогнул во сне, жалобно застонал и поджал ноги, стараясь скрыться под возком целиком. Пушечная канонада, похоже, холопа ничуть не беспокоила — разве чуток соломы от колес на шапку нагреб, и все.

Боярин хмыкнул, опоясался саблей, застегнул у ворота крючки юшмана.

Небо только-только начинало светлеть, с реки лениво подползал туман, величаво переваливаясь через рубленые стены, затекая в тесный двор размерами всего в три сотни шагов, что в длину, что в ширину, да еще с просторным храмом и трапезной, домом игумена и срубом с кельями. Пробираясь между курятником и коновязью, просачиваясь под составленными у стены возками, туман влажно оседал на броню, острия копий, ободья колес и камни идущей от храма к дому игумена дорожки. Ночная прохлада еще не успела спрятаться от знойных летних лучей, и в войлочном поддоспешнике боярину Щербе было нежарко и удобно.

Воевода, обогнув сруб колодца, подошел к воротам, проверил на всякий случай, хорошо ли стоят подпирающие створки бревна, как лежит поперечный брус, после чего поворотился к одетым в серые рясы и скуфии пушкарям, присевшим за невысокой каменной подклетью, над которой возвышалась левая башня:

— Не задело, святые отцы?

— Высоко бьют литвины, по бойницам над воротинами, — ответил молодой монах, положивший костыль рядом с деревянной ногой, ремни которой как раз приматывал к культе. — Видать, чают еще сегодня прорваться. Опасаются, как бы из часовни кипятка на головы не плеснули.

— Не иначе, зелье огненное им довезли, — добавил второй пушкарь, отец Иакинф; сухой, седобородый, с глубоко запавшими серыми глазами. — Не жалеют, ироды. Коли так пойдет, до полудня створки разобьют.

Монахам можно было верить, вояки опытные. Иакинф до пострига в Рязани старшим наряда был, а молодого, Николая, татары в Ельце стрелой достали, когда он пушку заряжал. От раны неудачной нога поперва загноилась, а опосля и вовсе отсохла. Так что иного пути, кроме как в чернецы, молодому ратнику не осталось.

— А где отец Даниил?

— Молится, в часовне, — указал глазами наверх молодой монах.

Снаружи снова жахнули пушки, от часовни по сторонам разлетелась щепа. Воевода Котошикин безнадежно вздохнул.

Третий воин из монастырского наряда недавно принял схиму, вел аскетический образ жизни, молился по восемь часов в день. И, похоже, воспринимал с радостью совсем близко летающие во время славословия ядра — как еще одно душеспасительное Божье испытание.

Отцу Даниилу принять мученическую смерть, может статься, было бы и в радость — да вот боярину Щербе, у которого против семи сотен польских татей под рукой имелось всего тридцать монахов, десять стрельцов, пятеро смердов и один холоп, каждый человек шел на вес золота. Пусть даже старый и немощный. Зато опытный. Сорок лет в осадах и походах до пострига. Вона, о прошлой неделе, лях какой-то в золоченых доспехах и с крылышками зачем-то спустился к реке у излучины. Так Даниил его из седла в момент ядром выбил. После чего схизматики ближе полуверсты к монастырю предпочитали не подходить.

Воевода даже понадеялся, что тем все и обойдется: посидят в осаде, оголодают да и уйдут обратно в свою Польшу. Ан нет! Оказывается, ляхи ждали, пока им заряды к пушкам подвезут. Теперича ворота за день точно разнесут. Защитникам этому не помешать. Не те силы.

— И чего им тут надобно? — вслух удивился боярин. — Монастырь-то захудалый совсем. Ни подворья, ни казны, ни припасов особых. Купола без позолоты, на звоннице всего един колокол, постройки все дряхлющие. Издалека видать: нет внутри добычи никакой. Так чего ради животы-то класть?

Полтора десятка татей своих голов на берегах Ваги уже лишились. Троих монахи накрыли дробом из пушки, когда ляхи потребовали открыть им ворота, и еще изрядно ворога стрельцы положили при попытке разбойников набежать с лестницами да стены сразу с трех сторон перелезть. Надеялись, видать, что не хватит защитников на все приступы ответить… Двенадцать тел после того нападения дотемна округ лежало, да опричь того еще полста подраненных убежали сами.

Однако ляхи не уходили искать добычи послабее и подоходнее. Сидели и сидели в лагере меж городом и монастырем, ровно приклеенные. И даже тюфяки с порохом, вон, откуда-то подвезли.

Пушки жахнули снова, заставив часовню хрустнуть, заскрипеть и слегка наклониться. Боярин, пользуясь заминкой, торопливо нырнул в башню, выглянул в бойницу рядом с пушечной.

Разбойники, как оказалось, выдвинули свои пушки сажен на двести к монастырю, поставив прямо на дороге между бором и рекой. В клубах медленно поднимающегося дыма они суетливо перезаряжали пушки, то ли чистя стволы, то ли уже прибивая заряд. Прикрывали их от возможной вылазки с полсотни копейщиков, рассевшихся в лесу меж крупных, вековых сосен. Видать, от пушечных ядер прятались, рисковать понапрасну не хотели.

Увидев все, что хотел, воевода Котошикин выскочил из башни, присел рядом с монахами, спросил:

— А вы чего не палите?

— Зелья маловато будет, боярин, — степенно ответил отец Иакинф. — До приступа обождем. Коли безбожников много побежит, так жребий зараз многих выбьет. Ныне же по одному целить надобно. Да и не во всякого попадешь.

Пушки шарахнули снова, на этот раз по башне. То ли ляхи заметили движение у бойниц, то ли решили, что в часовне никому более не укрыться, и занялись уничтожением укрепления.

— Не завалят тюфяк-то ваш? — кивнул в темный проем боярин. — Может, наружу вынести?

— Схизматики, милостью Божьей, глупы и торопливы, — размашисто перекрестился монах. — Да и ядрышки у них больно малы, сруб-то завалить. Попортят маненько, опосля воротины-то из подпятников[1] выбьют да на приступ побегут. Тут мы по ним маненько и врежем. А коли стрельцы подсобят, так, Бог даст, и отгоним.

— За деревьями до последнего шага прятаться станут. Только на один залп времени и хватит, — закрепив костыль, притопнул им по земле Николай. — Опосля в копья встречать придется.

— И то верно, — согласился старый монах. — В чистое надо переодеться. Ты бы, боярин, тоже о душе подумал. Причастился, исповедался. Без греха отпущенного пред Господом предстать куда как легче.

Словно в подтверждение этих слов, пушки разбойников снова ударили ядрами в подклеть башни.

— Мне бы лучше не грехи, а монастырь сей от ляхов отмолить, — невольно втянув голову в плечи, ответил воевода. — На кресте клялся от ворога его уберечь… И откуда они здесь взялись, проклятущие?! Тыща верст от Москвы, две тысячи от Польши! Как их в эту даль занесло, зачем? Чего они тут забыли?

— Смута… — кратко ответил Николай и рывком поднялся на ноги. — Где их ныне только нет?

— Стрельцы поедят, я их вам во вспоможение подошлю, — пообещал воевода и отправился к дому настоятеля.

Они столкнулись на мощеной дорожке: священник, понурив голову, брел к себе после обедни, торопливо перебирая четки и что-то нашептывая себе под нос.

— Молишься, отче?! — громко поинтересовался боярин Щерба, поравнявшись с отцом Германом.

— Думам предаюсь, сын мой, — вскинул на него глаза настоятель. — О грехах наших и доле, что надлежит принять с надлежащим смирением.

— Пойдем со мной, отче, — позвал настоятеля воевода и повернул к угловой башне, ближней к реке. Распахнул жердяную дверь, что висела на полосе толстой бычьей кожи, шагнул внутрь, открыл плетеный люк, обшитый понизу коровьей шкурой. Кивнул на вкопанную глубоко в песок клеть с несколькими бочонками и парой корзин: — Вот, весь наш припас огненный, что остался. Вели его достать да наряду отнести. Пусть пользуют. На место же сие сложи все ценное, что там у тебя под алтарем припрятано, да прочие сокровища монастырские, какие вместятся. Токмо к делу сему приставь монахов самых доверенных и богобоязненных! А опосля к воротам с рогатинами отправь.

— И что потом? — не понял его священник.

— Крышку в клеть пусть вколотят поглубже да закопают сверху! — повысил голос боярин. — Нешто не знаешь, как схроны сии делаются? Закопай да сверху навоза всякого, али сена, или еще чего накидай. А лучше сундуки притащи, мешки с зерном или еще какое добро, что пограбить можно. Тогда глубже рыться не станут. Тут песок везде, в песке тайники не строят. Лучше того башню запалить, когда ворвутся. Но сие выйдет, токмо если живой кто к часу нужному уцелеет.

— Так плохо все, боярин? — Четки застыли в руках настоятеля.

— Осторожность не помешает, отче. Нельзя, чтобы святыни христианские безбожникам в руки попали. Надругаются, опозорят али того хуже… Лучше спрятать.

Священник медленно перекрестился и кивнул:

— Сделаю, боярин. Списки новые в храме оставлю, а святыни все укрою, не беспокойся.

— Песка только не жалейте… — кивнул боярин Щерба, задумчиво оглаживая бороду. Повел носом на соблазнительный запах свинины с гречкой, недовольно рявкнул: — Карасик! Ты где?

— Несу, боярин! — отозвался из дверей трапезной холоп, двумя руками удерживая объемистую миску.

За прошедшие годы слуга заметно изменился. Скуластый безусый мальчишка раздался в плечах, обзавелся мелко вьющейся рыжей с проседью бородой, лицо покрылось морщинами. На вид — лет пятьдесят, не менее. Прежними остались лишь глаза: карие и хитро прищуренные, с длинными черными ресницами. Одет он был в байдану из крупных — палец в отверстие пролезет — колец, в коричневые свободные шаровары и смятые в гармошку почти до щиколоток сапоги.

— Вот, горяченькая, с пылу с жару. — Подбежав ближе, холоп растерянно закрутился, свернул к поленнице, поставил миску на край, придвинул посеченный поверху чурбак и отступил в сторону, приглашая к угощению: — Милости прошу, боярин!

— Давай… — Расстегнув поясной чехол, воевода достал серебряную с чеканкой ложку, сел на колоду, переставив миску на колени, зачерпнул несколько ложек — и отставил обратно на низкую поленницу: — Не хочу, забери. Кусок в горло не лезет.

Холоп такому пренебрежению только обрадовался и стал наворачивать кашу сам. Воевода же рывком поднялся, вошел в башню, по лестнице, поставленной внутри, поднялся наверх, на площадку. Стрелец, сидевший до того на краю перил, привалившись к угловому столбу, увидев командира, рывком поднялся, поддернул пищаль, поставил перед собой.

— Что у тебя тут? — Боярин тоже облокотился на столб, поверх которого когда-то должна была лечь кровля, да теперь, похоже, не судьба. Вид с высоты сосновых крон открывался красивый. Купола церквей в далекой Ваге, что стояла в десяти верстах выше по реке, смолистые боры окрест, знойными днями испускающие столь едкий запах, что в горле першило, извилистое русло, испещренное вытянутыми песчаными отмелями.

Песок, песок, везде песок. Ни рва из-за него не выкопать, ни стены им не замазать, ни погреба в нем не вырыть… Одно хорошо — колодцы делать легко, да вот воду из них вычерпать невозможно. Струится из стен, ровно через решето.

— Поутру костер тати запалили, — доложился караульный. — Те, что ниже по реке дозором стоят. Приглядывают, чтобы не сбежали. Вестимо, и поближе к стенам кто-то таиться может. И под берегом, и в лесу. Но тихо сидят. Опасаются, чтобы из пищали не стрельнули. Я намедни одного подбить пытался, да токмо промазал. Далеко.

— Под берегом? — глянул вниз боярин Щерба, скользнул взглядом вверх по течению. — Под берегом — это мысль… Молодец!

Он шустро скатился по ступеням вниз, едва не сбив с ног чернецов, уже почти освободивших крохотный пороховой погреб, схватил одного за плечо:

— Гвозди у вас в обители есть? Штук пять, в четверть пальца толщиной. — Воевода слегка развел пальцы, показывая нужный размер.

— Э-э-э… — почесал в затылке монах и кивнул: — Отец Никодим у нас за плотника. Должен иметь.

— Неси! Скажи, я велел. И молоток тяжелый прихвати… — И боярин ободряюще прихлопнул монаха по спине. — Давай, шевелись, отче! Утро уходит, можем не успеть. А вы чего, еще не наелись? — развернулся он к стрельцам, что степенно, не спеша, опустошали всемером один общий котелок. — Хватит брюхо набивать, пора за службу браться. Четверо охотников мне надобны для дела опасного, но зело важного. Решайте, служивые, кто удалью превыше прочих горазд будет?

— О, Тимофей, то по твою душу воевода пришел! — Тут же выпихнули вперед парня лет двадцати двое таких же молодых стрельцов. — Ты ведь вчерась о славе великой сказывал?

Они довольно заржали, видимо, вспоминая разговор.

— А чё, и пойду, — передернул плечами остроносый воин, все лицо которого усыпали яркие веснушки. Кафтана на нем не было, и сквозь плотно стянутую за спину и заправленную в шаровары рубаху проступали ребра. Всем своим видом стрелец напоминал годовалого волчонка: длинномордого, вечно голодного, любопытного до храбрости, быстрого, но неопытного. — Чё делать надоть, боярин?

— Чё-чё? — поддразнил его Щерба Котошикин. — Знамо че. Ляхов бить. А вы, ухари веселые, чего мнетесь? Нешто бросите друга своего?

Молодые стрельцы переглянулись, один пожал плечами, другой тоже, старательно облизал ложку. Первый согласно кивнул:

— Знамо, пойдем, воевода. Надо же приглядеть, чего там Тимоха средь басурман наворотит?

— То не басурмане, то схизматики поганые, — поправил их пожилой стрелец, длиннобородый, в полувыцветшем зеленом кафтане с нашитыми на груди воронеными железными пластинками и в такой же потертой шапке. — Сказывают, за каждого ляха убитого Господь пять грехов прощает. Так что я с вами пойду. Молиться так и не научился, а о душе думать надобно.

— Пищали не понадобятся, токмо бердыши и сабли берите, — кратко распорядился боярин. — Собирайтесь и к береговой башне подходите.

Монастырь, конечно, не был крупной крепостью. Скорее вообще никакой крепостью не являлся. Однако все необходимое для обороны в нем имелось. В том числе — и «тайницкая башня». Или, точнее, тайный ход, предназначенный для того, чтобы незаметно выпустить или принять гонца, лазутчика, иного важного человека. В Важском монастыре тайник этот находился возле самой прибрежной башни, прикрытый с одной стороны стеной, с другой — углом башни. Напротив же, из-за реки, и смотреть сюда некому. Секретную калитку делать не стали. Просто в одном месте бревна стены расходились чуть шире, а плаха меж ними, подпертая изнутри, легко отодвигалась. Так оно было даже лучше. Знающий знает, а чужаку не видно.

Первыми наружу прокрались воевода с холопом, сразу спустившись к реке и затаившись под берегом. Следом спустились стрельцы, из-за жары не надевшие кафтанов: супротив пуль и копий от них все одно толку немного.

Шестеро храбрецов, таясь по мере сил, чуть не ползком продвинулись вдоль пологого песчаного берега на четверть версты вверх по течению, чуток передохнули, дожидаясь удобного момента, а когда пушки дали по монастырю очередной залп — резко поднялись и рывком одолели два десятка шагов до дороги.

Пушкари, утонувшие в клубах дыма, не успели даже понять, откуда на них обрушились огромные лезвия в виде полумесяца, глубоко рассекающие тела и смахивающие головы. Несколько жалобных вскриков — и все было кончено.

Боярин Щерба в схватку не ввязывался. Подскочив к ближнему стволу, он приставил гвоздь к горячему еще запальному отверстию и несколькими ударами загнал его туда на всю длину. Стрельцы еще добивали последних пушкарей, когда он перебежал ко второй пушке и стал заклепывать запальник в ней.

Дым рассеивался не спеша, но странный шум все же привлек внимание польских копейщиков. Некоторые из них поднялись, подошли ближе… И ринулись вперед, криком поднимая тревогу:

— Ру-усы-ы-ы!!!

Под нарастающий лязг железа воевода что есть мочи заклепал гвоздем запальник последней пушки и с облегчением метнул молоток в сторону напирающих разбойников: все, теперь можно погибать. Пушки отныне годились только в переплавку: выбить из бронзы железный клин не то что татям, кузнецу не под силу. Проще новое отверстие высверлить. А сие нигде, кроме как в крупной мастерской, на станках с водяным приводом, не сделаешь. Без пушек же ляхам монастыря и за год не взять. Народу в обители мало, а погреба у братии солидные, с голоду в осаде не опухнут.

— Ну что, пся крев?! — закричал воевода, выхватывая саблю. — Иди сюда, головы стричь буду!

Его клич утонул среди других криков и лязга. Копейщики уже успели собраться изрядной толпой и напирали на горстку храбрецов. Трое стрельцов — один, похоже, уже сгинул — перехватили бердыши ближним хватом и не столько сражались, сколько пытались закрыться широкими лезвиями от множества пик. Карасику было чуть легче — он пришел со щитом. Однако от его сабли толку было мало.

Защитники быстро пятились, не в силах устоять перед напором поляков, те норовили попасть своими пиками стрельцам в лицо или ноги — Щерба же, пригнувшись, нырнул под щит холопа, подбив его вверх, оказался под древками копий и широкими взмахами вправо и влево, насколько мог дотянуться, рубанул ноги чуть ниже колен. Схизматики, падая, завопили. Их товарищи, что напирали сзади, стали спотыкаться и падать сверху. Пользуясь возникшей заминкой, воевода отскочил, махнул стрельцам рукой:

— Уходим! Вместе держаться, вместе! — Развернувшись, они пробежали сотни полторы шагов, когда боярин приказал: — Слушай меня! Стой, развернулись!

Как воевода и ожидал, поляки в своей погоне растянулись. Кто слабее — отстал, кто сильнее — был уже почти за спиной, но внезапный отпор их огорошил.

Стрелец слева, перехватив бердыш за низ ратовища, не просто повернулся, он еще и оружие разогнал в стремительном замахе. Попавшийся ему под клинок разбойник попытался закрыться древком, но столь сильного удара не выдержал, руки слегка согнулись, и лезвие достало до плеча, впившись в тело почти на ладонь. Карасик поймал пику ближнего поляка на щит, клинок сабли скользнул вдоль древка — и отсек врагу кисть руки. Щербе повезло: на него никто не кинулся. Однако разбойники набегали — отбиваясь, русские воины волей-неволей сдерживали шаг.

— Пятимся, пятимся! — закричал воевода. — Шире расходитесь, чтобы не обошли.

Узкая дорога, слева река, справа лес. Если повезет…

— Сдохни, москаль! — Босолицый лях в грязной, закопченной одежде с разбега ударил боярина копьем в грудь, но Котошикин, повернувшись и чуть отклонившись назад, пропустил наконечник по нагрудным пластинам юшмана, вдобавок еще, перехватив древко, дернул его к себе — и разбойник сам напоролся горлом на его клинок. Второй оказался шустрее, при взмахе сабли наклонился. Голову спас, но по пальцам лезвием схлопотал и завыл, кружась и забыв о сече. И мешая своим — так что добивать его воевода не стал, еще раз крикнув:

— Пятимся! Пятимся, други!

— О, господи! — Левый стрелец пропустил укол в ногу, упал на колено, и ему в бок впились сразу три копья. Белоснежная рубаха мгновенно стала красной и влажной, несчастный обмяк. Щерба же не мог даже сквитаться — до убийц ему было не достать.

— А-а, проклятье! — Карасик, оступившись, кувыркнулся через спину вниз к воде. Двое поляков мигом метнулись следом, но их пики вонзились в щит, которым успел укрыться холоп. Блеснуло понизу лезвие, подрубая щиколотки — и шельмец, подпрыгнув, прямо по воде со всех ног дал драпака к крепости, высоко вздымая брызги.

— Хоть кто-то ушел… — быстро отступая, пробормотал боярин. На него напирали сразу пятеро ляхов. Щерба насилу успевал отбивать стремительные уколы то вверх, то в сторону. Отвечать смысла не имело. Сабелькой до копейщика, увы, не достать. А извернуться, обойти, поднырнуть места уже не осталось.

Вскрикнул еще один заколотый стрелец. Русских на дороге осталось двое. И живы они были только потому, что разбойники, ощутив себя в безопасности, уже не сражались, а забавлялись, жаля быстрыми уколами, болезненными, но несмертельными.

— Вот и прославился… — пробормотал стрелец и всхлипнул. — Боярин, нас убьют, да? Убьют?

Рубаха и шаровары его были в крови. Паренек, похоже, в душе уже сдался, не отбиваясь, а только прикрывая бердышом грудь и лишь болезненно охая при каждом новом уколе.

— Никак ты, Тимоха? — узнал молодца воевода. — Что поделать, судьба. Придется умереть. Для того люди ратные и рождаются, чтобы живот свой за землю русскую отдавать. Пора и нам…

Боярин Щерба Котошикин опустил бесполезную уже саблю, снял с головы шелом и перекрестился:

— Прими, Господи, душу грешного раба твоего…

Грохнул выстрел. Чугунное ядро, сладострастно чавкнув, прошило тела столпившихся перед ним разбойников. В стороны брызнули кровь и мясо. Кто-то закричал, кто-то шарахнулся, кто-то молча повалился. Воевода, левой рукой сграбастав Тимоху за ворот, рванул его на себя, уволакивая в сторону монастыря, правой рубанул выжившего зачем-то поляка, сжимающего в руках обломок копья, еще одного ткнул кончиком сабли, упал, увлекая за собой парня.

Тут же часто загрохотали выстрелы, легко находя себе добычу в плотной толпе разбойников. Ляхи шарахнулись по сторонам в поисках убежища — но кто-то из них мстительно ткнул копьем в чудом спасшихся защитников обители. Тимофею повезло, боярину Щербе нет — острие, порвав кольца юшмана, прошло между пластинами и вонзилось куда-то в край живота. Вонзилось почти небольно — издевательские мелкие уколы были куда неприятнее. Или, может, он уже привык?

Пушка монастыря грохнула еще раз. Боярин Щерба закрыл глаза и пробормотал:

— Да благословит тебя Господь, отец Даниил. Век за тебя молиться буду.

— То не Даниил, боярин, то я, — прошептал в ответ Карасик. — Сейчас я тебя вытащу. Тут уж совсем чуток осталось. Быстро дотяну.

— Шлем не забудь, отцовский, — ответил ему воевода, роняя голову на песок… и с огромным облегчением проснулся.

Немного полежал в постели, приходя в себя, потом откинул край одеяла, посмотрел на свой бок. Живот с правой стороны, чуть выше бедра, сильно покраснел, намекая на возможность кровоподтека. Однако раны, разумеется, не было.

— Спасибо, на этот раз хотя бы не убили…

Евгений Леонтьев потер виски, поднялся, отправился в душ, под горячие упругие струи, быстро приводящие его в себя.

Подобный яркий сон был у него не первым. Причем он каждый раз был боярином Щербой — поначалу отроком, потом новиком, сотником. Теперь, вот, воеводой стал. Правда, над гарнизоном всего в десять человек. Но все равно — воевода в крепости. Холоп, однако, ото сна ко сну взрослел заметно. Прямо как в жизни. Прошлый раз возле Нарвы шведов били — ему лет двадцать было. А сейчас, почитай, сороковник, не менее.

Смущало только то, что сражались они возле Важского монастыря. Того самого, что раз за разом всплывал в его попытках найти древнюю школу. Между тем находился этот монастырь у черта на рогах, триста верст за Вологдой, на одном из притоков Северной Двины. Откуда там могли взяться польские разбойники?! Нет, понятно, что во сне может случиться все что угодно… Однако же раньше видения были куда правдоподобнее. Он им почти верил.

— Северная Двина… Поляки… — выбравшись из душа, отерся полотенцем Евгений. — Бред или не бред?

Вернувшись в комнату, он выдернул провод динамиков из системного блока, чтобы радостный клич проснувшегося компьютера не разбудил в соседней комнате мать, нажал кнопку выключателя, отправился на кухню, заправил кофеварку, запустил. Пока аппарат бухтел, разогревая воду, вошел на форум исторического сайта, открыл свою ветку и спросил:

«Кто-нибудь знает, поляки на Северной Двине с нашими когда-нибудь воевали?»

Быстрого ответа он не ждал: семь утра все-таки. Однако, принеся к компу чашку горячего кофе, Евгений с удивлением обнаружил, что Староверу тоже не спится. Под заданным вопросом уже подсвечивался красной галочкой ответ:

«Парень, тебя чего, в Гугле забанили? В тысяча шестьсот тринадцатом году, в Смутное время, поляки приперлись грабить Важскую землю. Через год были биты холмогорским воеводой и частью удрали, а частью осели на земле крестьянами. Наверное, у них случился острый приступ совести. Вместо того чтобы ломать и жрать — захотели строить и выращивать. А может, местным воздухом отравились? Чай, Двина — это вам не Польша зачуханная. Раз увидев, уезжать уже не захочешь».

— Опять Вага! — удивился Леонтьев, отхлебнул ароматного зелья и настучал ответ:

«Откуда они там взялись, в такой глуши?»

«Парень, у тебя проблемы с восприятием информации? — почти сразу отозвался Старовер. — СМУТНОЕ ВРЕМЯ!!! Поляки много где в те годы пошлялись, пока пинка не схлопотали. И в Поволжье отметились, и на Двине, и на Украине, и на Онеге».

Женя задумчиво почесал в затылке, пробежался пальцами по клавишам:

«А Важский монастырь они захватили или нет?»

В этот раз Старовер не отвечал довольно долго. Сообщение от него возникло лишь в половине восьмого:

«Нет никакой информации. В тамошних источниках указано только, что семь тысяч поляков засели возле Ваги, иногда делая набеги на другие окрестные места. Про монастырь отдельно не пишется ничего. Может, тогда его просто еще не существовало?»

«Он там с середины пятнадцатого века стоит!» — уж что-что, а дату основания таинственной обители Женя Леонтьев помнил назубок.

«Тогда странно…» — удивился Старовер.

«А не связан ли интерес уважаемого Ревизора к монастырю с небезызвестным полотенцем, которым он интересовался ранее?» — внезапно вклинился в их беседу Техник.

«Почему ты так решил, мужик?» — моментально откликнулся Старовер.

«Поляки пришли воевать, а вместо этого стали вдруг нормальными людьми и осели на землю. Нигде в других местах приличного поведения за ними как-то не замечалось. Если предположить, что они попали под воздействие священной реликвии, это объяснимо. Иначе подобное поведение покажется странным. Или у вас имеются другие предположения?»

«Ха-ха-ха! Авиатехник и материалист верует в колдовское влияние убруса на людей! — тут же отреагировал Старовер. — Дайте адрес вашего парткома, я сегодня же напишу донос!»

«Я технарь, а не язычник. Меня интересуют только факты. Если признаки воздействия существуют, то они есть. Если нет, значит, нет. И мне плевать, если факты противоречат вашим верованиям. Хоть христианским, хоть марксистским».

«А они есть?»

«Кто?»

«Факты!»

«Так за фактами не ко мне. Это ваш юный друг насчет Важского монастыря беспокоится».

«Наш юный друг, похоже, уже давно забыл и про нас, и про убрус, и про всех монахов, вместе взятых. Так что факты вам придется выпытывать у кого-нибудь другого».

«Думаю, ваш юный друг вас развел. Ему понадобились исторические факты для какой-нибудь курсовой работы, и вместо того, чтобы отсиживать зад в библиотеках, он просто маленько вас раздразнил, мой дорогой Старовер, и получил все необходимые ему факты на блюдечке».

«Я никого не разводил, — не выдержав, вмешался в их перебранку Евгений. — Просто мне сон об этом монастыре приснился. Несколько раз слышал, что подобные сны считаются вещими. Вот и поинтересовался».

«И чего получилось? На правду похоже али глупость примерещилась?» — спросил Техник.

«Поляки совпали, а насчет монастыря, не знаю. — Леонтьев подумал и добавил: — Если там под угловой башней закопан клад, то вещие сны и вправду случаются».

«Так надо съездить и посмотреть», — предложил Старовер.

Женя почесал в затылке. Подобная мысль ему в голову не приходила. Все же сон — это всего лишь сон. Однако, если вспомнить, что у Леонтьева после давешнего сотрясения мозга образовался почти месяц больничного — то почему бы и нет? Тем более что вокруг странной обители творилось так много таинственного. Правда, тут имелся один неприятный момент… Леонтьев поправил клавиатуру на столе, быстро заработал клавишами:

«Я даже не знаю, где он находится?»

«Зато я знаю, — моментально ответил Старовер. — Хочешь, покажу? Но тогда клад пополам».

Сообщение завершал веселый смайлик.

«Это был просто сон», — вздохнув, напомнил собеседнику Евгений.

«Он хочет забрать все себе, Старовер, — тоже со смайликом предположил Техник. — А давай плюнем на него и поедем вдвоем? Согласен пятьдесят на пятьдесят?»

— Вот прохиндеи! — улыбнулся Леонтьев и сообщил: «Только я знаю, где был тайник!»

«Уже нет, — напомнил ему Техник. — Угловых башен больше четырех не бывает. Найдем. Хотя с тобой было бы проще. Предлагаю десять процентов».

Женя рассмеялся шутке и ответил в том же духе:

«Облом! Я в отпуске и успею первым. Поеду завтра утром. Но если кто хочет, могу прихватить за компанию. С меня бензин и пиво, с вас дорога. Отчаливаем в десять от метро „Ботанический сад“, проезд Серебрякова. Темно-синий „гольф“ номер семьдесят два пятьдесят шесть. Кто не успел, тот опоздал».

«Я подумаю», — тут же пошел на попятную Техник.

«А я поеду, — ответил Старовер. — Надеюсь, до завтра не передумаешь, Ревизор».

Андигинский волок, проложенный от Ветлуги к реке Юг, оказался на удивление оживленным — боярину Басарге Леонтьеву и его побратимам по Арской башне пришлось даже записываться в очередь к артели, что вытягивала струги, ладьи и ушкуи из воды и перекатывала по сбитым плотно один к другому брусьям через длинный пологий холм.

К счастью, при волоке имелось сразу три харчевни, что позволяло путникам в ожидании своего часа поесть горячих разносолов и запить их бражкой, медом или вином в зависимости от желания и тяжести кошеля. Четверо бояр предпочли самую простенькую и недорогую, заняв один из столов, поставленных на вершине холма под парусиновым навесом, возле небрежно огороженных плетнем печей. За печами уходил под землю обложенный дерном крутой ход в погреб — и это было единственное долговременное сооружение.

Хотя, оно и понятно — зимой волок все равно не работал и нужды в трактире не имелось, а летом можно и полотняной крышей обойтись. Зато тяжелых, прочных столов, врытых в землю, тут было аж полтора десятка, вдоль которых стояли не менее монументальные скамьи из расколотых надвое сосновых стволов.

— Чего желаете? — подскочил к первым гостям пустующей пока харчевни шустрый половой. — Вот стол самый удобный. — Он деловито смахнул полотенцем со столешницы редкую хвою, нанесенную ветром. — Отсель сразу увидите, как ваш корабль от сходен возьмут и наверх затянут. А как до воды спустится, аккурат к нему и подойти сможете.

— Здесь, так здесь, — потянулся могучий боярин Тимофей Заболоцкий, шелестя кольцами спрятанной под епанчой[2] кольчуги. — Ой, кости все затекли от долгого сидения. Не поверите, дрова страсть как поколоть хочется!

— А и я бы не отказался! — кивнул Илья Булданин, ростом доходящий побратиму едва до подмышки. — Да и жарко еще…

— То есть меду стоячего вам из погреба холодного принести?! — моментом сообразил половой.

— Неси! — согласно махнул рукой Басарга, а боярин Софоний Зорин добавил:

— Сперва попить, потом остальное выберем.

— Сей момент! — сорвался с места слуга, и боярин Тимофей с облегчением отер тыльной стороной ладони пот со лба:

— За что же ты нас, друже, в железе и поддоспешниках томишь? Зной который день стоит, спасу нет, ан мы ровно для зимнего похода снаряжены.

— Потерпите, братья, чуть-чуть осталось, — попросил боярин Леонтьев, ныне царской волей ставший подьячим Монастырского приказа. — Рази забыли вы, как чужаки на двор наш с мечами вломились? Как меня на дороге живота лишить хотели? Поручение исполним царское, опосля отдохнем от души.

— Экий ты! — укоризненно покачал головой Илья Булданин. — На государя ссылаешься, а в чем воля его, не сказываешь.

— И не надобно, — тихо посоветовал боярин Зорин. — От излишнего знания голова порой больно тяжелой становится. Зело быстро с плеч слетает. Прогневался на побратима нашего Иоанн Васильевич и прогневался. Нашей дружбе страдать от того резона нет!

— От оно, с ледника даже нашел, — в стремительном разбеге примчался к ним слуга, выставил на стол вырезанные на немецкий манер деревянные кружки, водрузил на край увесистый бочонок и, опять же по немецкому обычаю, на глазах у посетителей вбил в донышко медный кран. — Три года настаивался, вас ждал! На липовом меду да с яблочной закваской!

Мед, даром что холодный, оказался неожиданно жидким, чуть кисловатым и зело шипучим. Но перегревшимся путникам именно такой и пришелся более всего по душе.

— Борщ есть вчерашний, холодный из погреба, — оценив состояние гостей, предложил слуга. — Щи тоже вчерашние, но нестылые, окуни копченые, пескари жареные, щука фаршированная, уха из щечек судаковых с шафраном, налим тушеный, белорыбица заливная, векошники из пластиц…[3]

— Что у тебя все рыба да рыба? — недовольно поморщился Илья Булданин, потирая ладонью рукоять сабли. — Устали мы с дороги. Убоины нам хочется запеченной, да чтобы горяченькая и с жирком!

— Дык ведь среда, боярин, — развел руками половой. — Постный день. Мало кто берет. Коли велишь, приготовим, честь по чести над углями зажарим. Да токмо обождать придется. А рыбное все хоть сейчас неси да на стол ставь!

— Борщ и щуку, — не стал долго привередничать боярин Заболоцкий.

— И мне того же, — кивнул Софоний Зорин.

— И мне, — присоединился к побратимам Басарга.

— Ну, тогда и я то же самое поем, — смирился Илья, опрокинул в себя остатки меда и добавил: — И еще бочонок тащи. Этот, мыслю, сейчас закончится.

Он разлил мед по кружкам, и путешественники с наслаждением выпили.

На взгорке под матерчатым навесом действительно было хорошо. Полотно уберегало от жаркого июньского солнца, ветерок освежал, а от крайнего стола открывался прекрасный вид на волок, построенный меж двух обширных топей.

Рыхлая болотина позволила местным смердам вырыть под склоном холма довольно просторную гавань, легко вмещавшую пять-шесть ладей. Дубовые сходни двумя массивными брусами уходили в воду, и работники как раз сейчас заводили на них темный, словно обожженный в костре, и лохматый от набитой между досками пакли ушкуй. Растянув на двух привязанных к носу веревках, подправляя длинными жердинами, пятеро потных, бритых наголо мужиков загнали корабль в нужное место, намотали веревки на торчащие из воды бревна, обитые кожей, дали отмашку — и паренек наверху огрел прутом пару волов, привязанных на упряжке к концу длинной слеги. Волы медленно пошли по кругу, и тут же закрутился ворот на вершине холма — видимо, соединенный со слегой невидимым от харчевни приводом. Ушкуй вздрогнул, пополз из воды, показавшись на свет целиком. Стало видно, что ползет он не сам по себе, а на деревянных салазках, утяжеленных по краям валунами.

К тому времени, когда слуга принес боярам угощение — салазки с грузом успели преодолеть уже половину пути до перевала холма. А когда бояре допили второй бочонок — они уже стояли наверху, и артель волочильщиков перецепляла канат, чтобы начать спуск ушкуя к Юге. Под откос корабль скатился и вовсе стремительно, глазом никто не успел моргнуть, и пока путники доели борщ и щуку — работники успели поднять на перевал крутобокую ладью с оскаленной лошадиной головой на носу. Вырезанной из дерева, разумеется.

— Сейчас и нас поволокут, — удовлетворенно кивнул боярин Булданин. — Ну что, еще по одной и в путь?

Ладья, раскручивая ворот, заскользила по блестящим от сала брусьям, с шумом и плеском вошла в темную торфяную воду заводи, подняв высокие волны и широко раскачиваясь с боку на бок. В какой момент артельщики успели размотать привязные веревки, Басарга не заметил — но судно, не задержавшись на салазках ни на миг, откатилось к берегу напротив.

На струге забегал, засуетился Тришка-Платошка, перед отъездом тоже обривший голову и купивший яркую атласную рубаху бирюзового цвета. Холоп принял от волочильщиков веревки, отмотал свою, причальную, отступил, чтобы не мешать. Прочих холопов видно не было. Вестимо, в каюте дрыхли, пока хозяев нет.

Этот маленький кораблик боярин Леонтьев купил по случаю. Хотел нанять какое-нибудь судно, чтобы добраться до Ваги, и наткнулся у причалов на татарина, что попытался продать купцам свой «каяк» — как он называл тесовую лодку примерно пятнадцати шагов в длину и трех в ширину, почти на всю длину обшитую сверху кожей. Басарга прошел бы мимо за ненадобностью, да холоп радостно крикнул:

— Глянь, боярин! Струг, как был у моего отца. Токмо наш открытый.

Этим все и решилось.

Платон, выросший на Шексне, управлялся с лодкой неплохо, в безветрие четырех весел вполне хватало, чтобы идти даже против течения. Единственным недостатком оказалось то, что в каюте, спрятанной под крышей из кожи и кошмы, было всего две лежанки. Бояре, опасаясь нападения, спали на них по очереди. А вот холопам приходилось дремать кому где получится. А ныне, похоже, они пользовались удачным моментом, чтобы вытянуться на тюфяках во весь рост.

В гавань вошел еще один ушкуй, приткнулся носом к влажному торфяному берегу, и корабельщики скинули сходни. На сушу, опираясь на посох, спустился чернобородый монах в черной с синим отливом рясе, опоясанный толстой матерчатой лентой с серебряными наконечниками. Размашисто перекрестился, жестом позвал за собой оставшихся на палубе людей. Видать, был на судне за старшего. Бритую голову служителя Господа укрывала чермная тафья с бисерной вышивкой, из-под подола выглядывали глянцевые носочки хорошо начищенных сапог. Посмотрев, как сноровисто артельщики играючи разместили струг на полузатопленных салазках, монах указал посохом на харчевню и вслед за попутчиками отправился наверх.

Вскоре под пологом стало шумно и тесно. Два десятка путников простонародного вида заняли целых четыре стола: некоторые сразу стали кричать в сторону кухни, чем хотят подкрепиться, другие требовали браги и пива, третьи спрашивали, что у хозяев имеется. Половые, каким-то непостижимым образом разбираясь в этом гомоне, спешили вынести на столы глиняные кувшины и деревянные миски, блюда с жареной рыбой и лотки с заливным.

Самым последним, не торопясь и с достоинством, к харчевне поднялся монах. Выглядел он отнюдь не старым: голубые глаза, густая и черная, но подозрительно короткая и ровная борода, причем тщательно вычесанная. Словно служитель Божий вопреки обычаям ее подстригал, не боясь небесной кары. Кожа лица была гладкой, однако вокруг голубых глаз и на руках были заметны морщинки.

— Сюда иди, отче! — окликнули монаха сразу несколько шумных путников. — Мы тебе тут место заняли, батюшка! Мы тебе меда заказали холодного! Не побрезгуешь по корцу с каменщиками опрокинуть?

Похоже, среди простолюдинов священник успел заслужить немалую любовь и уважение.

— Отчего не выпить с добрыми молодцами, людьми православными. — Монах занял отведенное ему место на отдельной скамье, у центрального стола, поднял налитую до краев кружку, степенно кивнул: — За мастерство ваше, дети мои!

— Любо игумену, любо! — дружно и весело ответили каменщики, зашевелились: — Дозволь угостить тебя, батюшка? Чего к столу желаешь?

— Да ушицы рыбьей похлебать, мне более и не надобно.

— Уху! Уху! Уху! — вразноголосицу закричали суетящимся у печей стряпухам ремесленники.

Легкий струг побратимов тем временем уже поднимался по склонам. Быки, бредущие по кругу, его веса, похоже, и вовсе не замечали, а пятерка артельщиков заметно отстала от убегающих салазок.

— А чего там с бабой этой далее было, отче? — подливая монаху меда, поинтересовался молодой кудрявый каменщик в красной косоворотке и зеленых шароварах.

— Это, с княжной той страшенной? — переспросил святой отец. — То, не поверите, случай вышел просто сказочный…

Басарга, выпрямившись, стал прислушиваться к разговору. Бояре Илья и Софоний с тревогой переглянулись, Тимофей Заболоцкий тихо выругался себе под нос. Монах же хлебнул хмельного меда, пригладил свою короткую ухоженную бородку и продолжил хорошо поставленным на молебнах голосом:

— Приехала этим годом в Кирилло-Белозерскую обитель княжна одна московская. Уж не ведаю, чем она либо родители ее Всевышнего обидели, однако же видом своим страшна была до нестерпимости. И рябая, и пучеглазая, и тощая, ровно Кощеева невеста, прости меня, Господи. И вы представляете, какой милости она вымолить в сем святом месте пожелала? Любви запросила от добра молодца, да чтобы честной была и бескорыстной!

Ремесленники с готовностью расхохотались, однако монах остановил их взмахом руки:

— Да что же вы ржете, окаянные?! Грешно разве девице юной любви страстной возжелать? Не о том сказываю, о другом речь веду! Угадайте, чем Всевышний на молитвы ее ответил?

— Слепого послал? — тут же догадался один из каменщиков.

— Старика ветхого? — предположил другой.

— Урода такого же, как сама она?

— Больного лишайного?

— Нет, дети мои, даже таких молодцев не смог сыскать для нее Господь на всем белом свете, — уныло развел руками священник. — Настоятель Федор поведал, что Всевышний ее через месяц лучшим местом в свите царской возвысил. Откупился по немощи, ибо молодца для такой бабы даже ему найти не по силам оказалось!

Ремесленники зашлись в оглушительном приступе смеха.

— Наверное, надо… — не выдержал подобного поругания даже миролюбивый обычно Тимофей.

Илья только осклабился и подтянул к себе за краник опустевший бочонок.

Басарга поднялся молча, быстро пробрался к столу рассказчика, аккуратно вынул из рук монаха кружку, снял тафью с его головы и вылил мед на бритую макушку. В наступившей тишине ласково поинтересовался:

— Еще чего рассказать не хочешь?

— Ах ты гнусный прыщ! — Божий слуга вскочил, подхватил посох и попытался с размаху огреть боярина по голове. Но на близком расстоянии сделать это оказалось непросто: Басарга легко отклонился и с наслаждением вогнал кулак в темную бородку. Святоша кувыркнулся через скамью, но почти сразу сбоку заорали: «Бей его!!!» — и досмотреть, как там выглядит монах после преподанного урока, боярин не смог.

Басарга, оборачиваясь на крик, успел увернуться от кулака, снизу вверх ударил в ответ, после чего сзади навалились сразу несколько каменщиков, хватая за руки и за шею, еще трое, мешая друг другу, принялись бить его спереди, но не очень успешно: лицо почти до глаз закрывали лапы висящих сзади ремесленников, а ударов по телу боярин Леонтьев почти не ощущал. Броня и поддоспешник пришлись как нельзя кстати.

Сбоку в толпу врезался Илья Булданин, колотя бочонком куда придется, и отвлек на себя несколько человек, сзади подступил Тимофей Заболоцкий и по очереди оприходовал каждого из висящих на Басарге смердов могучим кулаком по макушке. После такого каменщики сразу обмякали и сползали вниз. Боярин Леонтьев, почуяв облегчение, ринулся вперед, опрокинув увлекшуюся тройку ремесленников и вколотив каждому нос в лицо. За спину он больше не опасался — на Тимофея Заболоцкого простолюдины хоть и напрыгивали, но с опаской, одолеть не надеялись.

Из-под стола наконец-то выбрался монах, вскинул посох, удерживая хватом посередине — и тут в драку вмешался боярин Софоний, громко рявкнув:

— А ну, ш-ша!!! — и взмахом сабли разрубил принесенную служителю Божьему миску с ухой. — Охолонись!

Блеск обнаженного клинка подействовал на драчунов отрезвляюще — махать руками они перестали, хотя кулаки все еще и сжимали и поглядывали друг на друга с ненавистью.

— Стыдись, святой отец! — покачал головой боярин, глядя на монаха. — В игуменах ходишь, а треплешься, ровно баба базарная! Как можно в звании твоем о женщине набожной пакости всякие прилюдно сказывать? И вы тоже, люд православный! Нешто нехристей на ваш век не хватает, меж собой драки затеваете?

— А ты кто таков, чтобы меня стыдить, человече? — повел посохом в его сторону монах.

— Боярин Зорин я, сирота московский. Софонием в церкви нарекли.

— Сирота… — хмыкнул святой отец, однако посох опустил. Попробовал ладонью окровавленные губы, поморщился. — Безбожники окаянные!

— Пошли, братья, — позвал за собой друзей «московский сирота». — Струг наш ужо вниз поехал. Догонять надобно.

— Бояре, бояре! — встрепенулся, пользуясь затишьем, половой. — Гривенник с вас за все!

— Лови! — бросил ему пятиалтынный Басарга. — И векошников корзину к стругу принеси!

Побратимы отступили к гавани, в которой уже качался на воде их маленький корабль. Впрочем, никто из окруживших монаха каменщиков преследовать их не пытался. Слуга из харчевни принес на берег корзину с горячими пирогами.

— Это вам, — поднимаясь на борт, указал холопам на угощение Басарга. — Давай, Тришка, отчаливай!

Холоп кивнул, подхватил весло, оттолкнулся им от берега, перебежал на корму, несколько раз гребнул в сторону, разворачивая судно носом к протоке, уселся на край, гребнул вдоль борта, подгоняя струг вперед. Рулем Тришка-Платошка не пользовался — у рыбацкого сына и так получалось неплохо.

— Пойду-ка я покемарю, — довольно похлопал себя ладонью по животу боярин Булданин. — Наелся, напился, косточки размял. Самое время и поспать!

— Это верно, — согласился Тимофей. — Хоть немного повеселились после тоски-то в четырех стенах. Почаще надобно у трактиров останавливаться!

Тем не менее он вслед за товарищем нырнул обратно в «четыре стены», в крытую каюту струга. Софоний же, расстегнув пояс, положил его рядом, скинул сапоги и сел на борту, свесив ноги вниз. До воды ступнями он, однако, не доставал, довольствуясь свежестью встречного ветерка.

— Совсем ты нас бронею умучил, дружище, — вздохнул он. — Жарко же, Басарга! Может, скинем?

— Ныне, вишь, пригодилась, — кивнул в сторону удаляющегося волока боярин Леонтьев. — Может статься, и еще понадобится.

— Не знаю, — пожал плечами его побратим, пригладив пальцами тонкие усики и аккуратную острую бородку цвета спелой вишни. — Коли на Ветлуге нас никто не обгонял, так и вестей о нас передать некому. Откель засаде взяться?

— Так на путях торных не токмо иезуиты засады устраивают. Тут иной раз и обычные душегубы шалят.

— И то верно, — усмехнулся боярин. — О разбойниках обычных я как-то не помыслил.

Басарга тоже скинул сапоги, снял саблю, уселся рядом, тихо спросил:

— А ты чего, и вправду сирота?

— Подкидыш, — пожал плечами Софоний. — Младенцем у ворот Ивановского монастыря[4] оставили. Монашки и приютили Христа ради. Говорят, симпатичным очень оказался, страсть как прихожанам нравился. Боярыня Карташева, едва увидела, столь умилилась, что постоянно на мое воспитание серебро жертвовала. Да и сейчас пару раз в год судьбой моей интересуется и кошель на расходы оставляет.

— Да? — В душе Басарги Леонтьева шевельнулось смутное подозрение, однако высказывать его он не стал, спросив вместо этого: — Как же ты тогда в бояре попал?

— Князь Воротынский по милости своей Зоринским углом пожаловал, — пожал плечами боярин Зорин. — Восемь дворов. Водовозы там обитают. Подати небольшие, ан платят исправно, жаловаться не могу. Четырнадцать годков мне было, когда Михайло Иванович меня там на дворе увидел. И так я ему приглянулся, что к себе решил забрать и тут же на обучение в обитель Костянскую отправил. Через два года князь Кураев за меня поручился, дабы новиком в реестр записали, боярин Шеин тогда же мне доходы с рядов торговых Неглинских подарил, а боярин Пижма долю свою от мельницы на Яузе. Мыслю, везуч я очень. Так всем нравлюсь, что ни доходов, ни серебра не жалеют…

Вопреки словам улыбался Софоний криво и грустно. Странное везение не знающего родителей сироту, похоже, только угнетало.

Басарга, не найдя что сказать, лишь тяжко вздохнул.

Струг же тем временем, миновав пару излучин, попал на разлив, пропустил мимо три идущих встречь ладьи, глубоко осевших в воду, закачался на волнах. Тришка, оценив размеры открывшегося простора, вытянул весло, перебежал к левому борту, распустил узел веревки, споро поднял носовой парус.

— Ты чего делаешь? — оглянулся на него Басарга. — Лес же впереди!

— Просвет за ним, боярин! Проскочим!

Паренек оказался прав. Разогнавшись на разливе, струг быстро проскочил тенистую узость меж двух мрачных ельников и снова вышел на открытое место. Правда, просветом оказалось затянутое рыхлым брусничником болото, разрезанное посередь речным руслом — однако ветер тут все равно оставался свежим, и судно резво бежало вперед, с шипением разрезая черную воду.

— Далеко нам еще, друже? — спросил Леонтьева боярин Зорин.

— До Ваги-то? Где-то с тысячу верст, наверное, — пожал плечами Басарга. — Роспись путевая в сундуке лежит, а так не помню.

— А ведь хорошую роспись Матрена-книжница тебе перед отъездом принесла? — оживился боярин. — Без нее мы бы точно средь проток лесных заплутали. И приметы все указаны, и отвороты, и по какой из рек сколько плыть надобно. Даже Ветлугу, и ту бы без росписи ейной не нашли. И собою купчиха хороша: статная, румяная, веселая! Есть на что посмотреть. И тебя, Басарга, любит, хоть ты нос от нее и воротишь. Не баба, а сокровище!

— Тебе роспись принести, друже? — хмуро ответил боярин Леонтьев.

— На что мне роспись, побратим? — хмыкнул Софоний и откинулся на спину, на мягко спружинившую крышу каюты. — Течение само приведет. Плыви себе да плыви, куда вода несет. Нет дороги лучше реки! Ни пыли, ни вони, ни ям, ни мостов ломаных. Тишь да прохлада. Она тебя и везет, она тебя и кормит, она тебя перед сном и укачивает… Верно сказываю, Тришка-Платошка?

— Верно, боярин, — с готовностью подтвердил холоп. — Лучше воды дороги нет.

Проезд Серебрякова оказался на удивление пуст, ни одной машины. Леонтьев припарковался в «кармане» почти рядом с выходом из метро, заглушил мотор, откинул спинку сиденья, закинул руки за голову и закрыл глаза. Пребывание на больничном изрядно расслабило молодого человека, и он привык спать чуть ли не до полудня. Десять утра теперь казались Жене чем-то вроде предрассветной туманной рани. Однако задремать он не успел — в окошко постучали, и в приоткрытое окно сунула нос рыжая веснушчатая девица в ветровке, цветом похожей на ржавую консервную банку.

— Но пасаран! — сжав кулак, подмигнула ему девица. — Это ты, что ли, Ревизор?

— Я, — удивленно поднялся Евгений. — А вы кто?

— Старовер, — подмигнула ему девица. — Чего, неужто не узнал?

— Подожди, но ведь он… это… — растерянно пробормотал Леонтьев. — Ему ведь пятьдесят три!

— Уже пятьдесят четыре-то, — поправила девица. — Полтора года аккаунту! — Она обошла машину, открыла заднюю дверцу, небрежно забросила туда потертый рюкзачок, потом бухнулась на сиденье рядом с водителем: — Ну че, поехали?

— Ты Старовер?! — все еще не мог поверить Женя.

— Ну да, выгляжу чуток моложе, — кивнула рыжая, поправила волосы, собранные на затылке в тугой хвост и перехваченные банковской резинкой. — Это же Интернет, парень! Если старикашка пишет на сайт, что ему шестьдесят восемь, это еще не значит, что он не девочка четырнадцати лет.

— Тебе четырнадцать?!

— Не боись, девятнадцать, — рассмеялась она. — За совращение-то малолеток не привлекут. Так мы едем или че?

— Но зачем?!

— Да обрыдло, когда старперы тупоголовые в ответ на любые аргументы отвечают: «Вот когда вы подрастете, милочка, получите образование и прочитаете Ключевского с Гумилевым в пятый раз, вы поймете, насколько ваши жалкие факты смешны и неинтересны», — гнусавым тоном прочавкала она. — Вот, чтобы подобную дребедень мне больше не отвечали, я себе пятьдесят лет в аккаунте и нарисовала.

— Помогло?

— Не совсем, — пожала плечами девица. — Оставшись без единственного аргумента, старперы перестали отвечать вообще. Кстати, меня Катей зовут…

Она протянула Леонтьеву тонкую холодную ладонь.

— Женя… — Евгений все еще не мог переварить столь неожиданного превращения пожилого историка во взбалмошную голубоглазую малолетку. — Родители-то хоть знают, что ты уехать собираешься?

— Я, парень, уже три года самостоятельно живу, — с легкими презрением скривила губы девица. — Сама зарабатываю, сама койку в общаге снимаю. Так что в разрешении-то выглянуть из-под маминой юбки не нуждаюсь.

— Понятно, — пожал плечами Женя. — Приехала поступать и провалилась.

— Парень, да ты просто Шерлок Холмс! — хмыкнула Катя. — Будешь давить меня интеллектом на месте или все-таки поедем?

— Подождем. Может, Техник подойдет?

— А, совсем забыла! — Девица дотянулась до рюкзака, оторвала липучки, вытянула маленький нетбук, раскрыла, быстро постучала по клавишам, повернула экраном к Жене. Там, возле аватарки Техника, появилась надпись: «Прошу прощения, завтра командировка на „Авиастар“». Причем в реквизитах указывалось, что сообщение оставлено три секунды назад.

— Ты еще и Техник? — вскинул брови Леонтьев.

— После того как я нарисовала себе полтинник-то, — закрыла маленький компьютер Катя, — со мной больше никто не спорит. Старперы боятся, а детишки нонеча глупы, что горные козы. Вот и пришлось второй аккаунт открывать, дабы поговорить хоть иногда с умным человеком.

— Однако… — Женя Леонтьев понял, что скучно ему в этой поездке точно не будет, и завел мотор. — Не боишься? Непонятно куда, непонятно зачем, с незнакомым мужиком…

— А чего мне бояться? — Она слегка сползла вниз и откинула затылок на подголовник сиденья. — Работа у меня тоскливая, дети по лавкам не плачут, кошку с собакой еще не завела. Так что бросать-то толком нечего, все свое ношу с собой. А здесь приключение! Клады, пиастры, путешествия. Опять же и секс-то мне нравится, коли ты на это намекаешь. Можешь моей беззащитностью пользоваться, разрешаю.

— Даже так? — покосился на нее Евгений, воткнул передачу и выкатился на проулок. — И часто ты, Катенька, так за приключениями отправляешься?

— Хрен тебе, а не секс, — сложила девица фигуру из трех пальцев. — Чтобы намеки грязные больше не отпускал!

— Вообще-то это ты первая о своей свободе и вольности заявила, — напомнил Женя.

— Мало ли кто чего заявил! — передернула она плечами. — Ишь, какая цаца! Ты у меня первый-то такой, если хочешь знать. И вообще я себя в строгости держу. У меня планы серьезные на карьеру, и сгорать, как свечка, я не собираюсь.

— Ты уж определись как-нибудь, Катенька, кто ты такая? — попросил Леонтьев, выкатываясь из «кармана» на проезд Серебрякова. — То ли секс любишь и приключения, то ли в строгости живешь?

— Если девушка любит секс, это не значит, что она ходит по рукам, — загнула один палец пассажирка. — Приключения и постель — это две большие разницы, — загнула она второй, — и если дама пожелала по случаю срубить немного денег своим умом, это не значит, что она постоянно мотается туда-сюда на синих немецких развалюхах! Я просто намекнула тебе, чтобы ты расслабился. Со мной можно договориться.

— Срубить каких денег? — не понял Евгений.

— Мы едем искать клад. Разве нет?

— Это был сон, Катенька. Просто сон, — покачал головой Леонтьев. — Я еду не потому, что рассчитываю на клад, а потому, что вокруг монастыря этого очень уж много совпадений по нынешней весне случилось. Вот и решил прокатиться, раз уж у меня образовалось несколько свободных недель. А клада скорее всего нет. Даже наверняка нет. Хочешь, высажу?

— Нет уж, нет уж, так просто ты от меня не отделаешься, — покачала головой девушка. — Раз поехали, значит, поехали.

— Уверена?

— Я готова рискнуть, — пожала Катя плечами. — Вместе сходим к угловой башне, вместе заглянем в тайник. А там ясно будет. Договорились?

— Договорились, — согласился Евгений. — В компании веселее.

«Гольф» тем временем нырнул под путепровод, развернулся, выехал на четырехполосное Ярославское шоссе. Леонтьев вырулил в третий ряд и вдавил педаль газа. Ему предстоял долгий-долгий день.

— Ты в какой институт поступала, Катя? — поинтересовался он. — На истфак?

— Сам ты «фак», — ответила девушка. — В Лесотехнический. Но на платный у меня бабла нет, а бесплатный еще дороже стоит. Пролетела, как фанера над Парижем.

— Как же ты тогда на историческом сайте оказалась?

— Хобби… — пожала она плечами. — А ты у нас кто по профессии?

— Бухгалтер.

— Ни фига себе! — громко хмыкнула Катя. — Вот уж чего не ожидала, так не ожидала. У тебя-то откуда такой интерес к убрусу взялся? Ты, как я заметила, в истории разбираешься не больше, чем я в баллистике.

— У меня к нему вообще никакого интереса. Случайно столкнулся.

— Где?!

Евгений почувствовал, как дрогнул и изменился ее голос, покосился на девушку. Она заметно побледнела, отчего веснушки ярко проступили на носу и щеках, и вся вытянулась, как лиса, услышавшая мышиный шорох.

— Ах, вот оно что! — Теперь для молодого человека все встало на свои места. — Ты решила, что убрус находится в кладе?

— Это такая вещь… — не стала отнекиваться Катя и мечтательно произнесла: — Такая вещь… Если в евровалюте измерять, то пять-шесть «КАМазов» стоить должна. Бортовых, десятитонных. Даже если шансов один на миллион, и то стоило рискнуть.

— Ты ошибаешься, убрус тут ни при чем. Так что… Еще не поздно сойти.

— Я же сказала: есть смысл рискнуть, даже если шансов один на миллион. В принципе ничего не меняется. Прокачусь-то, раз уж ввязалась. Чтобы потом всю оставшуюся жизнь локти не кусать, вспоминая про упущенную возможность.

— Забавно… А почему ты вообще решила, что убрус может быть там?

— Ну, как тебе сказать, Пятачок? — задумчиво почесала затылок его спутница. — Ну, вот представь себе, что кто-то спрашивает в Инете: «Кто знает, как можно кокаин от сахарной пудры отличить?» А потом: «Какая доза кокса безопасная? А его нюхают или глотают?» Потом: «Как пограничники кокаин ищут?» И наконец: «Кто знает, почем кокс в Москве продают?» Вот ты бы чего подумал?

— Что кто-то случайно нашел пакет с кокаином и не знает, чего с этим делать.

— Умница, парень, соображаешь, — похвалила его Катя. — Вот ты с убрусом вел себя точно так же. Будто чего-то такое нашел и сам не понимаешь, что именно?

— У меня его нет.

— Это я уже поняла, — кивнула девица. — Но каким-то краем он тебя касается. Так что, когда я услышала про клад… Ну, грех-то было не попытаться!

— Так вот почему ты предложила съездить и посмотреть?

— А ты думал, я в твою слепую аватарку влюбилась? — съязвила девица. — Конечно, поэтому! Ты же вдруг взял и согласился. Тут уже обратного пути вообще не осталось. Пришлось паковать вещички. Если хочешь чего-то в своей жизни добиться, нужно уметь рисковать.

