— Что за странный самолет? — спросила Лека.

— Подожди, какой, к черту, самолет, мы не виделись 12 лет, — Алена обняла ее, — какой, к черту, самолет?!

— Да вон, белый, белый альбатрос.

На белой полосе, под белым небом в белесом тумане стоял белый самолет без опознавательных знаков.

— Не знаю, — Алена махнула рукой, — ну, как ты там?

— А откуда он? — спросила Лека.

— Что за прихоть?! После вековой разлуки — вдруг самолет! Да тут каждую минуту что-то садится и что-то взлетает. В мире двести стран. И каждый день появляется новая. Дался он тебе! Ну, двинули.

Она обняла Леку, и они пошли по летному полю, покачиваясь. Два подсолнуха в июле.

Легкий смех витал над полем.

Алена забросила баул в машину, и они покатили.

Мерседес был открытый, и теплый ветер развевал Лекины волосы.

— Тебе бы пошел открытый Ролс-Ройс, — сказала Алена, — ты стала еще красивее. Как это у тебя получается в той стране? С вашей едой, с вашей радиацией.

— Если родилась красивой, — пропела Лека, — значит, будешь век счастливой.

— Какие у тебя зубы, Лека, — в 33 года такие зубы!

— С вашей едой, с вашей радиацией.

— Натюрлих. В нашей богатой Германии столько женщин с ужасными зубами. Если б у тебя были плохие, Гюнтер бы тебе сделал восхитительные. Он Паганини зубов. Его бормашина летает, как смычок…

Они мчались из Кельна в Аахен. Был чудесный августовский полдень. Что-то шептала пшеница. Свистел соловей.

— Ах, Германия, — повторяла Алена, — ах, мой милый Августин, сладко спи…

Они подъехали к трехэтажному дому в центре райского сада. За забором ржала лошадь.

— Герман, — нежно позвала Алена.

— Это твой муж? — спросила Лека.

— Муж Гюнтер, я тебе говорила, — поправила Алена. — Герман — конь. Ему три года, гордость Аахена.

Они въехали в сад. Пахло розами. В пруду плавало три лебедя.

Герман приветливо ржал.

— Ты будешь катать мою лучшую подругу, — Алена обняла его, — гут, Герман?

— Гут, гут, — Герман в знак согласия закачал головой.

— А это майне хауз, — Алена повела рукой, — шедевр Ханса Шпреде — лучшего зодчего Аахена.

— Лучший зодчий, лучший конь, — произнесла Лека.

Алена не слышала.

— Лестница — каррарский мрамор, — продолжала она, — «ПИЕТА» Микеланджело из того же. Стол — стекло Мурано, ножки — Бурано, плыл на корабле из Венеции. Сначала морем, потом по Рейну.

— Стол путешествовал больше, чем я, — сказала Лека. — Ты живешь в немецкой сказке.

— Братьев Гримм, — согласилась Алена, — а это мой маленький Мук, слышишь?

Откуда-то снизу доносился рокот бормашины.

— Гюнтер, бедненький, работает с утра до вечера. У людей болят зубки, и мой маленький Мук их спасает. Кабинет у нас на первом, мы — на втором, отсюда виден майне либе Аахен.

— Ты любишь свой Аахен? — спросила Лека.

— Обожаю — чисто, тихо, уютно. Даже ночью можешь спокойно гулять. Никто не подойдет. А как он тебе?

— Я еще не гуляла тут по ночам, — Лека рухнула в кресло. — У вас бывают белые ночи?

— В Германии есть все! В Киле пожалуйста — сколько хочешь белых ночей.

— Разведенный Дворцовый мост?

— Перестань, что за глупая ностальгия? Ты впервые на Западе?

— Да, — ответила Лека.

— Тридцать три года не выезжать! Как ты только выдержала?

— Бормашина не останавливается? — поинтересовалась Лека.

— У людей болят зубки, — повторила Алена. — Прости за бестактный вопрос — на что ты живешь? На зарплату филолога?

