Вы ЗНАЕТЕ мой девиз?

Он такой же, как у братьев Кеннеди: «Никогда не убиваться!»

Поэтому когда всё плохо, я говорю себе, что всё хорошо.

Мой соперник по теннисной партии — мерзкий малый. Его улыбочка действует мне на нервы, как игра на фортепьяно соседских детишек. Он из тех, кто качает свои дельтовидные мышцы перед зеркалом, а по вечерам пишет левой рукой любовные письма и даёт их читать на следующий день своим корешам.

У каждого из нас еще по сету, но этот импо́ ведет со счетом пять — два в решающей партии. Сдаётся мне, братцы, что если третий тур будет его, то козлом станет ваш смущённый Сан-Антонио, чей смэш, класс и бронзовые ноги вызывают восхищение у целой орды зрительниц. In petto[2], ибо я не только теннисист, но и латинист, я взбешён, я в отчаянии! Мои пальцы побелели на ручке «пенисной» ракетки, как выражается мой товарищ Берю. Проиграть этому недоноску, мои девочки, этому ничтожеству, которое изрыгает собственную гордыню так же, как пердит старый осёл, который выпускает в воздух сигнальные ракеты, прежде чем заговорить; который заранее продумывает свои жесты, который ликует от своей победы, прежде чем одержать её, который презирает инстинктивно, который тщеславится, который гарцует глазами, который привлекает к себе внимание, выделывается, выставляется, кривляется, который носит свой пупок, словно пещеру Али-Бабы, словно храм, словно противоатомное убежище, словно шрам от небесного циркуля. Быть побежденным этим никем, этим ничем, этой гнильцой, этим павлиньим хвостом, этой гирляндой с праздника Четырнадцатого июля, этой манишкой без крахмала, этим пустым смывным бачком, этим колоколом без барабанных перепонок, этим te deum[3] без де Голля! Чтобы Сан-Антонио, и был побеждён этим!.. Меня задевает, раздевает, разбивает, уделывает, делает из меня посмешище, убивает во мне личность, притесняет, унижает, разрушает, причиняет боль, лишает человеческого достоинства.

Мячик влетает словно ядро. Я принимаю его вяло.

«У тебя что, сачок для бабочек, Сан-А?» — подтрунивает моё подсознание.

Войлочный мячик вдруг становится свинцовым и падает на красный песок у моих ног.

Этот теннисный корт превратился в арену, на которой делают пробоины в твоём имидже, Сан-А! Твоё достоинство агонизирует, словно обескровленный бык. Оно вот-вот сдохнет под солнцем Лазурного Берега, и его поволокут за рога как старого умершего рогоносца в братскую могилу для поверженных гордецов.

— Сорок-тридцать! — объявляет бесстрастно-металлический голос судьи, сидящего на высоком стульчике де Голля в детстве.

Нет худшего страдания для проигрывающего, чем слышать безжалостный счёт от теннисного арбитра, двоюродного брата робота, молочного брата жирафа, друга детства вокзального громкоговорителя!

Сорок-тридцать, друзья мои!

Сорок у паршивца с дымящейся улыбочкой, тридцать у меня! Если он выиграет этот гейм, это будет его шестой. То есть решающий мяч в ракетке этого паршивца! Кубок выпадает из моих рук, как кишка у Гаргамели[4]. Уплывает от моего рта и от столика из почти красного дерева, на который Фелиси поставила бы его с благоговением.

Вместо триумфального кубка — чаша с горечью, Сан-А. И всё потому, что какой-то прыщ тебе нагадил в душу со своей мерзкой улыбочкой. Грусть и злость вонзаются в меня, словно копья гнева. Нет ничего более пагубного, чем гнев! Он действует на надпочечники, которые выбрасывают адреналин в кровь, а от него сужаются артерии, что может привести к инфаркту! Так что спокойно, Сан-А. Спокойно…

Слей свою злость и успокойся, дорогой!

Малый напротив уже празднует победу.

Надо видеть, как он играет с мячиком перед последней (как он считает) подачей. Ударяет несколько раз о землю, обтирает о свои белые шорты, затем взвешивает на руке, как ваша подружка взвешивает ваши бубенцы после пользования в знак восхищения и признательности.

Неожиданно я успокаиваюсь. Мой мозг становится шезлонгом. Там, за сеткой, это чмо натягивает свою гордость, словно гамак, и предаётся блаженству. Он играет на терпении, растягивает выигрыш. Добротная эякуляция должна подготавливаться! Ведь после апофеоза будет пустота. Свой решающий мяч он должен облизать, словно фруктовое мороженое, засунуть во все дырки, любовно вылепить своими руками…

Время как будто остановилось. Такт-пауза. Безмолвное солнце заливает светом площадку. На трибуне застыли зрители в жандармских кепках, свёрнутых из газет.

Малый напротив смотрит на меня, предвкушая удовольствие. Он содомизирует меня глазами.

«Ну что, ты подаёшь или нет, хмырь?» — говорю я ему мысленно.

Он подаёт. Р-р-ран! Летит… Слишком далеко, за линию корта.

— Аут! — роняет судья.

Мой визави на мгновение опешил. Надо сказать, что до сих пор у него были точные подачи. Он трёт правый глаз, как будто хочет показать, что какая-то злосчастная песчинка была причиной этого промаха. Повторяет свой номер на публику со вторым мячом. Пока он мотает катушку, я замечаю какое-то пятнышко света у его ног. Солнечный зайчик, отражённый каким-то гладким предметом. Словно огненный жук, зайчик карабкается по моему сопернику, подползает к его лицу, огибает глаза и замирает, подрагивая, на лбу. Почти-победитель собирается, затем выполняет движение, словно тянет карамель.

Он готов. Мяч поднимается в воздух, ракетка ударяет плавно, как в замедленном кино. Я успеваю заметить, как сверкнуло световое пятно и попало в глаз моему сопернику.

Шум на трибуне. Мяч попал в сетку.

— Ровно! — произносит арбитр бесстрастным голосом.

Улыбка у малого исчезает. До него вдруг доходит, что его техника расстроилась, и он несколько удивлён. Не обеспокоен, нет, ещё нет, просто удивлён. Ибо в самом начале бедствие только удивляет перед тем, как навести ужас. Прикиньте, в сороковом, например, когда треснула линия фронта в Седане… Мы сначала не запаниковали, мы переглянулись и сказали почти с улыбкой то, что мне шепнули многие уважаемые люди впоследствии: «Ну, ничего себе!» Точно так же восьмого мая тысяча девятьсот второго года, когда жители Сен-Пьера на Мартинике увидели, как поползли огненные слюни со склонов Плешивой горы, они воскликнули: «Забавная штучка, и что же с ней делают?» И ещё вот, когда Сен-Карлос-Евангелист припылил с простёртыми руками в позе спасителя, вместо того, чтобы сделать ноги, они сказали «да». А зачем убегать, если уж на то пошло, ведь искупитель с двойной крестовиной пришёл их спасать?

Если что и губит гражданина Франции, это любопытство. Настоящая кривая сорока. Ему обязательно надо потрогать, он сначала проглотит, а потом будет читать описание микстуры «спаси меня ещё разок, посмотрим, что это такое». Самое смешное — это то, что он считает себя левым, тогда как он последний из монархистов Европы. Ибо левый человек ставит справедливость выше порядка, не так ли? А французский гражданин ставит беспорядок выше справедливости.

Я вам об этом говорю так, мимоходом, но подумайте, и вы увидите, что всё не так глупо, как ваше отражение в зеркале!

Итак, мой соперник удивлён. А удивлённый спортсмен — это обвисшая тетива, мои прохвосты. У него слабина в кисти, вялость в плече. Его ракетка перестаёт быть бомбардой и становится веером. К тому же при каждой подаче весёлый зайчик, о котором я вам упомянул выше, регулярно попадает ему в зрачок и снижает точность. Поверьте мне или причешите свои хромосомы, но я выигрываю гейм!

И четыре следующих, мои лапочки! Натурально. Что приносит мне одновременно с победой чудовищную овацию. Обычно теннисная публика сдержанна. Она не ёрничает. Вы никогда не услышите, чтобы вокруг корта скандировали, как на стадионе во время турнира пяти наций. Здесь мы в приличном обществе! Здесь аплодируют кончиками пальцев, а если и издадут возглас, то в сослагательном наклонении, согласовав причастные обороты. Вот только в данном случае воодушевление слишком велико, чтобы выражаться тихим голосом. Невозможно быть в одно и то же время сдержанным и неистовым. Мощный, дикий рёв отдаёт дань моему подвигу. Они благодарят меня за переживание, которое я им дал. Я вошёл в анналы, как некоторые из моих приятелей входят в другие. Мне аплодируют, не жалея ладоней. Мне посылают поцелуи, программки, трусики, фрукты, цветы, ветви. Скандируют моё имя, перемещают его по воздуху всё быстрее и быстрее. Вы меня знаете! Я ликую скромно. Спокойно вытираюсь под опьяненными взглядами девушек, которые выпили бы мой пот победителя вместо эликсира вечной молодости.

Бешенство моего соперника излечило бы от икоты и отбойный молоток. Ставлю висячий замо́к против нормандского за́мка, что он теперь займётся изучением наследия Мао и подхватит желтуху. Он протягивает мне трясущуюся от злобы руку.

— Поздравляю, милейший!

Его милейший не испытывает нежности.

— Вы хорошо играли, — процедил я, отворачиваясь для того, чтобы принять кубок из рук миловидной брюнетки с очень тонкими усиками и очень толстой губной помадой.

Болельщики бросаются ко мне, прыгая как сумасшедшие. Просят у меня автограф, победный мяч, спрашивают который час. Меня ощупывают, удостоверяются в том, что это я, насыщаются мной, отпечатывают в своей памяти, извлекают из неё, увековечивают, проверяют на твёрдость, удостоверяются.