Всего за три дня струг скатился по течению до сияющего десятками золотых куполов Великого Устюга. Однако останавливаться Басарга не разрешил — и их корабль, подняв оба паруса, стремительно вырвался на простор Северной Двины. Ветер дул попутный, вниз по реке путники помчались, словно бегущая рысью породистая степная лошадь, и уже на второй день миновали богатую Плесу[5], за которой и впадала в Двину река Вага. Платон резко переложил руль и, описав широкую дугу, буквально влетел в окаймленное длинными песчаными косами устье.

— Мартын, передний парус затяни! — грозно крикнул паренек, и холоп боярина Заболоцкого бегом помчался исполнять приказ. — Весла готовьте, ветер уйти может!

Однако ветер никуда «не уходил». Русло реки шириной почти в двести саженей позволяло стругу уверенно лавировать от берега до берега, ловя даже слабые порывы, и кораблик медленно, но неуклонно пробирался все выше и выше против течения.

— Которая из рек Ледью будет, боярин? — поинтересовался Платон, когда они подошли к какой-то протоке. — Как мне ее определить-то?

— Вверх иди, пока до города уездного не доберемся. Воеводе тамошнему грамоту жалованную покажу, а уж опосля поместье смотреть станем.

— Дык, темнеет уже. Ночью супротив реки особо не попетляешь, враз на мель вылетим. Останавливаться надобно.

— Надо, так остановимся, — невозмутимо кивнул боярин.

Остановиться и вправду пришлось — уже поздним вечером в сгустившейся темноте рыбацкий сын сослепу вылетел-таки на очередную песчаную косу. Снимать с нее лодку не стали — только выправили на ровный киль и легли спать. А на рассвете, высадив холопов за борт, бояре выдали им веревочный конец. Снимать струг не пришлось — сам на воде закачался, когда на четырех человек легче стал.

Двигаться на бечеве вышло куда быстрее, чем под парусом, и не в пример легче. Вага оказалась рекой мелководной, в десяти саженях от берега глубина была немногим выше колена. Небольшому кораблику этого вполне хватало, чтобы не цепляться брюхом за дно.

Вскоре после полудня за очередной излучиной обнаружился деревянный храм, обнесенный неровным низким частоколом. Возле церкви стоял солидный сруб на подклети, ворота тоже были сделаны солидно, двойными, да еще и с луковкой над ними.

— Вот проклятье… — тихо выругался Басарга. — Неужели это он? Эй, Тришка-Платошка, бросайте бечеву! Нам на тот берег надобно.

Холопы, поднявшись на борт, взялись за весла, перегнали струг через реку, а когда нос выскочил на песок берега, повалились без сил.

— Пива можете выпить, — сжалился над ними Басарга. — Вроде как бочонок в носовом трюме еще остался.

Но слуги вымотались так, что даже не пошевелились.

— Ладно, пусть отдохнут, — первым перевалил через борт Тимофей Заболоцкий. — А мы пока хоть глянем, что за место? Может, батюшка приветит. Почитай, полмесяца к причастию не подходили.

Бояре, привычно проверив оружие на поясах, направились к воротам, скинули шапки, перекрестились на образ Николая Чудотворца, висящий над входом, шагнули во двор. Здесь было тихо и пусто, и только одинокий седой инок, сидя на паперти крыльца, старательно растирал что-то деревянным пестиком в небольшом ковше. Судя по едкому запаху — скорее всего горчицу.

— Бог в помощь, отче, — слегка поклонился Басарга. — Чего это у вас церковь одна-одинешенька в лесу на отшибе стоит? Кого окормляете?

— Сие не просто храм, добрый человек, — прошамкал старик. — Сие обитель святая, пустынь Трехсвятительская, преподобным Варлаамом Важским основанная, в коей он постриг принял и за то годами долгими был награжден и нетленными мощами нам вернулся, чудо Господнее явив и святость свою доказав язычникам диким, в сих местах попущением бесовским по лесам прячущимся…

Руки инока работали так же мерно и безостановочно, как его язык. Старик длинным однообразным тоном изливал гостям историю монастыря, не делая заминок даже для того, чтобы вдохнуть воздух, и не обращая внимания, слушают его или нет.

— Службы-то вы стоите али нет никого, кроме тебя, отче? — громко поинтересовался боярин Заболоцкий.

— А вы сами кто будете? — внезапно поинтересовался инок.

— Подьячий я от Монастырского приказа, — вмешался в разговор Басарга Леонтьев. — Проверяю, каково с порядком в обителях заволочных?[6] Не берут ли лишнего от земель и лесов царских, стоят ли службы али лытают от долга христианского, не пропадает ли где добро церковное, не продается ли в руки чужие…

Инок молча поднялся и быстро-быстро заковылял в глубину двора.

— Эй, отче, ты куда?! — разочарованно вскинул руки Илья Булданин, но монах его вроде бы и не услышал. — И что теперь?

— Думаю, сейчас будет продолжение, — ухмыльнулся Софоний Зорин.

Он оказался прав. Едва пожилой чернец скрылся в доме с подклетью, как почти сразу из дверей выскочил другой монах — помоложе, с бородкой покуцее, в зеленой отчего-то рясе и слегка сгорбленный вперед — словно торопился куда-то, а разогнуться забыл.

— Мир вам, добрые люди, — перекрестил гостей второй монах. — Какими судьбами в наших краях?

— Что же это у тебя, батюшка, все в таком запущении стоит? — развел руками Басарга. — Вроде бы обитель известная, вроде бы преподобный Варлаам нетленные мощи свои тут явил. А выглядит все… У смерда иного двор и то опрятней смотрится. Шатер на храме истлел, двор песчаный, тын разве токмо козу удержать годен! И это монастырь?

— Помилуй, боярин, да как же нам со всем сим хозяйством управиться, пяти старцам-то! — Монах перекрестился, затряс руками: — Сие же пустынь, не храм городской. Милостыни, почитай, и нет, вкладов никто не несет. Преподобный, когда обитель строил, ловы и леса-то отписал, да токмо Иоанн Васильевич[7], Грозный именем, всех детей-то его возьми да и в Кострому отсели! Тако мы без вос… вас… воспоспешивания мирского и остались. Дети, знамо, не оставили бы обитель предка своего, усыпальницы родовые без пригляда… Ныне же, вот, токмо уловами на Ваге кормимся, да из леса черного милостью воеводы сухостой на дрова берем. А как мощи преподобного свету явились, так он оклад серебряный для иконы святого обители нашей подарил!

— Вот, проклятье… — снова тихо выругался Басарга.

Он ожидал увидеть здесь что-то совсем другое. Богатое хозяйство, крепкие стены, сплоченную братию, сияющие храмы с высокими звонницами. И, вестимо, государь тоже мыслил, что в далеких заволочных землях, с незапамятных времен не знающих войн и набегов, в сытых, многолюдных и обильных, монастырь должен выглядеть ничуть не хуже, нежели в Москве или Ярославле. Однако же… Однако многолюдье здешних обитателей, похоже, бесследно растворялось в бескрайних просторах Двинских земель.

Увидев монастырь воочию, Басарга сильно усомнился, что братия способна уберечь сокровище, доверенное ему государем. Святыню, за которую положили свои животы молчальники Кирилловской обители и за которую пришлось проливать кровь ему самому. Забор, более на огородный похожий, церковь-развалина да несколько стариков, видом ничуть не лучше… Где им отстоять ценность, за которой старицкие прихвостни, не колеблясь, до полсотни холопов отправляют?

Однако же приказа царского не исполнить дьяк Монастырского приказа тоже не мог. Боярская честь не позволяла.

— Мы на великого князя зла не держим, — забеспокоился монах. — Он монастырю нашему угодья отписал немалые. Луга заливные, пять деревень от своего удела, ловы поважские… Мы за Иоанна Васильевича Бога молим!

— И где смерды ваши? Отчего подати не платят, барщины не отбывают?

— Так ведь, боярин… В деревнях-то тех пятнадцать дворов во всех пяти всего и набирается. Хлеба, соли, свечей, дров, сена и соломы привозят, и то хорошо. С ловами же мы и сами управляемся. Как бы эта… братья Никодим, Герасим и Афиноген ныне аккурат ставни проверяют. По хозяйству тоже смерды подсобляют, когда зову… Заместо барщины то есть… Пашни-то нет у обители, на нее не пошлешь.

— Проклятье! — опять едва не сплюнул от разочарования Басарга. — Как же вы живете тут в такой нищете?

— Так с ловов и живем, боярин. Пища скромная, для чистоты душевной полезная. Молитвою, да рыбой, да грибами лесными сыты и бываем. В пустынь безлюдную мы ведь не за чревоугодием ушли, а во спасение души своей после жизни многогрешной. Ты токмо скажи, боярин, отчего недоволен ты так? Нешто прогневили чем по незнанию? Али опалу государеву слабостью в молитвах вызвали?

— Государь, прознав про явление миру мощей преподобного Варлаама Важского, пожелал вклад в обитель вашу внести на двести рублей и образами святыми одарить, — хмуро ответил ему Басарга, откинув подол епанчи и положив руку на рукоять сабли.

— Слава Всевышнему! Услышал Господь наши молитвы! Смилостивился над тяготами нашими! — Инок упал на колени и принялся истово креститься, отвешивая земные поклоны.

Боярин Леонтьев почувствовал себя так неуютно, что его бросило в жар. Лицо и глаза служитель Божий обращал, естественно, к небесам. Вот только стоял на коленях перед ним. Как назло, именно в этот момент в ворота въехал возок, на котором сидели еще три старца в монашеских рясах. От представшего им зрелища чернецы изменились лицами, спрыгнули с телеги. Один из них потянул с собой лежащий среди соломенной подстилки топор, другой — достал засапожный нож.

— Отец Володимир, что случилось? — поинтересовался третий, пока еще безоружный.

— Радуйтесь, братия! Государь услышал о тяготах наших и вклад прислал в монастырь на двести рублей!

Старцы дружно рухнули на колени.

— Ну-ка, хватит! — не выдержал Басарга. — Лучше в храме своем за здоровье Иоанна Васильевича помолитесь и долгих лет ему пожелайте! Давайте вставайте да ступайте в церковь! Я же покамест за кошелем схожу.

Служба за здравие государя Всея Руси Иоанна Васильевича вышла, наверное, самой воодушевленной и искренней со времен строительства Трехсвятительской церкви. С удивительной легкостью получили отпущение всех своих грехов и путники. Басарга даже засомневался — вправду ли настоятель пустыни отец Владимир расслышал его признание в рукоприкладстве по отношению к священнику или на что-то отвлекся? Но в любом случае совесть его была теперь чиста.

Однако, прежде чем передать монастырю вклад, боярин обратился к своим спутникам:

— Ныне, други, прошу ненадолго оставить меня с братией наедине, дабы увещевания царские, токмо им предназначенные, передать.

— Да-да, люди добрые, — закивал настоятель, — прошу вас в трапезную ныне пройти. По обычаю древнему, путников проезжих накормить мы обязаны[8]. Уж простите, снедь вся наша постная. Однако же, чем богаты, тем и рады.

Это предложение было встречено с полным воодушевлением, и боярин Леонтьев очень быстро остался наедине с тремя монахами: самый ветхий из монастырской братии и один из рыбаков ушли хлопотать с угощением.

Двери церкви затворились, и в наступивших сумерках подьячий Монастырского приказа негромко потребовал:

— Ныне желаю, чтобы здесь, в храме Божьем, вы, святые отцы, поклялись мне сохранить навечно тайну великую, что я вам именем царским доверю. Что не расскажете о тайне сей никому ни в этой жизни, ни в мире загробном! Не бойтесь, кощунства от вас не потребую. Тайна сия лишь благо обители вашей принесет и всей церкви Христовой. Слово государево за мной и служба царская. Иной воли не имею.

— Коли на благо веры Христовой дела твои, чадо, то вот тебе крест, ни одна мука слова из меня не вырвет! — пообещал настоятель.

— Язык себе скорее откушу, нежели выдам, вот те крест, — осенил себя знамением инок Афиноген.

— Именем Господа нашего Иисуса, живот свой за грехи наши положившего… — перекрестился Никодим, — во славу Божию муки с радостью приму, но тайны его не выдам.

— Золото царское здесь, — достал боярин из-за пазухи тяжелый кошель. — Держи, отче. А это, — указал он на небольшой ларец, принесенный со струга, — это не казна, а реликвия греческая из древнего монастыря Афонского. Хрупкая она зело, и потому открывать шкатулку нельзя. Государь повелел мне сокровище сие вам на хранение передать. Дабы святостью своей она обитель вашу осеняла и возвышала, вы же молитвами своими ее силу чудотворную преумножали.

— Это честь великая для пустыни нашей… — начал было креститься с поклонами настоятель, но Басарга его остановил:

— Нет, отче, в руки ваши я ее не передам. Место для святыни христианской намоленной — под алтарем церковным[9]. Своими глазами увидеть хочу, как вы ее туда опустите. Никодим, топор я в сенях оставил, принеси.

Монах послушался. Боярин Леонтьев с помощью Афиногена отодвинул алтарь, Никодим поддел лезвием две доски, оторвал, раздвинул по бокам. Настоятель, прочитав полушепотом «Отче наш», перекрестился на три стороны, поднял ларец и опустил его вниз, на рыхлый песок. Поколебался, затем сместил левее, быстро вырыл ладонями ямку, спрятал сокровище в нее, сгреб песок обратно и разровнял, скрывая следы тайника. Монахи вернули доски обратно, присыпали щели трухой, после чего Басарга поставил алтарь на место.

— Забудьте о сем навеки, святые отцы, и на смертном одре тайну унесите с собой, — еще раз потребовал царский посланник. — Того достаточно, что государю секрет сей известен, и коли нужда великая в святыне возникнет, он сюда посланца пришлет либо сам за нею явится.

Он перекрестился, и монахи последовали примеру подьячего.

— И еще одно, отче, — вскинул палец Басарга. — Ты на деньги эти первым делом стены нормальные поставь. Чтобы при случае от набега татарского или иной беды отбиться можно было. Осенью проверю.

— Нам бы поперва сам храм обновить, милостивец! — взмолился настоятель. — Тес, вон, трескается уже по шатру. Пока бог от ливней затяжных хранит, так и ничего кажется. Ан в ненастье и капает уже в местах многих!

Боярин Леонтьев глянул на алтарь, на который в любой миг могла потечь вода, и смирился.

— Ладно, начинай с того, в чем нужда наибольшая. Но осенью все едино жди. За царской копейкой и святыней государевой приглядывать буду строго! — пообещал он. — Тайна сия отныне свяжет нас накрепко. Навсегда.

Монашеское угощение и вправду было скромным: щучья и лососевая печень, каша пшенная с судаком, паюсная икра, вязига в уксусе, белужьи языки да пироги с капустой, щавелем и маком, запивать которые пришлось обычным киселем. Ничего хмельного братия, похоже, себе не позволяла. Без пива и вина застолье не затянулось — и еще задолго до заката струг отправился дальше.

Через полчаса обитель скрылась за излучиной, на берегах поднялись темные непролазные сосновые леса — словно пытались доказать, что Трехсвятительская пустынь — именно пустынь и есть, жилья человеческого окрест не найти.

В сумерках путники уже привычно остановились на отмели, полувытащив струг на песчаный островок и выровняв по килю.

— Если кому охота, — уже засыпая, спохватился Басарга, — то брони и поддоспешники можно снять. Серебро царское мы монахам отдали, опасаться более нечего.

— Тогда уже завтра! — сладко зевнул, устраиваясь на тюфяке, боярин Булданин. — Ночью без них зябко.

А утром путников разбудил нежданный колокольный перезвон — пусть далекий, но хорошо слышный.

— Это что? Наша братия уже успела царское серебро в новую звонницу обратить? — недоуменно поднялся во весь рост Софоний Зорин. — Везение празднуют?

— Вроде с запада звук идет, — указал вверх по течению боярин Заболоцкий. — Не иначе, тут еще какой-то монастырь неподалеку.

— Причем монастырь богатый, — добавил Басарга. — Там не един колокол звучит, а полный набор. Эвон, переливы какие звонари выводят. Коли он еще и к людям ближе, то понятно, отчего пустынь Варлаамова в нищете прозябает. Кто же к голытьбе за два дня пути потащится, коли добротный собор совсем под боком имеется? Ладно, Тришка-Платошка, хватит прохлаждаться! Берите бечеву, и вперед. Мыслю я, город совсем рядом уже. Вечером в бане на постоялом дворе париться будем, и меда хмельного напьетесь от пуза. Я обещаю!

— Воля твоя, боярин! — первым скинул порты широкоплечий Семен, холоп боярина Булданина. — Меда так меда, поехали!

Топать с веревкой на плечах слугам пришлось еще часов десять, не менее. Уж больно петлиста оказалась река в среднем своем течении. Однако еще задолго до сумерек, миновав очередной изгиб русла, путники увидели выплывшие из-за серой стены соснового леса золотые купола с заброшенными высоко в пышные облака православными крестами. Чуть ниже куполов тянулась черная крепостная стена из почерневших от времени бревен. Над ней островерхими зелеными шапками красовались восемь крепких башен. Однако размеры могучей цитадели не вмещали всего населения города, а потому вправо и влево от крепости разбегались стоящие вперемешку северные избы на высоких клетях с широкими гульбищами и просторными крыльцами и маленькие бревенчатые баньки, многие из которых не имели даже трубы, но каждая удостоилась длинных сходней к реке.

Помимо сходней берега украшали десятки причалов, почти все из которых были заняты ладьями и ушкуями. Недалеко от них стояли и прилавки — в великом множестве, прямо как на московской ярмарке. Правда, из-за позднего времени торг уже затих, купцы унесли товары до нового рассвета.

Выбеленные стены каменных соборов, золото их шатров, отливающие начищенными боками колокола на звонницах, тес на крепостных башнях, обширные гостиные дворы, слюда в окнах изб, огромные трехсаженные поленницы березовых дров в пирамидах — все, на что только падал взгляд путников, буквально кричало о богатстве, сытости и многолюдстве вставшего на берегу реки могучего города. Перепутать его с каким-нибудь острогом или монастырем было совершенно невозможно.

— Это, я так понимаю, Вага и есть. Добрались! — с облегчением перекрестился Басарга.

— Ну, наконец-то, добрались, — облегченно перевел дух Евгений Леонтьев, сворачивая по указателю с архангельской трассы. Сбросив скорость, он прокатился еще пару километров по проложенной среди полей автомобильной трассе, пока неожиданно не уперся в широкую, метров триста, неторопливую реку с совершенно пляжными, пологими берегами из чистейшего песка, затормозил у поворота: — Что за черт? И чего теперь?

За играющей солнечными зайчиками водной полосой поднимался высокий берег, поросший деревьями и кустами, над которыми высился древний, словно голова мамонта, бревенчатый дом. Справа от дома берег разрезался широким спуском к воде. Именно туда навигатор ехать и предлагал. У путеводной электроники были явно завышенные ожидания к возможностям десятилетнего «Гольфа».

— Вот, левее посмотри! — показала вдоль реки Катя. — Вон у дамбы целых два моста через Вагу перекинуто. Цивилизация!

— Ну, если цивилизация, то поехали, — воткнул сразу вторую передачу Женя. — Надеюсь, они меня выдержат?

Здешние мосты были понтонными и почти платными — десять рублей сотрудник Счетной палаты счел ценой чисто символической. Под «Гольфом» скрепленные между собой понтоны почти не просели, только покачались вперед-назад, передавая машину друг другу, словно эстафетную палочку. Съехав на дамбу, Женя добавил газу и по пыльной грунтовке наконец-то въехал в город.

На первый взгляд Шенкурск напоминал базу отдыха, утонувшую в тихом заповедном бору. Дома стояли далеко друг от друга, и между ними местами успели вырасти целые рощицы. Улицы, временами напоминающие лесные тропы, уходили в густые объятия разлапистых берез и тополей. Да и улицы ли это были? Вместо привычного для столичного жителя асфальта — дороги и перекрестки почти везде выстилали серые бетонные плиты с широкими стыками. Материал, может, и вечный — но более уместный для пешеходных прогулок, а не под автомобильными колесами. Изношенной подвеске «Гольфа» непрерывные перестуки на пользу никак не шли.

Глядя по сторонам, Евгений не мог избавиться от ощущения, что провалился куда-то в девятнадцатый век. Срубы, срубы, срубы… Одноэтажные и двухэтажные, на кирпичных подклетях или без них, обшитые вагонкой или гордо выставляющие напоказ дегтярные бревна. Поленницы во дворах, на улицах и просто у стен, печные трубы, дощатые заборы, деревянные тротуары на склонах и просто тропинки в ровных местах. Можно было бы умилиться уюту городка, пахнущего костром и смолой — если бы только тут и там не поднимались монументальные каменные скелеты бывших соборов, церквей, монастырей и колоколен. На некоторых из них Женя увидел навесы из кровельного железа или мостки с крестами, но большинство выглядело совершенно мертвыми. И оттого малолюдные улицы стали казаться не тихими и уютными, а затаившимися в тревоге перед наступающим запустением и небытием…

— Вот, проклятье! — передернул плечами Леонтьев. — Что-то укатался я совсем. Бабки-ежки с Кощеями мерещатся. Пора принять душ и упасть на кровать. Пока не вытянусь во весь рост хотя бы на полчаса, даже ужинать не смогу.

— Улица Пластинина, синий двухэтажный дом с белыми наличниками, — сообщила спутница. — Там должна быть гостиница. Горячая вода и телевизор входит в стоимость номера.

— Это реклама?

— Ага. Но я уточнила, прежде чем заказать. Душ и туалет есть, отдельные. Там, кстати, всего восемь номеров. Наверняка люкс и евроремонт. Иначе в таком поселке конкуренции с комнатой у бабульки не выдержать. Пенсионерки всегда демпингуют, просто жуть!

— Через сорок метров поверните направо! — посоветовал навигатор.

— Ну наконец-то. — Евгений с облегчением выполнил команду. — А то я думал, что он нас уже похоронил. Решил, что утонули.

— Вы прибыли к точке окончания маршрута, — сухо парировал навигатор.

— Спасибо, дорогой! — Леонтьев съехал с дороги на широкую обочину и заглушил мотор. — Пошли?

Здание здешнего отеля выглядело куда живописнее и опрятнее, чем Женя ожидал. Снаружи оно буквально сияло от новенькой небесно-голубой краски и белоснежных наличников, широких и резных. Резьбой были покрыты и угловые декоративные столбики, и линия между этажами, и обшивка между кровлей и стеной — в общем, все свободные места, кроме ровных стен. Само здание скрывалось в высоком боярышнике, растущем пополам с полынью и поднявшемся зеленой стеной метров на пять в высоту. Живая шумоизоляция, надежно отделяющая гостиницу от улицы. Да и от любопытных глаз.

Впечатление немного портили ржавые насмерть водосточные трубы и железная кровля. Но, возможно, это была такая краска — за «зеленой стеной» толком не понять.

Внутри все тоже оказалось ухожено и уютно. Нарочито деревянные стены, покрытые темным лаком, потолок из декоративных обожженных балок, на стенах — прялки, донышки бочонков, плетенные из ветоши коврики, грубо кованные воротные петли, какие-то крючья, гребни и лопатки непонятного назначения. В общем — дизайнеры старательно делали стилизацию «под старину». И даже пахло здесь как-то… Опилками.

Общее впечатление портили, пожалуй, автомат с напитками — причем неработающий — и плазменная панель на стене напротив администратора. Зато стойка «ресепшена» была собрана из бруса, тщательно обожжена, покрыта наростами мха и украшена красно-зеленым гербом, наверху которого отливали золотом меч и держава, а внизу брел зверек, очень напоминающий испуганного медведя. Хотя в теории ему полагалось изображать барсука. Над гербом шла надпись: «Шенкурск основан в 1137 году».

— Так это Шенкурск или Вага? — попытался уточнить у девушки за стойкой Евгений.

— Никто не знает, — вместо нее ответила Екатерина. — В двенадцатом веке его называли Шенкурьем, в шестнадцатом Вагой, в семнадцатом Шенкурском. Однако после-то царя Михаила Федоровича местный епископ опять числился в Ваге. Но после переноса владычного двора в Холмогоры город снова указывался Шенкурском. Эдиктов о переименовании никто не издавал. Тебе какое имя больше нравится?

— Я вообще-то в монастырь приехал, — ответил Леонтьев.

— Извините, — кашлянула девушка за стойкой. — У нас только женский, Свято-Троицкий. Вы номер бронировали?

Катерина громко прыснула в кулак.

— Да!

— На какое имя?

— Ты на какое заказала? — повернулся к спутнице Женя. Гостиницу выбирала она, при проезде Вологды. Молодой человек утром еще не был уверен, что поездка состоится, и этим вопросом не озаботился.

— Евгений Леонтьев! — все еще ухмыляясь, привстала на цыпочки девушка.

— Да, я вижу, заказ есть, — кивнула администратор. — Номер восемь. Второй этаж, направо от лестницы. Кстати, самый лучший, с окнами в парк.

Она выложила на стойку тяжелую пластиковую грушу, к которой тонкой цепочкой крепился ключ.

— А ей? — не услышав продолжения, кивнул на спутницу Женя.

— Так у вас двухместный номер заказан, — мило улыбнулась администратор.

— У них тут все номера двухместные-то, милый! — сцапала ключ Катя. — Вот я и подумала: на фига мне платить лишние деньги, если я могу просто пожить у тебя? Айда за мной!

Помахивая рюкзачком, она зашагала по коридору.

— Вот ведь чума какая на мою голову! — пожаловался Евгений. — Если бы сразу догадался… Ничего, это всего на два дня. Завтра в монастырь, и домой.

— В женский? — пряча улыбку, уточнила администратор.

— И почему ей не пятьдесят четыре года? — со вздохом пожаловался Леонтьев и отправился следом за спутницей.

Номер оказался вполне комфортным: санузел с душем, шкаф, журнальный столик и ЖК-панель на стене. Двойное окно в деревянной раме выходило прямо в крону близкой липы. Чуть дальше просвечивали березы, растущие вдоль посыпанной гравием дорожки, и какой-то памятник, повернувшийся к отелю крашенным серебрянкой затылком.

Немного портила настроение кровать — одна на номер. Но Евгений решил, что пусть девушка ломает голову над проблемой, раз уж это затеяла, и, как было обещано, первым делом просто бухнулся на постель, вытянувшись во весь рост.

— Пойду проверю, как там с горячей водой? — невозмутимо отреагировала Катя и нырнула в душевую.

Вышла она примерно через полчаса, вся благоухающая шампунями и дезодорантом. Причем вопреки подозрениям Евгения не завернутая в полотенце, а в легком халатике. Правда, расстегнутом спереди. Но притом — под халатом на девушке был купальник.

— Ну как, отлежался? — присела она возле рюкзачка, вытянула «ноут», подключила к сети: — Пущай подзарядится! Сколько времени, не знаешь? Я в таких городках бывала. Тут по вечерам ни магазина работающего не найти, ни кафешки какой. Мертвое время. В смысле: с голоду впору сдохнуть, если с собой ничего не взял.

Молодой человек вытянул из кармана телефон, взглянул на него:

— Почти десять. А вечер — это со скольки?

— Как вечер, не знаю. Но ночь обычно начинается с восьми.

— Ну, в гостинице-то ресторан всяко до часу или до двух рабо… — Ехидная ухмылка девушки заставила его осечься. Евгений дотянулся до телефона, снял трубку: — Добрый день, это восьмой номер. Вы не подскажете, до какого часа работает ваш ресторан? Как нет, почему? Но мы с дороги, хотели бы где-нибудь поесть! Да, спасибо…

Он повесил трубку:

— Говорят, что поблизости есть ресторан «Палац» и кафе «Вечернее». Они работают до одиннадцати или до десяти. Если не выходные. По мнению администратора, мы можем успеть… — Женя посмотрел на сотовый. — Восьми минут на одевание, дорогу и заказ нам хватит? Если успеем занять столик, время работы заведения продлят.

— До одиннадцати? — рассмеялась Катерина. — Да они тут просто полуночники!

Девушка извлекла из рюкзака две коробки быстрозаварной еды и кипятильник.

— Ну что, я готова расплатиться за ночлег натурой. Но не так, как ты надеялся на это утром. Тебе макароны или пюре? Или потрусишь искать заведение? По времени как раз успеешь заказать и слопать пару бутербродов.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок. — Евгений поднялся и стал раздеваться. — Выбираю пюре. Заваривай, а я пока в душ.

Хотя бы с водой в гостинице все было нормально — и напор хороший, и горячая не просто тепленькой струилась, а лился настоящий кипяток. Молодой человек встряхнул себя контрастным душем, напенился шампунем, ополоснулся и, посвежевший, вышел к организованному спутницей столу. Как выяснилось, она позаботилась не только о перекусе, но и о пакетиках с чаем, и сахаре, и салфетках. Его недовольство нахальной девчонкой немного ослабло. Пусть взбалмошная, но хотя бы хозяйственная. Выручила.

А Катя, допив через край бульон, облизала вилку, размешала ею чай, торопливо выпила, развернулась от стола, сдернула с постели покрывала, скомкала на стул, сверху кинула халат, на четвереньках доползла до изголовья кровати, вытащила подушку и, обняв ее обеими руками, негромко попросила:

— Будешь приставать — не буди…

— Очень надо! — хмыкнул Евгений.

— Ну и дурак. — Она широко зевнула, сдернула с волос резинку, натянула ее на запястье и уронила голову на подушку.

Разбудило кладоискателей пение птиц. Старые деревянные рамы ничуть не задерживали звуков, а парк за окном явно считал себя диким лесом, а потому шуршал и чирикал, стучал дятлами, редко потявкивал и постоянно шелестел листвой. Телефон показывал начало девятого, а потому молодой человек поднялся, сходил ополоснуться, после чего стряхнул капли с влажных рук на лицо остроносой спутнице, мерно посапывающей на своей половине. Рыжие волосы девушки растрепались и лежали вокруг огненным нимбом, бледные губы были приоткрыты, отчего при выдохе и вдохе Катя издавала легкий пересвист, рыжие брови совершенно растворялись на чуть розоватой коже, а веснушки придавали всему ее облику совершенно невинный, детский вид. И не подумаешь, что внутри обаятельного кокона скрывается настоящая мегера.

На капли Катя не отреагировала, и Женя просто пообещал:

— Не встанешь, водой полью.

— Фу, зачем так грубо? — сладко потянулась она. — В кои-то веки в мягкой постельке понежиться можно. Ни работы, ни учебы…

— У нас всего день на все, — отрезал Леонтьев. — Завтра утром нужно выехать обратно. Тут же дорога как раз весь день и занимает, забыла?

— Что за люди? Совершенно отдыхать не умеют, — недовольно вздохнула девушка, однако поднялась. — Деспот!

— Еще слово, и оставлю без завтрака.

Екатерина сглотнула и не произнесла больше ни звука до тех пор, пока не получила в кафе на улице Карла Маркса свой капучино и два пирожных с заварным кремом.

— Так, на чем мы остановились? — попыталась припомнить она, облизывая пальцы. — Кажется, о дороге на весь день? Тогда заводись, поехали. Сам монастырь не здесь, а в тридцати километрах. Идти пешком будет нудновато.

Пришлось заводить «Гольф», снова переправляться паромом через Вагу, ехать почти полчаса по трассе, чтобы потом свернуть на безымянную грунтовку, уходящую в густые сосновые леса. К счастью, этот отрезок пути занял всего десять минут. Машина въехала в деревню Корбала, и, уже не дожидаясь указания, молодой человек зарулил к отдельно стоящему деревянному храму с двумя тесовыми шатрами — над самой церковью и над поднятой перед входом колокольней. Оба шатра венчались совсем небольшими железными луковками с крестами.

— Заперто, — заглушив мотор, посетовал Женя. — Никого ни о чем не спросить.

— Думаю, внутрь нам не попасть, — вышла на недавно обкошенную прогалину перед храмом девушка. — Тут в деревне населения от силы с десяток человек, может, чуть больше. Днем наверняка-то делом заняты, не до нас.

— Монахи?

— Ты чего думаешь, мы в монастыре? — рассмеялась Екатерина. — Не-ет, до него еще пёхать и пёхать. А это деревня Корбала, прошу любить и жаловать. Известна с шестнадцатого века. Поместье самого Бориса Годунова, между прочим. К монастырю-то отсюда, думаю, не проехать. Разве только на тракторе.

— Далеко?

— Ну, еще верст пять, а то и менее.

— Ладно, Сусанин, веди…

Девушка как в воду смотрела — узкая дорога, если можно так назвать две прокатанные в траве колеи, которые местами прерывались глубокими ямами, иногда зарывались в серый комковатый суглинок на глубину чуть не в полметра, а в одном месте этот лесной тракт пересек брод по колено глубиной. И если бы «Гольф» не сел на брюхо еще раньше — уж тут-то его бы точно смыло.

За речушкой колея пошла наверх. Кладоискатели миновали небольшой взгорок, выше пояса заросший цветущими луговыми травами, а потом дорога устремилась под уклон, и в конце луговины обнаружилась скромно примостившаяся под частыми соснами часовенка с тремя слепыми, заколоченными окнами, следами от исчезнувшего крыльца и ржавой железной крышей. Уж здесь было видно точно: это не краска, это гниль.

— Все, — облегченно выдохнула девушка, — приехали. А вот это он и есть, Важский Боголюбский монастырь. Он же Трехсвятительский. В нем два храма стояло. Поэтому и называли либо в честь одного, либо в честь другого. Сама часовня поставлена на месте упокоения нетленных мощей Варлаама Важского. Однако ручаться не буду. Недавно ходили слухи о том, что организуется экспедиция для их поиска. Значит, по этому факту есть серьезные сомнения.

— Два? — удивился Евгений. — Я помню один.

— Совершенно запросто! — тяжело дыша, взмахнула рукой Катерина. — В этой обители церкви горели, как спички. Раз семь или восемь. Братия ссылалась на молнии, но уж очень все это… В общем, чем-то не по нраву Всевышнему постройки здешние пришлись. А учитывая то, что во сне ты бродил по Смутному времени, то людям тамошним было, наверное, не до того, чтобы погорельцев-то выручать. Война все ресурсы высасывала. И оружие, и людей, и деньги. Там ведь, почитай, все против всех рубились, от Дикого поля до Ладоги. Еще вопросы есть?

— Откуда ты все это знаешь?

— Сделала перед выездом «домашнюю работу». Теперь знаю все, что связано с этим местом. А ты хоть как-то подготовился?

— Некогда было.

— Тогда за мной не ходить!

Катя скрылась за часовней.

Оставшись один, Женя Леонтьев прошелся по лугу, коснулся рукой теплой стены часовни, огляделся.

Ничего знакомого. Ни далеко, ни близко. Возможно, сохранись тут храм, ворота, хоть какие-то остатки стен, он бы сориентировался. Хотя бы лес! Но лес по сравнению с тем, что был во сне, стоял непривычно и неправильно — через поле и довольно далеко от реки. Да еще совершенно лишняя часовня с толку сбивала…

С одной стороны — разумом молодой человек прекрасно понимал, что вспоминает сон, просто сон, и глупо надеяться, будто реальность подтвердит ночные видения. С другой… он он все равно чувствовал сильнейшее разочарование.

— Один шанс на миллион, — повторил Леонтьев слова своей спутницы. — То есть никаких шансов. Но все равно, глупо было не попробовать… Интересно, куда она пропала?

Для человека, отлучившегося в кустики по житейской необходимости, девушка отсутствовала уже слишком долго. Евгений, поколебавшись несколько минут, все же отправился узнать: не случилось ли какой неприятности? Обогнул часовню, миновал узкую полоску леса и… оказался на берегу реки. Катя, пользуясь полным безлюдьем, купалась. И, разумеется, голышом.

Молодой человек тихо отступил назад, вернулся на луг. После зрелища обнаженной купальщицы ему тоже показалось, что солнце припекает слишком уж сильно и что после долгого похода по глиняной колее он изрядно вспотел и запылился. И вообще… Лето сейчас или нет? Река под боком, а он парится от жары!

К Катерине на отмель Евгений, разумеется, не полез. Зачем лишние скандалы, если тут вся река — один сплошной пляж? Прикинул, где заканчивается изгиб русла, пошел вправо и, пробравшись сквозь заросли сирени, оказался на просторном берегу в стороне от спутницы. Ни она его не увидит, ни он ее. Разделся, вошел в воду.

Река оказалась мелкой и теплой, как кофе в столовой Счетной палаты. Правда, немного светлее. Войдя по колено и поняв, что бояться нечего, Женя немного разбежался, нырнул, проскользил над самым дном, насколько хватило дыхания, вынырнул, проплыл саженками до самой стремнины, развернулся — и едва не хватанул воды от неожиданности: это был тот самый берег!!! Тот берег, вдоль которого он крался, чтобы напасть на польских пушкарей!

Дорога исчезла — вместо нее стояли молодые, полутораобхватные сосны. Но за ней, в том же месте, где зеленел кустарник четыреста лет назад, темнела зелень и сейчас. Видать, то ли земля была получше, то ли вода к поверхности ближе. Или родник какой пробивался. Крепость и расчищенное пространство возле нее тоже исчезли — но остался изгиб берега от низины слева и все выше, выше в правую сторону с хорошо очерченным обрывом. А по левую руку — сохранилась на своем месте топкая заводь с камышами.

Женя замер, вглядываясь в непостижимо правильный силуэт перед ним, благо глубина позволяла спокойно встать на ноги, потом закрыл глаза, попытавшись вызвать видение из сна, снова открыл.

Да, действительно: вот здесь они со стрельцами выскочили после залпа, вот до этой линии, ныне отмеченной одинокой березой, он добежал, отступая первый раз. На двадцать шагов дальше они застряли, окруженные ляхами, но их спас снайперский выстрел престарелого монаха и частая пищальная пальба. Дальше его поволокли на спине, и…

На месте ворот печально раскачивались четыре огромные черные ели, словно отмечая углы надвратной церкви.

— Эй, бухгалтер! — из зарослей сирени вышла спутница и помахала рукой. — Не простудись!

— Катя, а надвратная церковь может считаться второй? — внезапно осенило Леонтьева. — Троицкой, или Боголюбской?

— Трехсвятительской, — поправила его девушка. — Точно не скажу. Но в девятнадцатом веке их тут стояло две. Больших.

— Так ведь до девятнадцатого века еще двести лет пройти успеет, — стал пробираться к берегу Евгений. — Монастырь несколько раз сгорит до того срока, заново отстроится, будет распущен в конце восемнадцатого века, а потом еще станет принимать больных на исцеление. Ты не могла бы принести что-нибудь интересное от дверей часовни?

— Чего-о-о? — изумленно вскинула брови девушка, потом посмотрела на одежду молодого человека и понимающе кивнула: — А-а-а… Так я просто отвернусь.

Леонтьев быстро вышел на пляж, оделся, решительно отправился к елям, протиснулся меж ветвей, не обращая внимания на царапины. Снова зажмурился, мысленно возвращаясь в сон, старательно вспоминая строения, что имелись в монастыре, и расстояния между ними.

— Ворота… — пробормотал он себе под нос. — От них к церкви… — Женя двинулся вперед неспешным шагом, как тогда, во время осады. Правда, теперь очень мешали деревья, их приходилось огибать, а значит, повторить шаги в точности не выходило. — Собор от меня слева… — вытянул он руку.

Девушка шустро шмыгнула в указанном направлении, проскользнула между соснами и ольхой, ковырнула носком кроссовки песок, пожала плечами:

— Ничего…

— Длины в ней было метров пятнадцать, — не обращая внимания, продолжил воспоминания Женя. — От дверей до жилища настоятеля мощенная булыжником дорожка.

Он медленно шел вперед, то открывая, то закрывая глаза, вспоминая каждую деталь. А спутница потрусила вперед, опустилась на колени, вороша хвойную подстилку и песок под корнями. И внезапно подпрыгнула, издав радостный вопль:

— Камень!!! Камень под корнями! Черт, неужели это правда? Ты помнишь? Ты там был?!

— Дом с подклетью и погреб, — указал Леонтьев на взгорок всего полметра высотой, заплетенный кривыми, горбатыми корнями сосен, местами заросший серым мхом. Не зная, и внимания не обратишь. — Если он здесь, то башня…

Молодой человек повернулся к реке на сорок пять градусов, сделал полтора десятка шагов и остановился перед могучей сосной. Чуть постоял и уперся в нее лбом:

— Такого облома я не ожидал… Не выкорчевывать же ее теперь?

— Башня была большой? — подкравшись сзади, спросила в самое ухо Катерина.

— Метров пять, — слегка развел руками молодой человек.

— Нужно делать шурфы… Сетку, шурфы в доступных местах, а там посмотрим.

— Какую сетку? — не понял Женя.

— Ты какие лопаты брал?

— Какие лопаты?

— Ну, лопаты у тебя в машине саперные, складные или нормальные?

— У меня их вообще нет.

— Ты поехал копать клад без лопат? — Девушка вскинула руки со скрюченными пальцами, потрясла ими и как-то через силу, с немалым презрением выдохнула: — Бух-х-хгалтер-р!

— Можно съездить в магазин, — предложил Евгений, но спутница не слушала. Умчалась за сирень, вскоре вернулась с двумя небольшими дощечками. — Ух ты! Где взяла?

— Лучше не спрашивай, — посоветовала девушка, отсчитала десять шагов, остановилась, копнула песок между корнями. — Значит, так… Допустим, координаты точные. Башня пять на пять. Рисуем квадрат, отмеряем по метру на сторонах, проводим линии и копаем шурфы в точках пересечений. Сначала там, где нет деревьев и корней. Если ничего не найдем, предполагаем, что ты ошибся с местом, и увеличиваем сетку на пять метров в каждую сторону. Если опять ничего, значит, ты развел меня как дурочку, можно уезжать. А будут находки — роем до победного конца. Даже под корнями. Помогай!

Они быстро сделали разметку, прикидывая расстояния на глазок, потом стали рыть ямки там, где удобнее. Песок поддавался легко, так что на глубину метра оба зарылись довольно быстро.

— Глубже пока смысла нет. — Девушка скинула футболку и джинсы, оставшись в одном купальнике, сдвинулась к следующему пересечению линий, решительно взялась за работу. Евгений же, подумав, вернулся к вековой сосне и попытался подрыться под нее со стороны реки. Получалось плохо — песок переплетали многочисленные мелкие корешки толщиной в палец. Ни порвать, ни выдернуть их было невозможно, а доска между корнями не пролезала. Пришлось отложить и выгребать песок из самого переплетения ладонями.

— А-а-а! — внезапно подпрыгнула в полном восторге Катя, набросилась на Женю, опрокинув его на спину, и крепко, со всей искренностью, поцеловала в губы. Потом закричала, вертя у него перед носом какой-то корявой и гнилой железкой: — Пряжка! Я нашла ременную «бабочку»!

— И что?

— Дурень, ты чего, не понимаешь? Она двойная, а не одинарная. И литая, не штамповка. Такие использовали для портупей, перевязей, берендеек. Она старше девятнадцатого века без вариантов! А может, и восемнадцатого! Ну, включайся! Здесь была крепость, стояла на этом самом месте. И кто-то из гарнизона когда-то ее потерял. Ну… — Катя схватила его за щеки и потрясла: — Ты угадал с местом! Понимаешь, угадал!

— Хреново, — ответил Женя. — После вещих снов у меня всегда случаются неприятности.

— Да ну тебя! — Катя отпрыгнула в свою яму и уже через минуту выдохнула: — Монета…

В этот раз она не прыгала, не кричала. Осмотрела внимательно, потерла пальцем:

— Новгородка… Со-овсем старая, век четырнадцатый или пятнадцатый. Но в принципе по датировке бьет в точку. Первый монастырь как раз серединой пятнадцатого века датируется. Слушай, а ведь тут, похоже, никто никогда не рыл?

— Угу… — Женя углубился в песок почти по локоть, когда, наконец, почувствовал плотную преграду. — Нашел.

— Чего? — заинтересованно переползла к нему спутница.

— Клеть плетеная. В ней бочонки с порохом от жары, искр и пуль вражеских прятали. От пожара возможного. Когда я перед вылазкой все припасы монахам на ворота отдал, настоятель должен был все самое ценное собрать и сюда спрятать.

— Так чего же ты сидишь?! — втиснувшись рядом, лихорадочно заработала ладонями Катерина.

Женя, чуть отодвинувшись, стал расталкивать вырытый песок по сторонам.

Примерно через полтора часа стараний раскоп удалось углубить на метр и расширить примерно на столько же, обнажив плетеную стенку клети. В один из моментов Женя нажал на нее слишком сильно — прутья хрустнули, а когда молодой человек отдернул руку — вся стенка упала наружу, и из-за нее тоже посыпался песок, мелкий и серый. Корней в нем уже не было, греби и греби. Несколько минут — и перед кладоискателями обнажился ржавый железный угол.

— Мама, я сейчас умру! — простонала девушка. — Ручная ковка, клепки-то, толщина почти четверть дюйма. Он даже не сгнил, его еще на тысячу лет хватит! Кажется, у меня температура. Женя, я потная-то, или меня бросило в жар?

Леонтьев молча продолжал выгребать песок, пока сундук не открылся целиком: из черных дубовых досок, неподвластных гнили, щедро окованный металлом, со врезным замком, он был около метра в длину, полметра шириной и столько же в высоту. А по весу — тянул килограммов на сто. Женя ворочал эту махину с большим трудом.

— Золото? — осипшим голосом спросила Катя.

— Да тут одного железа на два пуда, — постучал по одному из уголков Евгений. — Он даже пустой, и то неподъемный будет.

— Но ты посмотри на него. Это же сейф! В нем должно быть что-то ценное!

— Так я самое ценное сложить и попросил, — напомнил Леонтьев.

— Ну, чего ты там шаришься? Давай откроем!

— Смотрю, нет ли чего еще, — ответил из ямы молодой человек. — А открывать его не надо. Вдруг сломаем? Ему четыреста лет, может и рассыпаться. Вдруг гнилой изнутри? В чем потом его содержимое понесем? Да и замок ломать придется. Потом не закрыть… Нет, похоже, больше ничего. До стенок дотягиваюсь, пусто. Если что и имелось, сгнило в труху.

Женя стал выбираться наверх, подталкивая добычу перед собой. Девушка старательно пыхтела, всячески помогая:

— Хоть бы ручки сделали, отшельники! Неудобно.

— Могли быть плетеными и рассыпаться, — предположил Леонтьев. — Машину бы сюда подогнать… Но с такой дорогой можно вообще транспорта лишиться. Придется нести.

— А давай его футболками закроем? Чтобы никто не увидел? — забеспокоилась Катя.

— Ты себе льстишь, — рассмеялся Евгений. — Твоей футболкой если телефон накрыть, и то углы наружу торчать будут. А тут такой чемодан! Давай, подхватывай снизу. Попробуем выволочь к часовне…

На луговину кладоискатели, хоть и с трудом, свою добычу дотащили. Там Женя догадался сделать волокуши из двух молодых березок, и дело пошло веселее. Молодой человек, впрягшись, тащил палки за собой, а Катерина следила, чтобы сундук не свалился в сторону. Таким образом за час они одолели половину пути с главными преградами — бродом, колеей и канавами. Потом Леонтьев сбегал к церкви за машиной, подогнал ближе, и они перегрузили найденное сокровище в багажник.

— Ну, давай-то, не томи! — взмолилась Катерина. — Открывай!

— Не знаю, правильно ли, — пожал плечами Женя. — Все же археологическая находка, специалисты вскрывать должны.

— Да хорош выпендриваться! — зарычала в нетерпении девушка. — Ну, не мне же его расковыривать? У меня маникюр!

Насчет маникюра молодая кладоискательница спохватилась, конечно же, поздновато. Однако Женю Леонтьева и самого мучило вполне естественное любопытство — не каждый день доводится найти тайник, чуть ли не самолично зарытый во сне четыреста лет назад. Поэтому, буркнув для очистки совести еще пару слов о том, что так делать нельзя, он все-таки достал брезентовую скатку с инструментом, развернул, выбрал из комплекта разводной ключ, отвертку с прямым шлицом, втиснул жало в щель над замочной скважиной, с размаху ударил по рукояти. Древний механизм сдался от первого удара: послышался слабый хруст, и крышка резко дернулась вверх, освободившись от сломанного язычка. Евгений убрал инструмент, заглянул на обратную сторону и, как всякий нормальный человек, пшикнул через трубочку «вэ-дэшкой» на ржавые петли:

— Нужно подождать минут десять, пока гниль разъест, — кинул он флакон обратно в багажник.

— Иди ты к лешему! — не выдержала Катя и сама рывком подняла крышку.

Россыпей пиратских дублонов внутри, увы, не оказалось. Здесь лежало несколько книг, бумажные свитки, сшитые тонкими ремешками и зажатые между резными досками самодельные тетради, еще какие-то дощечки, подсвечники, бутылки, несколько фарфоровых чашек и заварной чайник.

Впрочем, Катя, похоже, считала совсем иначе. Трясущимися руками она извлекла толстенную тетрадь в деревянном переплете, осторожно коснулась ее губами:

— Господи, спасибо тебе за все! Берестяная книга! Таких во всем мире сотни полторы осталось, не более. Даже неважно-то, что в ней написано. Пусть даже цены на репу в соседнем уезде — все равно сокровище. Псалтырь шестнадцатого века! Царский печатный двор. Молитвослов. Тоже шестнадцатый. На досках, смотри, иконы. Все без рамок. Наверное, монахи дешевые списки поставили в дорогие оклады, а самые ценные образа, старые и намоленные, закопали. Это чтобы дикари, если монастырь-то захватят, приняли иконы в серебре и золоте за дорогие, а настоящее сокровище не искали. Денег-то, однако, ни монетки нет. Золото прятать не стали. Только книги, иконы и грамоты… — Девушка взяла один из свитков, осторожно развернула. — Купчая… Еще купчая… Дарственная… Понятно, монастырь оберегал права на земельные владения. А это какой-то список.

— Список? Там люди или дети числятся? Дай посмотреть!

— Да на, — пожала плечами Катя, передавая свиток, а сама снова углубилась в переборку книг. — Молитвенник, Жития… Ух ты, еще одна берестяная книга! Рукописный список молитвенника!

Евгений Леонтьев тем временем прокрутил грамоту.

Имена, имена, имена. Они ему ничего не говорили. С равным успехом это могли быть и школьники таинственного интерната, и просто должники по налогам или список умерших, положенных к поминовению.

— А подсвечники латунные, — покрутила в руках простенький трехрожковый светильник девушка. — Либо они ценны потому, что принадлежали святому, либо настоятель по неграмотности за золотые принял. Теперь уже не узнать. Теперь это просто средневековая латунь. Но в любом случае одни только книги самое меньше на сто тысяч евро потянут. Даже если бы этот сундук был набит долларами, он и то стоил бы на порядок меньше. Блин, парень… Мы богаты! Мы теперь миллионеры. Хотя бы и в рублях.

— Все это нужно отдать в музей, — твердо ответил молодой человек, сворачивая список и бросая его обратно в сундук. — Это историческая ценность, она подлежит исследованию.

— К-к… Как?.. — натурально поперхнулась словами Катерина. — М-м-музей? Ты чего, совсем свихнулся, парень? Кому оно там нужно на хрен? Кто его там будет смотреть?

— Все клады принадлежат государству, — напомнил Евгений.

— Ты совсем сбрендил? — замотала головой девушка. — Они там все это в запасник бросят, не разбирая, и гнить будет до скончания веков, пока плесень все не сожрет! Кому в музее нужны молитвословы? Их один Иван Грозный для церковных школ двадцать тысяч нашлепал, ими все архивы забиты! Для археологов это мусор!

— Ты сама только что говорила, что это ценность…

— Это для любителей ценность!!! — взвыла Катерина. — Любой коллекционер за такую книгу сотню тыр, не моргнув глазом, отдаст, под стекло в инертный газ поместит и пылинки каждый день сдувать будет. А твои музейщики в сырых подвалах эти книги грудами сваливают. Нет у них места для подобных экспозиций, нет! Девяносто девять процентов находок археологов по подвалам в небытии тухнет! Только частник свое сокровище беречь и выставлять станет. Госчинушам на это наплевать! Сгнобят, испортят или пропьют! Хорошо, если кто украсть потом сможет и в хорошие руки отдать. А иначе — пропадут!

— Любая историческая ценность принадлежит науке и государству, — невозмутимо отрезал Женя. Долгая работа аудитором уже давно выработала у него иммунитет к любым аргументам и доказательствам. Логика и здравый смысл — это категории житейские. А когда сталкиваешься с серьезными ценностями, значение имеет лишь Его Величество Закон. — Клад должен быть исследован и оценен экспертами. Они дадут заключение…

— Иди ты в жопу со своими экспертами! — искренне пожелала ему спутница. — Для них это дрова и макулатура ценой четыре рубля кило! А если записи в книгах с инструкцией по датировке не совпадут, так их вообще в печку отправят, как подделку. Первый раз, что ли? Каждый раз, когда какая-нибудь погань проникает на Русь, первым делом она уничтожает архивы и иконы, разве ты не в курсе? «Дракона» Шварца читал? Блин, мы это вместе нашли! Половина моя!!! — не выдержав, заорала она.

— Двадцать пять процентов от стоимости находки… — попытался процитировать закон Евгений, но девушка его не слушала:

— Ты кретин, дебил, полено стоеросовое! Сам ни хрена не получишь и другим не даешь! Сотни людей за такую находку душу продадут, а ты ее в мусор выбрасываешь! Совесть ты свою продал! Память предков продал! Мозги свои пропил!

Тут в кармане Леонтьева завибрировала трубка, и он, не глядя на имя абонента, просто достал ее и поднес к уху:

— Да, я слушаю!

— Евгений Иванович, вы меня разочаровываете, — с печалью сказал ему знакомый голос. — Я полагал, мы хорошо поняли друг друга, и вы больше не станете интересоваться тайной князя Романа Галицкого. Вам что, мало пуль в автомобиле, взрывчатки под дверью и сотрясения мозга? Вам обязательно хочется, чтобы пуля попала вам в голову, а мина взорвалась, когда вы откроете дверь?

— При чем здесь Роман Галицкий? — отвернувшись от беснующейся девушки, отошел дальше в поле Леонтьев. — В меня стреляли из-за моста в Орловской области, а не из-за допотопного князя!

— Как вы должны были догадаться, Евгений Иванович, я об этом прекрасно знаю, — ласково ответил ему анонимный собеседник. — И могу уверить, что любительских ошибок мы не повторим. Вы ведь нашли сокровище? Я вам очень сочувствую. Вы подписали себе приговор.

— Откуда вы знаете про клад? — похолодев, переложил трубку от уха к уху молодой человек.

— Глупый вопрос. Сотовый телефон у вас в кармане. Мы знаем, где находитесь вы и где тайник, так что определить цель вашей поездки совсем не сложно.

— Но вы никогда не говорили о князе Галицком! — закрутился на месте среди зонтиков белоголовника Евгений. — А вопросов школы я не касался!

— Не держите окружающих за дураков, Евгений Иванович. Вас обо всем предупреждали. Вы перешли черту.

— Тогда зачем вы звоните?!

— Вы мне всегда были симпатичны, Евгений Иванович. Поэтому хочу дать вам последний совет. Оставайтесь там, где стоите. Умрете быстро и безболезненно. Иначе будет хуже.

— А я рискну! — разозлившись, крикнул в трубку Женя и отключил телефон.

— Князь Роман Галицкий? — вкрадчиво переспросила его девушка. Оказывается, она прекратила истерику и внимательно подслушивала разговор.

— Ну да, а что? — склонил голову набок молодой человек.

— Д-да!!! — подпрыгнув, в полном восторге выбросила кулак к небу Катерина. — Да, я знала, знала! Я догадалась!

— Что, о чем?

— А вот хрен! Фига, фига, фига! — изобразив сразу две фигуры из трех пальцев, ткнула ими в сторону Леонтьева девица. — Не скажу! Обойдешься! Вот удавись, ничего не получишь. Как ты со мной, так и я с тобой! Понял? Хрен тебе, а не тайна князя Галицкого! — И тут же поправилась: — Отдашь половину клада, тогда скажу.

— Ты помнишь, куда ты меня послала? — с силой захлопнул крышку багажника Евгений. — В жопу! Ну, так я поехал. Ты со мной или останешься на природе?

— Козел! — в сердцах выдохнула Катенька, но в машину села.

Через полчаса они остановились возле гостиницы. Женя Леонтьев, чтобы выкопанный на берегу Ваги сундук не мозолил глаза прохожим, заехал поглубже за стену боярышника, благо никаких заграждений там не было, втиснувшись между стеной дома и кустами. Для пущей подстраховки накрыл клад резиновыми ковриками из-под ног, а самые ценные, со слов девушки, находки забрал с собой. Иконы и берестяные книги — для науки, и непонятный пока список — для себя. Раз уж все равно приговорили, нужно попытаться узнать напоследок, из-за чего хоть сыр-бор разгорелся.

Катя провожала книги и иконы голодным взглядом и не переставала приглушенно вещать:

— Пойми же ты, парень, что у коллекционеров они все наперечет будут. Каждая страничка переплетена, каждая буковка отсканирована, обложки отреставрированы. Каждый томик в своей капсуле под полным контролем тепла и влажности. Люди же их не для отчета или вложения денег покупают. Они их любят и берегут. А в архивах же эти книги тоннами измеряют! Подвал вправо, подвал влево. Там большинство средневековых библиотек вообще не разобрано! Я же их спасти хочу! К жизни вернуть. И людям хорошо будет, и книгам, и мы денег неплохих заработать сможем!

Она говорила непрерывно, убеждала, читала долгие лекции, приводила примеры… Но по большому счету все сводилось к одному: клад нужно продать. Из долгой, непрерывной лекции Евгений понял и то, что со списком спутница ему помогать не станет, и потому сам пытался найти в перечне имен хоть какую-то закономерность.

Увы — знаний не хватало.

Отложив грамоту, он полез в сеть, но попытки самостоятельно выяснить, как именно князь Галицкий оказался замешан в историю со школой, тоже особого успеха не принесли. Из Интернета удалось узнать только то, что жил он в конце двенадцатого века и был убит во время отдыха приехавшими в гости поляками. Хуже того — после проявленного любопытства Катя снова занялась шантажом, обещая раскрыть все секреты прошлого при условии дележки клада.

И так — час за часом. Хоть плюй на оплаченный номер и поезжай домой в Москву прямо ночью, без сна.

В дверь постучали.

— Кто там? — поинтересовался Женя, снова, уже в который раз, прокручивая список.

— Обслуживание номеров! — отозвался из-за двери девичий голос. — Подарок от администрации в честь дня города. Шенкурску сегодня исполняется восемьсот семьдесят семь лет!

— И что за подарок? — Молодой человек, отложив грамоту, открыл дверь.

— Бокал шампанского в честь праздника за счет гостиницы! — В номер вошла высокая, статная девушка в безупречно отглаженной бежевой блузке, короткой черной юбке, в таких же черных колготках и туфлях на высоком каблуке. Горничная составила два высоких фужера с подноса на стол, тут же наполнила их вином из уже откупоренной бутылки, приветливо кивнула: — Надеемся, вы присоединитесь к нашему торжеству! Всегда рады видеть вас в нашем городе и нашем отеле!

Девушка ушла, и рыжая Катерина с завистью буркнула в закрывшуюся дверь:

— Бутылку могла бы и оставить! Наверняка сейчас в подсобке с уборщицами высосут, а потом на нас спишут.

— Да и пусть пьют, раз у них праздник, — пожал плечами Леонтьев.

— И вообще… — взяв один из бокалов, сделала несколько глотков девушка. — В грамоте от тысяча сто тридцать седьмого года Шенкурск не упоминается вообще. Там указан «Чудов городок». Так что все это чистая предположительная экстраполяция.

— Чего? — настороженно повернулся к ней Женя.

— Ну, — пожала плечами девушка, — решили типа по логике, что раз о городке упомянутом никто ничего не знает, то, стало быть, речь идет не о том, что в летописи назван, а о другом, про который уже слышали. Кроме Шенкурского погоста, никто ничего не вспомнил. К нему дату и пристегнули.

— Вот черт! Откуда ты всего столько знаешь?

— Я же говорила, бухгалтер: хобби. Кто-то пиво пьет, кто-то по горам лазит. А я ищу упоминания о разных исторических событиях и местах. Многие даже посетила… Какое классное шампанское! Сразу по мозгам шибает. У меня уже голову закружило… А ты чего не пьешь?

— Мне алкоголь как-то не доставляет удовольствия, — пожал плечами Евгений. — Пробовал несколько раз и помню только, как очень ждал, когда наконец-то протрезвею. А если нет удовольствия, тогда в чем смысл?