— Продаю наследство, — ответила Лека, — камни, ожерелья. По камню в месяц. Волшебное ожерелье кормит меня пять лет…

— А у нас — бор-машинка. В прошлом году купили дом в Чили.

— Дальше не было?

— Аахенцы любят экзотику, — объяснила Алена, — и потом, в Чили у нас родня — дядька Гюнтера Вольфганг и тетка Амалия — чудные старики, поселились там сразу после войны.

— А где жили «до»?

— Перестань, кого это сейчас волнует. Мы с Гюнтером очень увлекаемся лошадьми, у нас прямые контакты с орловским заводом.

Бормашина звучала ровно и уверенно. Гюнтер зарабатывал на орловского рысака.

— Лучшие люди Аахена носят зубы моего Гюнтера, — продолжала Алена, — бургомистр Шванц, судья Шмук, пастор Швабе…

Алена еще долго перечисляла лучших людей Аахена с зубами Гюнтера. Лека рассеянно слушала.

— Кстати, у Рольфа тоже наши зубы, — вдруг сказала Алена.

— Неужели, — удивилась Лека, — а уши?

— Перестань издеваться. Совсем неплохой мужик. У него пивной заводик. Я тебя с ним познакомлю. Он скоро будет здесь. Давай пока быстро окунемся — и за стол.

Они барахтались в бассейне посреди сада, брызгались, визжали, потом долго вытирались махровыми полотенцами, и, наконец, сели прямо на траву, где был накрыт стол с яствами — итальянские сыры, финские колбасы, фрукты из Африки, таиландский перец и большая бутыль мозельского вина «Молоко моей матери». Посреди, на вертеле, красовался кусок жареной оленины.

— Гюнтер вчера сам подстрелил на охоте, — похвасталась Алена, — олени — его страсть.

— Почему именно олени?

— Гюнтер говорит потому, что ничего благороднее он не встречал. Он никогда не пойдет на оленя с ружьем — он пронзает их стрелой из лука. Настоящий германец — стреляет не хуже своих предков. Он вообще отменный стрелок — это у него от бормашины — там тоже надо быть точным, особенно когда лечишь нерв… Отрезать тебе кусочек?

— Оленя не ем, — ответила Лека.

— Это еще почему?

— Налей мне шампанского, — Лека подняла бокал, — «оленя ранило стрелой — и лучше не найду я фразы».

— Я больше не занимаюсь Шекспиром, — сказала Алена и вновь разлила шампанское, — ты замужем?

— Нет, — сухо ответила Лека, и Алена поняла, что о личной жизни она ничего рассказывать не будет.

— А Володя? — только спросила она.

— Он погиб. Мы не успели записаться.

— У тебя был муж?.. Мужья?..

— Это не важно. Я никого больше не любила.

— Что за старая песня, — сказала Алена, — ты должна была устроить свою жизнь.

— Люблю старые песни, — ответила Лека. — Что, бор-машинка не останавливается?

— Ах, бедный Гюнтер, — вздохнула Алена.

Внизу позвонили.

— Это Рольф. Сейчас ты его убьешь наповал.

Рольф походил на пивную бочку, которую забыли заткнуть.

Он сыпал комплиментами, он впился в руку Леки мокрыми губами, он острил.

— Ах, какие у вас глаза, шейне Лекэ, какая шейне шея! А зубы!! Готов биться об заклад — зубы от нашего Гюнтера!

— А вот и нет, а вот и нет, — игриво пищала Алена, — зубки у нас собственные.

— Фантастише! — Рольф хлопал в ладони, — с вашей едой, с вашей радиацией!

Леку качнуло.

— Объясните мне, шейне Лекэ, — продолжал Рольф, — варум в вашей варварской стране живут такие красавицы, а в нашей, цивилизованной — бигейме?!

— Говорят, варвары были красивы, — ответила Лека, — дикари красивы.

— Ну уж, ну уж, — возразил Рольф, — а Пушкин?

— Я специалист по Шекспиру, — сказала Лека.