Тем временем арбитр медленно спускается со своего пьедестала, словно белая статуя, которая не выдержала голубиного поноса. До этой минуты я даже не взглянул на него. Он был голосом Юпитера, который вершил суд нашим промахам и нашим подвигам. Каждая поперечина, на которую он ступает, слезая со своей табурет-лесенки, возвращает его на землю. Юпитер, спустившийся на землю, — это некто без имени. Передо мной стоит высокий элегантный господин в белой кепке с длинным пластиковым козырьком. У него большие очки с тёмными стеклами, которые напоминают иллюминаторы с импостом. Арбитр снимает очки и кепку.

Кого же я вижу? Нет, не пытайтесь угадать: вы догадаетесь, и я буду выглядеть глупо.

Старик! Честное слово, друзья мои: биг босс лично, в белом и в отпуске!

Я тру глаза. Он мне улыбается.

— Поздравляю, — говорит он, — ваш финал был впечатляющим, Сан-Антонио.

— Вы, господин директор? Вы здесь?

Я не верю своим глазам. Вам не кажется, что я должен проверить их у окулиста? Промыть. Протереть. Проморгать. Прощупать. Прищурить. Просморкаться. У меня галлюники? От напряжения? Нет, от Старика, мои милые! Я бросаю всё на то, чтобы осознать реальность. Дир передо мной, он улыбается; с лёгким загаром, непринуждённый, элегантный. Тот, кого можно видеть только в голубом двубортном костюме, с орденом Почётного легиона, накрахмаленными манжетами и жемчужиной на галстуке размером с горошину, сияет под солнцем Лазурного Берега. Он красуется в своей белоснежной одежде.

— Я, милый друг! — смеётся он. — И к тому же в отпуске! Со мной такого не случалось последние тридцать лет. О, я держался, конечно! Но можно ли сопротивляться этому массовому психозу всю жизнь? Нет! Вот вам и результат!

Я показываю на место арбитра.

— Я даже не подозревал, что…

— Я подумал, что будет лучше, если вы не будете знать обо мне во время турнира, чтобы не смутить вас.

Привычным движением он гладит свой череп, гладкий как электрическая лампочка. И тут его часы «Пьяже» вспыхивают ярким отблеском. Я смотрю на них, как коридорный смотрит через замочную скважину в номер молодожёнов. Патрон замечает мой взгляд и сдерживает улыбку.

— Спасибо за световые эффекты, патрон, — шепчу я ему на ухо, — они были очень кстати.

— Я не понимаю, о чём вы, Сан-Антонио, — возражает Скальпированный с невинным видом пассажира метро, когда дама вдруг кричит: «Может, уже хватит, бесстыдник?»

— Я хочу сказать, господин директор, жаль, что вы не были в зенитной батарее во время последней войны.

Босс шагает размашистым яростным шагом. Он всё ещё не пришёл в себя после того, как узнал об участии в круизе его фальшивой племянницы.

Хватит с него прикидываться шлангом и чтобы его разоблачал как бабника кто-то из его мелких сошек. Он зол на весь мир и в особенности на меня, которого подозревает в причастности к этой проделке. Он уже знает, что Камилла наставит ему рога. Девочка на сезон! Она устроит разгром на корабле. И он ничего не сможет сделать, потому что ему отведена неблагодарная роль слабоумного дядюшки. Сразу же радость от победы надо мной сменяется безразличием. Старик относится к тем, кто забывает об успехе, как только его добьётся, и думает только о своих неудачах. Заметьте, сила этих людей в их постоянном недовольстве. Человек, которому требуется мало, счастлив, но он не продвигается вперёд. Если бы Эрзог довольствовался малым, холма Монмартра ему было бы достаточно, и он не стал бы себе морозить пальцы на вершине Аннапурны. И ваш Сан-А писал бы строго классические детективы вместо того, чтобы строить сталактиты в своих мозгах и выдавать вам такие штучки, от которых гудят нейроны. Желание как-то помочь другим. Он своё дело знает! У меня вокруг пупка есть забавные штучки, и меня охватывает желание вам их дать, даже если вы их выбросите в мусорный бак.

Есть такие умы, у которых начинает чесаться в окороках от моего чтива. Какая-то поверхностная философия у этого Сан-Антонио, — жалуются сии гипсовые фигуры. Так это же комплимент, Зезетта! Если она простая, моя философия, значит, она хорошая. Простые истины — самые стоящие. Я — медицинская аптечка народной мысли. Механический конструктор философии на каждый день. Сэндвич рассудка, которым утоляют внезапный голод. Когда выходишь из моего буфета, можно свернуть к богатым заведениям, чтобы запастись провизией для пышного стола, чтобы вас обработали люксовым электричеством, натёрли до блеска мозги и позолотили интеллект. Не стоит спорить, что лучше. Уж если нам выпало жить, давайте жить вместе! Жизнь, её надо пережить. Как говорил Икар: «Без крыльев не выживёшь».

В это время года перейти набережную Круазе́т равносильно подвигу. Наводнение из спортивных машин, набитых загорелым мясом. Скопление ляжек и грудей, переплетение ног, цветной калейдоскоп, всплески хрома, канцерогенные запахи бензина и разогретого гудрона. Всё это плавится на солнце под сизыми от пыли пальмами.

Мы затаились на краю пешеходного перехода, готовые броситься в первую попавшуюся брешь. Окружающая среда состоит из временных пешеходов, которые героически пытаются пробиться к своим машинам. Какая-то пара шестидесятилетних мечет молнии. У него внешность внематочного плода, которому не надо было вылезать из банки своего детства, она — крикливая мартышка с мускулами, как у рака. Соломенные шляпы с лентами создают им ядовитую тень. Они трясут кулаками в сторону нескончаемого потока, пёстрого, адского, шумного, дерзкого, припадочного, который наплывает, словно прибой, гудит, оскорбляет, смеётся, поёт и размахивает бесстыдством, словно знаменем.

Надо видеть этих мэнов Лазурного Берега. Бампер к бамперу, все в пыли и в радиоприемниках. Ибо посреди этого треска они еще выдают «привет-девочки» по кругу! Ты улавливаешь голос Клода Франсуа, рвущиеся миндалины Холидея. И еще Шейлу, вы слышали, как поёт Шейла? Она продолжает мужественно вибрировать голосовой щелью, эта деваха, посреди всеобщего гама. Месье Лип невозмутимо выдаёт нам её трели.

Всё это движется беспрерывно. Молодые люди с голыми торсами свешивают ноги с золотистым ворсом из своего автомобиля «триумф». Есть и семейство оплачиваемых отпускников, тех, что вырвались с кровопролитной дороги Наполеона, одуревших от народного празднества, с шезлонгами, прикреплёнными к багажнику на крыше, детскими колясками, матрасами, клетками с канарейками, водными лыжами, эмалированными горшками, японскими велосипедами, баллонами с бутаном. На них майки в сеточку. Мамаша вся багровая от езды и от жары. Внутри ты замечаешь кошку на привязи или бобика, который высунул свой хвост через дверцу как на праздник. Детишки на грани удушения, тёща смело расстегнула блузку и обмахивается журналом «Французский охотник». У страдалицы взгляд угасающий. Она взывает к чересчур голубому небу, чересчур пустому, чтобы скрывать там милосердного Боженьку. Боженька занят своей работой, и безмозглые отдыхающие, которые толпятся вдоль моря, не входят в его производственное задание.

Есть и иностранные туристы. Бесстрастные англичане с рожами, не более фиолетовыми, чем обычно, которые ничем не мучаются, не дёргаются, ни на что не смотрят. Взмокшие бельгийцы с глазами, полными доверия и восхищения. Немцы, спокойные и мягкие, немного озабоченные. Швейцарцы, которые стараются не поцарапать кузов своих сверкающих «мерседесов», осторожно сигналят и включают фары. Скандинавы, такие же идиотские, как и сканди[12], блондинистые, бесцветные, безбашенные, регочут под взглядами прохожих.

Наконец мы больше не можем ждать. Мартышка трясёт своим маршальским зонтом и бесстрашно прёт перед раскаленными мордами машин. Наполеон на мосту Лоди! Собирайтесь к моему белому султану! Мы идём следом. Лавируем среди гавкающих тачек. Нас осыпают градом насмешек и издевательств. Давят на тормоза один за другим. Бамперы делают «бам». Мы отбрыкиваемся. Отчаянные прохожие лезут, нанося удары по колонне машин. Бам-м! Кулаком по капоту! Тум-м! Ногой по колесу. Надо уметь постоять за себя, ребята! Переход через Круазет в разгаре сезона должен уметь сплотиться. Оно того стоит! Если ты не пойдёшь на риск, ты обречён ходить кругами вокруг одного и того же квартала всё лето. Перед нами одна толстая американка получила крылом под зад. Она бранится с техасским акцентом, что в этом мире является наихудшим способом браниться. Сзади одна парочка японцев фотографирует на ходу. Если когда-нибудь я окажусь в Стране восходящего солнца, надо будет попросить фотоальбом японского туриста. Я полагаю, ради этого стоит приехать. Других таких пожирателей фотоплёнки просто нет. На шоссе всё смешалось в большой многонациональной толчее. Наступают на ноги, лезут на головы, обмениваются потом, наседают, седлают, бросаются вперёд, сдают назад, переругиваются, призадумываются, купаются в парах бензина и человеческих запахах. Слипаются. Образуют рой, ломают строй, толкают, рыгают, извергают, водят, вводят, выводят. Гикают. Пукают. Потеют. Размягчаются. Мы чувствуем себя одновременно тестом, скалкой и рукой, которая на неё давит. Позади нас поток нарастает, перед нами он ещё не кончился. Наши тела образуют остров, дрейфующий словно льдина. Старая с зонтиком утонула. Её недоношенный выродок зовёт свою цесарку, издавая пронзительные крики. Он умоляет её явиться вновь, требует её у безразличного мира! Просит у водителей, у прохожих, у пальм, у мсье полицейского в голубой рубашке, который обсуждает с упитанным приятелем ставки на скачках. Вот так и распадаются супружеские пары, когда переходят Круазет летом. Здесь образуются злокачественные опухоли, начинаются преждевременные роды, проявляются скрытые пороки, плавится жир, синеют синяки, девочки чувствуют мужчин, а мальчики — педерастию. Дьявольская эмульсия в сильном брожении. Отвратительный походный шелкопряд, которому не удаётся набрать ход. Но вот появляется надежда. Один совестливый водила подумал, что может задавить пеший люд, и слегка притормозил, чем немедленно воспользовалась орда и выключила его из кровеносной системы. Другие водители осыпают его упрёками, говорят, что он чистоплюй, и что надо было «вломить» (вот именно: вломить) и не смотреть на этих козлов, которые должны ходить по тротуару, а не затруднять движение, которое и без того уже плотное. Ибо движение для автомобилиста — это не то, что ходит, а только то, что едет, да к тому же в одном с ним направлении.