— Я правильно понимаю, что ты не против? — взяла его фужер девушка.

— Да бога ради!

— Но про князя я тебе все равно ничего не скажу! — пообещала Катя и отпила сразу половину. — Классная штука! Никогда так лихо не прошибало. Бабла, наверное… Стоит… Немерено…

Девушка зевнула, допила вино. Поставила бокал на край стола и села на постель. Покачала головой, отвалилась назад, раскинув руки, и захрапела. Евгений, который все еще рылся в Инете со своего компьютера, оглянулся, покачал головой:

— Ну надо же! И это лучший историк, которого я знаю. Два бокала — и мудрец практически мертв.

Леонтьев открыл еще одну страницу, посвященную Роману Галицкому, потом другую — однако их содержание не отличалось ни единым словом, даже орфографические ошибки совпадали буква в букву. Это был уже пятнадцатый сайт, скопировавший статью из какого-то общего источника. А поисковик любезно сообщал, что «найдено восемьсот тысяч совпадений». Просмотреть все — жизни не хватит. При этом единственный человек, способный помочь, сперва бился в истерике, а теперь и вовсе отключился. Было отчего впасть в уныние…

— Да! — повернул голову молодой человек, снова услышав стук.

— Обслуживание номеров. Я могу забрать бокалы?

— Да, пожалуйста.

Девушка вошла, окинула номер взглядом:

— А почему вы не стали пить шампанское, мистер Леонтьев?

— Дамский напиток… — небрежно отмахнулся Евгений, закрывая очередную страницу. — Не нравится…

Только из-за Интернета аудитор и сообразил с таким опозданием, что слова официантки явно не соответствовали тому, что она увидела. Если оба бокала пусты, тогда…

— А почему вы решили… — повернулся он и опознал тазер в руках девушки уже после того, как услышал щелчок.

Тело тут же словно пронзило молнией, все мышцы разом свело нестерпимой судорогой, отчего Женя выгнулся, едва не сломав стул, и рухнул на пол, продолжая дергаться на полу и что есть сил пытаясь одновременно сжаться и разогнуться.

Молодой человек даже не понял, когда прекратилась пытка. Боль оставалась в теле, не позволяя шелохнуться, подняться, что-то сказать или сделать.

Официанка, тихо напевая, присела рядом, извлекла из складок полотенца одноразовый шприц, сдернула колпачок, постучала по корпусу ногтем. Евгений не почувствовал, куда она вогнала иглу. Просто голова закружилась, картинка перед глазами начала расплываться, а потом наступила темнота.

Путь вниз по Двине занял примерно полтора месяца и оказался легок и весел. В Ваге боярин Басарга Леонтьев отметил царскую жалованную грамоту у воеводы, после чего заехал на Ледь, встретившись с местными старостами, пообещал быть милостивым и справедливым господином и в подтверждение своих слов сразу снизил подати в ближайшие два года на одну пятую с условием, что местные жители после Покрова заготовят лес и срубят ему дом, а также помогут братии перестроить Трехсвятительский монастырь преподобного Варлаама на Ваге.

От себя Басарга добавил несколько слов о чудодействе нетленных мощей святого и целебных свойствах бьющего недалече родника, о покровительстве сей обители со стороны государя — в надежде пробудить в смердах интерес к пустыни и желание помогать ей без особого с его стороны понукания.

Отдав поручения, Басарга с побратимами поплыл дальше, останавливаясь во встречных монастырях и подворьях. Появление московского подьячего в сопровождении вооруженных бояр и холопов неизменно производило на тамошних настоятелей огромное впечатление, но куда большее — требование предъявить к просмотру расходные книги и жалованные грамоты.

Вот когда Басарга впервые с благодарностью вспомнил учение ключника Кирилло-Белозерской обители! Полученное насильно, ныне оно позволяло быстро разобраться, все ли доходы вносит монастырь в свои сказки али что-то скрывает, не берет ли где лишнего, не обременяет ли крестьян своих сверх заведенного. Монастыри, они ведь от тягла всякого освобождены, податей не платят. И коли чего лишнего сверх дарованного берут — казна сего дохода, стало быть, лишается.

Обители же норовили прибрать лишнего почти все. Где лужок чужой обкосить, где ставень в черную тонь поставить, где смердов на хозяйство свое увести. Боярин Леонтьев ругался и грозил всяческими карами, требовал отписать скраденное на казну, увещевал и корил… Непривычные к столь строгому спросу настоятели с ним не спорили, ссылались на нечаянные оплошности, обещали впредь указов не преступать — и поили гостей наливками и медами, угощали чудесными блюдами, спать укладывали на мягкие перины. Просто не жизнь — а рай земной. Возвращаться не хотелось.

В середине лета, погостив три дня в Михайло-Архангельской[10] обители, с попутным ветром Басарга отправился через Белое море и милостью Божьей безо всяких приключений тем же вечером причалил в бухте близ Соловецкого монастыря. Сойдя на берег, путники привычно сообщили встречному послушнику о цели своего визита, медленно пошли по дороге, удивленно созерцая развалины стен и башен, перекопанный двор, груды сваленных тут и там валунов, грязных мужиков, таскающих колеса с прибитыми на них лопатами, катающих тачки с песком и глиной, грузящих на телеги завернутые в рогожу саженцы с комьями земли.

— Не понимаю, они тут сносят все, дабы с житьем в холоде сем более не мучиться, али в другое место обитель перевозят? — удивленно высказался боярин Софоний.

— Страда, а смерды не при деле, — негромко отметил для себя Басарга. — И где хозяин всего этого безобразия?

Игумена до темноты так и не нашли. Посему спать пришлось укладываться на струге, а поутру отправляться в перекопанный монастырь снова. На этот раз им повезло — один из старцев указал на настоятеля, монаха в темно-бордовой рясе, сурово отчитывающего землекопов с кирками на плечах:

— Сажень я вам велел в ширину сделать. Сажень! Что мне ваши россказни про гранит и железо мягкое? Я вам за это серебром плачу, дабы вы все по росписи моей делали. Мне туда колесо надобно опускать, оно беды вашей не понимает. Сажень у него ширина. И встать оно должно плотно от стены и до стены!

— Вот это да, — присвистнул Илья Булданин. — Давно не виделись.

Игумен повернулся к ним, и теперь уже все узнали монаха с короткой, любовно вычесанной бородой, голубыми глазами и гладкой кожей.

— Вот, значит, ты каков, отец Филипп соловецкий, — покачал головой Софоний. — Свиделись.

— Со свиданьицем, — многозначительно кивнул и могучий Тимофей Заболоцкий.

— А вы кто такие? Что здесь делаете? — нахмурился священник, тоже узнав шумных бояр.

— Боярин Басарга Леонтьев я, — кивнул старший из путников. — Милостью государя нашего Иоанна Васильевича подьячий Монастырского приказа по Двинским землям. Светелку мне просторную отведи, коли такие у вас тут еще остались, да книги расходные вели принести. Только хитрить не надо. Все едино замечу и особо о том государю доложу. — И Басарга широко улыбнулся: — Со свиданием, святой отец. Меня можно не благословлять.

С бумагами Соловецкой пустыни пришлось разбираться три дня. Было их куда более, нежели в прочих монастырях, — а потому, хотя повеселиться в здешней обители и не удалось, срок ревизии получился таким же, как в других местах.

Игумен к подьячему ни разу не приходил, Басарга свидания со сквернословом тоже не искал. Сделал все нужные выписки, вернул книги и велел плыть дальше.

От Соловков струг довез побратимов до Кеми, из нее через волок путники попали в Онежское озеро, под парусом прошли через него до Вытегры, вверх по ней поднялись на бечеве, а потом опять — волок, за ним Белое озеро и полный свежего ветра белый парус.

На Шексне Басарга милостиво дозволил Тришке-Платошке завернуть к отцу с матерью. Холоп прошелся по родной деревне в атласной рубахе и хромовых сапогах, с наборным поясом и сабелькой на боку, прихвастнул, как мог, новой беззаботной жизнью… И на рассвете, торопясь до отплытия, к стругу потянулись один за другим молодые ребята и умудренные опытом старики.

В холопы, на что втайне надеялся Басарга, никто, увы, продаваться не стал. Но зато несколько семей запросились поехать к боярину на новые земли — Платон не преминул прихвастнуть обширными владениями хозяина в Заволочье. Боярин Леонтьев отказывать никому, естественно, не стал, пообещав даже свободу от податей на первые два года — чтобы крестьяне успели хорошо обустроиться, прежде чем нести тягло. Больше никаких поблажек не давал. Здесь, на Шексне, где у каждого омута три хозяина, а на каждом лугу по монастырскому ключнику, — сама возможность поселиться в свободном месте, не теснясь и не ругаясь с соседями из-за каждого выпаса, уже за счастье почиталась.

Около полудня струг наконец-то отчалил и через несколько часов выплыл в Волгу, замыкая круг долгого, длиной в половину лета, путешествия. Здесь путники повернули на запад, миновали Углич и Калязин и вечером третьего дня причалили в Кимрах.

Бояре — не купцы, у них заботы о товаре нет. Чем делать огромный круг через Нижний Новгород и Оку — проще напрямки верхом промчаться, благо окрест Москвы тракты широкие и накатанные. Оставив струг по алтыну в месяц под присмотр местному корабельщику, пообещавшему заодно сделать и ремонт, бояре купили лошадей — и через три дня были в столице.

Московский дом царского подьячего встретил путников неожиданным порядком, чистотой и уютом: все полы выметены, ни в углах, ни на окнах ни единой паутинки, у печи — припас дров лежит, у крыльца — солома, ноги вытирать, во дворе под навесом — свежее сено для лошадей приготовлено.

— Велик Господь, — удивленно перекрестился Тимофей Заболоцкий. — Я опасался, разорят людишки дурные дом без присмотра. Ан они токмо опрятнее его сделали.

— Чудо, чудо, — переглянулись Софоний и Илья, из чего Басарга сделал вывод, что побратимы знают о происходящем чуток поболее остальных.

— Эх, жалко в Москве ты монастырями не заведуешь, друже, — посетовал Илья, заглядывая в бочонок, в котором обычно стояла чистая, колодезная вода. — Самим придется об ужине думать, самим баню топить, самим постели стелить.

Насчет «самим» он, конечно же, преувеличил — хлопотами по хозяйству и покупками занялись холопы. Однако же платить за все пришлось, разумеется, со своего кошеля.

Впрочем, баня русская — это такое наслаждение, за которое и заплатить не жалко. Сто грехов смывает, мысли дурные выветривает, настроение хорошим делает.

Когда разомлевшие от жара и легкого хмеля побратимы вернулись в трапезную, то нежданно обнаружили здесь Матрену-книжницу, хлопочущую у растопленной печи в непривычно легком ситцевом сарафане. Когда друзья видели девушку в последний раз — на улице еще подмораживало, и ей приходилось кутаться в кофты, душегрейки и кучу юбок.

— Как же ты прекрасна, моя повелительница! — первым подошел к ней строгий Софоний Зорин и с поклоном поцеловал руку. — Рад, что ты почтила нас своим появлением.

— Твой навеки, моя повелительница, — следующим подскочил Илья и склонился губами к ладони, далеко оттопырив для равновесия ногу.

— Моя повелительница… — исполнил ритуал и огромный Тимофей. — Рад видеть.

Бояре не забыли того, что именно купчиха спасла им жизнь этой весной, и не стеснялись выказывать свое уважение.

— Моя повелительница… — связанный общей порукой, подошел к руке гостьи и сам Басарга.

— Да ладно вам, бояре! — зарделась и без того розовощекая книжница. — К столу садитесь, я вам угощение приготовила. Пусть холопы тоже с дороги попарятся, уж услужу, как могу.

— Нет-нет, как можно, повелительница! — отказался Софоний, под локоть провел ее к столу, усадил во главе. — Дозволь мне постараться. Всю жизнь кравчим мечтал стать, да токмо не по роду мне честь такая. Ныне же удача, знать, выпала…

Он быстро поставил перед женщиной тарелку, кружку, налил в нее меда. Из лотка с тушеным гусем ловко наложил ей золотисто-коричневой капусты, отрезал ножку.

— Не нужно, боярин. Я сама, — опустив глаза, попросила девушка.

— Ой, совсем забыл! — спохватился Софоний, отхватил с ножки маленький ломтик, закинул в рот, быстро-быстро помял зубами, покатал на языке: — Нет, не отравлено. Можно кушать.

Все засмеялись, даже Матрена:

— Перестань, боярин. Мне так кусок в горло не лезет…

— Давайте просто выпьем за здоровье спасительницы нашей! — предложил Тимофей Заболоцкий, разливая хмельной мед в остальные кружки. — Милостив Господь, пославший нам такую красавицу и в столь нужный час!

— Твое здоровье! — подхватил Илья.

— Твое здоровье! — поднял кружку Басарга.

— Твое здоровье! — вернулся за стол и боярин Зорин.

— Благодарствую, — еще ниже опустила голову совсем засмущавшаяся девушка.

— Ты нам расскажи, милая, что тут в Москве без нас случилось? Никаких бед в городе не грянуло? От двора царского известий не доходило?

— Ой, господи! — уронив ложку, вскинула ладони ко рту купчиха. — А вы и не знаете?

— О чем?

— У государя нашего сыночек его, Димитрий, утонул!

— Как так утонул? Да что же ты такое говоришь? Как такое быть может? Как случилось? — одновременно воскликнули сразу все бояре.

— Сказывают, на богомолье нянька в реку уронила… — прошептала девушка. — Более ничего не ведаю. Простолюдины мы, кто же нам о том в подробностях сказывать станет?

— Нянька царевича, которому князья и бояре клятву на верность принесли, за борт в стремнину уронила? — переспросил Софоний Зорин. — Странно сие зело. Про таковое даже со смердами никогда не слышал! Что же это нужно с ребенком вытворять, чтобы он в воду улетел, и не спасли вовремя, не подхватили, не вытянули? В свите-то царской, где стражу и бояр сотнями считают, а нянек — десятками? Кто виновен, кого наказали, как?

— О том неведомо, — виновато развела руками Матрена и повторила: — Простолюдины мы, кто нам о сем подробности сказывать станет? Да и не вернулся еще двор царский из монастыря Кирилло-Белозерского. Вестимо, там младенца земле предали и за покой души его молятся.

— Ну вот, а мы в Москву торопились, — разочарованно вздохнул Басарга. — Ан, оказывается, к государю еще на Шексне поворачивать нужно было. А так мы его обогнали.

— Ничего, — покачал головой Тимофей. — Ни к чему человека на молитве тревожить. Тем паче, после горя такого. Пока вернется, глядишь, и отойдет сердце-то. Тогда и доложишься.

— Царевича надобно помянуть… — потянулся за кувшином боярин Булданин, разлил остатки меда.

Настроение у побратимов испортилось, за столом стало тихо. Быстро поев, первым поднялся Софоний Зорин:

— Благодарствую за угощение. Устал с дороги, пойду почивать.

— И я тоже, — вслед за ним отодвинул тарелку боярин Илья.

Чуть позже ушел наверх в свою светелку и Тимофей Заболоцкий, оставив Басаргу и книжницу наедине.

— Прогонишь? — тихо спросила Матрена.

— Что ты говоришь? Ночь на дворе! Оставайся. Дом большой.

— Дом большой, ан место для меня в нем только одно. Или прочь гони, или с собой забирай.

Это была наивная до детскости хитрость. Прогнать на улицу девушку, что всего три месяца назад спасла жизнь всем обитателям этого дома, Басарга, конечно же, не мог. Как не смог бы отказать на его месте ни один молодой парень, много месяцев не вкушавший женской ласки. Желание плоти, душевная теплота, которую внушила всем книжница, и чувство благодарности, сложившись все вместе, оказались слишком большой силой, чтобы простой смертный смог перед ней устоять.

Боярин Леонтьев накрыл ее ладонь своей и предложил:

— Тогда пойдем?

— Пойдем, — расцвела счастливой улыбкой девушка и, придвинувшись, жадно поцеловала его в губы.

Спустя час она поднялась с перины, чиркнула у окна огнивом, раздула огонек, запалила свечу.

— Ты чего? — удивленно повернулся на бок Басарга.

— Скоро мне придется уехать, мой господин. — Девушка поставила подсвечник на бюро.

— Почему? — После долгих сладких ласк молодой человек испытал от такого сообщения искреннюю тоску.

— А ты ничего не замечаешь?

— Нет.

— Это хорошо… — улыбнулась она. — Но все равно… Ребеночек у нас будет, боярин. Третий месяц ношу.

— А-а… — от неожиданности потерял дар речи Басарга.

— Чему ты так удивляешься, мой господин? — рассмеялась Матрена. — Когда муж и женщина в телесной близости пребывают, после сего дитятки очень часто появляются.

— Но ведь… Тогда… — Боярин Леонтьев лихорадочно думал, как следует поступить в подобной ситуации, но в голову ничего не приходило.

— Пока незаметно, то хорошо. Уехать мне надобно подалее, чтобы родичи и знакомые в положении нехорошем не заметили, — спокойно сообщила купчиха. — Туда, где меня не знают. Там можно и вдовой прикинуться. Вдове же без мужа родить не зазорно. Ну, коли не ведает никто, когда тот со света сгинул.

— Подожди, дай сообразить… — попросил Басарга. — Тебе ведь пона…

— Нет, — присев рядом, закрыла ему рот ладонью девушка. — Ничего я от тебя не возьму. Ни серебра, ни подарков, ничего. Мне от тебя, кроме ласк твоих, ничего не надо. Обнимай меня, целуй, покоряй. И ничего более.

— Но почему? — не понял молодой человек. — Это мой ребенок, ты моя женщина. Я хочу, чтобы вы в достатке и сытости жили, нужды не знали ни в чем.

— Знаю я, боярин, — погладила Матрена его по голове, — как бабы многие, брюхо нагуляв, с ухажеров своих серебро трясти начинают, содержание хотят получить, а иные и замуж просятся. А чья дитятка, его али чужая, мужику и неведомо. Посему у нас с тобою иначе все станет. Ребенка рожу, но с тебя ему ни одной копейки не возьму. Дабы не сомневался.

— Так я ни единого мига не сомневаюсь! — попытался спорить Басарга.

— Поначалу вообще сказывать не хотела, — вздохнула книжница. — Так бы оно и спокойнее вышло. А опосля решила, грешно получится, коли ты о дитяти своем вовсе ведать не будешь.

— Я верю тебе, Матрена! Ни в чем не сомневаюсь. Хочу о вас позаботиться.

— Так я, боярин, хотя и бесприданница, однако же не нищенствую, не оголодаю. Ты же, боярин, коли веришь — люби! Люби меня, желанный мой. Более ничего от тебя не желаю.

Она снова вернулась в постель и стала жадно целовать его лицо и плечи.

Жадность Матрены-книжницы длилась почти две недели. Она уходила поутру по своим купеческим делам, оставляя бояр с холопами изучать по «Готскому кодексу» хитрые фигуры и телодвижения, взмахи топоров и мечей, правильные положения копий и алебард, а вечером возвращалась, чтобы занять за столом свое место, отмеченное высоким стеклянным бокалом из синего с белой огранкой стекла и фарфоровой тарелкой с алыми розами — это Софоний позаботился, чтобы культ прекрасной дамы проводился побратимами по всем рыцарским правилам. Каждый вечер начинался с целования ее рук и тоста за ее здоровье. Причем за даму пили исключительно красное испанское вино, известное своим тонким вкусом и изрядной пользой для кроветворения.

Подкрепившись, девушка уходила отдыхать, оставляя бояр вести свои мужские разговоры — и что происходило потом, никого уже не касалось.

Матрена умела быть страстной и ласковой, жадной и беззащитной, и Басарга уже не понимал, как мог жить без ее поцелуев, ее голоса и ее прикосновений.

— Я люблю тебя… — в один из вечеров сорвалось с его губ.

— Что? — переспросила она.

— Я люблю тебя, моя радость, — провел он ладонью по волосам девушки. — Люблю. Жить без тебя не могу. Для меня ты самое главное сокровище на этом свете…

На следующий день она исчезла, словно именно этих слов от него и ждала. Исчезла, не попрощавшись, ничего не сказав, не оставив ничего, что могло бы помочь ее найти. Просто не пришла вечером к ужину — и больше никто из бояр уже ее не видел.

Когда Женя очнулся, его тело все еще продолжало болеть, словно Леонтьева макнули с головой в кипяток, но передумали варить суп и перебросили в мясорубку. Именно поэтому он не сразу почувствовал, что руки связаны за спиной, лежит он не в мягкой постели, а на жестком и шершавом полу.

Кое-как управившись с мыслями и вспомнив, чем закончился минувший вечер, молодой человек застонал и открыл глаза. Бревенчатые стены, деревянный потолок из грубо струганных досок, деревянный пол. Причем все — неухоженное, замшелое, в потеках, с паутиной в углах и обрывками бумаги на стенах, по сторонам валяются ржавые тазы и кастрюли с обколотой эмалью, кривые скобы, обломки кроватных спинок, куски гнилого дерева и лохмотья мха. Все вместе взятое это означало деревенскую избу, причем давно заброшенную.

В центре стоял стол, возле которого уже знакомая Евгению девица и какой-то мужик в синем комбезе с эмблемой «Облэнерго» исследовали содержимое его карманов — свой диктофон и бумажник Леонтьев опознал без труда. Незнакомцам мало было просто забрать его вещи, они уже разобрали «сотовый» на составные части и теперь потрошили по швам кошелек.

По ту сторону комнаты валялась Катерина. Тоже скрюченная и связанная, руки пристегнуты к ступням черными пластиковыми хомутами. И что обидно — хомуты тоже были его! Аудитор привык на всякий случай держать несколько в карманах и портфеле — специфика работы такая. И вот нате вам, на самого же и надели!

— Где я? — попытавшись лечь поудобнее, спросил Леонтьев.

— Оклемался? — бросила на него беглый взгляд «горничная». — Давно пора. Ты в деревне Наум-Болото, если это название тебе хоть о чем-нибудь говорит.

— Вот проклятье! — зашевелилась Катя.

— Катерина, ты как? Цела? — дернулся Женя.

— Цела… Если ты имеешь в виду здоровье. А Наум-Болото — это селение в пятнадцати километрах от Шенкурска. Иначе его еще называют Шолаша или Петровское. Петровское потому, что при Петре здесь работал пушечно-литейный завод. Пушки и ядра здешние-то до сих пор в музеях местном и архангельском выставлены. Работа высочайшего качества. — Похоже, из-за стресса у девушки развязался язык. Она говорила, говорила и говорила… — В девятнадцатом веке завод закрыли, а в прошлом веке, как паспорта крестьянам начали выдавать, жители разбежались. Последние двадцать лет в бывшем городе не живет уже никто.

— Молодец, все правильно рассказываешь, — одобрила ее ответ «горничная». — У вас тут вообще хорошо. Куча деревень пустые стоят. Дома есть, людей нет. Заселяйся, кто хочет, делай, что вздумается. Никто не помешает, никто ничего не услышит. Можете орать и брыкаться сколько захотите. Или обойтись без лишних мучений. На свой выбор.

— Ничего нет, — отбросил бумажник мужик. — Похоже, это и вправду просто бухгалтер.

— Бухгалтер, который постоянно носит с собой включенный диктофон?

— Туповатый бухгалтер, который боится забыть, что именно ему сказали, — поправился мужик.

— Кто вы такие? — попытавшись встать, спросил Женя, но тут же свалился набок.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — ответила «горничная».

— Как раз это ему точно не грозит, — ответил мужчина, и оба весело рассмеялись.

Евгений попытался встать снова, почти поднялся на колени, но опять упал. Половица под локтем хрустнула и проломилась, обнажив торчащие наискось гвозди-сотку, ранее державшие деревяху. Оставшийся без хозяина дом уже почти сгнил изнутри, хотя внешне и казался еще достаточно прочным.

— Кончай трепыхаться, бухгалтер, — посоветовала «горничная». — Умрешь уставшим.

Леонтьев, подергавшись еще немного, послушался, застыл спиной над получившейся в полу прорехой. Немного выждал, а когда убедился, что в его сторону никто не смотрит, зацепил краем хомута за один из гвоздей.

В комнату вошел еще парень, тоже в спецовке электрика, положил на стол маленькие, на струбцине, слесарные тиски, замотанные в пергамент и влажные от масла:

— Группа отзвонилась, что отель зачистили. Номер санирован, данные на постояльцев в компьютере поменяли. Затирать не стали. Мало ли платежки какие по заказу проходили? Вписали мужа с женой из Воронежа. Ну, из базы данных.

— У нас пустышка. При себе у этой парочки ничего нет, — ответила девушка. — Похоже, все держат в голове.

— Правильное решение. — Подошедший парень повернул голову к Леонтьеву: — Нельзя потерять того, что всегда в тебе. Но ведь и к памяти всегда можно подобрать ключик… — задорно подмигнул он.

Парень снова взял тиски, направился было к Жене, но «горничная» успела поймать за рукав:

— Стой, брат. Он ничего не знает. Это просто мясо. Мозгами в их двойке является она.

— Да? — заколебался парень.

— Помнишь, как мы удивлялись, что он все время спрашивает ерунду и ничего не способен сказать внятно? Ему отвечали, а он лепил в ответ глупость за глупостью?

— Где это я глупости лепил? — не выдержал Женя.

— На форуме историческом ты про убрус вопросы задавал?

— Я…

— Вот и я про то же, — утверждающе кивнула девушка. — Тупое мясо. Использовали «втемную». Но жаль, что ты не слышал, каким соловьем заливалась здесь минуту назад эта пигалица! Даты, названия населенных пунктов и их специфика от зубов отлетали. Причем без всякого напряга.

— Думаешь?

— Он случайно что-то узнал, и его выдоили. Это просто бухгалтер, — кинула на стол документы Леонтьева «горничная». — Только время потеряем.

— Вот как… — Парень, все еще в раздумьях, счистил бумагу с новеньких тисков, открутил барашек, раздвигая их рифленые стальные губки. — Хорошо, спрошу сразу обоих: где убрус? Мы знаем, что вы его нашли. Куда вы его спрятали?

— Мы ничего не нашли! — мотнул головой Евгений.

— Вранье. В машине стоял жучок, мы слушали ваши разговоры. И мы знаем, в чем заключена тайна князя Романа Галицкого.

— Там были только книги! Клянусь!

— А ведь верно! — хмыкнул парень. — Я вспомнил ваш последний разговор. Девица тайну князя тоже знала, но обещала не раскрывать. А бухгалтер — нет. Мясо, как всегда, просто не в курсе того, как его используют.

Парень развернулся на каблуках и решительно направился к Кате.

— Вот с тобой и поговорим! Где убрус?

— Я не знаю, не знаю! — взвизгнула девушка: — Я просто расклейщица объявлений! Я тут случайно! Я проститутка! Он мне платит! Взял для развлечений!

Она попыталась попятиться, но в ее скрюченном положении двигаться оказалось совершенно невозможно.

— Карл, подожди! — Мужик чуть помялся, потом сказал: — Обидно все же, когда баба запросто так пропадает, как считаешь?

— У вас только одно на уме, кобели, — презрительно скривилась «горничная».

— А почему бы и нет? — хмыкнул парень. — Главное в любой работе — это умение сочетать приятное с полезным. — Он опустил тиски. — Опять же, и по методичкам полезно.

— Ага, — обрадовался мужик, взял со стола короткий канцелярский нож, которым потрошил документы пленников, присел возле Кати, быстро и ловко распорол на ней одежду. Тряпье просто сползло на пол, не пришлось ничего ни рвать, ни снимать. Девушка непрерывно визжала и пыталась брыкаться, но в ее положении это было бессмысленно.

— Что вы делаете?! — крикнул Женя. — Перестаньте! Перестаньте, подонки! Эй, подождите!

— Кто первый? — спросил мужик.

— Она ничего не откусит?

— Давай я, — быстро предложил мужик, опускаясь перед пленницей на колени. Однако Катя брыкалась слишком уж рьяно, и это насильников слегка озадачило.

— Стойте! Да стойте же вы! — Леонтьев в бессилии несколько раз ударил затылком в пол. — Стойте…

— Смотри, как надо… — Парень, ухватив пленницу за ступню, просунул большой палец в тиски, начал зажимать. Катин крик резко изменился, превратившись в хрип, и она замерла, заскулив от боли.

— Я все скажу!!! — заорал Евгений.

— Если станешь дергаться, будем закручивать сильнее, — предупредил Катю парень. — Веди себя паинькой. Доставишь дядям удовольствие, и сама немного радости получишь.

— Я все скажу, подонки! — продолжал орать Леонтьев. — Убрус в машине! В полости кузова над левым крылом!

— Карл, ты слышал? — окликнула «горничная» занятых голой пленницей мужиков.

— Он врет, — не оглядываясь, ответил парень.

— Какая разница? Пойди, проверь. Зачем рисковать?

Парень поднялся, недовольно буркнул что-то неразборчивое, но послушался. Мужик же, расстегивая ширинку, уже пристраивался поудобнее возле Кати, приговаривая:

— А мы, куколка, пока с тобой побалуемся…

— А-а-а! Гады, подонки, сволочи, — стуча ногами по полу, завыл, закричал Женя, крутясь на спине по кругу. Один оборот, другой. Стягиваемые хомутом руки зашлись от нестерпимой боли, но он все равно продолжал крутиться, накручивая хомут на гвоздь.

— Эй, ты чего делаешь? — несмотря на всю показную истерику, «горничная» заподозрила неладное. — Шокера захотел?

Боль дошла до нестерпимого предела — и резко оборвалась вместе с лентой хомута. От волны облегчения Леонтьев на миг расслабился, забыв обо всем кругом, и замер, закрыв глаза и глубоко дыша.

— Давно бы так. — Девушка положила тазер на стол.

Женя сделал еще один глубокий вдох и поднялся, растирая руки. «Горничная», охнув, дернулась к шокеру, Леонтьев метнулся к ржавому тазу. Оба вскинули свое оружие одновременно, и таз зарычал от проходящих через его железное нутро пятидесяти тысяч вольт.

— А-а-а! — Девушка вскинула пистолет, собираясь ударить им набегающего мужчину по голове — но опять попала куцей рукоятью в поднятый таз, а Женя, поднырнув, вложил все свои семьдесят килограммов живого веса в удар костяшками в горло. «Горничная» легкой бабочкой порхнула назад, а мужик пока успел только подняться и комично прыгал, путаясь в штанах, одной рукой пытаясь их натянуть, а другую протягивая к столу. Женя одарил его футбольным ударом ногой в пах и, присев возле Кати, открутил барашек, снял с ноги тиски.

— Да нет там… Ах ты! — Парень прямо из дверей прыгнул на Леонтьева, словно захотел как можно быстрее обнять. Женя смысла приема не понял и встретил его прямым ударом в лоб. Как тиски в руке были — так ими и встретил, на чем рукопашная борьба и закончилась.

— Ну, ты как? — отложив тиски, присел рядом с Катериной Леонтьев.

— Еще один, — указала она подбородком на дверь.

Очередной электрик с порога окинул комнату спокойным взглядом, достал из кармана выкидной нож и направился к Жене. Его холодные рыбьи глаза не сулили взбунтовавшемуся пленнику ничего хорошего. Леонтьев попятился, увидел ржавую полуразогнутую скобу, торопливо подхватил, махнул навстречу незнакомцу, заставив того отскочить на полшага. Электрик прищурился, подступил, сделав несколько взмахов, и попятился, спасая запястье от перелома.

Рыбьеглазый мужик, похоже, был приличным профи. Он не стремился зарезать, заколоть Евгения, он охотился за руками противника. Пять-шесть глубоких порезов, и человек не сможет держать оружие. После этого врага можно будет зарезать безопасно, без лишнего риска. По той же причине Женя не пытался перехватить руку с ножом — ничем, кроме перерезанных вен, это обычно не кончается. Он отмахивался и норовил вмазать тяжелой железкой по тонким костям предплечья.

Их танцы с прыжками и переступаниями могли бы продлиться довольно долго — но тут у Леонтьева под ступней внезапно проломилась доска. Он невольно опустил глаза вниз — электрик, пользуясь шансом, выбросил руку вперед, пытаясь дотянуться клинком до тела, но по воле случая очередная отмашка наугад свела скобу с его пальцами. Костяшки хрустнули, нож улетел в сторону, и Евгений, перехватив свою железку двумя руками, что есть силы вогнал ее врагу под подбородок.

Как учил их на «срочке» ротный: «Профессионалы умеют сражаться даже мертвыми. Поэтому их трупы тоже нужно добивать».

И уж тем более не стоило расслабляться, сочтя врага безоружным.

Вогнав скобу как можно глубже, Леонтьев метнулся через комнату к ножу, схватил и, стоя на колене, наблюдал за судорогами последнего из электриков. Тот отчаянно пытался встать, падал, снова вставал, бился о стену и опять падал.

— Да развяжешь ты меня, наконец, или нет, кретин?! — закричала на Евгения Катерина.

«Кретин», обогнув по широкой дуге еще живых врагов — истекающего кровью и бесштанного, — наклонился и срезал хомуты с ее рук и ног. Девушка вскочила, пнула мужика ногой, сама же заорала от боли, перебежала комнату, схватила железный обломок кровати и принялась мутузить неудачливого насильника со всех сил, размахиваясь так, словно колола дрова. Леонтьев не мешал. В конце концов, Катенька здорово натерпелась, и ей требовалось немного спустить пар.

Пока девушка мстила за пережитые мучения, Евгений отошел к «горничной», попытался пощупать пульс. Бесполезно. Она была мертва, как полено. Похоже, перелом хрящей гортани. Перестарался с ударом. Он сдвинулся к парню, положил пальцы на его горло.

— Так, с тисками нам тоже не повезло…

Женя выпрямился, хмуро глянул на электрика, мелко вздрагивающего в большой луже крови. Мужик со спущенными штанами под ударами никелированной трубы, наоборот, больше не шевелился. Хотя девушка старалась вовсю.

— Вот, проклятье! Ладно, пойду на улицу. Может, хоть там с кем-нибудь поговорить получится.

Но на улице никого не нашлось. Только две машины. В меру потрепанная серебристая «Вольво» и его «Гольф».

Увидев свою малолитражку, Евгений сразу понял, почему его так легко уличили во лжи. Все ее крылья, облицовка дверей, крыши, бампера были вспороты на всю длину и края железа вывернуты наружу. Сидушки выброшены из салона и тоже распороты, равно как все покрышки, обшивка багажника, а из-под раскрытого капота торчали вывороченные топливные трубки, лохмотья радиатора, воздушные фильтры…

Их похитители не просто обыскали машину. Они выпотрошили ее целиком, разнесли в клочья, заглянув даже в такие места, которые Леонтьеву и в голову прийти не могли.

— Вот, ё-о-о… — только и смог выдохнуть Женя и сел на ступени крыльца, думая, что же теперь делать дальше.

По правилам — надо бы сообщить в собственную службу безопасности, вызвать представителей МВД, составить протокол. Однако смущало то, что он находился в отпуске, за тыщу верст от родной конторы, в какой-то лесной глуши… И, пожалуй, не сможет вразумительно объяснить, как и почему оказался в подобной ситуации. К тому же — местные полицейские могут оказаться «нервными», а то и «замазанными». Четыре трупа при неудачном стечении обстоятельств — это пожизненный срок. Неприятно.

Второй вариант — просто уехать, сославшись потом на то, что из леса ни с кем не смог связаться, а понадобились активные действия, что не успел, что подвергался опасности… Ну, в принципе ситуация почти та же — но только рассматриваться будет поближе к родной конторе. А дома, известное дело, и стены помогают.

Из дома вышла Катя, села рядом и тихонько заплакала, уткнувшись ему в плечо. Это было нормально: после нервной истерики всегда наступает откат. В ближайшее время будет тихой и послушной.

Женя обнял ее за плечи, помог спуститься вниз, пристроил в «Вольво» на пассажирское сиденье. Вернулся в дом, снял с мертвой «горничной» блузку и юбку, обшарил карманы остальных покойников, собирая документы, бумажники, ключи, телефоны и вообще все в куртку «электрика». Затем в нее же сгреб то, что лежало на столе. Получившийся узел забросил на пол перед задним сиденьем, выбрал из него автомобильные ключи, пересел за руль, положил блузку и юбку на колени спутнице:

— Одевайся.

— Ты чего, дурак?! — разбрасывая слезы, замотала головой Катерина, брезгливо спихивая тряпки на пол. — Я этого не надену!

— Ничего другого нет, — пожал плечами Леонтьев. — Или это, или поедешь голой.

— Ну и поеду!!!

— Воля твоя, — завел машину Евгений. Пошарил по бардачкам и полкам в поисках навигатора, но не нашел и поехал так, наугад.

— Мы куда?

— Куда-нибудь подальше, — ответил Леонтьев. — Парень говорил, есть еще одна группа. Так что для начала нужно просто смыться, уехать отсюда на десяток-другой километров. А то как бы неожиданно не нагрянули. Найдем безопасное место, потом посмотрим.

О возвращении царского двора в Москву возвестили колокола сотен церквей, залившие город бескрайним морем сочного малинового звона. Горожане тысячами высыпали из своих домов и мастерских, чтобы успеть к дороге и хоть краешком глаза увидеть скачущего на статном туркестанском жеребце повелителя в алом кафтане с высоким воротником, зеленых шароварах и красных сапогах, на сверкающие позолотой кареты царицыной свиты, на князей и знатных бояр, сопровождающих мудрого хозяина бескрайней Руси.

Басарга и его сотоварищи в толпе скукой маяться не пошли. Не боярское это дело — здравицы в белый свет орать, друг друга локтями толкая. Бояре государю мечом и отвагой своей служат, а не криками пустыми. Подьячий и в Кремль-то торопиться не стал, дабы пустой суетливости не проявлять. Еще пять дней он с побратимами занимался исключительно воинскими упражнениями — зря, что ли, за «Готский кодекс» столько серебра плачено? И лишь потом приказал ввечеру затопить баню и близко к полудню отправился в Кремль к государю.

Как боярин Леонтьев и полагал, хлопот у правителя после возвращения оказалось преизрядно, и он, вестимо, все эти дни с рассвета и до обеда проводил в малой царской палате, выслушивая нескончаемую череду старост, бояр и воевод, что толпились и в самой палате, и в горнице перед ней. Подьячему с его грамотой пришлось очень долго томиться среди прочих просителей, прежде чем он наконец-то попал в палаты, издалека слушая обрывки жалоб людей служивых и ответы Иоанна[11].

— Земство уезда Кашинского челом тебе бьет, государь, на обиды, воеводой князем Сарычевым творимые, — жаловался кто-то впереди. — Суд ведет не по обычаю, без помощников от людей выборных, тягло от черного люда в книги недописывает, отчего иным по два раза подати вносить приходится…

— Челобитную все подписали али токмо един обиженный?

— Со ста семидесяти дворов полтораста под тем…

— Значит, не будет более у вас воеводы с Юрьего дня. Старост земского и губного до того изберите. Адашев, запиши.

— Татары по весне острог стрелецкий у реки Изяк пожгли, государь, и пушки попортили. Острог миром через месяц новый отстроили, пушек же и зелья приказ Пушкарский без воли твоей не дает.

— Давай грамоту, Адашев подпишет.

— Нет ныне в приказе пушек новых, — вмешался кто-то у трона. — В Астрахань и городки вятские много отослали, иные же не отлиты еще.

— Ну, так со стен города Белого снимите, новые же на их место опосля поставите. До Москвы, Бог даст, татарам не дойти, а на Изяке каженную весну сечи творятся.

— Боярин Куракин на приказ Разрядный за обиду челом бьет, что на воеводство порубежное на левую руку супротив боярина Жарова поставлен. По старшинству же Куракины должны на правой руке стоять, а Жаровы на левой, ибо Куракины старше!

— Куракины? — вскинулся Иоанн. — Это те, что князьям Тверским служили? Жаровы же из рода бояр московских идут.

— Куракины конюшими у великого князя Тверского стояли, Жаровы же бояре мелкие!

— Боярин Куракин к службе порубежной доехал, но списки людей служилых принять отказался и полками командовать не стал, — добавил к челобитной еще пару штрихов голос со стороны.

— В темницу Куракина! — повысил голос Иоанн. — Пусть сидит, пока не одумается!

— Староста земский с Бугульмы Федор, прозвищем Чистоух, челом бьет супротив татар, что набегами смердов тамошних тревожат. Острог поставь у нас, батюшка, али дозволь за засеку отселиться.

— Негоже православным татарвья бояться… Пищали дать могу, три рубля и от тягла всего избавление тем людям вашим, кто в стрельцы запишется и от надела свого службу ратную нести станет… Что же ты замялся, Федор Чистоух? Нешто не найдется в Бугульме охотников дома свои оборонить? Адашев, запиши сию челобитную, пусть подумает староста до завтра.

— Земство уезда Одоевского челом тебе бьет, государь, на обиды, воеводой творимые…

— Все челобитную подписали? Адашев, запиши: воеводу в Одоев с Юрьего дня не отсылать. Земский и губной старосты за порядком и тяглом следить станут… — с явным удовольствием приказал царь.

Оно было и понятно. Города и уезды, отказавшиеся от присылаемых на кормление воевод, должны были платить тягло вдвое большее предыдущего. А стало быть, каждая земля, что решила сама выбирать себе местную власть — хороший прибыток казне[12].

Настала очередь Басарги выйти вперед и с поклоном протянуть приготовленный свиток:

— Здрав будь, государь! Исполнил я твое повеление в точности. При проверке хозяйств монастырских злоупотребления изрядные мною замечены, о чем тебе челом бью. Наказать надобно татей волей твоею в пример прочим!

— Он уже за меня решить успел, чего мне делать, а чего не надобно! — сурово нахмурился Иоанн. — Грамоту у него не брать, пусть дьяку в приказе своем сдает, к обеду не звать! Кто там следующий с челобитными?

Басаргу бросило в краску, но он сдержался и даже поклонился ниже, нежели ранее, развернулся к радостным царедворцам, всегда довольным чужому унижению.

— Постой, служивый! — услышал боярин Леонтьев голос государя. — Ты ведь у нас по заволочным местам подьячий? Перед литургией вечерней к сокольничему подойди. У малого крыльца, что близ Царицыной мастерской[13]. Поручение тебе передаст. Теперь ступай!

Опозоренный Басарга, поворотившись, поклонился еще раз и поспешно выбрался из царской палаты.

Еще обиднее было то, что вечером ждал его даже не конюший, а обычный холоп, пусть и в вышитой рубахе и дорогих сафьяновых сапогах.

— Здрав будь, боярин, — поклонился холоп. — За мной ступай.

Слуга провел его несколькими коридорами куда-то в глубину дворца. Дважды на их пути встречалась стража с короткими парадными бердышами — но остановить не попыталась. Наконец холоп постучал в низкую белую дверь, коротко сообщил появившейся дородной боярыне:

— Царь с царицей видеть служивого сего желали, — и отступил в сторону, пропуская Басаргу вперед. Сам же остался снаружи.

Боярыня недовольно оглядела гостя, кивнула… И они опять отправились петлять узкими ходами и маленькими светелками, ничуть не похожими на достойные государя палаты. Вестимо, именно этими ходами и бегают слуги, когда нужно принести чего, унести либо выйти и прибрать в царских горницах.

Путь закончился очередной дверцей, больше похожей на тайный лаз. Боярыня, с трудом протиснувшись через проход, кашлянула, посторонилась:

— Рассказчика привела, государыня. Дозволь впустить?

— Заждались уже! Веди!

Толстуха посторонилась, и Басарга оказался в просторной сводчатой горнице, раскрашенной в зеленые цвета. По стенам росли ввысь золотые травы; на улицу выходило всего два слюдяных окна, и над каждым сидела большущая серебряная стрекоза, в центре свода парил красный сокол, от которого разлетались стремительные стрижи. Иоанн и Анастасия сидели бок о бок на низком, на татарский манер, диване за вычурно-резным столом с наборной лаковой столешницей. Угощений на нем было немного: курага, малина, смородина в мисках, вишня на большом подносе, порезанная тонкими янтарными ломтями дыня на серебряной двойной подставке. Были здесь и кубки, и кувшины.

Одеты царственные супруги были легко: Иоанн — в длинную простую рубаху с красным рисунком лишь на подоле, Анастасия — в рубашку алую, из-под платка на влажных волосах выбивались наружу черные пряди. Судя по розовой коже обоих, мокрой бороде Иоанна, горячему дыханию, расслабленному виду и слабому запаху березовой листвы, царь с царицей только что предавались самой что ни на есть плотской из утех: парились в бане.

— Он суров, Настенька, — улыбнулся правитель всея Руси. — Прилюдно отчитал я его, что ко мне с бумагами своими идет, а не в приказ свой к дьяку, вот и хмурится.

— Воля твоя, государь, — склонил голову Басарга. — В верности тебе я клялся и служить буду честно и во гневе твоем, и в радости.

— Мой гнев — твоя защита, боярин Леонтьев, — ответил царь. — Зело много недругов с тобой желают счеты свести. Коли ты в опале, так им сие приятственно. А возвышу — так зараз остановить пожелают. Долю же свою ты сам избрал. Не забыл? Тайну ты хранить обязан, тихим и незаметным быть. И о делах своих незаметно отчет держать.

— Не славы ищу, государь, а чести живот отдать за тебя и веру православную.

— Где же кравчая твоя? — неожиданно обратился к жене Иоанн. — Заждались совсем!

Открылась дверь — и сердце боярина Басарги вдруг дернулось в груди и остановилось, словно сжатое в кулаке неведомого чародея. В зеленую горницу вплыла, ако ладья по тихому рассветному озеру, княжна Мирослава Шуйская, в вышитом зеленой и синей нитями сарафане с широкой юбкой и с жемчужной понизью на волосах. Девушка стрельнула в сторону гостя изумрудными глазами — и сердце застучало снова часто и сильно. В руках княжны был поднос с одним-единственным золотым кубком, украшенным россыпью мелких самоцветов и эмалевыми орлами с двух сторон.

— Дабы гнев боярина остудить… — Иоанн взял один из кувшинов, наполнил принесенный кубок, вернул на поднос: — Отопьешь вина хмельного из рук моих, Басарга Леонтьев?

Принять угощение из рук царя было величайшей честью, наградой, доступной немногим, но молодой человек не понимал, не осознавал этого, видя только соболиные брови идущей к нему кравчей, ее чуть приоткрытые губы, ее плечи, приподнимающие легкую понизь локоны. Басарга взял кубок, медленно выпил вино, глядя в глаза прекрасной княжны и не чувствуя вкуса чуть желтоватой жидкости, поставил обратно. Мирослава улыбнулась, отвернулась к столу — наваждение спало, и лишь теперь боярин разобрал слова Иоанна:

— Да слышишь ли ты меня, боярин?!

— Да, государь, — спохватился Басарга.

— Супруга моя возлюбленная узнать желала подробнее о чуде, на Ваге свершившемся.

— Возлюбленная, — согласно кивнул боярин Леонтьев.

— Тебе никак хмель в голову ударил, служивый? — засмеялся Иоанн, накрыв ладонью руку жены. — Ты расскажешь нам об обители Важской?

— Ныне ей больше ста лет исполняется, государь, — постепенно приходя в себя, заговорил подьячий. — Посадником новгородским основана как пустынь, дабы было куда от мира удалиться в ожидании часа смертного. Посему скрыта среди лесов заволочных, и до города ближнего не менее дня пути от нее. Покой и уединение хороши для молитв покаянных, однако же дохода большого не приносят, а потому обитель небогата и старцев в ней ныне всего пятеро обитает. Воздух же святостью великой так и пропитан, река тиха и покойна под стенами, вода прозрачна, небо с землею воедино в ней сливается и в вечность уплывает. Чудо же случилось в пустыни в тот день и час, когда ты, государь мой, Казань одолел и свободу ста тысячам невольников татарских принес. Тем же временем Вага свободу дала мощам преподобного Варлаама, из берега их вымыв и на двор монастырский принеся. Увидели все, что нетленными за сто лет эти мощи остались, и возблагодарили Господа за знак свыше… О том тебе немедля воевода важский отписал, ибо чудо чудное явлено, святой новый людям православным открылся.

— Как ты интересно сказываешь, боярин, — звонким голосом произнесла первые за вечер слова царица Анастасия, и пальцы ее крепче сжали ладонь Иоанна.

Басарга остро позавидовал супругам — ведь он к хлопочущей у стола кравчей не мог даже приблизиться. И одновременно — порадовался за них. Счастливы влюбленные, которым довелось стать единым целым.

— Так молви, боярин, каково там далее с обителью? — поинтересовалась Анастасия.

Басарга ненадолго запнулся, ибо больше говорить было нечего. Но раз царица желает… И он продолжил рассказ, как милостью Божьей и вниманием царским снизошла на пустынь новая жизнь, и засверкали на солнце колокола, стали расти новые стены. Подьячий не врал, он пребывал в уверенности, что именно так сейчас монастырь и меняется. Даром, что ли, он наказы настоятелю давал и старостам своим приказания? Затем еще раз описал красоты земель двинских, только подробнее, плавно перешел к перечислению иных обителей, выросших вдоль оживленного древнего пути. А затем посетовал:

— Беда там токмо с одной пустынью, с Соловецкой. Сел на нее монах шкодливый, Филиппом рекомый. Как сел, так разом снес все, что токмо было до него отстроено, исковеркал все места святые, до которых дотянуться смог, изуродовал да еще убытки немалые казне твоей приносит, крестьян бесчинно капризами тяготит, звание монашеское позорит. Спасать надобно обитель тамошнюю, пока вовсе не сгинула и смердами не проклята за дела богомерзкие!

— Серьезные обвинения ты настоятелю тамошнему выдвигаешь, — хмуро проговорил Иоанн. — Не верится мне, что служитель Божий вести так себя может.

— Я писцовые книги читал, государь, доходы их с тратами сверил. Братии Соловецкой на монастырские нужды дозволено четыреста пудов соли варить — они же шестьсот на торг отправляют. Дозволено рыбу у острова в бухте своей ловить — они же ватаги многие в море к чужим берегам отправляют, смердам соль делать запрещают, улов забирают… И все, чего настоятель сей присваивает, мимо казны твоей идет. Разруху же великую глазами своими я созерцал. О том в подробности в отчете своем я указал, что в приказ Монастырский передан.

— Что за обитель Соловецкая, господин мой? — спросила Анастасия. — Никогда не слышала.

— Сей скит в море Белом на островах каменных безжизненных стоял, — ответил Басарга. — От мира туда самые храбрые стоики уходили, ни холода, ни голода, ни труда, ни мук никаких не страшащиеся во имя Господа. Потому и неведом он в миру, что кроме камня и молитвы ничего там никогда не было… А ныне и сего, мыслю, не осталось.

— Не верить тебе я не могу, боярин, — улыбнулся Иоанн и пригубил свой кубок. — Но желания карать ныне нет в душе моей. Посему прошу тебя, служивый, еще раз на острова те отправиться, в безумии игумена убедиться и о том сообщить мне лично в подробности. Странно зело сие.

— Милый, я хочу сделать вклад в ту обитель прекрасную, о которой боярин с любовью живописал, — улыбнулась мужу Анастасия. — Пусть за нас с тобой молебны отстоят. Из такого места святого молитвы воистину прямо на небесах звучат. И историю о монахе безумном с острова каменного тоже до конца хочу услышать.

— Как вернешься, боярин Басарга, в приказе доложишься, а опосля в Царицыну мастерскую, — немедля согласился с прихотью любимой царь.

— Спасибо тебе, государь мой. — Анастасия опустила голову и коснулась ладоней мужа губами.

— Все, ступай! — торопливо отпустил подьячего Иоанн.

Басарга повернул лицо к Мирославе, они встретились глазами… И это все, что было позволено им в этот раз. Даже словом, и то не перемолвиться. Леонтьев быстро склонил голову и вышел из горницы.

В смятении чувств он не заметил, как добрался домой. Войдя в трапезную, свернул к печи, зачерпнул из бочки колодезной воды, жадно напился, после чего черпнул снова и, сдернув тафью, второй ковш вылил себе на голову.

— Нешто так горячо пришлось тебе, друже? — с насмешкой поинтересовался Софоний, что правил натянутой на брусок тряпицей лезвие сабли. Холопу боярин Зорин столь важное дело не доверял.

— Идем… — схватив друга за рукав, вытащил его во двор Басарга, отпустил и прижался лбом к столбу, не в силах избавиться от поселившегося в душе жара.

— Не верю… — Софоний собрал губы в трубочку, отчего его тонкая острая бородка выдвинулась вперед, словно хищный коготь. — Кабы царь тебе голову отрубил, ты бы и то так не маялся. Видать, кто иной удар нанес смертельный. Если в сердце попали, то и не жить.

— Скажи мне, друже, как такое быть может? — облизнул снова пересохшие губы Басарга. — Неделю назад мыслил, нет без Матрены жизни. Ей душа моя отдана, ее любить извечно стану. А ныне Мирославу едва увидел… так свет разом в очах померк. Иоанн со мной разговаривает, а я ровно и не слышу ничего. Токмо на нее смотрю.

— Отчего меня спрашиваешь, брат? — поднял на него глаза боярин Зорин. — Нешто я духовник тебе? Али когда советчиком мудрым казался?

— Разве духовника о сем спросишь? — снова стукнул лбом о столб подьячий. — А в себе не сдержать. Хоть кому-то выговориться хочется.

— Тайна сия велика есть… — Боярин Зорин выставил клинок перед собой, прищурившись, глянул вдоль лезвия, оценивая остроту кромки. — Многие без того живут и счастливы до гроба остаются. Иные же сгорают, ровно мотылек на свечке.

— Ты о чем?

— Веришь, пока в монастыре женском рос, немало историй слезных о том услышал. Да и воины, что опосля учили, тоже сему не чужды. О любви великой, ради которой люди смертные любые преграды крушат, через любые пропасти перелетают, никаких законов не замечают. И веришь, чуть не каждый о такой мечтает, каждый такую ждет. Редко кому достается, но надежду каждый в себе лелеет.

Басарга отстранился от столба, с интересом прислушиваясь к речам своего утонченного видом и воспитанием побратима.

— И знаешь что, друже… — недовольный качеством своей работы, снова взялся за намелованную тряпицу Софоний. — Смотрю я на тебя, смотрю на муки твои… И веришь, больше не хочу. Ну ее, муку такую невыносимую. Зачем? И помочь тебе хочется, брат, ан чего по доброте и жалости своей ни делаем, все так выходит, что токмо свечу огненную ближе подносим.

— И что вы делаете?

— Да покамест ничего страшного, — улыбнулся, начищая сталь, боярин Зорин. — Как мы отъезжали, попросил я Матрену-книжницу за домом присмотреть. Ты ведь приезжий, из деревни. Не ведаешь, что с хозяйством в Москве случиться может, коли без хозяина хоть на время останется. А что познакомились с ней, так ты о сем и сам давно догадался. Ты о доме-то заранее побеспокойся, когда снова на Вагу соберешься. Нет больше Матрены. Ушла.

От напоминания о сем боярин Леонтьев невольно болезненно вздрогнул и снова уткнулся лбом в прохладный сосновый столб.

— А что до вопроса твоего, друже, — оценив заточку в последний раз, Зорин загнал клинок в ножны, — то советчика тебе не найти. Таких, как ты, вестимо, один из ста случается, которые страсть безумную испытали. Где же тебе советчика отыскать? Мы о беде подобной токмо по сказкам и ведаем. Ты, главное, Басарга, не сгори.

Софоний похлопал его по плечу, спрыгнул с перил, дошел до входной двери, взялся за ручку, остановился:

— Ты хоть слышал, о чем я тебе сказал, побратим?

— Что спрашивать некого.

— Если ты с государем так же беседовал — странно, что тебе голову взаправду не отсекли. А сказал я тебе, что в поход мы ратный уходим.

— Не слышал… — мотнул головой Басарга.

— Я понял, побратим, — усмехнулся Софоний. — Князь Михайло Воротынский на Яик нас ведет, планы стражи порубежной верстать. Ты ныне холоп царский, ты остаешься. Мы же холопы княжеские, он нас исполчает.

— Яик? Порубежный?

— Ох, друже… — покачал головой боярин Зорин. — С тобой хоть плачь, хоть смейся. Ничего округ не замечаешь! Знай же, что боярин Иван Черемесинов по велению государя Иоанна Васильевича в этом году в Астрахани воеводой царским сел. Так что ныне рубежи русские по Яику и Тереку проходят. Их теперича оборонять и надобно. На Орехов Спас[14] выступаем. — Он вздохнул: — Веришь, нет, что всего три года тому порубежье наше близ Нижнего Новгорода проходило, там от набегов татарских отбивались? А ныне уже Яик… Милостив Господь. Поклон ему за государя нашего, — размашисто перекрестился Софоний и вошел в дом.

В преддверии нового похода служивые люди пуще прежнего взялись за науку Ганса Тальгоффера[15], стремясь прихватить с собой лишние крупицы полезной мудрости. И холопы, и бояре, сверяясь с рисунками, занимали правильные стойки, парировали, подныривали, защищались, кололи. Сперва просто бок о бок, а потом друг против друга. В первый миг никто и не заметил, как приоткрылась калитка и во двор вошла женщина в скромном суконном плаще, запахнувшись в него целиком, и в мягкой собольей шапке.

— Простите… — первым остановился Илья Булданин, размахивающий саблей в опасной близости от гостьи.

— Княжна Шуйская? — сглотнул Тимофей Заболоцкий и спешно одернул рубаху: тренировались служивые только в рубахах и полотняных штанах.

— Мирослава… — застыл на месте с поднятым копьем Басарга.

— Царица послала предупредить, чтобы ты пока не отъезжал…

— Нет, нет, княжна, не нужно при нас, простых боярах, о делах царских сказывать, — первым спохватился Софоний. — Сии речи не для наших ушей. Ты в дом входи, на второй этаж поднимайся. Там в тишине с подьячим и побеседуете.

Гостья оглядела потных, тяжело дышащих воинов и послушалась. Едва за нею закрылась дверь, Софоний тут же приказал:

— Басарга, одежду скидывай! Платошка, бегом за рубахой чистой и портами, Мартын, воды бадью принеси!

В несколько рук боярина Леонтьева стремительно ободрали догола, окатили тремя ушатами ледяной воды, помогли одеться и отправили наверх. Молодой человек даже не пикнул. Его снова бросило в жар.

К себе в светелку Басарга поднимался на ватных ногах, пытаясь придумать, что в такой ситуации нужно говорить? Слов в голове кипело неимоверное количество — но они упрямо не желали складываться во фразы. И когда боярин открыл дверь, то сказать ничего так и не смог. Просто подошел к ожидающей у окна девушке, взял ее за руку. Она ответила пожатием пальцев, и горячая волна покатилась вверх, к плечам, обдала жаром голову, наполнила все тело.

— Государыня Анастасия повелела упредить, дабы ты из Москвы не отъезжал, пока она вклада для обители Важской не… передаст… — Княжна говорила все тише и тише, и, чтобы услышать ее, Басарге приходилось нагибаться ниже к губам, пока они наконец не соприкоснулись, задавив последние слова.

Басарга целовал ее и целовал, пьянея от близости и доступности главного сокровища мира, не понимая, что можно, а чего нельзя, впитывал ее запах, тепло, бархатистость кожи, жалобные стоны, сжимая в объятиях, пока внезапно княжна не оттолкнула его со всей решительностью:

— Что ты делаешь, боярин?! Люди внизу! Они же все поймут! — И, в свою очередь, отскочила к дальней стене, горячо дыша. Закрыла глаза, повторила: — Царица вклад в пустынь Трехсвятительскую сделать желает. Пока не пришлет, не уезжай…

Гостья быстро пошла к дверям, но не вынесла, повернула, снова упала к нему в руки, покрывая лицо поцелуями и сама утопая в них. Однако опять смогла в последний миг сдержаться, оттолкнуть любимого и побежать вниз. Басарга нагнал ее уже у выхода, когда княжна поправляла шапку и плащ. Мирослава протянула к нему руку, сжала пальцы, но приблизиться не позволила, вышла во двор.

Служивые продолжали заниматься упражнениями, косясь на царскую посланницу, но не отвлекаясь. Княжна, не попрощавшись, поспешно пересекла двор. И бояре тоже сделали вид, что не заметили ее ухода.

Сотоварищи наполнили братчину пивом через два дня. Пустили ее по кругу, вспоминая день своей первой встречи, кровное родство Арской башни. Клялись в верности друг другу до последнего вздоха и в том, что завет этот передадут потомкам, дабы и те сохранили узы, которые куда крепче родства по происхождению.

Пирушка, как обычно, затянулась до утра, почти весь новый день побратимы отсыпались, лишь изредка подходя к угощению и окликая друг друга — и новым днем трое из четверых с первыми лучами солнца отправились на двор князя Воротынского, чтобы уже оттуда, вслед за своим господином, выступить в дальний и непривычный пока еще поход.