— Надеюсь, ваш муж — не Отелло, — крякнул Рольф и ржал минуты четыре. Немецкий живот стучал по венецианскому столу, переплывшему Рейн.

— Я пойду за шампанским, — сказала Алена и скрылась.

— Ну, и как вам Аахен, шейне Лекэ? — Рольф наконец перестал ржать.

— Ах, Аахен, — вздохнула Лека, — ах, мой милый…

— Вы хотели бы здесь жить? — спросил Рольф.

— Только с милым Августином, — сказала Лека.

— Нет, серьезно, — Рольф подобрал живот, — я холост.

— Очень приятно, — сказала Лека.

— У меня большой дом. Вы могли бы жить у меня.

— В Аахене все такие прыткие?

— Я человек дела, — заметил Рольф, — у меня три пивных завода, земля, рощица в Баварии, вы подумайте, Дездемона.

— Уже думаю, — сказала она.

Рольф начал рассказывать смешные истории из жизни любителей пива.

— Недавно одна компания выдула две бочки пива и, не найдя поблизости туалета, — Рольф начал задыхаться от душившего его смеха, — не найдя поблизости туалета, оросила всю Унтер дер Линден, — он гоготал, глаза его налились, — пришлось вызвать поливочную машину.

Вернулась Алена с шампанским, хлопнула пробка, зазвенели фужеры.

— Прозит, прозит! — начала кричать она.

Рольф опрокинул залпом, утерся.

— А еще раз, — начал он, — другая компания выдула три бочки…

— И не нашла туалета, — продолжила Лека.

— Как вы отгадали?

— Я слышала, что в Аахене мало туалетов.

— Но это было в Бремене.

— Тогда пардон.

— Так вот, не нашла туалета, — Рольфа вновь начал душить смех, — и прямо всю Милитэрштрассе, ну прямо всю!..

— Рольф, — сказала Алена, — ты мог бы оставить несколько смешных историй на потом?

— У меня их много, чего жалеть?

— И все же.

— Как хочешь. Я просто хочу, чтобы Лека знала, что у нас от пива лопается больше людей, чем на автобанах! Вы знаете это, Леккэ?

— Найн, я специалист по Шекспиру. «Оленя ранило стрелой и лучше не найду я фразы».

— Прежде, чем его ранить, шейне Леккэ, — заметил Рольф, — неплохо бы выпить баварского пивца. Шекспир где пил пиво?

— В таверне «Золотого Льва», — ответила Лека.

— Ну, вот видите, мы с ним коллеги. И оленя он ел, шейне Леккэ. Приглашаю вас к себе на шекспировский вечер — оленина и молодой «Мозель». Биттешен.

У Леки зачесались руки. Ей захотелось шваркнуть его по харе.

— Данкешен, — ответила она, — но я не одна.

— Можете с Отелло, — заржал он, — и знаете, я человек деловой, чего тянуть — я вам предлагаю руку и сердце.

— У меня мама, — ответила Лека, — я живу с мамой.

— Варум? — не понял Рольф.

— В России живут с мамой.

— Дико, — сказал Рольф, — дикая страна. У нас тоже жили с мамой. В прошлом веке. Муттер должна жить отдельно.

— Мы живем вместе, — повторила Лека.

— Варум, шейне Леккэ?! У нас в Германии есть великолепные дома для престарелых, фюр альте.

— Вы хотите мою мать сдать в такой дом?! — глаза Леки сузились, — вы хотите мою мать…, — ей захотелось зубами порвать его розовое горло, но она только сказала. — Сдайте свою!

Она ожидала взрыва, пощечины.

Рольф был спокоен.

— Свою я уже сдал, — невозмутимо сказал он, — прекрасный домишко «Роте Розе». Старушка очень довольна. Навещаю ее каждый месяц, а также на Пасху, Рождество. Гуляем, беседуем, потягиваем пивцо. Моя матушка может выпить литра полтора.

— Туалет там есть? — спросила Лека.

Рольф загоготал.

— Наши муттер будут жить вместе.

— Моя не пьет пива, — сказала Лека.

— Кайне проблеме! Что она пьет?