Преодолев множество препятствий, мы достигаем другого берега. Не то чтобы берега, а косы с пальмами и лавровыми деревьями, которые служат укрытием. Приходится всё повторить по другую сторону, прежде чем добраться до берега моря. Да ещё другой караван движется в противоположном направлении. В оазисе оба сталкиваются, смешиваются, злобно смотрят друг на друга! Нет ничего общего между пешеходами, идущими слева направо, и теми, что идут справа налево, ничего, кроме ног и раздражения. Их беды не объединяют их никоим образом. Идти в сторону моря и возвращаться оттуда проистекает из двух противоположных философий. При столкновении оба стада питают друг к другу глубинную, непримиримую враждебность.

— Нет ничего лучше, чем летний отдых, не так ли? — кричит мне Старик поверх полудюжины голов, более или менее загорелых.

Его сарказм порождает бунт. Едкие и жёлчные отвечают, что ему надо было сидеть дома, ибо все эти люди: и — пешие, и — на колёсах мученически несут свой крест на алтарь каникул. Два вражеских солдата, которые сталкиваются лицом к лицу, тесным тайным образом связаны друг с другом узами войны. Здесь же люди, движимые либо собственным усилием мышц, либо посредством механики, являются ярыми пионерами каникул, но каждый по-своему.

Наконец мы вырываемся из этого океана железного лома. Папа становится на край тротуара и окидывает взглядом пройденный путь с видом уставшего победителя, который шепчет: «Я всего лишь человек, такой же, как все, но я сделал это!»

— Посмотрите на их физиономии, дорогой мой, — шепчет он, цепляя меня за руку. — Чудовища, все. Они ужасны! Их лица выражают только ненависть, страх и бешенство. Миловидные женские лица перекошены злобой; самцы — какими бы они ни были атлетами — выглядят словно жалкие гномы. Самые красивые губки всего лишь прикрывают зубы. Смотрите, Сан-Антонио, как они все повыпускали зубы.

Так говорил Биг Босс, и его загорелый череп сверкал на солнце, жонглируя бликами милого сердцу Средиземноморья.

— Кстати, куда мы идём?

— За моим водителем.

— Бозон здесь?

— Я имею в виду своего частного водителя.

Я не знал, что у него он есть. Вообще-то, образ жизни у Папаши ещё тот. Этот мужик не перестаёт меня удивлять.

Мы спускаемся к пляжу, где оголённое человечество тащится от Фобоса. Добросовестно сложившись в правильный ряд, эти обмазанные кремом подставляют свои гнилостные продукты солнцу с тем, чтобы приобрести съедобную внешность. Они поджариваются молча, стоически. Прометеи! Весёлый магомед им отслаивает кожу, обугливает окорока, слепит глаза, вносит сумятицу в их микробную флору. Внушительные как надгробья, они терпеливо сносят на себе шпиговальные иглы. Есть хорошо пропечённые, и есть с кровью, обжаренные и обугленные. Они окрашиваются теплом, они им парят свои попари́. Если бы они могли, они бы выложили свои потроха на горячий песок, раздвинули аналы, чтобы подрумянить сокровище.

— Каково, Сан-Антонио, каково? — стонет Дир. — Вас не тошнит? Вы не испытываете отвращения, когда идёте вдоль этих почти разложившихся трупов?

Мой взгляд задерживается на великолепной блонде, и я отвечаю ухмылкой.

— Н-да, — ворчит мой начальник, — вообще-то, может быть, всё дело в возрасте.

— Да нет, месье, посмотрите на эту группу огромных старух, покрытых целлюлитом и складками. Эти экс-женщины пришли сюда из кокетства в надежде на то, что их кожа, как только побронзовеет, станет аппетитной. Ведь кокетство, месье, если уж на то пошло, это форма альтруизма, которая состоит в том, чтобы стать привлекательнее в глазах своих современников.

Он шагает всё быстрее по фронту лежащего стада.

— Вы знаете, где находится ваш водитель?

— Да, вон там.

Он показывает в сторону волейбольного клуба, на площадках которого мечутся юнцы в шортах.

— Он играет в волейбол?

— Да, у него есть такая причуда.

— Хороший вид спорта, месье.

Я не в своей тарелке. У меня никогда не было приватных отношений со Стариком. Только работа, работа, работа. Я не знаю, как мне держаться. Хочу выглядеть естественнее. Как вообще-то ведут себя на пляже с господином, которого знаешь много лет, но которого от тебя всегда отделял министерский стол из красного дерева с бронзовой отделкой по углам? Нужно как-то подстраиваться, подбирать слова, следить за интонацией и, в особенности, за походкой, не так ли? Вот что самое трудное: шагать рядом с начальником, которого вы видели только сидящим.

Мы подходим к краю площадки с волейболистами. Можно подумать, что они все на спиральных пружинах. Подпрыгивают с места, взлетают и опускаются как поршни. Большой мяч порхает над ними, словно завороженный земным тяготением, но вновь подбрасываемый рукой или её мужской частью: кулаком.

Патрон останавливается, руки в карманах, и смотрит на игру, посмеиваясь.

— Картина ещё та, — вздыхает он. — Как вообще-то нормальный человек может столько корпеть над мячом?

— Для моциона, — роняю я.

— В таком случае можно заниматься физической культурой.

— Это не так увлекательно. В одиночных упражнениях нет страсти, месье, тогда как командная игра захватывает человека. В этом мире нужна побудительная причина для того, чтобы что-то делать. Здесь этой причиной является победа. Эти десять человек объединены волей к победе, и на протяжении матча их жизнь становится как бы осмысленной.

— Осмысленной или нет, но мне нужен мой шофёр! — отвечает Раздражительный.

— Какой он из себя?

— Самый старый!

Я замечаю в команде мускулистого старика, грудь которого покрыта седой шерстью, волосы напоминают мочу, и у него огромные усы, сохранившие рыжий цвет.

— Росс! — неприветливо кричит Почтенный.

В ответ усато-седоватый адресует Старику мимику. Затем, воспользовавшись тем, что мяч ушёл, поднимает руку в знак того, что хочет выйти из игры.

Молодой горилла кричит:

— Эй, парни, друид сваливает!

Его заменяют, и вышеупомянутый Росс покидает песчаную площадку. Персонаж не лишён живописности. У него квадратный подбородок, крючковатый нос, скуластое лицо, глаза почти бесцветные. Его длинные, ниже коленей, белые шорты велики ему на три размера.

— Росс! — говорит Старик на английском. — Наденьте приличную одежду, вы мне нужны!

Росс кивает и исчезает в раздевалке.

— Он англичанин? — удивляюсь я.

— До единой пуговицы на его униформе.

— Не часто бывает, чтобы на службе у француза был британский персонал.

— Не часто, — соглашается Бритоголовый, — и Росс появился у меня лишь в силу обстоятельств.

Родословная Росса и его судьба не входят в число моих самых животрепещущих забот, поэтому я воздерживаюсь от вопроса к Патрону, но он продолжает:

— В тысяча девятьсот двадцатом году мой тесть купил «роллс-ройс». Вместе с машиной британская фирма прислала механика, который должен был обучить французского водителя управлению и обслуживанию автомобиля. Этим механиком и был Росс. За время своей работы он влюбился в горничную моего тестя. Она ему понравилась, и он дал по физиономии шофёру, который был её женихом, и накрепко занял его место. Он женился на горничной и навсегда остался в нашей семье. После смерти моего тестя я сохранил этот ансамбль, то есть горничную, шофёра и… «роллс»! Забавно, не так ли?

Я начинаю понимать, на чём основан образ жизни моего босса: состоятельный брак. В общем, быть шефом полиции — это всего лишь увлечение. То есть не все бобры действуют одинаковым образом, и самые хитрые из них используют свой хвостовой отросток более осознанно, чем другие.

Наверное, в молодости Росс прошёл вечерние курсы у клоуна Фреголи, ибо пятью секундами позже он появляется в безукоризненном мундире из чёрной саржи с золотыми пуговицами. На нём краги, плоская фуражка, серые кожаные перчатки, и он напоминает одного из персонажей Хедли Чейза[13] в обработке Рональда Чарльза.

— Едем! Где машина? — спрашивает мой удивительный директор на языке «Битлз».

— В трёхстах ярдах отсюда, сэр, — отвечает драйвер.

— Вы говорите с Россом на его языке, чтобы не забывать свой блестящий английский? — спрашиваю я патрона, лизнув невзначай.

Он пожимает плечами:

— Вовсе нет, я говорю с ним по-английски просто потому, что он всегда и наотрез отказывался учить французский. Вы знаете, дорогой Сан-Антонио, что наши британские друзья считают, что в этом мире существует один настоящий язык и множество сомнительных диалектов, не заслуживающих того, чтобы задерживать на них своё внимание. Англичанин предпочтёт изучать древнеегипетский язык или санскрит скорее, чем французский или испанский. Росс заставил свою супругу изучить его язык. В связи с чем он снизошёл до того, что остался жить в нашей стране. Но он отправил своё потомство в public-school, как только оно достигло школьного возраста. Сейчас его дети находятся там. Французский период Росса был всего лишь кратким эпизодом в истории этой почтенной семьи.

Росс идет впереди деревянным шагом офицера индийской армии. Входит на ближайшую стоянку, и вскоре я обнаруживаю «роллс-ройс», самый торжественный, самый геральдический, самый вымеренный, самый почётный из всех, что мне доводилось когда-либо видеть. Чёрный как тьма веков, угловатый как Великобритания, строгий как лондонское воскресенье, великолепный, волнующий, с высокой посадкой, он напоминает прекрасно сохранившийся музейный экспонат. Трудно найти диковину, которая сберегла бы столько блеска на удивление публики.