Тришка-Платошка, в одиночку долго наводивший порядок, в конце работы где-то притих. Наверное, допил оставшееся пиво и заснул. Но у боярина Леонтьева искать его и наказывать настроения не было. Он ушел к себе в покои, удивляясь необычно тихому дому. Открыл бюро, переложил туда со скамьи уже изрядно потрепанный «Готский кодекс», взял сшитую «Путевую тетрадь», что весила не меньше, а знаний хранила даже более. Открыл, полистал, потом положил внутрь и поднял крышку.

За минувшие месяцы Басарга совершенно разучился быть один. И что делать в таком положении, не знал.

— Ты здесь? А я уж испугалась… — Княжна Мирослава развязала узел плаща, скинув его на скамью. — Вошла — а тут никого, ничего, тишина.

Боярин повернулся к ней, не веря своим глазами.

— Царица очень хотела колокола для обители Важской отлить. В подарок. Но всех мастеров Пушечный приказ занял. И металл есть ли, неведомо. Надобно обождать немного, пока все известно станет.

Гостья говорила шепотом. В тишине пустого дома невольно хотелось понизить голос.

— Сам Господь послал тебя в ответ на мои молитвы, — так же тихо ответил ей Басарга.

Боярин снял с гостьи шапку, развязал узел на вороте ее рубахи. Сперва аккуратно снял сарафан, скинув с плеч лямки и опустив вниз. Следом осторожно снял рубаху, уже снизу вверх, поддев под подол и подняв через голову. Княжна терпеливо ждала. Убрав тонкую волосяную понизь, Басарга позволил золотистым волосам рассыпаться по спине и плечам девушки, стал ее целовать: лицо, шею, плечи, грудь, бока, зашел сзади и покрыл поцелуями спину, снова обошел, не оставляя без внимания ни вершка ее тела, и, только опустившись до ступней, подхватил на руки и отнес в постель, быстро разделся, лег рядом, снова целуя и никак не насыщаясь.

— Сам Господь послал тебя в ответ на мои молитвы, — прошептала Мирослава, обнимая любимого. — Кто мы такие, чтобы противиться его воле?

Сказка длилась неделю. Княжна уходила, возвращалась, снова уходила. Иногда ей удавалось вырваться уже в темноте, и то ненадолго, иногда она приходила даже днем, но чаще они могли проводить в объятиях друг друга почти всю ночь, не тратя драгоценных часов на отдых. Но в день святой Натальи[16], выдавшийся хмурым и дождливым, Мирослава пришла к подьячему еще перед вечерней службой и в нежданном унынии.

— Что? — только и спросил Басарга.

— Колоколов раньше Рождества не будет, — ответила княжна, сбрасывая плащ.

— Так это же хорошо!

— Царица повелела передать тебе для обители Важской семьдесят рублей и образок, чтобы его в храме тамошнем освятили, и молебны просила читать за здравие рабов грешных Иоанна и Анастасии и ниспослании им чада здорового.

— Вот оно как, — посерьезнел и боярин Леонтьев.

— Еще она сказывала, что отлучаться я стала больно часто, — смущенно отвела взгляд княжна. — Но надеется она, что поутру, как всегда, я ей за столом прислуживать стану. Все же кравчая, сие есть долг мой по месту. Мне кажется, она все знает!

— Кабы так, попрекнула бы, — взял руки девушки в свои Басарга. — Выходит, к Рождеству мне надобно вернуться?

— Да, — оживилась Мирослава. — Государыня Анастасия не передумала, колокола подарить желает!

— Завтра отправлюсь, дабы быстрее обернуться. — Молодой человек притянул любимую ближе и поцеловал в губы. — Но этот вечер все еще наш.

Узкая песчаная дорога, покрутившись среди молодых сосенок, неожиданно уперлась в обрыв над рекой и оборвалась.

— Ну ладно, хоть так. Километров пять отмахали, быстро не найдут, — заглушил мотор «Вольво» Евгений и вздохнул. — Очень надеюсь, что первым делом эти ребята захотят замести следы. Очень уж непохожа их работа на легальную. Лично мне садиться в тюрьму страсть как неохота. Думаю, им тоже.

Девушка, ничего не отвечая, просто вышла из машины — как была, голой — бегом спустилась вниз по относительно пологому обрыву высотой всего метра два и с ходу влетела в реку.

— Эй, ты чего задумала?! — забеспокоился Женя и на всякий случай тоже быстро разделся.

Однако его спутница просто купалась: барахталась на мелководье, приседая с головой, плеская водой в лицо, растирая тело ладонями. Немного успокоившись, Леонтьев снова оделся и занялся осмотром машины, начав с багажника. Первое, что он увидел — это монументальный сундук, раскопанный ими на месте Важского монастыря. Сбоку была россыпь ключей и отверток, коробка с двумя стрелочными индикаторами и наушниками, промасленные тряпки и две канистры то ли с антифризом, то ли с жидкостью для омывателя. И никакой еды, на что втайне рассчитывал молодой человек. Приоткрыв крышку сундука, Евгений нашел там лишь псалтыри и молитвенники. Аудитор обратил внимание и на то, что ни здесь, ни в доме похитителей не нашлось никаких его и Кати вещей — ни одежды, ни компьютеров, ни рюкзаков и зубных щеток. Только содержимое карманов. Видимо, предметы, что кладоискатели унесли в номер, оказались у одной группы, а содержимое «Гольфа» — у другой.

— Твари, уроды!

Евгений захлопнул багажник и увидел, что его спутница все-таки напялила на себя тряпье мертвой «горничной», которое болталось на ней, как на вешалке.

— А чего? — пожал он плечами. — Если сиськи отрастить и плечи накачать, будет в самый раз.

— Отвянь, козел! — Оказывается, с чувством юмора у Кати было совсем никак. — Блин, мне теперь что, без белья ходить?

— Белье, это дело такое, что я и снимать его не стал, — ответил Женя и открыл заднюю дверцу, разгребая взятую у незнакомцев добычу.

Документы у «группы электриков» имелись одни на всех: техпаспорт и водительское удостоверение с совершенно «слепой» фотографией. Белый мужчина на светлом фоне. Усов и бороды, других особых примет не имеется. И даже фамилия — Иванов. Александр Иванович.

Все три телефона показывали, что связи нет.

Диктофон и «сотовый» самого Леонтьева уроды раздраконили до совершенно невозможного состояния, вплоть до выламывания из платы отдельных микросхем.

В обоих бумажниках — рубли вперемешку с долларами и евро…

— А-а-а!!! — Катя, до этого спокойно следившая за происходящим из-за плеча Евгения, внезапно заорала ему прямо в ухо, схватила один бумажник, другой, поднесла к глазам, стреляя зрачками из стороны в сторону. — Ты видел? Ты это видишь?!

— Что? — осторожно поинтересовался Евгений, всерьез опасаясь за ее рассудок. После шока, который пришлось пережить несчастной, помешательство могло случиться запросто.

— Кнопки на застежках. Знаешь, что означает это солнышко с буквами внутри? «IHS». «Общество Иисуса». Это орден иезуитов! Скромненько и со вкусом. Свой узнает, посторонний и внимания не обратит… — Она швырнула бумажники обратно в салон. — Ёкарный бабай, это полный аллес и требуха с орешками. Мы в заднице…

Она схватилась за голову и села прямо там, где стояла.

— Может, просто украшение такое? Совпадение?

— Женя, ты чего, совсем кретин? — удивилась Катерина. — Мы ищем величайшую христианскую реликвию, нас из-за нее пытают люди с опознавательными значками «псов Ватикана» — и ты считаешь это совпадением?

— Я не ищу никаких реликвий! Я школу ищу!

— Тогда ты вообще полный дебил, если не ищешь, — с ходу поставила ему диагноз девица. Пожалуй, с рассудком у нее все-таки стало как раньше, можно не опасаться. — Иезуиты с нас с живых не слезут. Все жилы вытянут, пока своего не добьются.

— Если иезуиты, то почему по-русски разговаривали?

— Это же нелегалы! Они что, на хинди должны трепаться? Эти братья, может, вообще из разных стран, и, кроме хорошего знания страны пребывания, ничего общего не имеют. Ёкарный бабай… — Катерина запустила пальцы себе в волосы. — Вот так пишешь на форуме, развлекаешься — а тебя, оказывается, в Ватикане конспектируют. Ляпнул чего лишнего не подумавши — и через два дня уже пальцы в тисках зажимают. Блин зажаристый, они нас уже не отпустят. Они нас сожрут. Все равно заловят и запытают. Шутили мы или нет, им наплевать. Ради убруса иезуиты пойдут на все.

— Ну, это мы еще посмотрим. — Все, что у похитителей было полезного, так это деньги. Учитывая ситуацию, Женя без колебаний запихнул их себе в карман: с пустыми руками далеко не уйдешь. — Давай выбираться. Найдем какую-нибудь деревню, купим тебе красивое платьице и два новых купальника, перекусим — и в Москву. Там и посмотрим, у кого из нас солнышки ярче светят.

— Почему два? — немного удивилась Катя.

— Да хоть пять! «Орден Иисуса» платит. Садись, поехали.

— Если орден, то иезуитов. А Иисуса — общество, дурень безграмотный. — Его спутница явно окончательно пришла в себя после пережитого. Девушка поднялась, отряхнула попу от песка. — И не надо мне ста купальников, хватит обычного гипюрового белья. Можно с ангельскими крылышками, раз уж такой спонсор образовался.

Сборы в путь были недолгими — особого добра боярин Басарга Леонтьев накопить еще не успел. Книги и одежду холоп замотал в один тюк, съестные припасы — в другой. В чересседельную сумку второй заводной лошади подьячий сложил оружие. Она получилась маленькой, но не менее тяжелой. Одна броня чуть не пуд весила! А железа-то в ней всего — в две горсти собрать можно. Уже через два часа после того, как княжна Мирослава отправилась на службу к царице, подьячий с холопом выехали из ворот дома. Тришка-Платошка изнутри подпер калитку колом, после чего перелез воротины, спрыгнул прямо в седло, и всадники отправились в путь.

Пока лошади свежи, Басарга погонял их сколько можно, заставляя идти быстрым шагом, а каждый третий час пуская рысью. Благодаря этому первый раз они заночевали уже в Дмитрове, на постоялом дворе возле древнего Борисоглебского монастыря. Здесь от хозяина боярин узнал, что с остановкой в Кимрах в прошлый раз немного поторопился: проплыви струг два десятка верст выше по Волге и мог бы свернуть на Яхрому и приплыть чуть не к порогу этого самого трактира. Река Яхрома, может статься, и не самая полноводная, для ладей тесновата — но струг по ней пройдет без труда и со встречными лодками легко разминется.

Запомнив на будущее ценный совет, с рассветом Басарга со слугой снова пустились в путь. Лошадей в этот раз не гнали, но на ночлег не встали, медленно двигаясь в лунном свете по безлюдной дороге. Маленькая хитрость позволила добраться в Кимр аккурат перед восходом, с первыми лучами разбудив хозяина причала.

Струг дожидался хозяев на берегу, умело просмоленный до самого борта, с вычищенной и заново проолифленной[17] мачтой, обновленной оснасткой и замененным рулем. Внутри местные мастера обшили потолок каюты и стены толстой кошмой, а лежанки сверх того укрыли еще и пухлыми персидскими коврами. Полог тоже заменили на новый — кошма изнутри и толстая кожа снаружи. Чтобы в непогоду ветром не распахивало.

Немного поторговавшись, Басарга отдал в качестве платы за работу лошадей, выгадав тем самым полдня времени. Местные мужики, навалившись артелью, прямо на руках снесли струг в воду, холоп переправил на борт вещи — и течение понесло царского подьячего в сторону дарованного за службу поместья.

Летнее путешествие немного научило боярина управляться со стругом, и потому он поперва отправил спать холопа, сам усевшись к рулю, а ближе к вечеру посадил на свое место рыбацкого сына. Рассвет застал их уже на Шексне. Сонный холоп ругался с рыбаками, требуя пропустить его через перегородившие реку ставни, мужики так же сонно отбрехивались, черпая сачком зашедшую в садок рыбу. Появление боярина заставило смердов пошевелиться, и вскоре лодка, поймав парусом ветер, пошла дальше вверх по течению.

Следующим днем они подошли к устью Славянки и пристроились в хвост медленно ползущих вверх по течению ладей и ушкуев. Река была узкой — идущие встречь ладьи едва не задевали друг друга бортами, — но короткой. Уже в сумерках струг вошел в просторное Никольское озеро, проплыл его до конца, снова пристроившись в хвост потрепанному коричневому ушкую.

Здешний волок работал аж в четыре ряда, и потому корабли не застаивались, хотя и шли непрерывным потоком. Четверть часа — и артельщики, подогнав волокушу, завели струг на рогатины, перемотали толстый канат меж бревен.

— Полтину давай! — крикнул снизу один из мужиков.

Басарга бросил монету, тот поймал, отошел в сторону, а влекомая быками волокуша поехала по длинным полозьям из воды.

Четырехверстный волок струг одолел всего за два часа, оказавшись в Благовещенском озере еще в темноте. Здесь путники дождались рассвета, спустились вниз по петлистой Порозовице, веслами помогая стругу вписаться в крутые изгибы русла, и к полудню самая трудная часть пути осталась позади. На огромном Кубенском озере Тришка-Платошка смело поднял все паруса и помчался вперед, уверенно обгоняя прочие суда. Точно так же, на всем ходу он влетел и в Сухону, уже в верховьях своих имевшую шириной более ста сажен. Однако очень скоро пыл ему пришлось поумерить, ибо петляла сия могучая река ничуть не меньше, нежели узкая Порозовица. Однако и на излучинах рыбацкий сын все едино обходился без весел, да еще и тихоходные ладьи исхитрялся обгонять, проскакивая то справа, то слева от них.

Идти вниз по течению всегда легко и просто. Великий Устюг путники миновали уже на четвертый день после Славянского волока, в устье Ваги вошли на шестой, и ровно через неделю боярин Басарга Леонтьев оказался на своей земле, свернув с Ваги в устье реки Ледь.

Хозяина ни смерды, ни старосты еще не ждали. Да оно и неудивительно — до Юрьева дня[18], когда по обычаю полагалось закончить все расчеты по податям, долгам и прочим уговорам, оставалось еще больше двух месяцев. Конец же сентября — это еще страда в полном разгаре, у хорошего хозяина ни единого мига свободного нет.

Басарга это понимал, а потому сильно досаждать старостам не стал — только дал знать, что приехал, дабы больше прилежания выказывали. Он не спеша поднялся вверх по Леди, заглядывая в ближние деревни, осмотрел на омутах и заводях снасти, лодки местных жителей и теперь наконец без торопливости выбрал место для усадьбы — на высоком холме, стоящем над крутой излучиной. Вид со взгорка восхищал благолепием — а жить, как помнил Басарга из наставлений отца, нужно в красоте. Река омывала это место с трех сторон, что сильно облегчало оборону, коли, не дай бог, в родном доме придется отбиваться от ворога, а примерно десять сажен высоты в будущем надежно оберегут хозяйство от паводков. До Ваги отсюда выходило десять верст рекой — достаточно, чтобы не донимали проезжие путники, но не так далеко для выхода самому. На торный путь можно всего за час-другой добраться.

Чуть ниже по течению, у другой излучины, имелся удобный пляж — сюда боярин с холопом и вытянули струг, укрепив под борта срубленными поблизости слегами и подсыпав для надежности песка.

К Трехсвятительской пустыни Басарга сходил пешком, прямо через лес, благо о изгибах рек на своей земле уже кое-что знал. Коли прямо, ногами — то не двадцать, а всего три версты получалось.

Монахи его разочаровали. Все, что смогли сделать почти за четыре месяца, — так это крышу на церкви тесом перекрыть.

— Вас чего, пороть надобно, святые отцы? — в сердцах возмутился подьячий. — Отчего не строитесь? Для чего вам деньги царем дадены?!

— Так кому строить, милостивец? — перекрестился трясущейся рукой отец Владимир. — Сами слабы, смерды окрестные в полях да на тонях в хлопотах, из города звать далече. Отсылали отрока плотников в Ваге скликать, так токмо двоих и привез. Христа ради храм Божий укрепили, поклон низкий людям православным…

— Христа ради? А вклад двести рублей в землю закопали?!

— Кто же о том сказывать вслух станет, милостивец? — понизил голос настоятель. — Не все смертные в здешних местах чтят слуг Всевышнего и храмы Божии. Язычников в лесах полно, требы поганые творят, идолов растят. И так зарежут с легкостью. А уж серебра ради… Да и душегубы русские иные татар хуже. Душу давно в злодеяниях иссушили, за грош грех любой на себя возьмут.

— Хоть не потеряли? — вздохнул Басарга.

— Как можно, милостивец?!

— Тогда молитесь, отче. Что еще с вас возьмешь?

Вот так и вышло: вместо того чтобы разбираться со своим поместьем, подьячий вынужден был ехать в Вагу искать плотницкую артель — благо у городских ремесленников страды не бывает, работать в любой сезон готовы, — сговариваться, искать материал, давать дозволение рубить на нужды монастырского строительства свой лес и лес обители — Иваном Васильевичем, дедом государя, пожалованный, да ныне из-за слабости братии едва ли не бесхозным почитающийся.

Договариваясь с купцами да артельщиками, спрашивая совета у бояр местных, Басарга не забывал упоминать о внимании государя к Важской пустыни, о явлении нетленных мощей напоминал, особо напирая на их чудотворную силу, о том, что свыше явление сие Господом ко взятию Казани приурочено — и добился для монастыря еще нескольких вкладов лесом и товаром, а также скидок изрядных на скобы, гвозди, полотно и краску, да еще многие горожане с порывом душевным безвозмездно трудиться отправились, а иные поехали в чудное место на богомолье.

Работники прибыли — кормить надобно. Артель согласилась прочие заказы отложить — значит, как можно быстрее план крепости составить требуется. Прихожане появились — свечи, ладан, бумага нужны, крестики и образа. Дом странноприимный, дабы кров уставшим и запозднившимся дать…

Так и мотался боярин Басарга по замкнутому кругу, не успевая с одними хлопотами закончить, как тут же другие накатывались. Между тем холодными ночами с неба уже сыпался снег. Поутру он, конечно же, таял — но стоило сгуститься мгле, как начинал валить снова. А уже к середине октября воду стал прихватывать ледок, который держался даже днем.

Боярин Леонтьев не ожидал, что зима придет сюда так скоро — в его родных калужских лесах холода наступали куда позднее. Но пришлось смириться с тем, что в ближайшие недели каждый смертный будет заперт там, где оказался. Лед рек, болот и озер стал слишком крепок, чтобы лодки могли его сокрушить, но оставался еще слишком слаб, чтобы выдержать путника или, тем более, повозку.

Впрочем, на строительстве монастыря это никак не сказалось. У плотницкой артели имелось в достатке и леса, и еды — работай да работай. Стены будущей обители уже приобрели намеченные очертания: две башни дальние, прикрывающие обратную стену и стены боковые, и две башни возле ворот, соединенные верхним храмом. Они надежно обороняли вход и подступы спереди. Все башни успели вырасти на два десятка венцов, стены же пока еще можно было перешагнуть, сильно не напрягаясь.

Решив, что уж теперь старцы ничего не напортят, боярин Леонтьев все же отъехал в свою совсем близкую «усадьбу». Но на месте будущего жилья лежал только облепленный снегом струг. Смерды пока еще не начали даже бревна возить, не то что строить.

— Не тревожься, боярин, все сделаем по совести, — пообещал ему староста Тумрум, получивший прозвище за то, что когда-то в детстве оказался побежден снежным басурманином. Много зим тому при захвате снежной крепости во время рождественских гуляний на него свалилась одна из слепленных малышней фигур, да так неловко, что оглушила до беспамятства. Сколько лет прошло, а прозвище так и держалось. Причем и на детей перешло. Соседи их кликали: Федька Тумрум, Ляля Тумрум, Степка Тумрум. И даже в церковно-приходской книге жена смерда была записана как Пелагея Тумрум.

— Нужда меня гонит, Тумрум. Надобно до Рождества успеть в Москву воротиться, да еще крюком через Холмогоры, — пожаловался боярин, прихлебывая из резной липовой чаши настоянный на лесных травах и сдобренный рябиной и гвоздикой обжигающий сбитень. — Служба. И так выходит, что и здесь я нужен, и там я нужен…

— Ты не беспокойся, Басарга Еремеич. Община же видит, как ты душу кладешь ради нашей обители святой, как стараешься, себя не жалея. А как ты к людям, так и они тебе ответят. Езжай с Богом. Коли белые мухи полетели, то и страда позади. Хлопот ноне поменее стало. Самолично за всем прослежу. Когда подати в Вагу возил, воевода недовольства не выказывал. Так и для тебя, батюшка, постараюсь. Дело царское, хошь не хошь, исполнять надобно.

Наверное, задержись боярин еще на месяц, а то и на два — государь бы гневаться не стал. Однако сердце Басарги рвалось из груди, считая не то что месяцы — каждый час! И он послушался…

— Все хорошо, что хорошо кончается, — с облегчением выдохнула Катерина, заложив руки за голову, и откинулась на спинку автомобильного кресла. После того как девушка переоделась в местной лавке в кружевное белье, черное облегающее платье и чулки в сеточку, а потом досыта наелась в ресторане, запив пережитый страх двумя бокалами сладкого вина, настроение ее переменилось на оптимистично-веселое. — Я баба бездомная и безымянная. Мой ай-пи сгинул вместе с ноутом, реального имени и фамилии нигде не упоминала. Сдерну на фиг в Питер, и ни одна собака не найдет. Мне в Москве, кроме цепей и роликов, терять нечего. Расклейщики рекламы везде нужны, не пропаду.

— Каких цепей? — не понял Женя, приглядываясь в зеркало заднего вида к повисшему на хвосте «Хаммеру».

— Цепей угнетенного-то пролетариата! — со смехом напомнила основу советской политэкономии девушка. — А ты думал, я золотые цепочки коллекционирую?

— Чего ему надо? — удивился Леонтьев. — Уже минут пять позади едет. Если такой крутой, давно бы обогнал. А если нет, зачем прилепился?

— Думаешь, «хвост»? — оглянулась через плечо Катя. — В принципе, если увидят свою машину, узнают с ходу.

— Другой у нас нет… — грубо отрезал Женя. Ситуация ему тоже не нравилась… Но иного выхода он придумать не смог. — Ладно, до Москвы тут всего тысяча верст, ночью будем там. Надеюсь, так быстро они новой подлянки не придумают. Тебя, если хочешь, в Вельске у вокзала высажу. Можешь прямо оттуда в свой Петербург уезжать.

— Не-е, я не тороплюсь, — замотала головой Катя. — С тобой спокойнее. Ты классный-то бухгалтер… — Она изобразила пару тычков кулаками. — Мне нравится. Это у вас по дебету или кредиту проходило?

— По налоговой отчетности… — снова глянул в зеркало Леонтьев. — Нет, все же на обгон пошли… Давно пора. Трасса, вон, пустая. Ни одной машины.

— В общем, до Москвы вместе, а дальше разбегаемся, — продолжила свою мысль девушка. — Мы ведь с тобой не муж с женой, не друзья и даже не родственники. Так что каждый сам за себя…

Могучий «Хаммер», возвышаясь над легковушкой почти на метр, поравнялся с «Вольво», сбросил скорость. Женя, заподозрив неладное, отпустил газ, но нажать на тормоз не успел — американский внедорожник вильнул вправо, врезаясь ему в бочину, и скинул с дороги аккурат на близкий дорожный указатель, предупреждающий о том, что до ближайшей заправки осталось всего двадцать километров.

Катя взвизгнула, удар бампера в бетонную подставку слился с хлопком подушки безопасности, сильные удары спереди и слева сжали водителя так, что Леонтьев не мог даже шелохнуться. А уже через секунду его огрели монтажкой по голове и потащили наружу к уже развернувшемуся «Хаммеру». Водитель зацепил крюком буксировочную скобу легковушки. Хлопнули дверцы — и внедорожник сорвался с места, увозя за собой «Вольво» с заклиненными передними колесами, от которых на асфальте оставалась двойная черная полоса.

В этот раз Евгений очнулся в лесу. Здесь пахло смолой, прелыми травами и грибами, совсем близко над головой пели птицы. Но особой радости от такого единения он не получил, поскольку был подвешен за руки на толстой и желтой сосновой ветке бок о бок со своей спутницей. Перекинутая через сук веревка оказалась тонкой и болезненно врезалась в кожу.

Похитившие их бугаи в черных костюмах не спеша стаскивали из окружающего леса валежник, складывая под пленниками костер.

— Ну чо, очухался? — похлопал его по щеке один из бугаев, с одутловатым и болезненно бледным лицом. — Тогда слушай сюда. Мы знаем, что ты ехал за списками. И знаем, что ты их нашел.

— Какие списки? — не понял Леонтьев.

— Списки учеников одной очень закрытой школы, — обстоятельно напомнил бугай. — Той самой, которую ты со шлюшкой своей архангельской искал. Видишь, мы все знаем. Так что давай, рассказывай. Или мы поиграем с тобой в жареного кролика.

— Так это вы заплатили Полине за собранные документы? — догадался Евгений. — Которые она по электронной почте переслала?

— Ты не думай. Ты отвечай.

— Долбаный Интернет! — жалобно простонала Катя. — Живешь, как под стеклом! Все всё знают, все всё читают!

Бугай поморщился и с короткого замаха ударил Леонтьева кулаком в живот. Женя задохнулся, в глазах замельтешили мелкие искорки. Он пару раз хватанул ртом воздух и не без труда выдавил:

— Ты чего делаешь… Я же говорить не смогу…

— Ну так говори, — разрешил бугай. — Я жду. Раз, два, три… Где списки?

— Я… Я не знаю…

— Я дам тебе время подумать, — снова похлопал его по щеке бугай. — С того момента, когда у тебя зажарятся ноги, и до того времени, пока запечется голова, пройдет минут сорок. Тебе хватит?

Палач присел возле сложенного костра и стал запаливать зажигалкой собранную хвою. Два других амбала, закурив, с интересом наблюдали за происходящим, присев на подножку «Хаммера».

— Меня снимите! — завизжала Катерина, брыкаясь на веревке. — Я ничего не знаю! Я убрус искала! Убрус!

— Если все равно ничего не знаешь, зачем тебя снимать? — резонно ответил снизу парень и с нежностью раздул огонек, добавил тонких веточек, слегка переложил валежник, чтобы сухие ветки оказались над пламенем.

— У меня же дырки на капроне от искр появятся! — заплакала девушка.

— Не бойся, никто не увидит! — заржали от машины бугаи.

На смолистом сосновом валежнике пламя выросло очень быстро и уже через несколько минут лизало ноги, причиняя невыносимую боль. Молодой человек взвыл и сломался, громко крича:

— Я скажу! Я знаю, знаю! Уберите огонь!

Палач подскочил ближе, ногой быстро раскидал валежник, дернул подбородком:

— Только не говори, что передумал. В следующий раз не поверю, и будешь петь прямо над огнем. Ну, выкладывай.

— Там были какие-то списки, — торопливо выдохнул Леонтьев. — В сундуке. Я не знаю, относятся они к школе или нет. Хотел посмотреть в номере, но на нас напали и все похитили. И списки, и вещи. Посмотрите документы, это не наша машина! Мы угнали ее, чтобы сбежать. Не нужно больше костра, пожалуйста… Я говорю правду, честное слово.

— Это правда, он не врет, — жалобно подтвердила девушка. — Мы ничего не знаем, честно. Отпустите нас… Ну, отпустите, дяденьки…

— Кто забрал списки? — поинтересовался бугай.

— Я не знаю…

— Это орден иезуитов! — перебила его Катя. — Они наверняка где-то там! Их было две группы! Они в лесу! Там, где нас держали! На Наум-Болоте!

Палач задумчиво замычал, достал телефон, нажал пару кнопок, приложил к уху:

— Аркадий Альбертович? Наш клиент и шлюха утверждают, что списки похищены какими-то иезуитами. Утверждают, что те прячутся на каком-то болоте… Да, списки были… Нет, не нашли… Не видел… Не сказали… Говорит, что списки были в каком-то сундуке… Да, после «кролика». — Бугай спрятал телефон и виновато цыкнул зубом: — Хозяин не доверяет. Думает, соврали вы со страху, чтобы от огня под ногами избавиться.

— Слово даю, был список, — дернулся на веревке Леонтьев. — Я клянусь!

— Я тоже видела! — крикнула Катя. — Своими глазами.

— Этого мало, — пожал плечами бугай и стал сгребать слабо чадящий валежник обратно в кучу. — Нужны доказательства.

— Какие доказательства?! Все же украли! — завопила Катерина.

— Вы подумайте пока, а я костерок запалю, — ответил палач. — Если не обманываете — едем искать ваше болото, врете — вам же хуже. Хозяин хочет быть уверен, что вы не соврали. «Кролики» очень часто несут всякую чушь, когда становится жарко. Ну, давайте, говорите! Приведите весомый аргумент, или я займусь растопкой.

— Сундук! — вдруг радостно закричала девушка. — Сундук в машине, в багажнике! Тот самый, в котором мы нашли список.

В это самое время из-за кормы могучего «Хаммера» бесшумно появилась фигура в штанах и футболке пятнистого маскировочного окраса. Дважды лязгнул затвор, и два бугая свалились с подножки вперед. Третий, обернувшись на звук, мигом сунул руку под полу пиджака — но гость оказался быстрее, и негромкий хлопок нарисовал на лбу палача крохотный красный кружок.

Спрятав оружие, убийца споро обыскал последнюю жертву. В первую очередь его заинтересовал телефон: гость постучал пальцами по клавиатуре, чему-то улыбнулся, спрятал его в карман брюк.

— Развлекаетесь, Евгений Иванович? — неожиданно заговорил стрелок, не отрываясь от работы. — А ведь мы вас предупреждали, чтобы вы не копались в этой теме. Помните?

— А-а, черт, это ты?! — бесполезно дернулся на веревке Евгений Леонтьев, только теперь узнав киллера, продырявившего пулей кресло в его кабинете и укравшего папку с ревизионными актами по школе за девятнадцатый век. — Твари, чего вам нужно?!

— Мы вас предупреждали, Евгений Иванович, не следует ковыряться в прошлом интерната. Мы предупреждали, что не стоит копаться в жизни князя Романа Галицкого. Мы предупреждали даже, чтобы вы просто остались на месте. А вы все не слушаетесь… — Стрелок поднял голову и широко улыбнулся: — Ну и как, нравится?

— Урод… — скрипнул зубами молодой человек. — Ну, стреляй, чего ждешь?!

— Да я бы без проблем, Евгений Иванович, — пожал плечами киллер. — Приказа не было.

Он вернулся к обыску. Бумажники и оружие жертв внимания не удостоились, их стрелок просто забросил в салон «Хаммера», так же, как телефоны двух «младших» бугаев. Бегло осмотревшись, незваный гость забрался за руль внедорожника.

— Эй, а мы?! — закричала Катя.

— Утром приедет группа зачистки, — приоткрыв дверцу, сказал стрелок. — Она разберется.

«Хаммер» утробно зарычал и покатился между деревьями, оставив за собой три трупа, разбитый «Вольво» и двух подвешенных над кострищем молодых людей.

— Мне не понравилось название «группа зачистки», — слабо дернулась Катерина. — Ну, чего ты ждешь? Освободи нас. Ты же бухгалтер!

Женя подтянулся на руках, пытаясь достать зубами до шнура — но оказалось, что запястья не связаны, а стянуты удавкой. Чем сильнее трепыхаешься, тем туже затягивает. Узел же на тонком шнуре таков, что и шилом зацепить трудно, не то что клыком.

Мышцы стали уставать — Леонтьев расслабил руки и повис.

— Ну, чего? — нетерпеливо спросила девушка.

— У меня что, бокорезы вместо рта? Ты когда-нибудь пробовала перегрызть капроновый шнур? — чуть покачиваясь, ответил он.

— Ёкарный бабай… — дернулась девушка, но не смогла даже приподняться. — Больно-то как… Мы сколько уже висим? Если кровообращение остановится больше, чем на два часа, это ампутация. Наверное. Или смерть? Ты знаешь, парень, что распятые на кресте люди умирали от удушья? — Похоже, словесное недержание было у Катерины неизменным признаком наступления паники. — Когда человек висит на руках, грудным и брюшным мышцам приходится при вдохе поднимать всю нижнюю часть тела. Мышцы устают, дышать становится все труднее, и так пока не наступает асфиксия. Так что распятие — это разновидность удушения.

— Ты это очень вовремя рассказала, — прохрипел в ответ Леонтьев. — По гроб жизни теперь не забуду… Так все оставшиеся два часа и не забуду…

От этой мысли ему неожиданно стало весело, и он засмеялся, зашелся хохотом, сотрясаясь всем телом.

— Ты чего ржешь, гаденыш? Чего ржешь? — Катерина извернулась и пнула его ногой: — А ну, давай придумай, как нам выбраться?!

С трудом справившись с истеричным приступом смеха, оставившим ощущение малярийного озноба, Леонтьев вытянул ноги вперед, потом назад, потом опять вперед, раскачиваясь на шнуре. На то, что тот оборвется, надежды было мало, но когда взмахи стали достаточно высоки, в крайнем заднем положении, в краткий миг невесомости, он резко подтянулся как можно выше, успев даже слегка перебрать веревку, подтянул ноги и, устремляясь снова вперед, растопырил их, налетел на спутницу, обхватил ее коленями на уровне локтей, тут же сплетя ступни. Девушка заорала что-то нечленораздельное, заходясь от боли, а Женя, перенеся вес на ноги, затряс руками, мелкими рывками разводя их в стороны, ослабил удавку, вывернул из нее ладони, перехватился за синие пальчики Кати и спрыгнул вниз.

— А-а-а! Сволочь! Ты мне чуть запястья не оторвал! Урод! — Она качнулась и что есть силы пнула молодого человека пяткой в голову.

Женя покачнулся и пошел прочь.

— Эй, ты куда?! А я?! Вернись! Гад, урод, подонок! Ненавижу-у!

Добредя до разбитой легковушки, Леонтьев открыл заднюю дверцу, поднял с пола трофейный канцелярский нож, вернулся к сосне и перерезал обе веревки у ствола. Девушка рухнула на землю, опрокинувшись на спину, и слабо застонала. Женя, повернувшись, рассек путы на ее руках.

— А-а-ах… — раскинувшись, закрыла глаза девушка. — Господи, как же хорошо! Ой, не могу… Это лучше секса!

— Хочешь повторить?

— Иди ты в жопу, — ответила Катерина полным неги голосом. — Дурак ты, Женя, и шутки у тебя дурацкие.

— У меня возникло такое ощущение, милая, — не стал пререкаться Леонтьев, — что если мы хотим еще пожить, то нужно либо быстро-быстро смыться как можно дальше, еще до приезда «группы зачистки», либо хорошо заныкаться где-то неподалеку, чтобы они подумали, будто мы успели отработать первый вариант. А потом отлежаться несколько дней, пока они не перестанут искать и не снимут посты. Так что давай, поднимайся и пошли по указанному тобой адресу. Чем быстрее и дальше двинемся, тем меньше шансов попасться.

— Ты хоть знаешь, где мы находимся?

— В данный момент мне на это решительно наплевать. Так ты идешь?

— Да, да… Да-а-а!!! — выкрикнула Катя и встала на ноги. — Слушай, руки-то как болят. Это надолго?

— А у распятых долго болят?

— Дурак ты… — Она зажала ладони под мышками. — Я же серьезно.

— Если «Хаммер» поехал туда, то нам лучше идти поперек, чтобы лоб в лоб не напороться, — махнул влево молодой человек.

— Стой! А клад?

— Катенька, ты свихнулась? — удивился Женя. — Какой клад? О шкуре своей подумай! Вполне могут снять.

— Ты что, не понимаешь? Они же его «зачистят»! — указала на багажник «Вольво» девушка.

— Хочешь остаться?

— Ты собирался сдать его в музей, — прищурившись, припомнила Катя. — Значит, это уже госсобственность. Высокая историческая ценность, между прочим. Позволишь уничтожить?

— Вот зараза! — Леонтьев колебался не больше минуты. — Ладно, заберем и спрячем. А там как повезет… Тогда помогай!

Открыв багажник, капроновым шнуром Евгений обмотал сундук, к концу веревки привязал толстый кусок валежины, ветошь из багажника положил на плечо, присел, набросил веревку сверху, крепко ухватился за качающуюся на груди валежину и встал. Шнур, несмотря на подкладку, врезался в тело, тяжесть клада заставила крякнуть — но, в общем и целом, терпеть было можно.

— Пошли! — качнулся вперед Леонтьев и быстро побрел через лес.

Сил его хватило примерно на километр, до вывернутой с корнями сосны. Дерево, видать, переросло норму и не выдержало сильного порыва ветра. Под корнями-то — песок, за него крепко не уцепишься. Сбросив груз под комель, Евгений принялся копать яму. Катя встала на колени рядом и стала помогать. За полчаса они нарыли достаточно глубокое отверстие, чтобы сундук поместился туда целиком.

— Вот ведь ешкин кот, — вздохнула девушка, сталкивая рыхлый сухой песок обратно. — Всю жизнь клад найти мечтала. Но никак не думала, что самой его придется закапывать.

— Если выкрутимся, вернемся и заберем, — разровнял песок Леонтьев. — Не пропадет.

Без сундука он ощутил себя буквально летящим и сразу ускорил шаг. Месяц давал достаточно света, чтобы не налететь на деревья в редком бору, а песчаная земля позволяла не бояться глубоких ям и обрывов.

Так они шуровали часа три, пока лес, наконец, не расступился, выпуская их на дикий луг, по пояс поросший травой. В центре луга стояла довольно большая трехшатровая церковь. И судя по тому, что купола провалились, — давно заброшенная.

— Тихо! — предупредил молодой человек, трусцой добежал до храма, вблизи оказавшегося из красного кирпича, обогнул — но и по ту сторону не было видно ни единого строения, а где-то в полукилометре уже снова стояла стена леса. Никого и ничего.

— Надо же, до сих-то пор ладаном пахнет!

Женя оглянулся. Оказывается, девушка уже вошла в церковь и стояла на песке между двумя подгнившими балками — сам пол уже давно исчез.

— Интересно, откуда она здесь? — вошел он вслед за спутницей.

— Раз такой храм отгрохали, значит, поселок стоял, дворов на пятьдесят, — медленно пошла дальше Катя. — Дома-то деревянные были. Да и вообще все деревянное. Деревня умерла, дворы сгнили — ни следа, ни памяти. А церковь кирпичная. Вот и стоит, словно надгробие. Сколько их здесь в двинских землях, таких… Не перечесть. Не страна даже тут была окрест, целая цивилизация размером со всю Европу. Была да сгинула. Прямо на глазах-то наших исчезла. А никто и не заметил.

— Мир поменялся. Когда один человек способен вспахать двести-триста гектаров, места для малых деревень не остается. Жителям просто негде работать.

— Ну, и где тут твоя пашня? — спросила его девушка. — А поселка все едино больше не существует. — Она повела носом и добавила: — Вообще никакого жилья поблизости нет. Даже загадить некому оказалось. Вот аромат ладана и сохранился.

— Не видно ничего, — сказал Евгений. Света звезд и месяца не хватало, чтобы внутри здания можно было перемещаться иначе, чем на ощупь. — Но стены и крыша над головой — уже хорошо. Давай укладываться. Песок, конечно, не перина, но спать можно. А если кто близко подойдет, услышим.

— Женя, я, наверное, не смогу заснуть. Такого дня на целую жизнь хватит. Может, я просто у дверей посижу, посторожу?

— Заснешь, как миленькая, поверь моему опыту, — пробрался глубже в храм Евгений. — После таких приключений люди выключаются, словно от удара киянкой. Иди сюда, нечего на виду маячить. Ложись рядом, ямку под бедро и плечо копни, а под голову, наоборот, холмик. Давай я тебя обниму, чтобы теплее было. Все, отдыхай…

Лед на реке был еще некрепок — но широкие пляжи Ваги, прихваченные морозом, держались надежно, и всадники порою даже переходили на рысь.

Зима Северной Двины оказалась сурова. Мороз крепчал с каждым днем, и если первые три дня боярин Леонтьев легко спал на земле, подстелив кошму и накрывшись налатником, то на четвертую ночь они заворачивались в кошмы уже вместе с холопом, грея друг друга. Самым обидным при этом было то, что в светлое время по берегам частенько встречались большие и малые села, просторные избы, дымящие каменными трубами, но останавливаться засветло — означало терять десять-пятнадцать верст пути в день. На такую жертву боярин пойти не мог.

Однако на шестой день путники добрались до многолюдного богатого Емецка, вольготно раскинувшегося на обоих берегах Северной Двины, — и Басарга позволил себе трехдневный отдых с баней, вином и сытными обедами. Заботился он, правда, не столько о себе и Тришке-Платошке, сколько о конях, которым по дороге почти не удавалось нарыть себе из-под снега травы. А на одном овсе, известное дело, лошади быстро мрут из-за колик в животе.

Отдохнувшие скакуны оправдали надежды и за два дня с одним ночлегом донесли их до знаменитых Холмогор. Отогревшись в портовом городе, через день Басарга приехал в Архангельский монастырь, оттуда за один переход — в крепостицу Уну, а уже от Уны за один очень долгий переход по морскому льду добрался наконец и до разоренной молодым настоятелем Соловецкой обители.

К удивлению подьячего, остров издалека выдавал себя стуком топоров. Причем не только со стороны старого, порушенного скита, но также из других мест, не различимых из-за падающих с бурого неба снежных хлопьев. Согнанные из родных деревень на остров смерды надрывались на потеху сквернослова, не разгибая спины.

Басарга и рад бы был остановиться отдельно, никак не завися от монахов, — но зимой не забалуешь. Отогреться, поесть нормально, помыться можно лишь в теплом бревенчатом доме, более негде. Пришлось идти в уродливый барак, заменивший ныне церковные храмы. Грешно сказать: монастырь, а для службы Всевышнему всего одна неказистая часовенка имеется!

То, что подьячий увидел в бараке, и вовсе лишило его голоса: тут стояли кузнечные горны! Да не один, а целых восемь. Горели из них всего три — но в здании все равно было жарко. Мастера работали полуголыми, только в штанах и кожаных фартуках. Двое ремонтировали кирки, наваривая на них кромки, еще двое то ли делали, то ли тоже латали длинную тележную ось.

— Здрав будь, мил человек. Вот, испей с дороги, — подошел к Басарге благообразный монах, протянул ему ковш с водой. Оказывается, тут были и такие, иноки нормальные. — За благословением приехал али нам в помощь Господь послал?

— Это подьячий Монастырского приказа боярин Басарга Леонтьев. — В этот раз настоятеля искать не пришлось, сам подошел. Такой же, как и раньше, ухоженный, вычищенный и пахнущий свежим дрожжевым хлебом. — Вестимо, еще одну ябеду отписать желает, как заброшенная обитель, на острове вымерзающая, вконец изничтожена.

Оказывается, молодому игумену уже успели донести об отчете подьячего.

— Я человек служивый, лгать не приучен, — отрезал Басарга. — Что увидел, о том государю и поведал.

Филипп покивал в ответ со слабой усмешкой, слегка поворотился к иноку:

— Отец Никодим, гости наши устали, мыслю, с дороги и проголодались. Вели тюфяки им в стороне от горнов кинуть и пирогов принести. Уж не обессудь, боярин, живем аскетично, — обратился он уже к Басарге. — Железа для нужд наших зело много надобно, посему с него начать и порешил. С горнов кузнечных. Покамест тут и сами обитаем. Зато тепло.

— Государь зараз тебя в келью замуровывать не стал, — глядя в бесстыжие глаза чернеца, без околичностей заявил боярин. — Послал еще раз глянуть, истинно ли ты обезумел али успел одуматься? Ныне без писцовых книг обойдемся. Обитель мне покажешь, да я и поеду.

— Отчего же ты такой мстительный, боярин? — кротко удивился настоятель ровным голосом. — И ладно бы, я тебя побил. Ладно бы, я тебя по пьяной глупости бесчестил. Но ведь это ты на меня кинулся и рот разбил до крови!

— Мало тебе досталось, — не сдержав ненависти, выдохнул Басарга. — Ничего, попомнишь нашу встречу.

— Прости тебя Бог, боярин. Не ведаешь, что творишь.

— Отчего не ведаю? Монастырь осмотреть хочу по царскому повелению.

— Так завтра покажу.

— Так сразу и уеду, отец Филипп, — пообещал Басарга. — А то, боюсь, не сдержусь и снова грех на душу возьму.

— От оно как? — удивленно вскинул брови настоятель. — Ну, я тогда, пожалуй, отойду.

Северные дни коротки. Посему смотреть обитель отец Филипп повел боярина около полудня, когда наконец поднявшееся солнце, едва осветив остров, уже опять собралось укатиться за близкий горизонт.

— Что же, смотри, боярин. — Отведя подьячего примерно на полверсты от старой часовни и барака с горнами, на небольшой взгорок, настоятель остановился и повел рукой, указывая на снежную пустыню, из которой, словно щетина, торчал клочками редкий и совершенно черный лес. — Видишь пятна гладкие? Это все озера. Их Господь великим числом здесь создал. Над морем все на четыре-пять сажен подняты, и когда ручьи с берегов льются, то аж гул по земле святой стоит. Ныне я канал от Святого озера к морю прорубил и колесо мельничное приставил. Мехи оно будет в движение приводить, печи плавильные и горны раздувать. Торфа в окрестных болотах несчитано. Им и топить будем, на нем и железо с медью варить. От своей кузни новые фабрики поставить уже легче станет. Парусина и веревки морякам здешним нужны во множестве, посему мыслю фабрики ткацкие и канатные ставить. Рыбу смерды сетями черпают — потому и сетчатую мастерскую замыслил. Воды здесь много, мельницы хоть на каждой версте ставь. Бог дал, чем станки в движение приводить. Острова все я каналами соединю, и вода от всех к фабрикам стекать станет. Скиты старые не жалей, холодные они были и стояли неудачно. Ворота от колеса мельничного не провести было. Здесь, в землях северных, дома из камня ставить надобно, да толщиной в две сажени, не менее. Только тогда ни холода внутрь не пропустят, ни сами не сгниют. А уж камня-то здесь сколько хочешь, прям под ногами лежит. Каменщиков я ужо нанял немало, материал ныне сбирают и сюда свозят. По зиме сие куда проще сделать…

Настоятель, похоже, уже забыл, с кем разговаривает, и увлеченно указывал то в одну, то в другую сторону, раскрывая свои мечты:

— Вместо земли камень у нас один. Пахать нечего, сеять некуда. Чем понапрасну силу на сие тратить, садки я рыбные сделаю. Вместо хлеба сазанов, карпов да осетров растить станем. Земли нет, а озер в достатке. Голодать более не придется. Поморы зверя морского бьют зело много, полные трюмы везут. Разделывать же его сил и времени надобно. А коли фабрику кожевенную поставить, так мялки и терки механические с тем легко управятся. Опять же, и воды чистой для сего дела здесь в избытке, и сало топить на торфе нашем несложно, и соль прямо на месте варить. Вода окрест горькая. Черпай да вари… Что ты на меня так смотришь, боярин?

— На море-океане, на острове Буяне, церкви стоят златоглавы, дворцы мраморны, избы гранитны… — с усмешкой пересказал Басарга. — Ты, святой отец, никак сказок в детстве переслушал? Хочешь чудо-город на скале морской создать? Здесь, где отродясь, окромя трех амбаров, двух избушек и одной часовни, никогда ничего не бывало? Безумен ты, отче Филипп. Безумен оттого, что заместо слов Божьих токмо о торфе и железе мыслить способен. Безумен оттого, что камень дикий и мертвый кормильцем надежным сделать надеешься. А пуще того безумен, потому что о людях прилюдно сквернословить повадился и надеешься кары за мерзость сию избежать. Не в игуменах тебе место, а в узилище на цепи. Именно так я государю и передам.

Утро сообщило о себе спящим беглецам не солнечными лучами, а назойливым гудением комаров. Попытки прихлопнуть кровопийц вместо того, чтобы их разогнать, привлекли только новые стаи упырей.

— Вот, проклятье-то, они меня сейчас высосут! — Катя, сев, застучала себя по коленям. — Вот какого черта-то купил ты мне чулки, а не джинсы? Их бы не прокусили!

— Ты же сама просила!

— Выслушай женщину и сделай-то наоборот! Все, больше не могу! — вскочила она. — Я сваливаю.

— Не вздумай! Сейчас рассвет, нас наверняка ищут.

— Когда найдут, от нас одни шкурки останутся! — Она вскинула голову. — Знаю, чего делать! Вон, наверху то ли хоры, то ли площадка для звонаря. А лестница-то наверняка в кладке, ходы там всегда прокладывали.

Девушка оказалась права. Осмотрев стены, они быстро нашли узкий проход, идущий круто вверх, стали подниматься. Комары сразу отстали — в темноте и холоде лаза им показалось неуютно. И когда молодые люди выбрались наверх, их уже никто не тревожил.

Кирпичный балкончик без перил шел через помещение храма, но по краям имелись большие окна, из которых открывался прекрасный вид на окрестные луга, леса и узкую речушку под песчаным обрывом.

— О, смотри, иван-чай! — встрепенулась Катя. — Сходить-то, что ли, попастись? Он съедобный.

— Лучше подождать. Как бы врасплох не застали, если отвлечемся. — Евгений прошел по балкону на другую сторону. — Отличная точка обзора. Мы их заметим еще до того, как эти гады заподозрят о нашем присутствии.

— Экий ты сухой, парень! Нет чтобы сказать: какой прекрасный вид! Какое наслаждение! Прекрасна Русь в лучах рассвета! Кстати, у тебя там случайно никакой помойки нет?

— Помойка-то тебе зачем, Катенька?

— Я вижу заросли чертополоха. У него корень вкусный, если вареный. Но чтобы сварить суп, нужно иметь хотя бы банку из-под пива.

— Хватит уже про еду! — не выдержал Женя.

— А я что? Я ничего. Просто обидно, что, когда он не нужен, этот мусор везде. А как понадобился — ни одной соринки.

— Нет, самое обидное, что у меня в кармане примерно три тысячи евро. А мы все равно голодные. Почему деньги нельзя есть? Несправедливо!

— Хватит о еде! А то я сейчас спущусь жрать дудочник. — Катя повернулась к окну спиной. — Скажи лучше, что за списки они хотели с тебя стряхнуть? И что за интернат, про который спрашивали наши мертвые друзья?

— Ты, конечно, не поверишь, но я не знаю, — вздохнул Леонтьев. — Случайно попалась информация о существовании закрытой школы, которая ведет свой счет где-то с пятнадцатого века и как-то связана с Басаргой Леонтьевым. А потом в меня начали стрелять.

— Басарга — это шестнадцатый век, — машинально поправила Катерина и прищурилась: — В тебя начали стрелять, и ты стал копать глубже? Парень, тебе не кажется, что ты дурак?

— На себя посмотри! Саму вчера дважды чуть в расход не пустили.

— Один-один, — признала его правоту спутница. — Ладно, а чего еще ты смог узнать про эту свою школу?

— Ничего… — со вздохом признал Леонтьев.

— Содержательно… А в Важский монастырь зачем потащился?

— Один из ревизоров в нем лечился. В девятнадцатом веке. А монастырь тот, оказывается, в конце восемнадцатого был запрещен.

— В эпоху иезуитов?! — моментально вскинулась Катя. — Ёкарный бабай, что же ты раньше не сказал? Вот, черт, а может-то, они его с тех пор и пасут?! Это же орден, с них станется… Если это так, то хоть какой-то след, но мы нащупали!

— Что такое «эпоха иезуитов»?

— В тысяча семьсот семьдесят третьем году папа Климент запретил орден иезуитов, — задумчиво ответила девушка. — Сразу после этого императрица Екатерина Великая разрешила его деятельность в России, освободила от налогов, дала кучу всяких разных прав и привилегий. Не то чтобы они императрицей помыкали, но возможности получили немалые, расселились по всей стране, открыли кучу школ и колледжей, образовали свою коллегию… В общем, много чего странного и интересного тогда произошло. По сей день аукается. В тыщ-щу восемьсот четырнадцатом папа орден восстановил — в России его тут же запретили, имущество конфисковали, иезуитов числом в триста с чем-то человек выслали, еще три десятка русских от них отреклись… А сколько не отреклось, неведомо.

— То есть Важский монастырь закрыли при иезуитах, а лечился мой товарищ в нем уже после их ухода?

— Забавное совпадение, правда? — ухмыльнулась девушка.

— А ты не врешь про иезуитов? Чего-то не помню я ничего похожего в школьной программе.

— Чему учат в школе, вопрос, конечно, интересный, — пожала плечами Катерина. — Но во всех справочниках и исследованиях об этом говорится весьма подробно. Ничего секретного.

— Прекрасно, — подвел итог Женя. — Раньше меня хотели убить всего за два слова, которые я знал: «интернат» и «Басарга». Теперь я знаю третье: «иезуиты». Как думаешь, «нобеля» за это дадут?

— Ты забыл еще одно слово: «убрус», — напомнила Катя. — Его вполне достаточно, чтобы спустить на тебя все спецслужбы мира.

— Совсем забыл! Ты ведь теперь в стороне? В деле не участвуешь?

— Ой, паре-ень… Боюсь, они-то об этом не догадываются.

Москва встретила боярина Леонтьева безмолвием и рыхлой свежей белизной — накануне несколько дней подряд шел снег. К Рождеству подьячий все-таки опоздал, но сильно не огорчался. Что одному среди общего веселья делать? А все, кого он знал в столице, ныне либо в походе, либо зело заняты в свите в праздник будут. Чай, двор царский тоже веселиться умеет. Ныне же после общего гулянья город отдыхал и отсыпался, и светлые улицы его пусты были, словно ночью.

Перед калиткой его дома снег оказался прибран, что разом бросило Басаргу в жар. Не дожидаясь, пока холоп разберется с воротами, он спрыгнул с седла, промчался по расчищенной тропинке до двери, заскочил на крыльцо, дернул дверь, и только в самый последний миг, сдержавшись, вместо заветного «Матрена!», готового сорваться с языка, громко спросил:

— Кто здесь?

— Ой! — испуганно отозвались за печью, и послышался железный грохот, словно на пол посыпались сковороды и кастрюли.

— Та-а-ак… — хмыкнул Басарга. — А ну, вылазь, домовой! Покажись хозяину.

За печкой опять послышался грохот, и вскоре на свет выбралась упитанная баба в летах, одетая в овчинную душегрейку поверх тяжелого бархатного платья с пухлыми юбками, с подвытертой горностаевой шапкой на голове. Старательно отряхнулась:

— Прости, боярин, пыль я там вытирала.

— Чего же прощать? Пыль вытирать — это дело полезное. Токмо кто ты такая и откуда взялась?

— Варварой звать, в няньках у княжны Мирославы, — приосанилась женщина. — Хозяйка повелела сюда захаживать, да за порядком смотреть, да печь протапливать, как морозы ударили. Коли печь не топить, так оно, знамо, дом так промерзнет, до лета сырость не выведешь.

— Ага… — Басарга сдвинул руку, что на входе невольно потянулась к ножу, расстегнул поясную сумку, нащупал монету среднего размера и бросил двугривенный женщине: — Вот, держи! Коли у меня порядок ныне в доме, так, может, и еда какая найдется? Бо мы с холопом оголодали с дороги.

— Токмо холодное, боярин, — сцапала деньги женщина и расцвела улыбкой. — Коли вкусно снедать хочется, так на торг топать надобно. Погреб у тебя, почитай, пуст, Басарга Еремеич. Видела, яблок моченых бочонок имеется, капуста квашеная да солонины маненько. Рази токмо вино кушать будешь?

Басарга подумал и снова полез в кошелек. Достал уже полтину, дал княжьей няньке:

— Купи чего-нибудь, чтобы на стол поставить. Ну, и про себя не забудь.

— Благодарствую, боярин! Ну, коли так, то солонину я ныне на хлеб порежу, да капусту и яблоки принесу. Однако же баню пусть холоп твой топит! Наказ у меня строгий: как вернешься, хозяйку немедля упредить. Но я, с дозволения твоего, на пути обратном на торг заверну, и ужин у тебя будет таков, что пальчики оближешь!

— Уговорила, Варвара. Ступай!

С домашней баней хозяин с холопом, разумеется, управились сами. И протопили, и помылись, и отогрелись. А когда, распаренные, перебежали заснеженный двор и заскочили в дом, здесь уже витал аромат жаркого, на столе стояли кубки, чаши со сластями и бутылки немецкого вина. Свечи трехрожкового светильника выхватывали из темноты трапезной только одно лицо — улыбающейся княжны Мирославы Шуйской.

— Пришли? — громко спросила от плиты Варвара, сбросившая из-за жары в прогретом доме и душегрейку, и половину юбок, а вместо шапки повязавшая голову платком. — Вы как чуяли!

Она немного подсуетилась у очага и быстро перенесла на стол два блюда. На одном грудой лежали целиком запеченные перепела, на другом — короткие деревянные вертелы с заячьими почками. Тришка-Платошка громко принюхался и жалобно почавкал.

— Давай, возьми чего-нибудь, — дозволил Басарга.

Холоп сцапал два вертела, птичью тушку и ушел к печи наслаждаться угощением, а молодой боярин сел за стол напротив княжны. Он не знал, насколько посвящена нянька Мирославы в их отношения, а потому говорить что-либо при Варваре не решался. Налил вина девушке, себе. Глядя друг другу в глаза, они выпили, потом так же молча поели, не отрывая взоров друг от друга. Выпили еще. Наконец гостья промокнула губы тряпицей и тихо спросила:

— Исполнил ли ты поручение госпожи моей, царицы Анастасии?

— Конечно же, госпожа моя. Образ и крестик, в пустыне Важской освященные, в сумке моей спрятаны, в горнице наверху.

— Так пойдем же скорее, ты мне их передашь!

Они встали из-за стола, чинно поднялись на второй этаж, но едва скрылись от глаз прислуги — тут же кинулись друг к другу, жадно целуя.

— Ты забыл взять огонь… — тяжело дыша, заметила княжна. — Как же найдешь икону?

— Придется ждать рассвета, — подхватил ее на руки Басарга и понес в спальню.

— Придется, — смирилась Мирослава, закинув руки ему за шею.

Однако ушла царская кравчая все-таки задолго до утра… Чтобы после полудня принести от царицы слова благодарности. И еще вечером — чтобы передать, что государыня Анастасия желает его видеть. И на следующий день — извиниться, что ныне она занята. А потом, что подьячего все же ждут через вечер. И снова — сказать, что приглашение остается в силе.

Похоже, царица совсем не жалела прекрасных ножек своей кравчей…

С царственной парой Басарга встретился в Зеленой горнице. И вновь увидел их светлыми и распаренными, пахнущими баней и вином. Похоже, супруги любили слушать боярина Леонтьева именно во время благодушного отдыха, удерживая друг друга за руку и витая мыслями где-то совсем далеко.

— …словно божественное откровение сошло на обитателей Ваги минувшим летом, — в подробностях рассказал о Трехсвятительской пустыни подьячий. — Просветлели они сердцем, отправились к обители и обновили храмы, в ней стоящие, возвели стены новые и крепкие, с четырьмя башнями и церковью надвратной. И многие в монастыре сем трудились без корысти всякой, а иные и вклады сделали большие. И вознесся храм над водами в считаные недели, ровно родился заново!

— Я для сего места чудесного колокола отлить повелела, — мило улыбнулась Анастасия мужу. — Пусть о молебнах и праздниках людям православным возвещают. Каждый удар сей означен молитве за нас с тобой будет.

— Я тоже сделаю вклад ради его благополучия, — согласно кивнул Иоанн.

— А что с пустынником странным, — вспомнила царица, — тем, что в море северном в игумены избран?

— Безумен он, госпожа, — с сожалением приложил руку к сердцу Басарга. — В помутнении рассудка своем возжелал Москву вторую на скале мертвой середь вод ледяных возвести!

— Это как? — заинтересовался государь.

— Задумал настоятель безумный Филипп на острове Соловецком, что из-за удаленности и пустынности своей отцами Германом и Савватием для аскезы отшельнической избран, так замыслил он там мастерские корабельные завести, суда морские строить, фабрики прядильные и ткацкие, кожевенные и солеварные; намерен вязи тамошние осушить, торфом болотным обитель согреть, а на месте топей луга разбить и стада оленей, коров и иную скотину развести, мастерскую книгопечатную запустить, садки рыбные в озерах устроить, палаты монастырские, самим же снесенные, ныне из камня возвести, а опричь того и соборы огромные, на сотни прихожан. А откель столько молящихся на скалах, где братия в три десятка числом едва-едва выживала?