— Шампанское, французское шампанское «Вдова Клико»…

Рольф укатил, обиженный.

— Зачем ты так его? — спросила Алена.

— Пахнет пивом, — объяснила Лека.

— Есть освежающие средства, — ответила Алена, — или ты предпочитаешь, когда от мужика пахнет водкой?

— Где Гюнтер? — Лека решила поменять тему. — Хочу видеть Гюнтера! Где он?

— Да вот же. Ты разве не слышишь?

Снизу доносился нежный шепот бормашины. — Гюнтер всегда со мной…

Рольф появился на следующее утро, Лека еще лежала в кровати.

— Я думал всю ночь, — начал он.

— Выйдите, — попросила она, — я наброшу халат.

Она вышла в салон.

— Бедный Рольф! И о чем же вы думали всю ночь?

— Я принял решение: ваша муттер будет жить с нами!

— Вы джентльмен, Рольф. Но у мамы несносный характер!

Она командует.

— Ради вас, шейне Леккэ…

— Данкешен. Тогда я звоню, чтоб она собирала детей и выезжала.

— Каких детей?

— У меня трое детей, майне либе.

— Их фарштейн нихт, — заволновался Рольф, — их…

— Что же тут фарштейн нихт — дети, киндер, от каждого мужа — по киндер.

— У вас было трое мужей, драй? — Рольф для точности изобразил число на пальцах.

— Четверо, — поправила Лека, — но один не мог. Он стрелял из лука, и стрела угодила ему… Вы понимаете меня, Рольф?

— Я, я! Гюнтер тоже стреляет из лука.

— Ну, так вот, — продолжала Лека, — мы обошли всех светил — никто не помог. Пришлось с ним расстаться.

Рольф икнул.

— Не переживайте. Остальные из лука не стреляли, и у них получалось. Родила разбойников, все трое сорви головы, драки, мат, гашиш. Хотела их в тюрьму — не берут — переполнено. Может, в Германии придут в норму. И потом, говорят, у вас тут тюрьмы, как у нас санатории.

— Не знаю, не сидел, — Рольф был раздражен.

— Варум? — спросила Лека.

Рольф встал и вышел.

— Зачем ты с ним так, — сказала Алена, — он уже не молод. Ему нужен покой.

— Пусть не ищет таких жен, как я, — отрезала Лека.

Два дня Алена думала, как выдать подругу замуж. Она хотела, чтоб Лека жила с ней рядом, как когда-то, в далеком Питере. Наконец, она решила устроить званый вечер.

— Будет весь холостой Аахен, — сказала она Леке, — выбирай.

— Дала б ты мне отдохнуть, — только и ответила та.

Вечером собрались холостые аахенцы. Все блистали умом и белыми зубами.

— А где Гюнтер? — спросила Лека.

— Он внизу. И потом — он женат. Выбирай, тебя пожирают глазами. Немцы любят русских жен не меньше, чем пиво.

За Лекой ухаживали, поили шампанским, что-то шептали на ухо. Потом ее захватил высокий томный заика.

— Сказочно богат, — шепнула Алена, — продает верблюдов в Арабские Эмираты.

Весь следующий день Лека провела с Фридрихом. Он не только продавал верблюдов арабам, но и рис Китаю и сакэ — Японии.

— Видите ли, — объяснял он Леке, — я продаю странам их традиционный продукт.

К вечеру он тоже предложил Леке руку.

— Медовый месяц мы проведем на слоне, — пообещал он.

— У меня мама, — начала Лека.

— О, муттер, муттер, либе муттер, — продекламировал Фридрих.

— И она будет жить со мной.

— Ради Бога.

— И у меня четверо детей.

— У меня трое, — заметил Фридрих, — пусть у них у всех будет русская бабушка. И русская мама.

— Вы хотите, чтоб я воспитывала ваших киндер? — спросила Лека.

— Натюрлих. Я ведь дома не бываю. Надо доставить макароны в Италию, апельсины в Египет, палочки в Токио. Мы будем видеться редко, но мне будет приятно, что дома ждет верная жена.