— Хороша старушка, не так ли? — шутит Старик.

Я восхищенно присвистываю.

— Я взволнован, Патрон!

— Это естественно, мой мальчик. С двух сторон от его радиатора на вас смотрят полвека механической славы. Честно говоря, я думаю, что Росс остался на континенте скорее из-за этого авто, а не из-за горничной. Этот «роллс» — это его Жюльетта Друэ[14]. Самая нежная, самая ласковая из любовниц. Когда я смотрю, как он его моет, вылизывает, знаете, что я вижу? Э-ро-ти-ку!

Мальчишки в штанах из махровой ткани, загорелее, чем пряники-хрюшки, разглядывают это видение прошлого, обмениваясь замечаниями на парижском жаргоне.

— Думаешь, это тачка? — спрашивает тот, что помладше.

— Ты что, поплыл? Это хреновина для рекламы, чувак! Они цепляют её позади джипа и таскают по городу для рекламы!

— И что они рекламируют?

— Может быть, цирк? А может, фильм снимают.

Видя, что мы подходим к машине, они предусмотрительно отходят в сторону, словно техники на мысе Карнавал во время запуска межпланетного автобуса.

Старик и я садимся сзади. У меня такое ощущение, будто я усаживаюсь в гостиной. Здесь прохладно, сиденья мягкие. Сладковатый запах старинной кожи и увядших цветов наполняет душу какой-то обонятельной грустью…

Я смотрю вокруг себя хозяйским глазом. Бар из красного дерева. Телерадиоприёмник. Телефон, холодильник. Короче, само изящество, роскошь, изысканность.

— Всё это не родное, конечно? — спрашиваю я, показывая на вышеупомянутые предметы.

— Нет конечно, — шепчет Дир, доставая два фужера из бара. — Каролина (имя, которое дал Росс этой машине, в связи с чем его надо произносить «Кэролайн») — это старая дама, которой оставили её красивое парчовое платье, но под ним у нее нижнее бельё киноактрисы. Хотите холодной ориндж-водки?

— С удовольствием.

Затемнённое стекло отделяет нас от шофёра. Старик снимает допотопную акустическую трубку.

— В сторону Сен-Рафаэля, Росс, будьте любезны.

— Хорошо, сэр.

— А двигатель? — волнуюсь я. — Он ещё родной?

Биг Пахан грозит мне пальцем.

— К счастью, мы отделены от Росса, — говорит он. — Если бы он услышал этот вопрос, ему бы пришлось проглотить таблетку кардиоритмина. Не только двигатель родной, но — даю вам честное слово — о нём не было причин вспоминать с тысяча девятьсот двадцатого года. Не поменяли ни одной свечи, ни одного контакта прерывателя. Говорить о двигателе «роллса» этого года — всё равно что говорить о супружеской измене в присутствии рогоносца или об инцесте — в монастыре кармелиток. Двигатель тысяча девятьсот двадцатого года — это легенда, которую не принято ворошить. Грустная необходимость, которую разрешили раз и навсегда. Знаете, а Росс чуть было не ушёл от меня однажды, когда я спросил его, «нет ли какого-то странного шума в том месте, где находится двигатель». В общем, какой-то пьянчуга попал со своим велосипедом нам под колёса, и мы его протащили с десяток километров.

В самом деле, в машине тихо. Росс управляет точными и мягкими движениями. Он огибает город в поисках автострады, и его тёмный силуэт со спины кажется совершенно неподвижным.

Дорога сужается, и неожиданно мы замедляем ход из-за одной тачки, набитой лохматыми повесами, и которая еле тащится. Росс требует уступить дорогу повелительным клаксоном, звук которого по сравнению с сегодняшними сигналами — всё равно что голос Шаляпина рядом с голосом Сильвии Вартан.

Следует взрыв негодования, и нам грозят кулаками. Вместо того чтобы прижаться к обочине, чёрные кожаны принимаются вилять из стороны в сторону, что является в подобных случаях самым красноречивым способом послать нас подальше.

Бесстрастный голос Росса звучит из переговорного устройства:

— Могу ли я применить механизм тринадцать, сэр?

— Я как раз собирался вам это предложить, Росс!

— Спасибо, сэр.

Росс протягивает руку к приборной панели, рядом с которой панель «Боинга 707» выглядит как у «Ситроена 2CV». Нажимает кнопку из чёрного эбонита. Сразу же передняя часть «роллса» издает рёв истребителя в пике. Просто катаклизм, а не звук! Ни одна евстахиева труба не выдержит такого воя! Слуховые аппараты взрываются, когда получают удар такой силы! Барабанные перепонки лопаются!

Эффект магический: драндулет этих шалопаев делает крутой вираж, въезжает на склон и останавливается, завязнув передними колесами в пашне.

Сирена умолкает. Росс невозмутимо проезжает мимо. Град оскорблений слышится из застрявшей машины, в стиле: «Ну ты, на колымаге! Холуй! Фашист! Голлист! Убийца!»

Полный набор.

Росс притормаживает и спрашивает в трубку:

— Можно ли мне применить механизм пять бис, сэр?

— Да, в самом деле, он будет кстати, Росс, — соизволяет Патрон.

Ещё одно точное движение руки Росса, и задняя часть нашего удивительного автомобиля начинает изрыгать отборные ругательства: «Пошли в ж…, эй, говнюки! А х… не курятина? Глаз на ж… натяну, педрилы!» И так далее. Льётся продолжительный мощный поток.

Старик берёт трубку.

— Я думаю, с них достаточно, Росс, эти пидовки уже далеко.

Конец программы.

Видя моё удивление, мой хитромудрый шеф объясняет:

— Иногда приходится сожалеть о том, что шофёр не говорит по-французски, поэтому я записал документ, который вы только что слышали из уст одного живописного сантехника, сочный язык которого произвёл на меня впечатление. У этого человека просто изумительный лексикон и говор рабочего предместья, не правда ли? Ни один шофёр не сравнится с ним!

Хорош Папа! Какое поразительное открытие после долгих лет совместной работы! У него тонкое чувство юмора, живописный вкус и фантазия. Что же тогда означают его надменные выражения лица? Строгие проповеди? Триколорные воззвания? Думаете, фасад? Одежда некоего персонажа, в которую он облачается, чтобы казаться кем-то?

Непринуждённо он готовит две ориндж-водки, которые принимают вид скорее двух водок-ориндж.

— За успех нашего будущего расследования, малыш!

Я поднимаю фужер на высоту носа. Сквозь стекло бокала рожа у Дира выглядит деформированной.

— За ваш отпуск, господин директор!

Он подмигивает.

— Я рассчитываю на то, что вы нейтрализуете девицу, которую я так некстати представил в качестве своей племянницы, у меня нет никакого желания следить за ней на «Мердалоре», где нам предстоит, извините за каламбур, пасти других овечек!

— В общем, вы хотите, чтобы она не появилась в момент отплытия? — шепчу я после того, как отпил приятного напитка.

— В общем, да, — отвечает Патрон. — Вы изобретательны, дорогой Сан-Антонио, наверняка вы найдёте какой-нибудь способ.

В конце концов, миссия не такая уж и неприятная. Дурачить девок мне не впервой.

— Что вы думаете об этом странном деле? — шепчет Лысый, глядя на пейзаж, проплывающий по сторонам от «роллса».

— Посмотрим на месте, Патрон.

— Я полагаю, у вас уже есть какое-то предположение?

— На первый взгляд можно допустить, что виновник или виновники являются членами экипажа, не так ли?

— Вы так думаете?

— Ну да, смотрите: четыре исчезновения подряд. И ни один из пассажиров не отправлялся четыре раза подряд в один и тот же круиз!

— Надо же, я об этом не подумал, — признаётся босс.

У него едва заметная улыбка. Взгляд голубых глаз как будто уже блуждает в морских горизонтах. Положив руку на кожаный подлокотник, он предаётся размышлениям. Я не мешаю ему думать, тем более что мне нечего ему сказать. Беда в том, что в компании надо о чём-то говорить. Нет ничего ужаснее, чем поддерживать любой ценой некоторые разговоры. Надо шевелить мозгами, мастурбировать их, чтобы брызнуть какой-нибудь темой для разговора. В таком положении ты сдаёшь умственно, изматываешь серое вещество в тщетных потугах. Иногда у меня язык работает, но, честно говоря, лучше получается молчать. У меня призвание молчать. Призвание, которое, кстати, люди не ценят.

— Как вы думаете, Берюрье поедут с нами? — спрашивает Биг Босс.

— Почему бы и нет? Перспектива роскошного круиза должна быть ужасно соблазнительной для простых людей.

— А было бы здорово, если бы с нами был наш любезный Берюрье, — размышляет мой сосед по «роллсу». — Он бычок сообразительный.

— Нет, — уточняю я, — он бык!

Я задремал.

Металлический голос Росса гнусавит в аппарате.

— Не это ли место, сэр?

Он только что остановился рядом с каким-то пёстрым балаганом, над входом в который возвышается дугообразное панно с надписью: «Кемпинг зачарованной медузы». Местечко, несмотря на вывеску, вряд ли можно назвать очаровательным. Я бы даже сказал, что «это место», как его презрительно назвал Росс, напоминает отхожее место.

Конечно, оно находится на так называемом Лазурном Берегу. Конечно, море в восьмистах метрах. Только…

Только оно расположено на обочине Национальной дороги между городской свалкой и цементным заводом. Только… железнодорожная ветка, именуемая «Дековиль», ограждает его по четвертой стороне. Только толстый слой серой пыли покрывает этот гигантский лагерь. Бивак, друзья мои! Лагерь беженцев. Несколько сотен легко одетых семейств влачат здесь своё существование в чудовищной сутолоке. Каждое из них натянуло палатку рядом со своим автомобилем. Самые имущие даже натянули тенты в форме гаража, чтобы защитить свое любимое авто от солнечных лучей. Из громкоговорителей, прикрепленных на концах окрашенных мачт, несётся дробильная, лязгающая, отупляющая музыка. Запахи дурной кухни смешиваются с запахами цемента. Цемент пахнет дерьмом. Почти кухней! От перегретых укромных мест тянутся непостижимые малоприятные запахи. Музыка образует фон, напоминающий своим постоянством шум моря. Но к ней примешиваются тысячи других шумов, образуя какофонию. Сухой посвист небольшого локомотива, который пыхтит на заднем плане. Клаксоны машин туристов, которые въезжают, и туристов, которые выезжают. Крики неугомонной детворы. Перебранка гурий. Истерические транзисторы, всегда и везде!