— Хочешь верь, хочешь не верь, ан нашлись заступники и у безумца твоего, преданный слуга мой Басарга Леонтьев, — улыбнулся Иоанн, перекидывая в рот щепоть изюма из стоящей на столе золотой чаши. — Да не абы кто, а бывший архиепископ новгородский Феофил, да еще брат троюродный Настеньки моей боярин Василий Федорович. Он ведь тоже Колычев. Хотя, мыслю, ты сего не ведаешь… Игумен Филипп в миру Федором Колычевым звался. Веселым, сказывают, был отроком и безобразником изрядным. Многие доброхоты его бают, что меня на коленях своих качал… Да токмо я сие по малолетству не запомнил, ибо затеял он с родичами супротив меня заговор, еще когда мне токмо шесть годков исполнилось. Иван Колычев за то в узилище замурован был, братья его троюродные Андрей Иванович и Гаврила Владимирович кнутом биты и казнены, сам же Федор утечь исхитрился и в пустыне морской на острове дальнем спрятался.

— Так его, стало быть, повязать надобно!

— Что за прок карать инока, добровольно в ските заточившегося? — рассмеялся царь. — Что от него за вред в Белом море? Какой из него там заговорщик?

— Что за прок от настоятеля, который вместо служения Господу нашему, вместо молитв за землю нашу, ровно волк, по городам и весям носится, ремесленников разных, строителей и камнерезов к себе на службу сманивая? Что сие за монах, коли токмо о железе, колесах и мехах литейных думает?

Иоанн глубоко вздохнул:

— Мир меняется, мой верный Басарга. Да столь стремительно, что токмо диву даешься. Помнишь ли ты, как при отцах наших с луками тугими рати в походы ходили? Ныне же и не вспоминают о них более воины, ныне пищали зельем огненным в ворога палят. Помнишь, при отцах книги разные от руки старцы терпеливые переписывали? Ныне же станки механические их одну за другой тискают. Помнишь, недавно совсем, еще под Казанью, пушки мы в землю вкапывали? Ныне же хитрецы цапки на стволы придумали и с легкостью вверх-вниз ими крутят. А церковные органы немчура завезла? А росписи походные Выродков придумал? А мельницы бумажные монахи и ремесленники по рекам ставят? Иной раз кажется, на миг отвернулся — ан мир уже другой! И крепости перестраивать заново, ибо для пищалей стены прямые надобны, и уставы новые для полков стрелецких придумывать, и смердов беглых из стран западных на земли сажать…

— Разве это оправдание для безумия игумена Филиппа, государь?

— О прошлом годе покровитель твой, воевода Андрей Басманов, у деревни Судьбищи с ратью татарской столкнулся[19]. — Иоанн протянул руку за ярко-желтой курагой. — Под рукой басмановской семь тысяч воинов было, Девлет-Гирей с собой шестьдесят тысяч ратников привел… За три дня разгромил его Басманов, обоз весь отбил, да еще и знамя мурзы Ширинского захватил. Потерял же он в сече той жестокой триста двадцать детей боярских да тридцать четыре стрельца. Вот и скажи мне, боярин Леонтьев, могло ли чудо сие по везению простому случиться? Али вышло так потому, что рать наша по обычаю новому была построена, а татарская — по обычаю полувековой давности? Скажи мне, Басарга, может, нам всю рать по образцу полков стрелецких перелицевать, пока вороги первыми о сей надобности не догадались? Может, нам ныне воеводы иные надобны, что огненного боя не боятся? Может, нам и слуги иные надобны, что о деле государевом, а не о поместьях своих пекутся? Может, нам и игумены такие желанны, чтобы механизмов новых не боялись, за старину не цеплялись, с лихостью боярской дело свое исполняли?

— Государь мой… — Царица неожиданно подняла его руку к губам. — Ты же обещал…

— Прости, голубица милая. — Иоанн притянул соединенные ладони и, в свою очередь, поцеловал ее ладонь. — Только тебе сим вечером помыслы свои посвящаю. Бог с ним, с Филиппом… Басарга, волей своею прощаю хищения сии соли и рыбы сверх отведенного. Не трогай его, пусть безумствует. Коли загубит остров свой дикий, урона от того большого не выйдет, ибо прибытка и вовсе нет. А сладятся планы Филипповы, так хоть узнать сможем, каков явлен собою инок мира нового.

— Слушаю, государь! — послушно склонил голову боярин.

— Службой твоей я доволен, мой верный Басарга, не кручинься. Да токмо за старые порядки держась, успеха в нынешний стремительный век не добиться. Каждый час надобно новые пути искать, дабы державу нашу сильнее делать…

— Государь мой!

— …однако же о делах своих зело интересно ты сказываешь, витязь. Поведай нам, не случалось ли иных чудес в землях, над которыми ты надзираешь?

— Этим летом в обители Каргапольской игумен Антоний, тяготясь постом своим, в отшельники в леса ушел… — вздохнул подьячий. — Не прошло и недели, как сгорела дотла вся обитель, и токмо образа, рукой Антония писанные, на месте пожарища невредимыми остались[20].

Царица громко ахнула, испуганно закрыв рот ладонью.

— Братия после сего пошла в лес Антония искать, дабы умолить его обратно в игумены возвернуться. А нашли, нет, пока неведомо.

— Коли найдут, чтобы вернулся! — тут же потребовал Иоанн.

— Воля твоя, государь.

— Страсти какие! — с ужасом в голосе перекрестилась государыня. — Велик Господь… Ты сказывай, боярин, сказывай.

Царица крепко вцепилась в локоть мужа, прижалась к нему всем телом и приготовилась пугаться дальше…

Прощение, столь легко дарованное царем безумному игумену, боярина Леонтьева огорчило. Уж очень хотелось ему крепко отомстить невоздержанному на язык монаху за мерзкие слухи, что тот пускал о Мирославе Шуйской — да еще прилюдно, выставляя княжну простолюдинам на посмешище. Но ничего не поделаешь, царская воля… Порадовало то, что игумен Соловецкий, оказывается — изменник, заговорщик. Защитники у него при дворе есть, а вот любви царской — нет. Разве что любопытство. Нужно просто подождать. Рано или поздно он совершит очередную гнусность — тогда разом за все и ответит.

Однако все это было лишь мелким вздором по сравнению с тем, что каждый вечер к нему приходила прекрасная княжна и оставалась в его объятиях до утра — день за днем, почти что полных две недели. А потом Мирослава принесла известие о том, что колокола для Трехсвятительской пустыни на Ваге пора забирать: мастера Пушечной избы, в мастерских которой отливали подарок, закончили чистку отливок и полировку. А поскольку проводить свой вклад в дорогу царица пожелала самолично, то обоз из пяти саней с полнозвучной звонницей из пяти колоколов разного размера подьячий Монастырского приказа принимал во дворе Кремля, сразу после заутрени. После этого оставалось лишь махнуть рукой возничим и сразу выкатываться на лед Москва-реки.

Впрочем, путь к поместью Басарга все равно выбрал летний, тот самый, каким путешествовал в сентябре: сперва Калязинским трактом до Дмитрова, там на лед Яхромы, а дальше только лошадей погоняй — до Волги, с нее на Шексну, оттуда накатанным зимником прямо в Вологду, на Сухону и, пользуясь холодами, зимником от Тиксны на верховье Ваги. И снова по льду, вперед и вперед меж заснеженными берегами. Путь ровный и накатанный, не заблудишься. Четыре недели промчались, как един день, — и в середине февраля боярин Леонтьев остановил свой обоз у оледенелых причалов Ваги. О новостях узнать, милость царскую к опекаемой обители наглядно показать, поискать мастеров, чтобы колокола на звонницу в обители подняли — дело-то непростое. Молебен заказать благодарственный о благополучном прибытии — именно здесь, в городе, дабы у важан лишний интерес и уважение к Трехсвятительской пустыни вызвать.

Однако, когда он уговаривался о молебне, батюшка не преминул нажаловаться столичному подьячему:

— Вот прогнали воеводу, навыбирали старост, ан порядка больше и нету! Прибилась тут из Орловщины вдовая книжница, богомерзкой писаниной в открытую торгует, люд православный смущает. И про блуд, и про побасенки языческие, и про схизматиков немецких, и про басурман с картинками гнусными… Боярин Вислоухов враз бы ее под кнуты да за ворота прогнал бы. Ныне же управы не сыскать. Все сказывают, нет такого закона, чтобы книги не разрешать. А рази это книги? Тьфу, срам один!

— Вот как? — Басарге сразу стало жарко. — Что же это за срамница такая? Ну-ка, веди! Разберемся.

Лавка книжницы стояла в общем ряду под городской стеной, на пути к крепостным воротам. Ныне, из-за зимы, торговля шла вяло. На открытых лотках несколько смердов в тулупах и валенках рубили для желающих мороженое мясо, пара рыбаков пыталась продать целого осетра, больше похожего на топляк. Лавки шорные, скобяные и прочие были закрыты от снега кошмой, над некоторыми вился дымок. Вестимо, хозяева пытались отогреваться жаровнями. Холод стоял такой кусачий, что они уже и пожара не боялись.

— Вот здесь! У-у, бесстыдница! — забежал вперед священник. — Вона, чего навалила!

Вопреки уверениям батюшки на самых видных местах прилавка лежали молитвенники, жития святых и псалтырь… Хотя смотрел Басарга, конечно же, не на них, а на румяные щеки, белый от мороза нос, голубые глаза и все тот же самый платок, белый пуховый, из-под которого пробивались русые волосы.

— Чего желаешь, боярин? — весело спросила книжница. — Коли душу пощипать, то повествование есть о святых Петре и Февронье. Коли чуда жаждешь, так «Сказание о граде Китеже». А коли древняя мудрость тебе по душе, то «Сказание о Гильгамеше», герое древнем египетском, повесть о котором басурмане недавно в Ярославль привезли. У меня список есть! Для самых мудрых покупателей берегу.

— Вот-вот! — обрадовался батюшка. — Историями о язычниках богомерзких умы людские смущает!

— Так чего тебе, боярин? — подмигнула Басарге торговка. — Чего ни пожелаешь, все твое.

Священник сплюнул.

— «Готский кодекс» каждый день читаю, с холопом упражнения делаю. Истрепался вконец, — пожаловался боярин Леонтьев. — А новый взять негде.

— То беда известная, добрый молодец, — согласилась книжница. — Таковые списки особо испрашивать надобно, просто так никто не возит.

— Так… Боярин! — напомнил о себе священник. — Народ честной развращает!

— Ты где живешь? — спросил Басарга.

— Здесь, с товаром, — развела руками книжница. — На жизнь хватает, а на дом покамест нет.

— Бесстыдница!

— Тебе не совестно, батюшка? — повернулся к нему подьячий. — Не видишь, что ли, живот какой у бабы? На сносях она, в любой час родить может, а ты ее такую прочь на мороз прогнать хочешь! На лед али в лес, на погибель верную. Ты вот что давай… Пришли сюда двух работников на телегах, грузите ее вместе со всем добром, да ко мне в усадьбу везите. Там разбираться буду.

— А почему я? — опешил священник.

— Так ведь это тебе она здесь помешала? Вот и давай, помоги избавиться. Пара телег или саней — и не будет здесь больше ни книжницы, ни ее богомерзкой лавки! А возничим скажи, я за труд награжу. А коли возмущаться торговка станет, пусть везут силой.

— Это за что меня силой-то?! — возмутилась книжница, натянув край платка на лицо. — Нешто я закон какой нарушаю? Нешто я тать какой али душегуб, чтобы силой волочь?

— А-а!!! Нашлась и на тебя управа! — радостный батюшка погрозил ей пальцем. — Сейчас мы тебя под белы ручки-то и в возок! Со всею мерзостью твоей! Посидишь у боярина в порубе, враз поумнеешь. Эй, люди! Во имя Господа нашего последите, чтобы не убегла…

Спустя неделю Матрена родила двойню.

Это были самые счастливые годы для святой Руси. Государь Иоанн полностью отменил воеводские кормления, предоставив православному люду право жить и судить себя по своему разумению. Границы государства откатились на многие сотни верст к югу, и жителям русской державы впервые за многие века можно было не опасаться татарских набегов, грабежа и рабства. После присоединения Казанского и Астраханского ханств государь распустил армию, оставив на службе только порубежные полки. Война минувшая стала забываться, новой никто не ожидал. Разумеется, время от времени сменившиеся на границах служивые люди сказывали о схватках с врагами на Диком поле и в далекой Ливонии, но стычки эти были столь мелки и малозначительны, что никакого беспокойства в народе не вызывали. Народ трудился. Торговля росла и множилась. Иоанн Васильевич даровал купцам англицким монополию на торговлю у Архангельского монастыря, купцам франкским и голландским — монополию на торговлю в Кеми, шведам и ливонцам — на торговлю в Нарве. Купцы османские и персидские доезжали до самой Москвы, а русские посланники теперь добирались аж до Китайской империи[21].

Подьячему Басарге Леонтьеву тоже грех было жаловаться на жизнь. Под руководством старосты усадьбу ему крестьяне отгрохали такую солидную, что сам бы он на подобную роскошь не решился. Матрена, правда, остаться в ней приживалкой отказалась наотрез, но позволила построить себе дом близ заимки Корбала, аккурат на полпути между усадьбой и монастырем. Здесь и торговля у нее шла неплохо, ибо паломники постоянно мимо проходили, и боярин волей-неволей постоянно рядом проезжал… И через полтора года книжница рассказала соседям, что кто-то подбросил к ней на порог новорожденную девочку.

Раз в полгода боярин Леонтьев ездил на две-три недели в Москву, с отчетом о делах монастырских, и еще одним — лично для царственной четы, пил с друзьями братчину, а вечерами встречал княжну Мирославу, приносившую из дворца те или иные известия.

Менять что-либо в сложившейся жизни ему совершенно не хотелось.

Царь Иоанн и царица Анастасия жили в любви и согласии, и любовь эта осеняла благостью, покоем и благополучием все подвластные им земли. Вдохнув свободы полной грудью, страна строилась и богатела, осваивала новые земли, училась, благо стараниями царской типографии нужные книги имелись в каждом монастыре и каждой церкви. И никто ни во дворцах, ни в крестьянских избах не предчувствовал назревающей беды.

День великомученика Евпла[22] начался для Басарги и его холопов так же, как всегда: после завтрака он выгнал всех на просторный двор усадьбы, поставил в три ряда и заставил выполнять упражнения с тяжелыми оглоблями вместо копий. Сам боярин Леонтьев предпочитал тренироваться с Тришкой-Платошкой, который за минувшие годы неплохо научился фехтованию на всех видах оружия. Остальные холопы подобного опыта еще не набрались и партнерами были слабыми. Разве если вдесятером на него одного накидывались.

На московских пирушках побратимы немало хвалили учение немецкого мечника, которое не раз выручало их в сечах, — и потому, потихоньку набирая в закуп одного холопа за другим, боярин Леонтьев первым делом ставил их не на работы по двору или в скипидарной смолокурне — а заставлял зубрить и зубрить позиции, учить удары из уже совершенно разлохмаченного «Готского кодекса».

Земля, пожалованная государем подьячему, почти не имела пашни. Только тони, заводи да леса. И семнадцать крохотных деревенек по три-четыре двора в каждой. Ловы Басарга просил сам — и жестоко на сем ошибся. Снасти, стоящие на Леди и Ваге, дохода почти не приносили. Во всех селениях Заволочья рыбы было столько, что ею не торговали вообще. Разве особо вкусной и красивой: крупными осетрами или белугами по три-четыре пуда весом, которых на пиру не стыдно целиком запеченными на блюде вынести и на стол водрузить. Но зато леса в избытке давали поташ, клей, скипидар, деготь, смолу — товар дорогой и архангельскими купцами постоянно востребованный. Так что доходов подьячего вполне хватало на содержание двух десятков воинов со всем вооружением. Хотя набрал он покамест всего десятерых, не считая привычного, как разношенная обувь, тощего и хитрого Платона.

Примерно до полудня холопы учились рубить и колоть, перед обедом Басарга поставил их в плотный ряд и стал тренировать ломать строй копейщиков способом «подныривания»: когда воин ловит направленные в него пики на щит, поднимает вверх и проскакивает под них, нанося разящие удары коротким клинком в упор. Это была самая веселая из всех тренировок, хотя и заканчивалась синяками: бить тупыми слегами и короткими сучками разрешалось всерьез, дабы никто не расслаблялся. Басарга участвовал в учении наравне со всеми: и в строю стоял, и атаковал в очередь со слугами.

— Хозяин, смотри! — в самый разгар схватки внезапно закричал Платон, указывая на ворота.

Там, тяжело дыша, привалился к калитке боярин Булданин.

— Илья, откуда?! — кинулся к нему Басарга. — Ты ранен?

— Нет, — перевел дух тот и быстро перебрался на ближайшую лавочку.

— Воды боярину! — закричал Платон.

— Пива! — поправил его нежданный гость.

— Так откуда ты здесь, побратим, почему? — присел перед ним подьячий.

— Потому что самый легкий, — выдохнул Илья Булданин. — Царицу Анастасию две недели назад отравили!

— Горе-то какое… — искренне вздохнул подьячий и перекрестился: — Пусть земля будет ей пу… — Он запнулся, начиная понимать истинный смысл известия: — Подожди, как так отравили?!

— Пожар в Москве случился. В Коломенское перевезли, там и преставилась… — Гонец перевел дух. — Ослабела внезапно, да и сгорела стремительно. Почивать легла и не проснулась. Все сказывают, токмо от яда так быть возможно[23]. Молодая же она еще совсем, четвертый десяток не разменяла!

— Что с Мирославой, сказывай?! — затряс друга за плечи Басарга. — Она в тюрьме? Казнили? Пытают? Что с кравчей?!

— Да не знаю я! — отмахнулся боярин. — Как только известие пришло, к тебе сразу помчался! С рыбаками вместе на веслах сидел, дабы быстрее добраться… С побратимами так уговорились: коли известия появятся, Тимофей встречь нам поплывет, на Сухони вымпелом встречать будет. Софоний же новости дворцовые узнавать останется.

— Держи, боярин, — наконец прибежал с большой глиняной крынкой Платон.

— О-о, наконец-то, — припал к холодному, из погреба, напитку гость.

— Вели струг мой немедля к поездке снаряжать! — приказал холопу Басарга. — Оружие и припасы съестные на три недели клади. Четырех гребцов крепких выбери. Беги!

Наскоро перекусив, бояре с холопами погрузились на струг, весла вспенили воду, разгоняя судно вниз по течению. Боярин Булданин спустился в каюту и мертво упал на лавку, Басарга же остался наверху, подгоняя гребцов.

По извилистой и местами совсем узкой Леди путники спустились на веслах, на широкой Ваге Тришка-Платошка поднял паруса, которые заметно добавили скорости, но холопы все равно продолжали грести, позволяя каждый час выиграть лишних одну-две версты пути.

Поднятое над палаткой копье с кисточкой из беличьих хвостов они увидели на берегу верстах в трех выше Устюга, с ходу выскочили на берег возле небольшой плоскодонки. Басарга спрыгнул на песок, обнял могучего боярина Заболоцкого, сразу спросил:

— Что с ней?

— В Москву не плыви, она в Горицкий монастырь удалилась, — предупредил Тимофей.

— Спасибо тебе, друже. — Подьячий, развернувшись, сам столкнул струг на глубину, запрыгнул на нос, скомандовал: — Весла на воду! Вперед! А-а, мухи сонные… Илья, подсобишь?

Прогнав первую пару гребцов, бояре сели на их место, борясь со встречным течением. Работать самому, вкладывая в гребки всю свою силу, было лучшим способом справиться с беспокойством и заглушить тревогу. Когда валишься потом на лавку в полном беспамятстве — никаких мыслей в голове уже нет.

Сухона, Кубенское озеро, волок, Шексна…

Горицкий Вознесенский монастырь стоял почти на самом берегу реки, над неспокойными, с белыми барашками водами. Золотые шпили круглых угловых башен без единой бойницы, трехсаженная каменная глухая стена, только в одном месте изрезанная окнами келий. Над всем этим возвышалась стройная, с высоким острым шпилем колокольня, что походила на вскинувшую клюв белую цаплю. Остальные церкви рядом с нею казались низкими и приземистыми, словно пытались спрятаться, стесняясь своего вида возле красавицы птицы.

Струг подвалил к причалу, Басарга сразу выпрыгнул на тесовые доски, оглянулся на холопов:

— Стойте здесь, никого не подпускайте, ни с кем не разговаривайте. Тришка, ты княжну в лицо знаешь, тоже пойдешь. Поможешь, Илья?

— Конечно, брат! Если найду, сюда приведу. Давай тут через полчаса встретимся, хорошо? Чтобы зря не бегать, коли кто-то ее уже встретил.

Перекрестившись на образ, Басарга первым вошел на двор обители, повернул вправо, быстрым шагом направился вдоль стены, вглядываясь в лица монахинь, отпихивая сгружающих в стог сено смердов между ровно расставленными и неестественно правильными, квадратными и широкими, словно ожиревшими, церквушками.

Видимо, на лице его было написано что-то нехорошее, ибо послушницы сразу отворачивались, спешили уйти, не отвечали на вопросы. В храмы же подьячий входить не решился — его словно оттолкнуло что-то. Помявшись у собора, боярин Леонтьев отвернул, отправился на пристань. Может статься, Илья или холоп уже нашли Мирославу и привели туда?

Однако на берегу было пусто. Холопы, дословно выполняя его приказ, выстроились у воды в шлемах и кольчугах, опираясь на копья, и самый вид их отбивал у инокинь и паломниц охоту подходить к реке.

— Басарга! — издалека махнул рукой Илья Булданин, что шел по дороге, вытоптанной снаружи под стеной обители. А рядом, сложив руки на груди и опустив голову, двигалась трудница в блеклой бесцветной рясе и белом платке.

Боярин Леонтьев, прищуриваясь, направился навстречу, на полпути сорвался на бег:

— Мирослава!

Трудница подняла голову и, не выдержав, кинулась навстречу, повисла у Басарги на шее, одновременно и плача, и целуя, и шепча:

— Это не я, любый мой! Это не я, это не я…

— Родная моя, милая, любимая… — целовал ее в ответ Басарга.

Илья Булданин, остановившись рядом, попытался закрыть их спиной, громко закашлял:

— Это… Люди кругом…

Басарга, спохватившись, что прилюдно милуется с почти что монашкой, обнял княжну, быстро увел на причал, подхватил здесь на руки, спустился на струг, спрятал девушку в каюту. Мирослава, более не сдерживаясь, совсем разревелась, уткнувшись головой ему в плечо, размазывая слезы и чего-то несвязно бормоча. Боярин, прижав княжну к себе, гладил ее, обещал все исправить и клялся в вечной любви.

Мирослава, потихоньку успокаиваясь, достала платочек, отерла лицо, промокнула глаза и попросила:

— Поцелуй меня, Басарга.

Молодой человек коснулся губами ее рта, но княжна покачала головой, провела ладонью по его щеке:

— Больше мы уже не увидимся, любый. Никогда. Так целуй меня. Так целуй, чтобы встреча последняя навеки в сердце сохранилась. Иной более не будет.

И Басарга, опустившись перед ней на колени, стал целовать ее так, чтобы навсегда запомнить тело своей любимой.

Они расстались перед вечерней, и боярин Леонтьев, несмотря на темноту, приказал отчаливать. Спасти его счастье теперь мог лишь Иоанн.

В Москву путникам удалось добраться через неделю. Дома их встретил Софоний Зорин, который смог сообщить только одно:

— Государь горюет… Дела бросил, видеть никого не желает. Токмо молится, да вклады по церквям рассылает за помин души Анастасии своей.

— Я хочу его видеть! — все равно потребовал Басарга.

— Ну, так иди, — пожал плечами Софоний. — Из нас всех, побратим, токмо ты един в палаты царские вхож.

— Ранее вхож был, — прикусил губу подьячий. — Мирослава Шуйская о моем приезде сказывала, а опосля и меня самого туда звали. Ныне же и не знаю…

— А ты попробуй. Старыми тропками… — красноречиво повилял ладошкой боярин Булданин.

Иного выбора у подьячего все равно не было, и на рассвете он отправился в Кремль, вошел в двери возле Царицыной мастерской, двинулся по коридорам, благо хаживал здесь уже не один раз. К удивлению Леонтьева, остановить его никто не пытался. Он совершенно спокойно миновал два караула, и только перед Зеленой горницей его остановил рында в белом суконном кафтане:

— Ты куда, боярин?

— Образ государю передать надобно, — достал освященную в Трехсвятительской пустыни иконку подьячий. — Поручение царское исполняю.

— Откель знаешь, что здесь государь?

— Служба такая, — не стал откровенничать Басарга.

— Здесь обожди. — Рында скрылся за дверью, оставив гостя на попечение четырех своих дюжих товарищей. Вернулся на удивление быстро, кивнул: — За мной иди.

В Зеленой горнице было пусто, однако царский телохранитель, не замедляя шага, прошел ее насквозь, потом еще две светелки, тихо прокрался в часовню, поклонился и негромко выдохнул:

— Он здесь, государь…

Иоанн, что стоял на коленях перед золотым иконостасом, перекрестился еще раз, поставил свечу на аналой, поднялся, кивнул рынде:

— Ступай. — Сам посмотрел на иконку и сглотнул: — Поздно привез, боярин.

— Горе сие велико, государь, — склонил голову Басарга. — Беда для всей земли русской, для нас, слуг твоих… Однако же княжна Мирослава Шуйская в сем не виновата!

— А кто виноват?! — вскинул голову царь. — Рази кто признается?! Шипят все, как змеи, да в стороны расползаются! «Не виновны», сказывают, да зыркают с ненавистью! Любой, любой сие сотворить был готов. Кравчая ведь из Шуйских была, из Рюриковичей? А голубица моя — худородная, из Кобылиных. Так почему не могла?

— Это не она. Она царицу всем сердцем любила.

— Все любили, все клянутся… С любовью, видать, и отравили! — широко перекрестился Иоанн. — Правильно Андрюшка сказывал: головы рубить надобно! Рубить разом, дабы о бунте и не думали. А Настенька заступалась. Все миром просила порешить, дабы не обидеть никого, не поссориться! Так ведь ее же, голубицу мою, и убили! Из-за вас все, из-за тебя, из-за Адашева, из-за Висковатого, из-за Хворостинина, из-за Басманова.

— Как так из-за нас? — холодно екнуло в животе у Леонтьева.

— Потому что вас, храбрых и умных, по местам двигал. Иные бояре на службе токмо о кормлении думают — а иные живота не щадят. Я же токмо таких, как ты, на места ставлю! — ткнул пальцем в грудь Басарги Иоанн. — Не ругаю никого, опалу не накладываю, головы не рублю. Токмо к месту достойному определяю. Так ведь нет, и тут недовольны! Андрей Курбский шипит, что он, Рюрикович, по походам мается, а безродный Висковатый, из самых мелких Мещерских, дьяком посольским сидит. Заместо Висковатого он дела государевы решать желает, а Ваньку — в сотники порубежные, татарам хвосты крутить. Долгорукие шипят, что Хворостинину полки большие вместо них доверяют, Волконские кормление в Монастырском приказе заполучить желают, Репнины к Челобитному приказу руки тянут, родовитостью хвалятся, за обиду клянут, за унижение ненавидят. Но ведь меня ненавидят, меня!!! Отчего же ее, Настеньку, отравили?! Веришь, боярин, самому умирать легче. Я умирал, я знаю…

— Проведать надобно, кто в Коломенском возле царицы близко был? — предложил Басарга. — После пожара, в суматохе, нелюдь какая могла и подобраться.

— То не твоя забота, боярин, — отвернулся к иконостасу Иоанн. — Боярин Висковатый сыск ведет[24].

— Но Мирослава Шуйская невиновна в сем горе, государь. Смири свой гнев, без вины страдает.

— Не гнал я ее в монастырь, боярин! — повысил голос царь. — Сама отъехала. Ты ее, вишь, хвалишь. А коли отъехала — стало быть, есть чего замаливать?

— Мою голову возьми, государь. А ее помилуй.

— Твоя голова мне на плечах твоих нужна! — отрезал Иоанн. — Забыл о предназначении своем? Пока же вклад в сто рублей в обитель Важскую отвезешь. Уж больно любила ее Настенька. Пусть молятся за упокой души святой. Опосля возвращайся. Уже не честность, а меч твой понадобиться может. Чую я, не кончится добром сей заговор. Настеньку убили, чтобы боль мне причинить пострашнее. А меня железом резать станут, дабы радость от крови моей испытать. Не спор будет меж мною и прочими Рюриковичами, но сеча. Жду часа сего с нетерпением… — крепко сжал кулак Иоанн.

Поняв, что сейчас, пока государь в гневе, лишним напоминанием о княжне он рискует только навредить, Басарга поклонился и вышел.

На хорах заброшенного храма молодым людям было, в общем-то, неплохо. Летняя жара в тень не пробиралась, да вдобавок через окна продувал слабый ветерок. С луга доносился стрекот кузнечиков, в небесах щебетали птицы… Если бы не хотелось есть, так и вообще чистый курорт. Леонтьев даже закемарил, расслабившись от благостного покоя.

— Как думаешь, нас все еще ищут или обошлось? — вернула его к реальности спутница.

— Не знаю… — встрепенулся Евгений, поднялся на ноги, выглянул в окно. Кроны ближнего леса раскачивались на ветру, и понять, есть под ними какое-нибудь шевеление или нет, было невозможно.

— Ты уж скажи что-нибудь определенное, парень, а то страсть как пить хочется. А заодно и купаться. Речушку я отсюда вижу, а идти к ней или нет, не знаю.

— Кипятить не в чем, а сырую пить рискованно.

— Здесь? — рассмеялась девушка. — Здесь, куда последний двуногий носитель инфекции заходил пятьдесят лет назад? А ближайший завод со сточными водами находится за триста верст? Я тебя умоляю!

Она пробралась к проходу, быстро побежала вниз.

— Эй, ты куда?! Вот ведь не девка, а просто чума какая-то!

— Я все слышу!!! — крикнула снизу Катерина.

Евгений еще раз осмотрел с высоты луг, сосновые кроны, вздохнул и отправился следом.

Когда он подошел к реке, девушка уже вовсю барахталась в крохотном омутке, вырытом ручьем под крутым песчаным склоном. И купалась, чума, разумеется, голышом.

Леонтьев повернулся к ней спиной и сел на траву над обрывом. Спустя пару минут его щеки коснулась влажная прохладная кожа, а мокрые губы спросили в самое ухо:

— Привет! Слушай, Женя, а какого черта ты ко мне не пристаешь?

— А должен?

— Ну-у… За последний день ты два раза спас мою жизнь. Теперь я, как честная девушка, должна тебе отдаться. А ты меня даже не полапаешь. Обидно, слушай! У меня вырабатывается комплекс неполноценности.

Леонтьев в ответ просто пожал плечами.

— Поначалу я решила, что ты гомик, — призналась из-за спины Катя. — Даже дразнить пыталась. Ты заметил? Но после того, что ты там, на болоте, учудил, понятно, что мужик. Настоящий бухгалтер! И ведь хоть бы в примерочную заглянул, когда я переодевалась!

— Это неприлично.

— Фи, какие мы правильные! — фыркнула девушка. — Нормальные люди такими не бывают. Подожди, дай подумать… Я так полагаю, пару лет назад какая-то прошмандовка завладела твоим сердцем. Сперва обрадовалась, потом сунула в рот, почавкала, поморщилась, да и выплюнула к чертям собачьим. И ходишь-то ты с тех пор без сердца и всех баб тайно ненавидишь.

— Ну, а ты, девочка пятидесяти четырех лет, — сказал, глядя прямо перед собой, Евгений, — прискакала в Москву, чтобы в постель к идиоту какому-нибудь забраться, а потом принудить на тебе жениться, прописаться, а после развода половину его жилплощади оттяпать. И вот оно, счастье!

— Упс-с, обиделся, — озабоченно пробормотала Катерина. — Значит, попала в точку. Извини, не хотела.

— Ни фига не попала, — поморщился Женя.

— Да ладно, не бери в голову. Бабы-дуры, помнишь-то? Кроме меня, конечно же. Я, если бы захотела, тебя бы в первый же день выдрессировала, ты бы на задних лапках бегал, тапочки в зубах носил и от счастья млел, когда бы я тебе за ушком чесала. Просто поленилась.

— Ага, — усмехнулся Евгений.

— Ты же весь из себя бестолковый и зашуганный. И машина у тебя на ладан-то дышит, цена сто рублей в базарный день. Думаю, тебе самому жить негде…

— Не бойся, есть, — сознательно поддался на нехитрую уловку Леонтьев. — Двухкомнатная квартира почти в центре. Правда, с мамой. Но смысл соблазнить налицо. Когда начнешь?

— О-о, да ты завидный лох, нужно брать… — Девушка приподнялась и обняла его сзади за шею. — Щас-щас… Как же мне проникнуть в твою уютную квартирку? Тут, главное, лапу просунуть, а там и всей птичке пропасть. Ага… Предлагаю-то уговор. Хочешь, я найду тебе твою школу? Если не смогу, исполняю два любых твоих желания. Если найду, то два месяца живу в твоей комнате. Заметано?

— А что мы скажем маме?

— Скажем, что я твоя любовница. Не дрейфь, в твоем возрасте это нормально! Мама еще и обрадуется. Небось, тоже подозревает, что ты гомик. Заметано? — повторила она.

— И не боишься с чужим мужчиной в одной комнате жить?

— Смеешься? — Катя отпустила его шею и легла рядом на спину, старательно заглядывая в глаза. — Если уж ты сейчас меня не трогаешь, чего мне потом бояться?

— Классные сиськи, — опустил на нее глаза Женя.

— Спасибо! Ну что, договорились?

— Нет, — поднялся он. — Отвернись, я тоже хочу искупаться.

Еще отъезжая из Москвы, Басарга уже знал по предыдущему опыту, что это надолго. Конец сентября на дворе. Значит, в усадьбу он попадает незадолго до ледостава. Придется ждать, пока схватятся реки, пока встанут зимники, да и возвращаться верхом. А лошадь не струг — ее кормить и поить надобно и отдых давать.

Именно так все и вышло. В середине октября, уже под первыми снежинками, холопы вытащили на берег струг и стали разгружать его, готовя к долгой зиме. Подьячий же, исполняя царский приказ, отправился в пустынь, заказывать поминальные службы и передавать деньги.

По пути туда он даже не остановился в Корбале, погруженный в мысли о заточенной в монастырь Мирославе. В разговоре с братией пару раз оговорился, назвав именем княжны почившую царицу. Однако служба, исповедь и причастие успокоили душу боярина. По приглашению монахов, чтящих его чуть не наравне с преподобным Варлаамом, Басарга остался на обед. За минувшие годы число иноков пустыни выросло до трех десятков, многие были зело крепки и рукасты, и кушанья варили — пальчики оближешь.

Возвращаясь сытым и успокоенным, возле лавки книжницы Леонтьев натянул поводья. Боярин знал, что острая, режущая связь, которая перед лицом беды превратила его и княжну Мирославу в единое целое, больше не позволит ему размениваться на обволакивающие объятия Матрены, на ее тягучие ласки и спокойную преданность. Однако в доме книжницы подрастали двое румяных мальчишек и одна задумчивая девчонка. И увидеть их Басарге очень хотелось.

У калитки Басарга набросил поводья на воротной столб, отпустил подпругу кобылке, толкнул дверь. Книжница, услышав слабый скрип, выглянула на крыльцо, а потом выскочила, как была, в одной поневе, обняла и крепко прижалась щекой к груди.

— Господи, я так истосковалась! Страху натерпелась, ни словом сказать, ни пером описать. Где это видано: гонец появился — тем же часом в лодку и на два месяца без единой весточки! Пойдем, идем скорее. Ты совсем замерз. Я тебя отогрею.

Басарга взглянул в ее голубые глаза, поцеловал их и понял, что жестоко ошибался. Его сердце всегда оставалось здесь…

Дела монастырские и хозяйственные, Матренина улыбка и баловство детей так стремительно скрали месяц, прошедший от первого снега до крепкого льда, что подьячий его толком и не заметил. Вроде как только что приехал — а вокруг уже зима, мир спит под толстым снежным одеялом, а жизнь в далекой Москве кажется чем-то сказочным и нереальным.

На праздник Параскевы Пятницы Басарга понял, что нужно брать себя в кулак, и решительно посадил на коней троих самых умелых холопов, считая Тришку. Забирать с собой все воинство не стал. Больно хлопотно. Снарядить для рати десять человек — это тридцать лошадей собрать, припасы сложить в дорогу, оружие, палатку, лекарства и лубки, да еще в такую даль маленькую армию за свой кошт привести. А надо ли? Чай, гонцов нет, государь никого не исполчает. Нужны ли они будут в Москве? Между тем в борах поважских зима — лучшее время для лесоповала. По мерзлой земле стволы выволакивать куда как сподручнее, нежели через слякоть или топь. Так что Тумрум к делу лишних работников быстро пристроит, у старосты не побездельничаешь. Будет боярину и доход заместо убытка, и хлопот куда как менее.

У книжной лавки путники задержались всего на четверть часа — сбитня попить у гостеприимной хозяйки. Холопы и вовсе в дом не заходили, а боярин не задерживался. Затем поднялись в седло, выехали на лед реки и дали шпоры скакунам…

Путь был привычный и хорошо нахоженный. Первый долгий переход вовсе без привалов — потом полный день отдыха на постоялом дворе Вельска. Три быстрых перехода с ночевками в лесу — два дня отдыха в тепле и покое в Тиксне. Два перехода вверх по Сухоне — день в Вологде, чтобы лошади могли досыта наесться сена, а не чахлой осоки, местами отрываемой копытами из-под сугробов. И опять — длинный, без привалов, переход до Пошехонья, после которого скакунам полагались конюшня и покой в широко раскинувшемся селе Пертома, полсотни дворов которой стояли друг от друга на удалении в двести-триста саженей. Такой вот тут странный сложился обычай.

Царский подьячий был достаточно богат, чтобы ночевать не в махонькой светелке, отправив слуг на конюшню, а в просторных горницах, с личной печью и отдельной спаленкой. Посему и сам Басарга почивал на мягкой перине, и холопы расположились в тепле и с удобствами, кто на полатях, кто внизу, на составленных лавках.

И лишь долгой спокойной и безопасной жизнью можно было объяснить то, что, услышав сквозь сон шум внизу, боярин Леонтьев не придал этому никакого значения, продолжая безмятежно спать в одной рубахе и вдалеке от оружия.

Только оглушительный грохот и крик: «Хозяин, берегись!!!» — заставили его вскочить с постели, попытаться нащупать в темноте пояс с саблей. Но тут дверь в спальню распахнулась, из горницы ударил свет, на боярина кинулись сразу несколько человек. Одного Басарга успел ударить в лицо, но двое других сбили его с ног, еще кто-то сел сверху, посветил в лицо:

— Это он!

Боярина Леонтьева перевернули на живот, скрутили руки за спиной, выволокли в горницу, кинули в углу. В свете четырех масляных ламп Басарга увидел двух своих холопов. Один лежал на полу в луже крови, другой безжизненно скрючился за дверью, хотя ран на нем видно не было. И, конечно же, оба были безоружны — даже пояса с ножами валялись на сундуке вместе с тулупами.

Четырех светильников разбойникам оказалось мало — один из татей вышел и вскоре вернулся с двумя трехрожковыми подсвечниками, поставил на стол. Теперь душегубов стало пятеро: четверо в мужицких серых кафтанах и один, одетый в праздничный зеленый зипун с горностаевой оторочкой и золотым шнуром на плечах и боках. Однако лица всех пятерых были никак не крестьянские. Больно уж скуластые, остроносые, и бородки куцые. Смерды же, никогда в жизни бород не брившие и не стригшие, в большинстве носили на подбородках натуральные лопаты, зачастую свалявшиеся и замусоренные. А кому не повезло — то бородки жиденькие, но все равно длинные.

— Чего встали? Ищите! — приказал тот, что в зипуне, а сам, прихватив лампу, поставил лавку краем на живот Басарги и сел сверху. Улыбнулся стону пленника: — Мы все знаем, боярин. Знаем, зачем тебя царь в усадьбу посылал, чего ты ему везешь. Негоже нехристям поганым святынями такими владеть. Отдай ее нам.

— Чтоб ты сдох!

— Добром отдай, — презрительно скривился тать. — Все едино найдем. А не найдем, так выпытаем.

Остальные душегубы тем временем вспарывали чересседельные сумки, разбрасывая вещи, открывали и опрокидывали сундуки, ворошили одежду.

— Мне не нужна твоя жизнь, язычник, — пару раз приподнялся и резко сел на лавке разбойник. — Отдай святыню нам, и мы тебя отпустим. Без нее ты безвреден. Либо запытаем до смерти. И тогда ее сила только продлит твои страдания. Умирать будешь долго, бесконечно долго…

За печной трубой послышался шорох. Один из татей стремительно метнулся туда и выволок на свет жалобно скулящего полуголого Тришку, пинком отправил на середину комнаты.

— Нет-нет, миленькие, не надо! — Холоп встал на колени, втянув голову и высоко вскинув руки над головой: — Ничего не знаю! Слуга я никчемный, случайно мимо проходил! Пощадите, миленькие! Христом-богом прошу, родненькие, не надо!

Тать в зипуне оглянулся и презрительно скривился:

— Убейте его…

— Не нужно, родненькие… — умоляюще захныкал Тришка-Платошка, опуская руки и съеживаясь.

— Хоть сдохни достойно, червь! — Душегуб наложил пятерню холопу на бритую макушку, опрокидывая голову назад, занес нож над горлом. В предсмертном ужасе Платон сцапал его за запястье, тысячекратно отработанным движением ударил по лезвию возле кончика, выворачивая из кулака; отпустив запястье, перехватил оружие за рукоять и, опрокидываясь набок, по самую рукоять вогнал в сердце разбойника, тут же выдернул, вскочил, метнулся к дверям.

— Ты куда? — заступил проем один из татей, вытягивая из ножен саблю.

Тришка, падая на колени, сильным ударом пригвоздил его ступню к полу, перехватил руку с полувытащенным клинком, дернул к себе, вставая, и при этом ловко саданул врага макушкой в подбородок. Тот, хрюкнув, откинулся — и сабля осталась в кулаке холопа.

— Стой!!! — метнулись к нему еще двое, с ходу попытались заколоть.

Платон метнулся влево — и один из нападающих оказался позади другого. Клинок первого Тришка отмахнул в сторону; быстро сближаясь, сделал вид, что хочет ударить татя эфесом в лицо, а когда тот отпрянул — тоже откачнулся и широким взмахом разрубил тулуп вместе с плотью под ним, аж ребра наружу выперли. Мельком оглянулся на дверь. В проеме бесформенной грудой застрял второй из его противников. Платон шмыгнул носом, подобрал с пола чьи-то шаровары, намотал на руку, не замечая, что уцелевший душегуб уже заносит клинок.

— Х-ха! — резко выдохнул тать, обрушиваясь на паренька.

Тришка вздернул навстречу руку, принимая сталь на толстую шерстяную ткань и отводя ее чуть в сторону, мимо тела, быстро вскинул саблю, снизу вверх резанув кончиком клинка врага по горлу.

— А-а? — удивленно крякнул на скамье разбойник, в считаные мгновения оставшийся без всей своей ватаги. — А ну-ка, иди сюда…

Он поднялся, расстегнул ремень, обнажил саблю и прочий набор отбросил в сторону.

— Не надо, дяденька… — виноватым голосом попросил Тришка-Платошка. — Не трогайте меня. Ну, очень прошу, дяденька.

— Свечку Матрене поставлю, как вернусь… — прошептал Басарга.

Тришка-Платошка всегда был трусом. Ловким шкодливым трусом, лучше всего на свете умеющим вовремя спрятаться или удрать. Но он был трусом, которого пять лет подряд почти ежедневно натаскивали по лучшему учебнику фехтования в Европе.

Душегуб решительно рубанул воздух справа налево и обратно, надвигаясь на холопа.

— Не надо, дяденька… — В голосе Тришки сквозила полная безысходность. Он начал медленно разматывать изрезанные штаны со своей руки.

— Сдохни, тварь поганая! — метнулся вперед разбойник, отводя руку для укола.

Платошка молча бросил тряпку ему в лицо и присел в длинном прямом выпаде. Тать, отмахнув тряпку клинком влево, тут же парировал удар.

— Полуперенос, — прошептал Басарга, несчитаное число раз налетавший на этот фокус в поединках со слугой.

Тришка одною кистью повернул клинок влево, вниз, вправо, вверх и вернул в прежнее положение — но уже пропустив над ним парирующую укол саблю. Разбойник не успел остановить взмаха, невольно раскинул руки в стороны и в такой красивой позе принял раскрытой грудью отточенную сталь на всю ее длину. Холоп же испуганно присел, попятился и кинулся обратно за печь.

— Платон, зараза! — сквозь слезы засмеялся Басарга. — Платон, вылезай! Тришка, все кончилось! Тришка! Запорю, поганец!

В дверях зашевелился оглушенный тать, схватился за ногу, за рукоять ножа, попытался его выдернуть, но только застонал от боли.

— Тришка, убью! — зарычал Басарга, дернулся вбок, скидывая с живота скамейку, перекатился ближе к трупам, подполз к чьей-то сабле.

Разбойник, ругаясь и стеная, раскачивал нож в своей ступне — боярин, зажав эфес между руками, энергично тер веревкой по лезвию.

Подьячий успел первым — с облегчением стряхнул с запястий разрезанные путы, выпрямился во весь рост и подобрал с пола оружие.

Тать посмотрел ему в глаза, оставил нож, сунул руку за пазуху, что-то выхватил, быстро запихал в рот и почти сразу захрипел, выпучив глаза. Изо рта пошла розовая пена, душегуб резко выгнулся и перестал дышать. Басарга опустил бесполезную теперь саблю, заглянул за печь. Холоп забился там в самый дальний угол, и его трясло, словно в лихорадке.

— Ох, Тришка-Платошка, — укоризненно покачал головой подьячий, но трогать не стал, вернулся к двери, присел перед закатившим глаза душегубом, расстегнул на нем пояс, одежду, старательно охлопал. — Ничего… Что же это за тати такие странные, что яд принимают, лишь бы в чужих руках не оказаться? Придется поутру губного старосту[25] звать. Бог даст, разберемся.

Однако старания пожилого и зело дородного боярина ничего интересного не принесли. Никто из жителей, попавшихся ему на глаза, убитых не знал и ничего не видел, хозяин постоялого двора, оглушенный перед нападением, но оставшийся в живых, сказал лишь то, что странные гости попросились на ночлег через час после приезда боярина Леонтьева, сказавшись кожевенниками из Владимира. При них и два возка со шкурами, купленными по деревням, имелись.

Потратив целый день на расспросы и поиски, староста решил, что исполнил долг свой полностью, велел отнести трупы в сарай, дабы полежали там до весны на случай, коли опознать получится, составил ябеду в Разбойный приказ да с Басаргой же ее и отправил.

Оставшийся путь боярин Леонтьев проделал в броне и с саблей на поясе, а добравшись до Москвы, сразу направился в Кремль и… Оказался не пущен. Как подьячему, Басарге, по мысли незнакомых рынд, докладываться о делах полагалось в своем приказе, а худородному боярину Леонтьеву и вовсе делать у дворца было нечего.

Поразмыслив, Басарга поскакал на двор князя Воротынского — там был встречен с уважением и немедля препровожден в любимую хозяином татарскую горницу, в которой крупный телом воевода любил полежать на диванах среди подушек, попивая вино и закусывая его пастилой и рахат-лукумом. Гостю Михайло Иванович обрадовался и ради разговора с ним даже отложил прочие дела, отпустив стряпуху и какую-то дворовую девку.

— Рад видеть, боярин. Ты присаживайся, в ногах правды нет. Вина себе налей, сластями угостись. — В жарко натопленной комнате князь лежал в легком вышитом халате из атласа темно-малинового цвета, в синих шароварах и зеленой тафье, всем своим видом напоминая скорее персидского султана, а не православного воителя. И даже борода его растрепалась, раскрывшись по всей груди, наподобие веера. — Совсем забыл ты обо мне, храбрый витязь. Не заходишь, о себе не сказываешь, совета не просишь. Нешто обидел я тебя чем-то?

— Как можно, княже?! Ты же мне заместо отца родного! — вскинулся Басарга. — Просто служба моя ныне в Заволочье вся проходит. А что за служба, ты и сам знаешь.

— Ну, коли так, то давай выпьем. Ты садись, садись, — повторил приглашение князь Михайло.

Однако сидеть в татарской горнице было невозможно. Только лежать. Боярин Леонтьев снял пояс, оставив у порога, расстегнул ферязь индийского сукна с песцовой оторочкой, опустился у стола сбоку от хозяина дома.

— Вижу, награждает тебя государь за службу достойно, — одобрил парадное одеяние подьячего князь Воротынский. — Токмо ныне модно самоцветы в два ряда по груди пришивать и кисточки золотистого шелка у плечей.

— Дык, пока я в Заволочье свое отъеду да обратно с отчетом возвернусь, мода опять переменится, — разлил по кубкам пахнущее смородиной вино Басарга.

— И то верно, — согласился князь, приветственно поднял кубок, кивнул: — Дай бог чаще видеться.

— Твое здоровье, княже, — ответил боярин.

— Ох, хороша наливка, — сделав несколько глотков, отер губы хозяин дома. — Ну, так сказывай, как жизнь складывается? Из Заволочья, помнится, о сечах и бунтах уж давно известий не было. Как только Казань утихомирили, так и воевать там некому стало.

— Служба моя, княже, в том состоит, чтобы тихим и незаметным быть, — ответил боярин Леонтьев. — Да вот напасть, заметил все же кто-то. Намедни перехватили меня с холопами в Пошехонье да святыню выдать потребовали. Людей двух побили, одного вовсе до смерти.

— Каких будут? — посерьезнел князь.

— Трудно мертвых спрашивать, — попытался повернуть к нему голову Басарга, но подушки расползлись, и он опрокинулся на спину. Хорошо хоть вином не облился. — Одного почти взяли, да и тот отравился!

— Не кричи, и так слышу, — мрачно попросил Михайло Воротынский. — Коли травятся, то, стало быть, схизматики. Нехорошо сие… Государь что ответил?

— Не пустили меня к нему. Худороден, сказывают, самому царю кланяться. — Басарга снова занял устойчивое положение и торопливо осушил кубок, пока еще что-нибудь не приключилось.

— Плохо… Завтра при дворе буду, Иоанну Васильевичу о сем поведаю. Ты же себя береги! Особливо сторонись славного витязя Андрея Басманова, храбреца и воеводы хитроумного.

— Коли славен он так, княже, чего же его бояться? — не понял подьячий.

— Храбр он больно, боярин, — посетовал князь. — Ничего не боится. Ни копий ливонских, ни пушек османских, ни топора и плахи русских.

— Нешто заговор боярин Андрей затеял? — насторожился Басарга.

— Прямо не знаю, как сказать, сынок мой самоназванный, — опять потянулся за кубком князь. — Замыслил он, вижу, мир перевернуть и под себя его переделать. Но царю предан всемерно, о сем не беспокойся.

— Коли Иоанну Васильевичу ничего не грозит, чего опасаться?

— Возвыситься хочет Андрейка, — поджал губы Михайло Воротынский. — Превыше родов древних встать. Сам он, известно, из худородных. Токмо за храбрость и удаль да за сметку воеводскую возвышен. Ему бы славе радоваться да наградами гордиться — ему же мало. Желает при престоле слугою первым утвердиться. И прочих удачливых бояр на то подбивает. На выю Рюриковичам встать желает, отвагою простою родовитость перешагнуть.

— Так сия преданность, может статься, токмо на пользу Руси нашей окажется? — тщательно подбирая слова, спросил Басарга. — Он же служит, а не предает?

— Коли служба — то на пользу, коли вражда — то разрухой и погибелью окажется, — вздохнул Воротынский. — Сказываю я, развести худородных и родовитых надобно подалее! Коли умен и смел боярин, так отправь его к стрельцам воеводой, что и вовсе из простолюдин собраны. Рать же кованая пусть токмо князьям под руку встает. И боярам слава, и князьям с ними о местах рядиться негде. Коли обучен хорошо, так и в приказ отправь его в Поместный. А князьям пусть Разрядные да Дворцовые отойдут. Так оно и Руси польза, и боярам выслуга, и князьям спорить не о чем. Но ведь Басманову мало рядом стать, он выше князей забраться пытается!

— Иоанн Васильевич мудр не по годам. Он смуты не дозволит.

— Крепится государь, — согласился князь. — Андрей Басманов в одно ухо ему нашептывает, Иван Мстиславский[26] — в другое, он же середину держит. Но, не дай боже, качнется то равновесие. Рюриковичи князья знатные и земельные, каждый за собой не одну сотню детей боярских на поле ратное приводит. Коли захотим своей волей выскочку наказать, то двадцать тысяч стрельцов, мимо обычая царем для себя созданных, нас не остановят.

Басарга прикусил губу. Он как-то запамятовал в дружеском разговоре, что Михайло Воротынский и сам из рода Рюриковичей происходит, из черниговской ветви. А стало быть, случись замятня, исполченные князем Михайлой многие сотни бояр встанут по другую сторону от стрелецких ратей. И дружба крепкая с боярином Басмановым Воротынского отнюдь не смутит.

— Странно выходит, когда витязи, токмо о величии Руси и помышляющие, супротив друг друга войну готовы начать, — с грустью отметил подьячий.

— Бог даст, обойдется, — допил князь вино. — Ты же помни, что предназначение твое определено свыше и в свары мирские не встревай. Хватит с тебя и схизматиков тайных, их опасайся.

— Да, княже, — не стал спорить Басарга.

— Ну, тогда наливай! — махнул рукой хозяин дома. — Чтобы единства в нас завсегда больше было, нежели вражды.

От князя Михайлы Басарга ушел только после того, как тот уснул, и ушел весьма веселый. Дома обнялся с побратимами, выпил с ними по кружке пива, поднялся наверх и упал в постель.

Проснулся он около полудня — за слюдяным окном было уже светло. Это означало, что спешить в Кремль поздно. Коли вчера с князем не сговорился, то искать его теперь в многочисленных палатах, коридорах, горницах и светелках обширных царских хоро́м бесполезно. Раз с утра у крыльца не встретил — значит, день пропал.

Неторопливо одевшись, боярин Леонтьев спустился вниз и остановился на нижних ступенях лестницы, услышав шум: веселые разговоры, громкое чавканье, бульканье напитков, ощутив запахи копченостей, свежего хлеба, кислой капусты. Побратимы пировали, не дожидаясь его пробуждения.

— Интересно, в честь чего так разгулялись? — негромко спросил сам себя Басарга, каким-то внутренним чутьем догадываясь об ответе. Еще несколько шагов…

Ну да, именно так оно и было.

— О, друг мой, как я рад тебя видеть! — раскинул за столом руки боярин в распахнутой богатой шубе, из-под которой проглядывала ферязь. Темно-малиновая, с двумя рядами самоцветов на груди. И наверняка шелковыми кисточками на плечах. Гость совсем не изменился после их прошлой встречи: суровое лицо без единой морщины, упругий, как тетива лука, голос, темная курчавая бородка, подстриженная ровным полукругом, длинный тонкий нос, узкие скулы. Сильный, стройный, уверенный в себе, красивый и ухоженный… как туркестанский жеребец.

— Здрав будь, боярин Андрей! — натянуто улыбнулся гостю Басарга. Пришел бы витязь храбрый вчера — обрадовался бы ему со всей искренностью. А ныне и не знал, как поступать. — Аккурат вчера с князем Михайлом Ивановичем о тебе вспоминали.

— То-то икалось ввечеру изрядно, — расхохотался Андрей Басманов. — Как княже? Здоров ли? Нет ли забот, в коих подсобить можем?

— Здоров и весел князь Воротынский. Чего и нам желает.

— Это хорошо. За здоровье князя Михайлы и выпить не грех!

От такого тоста отказаться было нельзя. Подьячий спустился к столу, взял налитую ему Ильей Булданиным кружку:

— За князя! — В кружке был мед, густой и сладкий. Поморщившись, Басарга присел к столу, взял вертел с рябчиками, стал обсасывать крохотные, как вязальные спицы, лапки. Через минуту его терпение лопнуло. Рябчики — это угощение для сытых. Чтобы ими наесться, весь день потратить нужно. Посему боярин выдернул нож, оттяпал себе на хлеб шматок буженины, а сбоку добавил тушенной в густом соусе убоины из лотка.

— Услышал я недавно, бояре, что вы братчину сидельцев Арской башни учинили. — Гость, похоже, был сыт и обошелся только хмельным медом. — Вот и подумалось мне: так ведь и я тоже в ней сидел! Тоже, стало быть, со всех сторон под определение сие подхожу. Ну так что, примете меня в братчину свою, други?

Побратимы переглянулись:

— И то верно… Наш, сиделец!

И лишь Басарга, еще не такой хмельной и веселый, возразил:

— По месту ли нам такое уважение? Каков ты, боярин, а кто мы? Дети боярские, младшие все по родам.

— Нам ли местами чиниться, бояре? — удивился Андрей Басманов. — Одному государю служим, в одни походы ходим, вместе кровь свою проливаем. По совести, все мы и без того братья кровные, ибо давно и не раз ее в сечах смешали.

— И то верно! — взялся за кружку боярин Булданин. — За храбреца воеводу Басманова выпить должны!

— Братчину наполнить не сможем, — тихо произнес Софоний Зорин. — Мне ее уже, чую, не поднять.

— Так можно и не сегодня, — предложил боярин Заболоцкий. — Уж коли братчину затевать, то с нового стола, а не просто по кругу напоследок пускать.

— Такой побратим для нас великой честью будет, — торопливо дожевав мясо, кивнул Басарга. — Мне тоже, друже, налей.

— Славна судьба, что вместе нас всех свела, удальцы русские! — кивнул боярин Басманов.

Дверь затряслась, распахнулась. Внутрь вошел рында в хорошо узнаваемом белом кафтане с каракулевой оторочкой, стряхнул с плеч снег.

— Случилось что? — отставив кружку, поднялся боярин Андрей. — Как же ты меня здесь нашел?

— К боярину Леонтьеву Басарге послан, — ответил ему служивый. — Это кто будет?

Подьячий поднялся. Рында достал из-за пазухи небольшой образок, протянул:

— Велено передать: «Как поступать с сим, сам знаешь».

— Понятно… — принял подьячий иконку. — Ты это, боярин… К столу садись, преломи хлеб с нами, вина испей.

— Не могу, служивые, к государю возвертаться надобно.

— Ну, так хоть вина выпей! — Тимофей Заболоцкий поднялся и самолично снял со стены один из висящих там ковшей, наполнил петерсеменой[27].

— Учуять Иван Васильевич может… — заколебался гонец, но корец все-таки принял: — Ваше здоровье, бояре!

Он осушил все до глотка и даже по обычаю ковш перевернул, демонстрируя, что ни капли не осталось. Потом положил на стол, низко поклонился и вышел.

Басарга под общими взглядами заныкал посылку за пазуху.

— Я знаю, боярин, ты к государю не просто вхож, ты ему близок, — подставив кружку боярину Илье, сказал Андрей Басманов. — Тебе он доверяет. Хоть ты ему скажи, что люд служивый по справедливости истосковался. В Церкви нашей православной игуменов и иерархов собранием общим по уму, а не по родовитости выбирают, оттого сильна она и богата. В уездах и городах наших земство старост по уму, а не по родовитости избирает, и оттого богатеет земля наша и силу набирает. Сам Иоанн жену тоже не по родовитости, по стати и уму выбрал. Так отчего же в службе царской не по достоинству, а по роду бояр судят?

— Разве у государя нашего не достойные награждаются и возвышаются, боярин? — вскинул брови Басарга. — Ты ведь за удаль, не по роду славу имаешь? Дьяк Вяземский разве родовит? Однако печать государеву именно он носит.

— А приказ Разрядный на что тогда нужен? Он же не подвиги запоминает, он местнические споры ведет. Кто родился раньше, кто по деду славнее выходит. Разве воин мудрый и храбрый должен дураку подчиняться? Даже если у того прадед дьяком хорошим оказался? Вот, на князя Курбского посмотри. Рази воевода сей хоть одну победу одержал? Хоть большую, хоть малую? Окромя беготни да крови пустой, за ним ничего нету. Так почему Семен Микулинский[28] его слушать обязан, а не наоборот? Князь Курбский, вон, ядом брызжет, что ратей ему больших не дают, что дьяком не жалуют. А с какой стати? Токмо потому, что он Рюрикович?