— С чего вы взяли, что я верная?

— Все русские жены верные. Вы не слыхали? Вы будете сидеть дома и ждать меня, — заключил он, — как это там у вас? «Жди меня — и я вернусь, только очень жди…»

И вновь Леке захотелось влепить оплеуху.

— Я изменяла, — сказала она, — я работала проституткой, в Москве, с иностранцами, в отеле «Националь».

— Как?!

— Тссс, Алена не должна знать.

— Альшулдиген, — начал заикаться Фридрих, — к-крокоди-лы. Я должен лететь в Африку — к крокодилам.

Он вылетел, чуть не сбив Алену…

— Что ты ему такое сказала?

— Если ты вздумаешь меня еще с кем-то познакомить, — сказала Лека, — я пошлю тебя к чертовой бабушке! И улечу домой.

— Кретинка, — взорвалась Алена, — почему ты не хочешь жить в цивилизованной стране?! Ездить по миру, скакать на лошадях. Ты заслуживаешь этого! Немецкий муж всегда обеспечен, всегда выбрит, предупредителен, в начищенных туфлях. Хочешь взглянуть на туфли Гюнтера?

— Хочу видеть Гюнтера, — сказала Лека, — живого Гюнтера!

— Еще увидишь. Ты тут всего несколько дней, — Алена раскрыла шкаф. — Взгляни, как отглажены брюки! Все сорок восемь пар. И потом, — она хлопнула дверцей, — кроме «майне либе» я от него ничего не слышала.

— А бормашина? — спросила Лека.

— Перестань! Почему ты не хочешь стать «майне либе»?!

— Я ею уже была.

— Еще. Надо все время быть «майне либе». В Аахене это возможно.

— В Аахен я приехала дышать розой, — ответила Лека.

Ночью позвонил Рольф.

— Согласен на киндер, — сказал он, — я ведь в молодости тоже любил побуянить. Давайте с детьми!

— А бабушка? — спросила Лека.

— Какая бабушка? — трубка в руке Рольфа задрожала.

— Гроссмуттер, — объяснила Лека, — скоро девяносто, я даже не знаю, как она перенесет самолет.

В трубке начало происходить что-то страшное — она хрипела, кашляла, охала, рыгала.

— О гроссмуттер не может быть и речи! — рявкнула трубка.

— Варум? Она обожает Гете, она плачет на Брукнере. Правда, она храпит. В Санкт-Петербурге она будит весь дом.

— У меня она будить не будет! — Рольф бросил трубку.

Лека сказала Алене:

— Мы можем пойти пройтись, как в школе, после уроков?

Они пошли шататься. Алена воспевала немецких мужей.

— Возьми Гюнтера — я его никогда не видела пьяным, не видела грубым, не видела…

— А вообще видела? — перебила Лека.

— Ты стала злой, — сказала Алена, — опрокинем по кофе?

Они не успели заказать — подошел дистрофик в рваных джинсах и африканской рубахе.

— Пирмин Вук, — представила Алена, — зеленый, защита окружающей среды.

Пирмин Вук с места в карьер спросил у Леки, каково состояние Невы и что с Финским заливом. Потом они ели вместе траву. Пирмин повел ее на демонстрацию против загрязнения Рейна.

Два вечера они кормили детенышей морского льва. Наконец, Лека бежала.

— Где зеленый? — поинтересовалась Алена.

— Жрет морской ил…

Вечером появился Рольф.

— Согласен на бабушку, — сказал он, — только признайтесь, кто у вас есть еще?

— Кузен с женой, — ответила Лека, — сестра с любовником и две подруги с семьями.

Рольф приподнялся.

— Но вы не живете вместе? — с надеждой спросил он.

— Пока нет. Но если будет большой хауз…

Рольф тяжело задышал, правая щека задергалась.

— Но пока волноваться нечего. Мы их сюда не возьмем, только в гости, на месячишко-другой…

Рольф вытер большим платком мокрый лоб.

— Майне либе, — сказал он, — как вы думаете, бабушке будет удобно на первом этаже?