— Да, — отвечаю я, — именно этот концлагерь!

У меня в бумажнике всё ещё лежит адрес Берю, начертанный его рукой на обрывке крышки от коробочки из-под сыра камамбер.

— О боги! — шепчет Старик. — И такое существует?

Мы въезжаем в эту Треблинку отдыха. Нашим глазам предстаёт кругообразная площадка, в середине которой возвышается постройка с надписью «Офис» (по-американски, будьте любезны).

Росс подруливает туда. Аборигены сразу же окружают «роллс».

— Надо же, дилижанс! — вскрикивает чёрная горилла, покрытая растительностью гуще, чем артишок.

— Это не авто, это средство передвижения! — замечает другой узник. — Смотри на пингвина, который сидит за рулём!

— Идите же и узнайте, любезный! — вяло вздыхает Биг Босс. — Эта фауна меня утомляет.

Я выхожу в этот двор чудес[15] двадцатого века. Шум становится сильнее, запахи беспощаднее. Мой нюх и мой слух подвергаются дикой атаке, я пошатываюсь и опираюсь на капот любовницы Росса, что вызывает нехороший взгляд последнего, ибо на «роллс-ройс» тысяча девятьсот двадцатого года не опираются.

Справа находится источник воды: четыре совершенно дурацких медных крана на концах голых труб, торчащих из земли, словно перископы. Человек сто с вёдрами и бутылками, лейками и пластмассовыми канистрами стоят в очереди животов-ляжек, обмениваясь кислыми замечаниями по поводу медленного расхода воды и неторопливости тех, кто её набирает. Тут и огромные бабищи с непозволительными окороками. Худосочные в чересчур коротких шортах, в мягких шляпах и своих выходных туфлях. Есть и пацанки в стиле Козетты, смиренные, словно сиротки. Есть ворчливые старики. Есть весёлые девушки. Собаки, которые писают везде маленькими старательными струйками. Молодые люди с транзисторами на шее, чтобы ничего не пропустить из рекламы «Астры» или милейшего месье Тригано́[16], который для таких мест всё равно что недремлющий Бог.

Водяная вахта. Погонщики верблюдов в пустыне. На заднем плане маленький локомотив надрывается, таская за собой вагонетки, полные зловонного цемента. Арабы, белые от пыли, суетятся и посматривают на туристок. Вечером у этих мсье будет еще тот загул в их бидонвиле на Лазурном Берегу. Экстаз замедленного действия. Похотливые воспоминания.

Я вхожу в офис: просторная круглая комната, пахнущая кислым пивом и увядшим салатом-латуком. Нечто вроде бакалеи-буфета-приёмной. Здесь продают шоколад и сардины, перезрелые персики и лапшу россыпью, оливковое масло и провансальские куклёшки.

Две личности вопят в два телефона, между которыми нет никакой перегородки. Первый — здоровяк с мощными окороками, причёской ёжиком и шерстью со всех сторон — говорит телефонистке с коммутатора Клермон-Ферран, что он на неё положил; тем временем девица, ляжки которой просматриваются сквозь тесные шорты, щебечет невидимому Рири глупости для военных при луне.

Два малыша терзают электрический бильярд, вспыхивающий жёлтыми и красными огнями, флипперы исступленно хлопают крылышками, словно прилипшие бабочки. Позванивают, позвякивают.

Я подхожу к содержательнице концентрационного лагеря. У неё бледное, отёкшее, намалёванное лицо. Рот в виде фиалки. Глаза трижды подчёркнуты зелёным карандашом. Завиток в виде мыса Фрее́ль! Вместо серёжек — люстры из хрусталя.

— Я ищу человека по имени Берюрье, — говорю я. — Он должен был приехать утром!

Она выдаёт мне улыбку в форме ануса, обхватывающего термометр.

— Это ваш «роллс»? — уклоняется она.

— Он мне не принадлежит, но я имел честь быть его пассажиром!

Накрашенная дама кивает восхитительной головой, что приводит в движение барашки из морщин и складок. Груди идут на штурм третьего и второго подбородков, которые, в свою очередь, дают встряску тому, что некогда было щеками.

— Я никогда не видела такой модели, — говорит она. — Когда она вышла?

— Это проект, который сойдёт с конвейера через четыре года, — осведомляю я её. — Так что с Берюрье? — торгуюсь я, показывая на большую чёрную книгу, в которой записаны имена каторжников.

— Ах да. В самом деле, они приехали утром, очень рано…

Она смачивает палец, чтобы перевернуть страницу, прилипшую к предыдущей с помощью пятна от конфитюра и носового экскремента.

— Они в аллее «Адама и Евы», — осведомляет она, — последней в глубине кемпинга. Я бы их вызвала по громкоговорителю, но сейчас время новостей, и мои клиенты не любят, когда их прерывают.

— Не беспокойтесь, милейшая, я найду сам.

Толпа собралась вокруг «роллса». Машины почти не видно из-за обступившего её народа, до крайности развязного, не испытывающего ни тени смущения и не упускающего случая перекинуться бесцеремонными репликами о предприятиях «роллс-ройса» и его клиентах.

Как только я выхожу наружу, раздается запись с грозным голосом сантехника, выделяющимся в окружающем гвалте:

— Вы что, машину первый раз увидели, козлы? Может, еще штаны снять, чтоб показать вам гвоздь программы? Какого хрена вы тут собрались перед кучей жести?

Толпа расходится с бурчанием. Трудно выдержать убедительный тон сантехника моего Высокочтимого Лиса.

Аллея «Адама и Евы», согласитесь, это многообещающе. Нечто вроде сатанинского… Эдема! Тут наверняка встретятся приморские сосны, олеандры, финиковые пальмы, весь феерический лес. Напоминает «Поля и Вирджинию»[17] с первого взгляда, вот только со второго ты понимаешь, что случай с яблоком уже перевернул всё вверх дном. Что вечное наказание вступило в действие.

Я иду вдоль голубых и охровых шатров, довольно нарядных на вид, но условия жизни в которых красноречиво говорят о человеческой бедности. Все эти ребятишки, барахтающиеся в цементной пыли, они-то как раз и искупают первородный грех.

Некоторые возятся со своими строптивыми плитками. Другие лупят своих чад, чтобы успокоить нервы. Третьи несут вахту над картошкой. Кто-то оснащает свою палатку пластинками «Вапона» по причине комаров, другие мажутся «Пипьолем» по той же причине. У некоторых кожа вся в лоскутах. Красная, даже кровоточащая! Есть непоколебимые, которые читают. Есть те, что пользуются вынужденным бездельем, чтобы покопаться во внутренностях своего «пежо», проверить дюритовые шланги, почистить свечи, натянуть ремень вентилятора. Дамы заняты своей тайной постирушкой в небольшой посудине, полной пены. Нетрудно догадаться, что некоторые «улетают» за неприкрытыми пологами своих усадеб, слышно, как они себя ведут, как используют окружающий шум, чтобы дать волю чувствам. Некоторые из них вызывают чувство жалости, сидя на корточках, как факиры, в своём тряпочном домике. Другие, наоборот, ведут себя по-королевски: Абд-эль Кадер!

Я перешагиваю через отходы, обхожу стороной голозадых малышей. Уклоняюсь от тазов. Занимаюсь слаломом среди домашней утвари. Сорванцы несутся на велосипедах по улочкам, опрокидывая котелки, заглядывают через прорехи туда, где потрахиваются. Есть завсегдатаи, которые соседствуют, радуются тому, что нет дождя, как в прошлом году. В этом отпуск обещает быть прекрасным. Кемпинг зачарованной медузы достоин своего названия! Хотя, по-моему, он больше напоминает кемпинг разочарованной музы!

Повернув голову справа налево, я наконец замечаю старый шарабан Берю. Он тоже займёт свое место в музее. Заметьте, что несколько переднеприводных «Ситроенов-15» ещё можно увидеть на дорогах. Но второй такой коросты, как у Толстяка, просто не существует. Трудно поверить, что она способна передвигаться со своими заплатами на колёсах, картоном вместо стекла, железной проволокой на дверях в том месте, где когда-то были ручки, без крыльев, с деревянными ящиками вместо багажника, свисающими фарами, словно глаза подстреленного кролика.

Справа от того, что некогда называлось автомобилем и каким-то образом ещё остаётся транспортным средством, натянута палатка. Надо видеть, как! Напоминает верблюда. Она наклонилась, согнулась будто слон, который собрался сесть. С какими-то тёмными пятнами. Проветривается благодаря дырам. От неё исходит грязь. И ещё стоны. Я узнаю хрипловатый голос госпожи Берты.

— Нет! Не сейчас! Мсье Феликс! Мсье Феликс, не надо, мой муж тут где-то рядом! А вдруг моя племянница придёт? Прошу вас! О, какой же вы проказник! А с виду такой серьезный, мсье Феликс!

Пауза, и снова голос, уже слабее, уже побеждённый, почти смирившийся…

— А-а-а! Какая у вас конституция, мсье Феликс! Глядя на вас, и не подумаешь! О, опля! Мсье Фффффеликс! Ты так меня хотел, о, негодник! — продолжает супруга Берюрье, сменив регистр. Она включила ускорение, притопила наполную, чтобы оторваться от земного притяжения. Улетела в космос!