Дверь в дом снова распахнулась, внутрь вошла женщина в душегрейке, укутанная в несколько платков и пухлая от нескольких юбок. Ее красное от мороза лицо утонуло в тряпье, и потому подьячий не сразу узнал в замерзшей нищенке Варвару, няньку княжны Мирославы.

— Тришка!!! — громко крикнул враз похолодевший Басарга. — Накормить, напоить, спать уложить!

Боярин Басманов оглянулся на бабу, покосился на подьячего с явным недоумением.

— Сам отчего этого не скажешь, боярин? — кивнул ему Басарга. — Ты ведь тоже к государю вхож, друг ему близкий.

— Я сказываю, друже, — поморщился гость. — Да токмо не верит он. Мыслит, себе я возвышения ищу. Жажду Рюриковичей с мест кормленых столкнуть, да под себя подмять. Я же, други, не о себе, я о честных витязях пекусь. О сыновьях младших, кои умом и храбростью блещут, да происхождением похвастаться не могут. О тех, кто тяготы выше прочих несет, да награды не получает. Кто славы наивысшей достоин, да из-за прапрадедов чужих ее лишается. О сем повторять надобно Иоанну Васильевичу неустанно и из разных уст. Ибо слова одного слуги — это слова слуги. Слова слуг многих — это уже их воля.

— Служить государю нашему великая честь! — спешно вмешался в разговор Софоний Зорин. — Давайте же выпьем за мудрость его и здоровие крепкое! Долгие лета государю!

— Долгие лета! — подхватили остальные бояре.

Боярин Басманов с чашей своей немного задержался, после чего осенил себя знамением и выпил. Видать, понял: намек на то, что царю тоже можно волю навязать, изменой попахивает. Сболтнул лишнего. Вовремя остановили.

И больше гость этой опасной темы уже не касался.

Пирушки — даже начатые как небольшие посиделки — имеют свойство не заканчиваться допоздна. И эта не стала исключением. Хорошо хоть, храбрый боярин Андрей Басманов в трапезной не заснул, домой отправился. Басарга к этому времени тоже вовсю клевал носом, однако после ухода гостя первым делом поднялся наверх, в указанную Платоном светелку, присел на край постели.

Женщина, еще до того, как к ней притронулись, резко села, отползла, поддернула одеяло и рявкнула:

— А ну, не тронь, заору!

— Нужна ты мне, дура! — не выдержав, выругался Басарга. — Сказывай лучше, что с Мирославой? Ты же не просто так примчалась?

Нянька, не забывая прикрываться, подобралась вплотную к нему и прошептала в самое ухо:

— В положении она ходит. — Отпрянула, перекрестилась, закачала головой: — Позор-то какой, батюшка… Послушница да из девок — и вдруг брюхатая оказалась. Сты-ыд… Скоро, мыслю, ужо и со стороны заметно будет.

— Вот… — едва не выругался от неожиданности Басарга. Впрочем, по сравнению с прочими несчастьями, кои он успел себе измыслить, это было совсем не страшно. — Ладно, спи.

Спасение от нагрянувшей напасти боярин Леонтьев смог придумать только одно — и поутру, прихватив Тришку-Платошку, он отправился на торг. В рядах каретников он выбрал закрытый со всех сторон болок[29], окна в котором заменяла промасленная ткань. Там же снарядил его кошмой, сиденьем из перьевого тюфяка, большим овчинным пологом, прикупил пару лошадей. А на следующий день, пока побратимы еще благополучно спали, затемно выехал со двора, так и не решившись никому ничего рассказать.

Путь на Шексну был торным, многолюдным, накатанным, а потому заводных лошадей и припаса боярин не брал. Все едино постоялые дворы чуть не на каждой версте. И накормят, и обогреют, и спать уложат. Налегке и лошади шли резвее, так что весь путь занял всего неделю.

У Горицкого монастыря Басарга остановился на дороге к Сиверскому озеру, выпустил Варвару из болока. Та, кряхтя и постоянно осеняя себя знамением, ушла за ворота. Где искать воспитанницу, нянька знала, привела уже через десять минут — одетую для зимы совсем легко, в серую суконную рясу и сложенный вдвое пуховый платок. Увидев гостя, Мирослава слабо улыбнулась, положила ладонь ему на грудь:

— Как хорошо. Я все опасалась, что забывать тебя начну. Ты и приехал. Теперь точно не забуду.

— Ты ведь еще послушница, постриг не приняла? — провел рукой по светлому одеянию княжны Басарга.

— Так ведь грех, любый, — покачала она головой.

— Коли не монахиня, так и не грех.

— Но куда? — пожала она плечами. — Назад некуда, вперед некуда. Коли узнает кто, позор…

— От останешься, тогда точно позор, — внезапно буркнула из-за спины боярина нянька. — Срамота!

— Хоть в прорубь кидайся, — опустила глаза княжна.

— Вода холодная, темная. Чего там в ней, неведомо, — наклонившись, зашептал ей в ухо Басарга. — Знаешь, что холодно до боли, знаешь, что ужас будет неминучий, грудь стянет, ноги сведет. И лишь один способ есть это принять: закрыть глаза, дыхание затаить… И вперед.

— Как ты это рассказываешь! Ровно много раз сие творил…

— Давай попробуем, ненаглядная моя, — предложил Басарга. — Закрой глаза. Дыхание затаи. Теперь перекрестись — и шаг вперед, в омут. Ну!

Княжна Мирослава приложила руку ко лбу, к животу, к плечу, другому, резко со всхлипом вздохнула, занесла ногу… Молодой человек тут же ее подхватил, отнес к саням, положил в отпахнутый полог.

— Что ты делаешь, боярин? — Мирослава попыталась оттолкнуть мужские руки, но все равно была уже в возке, на сиденье.

— Все, это омут. Конец. — Он закрыл передок деревянного короба.

— Это безумие, Басарга! — крикнула Мирослава.

— С первой нашей встречи, — согласился подьячий. — Платошка, гони!

— Ой ты ж, господи… — спохватилась Варвара, добежала до саней и вскочила на запятки.

Холоп с седла подхватил рысаков под уздцы и поскакал, увлекая их за собой.

Здешние места и боярин, и холоп знали отлично, так что уверенно домчались до Кирилло-Белозерской обители, через Зауломные озера вышли к уснувшему на зиму Славянскому волоку. За ним путники переночевали, а на следующий день были уже на Кубенском озере.

— Эй, Варвара! — позвал няньку боярин, скача рядом с санями. — Сейчас впереди Кубенский городок будет, возле истока Сухоны. Он проезжий, торговый, людный, на нас внимания не обратят. Там мы тебе платье новое купим, шубу и кокошник. А княжне тулуп хороший. Значит, отныне выходи из болока первой, смотри на всех сверху вниз, разговаривай поменьше, а на нас даже и не оглядывайся. В лавки и дома, на дворы постоялые тоже первой входи. Коли слуг увидишь — жди, чтобы услужили. И молчи гордо, беседовать брезгуй.

— За что же лицедейство такое на меня накладываешь, боярин?

— Пусть тебя все за хозяйку принимают. На тебя смотреть будут, тебе угождать, тебя на всем пути и запомнят. А слуги скромные никому не интересны. Княжну тихую тогда и не заметят.

— Ой, нехорошо сие, обман да скоморошничество, — перекрестилась баба. — Ладно, возьму грех на душу, чего не сделаешь ради дитятки?

— Грех, — тихо вздохнула и Мирослава.

Но когда темной ночью на постоялом дворе они остались наедине, она первая и призналась:

— Господи, как я тебя ждала, любый мой, как ждала! Не верила, не знала, к смерти готовилась. Сей же омут — сладкий. Навсегда рабой твоей отныне стану, избавитель мой. Только бы ты со мною оставался, только бы рядом был! Любый мой, родной… желанный…

Через две недели, в усадьбе царского подьячего Басарги Леонтьева они высадились тем же порядком, что и на всех постоялых дворах по дороге. Когда сани въехали на двор, лихо спрыгнувший с седла Тришка-Платошка открыл короб, откинул одеяло. Варвара медленно выбралась наружу, распрямилась, выпятив грудь и развернув плечи — первые три дня Басарга просто связывал ей плечи через спину веревками, — медленно проследовала к крыльцу. Дворня уважительно закланялась.

— Никому о гостье не сказывать! — громко предупредил всех боярин. — Жить она здесь будет тайно, от ворогов укрываться, нехристями иноземными засланных. И имени ее вам знать ни к чему.

— А звать тогда ее как? — не понял кто-то в толпе.

— Хозяйкой, — подсказали со стороны.

— Поменьше об этом думайте, — посоветовал Басарга, с трудом сдерживаясь, чтобы не поддержать выходящую следом из саней Мирославу. Лишнее внимание боярина к холопке могло вызвать ненужные догадки. Однако к крыльцу пошел все же рядом с ней.

— Интересно, а это кто? — проявили любопытство девки. — На служанку не похожа, холеная больно. Да и не несет ничего.

— Видать, приживалка, — сделал вывод Тумрум, тоже пришедший встретить хозяина. — А может, блаженная. Бояре таких любят.

— Блаженная… — побежал шепоток по дворне. — Юродивая…

Вопрос разрешился сам собой.

Если на песчаном полу церкви молодых людей разбудили комары, то на хорах до них добрался холод. Ветер, который днем приносил прохладу, ночью их едва не заморозил. Особенно ближе к утру, когда кирпичная кладка остыла и перестала подогревать снизу и со спины.

— Слушай, а может, ну его на фиг? — первая не выдержала Катя. — Ты чего, думаешь, нас все еще ищут? Мы бы тогда шум облавы слышали, собачий лай, предупредительную стрельбу.

— Какой лай, какая стрельба? — не понял Евгений. — Откуда?

— Так без собак в лесу хрен кого найдешь, — зевнула девушка. — Разве только спугнуть. А если там всего пяток человек, то самое большее-то, что они сделать способны, так это кусты вокруг обшарить на сотню метров.

— Или расставить посты на дороге, — добавил Леонтьев. — Лес тут бескрайний, а дорога одна.

— Так, может, пошли отсюда? Потом в тепле где-нибудь выспимся.

— Пошли, — согласился Евгений и решительно поднялся, отряхнул одежду от пыли и кирпичной крошки.

— Ты знаешь, куда?

— Назад, конечно же. Мы ведь не видели, в каком месте бугаи с «Хаммера» в лес свернули. Выйдем на шоссе в другом месте — пути к сундуку потом, наверное, не найдем.

— А-а-а, — повеселела девушка. — Слушай, а ведь классный тренинг кладоискательский у нас получается. Закапываем-раскапываем, закапываем-раскапываем. Всю жизнь-то этим заниматься можно!

— Если после каждого раскапывания нас станут ловить иезуиты, меня надолго не хватит, — ответил Леонтьев.

Без спешки им удалось даже в еще полутемном лесу вполне успешно найти вывороченную сосну, под которой скрывалось сокровище, а потом кострище с вытянутой над ним веткой. Больше здесь ничто не напоминало о развернувшейся два дня назад трагедии, ни крови, ни машин, ни осколков с битой решетки «Вольво». Даже следов колес, и тех не осталось.

— Молодцы ребята, чисто работают, — похвалил профессионалов Евгений и ткнул пальцем в сторону восходящего солнца. — Так, киллер на «Хаммере» уезжал туда. Значит, и нам в эту сторону.

Шоссе оказалось совсем рядом, всего несколько километров по слабо наезженной, но все же заметной колее, которая тянулась то через лес, то по заболоченным лугам. Судя по отблескам среди деревьев, где-то там, похоже, находилось озеро, изредка навещаемое рыбаками.

Уже при первых утренних лучах молодые люди вскинули на обочине руку, и почти сразу возле них притормозил «уазик».

— Вы чего, ребята, из театра идете? — ухмыльнулся рыжий круглолицый водитель.

— Нет, мы просто вампиры, — одернула вечернее платье Катерина. — Спасите нас, пожалуйста. Нам нужно срочно спрятаться в какой-нибудь гостинице, а то солнце вот-вот встанет, и мы сгорим.

Рыжий водитель заржал и открыл дверцу.

— Запрыгивайте, упыри!

Через два часа они уже были в Вельске, причем добродушный шофер, отказавшись брать деньги, тем не менее подбросил их до дверей новенькой гостиницы «Синева», которая, судя по наружному металлическому каркасу, большим витражным окнам и сандвич-панелям вместо стен, изначально строилась как торговый центр. Впрочем, здесь были душ, кафе и вай-фай. А что еще нужно человеку для жизни?

— Счастье есть! — громогласно объявила Катя, падая, раскинув руки, сытенькая и распаренная, на двуспальную податливую постель.

— Ну чего, тебе билет куда заказывать, в Питер или в Москву? — поинтересовался Евгений. — Тут есть вокзал, если ты не в курсе.

— А ты останешься здесь с сундуком? — приоткрыв один глаз, покосилась на него Катя.

— Жалко бросать. Все же исторические реликвии, — пожал плечами Леонтьев. — Куплю тут какую-нибудь машину «на ходу», заберу клад и отвезу в Москву.

— А мне-то пинка? — уточнила девушка.

— Ты вроде как говорила, что тебе приключения с пытками и избиениями надоели?

— А тебе?

— Мне тоже, — пожал плечами Леонтьев. — Но я ничего изменить не могу. От меня в любом случае не отстанут. Они уверены, что я чего-то знаю. Ну, ты сама слышала. Им нужен список. Думаю, пока жив, не отвяжутся.

— Кому в наше время нужен список учеников средневековой школы? — открыла уже оба глаза девушка.

— Понятия не имею.

— Хорошо, давай изменим вопрос. А чего тебе самому нужно от этой школы?

— Вообще-то ничего. Просто хочу узнать, почему из-за нее меня попытались убить.

— Узнал?

— Ну, — пожал плечами Женя, — раньше из-за этой школы меня пыталась шлепнуть одна контора. Теперь, похоже, уже три. Думаю, еще неделя поисков, и на меня организуют сафари еще и ЦРУ, «Моссад» и «Аль-Каида» в придачу.

— Да ты карьерист! — схватившись за живот, захохотала в голос девушка. — Господи, как тебя угораздило в это ввязаться?

— Ты не поверишь, бюджет со скуки полистал. И там обнаружилась школа возрастом чуть ли не в восемьсот лет. Мне стало любопытно. Но тут появились неведомые добрые люди и с помощью пистолета объяснили, что любопытство — зло. Да, кстати, одного из этих «добрых людей» ты позавчера видела.

— Господи-то, тебя чуть не зажарили потому, что ты со скуки полистал школьный бюджет?

— Уж чья бы корова мычала. Ты висела рядом со мной потому, что со скуки полистала форум в Интернете.

— Ёкарный бабай! — все равно продолжала смеяться девушка. — Ладно, давай с самого начала. Значит, одни в тебя стреляют для того, чтобы ты не лез в историю школы? А другие пытают ради того, чтобы эту историю из тебя вытряхнуть? Ну, а я оказалась в компании потому, что понадеялась найти убрус… — Катя вдруг посерьезнела, села на постели. — А кроме всего прочего, иезуиты пасут то же самое место. Парень, ты веришь в такие совпадения?

— В какие? — не понял ее мысли Леонтьев.

— Дай-ка мне двести евро.

— Зачем?

— Тут наверняка есть компьютерная барахолка. Куплю какой-нибудь недоноут с выходом в Инет и попробую вычислить для тебя эту чокнутую школу. Ты же лох, сам не найдешь. Так и шлепнут безграмотным.

— Аз, буки, веди… Я буквы ведаю. Глагол, Добро, Есте… Слово достояние есть. — Услышав шум открывшейся двери, Матрена оглянулась, увидела Басаргу, улыбнулась: — Здрав будь, боярин! Сей миг выйду… — Она вернулась к детям, провела пальцем по второму ряду азбуки: — Иже, Како, Люди… Как подобает людям. Мыслите, Наш, Он… Постигайте наше мироздание. Теперь сами повторите, я ненадолго.

Она погладила одного из мальчиков по голове и вышла из светелки к гостю. Тихо прикрыла створку и обняла подьячего, жадно его расцеловав:

— Что же ты совсем не заходишь, милый? Уж три дня тебя не видела. Истосковалась вся.

— В Вагу ездил. Земство сбиралось, старост выкликали. Чуть меня не выбрали, насилу службой отговорился. И рад бы, да в любой момент уехать могу. А ты что делаешь? — пригладил он волосы женщины, столкнув с них платок.

— Детей наших читать учу. Пока токмо буквы. Стихом они проще на память ложатся. — И книжница быстро проговорила:

— Это ведь мужи, — покачал головой Басарга. — Их мечу учить надобно, а не слову.

— Ноне каждому не токмо меч, но и слово зело надобны. А твоя княжна неграмотна.

— Как?! — вздрогнул боярин Леонтьев и отдернул руку.

— Зашла ко мне намедни. Головой кивнула, ровно рублем одарила, глазами пустыми по лоткам зыркнула, лубки поковыряла маненько, опосля распятие купила и ушла. Я и поняла, что букв вовсе не разумеет.

— А-а-а… — Поняв, что речь идет о Варваре, Басарга сразу успокоился, качнулся вперед и поцеловал любимые губы.

— Ты не обиделся, что я о гостье твоей такое молвила?

— Ну, неграмотна, и что? — пожал плечами подьячий. — Мне с ней детей не крестить. Я ее просто прячу.

— Хорошо же прячешь, коли весь город о гостье ведает!

— Ну, так то же люди добрые. Они с недобрыми не встречаются.

Известность Варвары подьячего ничуть не пугала. Он понимал, что скрыть проживание в своей усадьбе неведомой гостьи невозможно — уж больно много дворни занято на хозяйстве, да и смерды из окрестных деревень не слепые. Ну, не в сундуке же княжну прятать! Да и то — кормить надобно, поить, в баню водить. Все едино заметят.

Ныне же гостью видели все. Но — не замечали. Ибо пытались узнать, что это за таинственная княгиня — ее нянька? Однако выведать тайну, которой не существует, невозможно.

— Кто она тебе, боярин? — все же вырвалось у Матрены. Спросила — и спохватилась: — Нет, прости, не говори ничего. Я знаю, ты царский боярин, я простолюдинка. Всегда знала. Сама согласилась.

— Да никто, — улыбнулся Басарга, касаясь кончиками пальцев ее румяной щеки.

— Это неважно. Я знала, когда-нибудь ты женишься на другой, — продолжала оправдываться книжница. — На той, что тебе ровня. Чтобы детей зачать, наследников оставить. Судьба моя такая. Я стерплю. У меня от тебя четверо. Мне иного счастья и не надо.

— Ничего у меня с этой гостьей нет. Ни разу к ней не прикасался. Вообще не прикасался, даже руками. И спим за три комнаты друг от друга. Вот тебе крест, просто живет в усадьбе. Нужда такая возникла. Именем Господа нашего Иисуса клянусь, — с легкостью дал правдивую клятву подьячий и снова поцеловал глаза враз повеселевшей книжницы. Однако тему предпочел поменять: — Сыновей моих надобно сызмальства «Готскому кодексу» учить, мужу без такой мудрости нельзя. Мне твоя книга уже не раз жизнь спасала. И не мне одному. Пусть и они это искусство знают. Да и стрелять пора учиться, зверя бить, чтобы крови не боялись, чтобы рука твердой стала.

— Сему, любый мой, баба научить не в силах. Письму, счету, ведению дел — запросто. Луком же и мечом, не серчай, не владею.

— Это верно, — признал Басарга. — Тут воин храбрый и умелый нужен… И… Да… — Подьячий задумался.

Его желание обучать ратному делу детей книжницы со стороны наверняка покажется очень странным, если не сказать большего. Равно как желание прислать иного учителя. Как ни любил он своих детей, но слухи об излишнем внимании не принесут добра ни им, ни самому боярину. «Сироток» начнут выродками звать, над Басаргой насмехаться, что от простолюдинки байстрюков наживает. Так уж заведено в подлунном мире. Любить искренне можно любого, и хвалы всяческой чувство сильное достойно. Хвастаться этим — уже позор.

— Что? — переспросила его Матрена.

— По указу государеву в монастырях школы должны быть, дабы впредь люд православный от мала до велика грамоту и счет хорошо разумел, — вспомнил боярин Леонтьев. — При нашей же обители такой нету. Нехорошо.

— Велишь сделать?

— Хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам. Все едино любое начало вместо чернецов самому до ума доводить приходится. Лучше уж я сразу при обители Трехсвятительской сиротский приют учиню, да новое подворье монастырское поближе к усадьбе срублю. Там и крестьянские дети учиться премудрости книжной и ратной смогут, и сироты разные, что под опеку инокам попали.

— Кем же станут они, сиротки эти? — закинула руки ему за шею книжница.

— Лучшими из воинов и мудрейшими из книжников, — стал тихонько касаться ее лица губами Басарга. В мыслях же не к месту вспомнился боярин Басманов с его «сыновьями младшими, славы достойными». На земле русской ныне мало стать лучшим. Нужно еще и родиться знатным.

— Потом, потом, — нацеловавшись, отпрянула Матрена. — Дети увидят.

Она поправила платок, плечи и ворот кофты и нырнула обратно в комнату.

Подьячий вышел из дома-лавки, отвязал коня, поднялся в седло, пустил скакуна рысью. Шипастые подковы с треском высекали ледяную крупку из глянцевого наката широкой тропы, ведущей от усадьбы к богатой Трехсвятительской пустыни. Ведь боярин Басарга Леонтьев известен своим аскетизмом и набожностью. Что ни день — стремится службу в обители отстоять. Что ни час свободный — не о себе, о ней заботится. Приезжает, проверяет, хлопочет…

Никто бы во всем Поважье никогда не поверил, что суровый воин погружен в помыслы не о Боге Всевышнем, а что терзает его душу рвущееся надвое сердце. И ныне уж в который раз путь его лежал от одной половинки к другой.

Ради каждой из двух он готов был пожертвовать всем, что имеет, и даже собою. Из-за каждой сходил с ума от легкого прикосновения. Каждую хотел сделать царицей, вознести в небеса, наградить счастьем и радостью. И понимал — неправильно это, так быть не должно. Но если и молился небесам — то только о том, чтобы не пришлось делать выбор.

Как хорошо, что обе половинки не знают о существовании одна другой!

— О чем задумался, витязь? Нешто так бы мимо и проехал? — окликнул его посторонившийся прохожий, и Басарга, моментально позабыв обо всем, натянул поводья.

— Софоний?! Друг мой, побратим! — Подьячий спрыгнул с седла, кинулся к гостю, крепко его обнял. — Вот удача! Ты как, откуда?! Ко мне али случилось что?

— Еще как случилось, друже! Илья Булданин женится. И Тимофей Заболоцкий тоже, — с ходу огорошил его боярин Зорин.

— Как это их так угораздило?

— А то ты не знаешь, как это бывает? Нашли родители невесту из рода достойного, с приданым разумным и собой не страшную. На смотрины съездили, о тряпье-серебре уговорились, да сына домой и отозвали. Ну, тебе это еще предстоит, я так мыслю. Забавно то вышло, что письма к ним через день на третий пришли. Поперва Илья нас на свадьбу позвал, а опосля уже боярин Заболоцкий в другую сторону приглашает. Ну, а я, дабы никого из побратимов не обидеть, тебя решил навестить.

— Это правильно, — похвалил его Басарга. — За совет и любовь обоих мы и тут выпить можем. Какие еще из Москвы вести?

— Вестей много, друже. Государь наш к свадьбе новой готовится. Черкешенку ему сосватали, дочь князя кабардинского Темрюка. Через ту свадьбу выходит, рубежи наши южные на Кавказ вышли. Посему и Дикое поле потихоньку распахиваем. Новые засечные черты порубежники рубят, крепостицы в степи ставят. А за ними и смерды приходят, строятся. Княжна Мирослава Шуйская, сказывают, перед самым пострижением в проруби утопилась. Вещи все и одежда на месте, а сама сгинула бесследно.

— И ты так спокойно мне о том сказываешь?

— Так же, как ты спокойно слушаешь, — ухмыльнулся Софоний. — А случилось сие аккурат через семь дней после твоего тайного из Москвы отъезда. До обители Горицкой вроде как семь дней пути? Ты молодец, друже, я преклоняюсь. Я бы так не смог.

— Ты о чем? — сделал вид, что не понял, Басарга.

— О твоем спокойствии, — точно так же поступил Софоний. — Тело, правда, так и не нашли, да и не видел никто, как сие случилось. Посему князья Шуйские беспокойство проявляют и сыска требуют. В Разбойном приказе, кстати, в татях, что тебя убить пытались, иноземцев по амулетам опознали. Не православные. Князь Михайло Воротынский о тебе беспокоится. Вроде как во дворец ты рвался, а опосля пропал начисто.

— Долг свой исполняю, — ответил боярин Леонтьев. — Успешно покамест. А какой — государю ведомо… — Он замялся, решив, что ответ прозвучал слишком резко, и поправился: — Ведомо, что монастыри в землях заволочских объезжаю да за соблюдением интереса государева слежу. Ныне вот по Онеге ездил и отчет подробный составил. На будущей неделе в Сийский[31] монастырь собираюсь. Компанию составишь?

— А то! — толкнул его плечом в плечо Софоний. — Прошлый раз мне понравилось. Хоть завтра.

— Завтра не могу. Хочу приют сиротский основать от обители Важской. Место надобно определить и работников поставить. Строить нужно, пока зима. Как снег таять начнет, леса по слякоти будет не привезти.

— Это дело святое. Коли нужда какая возникнет, сказывай, помогу.

Но на первых порах боярин Зорин приюту ничем помочь не мог. И потому два месяца он прогостил, просто составляя Басарге компанию в пирушках и поездках по обителям, а в середине марта, опасаясь совсем уже близкого ледохода, гость забрал для Монастырского приказа составленные подьячим ябеды и ускакал в столицу.

Лед по рекам пошел в начале мая, а едва вода открылась — Басарга Леонтьев отправился по делам к Великому Устюгу, в Троице-Гледенский монастырь. Пользуясь случаем, с ним на богомолье отправилась и гостья со своей приживалкой. Отплыли они еще до рассвета, вернулись через три недели затемно.

На следующий день подьячий нашел на пороге Трехсвятительской пустыни подкидыша. Укорив чернецов, что они до его прихода не заметили младенца, боярин забрал дитятку с собой, и несчастного сироту взялась выхаживать блаженная спутница таинственной княгини, что укрывалась в усадьбе Басарги Леонтьева…

Лента объявлений на интернет-странице Вельска была богата, а вот реальность — скучна и неприглядна. Из полутора сотен объявлений о продаже достойными внимания оказались только семь. Трое торговцев предлагали купить монстров типа «Паджеро» или «Акуры MDX», один оказался дилером концерна «Ауди». Из оставшихся транспортных средств Евгению пришлось выбирать между ухоженным «Москвичом-412», гнилой вусмерть «Хондой», плохо слушающейся руля, и мотоциклом «Иж-ю» с коляской.

Решающим аргументом стала цена. За мотоцикл спросили двести баксов. То есть если он проживет не дольше «Гольфа» — финансовой бреши кошельку бухгалтера не нанесет. Ретро-«Москвича» Жене было жалко, а «Хонды» он откровенно испугался. «Иж-ю» — и то выглядел надежнее.

Вечером, гордый собой, он подкатил к гостинице на трехколесном друге, поставил на охраняемой парковке и прошествовал в холл с надетыми на оба плеча шлемами и доверенностью в кармане.

В номере Катерина валялась в одних только трусиках на раскиданной постели, напялив наушники и стуча по клавишам потрепанного ноута. То ли она Леонтьева уже совершенно не стеснялась, то ли дразнила специально.

— В кафешку так пойдешь? — поинтересовался Женя.

— А ты меня такую возьмешь? — ухмыльнулась она, сбрасывая наушники.

Евгений понял, что девка-чума не шутит, и покачал головой:

— Одевайся.

— Ой-ёй-ёй, какие мы серьезные! Тогда сюда посмотри, неуч, всего за два часа нарыла… — Девушка поставила ноут на простыню и повернула экраном к нему, открыла страницу в Инете: — Верхотурский Николаевский монастырь Свердловской области. Буковки знакомые видишь?

Леонтьев опустился перед кроватью на колени, прочитал статью, но причины для восторга не нашел:

— И что тут такого важного?

— Нет, читать ты точно не умеешь, — хмыкнула Катя, скатилась с постели и пошла к шкафу за платьем. — Монастырь основан выходцем с Ваги в тысяча шестьсот четвертом году. В нем была школа, оказавшаяся достойной отдельного упоминания в летописи, и некая очень ценная святыня. В тысяча семьсот пятнадцатом году монастырь выгорел дотла вместе со школой, опять же особо оговоренной. Но!!! Автор замирает от восторга, барабанная дробь… В тексте с немалым воодушевлением указано, что святыня уцелела. Какая именно — молчок. Насельники и святыня съезжают с пепелища в древний, как бивень мамонта, Усть-Вымский мужской монастырь, основанный аж в четырнадцатом веке. Однако, едва наступила иезуитская эпоха, как его тут пришлепнули, точно муху.

— В огороде бузина, а в Киеве дядька, — согласно кивнул Женя.

— Ну-у, ты тундра! Шестьсот четвертый год — это уже Смутное время, по Руси вовсю гуляют банды, за кусок хлеба могут зарезать и «здрасте» не сказать. Поэтому, не дожидаясь беды, твоя школа снимается с якоря, уезжает за тысячу верст на восток и обосновывается на новом месте. Вполне логичное и умное решение, не находишь? А здешний монастырь превращается в скорлупу ореха, но без ядрышка. — Она уселась рядом и с видимым наслаждением натянула чулки на ножки. — Включи логику, бухгалтер. Мы приехали сюда, в одно и то же место: ты за школой, а я за убрусом. Значит, есть вариант, что они связаны. Потом мы замечаем засветки и школы, и святыни еще в двух обителях. И мы видим, что все три интересные нам обители убиты насмерть. И еще. Ты помнишь, что Важский монастырь часто горел? Верхотурская обитель тоже выгорела. Зачем преступники устраивают пожары?

— Чтобы хозяева вынесли на улицу самое ценное… — посмотрел на нее Женя.

— Умнеешь на глазах. — Катя выпрямилась, одернула платье. — Наши монастыри пасли какие-то крысы. Здесь у них все обломалось, а в Верхнетурске дело выгорело, чернецы святыню засветили. Но спасли. Спасли, несмотря на то что монастыри, которые помогали хранителям, в наказание полностью уничтожались. И твоя школа, судя по всему, путешествовала вслед за реликвией.

— Получается, твой убрус хранится в моем интернате?

— Уговор помнишь? — Девушка обняла его и крепко поцеловала в щеку. — Узнаешь продолжение, если я на два месяца поселюсь в твоей квартире.

— Не было такого уговора, бешеная лимитчица.

— Он есть! — Катя стукнула ободранным ногтем указательного пальца по кончику Жениного носа и шепнула в ухо: — Больше ни одного слова, пока не лягу в твою кровать. Примечание: не путать с постелью.

Сиротский приют боярин Леонтьев строил с размахом: несколько комнат, в которых воспитанники могут спать, просторные горницы, для занятий счетом и письмом, светелки, чтобы ухаживать за оружием, большой ровный двор для ратных тренировок, часовня в углу рядом с воротами.

«Сироты», которых он любил более всего, жили с матерями. Но подьячий знал, что каждый год без родителей на Руси остается немало детей. А потому, увы, здесь найдется кому расти. И значит, сделать все следует по совести, не для отвода глаз. Чтобы сироты настоящие тоже теснотой и сыростью не мучились, хорошо ели, спокойно учились, чтобы сильными, умными и храбрыми мужами для службы царской выросли.

К середине лета со строительством почти все было закончено. Оставалось только печи на кухне и в доме сложить. Басарга как раз сговаривался с артелью плотников, чтобы они перед отъездом коновязь у входа сладили и лавки поставили, когда к нему подбежал Егор — холоп из новеньких — и, скинув шапку, попросил сходить к Корбале.

— Как закончите, так в расчете, — сразу завершил торг подьячий и, благо приезжал верхом, вскочил в седло, сразу дав шпоры коню.

Больше всего он беспокоился, понятно, за Матрену-книжницу и детей, но дело оказалось не в ней. Как раз под Корбалой река Вага делала крутой поворот вправо, под стены обители, и именно сюда, к растущим под берегом камышам, прибило полузатопленную лодку с богато одетой Варварой и двумя холопами. Уезжало с нянькой, как помнил Басарга, четверо.

Среди камышей смерды, по приказу старосты Тумрума, бродили по пояс в воде, раздвигая водоросли, ощупывали дно, однако без особой надежды. Вода-то прозрачная, белые рубахи издалека видать.

Боярин присел возле мертвых тел, разложенных на траве лицом вниз. Из спины у каждого торчали по две-три стрелы. Еще с десяток засели в бортах лодки.

— Вот, проклятье! — прошипел сквозь зубы Басарга.

— Мыслю я, тати их на полпути подкараулили, — подошел к боярину Тумрум, стянул шапку. — Ограбить хотели, да не догнали. Ну, чтобы остановить, стрелы и пускали. Еще двое отроков где-то там, в реке, из челна выпали. Этих принесло, а они там остались. Я двух малых в обитель за лодкой послал. По воде наверх пройдут, может, и высмотрят.

— Да, правильно, — кивнул подьячий.

Он хорошо понимал, что все произошло совсем иначе. Варвару по пути кто-то узнал. И она тоже — узнала. Попыталась сбежать, уплыть — но не вышло, стрелами посекли. Тати на такое не способны. Стрелы денег стоят, удовольствие недешевое. Просто так полный колчан разбойники тратить не станут. Это сделал воин, не желающий, чтобы о нем рассказали. Уничтожил свидетелей и отпустил на волю волн.

Подьячий сломал древки в спине женщины, перевернул лицом вверх. Перекрестился:

— Прости, милая. Такого не ожидал.

Няньке нравилось изображать княгиню. В город покрасоваться она отправлялась нередко, возвращаясь со сластями, платками и прочими мелкими приобретениями. Басарга эту слабость лишь поощрял: пусть все видят, что дома у него прячется не княжна Шуйская, а кто-то другой.

Доигрался… Нашелся свой знакомец и у простой служанки.

— Тумрум, мужики пусть топоры и косари возьмут да местность окрест осмотрят, — приказал подьячий. — Может, чужой кто найдется. Я с холопами вверх по реке пройду да со старостой губным встречусь.

— Куда, боярин? Стемнеет скоро. Пока сберетесь, пока вернетесь, так и вечер настанет. До завтра надобно обождать.

— Эх-х… — поднялся Басарга. — В обитель тела отнесите. Пусть иноки отпоют.

В усадьбу он вернулся с тяжелым сердцем. Тришке велел вооружить и одеть в броню холопов, запереть ворота и на ночь поставить караульных, сам поднялся наверх.

Секретным гостьям он отвел комнаты, смежные со своей спальней. При строительстве изначально замысливалось, что сторона боярина будет вмещать опочивальню, горницу для отдыха, горницу для ведения дел, светелку для хранения вещей и еще одну для всяких прочих нужд. Однако делами подьячий мог заниматься и в иных местах, а лучшим отдыхом для него было держать руки Мирославы в своих. Здесь они могли встречаться в любой миг, посвящать себя друг другу, сколько пожелается. Варвара, оказываясь в покоях, обычно сидела в своей светлице, но ведь об этом никто из дворни не знал.

— Ты тревожен, любый мой, — вышла навстречу княжна в расшитом сарафане, затворила дверь в светелку, в которой спал ребенок. — Нешто беда случилась?

— Отчего ты так помыслила? — взял ее руки в свои Басарга.

— На сердце тяжко. Показалось, образа в горнице заплакали.

— В какой?

— Вот, опять… — Она зажала бородатое лицо боярина между ладонями. — Я же все чую, любый мой. Тревожен ты или весел, обо мне думаешь али о другом ком-то. Ныне же и вовсе взглядом темен.

— Варвару узнали.

— Схватили?

Басарга промолчал. Мирослава, охнув, села на скамью и закрыла лицо руками.

— Что же будет теперь? — пробормотала она сквозь ладони.

— Не знаю, — покачал головой боярин. Он о сем уже думал, но намыслить ничего не сумел.

— А ничего не будет! — внезапно подняла голову княжна. — Не посмеет отец признать громко, что дочь его во грехе с простым боярином живет. И братья не посмеют. Они князья Шуйские, Рюрика потомки, от Александра Невского старшая ветвь. У них на царствие Московское больше прав, чем у самого Иоанна Васильевича! Да никогда вслух они не скажут, что сестра их с боярским сыном ложе делит! — Мирослава нервно расхохоталась: — Да коли мы за руки на улицы московские выйдем, все едино отвернутся и скажут, что не видели! Позора побоятся! Не посмеют!

Она кинулась к окну, распахнула створки и закричала в сумерки:

— Я здесь! Слышите, тут я живу! Смотрите! Я здесь! Я люблю! Я счастлива!

— Милая моя… — Басарга обнял ее за плечи, повернул к себе, прижал, гладя по голове и плечам. — Ненаглядная моя. Желанная.

Мирослава уткнулась лбом ему в щеку и расплакалась:

— Варя… Варенька…

Ночью холопы спали в броне, с оружием под рукой. Басарга тоже перенес свое снаряжение в опочивальню. Однако на усадьбу никто не напал, и на рассвете боярин на конях повел своих ратников вверх по реке, благо песчаные отмели позволяли. В спины им бил печальный колокольный звон Трехсвятительской пустыни, что созывала прихожан на отпевание погибших.

Поиски ничего не принесли. На Ваге никаких чужаков всадники не встретили, в городе же проезжего люда собралось столько, что и спрашивать бессмысленно. Поди разбери, кто из купцов, покупателей, попрошаек или священников с добрыми помыслами бродит, а кто нет? А еще постоялые дворы, ушкуи с каютами, палатки на берегу…

Смирившись с неудачей, Басарга отвернул назад, но на похороны все равно не успел, утешал княжну уже дома, пытаясь понять: что же за всем этим воспоследует?

Слова Мирославы о том, будто шума князья Шуйские не захотят, его несколько успокоили. Хотя бы потому, что без сечи захватить усадьбу невозможно — а сечу не скроешь, до Ваги и губного старосты такое происшествие обязательно дойдет. Стало быть, прямого нападения сюда можно не опасаться. Но вот попытаться убедить государя наложить на подьячего опалу, отставить от службы, отослать воеводой в дальние земли — это будет тихо и необратимо. Такая месть князьям должна понравиться.

— Нужно ехать в Москву.

— Без меня? — вскинула голову княжна.

— Ты хочешь пройтись там со мной за руку?

Мирослава задумалась. Победила родовая честь:

— Нет. Позора князьям Шуйским не хочу.

— Тогда один. В столице тебя не спрячешь. Глаз больно много, и все тебя в лицо знают. Хоть кто, да заметит. Узнаю, как там все складывается, и вернусь.

— Да, — согласилась княжна и снова примостилась в его объятиях, ища больше ласки, нежели утешения. А может быть — ища утешение в ласках. Боярин поднял ее на руки и понес на перину. У них оставалось совсем мало времени, прежде чем судьба опять разведет влюбленных врозь на многие недели, каждая из которых в одиночестве растягивается в вечность.

Однако у Мирославы ныне имелся еще любимый мужчина: ребенок. За ночь он принимался плакать три раза, и в конце концов боярин решил, что чем раньше он отплывет — тем быстрее доберется до столицы. А отоспаться можно и на струге.

Опасаясь неладного, в этот раз Басарга взял с собой всех холопов и при оружии. После гибели четверых под рукой у него осталось всего восемь, но искать новых охотников пойти в закуп времени не оставалось. Пока Тришка-Платошка руководил погрузкой судна, боярин дал последние указания старосте, верхом съездил в монастырь — поставить свечу и помолиться перед дорогой, через три часа вернулся и сразу поднялся на палубу. Смерды столкнули нос с пляжа — и вода снова забурлила за кормой верного боярского корабля.

Басаргу угораздило попасть в Москву в самый разгар празднеств — столица готовилась к царской свадьбе. Князья и бояре съезжались из своих поместий, купцы подтягивались в надежде на хороший торг, нищие бродяги, а также ремесленники и простолюдины, что имели возможность оставить на время свои дома, поля и мастерские, приходили, надеясь на дармовое угощение; незнатные боярские дети и худородные бояре собирались хотя бы просто побывать на веселье, поглазеть на новую царицу, покричать государю здравицы. Москва становилась тесной до невозможности, цены на постоялых дворах выросли до рубля за ночь, в домах, куда раньше никого и не думали пускать на постой, люди спали в банях, на чердаках, в сараях и даже в хлевах. А кто не нашел и такого уголка — укладывались прямо на улицах. Утром же, когда вся эта непостижимая толпа вставала с желанием поесть, попить или куда-нибудь пойти — улицы превращались в одну огромную давку.

Впрочем, это не мешало православному люду оставаться веселым, добрым, поздравлять друг друга с радостным событием, а выпив — орать хвалу черкесской княжне, государю и небесам.

Узнав о том, что Иоанн в Кремле, Басарга сразу попытался к нему пройти. Не очень надеясь на успех — все же у жениха ныне должны быть совсем другие хлопоты. Но, к удивлению боярина, его пропустили. Подьячий и царь опять встретились в Зеленой горнице — но не было здесь больше ни сидений, ни стола, ни черноволосой Анастасии.

— Здрав будь, витязь. — Государь сразу вернул ему иконку. — Забери на будущее. А то как бы не забыть.

— Мои поздравления, государь, — спрятав образ, поклонился Басарга.

— Оставь, — махнул рукой Иоанн. — Сказывают, надобно сие. Царь обязан позаботиться о наследнике. Царь обязан сохранять твердость престола. Царю надобно позаботиться об укреплении рубежей южных, кровными узами союз с Кабардой поддержав. Вот, видишь, поддерживаю. Так что сказывай о делах твоих. Как святыня, в безопасности? А то дошло до меня, что неладное по зиме случилось.

— То иноземцы были государь. Тайны не ведали, пытать меня о ней хотели. Ныне мертвы. Пока новые лазутчики проберутся, не един год пройдет.

— Это славно… — вздохнул государь.

Он был красив: высокий, могучий, широкоплечий. Ферязь с богатым золотым шитьем плотно облегала сильное тело, черная густая борода лишний раз доказывала богатырское здоровье. Тридцать лет — самый расцвет сил для любого мужчины. Но взор царя оставался блеклым и пустым.

— Завидую я иногда кравчей, за которую ты столь рьяно заступался, — неожиданно сказал он. — Захотела в монастырь — и ушла. Никто не остановил, никто не стал учить уму-разуму, о долге пред Богом, предками и земле русской сказывать, крест на лоб класть… Ой, прости. Она же, помнится, руки на себя наложила?

— Верится мне, просто приболела княжна Мирослава, — осторожно поправил правителя Басарга. Вроде как и не соврал сильно, но и тайны не выдал. — Как отлежится, снова к миру вернется.

— Я ее помню, — улыбнулся царь. — Скромная, старательная, тихая. А подозрения с нее дьяк Вяземский снял. Нашел людишек странных, которых возле Насти видели, допросил с пристрастием. Один из них на дыбе о венецианском яде ему поведал. Опосля сам и в руки выдал. Сказывает дьяк, на князя Курбского те душегубы указывают.

— Признался?! — торопливо спросил боярин Леонтьев.

— Поклялся мне князь Андрей у святых образов, что к делу сему непричастен. В верности вечной крест поцеловал, служить обещался преданно до самой смерти. Рази перед образами кто-нибудь лгать станет? Оговорили, стало быть, под пытками.

— Может статься, и так, — опустил голову Басарга.

— У меня для тебя поручение есть важное, витязь храбрый. Но ныне, сам понимаешь, отвлекаться надолго не могу. Посему пока отложим. Ныне главное, святыня в целости. Прочее потерпит. Жди, пока вызову. Да не сгинь безвестно, как в прошлый раз! Все, ступай.

Москва гуляла. На улицах были выставлены столы с угощением, в храмах звонили колокола, на площади перед Кремлем раскачивались качели, крутились красно-зеленые карусели и гигантские шаги, возвышались отполированные сотнями рук столбы с подарками наверху: сапогами, кафтанами, шапками и платками. Забирайся — и бери, чего хочешь. За рекой, на Болоте, вытянулись бесконечные торговые ряды, между которыми то и дело вспыхивали кулачные бои. Не драки, а бои: улица на улицу, компания на компанию, шорники против плотников. Иногда на интерес, иногда на угощение, иногда за подарок. Это если за пиво платил не проигравший, а разгулявшийся купец. Порою награду выставлял зашедший на веселье князь али думный боярин — рубль там или коня. Тогда поединки начинались всерьез, и бились уже одиночные, умелые бойцы. Тут и там бродили скоморохи, орали частушки, заставляли кувыркаться и плясать ручных медведей, играли на балалайках[32], разыгрывали представления.

Басарга особого интереса ко всему этому не испытывал — однако вскоре подъехали из своих поместий побратимы, и после затяжной братчины, а также ежевечерних пирушек попроще беспокойство отпустило, боярин тоже повеселел.

Вызова пришлось ждать долго, больше двух месяцев. Сперва свадебные праздники, потом у молодых, понятное дело, медовый месяц, потом, вестимо, государю пришлось разбираться с накопившимися делами. Только в середине октября, когда по улицам вовсю полетели белые мухи, от князя Воротынского прибежал холоп, и поутру в царский дворец боярин Леонтьев явился вместе с Михаилом Ивановичем.

В этот раз подьячий вошел во дворец через парадное крыльцо, а принял их государь в четырехстолпной малой думной палате, сидя на троне в собольей шубе, зашитой золотыми нитями столь плотно, что цвета сукна было не различить. На голове Иоанна возвышалась горностаевая шапка с крестом на макушке.

— Здрав будь, боярин. Здрав будь, княже, — кивнул с высоты своего положения царь Всея Руси. — Рад поведать вам, служивые, что по согласию Думы боярской решено поход на Великое княжество Литовское учинить, дабы разом с беспокойством покончить, что соседи наши неугомонные рубежам нашим ливонским чинят.

— Воля твоя, государь, — склонили головы князь и боярин. — Одолеем и Литву.

— Ведаешь ты, боярин Басарга, где тайну великую узнал и чему она служит, — обратился к подьячему Иоанн. — В походах и войнах силу великую воинства православного она еще крепче делает и животы увечных да раненых спасает. Десять лет мирных[33] ты ее бдил и от глаз чужих оберегал. Ныне, рать новую начиная, повелеваю сокровище, тебе доверенное, в Москву доставить и в походе назначенном сопровождать!

— Слушаю, государь, — склонил голову Басарга и, увидев, что князь Воротынский пятится, вслед за ним вышел из палаты.

— И все? — удивился боярин Леонтьев. — Я этого два месяца ожидал?

— Ты ожидал приговора Думы, — ответил князь, неспешно шествуя, опираясь на посох, в тяжелой шубе и высокой шапке по гулким горницам дворца. — Помощь нужна?

— Да, — кивнул Басарга. — Тепла хочу. Дабы на струге плыть можно было. Али мороза, чтобы лед все сковал. Ныне, на чем ни соберись, дороги нет. На лодке в любой день вмерзнуть можно. Верхом же по моим землям до ледостава не пройти.

— К январю ты со святыней обязан здесь быть, — спокойно, даже величаво отрезал царский воевода. — Остальное сам решай.

— Побратимов своих под руку взять могу?

— Доверяю, — согласился Воротынский. — Но токмо лишнего им не сболтни.

— Не беспокойся, княже, — поклонился Басарга. — Тайну сохраню.

В этот раз все было серьезно. Побратимы не просто собрались в путь с другом за компанию, а получили на то прямую волю своего князя и слушаться Басаргу должны были, ровно царского воеводу. И снаряжались уже не для прогулки, а для похода ратного — с броней, щитами и саблями, копьями да топориками. Что за ценность повезут — князь не сказывал, но потребовал беречь пуще глаза.

У подьячего тоже хлопот хватало. Приехал ведь на струге — значит, надобно лошадей себе и всем холопам купить, рогатины новые насадить, снаряжение проверить.

Выехали бояре в день мученика Прова, двадцать пятого октября. На дороге уже подмораживало, но не сильно, и потому путники не торопились. До Усть-Шексны[34] ехали целую неделю, да еще три дня отдыхали в ней, ожидая, пока на Волге окрепнет лед. Затем переправились в Пошехонье и едва ли не самыми первыми прошли зимником в Вологду.

На Сухоне движение оказалось оживленнее. Тут и лед встал раньше, и путников в ожидании торной дороги скопилось изрядно. Впрочем, на широкой Сухоне места хватало для всех, друг другу никто не мешал.

Полдня два десятка всадников двигались на рысях, обгоняя дровни и телеги, пока неожиданно не наткнулись на затор из нескольких телег. Бояре натянули поводья.

— Что случилось, земляк? — поинтересовался Тришка-Платошка у купца в пышной лисьей шубе, сидевшего в санях с плетенным из лозы верхом.

— Впереди, сказывают, люди ратные не первый день стоят, — ответил тот. — Много. Чего ждут, неведомо. Себя не называют, любопытных гонят. Вроде как не трогают никого, однако же поодиночке мимо них ездить боязно. Соберемся обозом поболее, тогда и поедем. На людях, бог даст, шалить не посмеют. Миром, коли что, так и отбиться можно.

Бояре переглянулись.

— Коли смердов на дровнях не беспокоят, нас тем паче тронуть побоятся, — заявил Илья Булданин.

— Однако же щиты и копья я бы все равно разобрал, — добавил Тимофей Заболоцкий.

Мысль показалась здравой. Отъехав к заводным скакунам, путники быстро вооружились, скинули налатники, оставшись только в броне. Приободрившись от вида сверкнувших на солнце юшманов, панцирей и бахтерцов, купец зашевелился:

— А с вами можно, бояре?

— Не отставай! — посоветовал Басарга и пустил коня шагом.

Возчики взбодрили лошадей, тронулись, вытягиваясь в колонну и пристраиваясь за вооруженным отрядом. Скорость дровней и верхового, конечно же, не сравнить — однако коли всадник не торопится, а упряжную лошадку погонять, то вполне можно на хвосте удержаться.

Сухона сделала поворот, еще, и за третьей излучиной впереди, на широком мысу, открылся воинский лагерь. Все честь по чести: костры, караульные, стог сена для скакунов, палатка и три татарские юрты. Небольшие, на полтора десятка человек каждая. Значит, и воинов где-то с полсотни набирается.

После появления обоза с вооруженной охраной в лагере началась суета. Забегали люди, заржали кони. Когда до мыса оставалась примерно сотня сажен — неведомые ратники поднялись в седла и выехали на лед, в два ряда перегородив реку.

— Свят, свят! — Смерды и купцы рванули вожжи, торопясь развернуться.

Побратимы остановились, глядя на нежданного врага. Все прекрасно поняли, кого именно подстерегали странные ратники и чем закончится встреча. Не для того сидела здесь полусотня несколько дней кряду, чтобы просто разговором обойтись. Спрашивать, что, к чему и зачем, смысла нет.

— Хорошо хоть, не сонного по затылку и не венецианского зелья в кувшин, — сказал Софоний, перебрасывая щит с задней луки вперед. — Их втрое больше, побратим. Охватят с боков, окружат и изрубят.

— Если успеют. — Боярин Леонтьев удобнее перехватил копье и оглянулся на свой маленький отряд: — Плотнее сбейтесь. Пошли!

Бояре опустили рогатины и дали шпоры лошадям. Встречные ратники поступили точно так же, поднимаясь в рысь.

Оставшегося расстояния только-только хватило разогнаться в галоп — уже через мгновение Басарга четко различал карие глаза несущегося на него безбородого всадника. Чужаков было больше — они метились остриями в самих бояр, надеясь насадить их на копья. Побратимы опустили рогатины ниже.

Сшиблись!

Пику врага Басарга поймал на щит, отклонясь в сторону, и едва не вылетел от толчка ратовища в руку. Его рогатина вошла в шею чужого коня, пробила и впилась в живот кареглазика чуть выше луки седла. Еще одно копье ударило подьячего в шлем и соскользнуло, третье отвел скачущий сзади Тришка-Платошка своей рогатиной. Басарга выхватил саблю, откинулся назад, пропуская еще одно копье по нагрудным пластинам юшмана, подрубил чужую кисть у запястья, кольнул в горло чужого коня. Скакун под боярином встал на дыбы, перемахнул через падающую лошадь и вынес подьячего на открытое место.

Софоний, скачущий рядом, ухитрился еще перед сшибкой припасть к шее своего гнедого и, словно мечом, поймал своего врага на острие в длинном рапирном выпаде. Илья копьем лишил противника скакуна, а другого встречного ратника заколол из-за его спины холоп. Заболоцкий промахнулся, но и чужой удар отбил, навалился сверху, пользуясь ростом и весом, опрокинул врага из седла. Чужая лошадь тоже едва не упала, шарахнулась — и боярин вырвался вперед.

— Тришка, рогатину! — пряча саблю, рявкнул Басарга, едва не обрывая левый повод, чтобы повернуть коня как можно быстрее. — Вперед!

Плотный отряд прорвал нитку вражеских воинов так быстро, что те не успели сомкнуться, и теперь, развернувшись, боярин Леонтьев увидел беззащитные спины врагов. Те торопились снова встать к боярам лицом — но их было слишком много, а крутиться в давке невозможно!

— Ур-ра! — Басарга вогнал рогатину в бок одного врага, саблей рубанул поперек спины другого, дотянулся и уколол в шею третьего. Его друзья не отставали, разя и стаптывая, холопы тоже кого-то доставали.

— Сы-ыпься-я!!! — Боярин не понял, к кому относится приказ, однако уже через миг вокруг стало свободно. Вражеские всадники отпрянули в стороны, уносясь сразу на полста сажен, развернулись в безопасном удалении.

На внезапно раскрывшемся поле боя бились в судорогах пять лошадей, лежало с десяток людей, еще несколько торопливо отползали или ковыляли прочь, дабы не попасть под копыта.

Побратимы потерь не понесли вовсе — плотный строй и хорошо обученные холопы, отводящие нацеленные в хозяев удары, показали себя во всей красе.

Тренировать нужно воинов, а не на переборку гречки сажать — тогда и уцелеешь.

— Хох! — Чужаки опустили копья и понеслись на бояр сразу с нескольких направлений. Как разъехались, с тех мест и атаковали.

— Проклятье! — От нацеленного в сердце копья Басарга закрылся, но щит вырвало из рук, еще что-то ударило в челюсть, бок заныл, и сразу стало невероятно тесно. Он с размаху рубанул по руке ближнего врага, что пытался выдернуть засевшее копье, потом другого сверху — тот закрылся щитом, и боярин тут же ткнул его снизу пальцами в глаза, перехватил чужой щит, добил ослепшего бедолагу, поймал на деревянный диск посланную издалека рогатину, отпихнул, ткнул саблей под мышку насевшего на Тришку ратника, отклонился от сабли, встретил щитом топорик — и уже не смог отдернуть обратно. Бросил, выдернул из седельной петли свой топор, вскинул вверх, скрестив с саблей, а остановив чужой удар, тут же ответил своим.

Теснота отпустила — слишком много воинов упали с седел, а иных, раненых, скакуны понесли прочь. Басарга смог оглянуться. Софоний и Заболоцкий еще бились, Илья куда-то исчез. Из холопов продолжали драться около половины.

— Сюда иди, Басарга!!! — услышал боярин вызов на поединок, повернул на голос. К нему мчался воин в начищенных зерцалах поверх колонтаря. Со щитом и рогатиной, уже опущенной к животу жертвы.

— Господи, помоги! — Не успев даже сдвинуться с места, подьячий мог только отмахнуться саблей и топором, надеясь на удачу. Повезло: копье не попало в тело, пошло вправо, выворачивая руку врагу. Басарга попытался ответить ударом в открытый бок, но не успел. Правда, и чужак, спасая жизнь, отпустил рогатину, проскакал дальше и, разворачиваясь, потянул из ножен саблю.

Глаза синие, нос рыхлый и от мороза красный, черная борода на груди. Поди разбери, кто таков?

— Сдохни, погань! — Ратник снова поскакал вперед, рубанул. Басарга отбил, одновременно с замаха метясь топором в голову. Воин закрылся, лезвие надежно засело в щите, и Леонтьев что есть силы рванул топорище к себе, оттягивая чужой щит и обнажая лицо врага, тут же рубанул поперек. На дерево хлынул поток крови, чужак повалился назад. Остальные ратники завыли, ровно псы, снова бросились в атаку. Чтобы не оказаться насаженным сразу на четыре копья, боярин качнулся с седла вправо, скрываясь за тушей скакуна. Себя он спас, а вот конь заплакал и стал заваливаться.

Басарга спрыгнул, откатился, вскочил на ноги, быстро огляделся.

Софоний и Заболоцкий сражались спиной к спине против пятерых, еще кто-то отчаянно рубился в кустарнике на берегу. К нему самому, расходясь, подкрадывались четверо с саблями и щитами. Видно, боялись упустить. Басарга быстрым шагом попятился, выходя на открытое место и пытаясь отдышаться. А потом, вскинув топор и саблю над головой, ринулся на правого, безусого юнца — то есть самого неопытного.

Тот вскинул щит… Жест естественный, но неправильный, ибо боец сам себе закрывает обзор. Боярин припал на колено, рубанул по ногам.

— Берегись! — закричали остальные, но не успели. Их осталось трое. Юнца теперь пару месяцев придется лечить.

— Ах ты мразь!!! — загорячился второй, выскакивая вперед, попытался уколоть в лицо. Басарга, уходя вправо и вперед, отвел клинок, уронил топор воину на колено, а когда тот, охнув, осел вниз, зашел на спину и срубил ему голову.

Пара оставшихся ратников остановились. Однако им в помощь бежали еще трое, оставив против бояр Зорина и Заболоцкого всего двоих. Басарга только улыбнулся: это ненадолго. Он ринулся вперед, грозно рыча и рубя клинком воздух — нужно было успеть справиться с ближними ратниками, пока врагов не стало пятеро.

Первый выставил саблю, быстро пятясь. Боярин отбил ее вправо, резанул клинком под щит. Ранить не ранил — все же в кольчуге воин, — но испугал, вынудил прикрыться и стукнул топориком по голове поверх опустившегося деревянного диска. Получилось слабо — но ратник повалился, и Басарга напрыгнул на второго, вкладывая вес всего тела в толчок ногой в щит. Чужак не устоял, попятился, теряя равновесие — и тут же получил стремительный укол в открывшееся бедро.

Краем глаза подьячий увидел, как побратимы расправились со своими врагами и вот-вот придут на помощь, поманил наступающую троицу:

— Ну, идите сюда.

— Басарга-а! Берегись!

— А?

Спина хрустнула от страшного удара — словно лошадь лягнула. Боярин рухнул на снег, попытался приподняться, увидел воина с занесенным над головой топором, откинулся обратно, борясь со слабостью, саблей уколол врага в пах, плашмя подставил свой топорик под лезвие чужого — но тут голова вдруг полыхнула, будто от кипятка, и он погрузился в красный вязкий кисель.

Открыв дверь, Катерина проковыляла в номер, заползла на постель и встала там на четвереньках, расставив ноги и уткнувшись лбом в подушку:

— Ой, мама… Два часа позора, и мы дома… Какой дурак придумал эти мотоциклы? У меня мозоль на заднице, ноги не сводятся и не разгибаются, и штукатурка из пыли на всей морде до пяток включительно. И это я еще не видела своих волос!

— А по-моему, очень удобно, — ухмыльнулся Евгений. — До самой сосны удалось пробраться и назад легко выехать. К машине сундук пришлось бы на горбу тащить. А тут в коляску прямо на месте забросили — и вуаля!

— А-а-а… — простонала девушка. — Я навсегда останусь скрюченной и раскоряченной. А моя попа больше никогда не ощутит ничьих прикосновений.

— А какой восторг ты вызывала у водителей! Тебе бибикала каждая вторая машина.

— Видео с идиоткой, которая ездит на трехколесном мотоцикле в платье за пятьсот евро, наверняка уже выложено на ютуб. С пометкой: дура, продай платье — купи машину.

— Да ладно тебе, Катенька. Никаких не пятьсот, а всего за полтораста.

— Твой мопед все равно дешевле, — опять застонала она. — Я знаю, зачем ты это сделал! Ты хочешь, чтобы я уехала на поезде и оставила весь клад тебе. Сколько мы сегодня проехали?

— Двести километров.

— О-о-о… А сколько до Москвы?

— Тысяча.

— А-а-а-а! — Девушка издала стон издыхающего лебедя. — Я согласна, давай продадим платье.