— Не очень. Она боится воров.

— В Германии?!

— Она плохо соображает — Германия, Зимбабве, Лаос — для нее все Россия.

— Тогда она будет спать в гостиной.

— А храп? — спросила Лека.

— Не страшно, я тоже храплю.

— Вы мне об этом не говорили.

— Для вас это имеет какое-либо значение?!

— Решающее! — ответила Лека. — Мы будем спать в разных комнатах.

— Даже в медовый месяц? — ужаснулся Рольф.

— Особенно. У вас есть деревянная кровать Луи 16-го?

— Зачем? — не понял Рольф.

— На другой я не могу уснуть. Поезжайте, купите. У вас денег хватит?

— Что за вопрос!

Рольф помчался за кроватью.

— Что ты вытворяешь? — вздохнула Алена.

— Быстрее, — Лека начала складывать вещи.

— Куда — быстрее? — Алена ничего не понимала. — Скоро вернется Рольф.

— Через час у меня самолет, — ответила Лека.

— Какой самолет?! Ты сдурела! Самолет у тебя через месяц!

— Я поменяла билет. Ты можешь отвезти меня в Кельн?

— Майн гот, — Алена схватилась за голову, — ты ж еще не видела Германии, Аахена, моего мужа!

— Поцелуй его. Скажи, что он произвел на меня незабываемое впечатление, — Лека уже стояла у дверей с баулом в руках. Убитая Алена горько смотрела на нее.

— Ты не хочешь остаться в Германии? — спросила она. — Тут все хотят остаться — арабы, турки, вьетнамцы…

— По коням! — прокричала Лека и прыгнула в машину.

В этот момент к дому подъехало два «мерседеса» с женихами и букетами и «зеленый» на сломанном велосипеде.

— Съезжаются к загсу трамваи, — пропела Лека, — там красная свадьба была… Жми на газ, Аленушка.

Они понеслись, как сумасшедшие.

— Быстрее, — приговаривала Лека, — здесь нет ограничения скорости, быстрее!

— Ты что, не знаешь, что «мерседес» слабак, — ответила Алена, — если б могла, я б взлетела.

Мелькали кирхи, коровы, пшеницы.

— Ах, мой милый Августин, — распевала Лека.

— Заткнись! — попросила Алена.

Они долго молчали. Ветер раздувал их волосы.

— Помнишь белую ночь, — сказала Алена, — после выпускного бала?

— Эту белую ночь не забыть никогда, — пропела Лека.

— Разведенный мост, белое небо. Белый воздух…

— Разве можно заснуть, когда ночь так светла, — Лека продолжала петь.

— Белую реку… Ты помнишь, как мы мечтали в ту ночь?.. Где все это, Лека? Ты помнишь Вадика? У него всегда не хватало на лимонад, и мы сидели на скамейке в Летнем саду. Ах, Вадик, Вадик…

— Он так тебя любил, — вздохнула Лека.

— И я… Неужели еще где-то остались земли, где умирают от любви…

Она резко затормозила. Они потащили вещи на регистрацию.

Алене разрешили проводить Леку до трапа.

Они шли по летному полю, две девочки, две подруги из Ленинграда, и молчали. Что-то сжимало им горло.

Так дошли они до самолета Аэрофлота, и, не останавливаясь, прошли мимо. Они двигались к белому самолету без опознавательных знаков. Он все еще стоял там, на белой полосе, под белым небом.

Трап был подан. Они взошли по нему.

В салоне было светло и пусто.

Заработали моторы, и самолет покатил.

— Куда мы летим? — спросила Лека.

— Куда глаза глядят, — Алена смотрела в иллюминатор.

— А Гюнтер?

— Кто это? — спросила Алена.

Самолет вырулил на взлетную полосу.

— А как все твои? — спросила Алена, — мама, дети, бабушка?

— У меня никого нет на этом свете, — сказала Лека.

Самолет взлетел и прорвал тучи. Брызнуло солнце.

Самолет взмывал все выше.

Они не знали, где он приземлится.