От такого сеанса палатка испытывает потрясение, если так можно сказать. Фок-мачта становится призовым шестом. Честное слово, они лезут на него, чтобы закружило голову. Шурум-бурум во всём снаряжении. Спорадические вздутия! Сдутия! Бортовая качка! Протуберанцы! Палатка медленно оседает. Вот-вот упадёт. Рывок в левую сторону срывает два колышка враз. Оттяжки трещат. Лагерь Берю начинает сворачиваться. Груз сорвался с крепления, пошёл вразнос. Голая нога Берты высунулась наружу и дёргается словно призрак. Всё ходит ходуном. Пыхтит. Рвётся. Трещит. Палатка теперь уже на коленях. Шатается, как поражённый бык. Но ещё издает стоны и вздохи. Мольбы. Такое впечатление, будто холщовое сооружение агонизирует, снимает с себя свои защитные функции, покоряется грядущим ненастьям, признаётся в своей слабости. Бушприт сейчас порвёт соседнюю палатку, занимаемую одиночным туристом с худыми коленками и бородкой холостого учителя. Он покуривает свою трубку. Мудреца ты узнаёшь по его манере выпускать дым длинными струйками, мягкими и причудливыми. Мы встречаемся глазами, и он пожимает плечами.

— Уже час это продолжается, — попыхивает он, не вынимая трубки. — Я знал, что палатка развалится. Тем более что её толстый муж натянул её как раздолбай. Она бы не устояла при первом ветре. Вы видели, чем он её прикрепил к колышкам? Шнурками, месье! Да ещё изношенными! Если что и губит кемпинг, так это новички. Они себя принимают за скаутов, а сами ни в чём не разбираются. Натягивают палатку, читая проспекты. Стыд!

Он покуривает и поглядывает на зверя в мешке, который не перестаёт дрыгаться и издавать любовные стоны.

— Для них природа означает подстилку, и они вопят как безумные, если вдруг сядут на муравейник. Стоит пролиться дождю, месье, как они начинают во всем винить небо. Они ругают Бога, как будто их плата за проживание обязывает Всевышнего гарантировать им хорошую погоду…

Надо же, вольный учитель. Может быть, даже священник в гражданской одежде и в отпуске.

Берта издаёт истошный вопль:

— Хватит, мсье Феликс! Я лежу в фасолевом рагу! И ещё, мне кажется, мы вроде как свалили палатку!

Да, уж свалили, так свалили, эпилептики любви. Жилище Александра-Бенуа не устояло, равно как и целомудрие его хозяйки. Шатёр Золотой Парчи[18] принял ещё тот видок. Торчит только конец мачты. Как будто цирк после тайфуна. Фок-мачта держится, но раскачивается диким образом. Ещё одна нога высовывается из-под растерзанного полотна. На этот раз мужская. Я обнаруживаю заготовку в шерстяном носке бежевых тонов. Худая щиколотка с расширением вен, напоминающим Гаронну[19], когда она становится Жирондой. Нога роет землю, словно лапа фокстерьера, ошалевшего от тёплого следа.

— А-а-а! Мсье Феликс, я не могу поверить, не могу поверить, — удивляется восхитительная Берта. — Интеллигент, и вдруг такая страсть. Какой мужчина в вас скрывается! Вы меня убьёте, мсье Феликс. Так неожиданно, я просто поражена. А ведь утром мы ещё не знали друг друга! Вот тебе и раз! Погодите, я отодвинусь, ей-богу, мы перевернули фасолевое рагу! А палатка, смотрите, палатка сорвалась! Вы поможете мне её поставить, пока мой супруг не вернулся?

Но тот не проявляет разговорчивости со своим мотовилом. И поверьте, в связи с обстоятельствами, скромность просто неуместна в этом переплетении верёвок, палок, полотна, фасолевого рагу и плитки. Посреди всей этой продукции «Тригано»!

Курильщик трубки поднимает к безразличному небу глаза, полные тяжкой покорности.

— А ведь муж в десяти метрах отсюда, — вздыхает он. — Видите ли, месье, если что и убивает радость от кемпинга, это скученность.

— Вы говорите, что муж где-то поблизости? — реагирую я, вспомнив о своей миссии.

— Большая красная палатка, вон там.

Я оставляю курильщика трубки и сумасшедшую палатку и отправляюсь на поиски Толстяка. На подходе к кокетливой вилле, на которую указал человек с бородкой, до моих ушей доносится, несмотря на окружающую какофонию, спокойный голос Пухлого.

— Подождите, сердечко, — щебечет мой друг, — держите её, а я возьму шприц. Готовы? Так, нежно… Я введу полдозы. Надо быть осторожным, когда протыкаешь кожу, не рвать, а то мясо вылезет. Так… О, что-то не идёт! Может, я попал на сухожилие? Не бросайте её, я попробую встать с другой стороны! Вот, так лучше. Смотрите, как я ввожу эту прелесть!

Нелегальная медицинская практика! Похоже, у Берю будут неприятности в совете коллегии. Нет ничего противнее коллегии, всех коллегий. Я испытываю ужас от этого слова.

Уютное местечко, этот полотняный домик, в котором я появляюсь. Две комнаты-гараж-душевая. Окна, веранда! Суперлюкс кемпингового комфорта. На стенах картины. Туалетный столик, диван… Ну и ну!

Берю и какая-то молодая женщина, рыжее, чем ноябрьский лес Рамбуйе, стоят лицом к лицу по разные стороны стола. Живот Толстяка облачён в белый фартук, а руки в розовых резиновых перчатках. Он занят тем, что вводит содержимое шприца «Праваз» в сардельку большой величины. Он в слюнях и соплях от усердия. Глаза свисают как две электрические лампочки. Он дышит как человек, вкладывающий все свои способности в кропотливое дело.

Пересадка сердца — это ерунда по сравнению с этой операцией. По драматизму сцены ты чувствуешь большой риск, добровольный груз ответственности.

Слюни и сопли капают на сардельку. Александр-Бенуа делает вздох, который напоминает сработавший клапан.

— Готово, — говорит он хриплым голосом. — Засадил дозу. Теперь слушайте, что я вам скажу, сердечко. Положите её в кастрюлю с маслом и поставьте на слабый огонь. Когда она подрумянится, добавьте туда два стакана белого вина. У вас есть хорошее белое вино, моё сердечко?

Рыжая отвечает утвердительно.

Но профессор Берю не верит.

— Дайте-ка сюда, для информации!

Она достаёт бутылку из холодильника. Толстый открывает, выпивает из горла двадцать сантилитров, не шевеля глоткой, и даёт согласие.

— Не сухое, но сойдёт. Когда зальёте белым вином, варите двадцать минут. Потом добавьте чашку сливок в это счастье — и можете подавать. Поняли? Да, в этот самый момент позовёте меня, чтобы попробовать. Но я вам уже вперёд скажу, что таких сарделек вы не ели.

— Сколько я вам должна за водку? — жеманится туристка-гастроном.

Берю издаёт рёв осла:

— Вы шутите, милая! Если туристы не будут помогать друг другу, будет просто беда.

Он громко смеётся.

— К счастью, у меня всегда при себе мой походный набор: шприц и савойская водка. Вы не представляете, сколько людей я выручил.

С этими словами он поворачивается и видит меня в проёме двери.

— Вот те раз! Сан-А!

Я делаю многозначительный знак, и он покидает свою ученицу.

— Ты даёшь уроки домоводства, Папаша?

Он пожимает плечами:

— Да так, общаюсь с соседями. Ты вроде как не в себе, что-то разбилось?

— У меня к тебе предложение, Толстяк.

— Чего вдруг? — не верит он.

— Круиз по Средиземному морю первым классом вместе с Толстухой и Мари-Мари на две недели за счёт фирмы тебя устроит?

— Ничего себе! — уклоняется он скорее испуганно, чем заинтересованно.

— Испания, Марокко, Греция, Турция…

— Ого!

— Канары, Мадера, — продолжаю я добросовестно.

У него тик.

— Та самая Мадера, где делают мадеру?

— Точно.

— В честь чего круиз?

Я резюмирую вкратце историю этого невероятного дела.

Он не загорается, словно сырое дерево в засорившемся камине.

— Старик тоже будет?

— Непременно!

Он качает головой:

— Тогда без меня. Отпуск — для того и отпуск, чтобы немного забыть рожи наших угнетателей, не так ли? Если они там будут, я отказываюсь работать шестую неделю. Я себе представляю твой круиз. Расследование с позолотой! Надо приподнимать мизинчик, когда держишь стопарь с божоле́, приходить в смущение оттого, что на вас посмотрел Старик, разговаривать с грамматикой под мышкой, чтобы не оскорблять его тонких ушей!

— О-о-о! Вот он где, наш Берюрье! — раздаётся жизнерадостный голос.

Берю поворачивается и конфузится с головы до ног.

— Господин директор. Моё почтение! Какая честь принять вас в моём скромном жилище…

Вдруг он умолкает, онемев от ужаса.

Скромное жилище исчезло. Оно потерпело кораблекрушение. Распалось, опало, улеглось, разодралось в клочья. Стойки, палки, ручки кастрюль вылезли из-под разорённого полотна. Снаряжение еще эмульгирует, но в двух противоположных местах, и это даёт основание заключить, что сумасшедшие партнёры прекратили потасовку. Они разъединились. Каждый ищет выход. Они дрыгают ногами, испытывая нехватку кислорода.

— Чёрт! — орёт Толстяк. — Тут был ураган!

У Берю ньюфаундлендовая душа. Порода Сен-Бернара. Спасатель — это звучит гордо! Он мог бы быть пожарником! Он бросается к месту катастрофы. Вступает в схватку с составными частями. Убирает паруса, выдёргивает рангоут, сбрасывает груз.

Очень оперативен, мой кусок сала! Просто незаменим в спасательных операциях!

— Не волнуйся, моя козочка, я здесь, держись! — разоряется он. — Не падай духом, береги воздух, не ори, а то кислород кончится, моя курочка!

Но Берта не выносит замкнутого пространства. Она паникует под полотном, беснуется, запутавшись в верёвках. Издает крики роженицы.

Вместе со Стариком мы бросаемся на помощь. Отыскиваем углы палатки с растяжками. Сворачиваем какие-то непонятные излишки, отвороты с дырочками, напоминающие осиные гнезда. Выгребаем обувь, консервные банки, белое кепи с надписью «Масло Лесье».