— Хоть два. Машины тут все равно не продаются. Я вчера весь день на поиски убил.

— Ты маньяк и садист… — Она зашевелилась, с трудом поднялась, забрела в душ, и оттуда раздался новый вопль: — А-а-а!!! Мое платье!

— Чего случилось? — крикнул Женя.

— Оно же все загажено! Оно больше не черное, оно серое! Ёкарный бабай, его придется стирать. И чулки. Ёшкин кот! И все остальное тоже… Чего ты ржешь? — услышала смех молодого человека Катя. — Ты сам на мумию древнеегипетскую смахиваешь. Которую только что в сугробе… тьфу, в бархане раскопали! Иди, спустись к администратору, спроси, нет ли у них стиральной машины? И халат попроси.

— Ты чего, стала меня стесняться?

— Халат для тебя, олух царя небесного! В чем ты всю нашу одежду в стирку понесешь?

Девушка была права. Несколько километров грунтовки, которые пришлось преодолеть на пути к озеру, отложили на мотоциклистах равномерный серый слой миллиметра в два толщиной. К тому же еще и въевшийся в кожу.

Однако, где здесь найти другой транспорт, Женя себе не представлял. Не такси же вызывать! А в поезд или в автобус с кованым доисторическим сундуком… Намучаешься еще хуже, чем на мотоцикле до Москвы.

— Так ты со мной поедешь или на поезде? — громко спросил Леонтьев.

— А ты почему спрашиваешь? — выглянула Катерина, капнув на пол пеной с волос.

— Да вот, думаю… Может, купить костюм непродуваемый?

— Так это было правдой! — Она снова исчезла в душевой. — Ты хочешь меня сбагрить! Пытаешь нечеловеческими муками, обдуваешь нечеловеческой грязью. И задаешь нечеловеческие вопросы.

— Чем тебе не понравился мой вопрос?

— Тем, что на него нужно отвечать! А мне и на поезд хочется, и тебя отпускать стремно… — Катя вышла из душа. На удивление — завернувшись в полотенце. — Даже и не знаю.

— Чего ты боишься? Мы же еще монастырями Усть-Вымским и Верхнетурским не занимались. В которые школа во время Смуты эмигрировала. Мне без тебя с ними не разобраться.

— В Сыктывкар на мотоцикле? О-о… — Она делано схватилась за сердце, закрыла глаза и плашмя рухнула на постель. Чуть полежала и приоткрыла глаз: — Ты за халатом-то топай, не отвлекайся. Даже чтобы просто сходить в магазин, нам все равно нужна чистая одежда.

— Она до завтра не высохнет.

— Упс, — развела руками Катя. — Похоже, завтра мы проведем свой день голыми в постели. Но насколько я тебя знаю, развлекаться станем лишь просмотром телевизора. Топай в душ, от тебя пахнет цементовозом.

Перед глазами долго раскачивались бурые волны, потом они посветлели, а потом боярин увидел небо. Небо поворачивалось из стороны в сторону, приближалось и удалялось. И было в этом что-то настолько знакомое, что Басарга одними губами позвал:

— Мирослава…

— Очнулся! — громко закричали над ухом, качка прекратилась, он увидел склонившихся бояр Софония и Тимофея: — Ты как, друже? Как чувствуешь? Чего хочешь? Скажи что-нибудь!

— Как? — выдохнул он.

— Не добил ты одного, — ответил боярин Зорин. — Он тебя сзади топором саданул. И броню пробил, и поддоспешник. Ребра тоже, сказывают, переломаны. Дырку знахарка одна прямо там на месте зашила, пока в беспамятстве лежал. Ну, и еще кое-что тебе наломали и порезали. Но то не сильно — срастется, заживет.

— Кто еще?

— Илью на рогатину накололи. Но дышит, не горячий даже. Холопов побили семерых, пятеро ранены. Иродов же мы три десятка на месте положили, и чуть менее смерды живыми повязали, хоть и пораненными. Путники помогли, что следом ехали. Они тебя и прочих раненых в Вологду и вывезли.

— Кто это был?

— А пес его знает, — пожал плечами боярин Зорин. — В Разрядном приказе выпытают. Мыслю, за неделю доберемся, там за них и возьмутся.

— Пить…

— Сейчас, друже, сейчас дам… — Софоний вытянул из-за пазухи флягу, выдернул пробку, поднес к его губам. — Теперь все хорошо будет. Раз очнулся — стало быть, на поправку идешь.

Басарга был ранен уже не впервые — однако на этот раз выздоровление происходило вовсе не так, как он ожидал. Оно тянулось неделя за неделей, словно смола за коснувшимся ее пальцем, оно дразнило светом за окном и свежим воздухом, но отказывалось вливаться в тело. Только на третьей неделе боярин, наконец, смог встать и пройтись по горнице. Еще через неделю — спуститься по лестнице. Еще через одну — Софоний, посоветовавшись с кем-то из лекарей, позволил ему сходить в баню, где они с Ильей бок о бок сидели на нижней полке, отогреваясь, а накопившуюся грязь с них смывали мочалками холопы.

Лишь в середине января Басарга окреп достаточно, чтобы предстать перед глазами государя.

— Гнев мой велик, боярин, — сообщил ему Иоанн, с силой сжимая подлокотники трона. — Святыни нет. Стало быть, и похода не будет. Еще год княжество Литовское станет терзать наше порубежье своими набегами.

— Виноват, государь, — склонил голову Басарга.

— Ведомо мне, витязь, сражался ты, ако лев, и едва живота не лишился, волю мою исполняя. Виновные татьбы, супротив тебя учиненной, найдены будут и наказаны. Языков много сотоварищи твои привезли. Хоть какой, да развяжется. Однако же приказы даются для того, чтобы исполнены были, боярин! — повысил голос Иоанн. — Доблесть ратная есть достоинство великое. Но одно поручение проваленное сотни и тысячи воинов погубить способно! По размышлении здравом, ты бы лучше для дела своего лишнюю сотню стрельцов прихватил. Не о том думай, что трусом назовут, а о том, что уж с ними точно никто не остановит. Ты понял меня, подьячий Басарга Леонтьев?

— Да, государь.

— Ныне отправляйся, раны свои залечивай. Однако в октябре святыня должна прибыть сюда. Не о подвигах я хочу услышать али свершениях великих, не о славе, которой ты себя покроешь, а тихую весточку о выполнении поручения. Так исполненного, что никто, кроме нас троих, о сем и не заподозрит. Иначе, боярин, зело удивлен я буду… Ты понял меня? Ступай!

— Все сделаю в точности, государь!

Подьячий не стал нарушать приказа даже в мелочи и в тот же день велел Тришке-Платошке складывать вещи.

Ловкий сын рыбака ухитрился отделаться в сече сущей мелочью — был оглушен во время второй сшибки и благополучно провалялся всю схватку под берегом. Теперь холоп с гордостью показывал свой шлем с изрядной вмятиной — доказательство храбрости. Вроде как голову чуть не потерял — но, однако же, не получил вообще ни единой царапины!

— Ты куда собрался? — поинтересовался Софоний, встретив хозяина дома в пустой и холодной трапезной.

— Иоанн отсылает.

— В опалу?

— Почти так… До осени — опала, а осенью надлежит до конца поручение довести, что по той осени не исполнили. Государь гнев еле сдерживал. Очень важные замыслы его из-за оплошности нашей не состоялись. Коли второй раз подведу, лучше уж сразу на плаху идти, его не тревожа.

— Ну, коли так, то ты, конечно же, сбирайся. Однако без нас из дома ни ногой! От порога до порога проводим.

— Не нужно, друже! У Ильи с Тимофеем свои поместья есть, свои семьи, свои хлопоты…

— Нужно, брат, — отрицательно покачал головой боярин Зорин. — У тебя сил-то всего один холоп и к нему два калеки. И сам еле ходишь. Помнишь, чего о прошлом разе по пути случилось? А ну, повторится? Нет, друже, проводим. Коли ты один, то един. А коли мы вчетвером, то уже десять копий получается. Посему даже слушать тебя не стану. Вместе, и только вместе.

Боярин Зорин беспокоился напрасно — в этот раз никто дорогу путникам не заступил. В начале февраля они благополучно миновали Вагу, доскакали до излучины перед Важским монастырем, повернули на берег по идущей через Корбалу дороге и…

— Глазам своим не верю! — внезапно громогласно объявил Тимофей Заболоцкий и вытянул руку. — Други, гляньте. Никак, чудится мне?

Путники повернули головы в указанном направлении. Оглянулась на голос и Матрена, что развешивала белье во дворе своего дома.

— Помилуй бог, книжница! — охнул Илья.

— Отчего же я о прошлом разе сюда не дошел? — посетовал Софоний.

Бояре свернули к воротам, спешились и на глазах изумленных подростков, что таскали вслед за матерью корыто, преклонили перед торговкой колено и один за другим поцеловали ей руку. Причем среди прочих — и хозяин поместья.

— Вы меня в краску вгоняете, бояре, — как всегда, засмущалась женщина. — Здесь не стойте, в дом входите. Я сейчас стол накрою, меда принесу.

— Нет, не сегодня! — остановил друзей Басарга. — Что же мы тут свалимся, как снег на голову? Еще свидимся, в двух шагах живем. Ныне до усадьбы давайте доедем, расположимся, отдохнем, в баньке попаримся. Опосля навестим.

— Заходите, бояре! — улыбнулась Матрена. — Квасом ореховым угощу, не пожалеете.

— Ну надо же, книжница здесь! — моментально набросились друзья на Басаргу, едва они отъехали от селения. — Как появилась? Где ты ее нашел, откель взялась?

— На торгу случайно встретил, — пожал плечами боярин Леонтьев. — На нее там батюшка местный наседал. Книги-то светские, сами знаете, у многих святых отцов не в чести. Вот я ее вместе с лавкою и забрал. Тут место торное, к мощам целительным Варлаама Важского народ ныне каждый день десятками идет, многие по пути и к ней заворачивают. Нет-нет, да чего и купят.

— Ну, знамо дело, — улыбнулся боярин Булданин и скривился, потирая раненое место. — Молодец, не упустил. Хорошо хоть теперь за ум взялся. Такая девка по нему сохла, а он нос воротил. Одобряю.

Они миновали бор, пересекли поле, спустились на Ледь, проскакали сотню саженей по ее льду и спешились у ворот усадьбы.

— Басарга! Наконец-то! — сбежала с крыльца просто одетая женщина в душегрейке поверх платья и с пуховым платком на голове, кинулась подьячему на шею: — А я уж не чаяла, что и думать! Отъехал по недолгому делу и пропал на полгода! Вся от неизвестности извелась!

Илья Булданин изумленно крякнул, перекрестился, развернулся, вышел за ворота, завернул за столб, а потом осторожно выглянул из-за него.

Тимофей Заболоцкий только охнул и тоже перекрестился.

— А это кто? — крепко прижалась к груди хозяина усадьбы Мирослава. — Гости твои? Из Москвы?

И она отвернула лицо.

— Да увидели, чего уж теперь, — вздохнул Софоний. — Или, может статься, обознались?

— Нет, не обознались! — поворотившись обратно, гордо вскинула подбородок женщина.

Боярин Зорин вздохнул еще раз, куда тяжелее, приложил руку к груди, низко поклонился:

— Почтение тебе наше, княжна Шуйская.

Во дворе усадьбы у кого-то с грохотом покатилась по доскам бадья.

— Я пойду, — все еще удерживая любимого за руки, сказала Мирослава. — Поднимайся скорее.

— Лучше бы мы обознались, — тихо молвил Софоний, провожая ее взглядом. — Чует мое сердце, добром это не кончится.

— А я и не видел ничего, — снова вошел в ворота боярин Илья. — Припозднился.

— Я же просто ничего никому сказывать не стану, дабы за умалишенного не приняли, — пообещал Тимофей Заболоцкий.

— Мы-то смолчим, — покачал головой боярин Зорин. — А вот смолчит ли она? Засиделась, похоже, птица-лебедь у тебя, Басарга, на свободу рвется. К царскому двору привыкла. Мышкой-норушкой жить непривычна. Потому-то нам и показалась.

— Но, однако, друже, ты хва-ат! — похлопал боярина Леонтьева по плечу Илья. — Всякого ожидал, но чтобы на такое замахнуться… Удалец!

К чести побратимов, про княжну они более не вспоминали, словно никогда и не видели. Хотя Мирослава показывалась им еще несколько раз, но ненадолго. Все же она жила в усадьбе не хозяйкой — а потому интересоваться удобством и пожеланиями гостей ей было не нужно и к столу выходить ни к чему.

Зато Матрене-книжнице гости подарили в складчину богатую горностаевую шубу и горлатную шапку, устроив-таки скромную пирушку в ее доме, восхваляя достоинства хозяйки.

Уже подросшие старшие сыновья торговки ходили с круглыми от изумления глазами: такое преклонение московских бояр перед их матерью, наверное, навсегда сокрушило привычный для подростков образ мироздания. Восьмилетняя Аленка пока еще ничего не понимала, но бегала среди гостей, по очереди забираясь каждому из них на колени.

Как Матрена объяснила такое уважение сыновьям — Басарга не знал. Впрочем, книжница и без того разительно отличалась от остальных женщин Поважья. И торговала не тем, чем все прочие, и жила одна, ни к кому не прислоняясь, да еще и в школе монастырской детей вместо чернецов учила. Не всему, конечно, токмо счету и письму — но и то диво редкостное.

Сиротский приют, кстати, несмотря на отъезд боярина, жизнь свою все равно начал. Тумрум позаботился о том, чтобы появились мебель и постели, Матрена-книжница принесла пособия и чернила, бересту для письма подростки надрали сами, часовню освятил игумен Трехсвятительской обители. И вскоре после Покрова, когда закончились полевые и огородные работы, в горницы для занятий впервые пришли два с половиной десятка детей из всех деревень леонтьевского поместья. Настоящих сирот, не имеющих крова над головой, покамест в приюте не было. Но в опочивальнях на неделе оставались подростки из Замошья, Новоледи и Починка, до которых от усадьбы было не меньше пяти верст пути.

В богоугодном заведении побратимы тоже отметились, устроив показательную схватку на саблях и топорах, продемонстрировав мастерство стрельбы из лука, а затем, к восторгу мальчишек, принялись учить стрельбе и фехтованию их самих.

Увы, все хорошее когда-нибудь кончается — погостив месяц, бояре Булданин и Заболоцкий засобирались в путь, чтобы до ледохода успеть вернуться в свои поместья. Прощальное застолье проходило в скромной гостевой трапезной — Басарга отвел одну из горниц под столование, дабы его гостьи могли не выходить к общему угощению и кушать наедине или с ним.

После первых тостов за хозяина дома и за удачную поездку боярин Булданин заметил:

— Хороший у тебя дом, друже. Щедрый, хлебосольный, любовью полон. Счастливы все, кто сюда по воле судьбы попадает. За Матрену я рад. Вон, как распустилась, ровно цветок маковый. Сколько у нее детей ныне? Старших двойня, Алена чуть младше, потом еще мальчишка и дочка совсем маленькая.

— Да, за Матрену надо выпить! — взялся за кубок Тимофей.

— Смерды твои тоже чадолюбивы, друг мой, и крепки на диво, — продолжил Илья. — Монахи же в обители, под призор твой попавшей, бодры, ровно отроки. О чем говорить, коли в поездках наших по твоему поместью ни единого хворого и слабого крестьянина мы не увидели? На кладбище зашел я возле обители и деревенек близких. И знаешь, ни одной могилки детской там нет! В роду моем, помню, из трех детей родившихся хорошо, коли один первый годик свой переживал. У смердов же и вовсе один из пяти взрослым вырастает…

— И то верно, — признал боярин Заболоцкий, ставя кубок обратно на стол. — У меня по деревням тоже погодков по пальцам пересчитать. А так, токмо един-два из пяти до чеки тележной дорастает[35].

— То-то прихожане в обитель Важскую валом валят, хотя храмов и покраше и поближе окрест хватает, — добавил Софоний, не спеша прихлебывая вино.

— Рана меня беспокоить вовсе перестала, — кивнул Илья Булданин. — Да и ты, побратим, повеселел.

Друзья выжидающе посмотрели на хозяина усадьбы.

— Это так заметно? — нахмурился Басарга.

— У людей глаза есть. Многие замечают. А кто не заметит — иные подскажут.

— Плохо. Что же это выходит, ее постоянно с места на место нужно перевозить, чтобы незаметною была?

— О чем это ты, побратим? — заинтересовался Илья Булданин.

— О тайне, о которой я и сам ничего не знаю. — Басарга, не дожидаясь тоста, осушил почти половину кубка. — Не я ее искал, она меня нашла. Как государь обмолвился, не назначен я к ней, я ею избран, и не желает Иоанн волю небес оспаривать. А коли так, то и вы в числе избранных. Посему никому о секрете сем ни полслова сказать права не имеете, а в октябре обязаны к царю его в целости доставить.

— Коли обязаны, довезем, — не моргнув глазом, согласился Илья, но добавил: — А как жена на сносях будет, я к тебе, пожалуй, погостевать приеду.

— Хорошим гостям всегда рады! — облегченно перевел дух боярин Леонтьев. — За братчину нашу давайте выпьем.

— За братчину! — дружно подняли кубки остальные бояре.

— Лето в районе ожидается сухим и жарким. Жителям следует воздерживаться от посещения леса и разведения костров. А теперь предлагаем вашему вниманию интервью председателя собрания депутатов нашего района Сергея Тяпкина, — вслух прочитала бегущую строку Катя.

— Включи звук, чего мучаешься? — посоветовал Евгений, елозя пальцем по сенсорному окошку ее ноутбука.

— Скучно… — зевнув, перекатилась на спину девушка и, прищурившись, нацелила пульт на панель телевизора, нажала кнопку выключения. — Тут лабуда, там лабуда, Инет медленный, из номера не выйти. Чего-то неправильно все это. Сделай что-нибудь, парень! Тоска ведь зеленая…

— Я тебе что, клоун?

— Как сказать… По предыдущему опыту с тобой было не соскучиться.

— Тебе тисков на пальце не хватает?

— Хам, — беззлобно ответила девушка. — Скажи хоть, чего ты там ищешь в «гуглях» монохромных?

— Хочу понять, что это за убрус такой, из-за которого ты так в меня вцепилась?

— Спросил бы, я б тебе сама все рассказала.

— А то я твои ответы не знаю, — покосился на нее Женя. — Кроме как «позолоти ручку», ничего не услышишь.

— Да ладно, смилуюсь ради такого случая, — раскинулась девушка на постели, — так и быть, слушай на халяву. В общем, когда-то давным-давно жил-был царь. Жил не тужил, правил городом Эдессой. Нонеча это аккурат на границе Турции и Сирии поселок. И все бы у царя было хорошо, да только заболел он однажды какой-то мерзкой и неизлечимой болезнью. Ну, ты сам понимаешь, в те времена даже аппендицит был приговором. Типа колики случились, и капут. И весь эпикриз. Но царю помирать страсть как не хотелось. И стал он думать, как от этой заразы избавиться. Антибиотиков нет, из хирургии только топор и плаха, гормональная терапия ругательным словом считается. Чего делать? Разве на чудо надеяться. Стал тогда царь чудотворцев искать. Ну, знамо, на звяканье кошелька, по известному обычаю, пророков-исцелителей набежало, как блох. Однако быстро кончились. Ведь по правилам тогдашним было как: плату получил — будь любезен вылечить. А не вылечил — кирпич на шею и в Евфрат. Дело-то как раз в верховьях Евфрата происходило. Река там глубокая, и кирпичей в достатке, археологи до сих пор копают.

— Как царя звали? — улыбнулся Женя.

— Абгар Уккама его звали. Повторить сможешь? Вот и ко мне не приставай. И прознал больной царь, что бродит где-то по турецким дорогам, которые тогда греческими еще назывались, недотопленный один чудотворец, Иисус Христос именем. Обрадовался царь и гонца к нему послал. Мол, приходи на кирпичи у Евфрата посмотреть. Пивасика выпьем, рабынь потискаем, заодно и от болезни неизлечимой меня исцелишь. А чудотворец и отвечает: «Вас, царей, много, а я один. Мне по вашим дворцам околачиваться недосуг». Абдагар Уккамар от такого ответа слегка обалдел и нового гонца посылает. Дескать: «Приходи, бабла отсыплю». А тот: «Отстань, я занят. Слово папино людям несу».

— Не Абдагар Уккамар, а Абгар Уккама, — поправил ее внимательный к мелочам Леонтьев.

— Ну да, правильно, — согласилась девушка. — В общем, свои апокрифические тексты они порождали довольно долго. И часть писем вроде бы сохранилась. Но скорее всего археологи-букинисты врут. Однако царю это стало надоедать, и он послал человечка, чтобы тот несговорчивого пророка сфотографировал. Ну, посмотреть хотя бы, что это за чудик, который троллингом за две тысячи лет до изобретения Интернета занимается?

— Тогда еще не существовало фотоаппаратов, — на всякий случай предупредил Женя.

— Вот и мужик царский тоже так подумал. С одной стороны с ватманом и карандашом пристроится — освещение не то. С другой — диафрагма широкая. С третьей — выдержка не вытягивает. Да еще и шевелится Иисус постоянно. Поди его запечатлей! А тому тоже интересно: что еще за папарацци с мольбертом и кисточкой вокруг бегает?

— Ты говорила, с карандашом.

— На самом деле это был папирус и уголек из костра, — поправилась Катерина. — И упал папарацци перед Иисусом Христом на колени и взмолился: «Посиди хоть немного на месте, о Господи! Бо у меня фотография твоя никак не выходит. А если я без твоего портрета к хозяину вернусь, он мне секир-башка сделает». Вспомнил тут Иисус зануду, что к нему с исцелением пристает, и говорит: «Как же вы меня достали! Ладно, пошли к колодцу. Сначала я лицо умою, чтобы чистым на картинке получиться». Ну, пошли они к колодцу. Христос помылся, а художник ему полотенце подает. Убрус то есть. Дескать, вытрись, мокрый. Иисус лицо промокнул, а негатив на ткани и пропечатался. Да так, что вода высохла, а изображение осталось.

— А-а, так вот это как случилось…

— Художник едва увидел эту халяву, закричал радостный: «Спасибо тебе, Господи!» «Да на здоровье!» — ответил Иисус, и это его заклятие навеки запечатлелось на убрусе. Прибежал мужик к царю Абгару, развернул убрус и говорит: «Во, исполнил заказ в точности». — «Ёкарный бабай!» — сказал царь, увидев портрет, и тут же исцелился. Осенил себя в восторге крестным знамением, вышел на улицу, загнал всех жителей города в Евфрат и окрестил тут же в христианскую веру. Ну, и Перуна тамошнего из капища в реку с посвистом выкинул. С тех пор и стало царство Эдесса первым христианским государством в истории. И все потом у Абгара-Угара было хорошо. А у чудотворца — плохо. Его поймали, распяли, ноги перебили да еще и зарезали. В общем, мрачнуха сплошная. Зря он, короче, в Эдессу не поехал. Ну, а убрус, понятное дело, после этого исцеляет всех, кого ни попадя, за что ему особо и поклоняются, списки с него делают, иконы, рисунки, полотенца и все такое.

— Да, — признал Женя. — Если бы Иисус поехал к Абгару, вся история христианства могла оказаться другой.

— Интересно было бы представить, — согласилась Катерина.

— А где этот убрус сейчас?

— Ну, типа того, — пожала его спутница плечами, — что там же, где и твоя школа… Очень на то похоже.

— Вот это попадалово… — Женя Леонтьев ощутил, как на спине проступил холодный пот.

— Не дрейфь, найдем мы твою школу! Это при Басарге, в шестнадцатом веке, их было как собак нерезаных. А после того, как Петр Первый всю систему образования снес под корень, школ осталось по пальцам пересчитать. Откуда при Екатерине началось, мы знаем. А девятнадцатый век проследить — это как два байта переслать.

— Ты не понимаешь… — покачал Евгений головой. — Где школа сейчас, я и так знаю. Но если то, что ты рассказала, правда хоть на одну сотую, нас точно пристрелят. Я бы пристрелил.

В ночь на Неопалимую Купину[36] в ворота Трехсвятительской обители послышался громкий стук. Инок Дионисий, стоявший всенощную в Богоявленской надвратной часовне, троекратно перекрестившись, поднялся с колен, спустился вниз по срубленной в левой башне лестнице, приоткрыл глазок, подсвечивая себе тонкой восковой свечой:

— Кого там несет среди ночи?

— Меня Бог прислал, — мрачно ответил на грубость боярин Леонтьев, и монах испуганно засуетился, отворяя ворота:

— Басарга Еремеич! Радость-то какая несказанная!

В отворенные ворота, ведя в поводу лошадей, вошли четверо вооруженных по-походному бояр. Следом за ними вкатилась двухколесная повозка. На ней под крышей из тонких досочек стоял щедро окованный сундук, расписанный изображениями золотых святых и Богородицы по багрянцу. Углы возка украшались подсвечниками, выше, под крышей, раскачивались масляные лампы.

— Что сие есть? — удивился нежданной красоте чернец.

— Братию буди, молебен хочу заказать.

— Ночью?

— «День дню передает речь, и ночь ночи открывает знание», как гласит восемнадцатый псалом, — ответил монаху из темноты боярин Софоний. — Буди, негоже монахам спать, коли миряне бодрствуют.

Инок послушался, потрусил к дому настоятеля, постучал, потом поторопился к хоромам за ним. Бояре же тем временем вошли в храм и стали зажигать свечи и лампы. К тому времени, когда встревоженные чернецы собрались во дворе, храм уже светил на двор всеми окнами.

— Что случилось, дети мои? — одним из последних вышел к ночным гостям настоятель отец Андрей.

— «Вставай, взывай ночью, при начале каждой стражи, — ответил ему Софоний, — изливай, как воду, сердце твое пред лицем Господа; простирай к Нему руки твои о душе детей твоих, издыхающих от голода на углах всех улиц».

— Плач Иеремии, — тут же узнал цитату инок.

— Ну так чего же вы тогда опасаетесь? — удивился боярин Зорин. — Ночные молитвы угодны Господу. Входите, подьячий царский желает службу о победе оружия русского отстоять.

Братия, переглядываясь, отправилась в церковь. Бояре затворили за чернецами створки дверей и встали перед ними.

Басарга, все это время стоявший перед алтарем с зажженной свечой, повернулся к братии:

— Доброй вам ночи, святые отцы. Дабы не томить безвестностью, сразу спрошу: кто из вас живот свой готов за веру православную и землю нашу нынче же положить?

Монахи недоуменно зашумели:

— Каждый готов, боярин. От мира ушли Господу нашему служить, себя ему посвятили. Наша жизнь принадлежит Господу.

— Иного услышать и не ожидал, — склонил голову Басарга. — Однако же для жертвы этой надобны государю только пятеро. Пусть те, кто готов муку смертную принять, к алтарю подойдут.

И опять вперед пошли почти все, у двери остались пятеро самых дряхлых и немощных старцев. Однако двадцати иноков боярину все равно было много.

— Кто в походы ходил, оружием владеет?

— Я под Казанью был, — отозвался один, упитанный и еще крепкий седовласый чернец.

— А я под Оршей, — кивнул худощавый и высокий старик.

— И я, — признался еще один седой монах.

— Мне с боярином ходить доводилось, пока бок не порвал, — несмотря на признание, чернец лет сорока на увечного походил мало. Верно, исцелился в обители. Молитвами…

— Я тоже, мыслю, постоять за себя смогу, — высказался на удивление молодой инок.

— Пятеро, — подвел итог Басарга. — Давай, отче Андрей, начинай службу за успех нашего похода.

Когда молебен закончился, боярин Леонтьев попросил удалиться всю братию, кроме добровольных мучеников, после чего решительно отодвинул алтарь, вынул из-за пояса топорик, поддел доски, оторвал, разгреб песок и под удивленными взорами монахов извлек из земли драгоценный ларец. Перекрестился, коснулся его губами, оглянулся на избранников:

— Отойдите в сторонку, братья, и старшего меж собой изберите.

Чернецы послушались, отступили к окну. Басарга же, открыв ларец, вынул сверток, переложил себе за пазуху, закрыл шкатулку снова и стал укладывать доски на место.

— Отец Арсений самый средь нас достойный, — возвратились монахи, указав на худощавого и высокого старца.

— Так тому и быть. — Поднатужившись, боярин вернул алтарь туда, где он стоял раньше. — Коли ты старший, то тебе и доверяю. Неси, ставь в походный возок.

Боярин Леонтьев отступил в сторону и перекрестился с глубоким поклоном. Монах поднял шкатулку, торжественно понес на вытянутых руках. Остальные братья забежали вперед, распахнули двери. Бояре, увидев ларец, отступили к повозке, открыли крышку сундука. Отец Арсений, подойдя ближе, замялся, отдал драгоценность молодому монаху, поднялся на возок, взял шкатулку и осторожно опустил в сундук. Завозился, обкладывая приготовленными внутри подушками. Закончив дело, опустил крышку, спустился и несколько раз перекрестился, кланяясь повозке. После чего все с ожиданием воззрились на Басаргу.

— Раззява, — хлопнул себя ладонью по лбу боярин. — Самого главного не сказал. По приказу государя нашего Иоанна обязаны мы святыню греческую, им на сохранение здесь оставленную, немедля перевезти в Кремль, в Чудов монастырь. И далее туда, куда воля его будет. Благослови нас, отец Андрей, в деле этом многотрудном!

— Благословляю, дети мои, — с явным облегчением осенил игумен крестным знамением и повозку, и бояр, и собравшихся в путь чернецов. — Вы, братья, в путь собирайтесь. С вами же, люди служивые, разговор особый. Ты, раб Божий Басарга, к исповеди две недели не подходил! Так от лона Церкви нашей святой отпасть можно. И вам, люди ратные, исповедаться и причаститься надобно, дабы с легкой душой на подвиг свой отправляться.

Справившись с беспокойством из-за неожиданного ночного визита и странного поведения гостей, отец Андрей быстро вернулся в обычную для себя роль заботливого отца и учителя.

Бояре, разумеется, послушались, вслед за настоятелем отправились в храм.

Басарга подошел к исповеди последним, честно признался:

— Блудил я, святой отец, обманывал, в искушение вводил. Монахов опасности великой подверг. Грешен я. Много грешен.

— Служи с честью делу православия и помазаннику Божьему, раб Божий Басарга, и искупятся прегрешения твои, — ответил священник. — Грехи же твои, сын мой, ныне тебе отпускаю.

Это был ритуал постоянный и неизменный. Еще не было случая, чтобы в обители, живущей, растущей и богатеющей трудами боярина Леонтьева, ему не отпустили грехов, ограничившись притом устным порицанием. Но в этот раз Басарга не выдержал:

— Ты отпустил, батюшка. Но простит ли Господь?

— Простит, — после небольшой заминки ответил игумен. — Ты грешишь, сын мой, но за те грехи ты душой страдаешь. Не зачерствел, не потерял разницы меж добром и злом, меж тьмой и светом. Не то страшно, что преступаешь совесть по нужде или слабости. Страшно, коли грешные поступки свои за благо считать начнешь. Страданиями твоими внутренними душа очищается. Поступай по долгу и совести и чистым пред Отцом Небесным предстанешь.

«По совести? — подумал Басарга. — По совести мы с боярами и холопами должны в руках своих святыню везти, от татей и иноземцев обороняя. По долгу же удобнее монахов с сундуком перед собой пустить. Дабы удар татей, если что, по ним пришелся, святыня же в целости с нами до Москвы добралась».

Самым страшным в его плане было то, что в своем обмане Басарга не мог признаться никому, дабы не раскрыть уловки. Всю тяжесть греха боярину предстояло нести в себе, и только в себе.

— Мука твоя душевная, сын мой, — игумен положил руку ему на плечо, — она и есть твоя епитимья, Всевышним наложенная. Я же лишь слуга его смирный. Его волей грехи твои отпускаю. Иди к причастию.

— Спасибо, святой отец, — коснулся губами руки священника Басарга.

Вскоре путники выехали из обители. К рассвету они добрались до усадьбы, возле которой их ждали три струга — один Басарги и два нанятых в Вологде. Холопы скинули с возка колеса, погрузили на палубу его и сундук, пропустили на борт монахов. Бояре разошлись по другим кораблям — и караван тронулся в путь.

Опасаясь возможных нападений, Басарга изменил привычный маршрут. Он не стал пользоваться волоком, а сошел на берег в Вологде, прошел трактом до Согожи, там нанял ушкуй. По времени ничего не выиграл, не проиграл, а помогла эта хитрость против лихих людей или нет — неведомо. Однако же в Москву боярин Леонтьев прибыл вовремя, в день почитания Сергия Радонежского[37], и торжественно препроводил возок с сундуком до Чудова монастыря.

Гостей поначалу принимать не хотели, предлагали в обители попроще на ночлег проситься — но подьячий пригрозил государевым гневом и жалобой в свой приказ, и чернецы смирились.

Тем же вечером Басарга доложился об исполнении государю, заслужил похвалу и указание в грядущий поход идти со святыней.

Похоже, именно его прибытия и ждала могучая военная машина русского государства, чтобы начать войну против опасного соседа. Забегали писари и подьячие по приказам, составляя подробные росписи, распределяя назначения, выбирая пути движения, места привалов, просчитывая длину переходов и необходимое для сего число фуража и провизии. Свернутые грамоты с предписаниями вручались гонцам, и те один за другим, десятками и сотнями, помчались в разные концы огромного царства, заставляя гиганта шевелиться и подниматься на ноги.

Семнадцать полков было назначено для похода, и каждый собирался в своем городе к своему, особо обозначенному сроку, и в свой день выдвинулся в путь.

Для Москвы наступление выпало на тридцатое ноября. Отслужив накануне молебны, на рассвете боярская конница и стрелецкие полки на рысях стали выезжать сразу из всех ворот и поворачивать в сторону Можайска.

Боярин Леонтьев и его побратимы оказались в числе замыкающих, да еще и с огромным медлительным обозом. Помимо возка с сундуком, монахи Чудова монастыря собрали в поход еще тридцать семь телег со всяким добром, придали в помощь полста человек братии, идущей пешком — и Басарга молился только о том, чтобы с этакой обузой и вовсе не отстать.

Но через четыре дня армия остановилась на отдых в Можайске — и здесь монастырский обоз занял подобающее место неподалеку от царской ставки, разбив свою палатку с походным иконостасом — за которым прятался возок подьячего со шкатулкой.

Двадцатого декабря армия снова пришла в движение и по прочным, промороженным дорогам покатилась вперед, уже через две недели выйдя к Великим Лукам. На глазах изумленных горожан, столпившихся на стенах, стремительно, словно благодаря неведомому чародейству, на поле у древней крепости появилась и мигом разрослась огромная, невиданная рать: все семнадцать полков русской армии, начав движение из разных мест в разное время, с непостижимой точностью сошлись в один день и час в одной общей, указанной росписью точке и выстроились перед государем для смотра.

Пятьдесят тысяч бояр и стрельцов, готовых в едином порыве сокрушить любого врага, на которого укажет государь. Втрое меньше, нежели было под Казанью. Однако и Литва — не татарское ханство.

У Иоанна рассеялись последние сомнения — и он приказал двигаться дальше.

Тридцатого января русские полки вышли к Полоцку, крупнейшему и сильнейшему городу княжества Литовского, и неторопливо окружили его, разбивая воинский лагерь.

Басарге и его братии отвели место в трехстах саженях левее царской ставки, возле Спасского монастыря. С помощью чернецов, оказавшихся весьма умелыми в своей работе, подьячий установил походный храм, а округ него, на удалении двух десятков шагов — пять просторных войлочных юрт, с двойной кошмой на стенах и на земле. Кроме того, сверху расстелили ковры, чтобы лежать было не только тепло, но и мягко. В центре каждой приготовили очаги, наносили дрова, но огня пока не разводили.

Закончив приготовления, боярин Леонтьев сходил ближе к городу — посмотреть вражескую твердыню. По виду она была никак не меньше Казани, и с такими же высокими деревянными стенами. Ров, возможно, тоже был — но какая зимой разница?

Со стен пришедшим что-то кричали. Что именно — Басарга из-за расстояния не услышал.

Стрельцы, занятые насыпанием валов и вкапыванием кольев, не отвечали.

Такое тихое противостояние длилось пять дней — государь Иоанн Васильевич, не желая проливать лишней крови, пытался договориться миром, между городом и ставкой перемещались послы. Бояре отдыхали и веселились, тайком от царя попивая вино и пиво, стрельцы ковыряли землю…

Пользуясь общим спокойствием, Басарга отправился осматривать лагерь воротынской дружины. Вскоре среди сотен палаток он заметил ту самую, что искал, с разводами на парусиновой крыше. Это он сам когда-то попытался ее раскрасить, но черничный сок расползался по ткани и в рисунок складываться не желал. Кончилось все, естественно, тем, что его выпороли — и чувство обиды не рассосалось полностью до сих пор. Что, впрочем, не мешало Басарге любить отца со всей искренностью.

— Еремей! Боярин Леонтьев! — пробираясь между чужими холопами, окликнул он воина, что правил, сидя на чурбаке, наконечник рогатины. Услышав знакомый голос, боярин поднял голову, и Басарга взмахнул рукой: — Отец!!!

— Сынок! — Боярин бросил копье и точильный камень, поднялся навстречу, и они крепко обнялись: — Господи, сколько же мы не виделись?! Заматерел, заматерел-то как! Юшман с серебрением, налатник с горностаем, сапоги хромовые… Прямо князь!

— Как вы живете, как мама, что Степан? — Хвалить так же отца у Басарги не повернулся язык. Боярин был все в той же кольчуге, в том же изношенном лисьем налатнике и беличьей шапке. За десять лет отец заметно осунулся, борода поседела, лицо подернулось морщинами.

— Матушка здорова, слава Иисусу, вестям от тебя порадуется, — перекрестился боярин Еремей. — У Степана и вовсе славно все складывается. Мы за него Наталию сосватали, дочь Агапия Мохнощекова, что от нас по тракту через две деревни живет. Сын у него растет. Третьим родился, и бог даст, выживет. — Боярин снова осенил себя знамением, ненадолго задумался, тронул сына за локоть: — Ну-ка, пойдем…

— Что же вы, — огорчился Басарга, — не отписались, на свадьбу не позвали?

— Да как же тебя позовешь-то, сынок? — пробираясь меж людей, посетовал Еремей Леонтьев. — Оказия до Москвы не каждый день случается. Ан и там тебя нет никогда. Все, сказывают, в отъездах на службе царской…

Они выбрались на открытое поле, разделяющее лагерь и тыны перед крепостными стенами, пошли не спеша, бок о бок.

— Никак с тобой списаться не выходит, сынок. А ведь надобно нам с матушкой и о твоем будущем подумать. Тебе скоро третий десяток выйдет, у тебя же ни кола, ни двора. Ни жены, ни детей. В возрасте твоем давно пора о роде своем позаботиться, о продолжении крови нашей. Между тем, у Третьяковых, бояр прилужских, дочь ныне как раз на выдаче. Мы с матушкой смотреть ее ездили — хороша! Широкобедра, пышнотела, щекаста. Кровь с молоком. Такая родит, как семечку раскусит. Крепкими детишки будут, здоровыми.

— А Семен-то где? — спохватился Басарга. — В дозоре?

— Дома Семен, стрела татарская летом нынешним изъязвила, еще не окреп, — кратко ответил отец. — Ты мне зубы не заговаривай! Хотим мы с матушкой, прежде чем в могилу сойти, знать в точности, что ладно жизнь у вас обоих сложилась. Что внуки за нас службы поминальные заказывать станут, что не иссякнут чресла бояр Леонтьевых.

— Не нужно о том беспокоиться, батюшка, — покачал головой Басарга. — Служба у меня трудная, обязанностей много. Некогда суетой семейной заниматься.

— Так на то родители и даны, чтобы о чаде позаботиться, пока оно в иных хлопотах погрязло.

— Нет, не нужно.

— Нужно, сынок, нужно. — Отец положил ему руку на плечо. — Ибо сказано нам Господом: «Плодитесь и размножайтесь», и в сем долг наш пред небесами, сколь бы тягостным он порою ни казался. Ибо после каждого смертного человека его след на земле должен остаться, его образ. Ты обязан приехать домой, и мы уговоримся о сватовстве, о приданом, о наделе сговоримся. Уедешь с женой — она и об уюте, и о доме твоем позаботится, пока ты в разъездах.

Они дошли до Двины, повернули вдоль нее к крепости.

— Нет, отец, не приеду, — решительно отказался подьячий. — Служба. И, потом, государь меня землей в Заволочье наградил, там тысяч пятнадцать десятин. А у Третьяковых что? Хоть сотня наберется?

— Пятнадцать тысяч! — охнул боярин Еремей Леонтьев. — Милостивый господь! В Заволочье, сказывают, земли куда как богаче наших будут, там жить легче. Пятнадцать тысяч! Не, Третьяковы тебе, стало быть, не ровня. Приданого, тебя достойного, им не собрать, даже если весь удел пожертвуют… — Боярин задумался. — Так сразу и не вспомнишь… Но, мыслю, сыщем мы тебе невесту достойную, дабы и здоровьем, и собой хороша, и что…

— Ты посмотри, отец! — остановил родителя Басарга, указывая на совсем уже близкую угловую башню Полоцка, что возвышалась над самой Западной Двиной. Там, устав переругиваться с русскими, литовцы опустили подъемный мост и затеяли с несколькими стрельцами драку. Стенка на стенку, пятеро против пятерых. И, что обидно, полочане одолевали. Остальные стрельцы, собравшись у рва полукругом, криками подбадривали дерущихся. — Бежим!

Быстро домчавшись до тына, Басарга влепил затрещины ближайшим стрельцам, что таращились на веселое зрелище.

— Вы чего, обезумели, служивые?! — злым шепотом зарычал подьячий. — Вы на войне али на ярмарке? Мы воевать Полоцк пришли, а не Масленицу праздновать. А ну, бердыши быстро разобрали! Соседей сюда зовите! И таиться, таиться…

Стрельцы, спохватившись, зашевелились, пригибая головы, дабы из-за тына не видно было, побросали кирки и лопаты, взялись за оружие. Когда их собралось около полусотни, Басарга кивнул: «За мной», — и решительно пошел к мосту, пока не обнажая сабли. Растолкал стрельцов, протиснулся между ними, зашагал по гулкому мостовому пролету, отпихнул кулачного бойца, другого перебросил через бедро, уронив на лед крепостного рва, двинулся дальше.

— Эй, ты куда? — забеспокоились литовцы, столпившиеся в воротах, чтобы тоже поболеть за своих. — Куда прешься?!

Басарга решительно наступал на них в сопровождении стрельцов.

— А ну, стой! Стой, назад! — Полочане попятились. — Стой, кому говорят!

Двое из литвинов потянули из ножен сабли:

— Стой, не то хуже будет! Заколю! — За оружие схватились еще несколько.

Подьячий, не сокращая шага, выхватил свой клинок, отбивая нацеленное в грудь лезвие, сделал выпад, прокалывая грудь дальнего врага, что стоял во втором ряду, обратным движением срубил голову тому, который справа, а полочанина перед собой ошеломил ударом головы в лицо.

— Ура-а! — ринулись вперед стрельцы, опрокидывая растерявшихся горожан и вбегая в межвратное пространство. — Москва-а-а!

Город лежал впереди, открытый и беззащитный, с полупустыми улицами. Бери не хочу. Однако над головой уже слышался скрип — полоцкие воины поднимали мост, отрезая полусотню Басарги от основных сил. Победа прямо на глазах превращалась в ловушку.

— За мной, за мной! — Боярин оглушил высунувшегося из дверей паренька с копьем, прямо по нему вбежал внутрь башни. — Наверх!

Навстречу ринулся еще один копейщик, но Басарга, отведя смертоносный наконечник, прижал копье к стене, и литвина зарубил заскочивший следом стрелец, тут же сам упавший от выстрела из пистолета в упор. Из второго пистолета знатный полочанин в бархатном камзоле с беличьей оторочкой выстрелил в боярина, но Басарга, увидев вспышку на полке, отпрянул в сторону[38] и одним взмахом отсек обе шаловливые ручки, ударил врага оголовьем сабли в лицо:

— Вперед, вперед! — и первым ринулся по ступеням наверх. Сверху ударили пикой в грудь, но юшман устоял. Басарга ухватил ратовище чуть выше наконечника, рванул на себя и покатился по лестнице, утягивая вниз и литвина. Стрельцы снова вырвались вперед, звеня бердышами выше ярусом. Боярин поднялся, побежал следом, но к его приходу на площадке лежали трое мертвых литвинов и один стрелец.

Послышался оглушительный грохот — это рухнул вниз подъемный пролет моста. Стрельцы добрались до воротов и перерубили веревки.

— А-а-а!!! — Через дверь в стене ворвался горожанин в кольчуге, в шляпе с пером и со шпагой.

— Ага, — ответил Басарга, распуская узел налатника и дергая его за подол.

Горожанин сделал красивый прямой выпад. Боярин попятился, подбросил налатник, метясь противнику в лицо. Литвин приподнял глаза, сторонясь — этого мгновения вполне хватило, чтобы подрубить ему беззащитную ногу. Падая, горожанин попытался упереться на шпагу — и Басарга тут же раскроил ему оставшуюся беззащитной голову, прыгнул к двери, на ходу подбирая налатник. Перед ним открылся выход на стену, по которой к захваченной башне бежали многие десятки воинов.

— Проклятье! — Подьячий торопливо захлопнул створку, задвинул засов. Обежал башню, закрыл вторую дверь и пошел на нижний ярус. Здесь все равно делать было нечего.

Однако на улицах уже собралась изрядная толпа вооруженных полочан, напирающая на ворота, их сдерживала не менее плотная толпа стрельцов. Рубиться в такой давке было невозможно — люди просто стремились столкнуть друг друга с места. Выйти из дверей оказалось просто невозможно. Басарга ругнулся, побежал назад, выглянул через бойницу наружу. На мосту, понятно, тоже возникла давка. Кинувшимся в город воинам не удавалось протиснуться в ворота. Боярин ругнулся, побежал выше, на самый верх.

На открытой боевой площадке маялись бездельем пятеро стрельцов. Нескольких литвинов они зарубили, а ничего более сделать не могли: с собой пищали не взяли, в башне их не нашлось. Как, впрочем, и луков. Оставалось только бессильно смотреть, как на стене собираются литвины с аркебузами, луками и мушкетами.

— А-а-а, проклятье! — выругался Басарга. — Сейчас перебьют, как зайцев, мы попались. Служивые, уходим!

Стрельцы его испуга не поняли, но опытного боярина предпочли послушаться.

Пока они бежали вниз, снаружи началась стрельба. Басарга, даже не глядя, знал, что там творится: полочане со стены палят по людям на мосту. И те, естественно, вот-вот побегут прочь.

Когда боярин со стрельцами спустились вниз — русские воины, лишенные подпора сзади, уже оказались затолкнуты в межвратное пространство.

— По-оберегись!!! — Стрельцы, опустив бердыши, их остриями, словно пиками, врезались в бока и животы столпившихся у двери врагов. Часть литвинов попадала в лужи крови на мостовую, часть просто отпрянула в испуге, и освободившегося места как раз хватило шестерке храбрецов, чтобы перебежать в ворота и влиться в общий отряд. Правда, судьба их от этого маневра завиднее не стала: литвины выталкивали стрельцов наружу, на мост, под пули и стрелы собравшихся на стене горожан.

— Чтоб вас всех… — Прижатый спиной к стрельцам с обнаженной саблей в руках, Басарга не без труда повернул клинок лезвием к дышащему ему в лицо полочанину, качнувшись из стороны в сторону, поднял локоть, а потом потянул оружие за рукоять вверх.

Литвин истошно заорал: остро отточенная сталь легко рассекла его стеганку, впилась в плоть и мясо, стала резать кости. Когда боярин вскинул окровавленную саблю вверх, несчастный был уже мертв. Басарга несколько раз кольнул клинком по сторонам, куда придется, толпа пред ним задышала, зашевелилась, ослабила напор. Это позволило нескольким стрельцам вскинуть над головами бердыши, обрушить их лезвия вперед — и горожане отпрянули.

Выиграв короткий миг передышки, Басарга подпрыгнул и оглянулся. Там, снаружи, вдалеке за мостом, собралась не одна сотня стрельцов, но любые их попытки приблизиться пресекались частым огнем со стен из мушкетов и аркебуз. Было видно, как в опасной близости от людей пули выбивают из земли глиняную и ледяную крошку.

— А-а-а!!! — Полочане быстро перестроились, выдвинули вперед копейщиков, ринулись на стрельцов, опустив пики.

Басарга намотал налатник на левую руку, и когда вражеский строй едва не насадил его на острия — резко, как сам не раз учил холопов, подбил наконечники вверх, поднырнул, дважды широко рубанул саблей по ногам вправо-влево и откатился назад, пока горожане не спохватились и не ударили чем-нибудь коротким.

Четверо полочан свалились, крича от боли и истекая кровью, остальные попятились.

Враги, тяжело дыша, замерли друг против друга на удалении пяти шагов. Стрельцам не имело смысла наступать: стоит им выйти из межвратного пространства в любую сторону, как на открытом месте их тут же расстреляют со стены. Литвины тоже отлично понимали, что загнали русских в смертельную ловушку. Однако им не улыбалось класть головы в рукопашной схватке. Куда проще подождать, пока к воротам прибегут стрелки и перебьют врага с безопасного удаления.

— Господи, прими душу грешных рабов твоих… — начали молиться воины, осознав близкую неминуемую смерть.

Басарга крутил головой и жевал губу, отчаянно пытаясь найти выход из безнадежной ситуации. В толпе горожан уже замелькали стволы…

И тут на русской стороне рва оглушительно, до боли в ушах, рявкнули пушки. Стена хрустнула и застонала, литвины посыпались с нее, как горох. Им стало не до стрельбы, и Басарга заорал:

— Уходим! Раненых подбирайте! Всех, кто дышит!

Дважды повторять не понадобилось: полусотня шарахнулась назад, побежала к мосту. Иные драпали со всех ног, другие были внимательнее и, увидев шевелящихся сотоварищей, наклонялись, хватали за ворот, волокли за собой. С дальней башни в них пустили несколько стрел, пальнули аркебузами, но сбить с ног смогли только одного воина — того сразу схватил под руки Басарга и, пятясь, поволок за собой. Последние полтораста шагов — и подьячий, наконец, смог с облегчением выпрямиться: сюда литвины уже не достреливали.

— Раненых никому не отдавать! — громко приказал боярин Леонтьев. — К кресту монастыря Чудова несите! Там братия умелая, они лучше всех и перевяжут, и лубки примотают. Слышите меня? Всех уязвленных литвинами несите за мной!

Стрельцы спорить не стали, под руки и за ноги понесли тяжелораненых к походной церкви. Пострадавшие легко шли сами.

— Сынок! — подбежав, обнял его отец. — А я уж, грешным делом…

— Не откована еще та сабля, чтобы голову боярину Леонтьеву снесла! — пошутил Басарга, вспомнив услышанные где-то слова. — Прости, батюшка, служба…

Вскоре в крайней из юрт заполыхал костер, и на ковры легли первые семеро раненых[39]. Басарга от походной церкви более не отходил, хорошо понимая, с какой целью Иоанн приказал привезти сюда святыню и в чем ныне состоит его долг. За происходящим у крепости он наблюдал издалека. Как, впрочем, и вся остальная русская армия, и подошедшая на помощь Полоцку армия литовская. Нападать на царские рати гетман Радзивилл Черный[40] побоялся, держал свои войска на безопасном удалении.

По стенам крепости тем временем работал Большой наряд. Полтораста пушек грохотали непрерывно, днем и ночью, выбрасывая ядра весом от сорока пудов большие и по полпуда маленькие, ядра каленые и каменные, ядра разрывные и картечные.

Спустя три дня восточная стена города стала просто рассыпаться, роняя горящие бревна на лед рва и в самый Полоцк, тут и там образовались огромные проломы длиною в сотни саженей. Через проломы наружу, в русский лагерь, побежали жители. Им навстречу ринулись полки князей Овчинина и Хворостинина, в полыхающем городе завязалась жестокая сеча.

Боярин Леонтьев с побратимами и холопами тоже побежали туда. Лошади отказывались идти в пламя, и потому служивым людям пришлось вытаскивать раненых на руках, вслед за ратями двигаясь по улицам в нестерпимом жаре, между горящими домами. Подобранных с земли людей они тащили через вал и ров, укладывали на телеги — а там уже монахи увозили несчастных к походной церкви, перекладывали в юрты.

Спустя несколько часов сечи русские отряды покатились назад: остатки полоцкой рати заперлись в городском замке. Оставшись без врага, бояре и стрельцы почувствовали, что в огне — жарко.

В сражении за город наступил перерыв, быстро превратившийся в общий пир: перебежавшие из города полочане показали православной рати тайники с едой, питьем и прочими припасами, сделанные по приказу короля Сигизмунда в окрестных лесах на случай войны.

Отдыхали рати два дня. За это время город окончательно выгорел, и пушкари стали продвигать свои орудия вперед, к замку. Перед еще целыми стенами были выставлены новые туры, в них заведены пищали и тюфяки, и с десятого февраля пушки загрохотали снова. Четырнадцатого февраля стены замка тоже начали рушиться. На следующий день из груды развалин, в которые превратились укрепления, вышла процессия: монахи несли над собой хоругви и иконы, пели молитвы. Большой наряд немедленно прекратил стрельбу, и крестный ход благополучно добрался до царской ставки.

Это был полоцкий епископ Арсений. Он пришел сказать, что город сдается на милость победителя.

Русский лагерь взорвался криками радости, прикрывающие Большой наряд стрельцы, более ничего не опасаясь, стали выбираться из-за туров. Литовцы, получив от вернувшегося монаха известие о том, что капитуляция принята, медленно выходили из города на поле перед разрушенной крепостью и строились в полки, как подобает настоящим воинам. Как видел от походной церкви Басарга, они вышли с оружием и знаменами. Защитников уцелело немногим более тысячи человек, и выглядели литвины ужасающе: в обгоревшей одежде, многие в крови, и стояли, опираясь друг на друга.

К полочанам выехал в сопровождении воевод Иоанн, проехал вдоль строя. Поднялся на стременах, громко объявил:

— Восхищен мужеством вашим, храбрые воины! Целых десять дней сопротивлялись вы рати русской, силе православной, воле царской! Мало кто в мире на такую отвагу и крепость духа способен! В знак уважения готов я каждого из вас наградить великой честью и в свое войско ныне же взять, без промедления. Без унижения, по тому же обычаю, по коему прочие бояре и стрельцы мне служат!

Государь опустился в седло. Давая литовским ратникам время подумать, проехал вдоль строя до конца, вернулся обратно, натянул поводья:

— Есть среди вас те, кто желает вернуться обратно, на службу королю польскому и литовскому Сигизмунду?! Выходите, передо мной встаньте!

Полочане зашевелились. Из рядов вышел один, другой, третий, четвертый… Басарге даже показалось, что от неожиданной удачи откажутся все сдавшиеся литовцы — но вскорости шевеление прекратилось. Предложение стать русскими витязями и подданными Иоанна не приняла почти половина пленников.

— Вас за храбрость награждаю шубами со своего плеча, — щедро объявил царь. — Берите дар мой и ныне же можете возвращаться к брату моему, королю Сигизмунду. Остальным же повелеваю в книги разрядные записаться для получения жалованья ратного и назначения на место службы.

Иоанн поворотил коня и поскакал к походному храму.

К строю литовских пленников выкатились сани, слуги из дворцового приказа стали раздавать подарки, кутая в дорогие шубы замерзших и истерзанных врагов.

Оказывается, государь предусмотрел даже это! Примерно пять сотен шуб для будущих пленников из побежденного города! Все они были сосчитаны, увязаны и привезены к Полоцку вместе с порохом и ядрами еще две недели назад![41]

Меж тем Иоанн Васильевич уже приближался к походной церкви. Государя встретил отец Иона из числа монахов чудовских, дал спешившемуся и преклонившему колено победителю поцеловать крест, осенил его знамением, пропустил к иконостасу. Боярин Леонтьев, не желая мешать молитве, отступил.

— Басарга! — окликнул его Иоанн. — Чего нос воротишь? Сказывай!

— Всего за осаду четыре сотни раненых было, — кратко доложил подьячий. — Ныне никого. Все своими ногами ушли.

— Видел я твою службу. Доволен. Вижу, не зря именно ты хранителем избран. Как списки павших составят, тогда и награду твою определю.

— Благодарю, государь, — склонился перед повелителем боярин Леонтьев.

Освобожденные полочане тем временем медленно убредали к темнеющей далеко за заснеженными полями литовской армии, богатым видом своим напоминая собравшихся на торг купцов. Что с ними стало после, неведомо. Может — простили. А может — порубили всех на месте от бессильной злобы. Вместо пленников на следующий день из армии гетмана Радзивилла приехали переговорщики.

Условия перемирного договора оговаривали недолго. Двадцать первого февраля мир был подписан, а еще через неделю, оставив в русской крепости Полоцк полутысячный гарнизон, царь Иоанн повел войско домой.

После того как Москва отгуляла торжества в честь очередной царской победы, Басарга, отлученный своей службой от общих праздничных приемов, вместе с князем Воротынским встретился с Иоанном в Зеленой горнице. Здесь, не имея возможности смотреть на гостя с высоты своего трона, в одной только ферязи и тафье, царь выглядел доброжелательно, даже весело.

— Порадовал ты меня, боярин Леонтьев, — улыбнулся он. — До сего похода не ведал я, отчего святыня именно тебя в хранители избрала. Ныне же сожалею, что не сделала она сего до войны Казанской. Может статься, там все иначе бы сложилось для ратников многих. Однако… Однако ныне по докладу приказа Разрядного сказать могу точно. В состоявшемся походе великом, который само Великое княжество Литовское на колени пред нами поставил, головы свои сложило восемьдесят шесть храбрых витязей[42]. Шестьдесят шесть стрельцов, четверо детей боярских и шестнадцать холопов!

— В том не моя заслуга, а твоя, государь, — ответил Басарга. — Твоей волей столь могучий Большой наряд создан, что противостоять ему никто не в силах. Не грудью боярской, ядрами пушечными путь к победе проложен был.

— Не скромничай, витязь. Под Казанью пушек не менее у меня было, однако же погибших тысячами исчисляли. — Иоанн посмотрел на князя. Тот сходил к столу, налил кубок вина, вернулся к царю, передал ему. — Вот, прими сию чашу из рук моих в знак великой благодарности от меня и от люда православного, домой живым и здоровым вернувшегося.

Подьячий с поклоном взял награду, осушил до капли, перевернул.

— А к кубку сему прилагаю земли поважские, что ниже Леди до Двины Северной лежат, — вручил царь боярину грамоту. — Служи и впредь честно, витязь. Не ошиблось в тебе небо. Не ошибся и я.

— Живота не пожалею, государь! — поклялся Басарга.

— Еще чего-нибудь попросить желаешь? — Иоанн пребывал в благодушном настроении и готов был награждать и жаловать.

— Дозволь спросить, государь?

— Спрашивай. — Иоанн повернулся к князю, внимательно на того посмотрел. Михаил Иванович все понял и снова отправился к столу разливать вино.

— Целительная святыня доверена тобой в мои руки, государь. Сила ее столь велика, что на много верст окрест обители, в которой я ее таю, не умирают дети новорожденные, не болеют люди взрослые, не страдают слабостью старики. А если и уходят в мир иной, то покойно и без мучений. Окрест нее в походах ратных исцеляются безнадежные раненые, возвращаются силы к умирающим… Скажи, почему в скитах далеких ее хранишь, отчего средь лесов и болот прячешь?

Царь с интересом вскинул брови, ожидая продолжения.

— Кабы в городе большом ее положить, государь, это же сколько людей бы к жизни новой возродилось, от хвори избавилось, сколько детей в годах малых не угасло?

— И ты полагаешь, сие можно было бы сохранить в тайне? — Иоанн принял от князя Воротынского полный кубок.

— Нет. — Это Басарга уже знал. — Не скрыть. Но зачем прятать святыни? Пусть дети Христовы видят их и радуются!

— А затем, что, узнав, где находится святыня, столь ценная и великая, все силы ада восстанут, дабы извести ее и из рук христиан честных отобрать. Схизматики все, что токмо есть, в рать одну соединятся и по воле диавола в град, тобой избранный, придут и не успокоятся, пока не сотрут его с лица земли со всеми обитателями. Посему не здоровье и не жизнь подаришь ты своею щедростью, но смерть и муку. Святыня же поруганию будет подвергнута, в бесчестие и полон увезена и там замурована.

Иоанн посмотрел в кубок, поморщился и вернул обратно князю:

— Бесовское зелье. Сам пей.