— Сейчас, моя голубка! Не дёргайся, ты только мешаешь! Постарайся не двигаться, так легче!

Он стоит на коленях на паршивой земле, усыпанной цементом. Рядом бородач-курильщик-трубки скептически наблюдает за тем, как идёт спасение.

— Кто-нибудь из педиков может помочь? — мычит ему Толстяк, скривив рот.

— Это вы со мной разговариваете? — спрашивает матёрый турист.

— С ж…, которая сидит, сложа руки, в то время как другие из кожи лезут, чтобы спасти своих ближних! — отвечает ему Пухлый.

Тот изображает мефистофелическую улыбочку. И даже мефистофаллическую.

— Такие ближние, как эти, в спасении не нуждаются!

Но Берю не слышал, ибо он решился на крайние средства. Чрезвычайные. Нож! Он его раскрывает. Лезвие сверкает на солнце. Вонзается в полотно, кра-а-а-а-ак! Режет его. Толстяк бросается на что-то лягающееся. Снимает покров. Вытаскивает, осыпая неистовыми поцелуями.

— Моя малышка, сокровище, прелесть моя! Я появился вовремя. Ты здесь, я здесь, мы снова вместе!

Он целует лицо, углубляется в рот. Затем вдруг отступает с возгласом:

— Да это же Феликс! Вас тоже завалило?

Появляется партнёр мадам Берты. Небольшого роста, лет на пятьдесят, слегка бледный, слегка прогорклый, с очками в золотой оправе (покривившейся в данную минуту), щедрой лысиной с венцом из седых, пушистых волос. Мы хватаем его под руки, тащим, выдёргиваем. Он кашляет, дрожит, давится, трясётся, брызжет слюной, брыкается, ругается, расчленяется. На нём белая рубашка, довольно несвежая, если не сказать грязная, с твёрдым воротничком, чёрным галстуком, накрахмаленными манжетами. На нём какое-то подобие бермуд, выкроенных из полосатых штанов, и которые в настоящее время ему спадают до щиколоток, тогда как трусы спустились до икр!

Берта не преувеличивала только что, когда восхищалась его крепкой конституцией. Этот малый не такой, как кажется! Таких я ещё не видел! Силуэт у мсье Феликса не больше обезьяны уистити, но гениталии у него слоновьи. Не человек, а бензоколонка! Его маман сочинила ему такое в казарме Шампере́! Всё, что надо для хозяйства. Доисторический экземпляр! Можно сказать, монстр. Впечатляет! Сбивает с толку! Даже в спящем виде у этой орехоколки вид угрожающий! Охраняемый экземпляр. Музей человека уже забронировал его «на потом». Феликс получил больше, чем право пользования наследством; право пользования государственным имуществом, одним словом!

Соседи кричат соседкам. Весь лагерь собирается, чтобы посмотреть на «экземпляр». Обиженные судьбой дамы заявляют, что такого не может быть, хотят потрогать! Мужики завидуют и распространяют слухи в том смысле, что этот национальный памятник обязан какой-то нехорошей болезни! Девушки, ещё не лишившиеся невинности, тут же отказываются выходить замуж. Они готовы пойти в монашки, стать лесбиянками или антикварами — что, в общем-то, одно и то же, — чем натолкнуться на такую опасность.

Несвежий интеллектуал, ещё борющийся с удушением, не обращает внимания на то, что он в неглиже. Он раскачивает своим брандспойтом бессознательно. Он наелся цемента полным ртом и таращит глаза позади своих очков, как больной телёнок.

Вместе со Стариком мы распаковываем Берту. Ее майка задралась выше баллонов, корма в фасолевом пюре. Несколько сосисок свисают с волос. Зато её величественные трусы в цветочек плавают в котелке с фасолевым рагу. Покрывшись багровыми пятнами, она не дожидается, когда наберут мощь её турбины, чтобы напасть на Берю. Невзирая на удушение, лёгкую одежду и толпу, она вопит, что тот — недотёпа, неспособный, никчемный, преступник. Если ты не можешь поставить палатку, надо жить в отеле! Она мирно занималась готовкой, беседуя с господином Феликсом, как вдруг всё и произошло. Ужасный треск: главная мачта упала. Затем верёвки начали рваться одна за другой. Вся постройка накренилась. Как они ни старались удержать этот разгром, всё рухнуло. Они запутались, утонули, сгинули в этом море полотна. Плитка подпалила им ляжки. Ей пришлось снять трусы, чтобы затушить, остановить пожар, чего бы это ни стоило. Она думала уже не о себе, а о последствиях. Весь лагерь мог сгореть вместе с женщинами и детьми! Огонь мог перекинуться на сосняк, взорвать завод, уничтожить департамент. Своими трусами она спасла весь Прованс. Ей удалось потушить как раз в ту минуту, когда Феликс снял свои, чтобы героически помочь ей. Все просто должны быть ему обязаны! Если бы не его присутствие духа, её болван Берю мог бы привести к драме века. После драмы Мальпасе[20] ещё ничего похожего не видели.

Она простирает спасительную руку над лагерем. Сколько людей здесь живут? И все готовят пищу и слушают транзисторы благодаря ей!

Берюрье рыдает! Просит прощения. Отцепляет сосиски-подвески, ест их, не прекращая плакать. Фыркает. Возвращает ей трусы. Одевает месье Феликса. Толпа расходится, обмениваясь комментариями.

Как только наступила тишина, и они успокоили месье Феликса и подсчитали убытки, Берта наконец-то обнаруживает нас. Она тут же принимается жеманничать. Мурлычет. Предлагает поискать в развалинах бутылку «Порто», чтобы пропустить по глоточку.

Но Биг Пахан уже не смеётся. Этот человек не любит шутить долго. Он классик.

— Друзья мои, — говорит он недовольным тоном, — я думаю, что я кстати. Дело вот в чём…

Он передаёт краткое содержание, пропуская главное. Излагает на свой манер. Его старый друг из компании «Паксиф» открывает новый круиз, и он хочет, чтобы присутствовали личности, которые, у которых, от которых…

В таком свете предложение выглядит заманчивым. И даже лестным.

Он заключает:

— Поскольку ваше снаряжение теперь уже непригодно, я думаю, что вы должны согласиться, не так ли, Берюрье?

Он кладёт руку на взмокшее плечо Толстяка, который даже не смеет моргнуть, столь велика оказанная ему честь.

— Ну конечно, мсье директор, с радостью и удовольствием…

Но Берта трясёт рылом, упаковывая ниспадающее вымя.

— Сожалею, но это невозможно.

Она объясняет. Ее соображения продиктованы самой элементарной вежливостью. Месье Феликс, которого вы видите, очень хороший человек, преподаватель истории в лицее «Вавилон», выручил их на дороге сегодня утром, когда их колымага сошла с дистанции. Своей трёхлошадкой он их героически дотянул до лагеря. Помог им устроиться. Он чуть не погиб из-за Берюрьёвой бездарности, и мы его бросим как какого-нибудь фуфела? Нет, нет! Ни за что! У Берюрье есть понятие о чести. Они не богаты, но чувство долга у них превыше всего.

Оправившись от волнения, месье Феликс покорно включается в разговор, но Берта перебивает его рассказ.

Раз уж они решили провести отпуск вместе, они проведут его вместе, и всё тут.

У неё обозначились благодарные круги под глазами. Она только что выиграла дело века. Она с ним просто так не расстанется. Поняв это, Старик роняет:

— А почему бы господину преподавателю не присоединиться к нам?

Это меняет дело. Это другая сторона луны. Бездомные долго смотрят друг на друга и наконец расплываются в улыбке. Есть!

Вы теперь понимаете, каков Старик?

Железная воля в бронзовых рукавицах. Ему мало получить согласие Берюрье. Он хочет заручиться этими людьми, забрать их немедленно, не дав им опомниться. Он предлагает им собрать вещи сразу и подмести обломки. Преподаватель Феликс тоже сворачивает лагерь. Через полчаса все готовы. И тут чета Берюрье вскрикивает:

— А Мари-Мари?

В суматохе катастроф и отъездов про малышку забыли.

— Я отправила её навстречу Пино, — рассказывает Берта. — Она тут маялась в палатке. От взрослых разговоров дети начинают зевать.

— Пино? — встряхивается Пахан, уже предчувствуя прибытие свежего подкрепления, которое нужно будет загрузить на «Мердалор». — Они должны приехать сюда?

— Не в лагерь, — уточняет Берю, — потому что у них фура. В связи с чем они взяли место в «Караванинге» на противоположной стороне, рядом с фабрикой удобрений.

— Я не знал, что у них фура, — говорю я.

— Пинюш купил вагончик, — объясняет Толстяк. — Он продал загородный участок в Маньи-ан-Вексен и купил фургон суперлюкс, рядом с которым вагон мсье Барнома всё равно что асфальтовый каток!

— Что ж, — решает Патрон с весёлостью, в которой светится хорошее настроение, — поедем и мы навстречу, подберём Мари-Мари и пожмём руку дорогому Пинюшу.

Ибо таков Папа: источает слова «мой дорогой», «мой милый», «мой малыш», если уступают его капризам, но он противный, как контролёр, страдающий гастроэнтеритом, если кто-то вдруг заартачится.

Мы топаем к «роллсу». Бритишовый шофёр стоит на посту, как солдат кавалерийской гвардии у монумента. Он неподвижнее, чем хромированная пробка радиатора, и насмешки, которые продолжают сыпаться на расстоянии, разбиваются о его невозмутимость.

— Это ваша тачка, господин директор? — блеет Берю.

Руки у него падают, а вместе с ними чемоданы. Он подходит к машине осторожным шагом подрывника, который собирается обезвредить бомбу. Он смущён, взволнован, очарован. Он не смеет дотронуться до неё. Он промывает глаза, чтобы посмотреть и не запачкать эту внушающую уважение вещь.

— Да это же «роллс», — вскрикивает он, подойдя к передку чудовища. — И к тому же «ройс»! Зараза!

Хотя Старик пытается понять, к нему относится этот эпитет или к его автомобилю, он всё же сохраняет довольное выражение лица.