Князь невозмутимо передал вино Басарге. Тот отказываться не стал.

— Но есть у меня задумка одна, други мои, — отойдя к столу, повернулся к князю и боярину царь. — Мыслю я, если открыть сию святыню, выбрав удачный час, объявить явление ее, дар Христов нам, смертным, то в сиянии ее можно собрать в порыве едином всех мужей земли русской. Чтобы забыли ссоры и споры свои, не судились за места и награды, не таили злобы друг к другу, а слились в служении Всевышнему и вере истинной и мечом священным установили порядок и справедливость по всей земле. Дабы прекратились войны и раздоры, обманы и подлости, дабы держава православная установилась от моря до моря, и токмо звон колоколов церковных песней своею над лесами и озерами струился…

Послышался частый стук, распахнулась дверь тайного хода.

— Что-о?! — недовольно рыкнул повелитель, мечту которого столь грубо оборвали в неподходящий, душевный момент.

Рында, боязливо кланяясь, подошел к Иоанну, протянул грамоту и быстро ушел, едва только от нее избавился — словно змею ядовитую с облегчением выбросил.

Царь развернул свиток, пробежал его глазами и внезапно злобно зарычал:

— Курбский, паскуда! Сбежал! К ляхам сбежал. Детей, жену беременную в Юрьеве бросил, а сам удрал! — Иоанн смял донесение и двумя кулаками жахнул по столу: — Говорил же мне Висковатый, изменник он! Он Анастасию отравил, он с Сигизмундом снюхался и планы мои ему выдает! А ведь пред иконами клялся, ирод! Клятвопреступник!

— Почему токмо сейчас? — недоуменно спросил князь Воротынский. — Давно ведь его подозревали.

— А ты у него спроси!

— Может, опасался, что полоняне полоцкие его выдадут? — предположил Басарга.

— Ну, и вот что мне делать, боярин? — обратился к нему Иоанн. — На кого опираться? Князь Курбский — предал. Стрелецкий голова Тетерин — к ляхам убег. Князья Шуйские — изменили!

— Князья Шуйские? — вздрогнул боярин Леонтьев. — Как так изменили? Когда?

— А ты думаешь, кто тебя на реке Сухоне смертным боем бил?! — шумно дыша носом, спросил Иоанн. — Шуйская семейка! Горбатов-Шуйский с сыном все затеяли! Они сокровище священное присвоить захотели! А ты сказываешь, в городе открыто святыню положить… Отправляйся немедля! Спрячь снова до похода нового, и чтобы ни одна собака не ведала, где она лежит!

Оставаться рядом с разгневанным царем было опасно — недолго и самому в опалу угодить. Посему Басарга и князь Воротынский поторопились поклониться и выйти прочь.

— Посидел бы с тобой, боярин, право слово, — развел руками князь. — Но с таким известием торопиться надобно. Как бы Андрюшка Курбский в пропасть кого с собой не утянул.

— Благодарствую, княже, — поклонился Басарга. — Да токмо и мне приказ дан ясный. Обязан ехать.

Однако дома, войдя на двор, первым делом подьячий увидел четыре возка, на которых из-под рогож хищно поблескивали дула новеньких, еще сверкающих бронзой пушек.

— Это еще что? — изумился Басарга. — Они-то откуда?

Он взбежал по ступеням крыльца, вошел в дом…

— О, наконец-то! — поднялся из-за накрытого стола боярин Андрей Басманов. — А мы уж тебя, друг мой, заждались!

В этот раз он был одет на удивление просто: синяя атласная косоворотка, зеленые штаны, широкий наборный пояс с янтарными бляшками, цветастые сафьяновые сапоги. Кабы не золотые перстни, вышитая тафья и толстая золотая цепь на шее, так и за простолюдина принять можно.

— Рад видеть тебя, друг мой, — кивнул Басарга.

— А по голосу и не скажешь, — сошла улыбка с лица гостя.

— На себя не принимай, боярин Андрей. — Подьячий подошел к столу, налил себе меда, выпил. — Князь Андрей Курбский в Польшу сбежал.

— Да ты что?! — вскинулся Басманов. — А я что сказывал? Вот они все какие, Рюриковичи-то! Родом гордятся, а сами все на сторону смотрят, кому продаться подороже. Нельзя государю нашему на князей замшелых полагаться, надобно преданных да молодых возле себя возвышать! Ой, не слушает меня государь, а я дело сказываю. А тебе, друже, что отвечает?

— Да то же, что ты, и говорит! Что изменяют все, куда ни глянь… — Боярин налил себе еще меда. — От Рюриковичей дела самые важные прятать приходится.

— Верно, — повеселел Басманов. — Не тому верить надобно, кто древен, а тому, кого сам вырастил. Старый двор Иоанну начисто разогнать надобно да новый завести. Из людей проверенных, преданных. Тому и митрополит мудрый посодействовать может. Иоанн Васильевич наш набожен, голос Бога и церкви Христовой слушает внимательно.

— Верно, — согласился боярин Леонтьев, дотягиваясь до расстегая с грибами.

— Средь архиереев нынешних мудрее Пимена, архиепископа Новгородского, ныне и нет никого.

— Может, и так, — пожал плечами Басарга. — Я его не знаю.

— Так ты бы познакомился, — посоветовал боярин Басманов.

— Ты, вестимо, за хлопотами и не ведаешь, — подал голос молчавший до того Софоний Зорин, — что во время похода русского к Полоцку митрополит Макарий, духовник государя нашего, преставился, — боярин перекрестился. — Церкви православной нового митрополита избирать надобно.

— Господи, прими душу его, — перекрестился боярин Леонтьев.

— Лучшего митрополита, нежели Пимен, нам и желать нельзя, — выставил локти на стол Андрей Басманов. — Он тоже из худородных честью и совестью выбился, в Новгороде своем в дрязги московские не замешан. От родов древних княжеских далек… Коли его митрополитом поставить, то он не Рюриковичей, а нас держаться станет. Наше слово поддерживать, царя на нашу сторону склонять. Особливо коли поможем ему на верх самый подняться.

— Мне-то к чему сие сказываешь, друг мой?

— Ты подьячий в приказе Монастырском. Стало быть, и слово твое много чего значит, — ответил боярин Басманов. — Епископ Пимен зело уверен, что государь мнением твоим особо интересоваться станет. Притом просил обмолвиться, что чернецом в монастыре Кирилло-Белозерском начинал…

Басарга от неожиданности поперхнулся грибной начинкой и закашлялся.

— Эк тебя проняло, — удивился Андрей Басманов и постучал ему по спине. — А я, грешным делом, и не понял, к чему это он упоминал?

— Я там тоже… Послушничал… Недолго… — признался Басарга.

— В заботах своих об обителях православных архиепископ новгородский осмь пищалей шестифунтовых[43] тебе в подарок прислал. Ведомо ему, ты обитель на Ваге благоустраиваешь. Вот для ее укрепления стволы сии и решил тебе прислать.

— Благодарствуем… за щедрость такую, — все еще покашливал Басарга.

— Так что мне передать архиепископу новгородскому? — ласково поинтересовался Андрей Басманов. — Может он на тебя положиться?

— Коли доведется слово замолвить, не забуду, — пообещал подьячий. — Но ведь не все от меня зависит. У государя своя воля есть. Да и меня он опять в поместье отсылает.

— Еще вызовет, — многозначительно пообещал Басманов. — А волю государя мы нарушать не станем. Мы его слуги, а не попечители. Однако же, если в росписи архиереев достойных, что перед Иоанном ляжет, токмо имена Германа и Афанасия будут — это одно. А коли еще и имя Пимена — то другое. Если же еще и похвалят новгородца три-четыре царедворца доверенных, то и вовсе иначе все сложиться способно.

— Я похвалю, — кивнул Басарга и спешно запил кашель медом из липового ковша.

— О том и передам, — поднялся гость. — Извини, идти надобно. Думал вместе посидеть, да не получается.

— Жаль, — кивнул подьячий. Басарга понимал, что известие о бегстве князя Курбского побуждает торопиться по срочно возникшим делам многих знатных бояр. Как хозяин дома он проводил гостя до самых ворот и повернул назад, только когда тот поднялся в седло. Софоний, который вышел из дома вместе с ним, откинул рогожу на одной из телег, погладил пищаль:

— Красавица! Интересно, где епископ Пимен их взял? В Пушкарской избе новгородцам гвоздя ржавого не продадут.

Басарга вместе с ним прошелся вдоль ствола, осмотрел казенник — и охнул от неожиданности.

— Что? — повернулся к нему боярин Зорин.

— Вот, читай, — ткнул подьячий пальцем в надпись меж переплетенных дубовых листьев: — «Отлито в обители Соловецкой»… Убей меня, боже, да это же наш сквернослов!

В этот раз составить компанию Басарге боярин Зорин не захотел. Сослался на просьбы своих покровителей о помощи. Что до Ильи Булданина и Тимофея Заболоцкого — то они сразу после похода отправились к себе в поместья, к женам.

Впрочем, у подьячего и без того людей хватало — для перевозки архиепископского подарка пришлось нанимать большой ушкуй, на котором имелась и своя команда, и судовая рать. Да еще с монахами Трехсвятительской обители пожелали удалиться в пустынь несколько чернецов Чудова монастыря. Выходило, что на борту почти три десятка мужей. Коли опять люди недобрые напасть попытаются — отбиться будет несложно.

Однако боярина Леонтьева такое обилие попутчиков и свидетелей не только радовало, но и беспокоило. И потому на Ваге он предоставил монахам возможность самим возвратить драгоценный ларец в прежний тайник — святыню же в полном одиночестве спрятал в часовне сиротского приюта, надежно залив воском коробец, покрытый лаковой поважской росписью, и положив его в медную шкатулку. Сырости Басарга опасался ничуть не меньше, нежели татей и иноземных лазутчиков.

И лишь управившись с порученным ему делом, позволил себе утонуть в горячих объятиях княжны Мирославы, забыться от ее поцелуев, голоса, осторожных ласк, внезапно переходящих во вспышки яростной страсти. Только к рассвету влюбленным удалось избавиться от тоски друг по другу, накопившейся за долгие месяцы. И тогда Мирослава призналась:

— Я задыхаюсь, Басарга…

— Открыть окно? — Боярин все еще продолжал гладить ее плечи, волосы, ласкать грудь.

— Ты не понял, — покачала головой княжна. — Тоскую я. С тобой хорошо, любый мой… Но я заперта здесь, ровно в келье монастырской. С тобой лучше, нежели с монашками. С тобой я счастлива. Но ты уезжаешь, а я остаюсь. И вижу только стены, только дворню, что за блаженную меня принимает, только лес за стеной и реку. Дальше монастыря Важского не уезжала ни разу.

Басарга промолчал. Что тут можно было ответить?

— В Москву хочу. Купола ее увидеть, звон услышать малиновый, о родичах и знакомых новости узнать, на пиру посидеть, в свите царской еще раз с головой поднятой пройти. Тоскливо мне, любый мой, не обижайся. С тобой хорошо, без тебя же хоть волком вой.

— Коли хочешь, могу отвезти тебя в Москву, — пожал плечами боярин.

— Куда? Родичи к себе в дом не пустят, послушницу беглую. Какая уж тут свита царская? Христа ради могут разве в усадьбе деревенской от глаз чужих укрыть, но скорее насильно в монастырь постригут, дабы уж точно слухов никаких не порождала.

— Ты забыла? У меня в столице свое подворье имеется — живи, сколько пожелаешь!

— Тайно? Чем тогда та жизнь от нынешней отличаться будет? Али желаешь, чтобы ворота дегтем нам намазали, будто девке гулящей, за жизнь-то во грехе?

— Замуж за меня иди!

— Княжна Шуйская за худородного боярина? — передернула Мирослава плечами. — Это же позор для рода всего навеки!

Басарга убрал ладонь с ее бедра, и княжна тут же спохватилась:

— Не обижайся, любый мой! Душу всю тебе отдала без остатка, жизни без тебя не мыслю. Но то моя жизнь, и только. В роду же князей Шуйских мужчин достойных десятки. Мой позор на них всех ляжет, на предков наших до первого колена, на потомков до скончания веков. Себя тебе отдам с легкостью, уже отдала — но род свой уберечь обязана. Кровь Шуйских во мне течет, любый. Долг крови токмо вместе с кровью человека покинуть может.

— А если отец твой благословение даст? — посмотрел на нее Басарга, встретился со взглядом любимой и откинул голову обратно, признав очевидное: — Не даст. А если архиепископ? Или митрополит?! — осенило боярина Леонтьева.

— Княжна Шуйская скорее руки на себя наложит, нежели за худородного боярина пойдет, — размеренно ответила Мирослава, словно речь шла о ком-то другом. — Честь рода дороже жизни. Пусть даже сам государь сие сделать повелит.

— В свой дом ты вернуться не можешь, в моем жить не желаешь, замуж за меня тоже не идешь, но в Москву вернуться хочешь! Да еще и в царскую свиту! — покачал головой Басарга. — Ты можешь мне сказать, как?!

— Но ведь ты же умный, любый мой… — Придвинувшись, Мирослава положила голову ему на грудь и снизу вверх заглянула в глаза. — Придумай что-нибудь…

Поселив свою просьбу в душе Басарги, княжна успокоилась, предоставив мужчине решать, как бы угодить своей ненаглядной. Подьячий прикидывал и так, и этак — но, кроме как просто бухнуться пред Иоанном на колени и бить челом, ему ничего в голову не приходило.

Между тем жизнь государства медленно возвращалась в привычное русло. Вернулись по домам из похода бояре, хвастаясь богатой добычей, церкви и монастыри, отстояв положенные службы, более не вспоминали о великой победе. Обители занялись насущными делами, заботясь о душах православного люда и своей казне. Басарга, заинтересовавшись убытками, что стали указывать в своих отчетах один за другим многие монастыри, отправился в Вологду сверять тамошние сказки с монастырскими и быстро высчитал, что Соловецкий монастырь, получивший от последних щедрот царских право варить шесть тысяч пудов соли в год — только здесь, на одном этом торгу, продал за год десять тысяч пудов[44]! И держал явно заниженные цены, вытесняя соперников.

— Вот теперь ты точно попался, прохиндей! — обрадовался подьячий, сведя полученные в земской избе отчеты в ябеду. — Теперь не отмажешься!

Путь от Вологды до Москвы был примерно тот же, что назад в поместье, и потому, пользуясь, оказией, боярин Леонтьев решил отвезти свои отчеты в столицу, куда и добрался ко дню Петра и Февроньи[45]. Отдохнув и попарившись, через день отправился во дворец.

Иоанн выслушал его сообщение о новых кражах игумена Соловецкого монастыря с явным безразличием — его куда больше заинтересовала Вологда, в которой раскрылось это злоупотребление:

— Скажи мне, боярин, каков собой град этот? Здорово ли место, где он стоит? Удобно ли добираться? Каковы жители?

— По совести, государь, центром мира господнего Вологда ныне является, — пожал плечами Басарга. — Город многолюден, богат, торга обширные, храмы многочисленны и красивы. И пахнет он… Живицей сосновой пахнет и ветрами свежими.

— Эк, расхвалил-то, — хмыкнул царь. — А об том, что Москва — Третий Рим, не забыл?

— Москва, знамо дело, столица веры христианской, святыня православная, — ответил подьячий, — однако же я по службе подьяческой в поездках из конца в край державы твоей мотаюсь и что вижу, о том и сказываю. Из стран западных путь через Вологду идет по Двине Северной и Сухоне. Из моря Балтийского опять в нее, через Белое озеро и Шексну. Из Персии опять же в нее, вверх по Волге. Да и из империи Османской опять туда же, через волок донский на Волгу. С какой стороны куда ни плыви, государь, все едино к ней пути речные сойдутся. Москва же в стороне от дорог выросла, до нее с Волги через всю Оку, до Коломны, и вверх по Москве-реке добираться надобно. Вот и выходит, что столица православная здесь, а центр мира нашего — в Вологде.

— Хвалишь, ровно отчим домом она тебе стала, — хмыкнул Иоанн. — Нешто горожане уже подмаслить успели? Подарков богатых в году этом ни от кого не получал?

— От архиепископа новгородского Пимена получил, — честно ответил боярин Леонтьев. — Восемь пушек новых. Токмо не для себя, а для обители Важской, дабы при замятне какой отбиться могла. Пимен, государь, арихиерей мудрый и богобоязненный, о чадах своих и храмах заботится. Коли его митрополитом поставить, Церковь наша вздохнет с большим облегчением.

— Андрей Басманов его тоже нахваливает всячески, — кивнул царь. — Видать, человек достойный.

— Дозволь с просьбой обратиться, государь, — решил воспользоваться доброжелательностью повелителя Басарга. — Княжна Мирослава Шуйская после болезни долгой и тяжкой исцелилась полностью. Снова служить тебе и семье твоей желает. Коли ныне известно с точностью, что государыню твою князь Андрей Курбский отравил, стало быть, на ней подозрений не осталось? Возьми княжну снова ко двору!

— Совсем в своей глуши лесной ты от событий последних отстал, витязь, — укоризненно покачал головой Иоанн. — Князь Шуйский-Горбатый в измене признался, с сыном вкупе они предательство затеяли. Казну и планы царские выкрасть он хотел да королю Сигизмунду продать.

— Не может быть! — опешил Басарга. — Не верю.

— Сами признались, боярин, — с некоторым безразличием ответил Иоанн. — Это ведь они на тебя напали, убить хотели и бумаги, тебе доверенные, отобрать. Близость твою к престолу совсем уж скрыть нам не получается. Вот они и подумали, будто ты ценное что-то для меня возишь. Хорошо хоть, что именно, не догадались. В узилище ныне казни ждут.

— Не верю!

— Мне в сие поверить тоже трудно было, — признался царь. — Но сие они мне сами в глаза сказали. Шуйские, Курбский, Бельский, Телепнев… Теперь вот, доносят, именно князья Старицкие Сигизмунда о походе моем на Полоцк загодя упредили. Поражения моего желали. Не моего — Руси православной! — повысив голос, поправился государь. — Устал я от предательства, Басарга. Ни на кого положиться невозможно. Вроде и кланяются, и крест целуют, а опосля яду норовят подсыпать и под меч вражеский подвести! Устал. Бросить хочу гнездо сие грязи и обмана, клятвопреступления и ненависти, бросить со всеми его обитателями. Пусть князья здесь без меня друг друга грызут и в злобе задыхаются. Новую хочу построить столицу, чистую и светлую, от дрязг старых свободную. Может, в ней и найдется место святыне чудодейственной. Может статься, как ты о том мечтаешь, там ее получится на алтарь возложить, и пусть светом своим она всю скверну изгонит и более в пределы города не допустит!

— Нет для новой столицы лучшего города, нежели Вологда, государь, — согласился Басарга. — Центр мира будет достойным местом для твоего трона. Дозволь с князьями Шуйскими увидеться?

— Хочешь в глаза душегубам своим посмотреть? Скажи Висковатому, я дозволил, — мимоходом отмахнулся Иоанн. — Полагаю, надлежит мне сим летом Вологду посетить и планы строительства наметить[46]. Ты же со мной поедешь и в подробностях обо всем расскажешь.

— Благодарю за доверие, государь. Я в приказ Разбойный отлучусь, не осерчаешь?

— Экий ты нетерпеливый! Свои желания выше внимания государева ставишь. — Иоанн пригладил свою плотную окладистую бороду. — Не быть тебе хорошим царедворцем. Ну да что с тобой поделать? Ступай!

Идти до тюрьмы Разбойного приказа было недалеко — через ров в Китай-город, к Варварским воротам[47]. Застенки занимали здесь обширные хоромы: три сомкнувшихся углами высоких рубленых дома вовсе без окон — все они выходили во двор. Дьяка Висковатого на месте не оказалось — видать, на пыточный двор ушел. Однако слова боярина Басарги оказалось достаточно. Раз царь велел — пустили и наверх провели. Туда, где под самой кровлей в низкой клетушке томились прикованные к стенам напротив друг друга князь Александр Шуйский и его сын Петр, совсем еще мальчишка. Лет семнадцать, не более. Одеты они были в простые полотняные рубахи и штаны, сидели босыми — однако же не в грязи, чистыми и не кровавыми. У старшего даже борода выглядела ухоженной, словно недавно расчесывал.

Басарга остановился перед дверью, ожидая, пока писарь разберется с засовом, и прикидывая, как лучше всего начать разговор? Пообещать старому князю заступничество перед царем и помилование в обмен на благословение? На разрешение Мирославе выйти за него замуж? Если такое позволение даст отец — княжна, наверное, спорить не станет, снизойдет. Или просто признаться в любви к Мирославе и пообещать заботиться о ней до конца дней? Хотя, нет! Шуйские ведь, поди, и не знают, что она жива. Считают, будто утопилась. Сперва нужно сообщить, что княжна Шуйская сильно болела и потому никого не могла известить о своем отъезде из обители. Послушница такое право имеет, ничего зазорного.

Однако отец и сын Шуйские сказали все сами. Стоило боярину Леонтьеву шагнуть в узилище, как оба встрепенулись, рванулись вперед, едва не выдернув свои крюки из бревен, а не дотянувшись, попытались пнуть ногами:

— Поглумиться пришел, гнусный прыщ, собака бешеная! Гореть тебе в аду, погань богомерзкая! Чтоб ты сдох в помоях, тварь ничтожная!

— Да что же вы на меня так кидаетесь, князья? — опешил от выплеснувшейся на него ненависти Басарга. — Чего я вам плохого сделал?

— А ты мыслишь, мы не знаем, кто дочь мою из монастыря выкрал, у себя держит и брюхатит, ровно полонянку безродную? Ты Мирославу соблазнил, ты ее обесчестил! — Пока князь ругался, Петр все же дотянулся и пнул Басаргу пяткой по колену. Но подьячий не обратил на это внимания:

— Не силой я ее крал — уберечь от злых языков хотел, от глаз дурных спрятать…

— Соблазнил! — в бессильном отчаянии ударил затылком о бревно князь Александр. — Совратил, и тем еще и похваляешься! Я буду ждать тебя в аду! Я душу пожертвую, чтобы диавол дозволил мне варить тебя в кипящем масле!

— Но если вы моей погибели хотели, зачем в измене признавались? — отступил на полшага от младшего Шуйского Басарга.

— Тебе мало сестру мою бесчестить, во грехе с ней сожительствовать! — выкрикнул уже он. — Так ты еще и во всеуслышание о позоре сем выкрикнуть хочешь? Все наше колено в грязь затоптать!

— Князьям Шуйским супротив царя выйти не позорно, — сказал старший Шуйский. — Мы Ваньки Васильева по происхождению старше выходим. Не он, а мы стола московского достойнее[48]. О тебя же мараться мерзко и противно. Холопы должны были зарезать да голову привезти, чтобы собакам было чего погрызть. Пшел вон отсюда, смердишь!

— Коли так, князья… Уж не обессудьте, что ловчее рабов ваших оказался. Видать, на моей стороне Господь, не на вашей. — Боярин Леонтьев поклонился и отступил прежде, чем Петр Шуйский дотянулся ногой до его головы, вышел из узилища, старательно задвинул толстый тяжелый затвор.

«Да уж, о благословении на брак перед князьями заикаться бессмысленно», — понял Басарга, спускаясь вниз по толстым плашкам.

Однако выходило в итоге так, что на казнь отец и сын собрались пойти ради того, чтобы не выдать их с Мирославой секрета. Более всего, конечно же, опасаясь позора, что ляжет на их семью, на весь род Шуйских, если раскроется любовная связь княжны и худородного боярина. И из нежелания признать, что составили заговор супротив мелкого человечка, недостойного даже простого упоминания рядом с их именем.

Как там сказала Мирослава?

«Честь рода дороже жизни».

Басарга вернулся из Китай-города в Кремль, пересек его в обратном направлении и опять вошел во дворец.

— Уже вернулся? — весело удивился Иоанн. — Не понравилось тебе в погребах Разбойного приказа?

Его окружала большая компания — Басаргу проводили к царю в малую царскую залу, в которой Иоанн часто трапезничал, и сейчас у стола сидели боярин Андрей Басманов, дьяк Иван Висковатый, князь Михайло Воротынский и еще несколько бояр, имен которых подьячий не знал. У разложенных перед государем бумаг хлопотал дьяк Иван Выродков, известный стремительным строительством Свияжска и успешным командованием посошными людьми в обоих крупных походах — и на Казань, и на Полоцк[49]. Похоже на то, что царь не стал откладывать свои планы по Вологде на потом.

— Дозволь о милости просить, государь, — склонился в низком поклоне подьячий.

— Опять о милости, — хмыкнул повелитель. — Ладно, сказывай. Прежнюю просьбу исполнить не смог, может, с этой получится.

— Помилуй князей Шуйских, государь…

Бояре мгновенно затихли. Иоанн прокашлялся:

— Повтори!

— Милости у тебя прошу, государь, для отца и сына Шуйских. Оставь им головы. Верными слугами тебе станут.

— Ну-ка, поднимись, — попросил Иоанн, подходя ближе, посмотрел боярину в лицо: — Помнишь ли ты о том, что они тебя убить хотели и супротив меня измену замыслили?

— Они не изменяли тебе, государь. Они только моей смерти искали. Не люб я князю Горбатому-Шуйскому. На пиру пьяным выше него за столом сел и места опосля не уступал. За то князь от иных бояр насмешки многие терпел. Вот зло и затаил. Князь Михайло Иванович тому свидетель.

— Было дело, государь, помню, — подтвердил Воротынский. — Смеялись после того долго.

— И ныне ты, боярин Леонтьев, просишь милости Шуйским потому, что они токмо тебя убить хотели?

— Да, государь!

В повисшей звенящей тишине дьяк Выродков вдруг громко кашлянул, уронил что-то и полез под стол.

— Посмотрите на истинного христианина, бояре. — Царь подошел к подьячему и хлопнул по плечам, заставив крякнуть от боли. Руки широкоплечего правителя были крепкими на зависть. — Господь велел нам после удара по левой щеке правую подставлять. Он же попытку убийства своего за оправдание душегубу считает!

— Он желал убить меня, и ничего более, — повторил Басарга. — Я на него зла не держу. Помилуй, государь!

— Христианское смирение твое достойно восхищения, витязь! Однако же судья здесь не ты, а я, — сурово ответил Иоанн. — И я убийства верных слуг своих прощать не желаю!

— Я отслужу, государь! Помилуй… — Ну, не мог, не мог сказать Басарга, что не Шуйские в случившемся виновны, а он сам, и никто другой, и что на плаху вот-вот взойти могут отец и брат любимой им княжны. Не мог уже потому, что они отдавали себя на заклание, дабы скрыть позор. И раскрыть истинную причину схватки на Сухоне значило предать их еще раз.

— Оставьте нас! — посерьезнел Иоанн.

Собравшиеся в зале бояре поднялись и вышли из залы. Дождавшись, пока за ними закроются створки, царь сказал:

— Ты уже достаточно доказал, что достоин звания подьячего Монастырского приказа, что ты истинный христианин и что святыня избрала тебя хранителем не зря. Теперь уймись! Доверенная тебе тайна слишком велика, и я не могу рисковать. Если Шуйским стало известно о святыне, нельзя отпустить сей секрет далее! Тем более, нельзя оставить его в памяти предателя.

— Они не предавали, я ведаю о том без сомнения! Что до тайны, то даже иноземцы за нею охотятся. Коли так далеко слухи уползли, поздно опасаться.

— Схизматики не знают, они подозревают. Это совсем другое. Они сами боятся, что о сем нашем достоянии станет известно иным христианским народам.

— Прости меня за дерзость, мой государь, — не выдержал Басарга. — Служу тебе много лет верой и правдой, десять лет оберегаю по воле твоей неведомую святыню. Многие воины головы свои ради ее сохранения сложили, грех ради нее я на душу брал, людей невинных на жертву отдавал, князей Шуйских ради нее же вот-вот на плаху отведут. Схизматики о ней знают, мы же в темноте и незнании маемся. И оттого тревожно на душе моей, государь, ибо не ведаю, что творю! Не по силам мне крест сей, государь. Забери от меня эту тайну или выведи из мрака, дабы знал, что не зря душами христианскими жертвую. Скажи мне, государь: что я охраняю?

Иоанн надолго задумался, глядя на склонившегося перед ним боярина, пока, наконец, не изрек:

— Нет. Нет тебя достойнее… — Он наклонился вперед и тихонько прошептал на ухо боярину: — В твоих руках хранится убрус. Лик Господа нашего, Иисуса Христа, чудодейственно им самим сотворенный и смертным переданный. Святыня, все болезни исцеляющая и заживляющая любые раны.

— Господь великий!!! — задохнулся от такого известия боярин Леонтьев. — Нешто такое возможно?

— А разве ты собственными глазами не видел, на что способен убрус? Разве тебя самого он не возвращал к жизни со смертного порога?

— Да, — выдохнул Басарга, для которого теперь очень многое стало ясно и понятно.

— Теперь ответь мне, витязь, прав ли я, всеми силами оберегая святыню эту от попадания в недобрые руки? Сохраняя для нашей православной державы?

— Ты прав, государь! — без колебаний согласился Басарга и преклонил колено: — Прости, что усомнился в мудрости твоей. Казни!

— Встань, — успокоил его Иоанн. — И долг свой исполняй с прежним рвением.

— Но тайна… Выходит так, что князь Воротынский о святыне нашей тоже ведает? — вспомнил Басарга долгий путь, которым попал в хранители. — И иноки монастыря Кирилло-Белозерского? А как святыня попала к ним?

— Пожалуй, витязь, тебе надлежит узнать все, — задумчиво произнес Иоанн. — Дабы история чудес, указывающих на покровительство Господа нашего Иисуса Христа святой православной Руси, не истерлась из памяти. Чтобы ты пересказать мог ее тем хранителям, что сокровище из рук твоих примут, дабы и дальше над землей русской нести.

Высушенную и выглаженную одежду горничная принесла постояльцам только перед ужином. Уже одевшись и дожидаясь, когда его спутница приведет себя в порядок перед торжественным выходом в кафе, Евгений спросил:

— Я одного не понимаю. Каким образом арабское полотенце ухитрилось стать русской национальной святыней? Как вообще оно к нам попало? Если в самом деле попало. И почему о нем никто никогда не слышал и его не видел?

— Включи логику, — буркнула Катерина, старательно натягивая заметно севшее платье на свое костлявое тело. — Если убрус попал к нам, то нет ничего удивительного в том, что он стал святыней и народ охотно ему поклоняется. А если у нас в России такой могучий культ убруса, это означает, что он почти наверняка здесь. То есть два первых вопроса взимоисключаются. Вот, черт! Даже если я в эту тряпку влезу, то есть потом не смогу — в меня после этого даже половинка пельменины не поместится!

— Но как он к нам попал?

— А вот это и есть тайна князя Романа Галицкого. — Катерина покрутилась, попрыгала и снова стала одергивать подол.

Леонтьев разочарованно сплюнул. Девушка остановилась, глянула на его грустное лицо и обреченно махнула рукой:

— Ладно, так и быть, расскажу. Все же ты два раза спас мне жизнь и четыре раза накормил ужином. Так что слушай и запоминай. Прежде всего тебе необходимо врубиться в обстоятельства средневековой жизни. Европейский угол континента в те времена был одной большой деревней, в которой все друг друга знали, все были друг другу родственниками, друзьями или воспитанниками с воспитателями. Самый яркий пример — это Ярослав Мудрый. Мама у него из Полоцка, жена из Швеции, из трех дочерей Елизавета пошла в королевы Норвегии, Анастасия — в королевы Венгрии, а Анна — в королевы Франции. Один сын женился на принцессе польской, другой — на принцессе австрийской, третий — на принцессе германской. А воспитанником у Ярослава был Магнус Добрый, будущий король Дании. В те времена, знаешь ли, было принято своих сыновей к чужим дворам на воспитание посылать. Тот же князь Галицкий воспитывался то ли в Польше, то ли в Германии, историки продолжают спорить. Врубаешься, парень?

— Во что?

— Вся Европа — была одним большим родственным междусобойчиком. Иногда они ссорились и немного воевали, иногда дружили, чаще против кого-то еще, и охотно ходили компашками по соседям, чтобы выщипать чужие перья и воткнуть себе в шапку. То есть, если какой-нибудь венгерский князь предлагал князю Галицкому сходить общей кодлой с немцами ограбить греческий богатый город, это было в порядке вещей и никого не удивляло. Дело-то житейское… Фув, наконец-то! — Катя расправила платье. — Подвожу итог: садиться я в нем точно не смогу, запихнуть еду в себя тоже не получится, выдавит обратно. В общем, для ресторана готова. Веди!

Евгений взял девушку под руку, сопроводил из номера, спросил:

— И что там было дальше?

— Ты о чем?

— Не выпендривайся.

— А, точно. Так, пункт первый мы прошли. Теперь переходим ко второму. Проблема в том, что средневековые люди были дико безграмотны. И поэтому они пребывали в уверенности, что Иерусалим находится в Константинополе. Уверены до такой степени, что королей константинопольских в генеалогических справочниках называют одновременно и иерусалимскими, Иисуса Навина похоронили именно там, у Царьграда, там же обитают свидетели распятия Христа, библейские галаты, к которым писал свое послание апостол Павел, там по сей день стоит Галатская башня, по сей день сохраняется место распятия, прозываемое «могилой Юши». Древние были уверены, что пролив Босфор — это и есть тот самый Иордан, через который можно переплыть только на корабле, а вплавь наверняка потонешь. К ручейку в пустыне, который воробью по колено, это описание прилепить трудновато. И даже библейское «литое море» Соломона строители тоже в Константинополе отгрохали. Ну, в общем, дикие люди, что возьмешь? А поскольку тогдашние неучи считали Константинополь Иерусалимом, то и все прочие христианские святыни со времен распятия находились тоже в нем.

Молодые люди вошли в кафе, выбрали столик у окна. И Катя на удивление легко села на отодвинутый для нее Евгением стул. Платье не то что не порвалось, но даже не треснуло.

— Это все была присказка, а теперь сама сказка, — продолжила она. — Поскольку средневековые неучи были уверены, что Иерусалим находится на Босфоре, то когда начались Крестовые походы, именно туда, в Царьград, вся рыцарская толпа и поперлась. Нас интересует самый последний, состоявшийся в тысяча двести четвертом году.

— То есть первые походы были нацелены в другое место, — хитро прищурился Леонтьев, наконец-то подловивший девушку на ошибке. — Например, в Палестину?

— Ты забыл самое главное, — подмигнула ему Катя. — Забыл то, что во время Первого похода в тысяча девяносто шестом году крестоносцы тоже захватили Константинополь. Но заняли без боя. Рыцарям открыли ворота, они в ответ не стали никого грабить. Удовлетворили свое альтер эго и отправились разбойничать дальше, за пролив Иордан. Через сто лет христиане Иерусалим потеряли, во время Четвертого похода пошли захватывать снова. Город богатый, чем разжиться там имеется, так что от желающих пограбить отбоя не было. Думаю, от друзей и родичей предложение принять участие в общем веселье получил и князь Роман Галицкий. И вряд ли он мог отказаться от столь соблазнительного по доходности приключения. Легкий разбой был вполне в рамках тогдашних моральных ценностей.

— Постой, — встрепенулся Женя. — Но ведь крестоносцы католики, а он православный!

— Молодец, возьми с полки пирожок. В смысле сходи чего-нибудь закажи. Здешняя официантка, похоже, в отпуске.

Евгений заказал сок и котлеты по-киевски, вернулся и приготовился слушать дальше.

— Насчет православия ты заметил верно, — еще раз похвалила его Катерина. — Однако наши предки были не очень щепетильны и православных соседей грабили так же лихо, как давних врагов — католиков, глазом не моргали. Однако Константинополь — другое дело. Для православия это священный Царьград, нас из него крестили. Посему сильно хвастаться своим участием в этой войне князь Роман явно не стал. Разгромить вместе с друзьями-католиками православную святыню и отдать ее во власть папе римскому — не самый почетный поступок. Доходный, конечно, но «не комильфо».

Появившаяся наконец-то официантка принесла сок. Девушка сделала несколько глотков и продолжила:

— Крестоносцы вынесли из захваченного города огромное количество всякого добра, золота, скульптур, дверей и христианских реликвий, среди которых упомянут и убрус. Который был найден, но… пропал. И вот с этого момента начинаются интересные странности. Не успел Роман Галицкий вернуться домой, как сразу вслед за ним прибыло папское посольство. Князю Роману предложили королевский титул, награды, покровительство и всякие прочие вкусные няшки в обмен на что? Этого мы раньше не знали. У Романа было что-то, чего не было ни у кого другого и что очень хотел получить папский престол. Во всяком случае, никто из других русских князей такого интереса у главного католика не вызвал. Роман отказался, папа освободил его соседей-поляков от клятвы по мирному договору, и, когда князь в следующий раз с несколькими людьми отлучился из города, его большой толпой подловили из засады и тупо, злобно уничтожили. «Тупо» потому, что в те времена за пойманных противников было принято требовать выкуп. За князя ляхи могли срубить крупный куш. Но предпочли его грохнуть. В тысяча двести пятом году. Всего через год после взятия Царьграда.

Катерина вздохнула с такой грустью, словно князь был ее хорошим знакомым.

— После Романа княжество унаследовал князь Даниил. Но поскольку ему было то ли два, то ли четыре годика, то с управлением он справлялся плохо, и его вместе с мамой, вдовой Романа, погнали из Галича поганой метлой. Она отъехала куда-то в сторону Владимира, после чего в обширном Галицком княжестве началось затяжное рубилово-мочилово всех против всех, и в конце концов вдова Романова отъехала в Польшу к Лешику Белому, который клялся и божился, что грохнуть ее мужа вышло случайно, «бес попутал», а так он ее любит и ценит. Даниила отправили на воспитание к венгерскому королю. Ну, про тогдашние обычаи я уже рассказывала.

Девушка отхлебнула еще сока.

— Дальше нам эта тема не интересна, поскольку понятно, что, убегая из Галича, княгиня забрала с собой все самое ценное, что только могла унести. И разумеется, переезжая к убийцам мужа, убрус она с собой брать не стала, использовала в качестве «морковки». Судьба князя Романа была перед глазами. Шлепнут и отберут. Или сперва отберут, а потом шлепнут. А пока убрус спрятан в неведомом месте или хранится у верного друга, обещаниями его привезти можно кормить ляхов хоть до второго пришествия.

Иоанн Васильевич отступил назад, оперся двумя руками на кресло, в котором обычно восседал за столом, и начал свое повествование:

— В Великом княжестве Галицком правил в те давние времена князь Роман Мстиславович, муж набожный и христолюбивый, чистый душой и телом своим. Почитался он праведником на небесах и на земле и построил в царствии своем множество храмов и монастырей. В те самые годы над колыбелью веры христианской нависли тучи черные, наущением диавола собрались силы бесовские ради истребления веры истинной. Дрогнули силы Царьграда под ударами пороков, неисчислимыми крысами лезли слуги Сатаны на его стены. Поняли в этот миг силы небесные, что вот-вот попадут в руки адовы главные святыни христианские. И вспомнили они о воителе святом. Явился ангел пред очами князя Романа Галицкого и возопил о погибели града православного и его реликвий. Тут же кинулся князь к жеребцу своему белоснежному, вскочил в седло и помчался спасать люд христианский.

Басарга сглотнул и сжал кулаки, переживая за избранника небес.

— С Божьей помощью быстрее птицы пронесся через земли греческие князь Роман и в тот же день оказался в Царьграде и принялся разить железных рабов сатаны. Направо мечом махнет — улицу в рядах поганых прорубит, налево рубанет — переулочек. Но больно много собралось вокруг Царьграда сил сатанинских, обрушился на дома христианские огонь адов. Запылал город древний от рук богомерзких, заплакали в нем святые образа, видя муки людские. Понял князь Роман, что не по силам ему остановить все силы ада, и порешил спасти от диавола хотя бы главное из сокровищ христианских. Смело вошел он в огонь нестерпимый, взял убрус чудотворный с ликом Иисусовым, спрятал возле сердца своего и умчался на коне обратно в Галич.

Боярин Леонтьев с облегчением перекрестился. Иоанн Васильевич — тоже.

— Возопил от ненависти Сатана, из рук которого вырвал князь Роман Галицкий самое главное сокровище, и поклялся отомстить самым страшным образом. Дождался он того часа, когда отнимет воитель православный от своей груди неодолимую для бесовских сил святыню, набросился на него и вырвал благородное сердце. После чего помутил рассудок жителей Великого княжества Галицкого, и поднялся с мечом брат на брата и сын на отца. Долго убивали люди друг друга, после чего, утомившись от крови, передали души свои с землями и имуществом в руки диавола. Обрадовался нечистый, снес с земли Галицкой все храмы, церкви и святыни православные, разорил до конца и уничтожил. И не стало более с тех пор на земле Галицкого княжества. Однако душу воителя православного спасли ангелы небесные, вознеся к Господу нашему, и убрус священный забрали. Душу князя Романа Господь принял, убрус же повелел на землю вернуть в руки праведников и люда православного, наказав прятать от глаз сатанинских, ибо не оставляет нечистый надежды святыней этой завладеть.

— Ну, хотя бы в размерах школьного учебника русскую историю ты знать должен? — разделывая котлету ножом и вилкой, азартно поинтересовалась Катерина. — Даю тест на сообразительность: где в следующий раз проявился убрус? Учитывая то, что ценность он представляет огромную, беречь его должны с особым рвением, но держать где-то в уютном уголке, чтобы внимания любопытных глаз не привлек. Все же имущество практически чужое, на сохранении, его прячут. Ну, и помни, что далеко вдова Романова увезти убрус не могла. Даю подсказку: в тысяча двести тридцать седьмом году на Руси случилось Батыево нашествие. Могучий стольный город Рязань был взят штурмом за шесть дней, еще более сильный город Владимир за восемь…

— Козельск! — с ходу сообразил Леонтьев.

— …а маленькая крепостица Козельск успешно отбивалась почти два месяца, ровно пятьдесят дней, — закончила Катерина. — Черниговское княжество. По времени и месту примерно совпадает, правильно?

— Оглядели ангелы землю грешную с небес в поисках князей-праведников и увидели, сколь прекрасны церкви черниговские, — продолжил Иоанн, — сколь невероятно древни монастыри Чернигова и набожны люди. И принесли убрус в руки князей Черниговских. Полагаю, ты знаешь, боярин, что князь Михайло Воротынский от древа князей Черниговских род свой ведет? Когда же заколебалось древо православия в их владениях и перекрестились многие иуды из веры православной в ересь католическую, обеспокоились князья Черниговские о сохранности святыни и передали ее в смирении христианском великим князьям Ярославова колена для пущей ее безопасности.

— Хорошо! — потерла животик девушка и откинулась на спинку стула. — О том, что делали на Руси татары Батыя, ты, я полагаю, помнишь? Взяли Владимирское княжество, отдали Ярославу Всеволодовичу, взяли Киевское, отдали Ярославу Всеволодовичу. Новгородцы, на это глядя, предпочли не связываться и сами Ярославу Всеволодовичу всей республикой на верность присягнули. И стал он Великим князем. Как ты понимаешь, при таком раскладе убрус, если он был в Козельске, наверняка тоже Ярославу достался, татары отдали. А если нет — все равно достался, потому как под Ярослава прогнулись все. Сильнее него никого не осталось, и безопасность можно было только купить. Черниговское княжество ее купило и… рассыпалось. Сперва на четыре удела, а потом все мельче и мельче. В общем, свобода на пользу не пошла.

— Если это правда, то почему Ярослав или его дети не использовали убрус для того, чтобы победить татар и избавиться от ига?

— Наверное, потому, что трудно избавиться от черной кошки в темной комнате. Особенно если ее там нет, — рассмеялась Катя. — Наместников батыевы татары не сажали, гарнизонов не ставили, свои законы исполнять не требовали, в жизнь не вмешивались. Мифических ордынских ярлыков, кстати, никто никогда в глаза не видел, хотя по легенде их многие сотни выписаны, и архивы до потолка должны быть ими забиты. Дань орда с покоренной Руси не брала. Так от чего избавляться?

— Как дань не брала? — опешил Евгений. — А как же это: десятина во всем — в хлебе, скоте и людях?

— Это уже при Сартаке, после смерти Батыя, через четверть века после нашествия орда попыталась лапку Великому князю в кошелек запустить, но Александр Невский приказал сборщиков податей перебить, а потом съездил в орду и открутил Сартаку уши за наглость. Тем все и кончилось[50]. А когда татары сунулись сюда после смерти Александра, то сын Невского князь Дмитрий в тысяча двести восемьдесят пятом году им вместо дани люлей отсыпал и вышиб к чертовой бабушке, — сладко потянулась девушка. — Лично меня всегда удивляло, почему в учебниках не пишут о том, что татарское иго началось с татарского разгрома? Вроде как неоспоримый исторический факт. Даже Карамзин, и тот его признает.

— Ладно, пусть ты права, — смирился Леонтьев. — Убрус в России, гуляет из рук в руки, но почему о нем никто ни слухом ни духом?

— Пункт первый: не «гуляет», а тщательно сохраняется правящей царской династией, — поправила его Катя. — Пункт второй: слухи гуляют, и благодаря им убрус стал именно русской религиозной святыней. Пункт третий: у хозяев реликвии серьезное «попадалово». Весь мир знает, где и когда исчез убрус. Сказать, что он в наших руках — равносильно признанию того, что православные ратники принимали участие в захвате и разорении колыбели православия. Иначе откуда он взялся? Для его «чудесного спасения» сроки ушли еще во времена Даниила и Ярослава, а для «чудесного обретения» нужен достойный повод, продуманная легенда. Ну, чтобы кривотолков не возникло. Хотя понятно, что все равно будут. Да еще и «законные наследники» объявятся. Та же греческая патриархия. Кому охота рисковать? Вот и передерживают раз за разом, правитель за правителем. Накатанная колея — это приговор.

— Вот потому-то мы, колено Ярославово, следуя завету Господнему, и передаем сию реликвию из рук в руки, скрывая ее от света и глаз чужих, дабы лапы нечистого не смогли вновь до нее дотянуться, — закончил Иоанн. — Лишь в годины тяжкие святыню в помощь себе призываем, а вместе с нею и силу Господнюю. Надеюсь я, витязь, настанет тот день и час, когда можно будет явить ее миру, не опасаясь сил и злобы диавола. Однако же время сие еще не пришло. Может статься, удастся в Вологде град светлый воздвигнуть.

Царь погрузился в мысли, обошел кресло и опустился в него, постучал пальцами по столу, вскинул глаза на Басаргу:

— Теперь ты понимаешь, отчего я пресекать обязан любые вести о том, где хранится святыня? Сам нечистый стоит за спинами изменников сих, и именно он руками иуд нынешних двигает. Тайну убруса надобно сохранить любой ценой. Ибо велика его сила — и небеса с преисподней местами поменяться способны, коли он в черные руки попадет.

— Ты прав, государь, — признал Басарга, — и хранить святыню я стану пуще прежнего. Однако же князья Шуйские не знают о сем ничего вовсе. Они мстят лишь мне и иных желаний не питают. Помилуй их, Иоанн Васильевич, на коленях тебя прошу!

— Ты жаждешь прощения для убийц своих столь страстно, ровно спасение твое от сего зависит! — удивился Иоанн. — Дай мне Бог такую же силу духовную так врагов своих любить, как ты сие делать умеешь. Трудно устоять перед подобным благородством. Будь по-твоему. Я помилую их, коли они сами попросят меня о прощении и крест поцелуют на верность.

— Благодарю, государь! — с огромным облегчением выдохнул Басарга. — Пойду, сообщу им о милости.

— Нет, постой, — остановил его царь. — Ныне, когда приговор известен, пусть посидят, о душе своей и поступках поразмыслят. Поймут, как жизнью своей правильно распорядиться надобно. Когда на казнь поведут, тогда и прощу.

Низкий берег Москвы-реки напротив Кремля каждую весну заливают поднявшиеся воды, после чего земля не просыхает до середины лета, чавкая, загнивая и издавая зловоние. Посему горожане так это место и прозвали — Болото. Князья московские много раз пытались облагородить наволок. Поначалу они поощряли строительство домов — но строить что-то путное в грязи никто не решался, плохонькие сараюшки и мастерские постоянно горели. Пожарища надоели деду государя Иоанна Ивану Васильевичу, и тот повелел снести все и разбить на Болоте сад. Однако корни деревьев подмокали, они плохо родили и медленно росли, а потому и эта затея оказалась заброшена.

Но что на Болоте получалось хорошо — так это гулянья. Просторная равнина под самыми кремлевскими стенами буквально манила к себе торговцев, желающих покрасоваться удальцов и просто гуляющих горожан. Особенно любимо это место было, конечно же, зимой, когда холода надежно избавляли господний мир от любой слякоти. Однако и летом, ближе к августу, если сухая погода стояла достаточно долго, здесь тоже начинали возникать ряды лавок, на открытых местах устраивались бои — а поглядеть на веселье, прицениться к товару подтягивались зеваки всех сословий.

Именно здесь, на людном месте в день святого Прокопия[51] нанятые в Плотницкой слободе работники начали ладить эшафот. Работа была простой и недолгой: сложить девять столбов в три ряда, бревна на них, а поверху накидать неструганого теса. Для артели в десять человек работы на три часа. Лес везти и то дольше получилось.

Москвичи, непривычные к такому зрелищу, обходили сооружение стороной, словно ощущали струящееся от него дыхание смерти.

Ближе к вечеру на эшафот привезли дубовую плаху — темную от крови, с иссеченным верхом, в два локтя толщиной, а потому совершенно неподъемную. Слуги из Разбойного приказа даже втроем с трудом затащили ее наверх. Вскоре сюда же прибрели два стрельца с бердышами, сели бок о бок на ступенях ведущей наверх лестницы. Стража. Можно подумать, кому-то захочется хоть что здесь украсть!

Поутру, вскоре после появления первых торговцев и покупателей, на трех мокрых телегах сюда доставили приговоренных и их караульных — холопов в стеганых кафтанах и с саблями на боку. Среди люда началось шевеление. Кто-то торопился уйти, кто-то, наоборот, подтягивался ближе к эшафоту, вытягивая шею и пытаясь разглядеть обреченных.

Один из холопов скинул кафтан, оставшись в просторной зеленой рубахе и черных шароварах, опоясался на сарацинский манер матерчатым кушаком, взял с телеги полупудовый топор на длинной рукояти, легко забежал на эшафот, остановился возле плахи, с нетерпением поглядывая то на возки, то на крепостную стену за рекой.

Наконец от Боровицкой башни отделилась кавалькада всадников, вброд пересекла реку, выехала на берег Болота и приблизилась к эшафоту. Холопы зашевелились. Тот, что стоял на эшафоте, подобрал опущенный топор, остальные сняли приговоренных с телеги, поставили на ноги. Басарга, приехавший стремя в стремя с царем, обратил внимание на то, что у князей Шуйских не связаны ни руки, ни ноги, и спешился, взял скакуна под уздцы.

Въевшаяся в плоть и кровь привычка: нельзя сидеть в седле, коли князья перед тобой пешими стоят.

Его примеру более никто из свиты не последовал. Хотя, конечно же, среди придворных Иоанна боярин Леонтьев худородный был один.

— Проводить приехал, Иоанн Васильевич?! — дерзко выкрикнул царю молодой Петр Шуйский.

— Может, проводить, а может, встретить, — спокойно ответил правитель. — Подьячий мой, боярин Басарга Леонтьев, головой за тебя поручился, Александр Борисович, и за сына твоего. Помиловать просит. Скажи, готов ли ты пред образами Божьими крест мне поцеловать, что не станешь более ничего злоумышлять супротив меня и верен впредь останешься?

— Не нужно нам прощения из рук собаки этой! В аду пусть горит с просьбами своими! — оскалился мальчишка. Басарга даже подумал, бросится с кулаками. Но обошлось. — Лучше на плаху взойти, чем ему обязанным остаться!

— Одумайся, Александр Борисович, — попросил старшего князя Шуйского подьячий.

— Погань ты богомерзкая, — ответил князь. — В аду тебе гореть.

Отец и сын брезгливо отвернулись и сами пошли на эшафот, поднялись по ступеням.

— Подождите, — спохватился дьяк Висковатый. — Приговор не зачитали!

— Государь! — взмолился боярин Леонтьев.

— В них столько же ненависти, сколько в тебе благородства, — покачал головой Иоанн. — Я не могу даровать человеку жизнь супротив его желания.

— Бери меня! — потребовал от палача молодой Шуйский.

— Нет, сынок, позволь мне первому, — попросил князь Александр. — Не хочу увидеть, как ты умираешь.

Он повернулся к реке, размашисто перекрестился на купола кремлевских церквей, опустился на колени перед плахой, обнял ее и положил сверху голову.

Палач глянул на Иоанна. Тот кивнул. Холоп вскинул топор, с размаху ахнул им вниз — и голова покатилась по эшафоту. Толпа зевак протяжно выдохнула. Петр Шуйский остановил голову, поднял ее и поцеловал в губы:

— Иду к тебе, папа…

Он опустился на колени, положил отцовскую голову рядом, обнял плаху.

Басарга закрыл глаза.

Послышался резкий выдох палача, и топор с чавканьем вонзился в плаху.

Самые ярые враги боярина Леонтьева перестали существовать. Но никакой радости Басарга по этому поводу, увы, не испытал.

Подпятники — на протяжении всей истории человечества (а нередко и сейчас) створки ворот делались с выступами по краям, которые опускались в отверстия специальных опор, «подпятников», и поворачивались на них. Дверные петли — сравнительно недавнее изобретение, которое зачастую было неспособно выдержать заданную нагрузку либо просто казалось слишком дорогим.

Епанча — матерчатый плащ. Со времен Петра I так стал называться опять же плащ, но коротенький, форменный офицерский.

Векошники — открытый пирог, в который в качестве начинки сваливались остатки всякой еды: грибы, рыба, мясо, сыр и т. д. Сегодня полным аналогом векошника можно считать пиццу. Пластицы — рыба, нарезанная тонкими ломтями, пластами. Все вместе: популярный в XVI веке скоромный пирог с рыбным ассорти.

Ивановский монастырь — ныне Иоанно-Предтеченский монастырь в Москве.

Деревня Плесо — в XVI веке крупное поселение, находившееся в подчинении приказа Большого дворца. Согласно последней переписи, ныне в ней проживают 17 человек, из которых 15 — пенсионеры.

Заволочье — общее название земель, лежащих на восток от Славянского волока; восточнее озер Онежского, Белого, Кубенского.

Иван Васильевич Грозный — великий князь Иван IV. После присоединения Новгорода к Московскому княжеству в 1478 году переселил многих новгородских бояр в другие земли.

Помимо невероятных льгот у монастырей на Руси были и обязанности: содержать увечных воинов, кормить крестьян в голодные годы и привечать за свой счет проезжих путников. Правда, последний обычай, по утверждению путешественников, соблюдался только в отношении самых знатных бояр.

Тайник под алтарем со святынями никаким кощунством в христианской традиции не является и даже имеет собственное название: «крипта» («тайник» по-гречески). В западноевропейской средневековой архитектуре «тайник» в итоге вырос до размеров еще одной, подземной церкви.

Именно Архангельский монастырь, основанный в XII веке новгородским архиепископом Иоанном (1110–1130), дал название возникшему рядом через четыре века городу, а не наоборот, как порою думают.

Как доносил английскому двору Ричард Ченслор в 1554 году: «Непрестанно готовый слушать жалобы и помогать Иоанн во всё входит, всё решает; не скучает делами и не веселится ни звериной ловлей, ни музыкой».

Реформа Ивана Грозного по внедрению народного самоуправления на местах закончилась в 1556 году полной отменой кормлений.

Царицына мастерская — официальное название одного из дворцовых приказов. Царица Анастасия много и плодотворно работала в жанре художественной вышивки, полтора десятка ее работ сохранились по сей день, доказывая несомненный талант мастерицы.

Орехов Спас (он же Хлебный Спас, он же Третий Спас) — 29 августа.

Ганс Тальгоффер — средневековый мастер фехтования на мечах, автор знаменитого «Готского кодекса».

День святой великомученицы Натальи Никомедийской — 8 сентября.

Средневековая олифа (она же — вареное масло) по современной классификации относится к лакам. Хотя, конечно, по защитным качествам давно уступает современным составам.

В XVI веке Юрьев день приходился на 6 декабря.

Судьбищенская битва состоялась в 1555 году. Русским войском командовал боярин Шереметев, но был ранен в самом начале сражения, и командование перешло к боярам Басманову и Сидорову.

Данное чудо описано в истории Свято-Троицкого Антониево-Сийского монастыря. Преподобный Антоний в монастырь вернулся, но почти сразу, в 1557 году, преставился.

Казаки Иван Петров и Бурнаш Ялычев в 1567 году были даже приняты в Пекине и вернулись в Москву с грамотой императора Ван-ли.

Святой Евпл замучен предположительно в 304 году. День его поминовения — 24 августа.

Современное исследование останков царицы Анастасии показало, что она была отравлена сулемой.

Это не ошибка, во главе Разбойного приказа стоял брат знаменитого дипломата Ивана Висковатого.

Губной староста, согласно реформе Ивана Грозного, избирался из бояр и занимался вопросами борьбы с «уголовщиной».

Иван Федорович Мстиславский — царский кравчий, спальник, воевода. Пользовался особой любовью Грозного. Потомок Великого князя Литовского Гедемина.

Петерсемена — общее название привозимого из Европы вина. Самым крупным поставщиком был Петр Семенов, отсюда и прозвище.

Князь Семен Иванович Микулинский (1509–1559), младшая ветвь князей тверских. Не проиграл ни одного сражения. Погиб от раны после победного похода на Литву.

Болок — зимняя повозка; дорожные сани с «болочком» (плетеным верхом, будкой, беседкой).

Перевод средневековой «Азбуки» на современный язык дан в варианте Ярослава Кеслера.

Антониево-Сийский мужской монастырь. Основан в 1520 г. на р. Сия, притоке Северной Двины.

Балалайка (от слова балабонить) — просторечное название домры. Балалайка современного вида придумана только в XIX веке Василием Андреевым.

За период с 1552 по 1562 год отмечено много военных стычек, но все они носили локальный характер, не имели заметного военно-политического значения и не требовали от государства особых усилий. Даже в знаменитом Судьбищенском сражении билось всего 7000 русских, в Ливонии численность отрядов не превышала одной-двух тысяч ратников. Для сравнения — в Казанский поход ходило 150 000 воинов.

Усть-Шексна — ныне город Рыбинск.

Чека — это деревянный клин, которым крепится колесо на оси телеги. Возраст, при котором ребенок до нее дорастает, — около пяти лет.

Неопалимая Купина — 17 сентября.

День почитания Сергия Радонежского — 8 октября.

У бескапсульных огнестрелов промежуток между вспыхиванием затравочного пороха на полке и моментом собственно выстрела достигал полусекунды.

В бою за угловую башню Полоцка 5 февраля 1553 года погибло 30 воинов из отряда стрелецкого головы Ивана Голохвастова.

Гетман Радзивилл Черный — князь Николай Христофор Радзивилл (1515–1565).

«Королевские иноземные воины могли хвалиться великодушием победителя: им дали нарядные шубы и письменный, милостивый пропуск, в коем Иоанн с удовольствием назвал себя Великим Князем Полоцким, приказывая своим боярам, сановникам Российским, Черкесским, Татарским, Немецким, оказывать им в пути защиту и вспоможение». (Н. М. Карамзин. «История государства Российского»).

Данные из Никоновской летописи.

В Средние века калибр пушек измерялся весом ядра, которые они могли выстреливать. 6 фунтов — это 2,5 кг, примерно 100 мм по современной классификации.

160 тонн, между прочим.

День святых супругов Петра и Февроньи отмечается 8 июля. Считается благоприятным для любви.

Строительство новой столицы в Вологде Иван Грозный начал в 1565 году.

Ныне в этом месте находится станция метро «Китай-город».

Вопрос старшинства Шуйских над правящей ветвью дискуссионный, однако сами права на трон безусловны — что и привело в 1606 году на царствие Василия Шуйского.

Иван Выродков (годы жизни неизвестны) считается основателем русских инженерных войск.

«По смерти злочестиваго Батыя, бысть во Орде царь сын ево, Сартак имянем к нему же ходил во Орду великий князь Александр Ярославич. Повелением царя приидоша во страны Российския численницы его и изочтоша весь народ российский дани ради. Которых мучителства российскии князи не возмогоша терпети, но лета 6770-го, совет сотворши, повелеша по всем градом побити баскаков оных татарских, точию тех свобождаху, елицы изволиша прияти христианскую веру» (Андрей Лызлов, «Скифская история», изд. 1692).

День Святого Прокопия — 21 июля.