— Росс, погрузите багаж этого господина! — даёт указание он.

Драйвер смотрит с ужасом на растерзанный ящик, на огромный картонный чемодан, который удерживается в закрытом виде с помощью старых подтяжек, и всё это называется «багажом» господина Берюрье. Но английский шофёр — всё равно что доберман: он слушает только своего хозяина.

— Слушаюсь, сэр, — говорит он, хватая эти мусорники.

— Садитесь же в машину, Берюрье, садитесь, дружок.

— Я не запачкаю? — бормочет наш бравый товарищ.

— Ах, вы шутите, мой мальчик! Давайте, давайте, без церемоний.

Берта уже отвергла приглашение. Она предпочитает ехать в машине преподавателя. Кое-как мы выезжаем из «Кемпинга зачарованной медузы».

— Представляю рожу Пино, когда они узнают, что мы отправляемся в круиз, — шепчет Толстяк, который не переварил фургон своего коллеги.

Он просовывает руку в ремень на подлокотнике.

— Я, наверное, продам свою машину, — объявляет он. — Я сказал хозяйке в офисе, чтобы выставила её на продажу. За пятьсот тысяч франков я её отдам! Любители найдутся, потому что «Ситроенов-15» уже не встретишь!

Едва мы проезжаем триста метров, как попадаем в затор. Тачки выстроились гуськом с раскрытыми дверьми. Водители бегут в сторону гигантского нагромождения листового железа посреди шоссе.

— Что там такое, Росс? — спрашивает Старик.

— Похоже на аварию, сэр.

— О боже, — подпрыгивает Берю, — ведь там на дороге Мари-Мари, одна! Чёрт, лишь бы она не попала в эту передрягу!

Он резко открывает дверь, с таким зверством, что металлическая створка ударяется о старую «дофин», стоящую справа от нас. Впервые за свою долгую жизнь Росс не смог сохранить спокойствие.

— Мудак! — вскрикнул он.

— Росс?! — вопит в удивлении Старик. — Вы говорите по-французски?!.

— Самую малость, сэр, — извиняется старина, восстановив достоинство.

Толстяк несётся по дороге, превратившейся в ярмарочную площадь. Его толстые ляжки трясутся как айвовое желе.

— Извините меня, — шепчу я Боссу, — я тоже иду туда, у меня какое-то предчувствие.

— Да бросьте вы! — ворчит Старик, видя, как дрогнул его карточный домик.

Но мне до фонаря его эгоистические помыслы. Неожиданно меня охватила какая-то тревога. Она сваливается на вас без предупреждения. Багор, брошенный с того света и который пригвождает вас в один миг. Так же, как предчувствуют тяжесть некоторых болезней, когда они выглядят ещё неопасными, о катастрофе узнаёшь раньше, чем тебе о ней объявят.

Я покрываю несколько сот метров в олимпийском темпе, догоняю Берю, обхожу его, тяну за собой.

Когорта автомобилистов становится плотнее. Я проталкиваюсь, чем заслуживаю суровые окрики: «Нет, ну что он себе позволяет, мы тоже хотим посмотреть!»

По мере того как я приближаюсь к месту аварии, я определяю её причину. Машину с фургоном ударила автоцистерна.

Из всего этого образовалось страшное столпотворение.

— Это Пино! Это Пино! — пыхтит Берюрье, уже давясь от рыданий. — Ты видишь кровь? Всю эту кровь? Какое несчастье! Мари-Мари!

Он останавливается поблизости от места драмы, падает на колени, заламывает руки, ревёт, стонет, бьётся головой об асфальт, по которому течёт ручей алого цвета.

— Эй, слушай, ты что, сдурел, дядюшка! — раздаётся знакомый голос. — Тебе не стыдно выдуриваться перед народом?

Мамзель Косичка! Мари-Мари! Живая, без нескольких зубов, с двумя жёсткими хвостиками, торчащими на голове в разные стороны, в юбочке-шортиках небесно-голубого цвета и в маечке в красную и белую полоску, которые делают из неё триколор!

— Ррраухухмфф! — приблизительно выдаёт Толстяк, бросаясь как сумасшедший к своей племяннице.

Он хватает её в охапку и скачет в открытом поле со своим ценным грузом. Малышка брыкается, лупит его руками и ногами. Наконец, очнувшись, Берю вновь обретает нормальное артериальное давление.

— Я так испугался! — пускает слюни он. — О, я так испугался, я так испугался. Так это же машина Пино?

— Ну да, — соглашается пацанка.

— Значит, они погибли, бедняги, — хнычет Опухший, для которого это просто день несчастий, со всей этой кровью…

— Да нет там ничего и никого, и потом это не кровь, а вино!

— Вино?

Девчонка пожимает плечами.

— Ну ты, ну ты прямо сдурел, дядюшка! Орёшь как целый зверинец! У тебя что, не удался отпуск?

Пока идёт выяснение между дядей и племянницей, я добираюсь до первого ряда зрителей.

Зрелище довольно унылое. Шикарный фургон Пино превратился в нечто бесформенное и напоминает скорее раздавленную римскую колесницу, чем дорожный пульман по той простой причине, что двадцатитонный грузовик въехал в него немного дальше, чем до середины.

Мадам Пино рыдает, опустив руки перед обломками, тогда как бедный Пинюш сидит на переднем бампере своей тачки, обхватив голову руками, и его осыпает бранью взбешенный водила, в два раза мощнее, чем Орсон Уэллс.

— Старый идиот! — ревёт водила. — Тебе только креслом на колёсиках управлять, да и то я сомневаюсь! Посмотрите на этого чудотворца, он затормозил прямо перед моим носом! У тебя совесть есть, несчастный? Если бы я не сдерживал себя, я бы вломил этому хмырю, чёрт меня подери!

— Не советую, приятель! — громыхает Внушительный. — Если ты не можешь удержать свою машину, то не надо в этом винить добрых людей, которым ты ломаешь имущество!

— Чего? — поворачивается махина.

— Именно, — уверяет Берю. — Я всё видел, я свидетель, — заявляет он с демоническим апломбом.

Он тычет мне в грудь.

— А этот месье, которого я не имею чести знать, тоже свидетель, не так ли, месье? Это твоя вина, приятель! От А до Ю.

Он поворачивается к растущей толпе и призывает её в свидетели.

— Вот от чего Франция гибнет! — дантонит[21] он. — Двадцатитонные железки дают жлобам, которые купили права по газетным объявлениям!

Он наклоняется к Пино и говорит, массируя ему лопатку (штыковую):

— Не бойтесь, уважаемый, я не имею чести вас знать (он сжимает рукой плечо Старого), ни вашу супругу, которая здесь присутствует, — продолжает Берю, подмигнув изо всех сил мадам Пинюш, — но я всё видел, и ваше дело левое, я хочу сказать правое! Что будет, если каждый хлыст[22] будет ломать фургоны людям, да еще орать на них как на несвежую рыбу!

Гнев — это пожар, который загорается у разных людей по-разному. В зависимости от характера, формы тела и интеллекта он вспыхивает сразу или же долго тлеет, прежде чем начаться.

Уличённый шоферюга относится к сангвиникам-тугодумам. Чёрные волосы вьются на его бычьем лбу. У него маленькие слоновьи глазки и прямые брови довоенного жандарма. Мысли долго блуждают в лабиринте его большой головы, прежде чем пробраться к мозгам. Поглощённый своей злобой, нацеленной на Пинюша, он завяз в ней на некоторое время. Ему надо выпустить парашютные тормоза, чтобы оценить качество происходящего. Этот громогласный свидетель, который обвиняет его столь бурно, сбивает его с толку вместо того, чтобы пробудить в нём ярость. Водила шарит глазами. Его органы выделяют бешенство раньше, чем мозжечок. Потоки желчи заливают его прежде, чем он успевает что-то понять. Соображалка пробуксовывает. Неверие парализует его больше, чем несправедливость. И злость начинает вскипать в его котелке. Она становится нитроглицерином. Став фиолетовым, почти чёрным, он напоминает баклажан.

Зрачки его расширяются. Губы выпячиваются. Он рычит некоторое время, как хороший сторожевой пёс, прежде, чем пролаять в лицо Берю:

— Хрен, а не свидетель! Ну ты, козёл!

Оскорбления Толстяка приливают ему на память[23].

— Мои права по газетным объявлениям? Ты можешь получить в лоб, урод!

— Давай, сделай мне приятное! — зубоскалит Бугай.

— Они сейчас поцапаются! — хлопает в ладоши Мари-Мари. — Классно, я обожаю драки. Мама всегда говорила: «У твоего дядюшки Берю весь ум в кулаках».

В самом деле, драка начинается без задержки на радость публике, которая уже было обманулась в ожиданиях, поскольку никто не погиб и никто не был покалечен.

Водитель начинает с удара головой. Александр-Бенуа получает десять килограммов черепной коробки в дёсны и шлёпается на задницу. Он встряхивается. Тот входит в раж, подступает ближе, чтобы вломить ногой в портрет. Но Берю хватает дрыжку и прижимает к себе. Противник падает тоже. С диким сопением они катаются по шоссе, залитому вином. Борьба накаляется и краснеет. Удары сыпятся градом. Вот тебе! Флик-банг! Флок-чонг! Получи!

Они оказываются среди обломков фуры.

Обнаруживают там вспомогательные средства, чтобы придать остроты поединку, добавить зверства, разрушительности. Шофёр хватает кувшин с цветочным рисунком.

— Нет! Это память о моей покойной матери! — кричит мадам Пино, выйдя из оцепенения.

Она не успевает умолить о пощаде. Кувшин разбивается о тыкву Берюрье.

Мадам Пинюш переходит от мольбы к стенаниям. Теперь уже кровь льётся из Берюрье.

— Давай, дядюшка! — топает ногами Мари-Мари. — Не поддавайся этому засранцу! Всыпь ему хорошенько, здесь тётушка Берта!

В самом деле, слониха появляется вместе с господином Феликсом, прилипшим к её шортам, словно моллюск к кораблю. И Старик тоже подгребает с видом все более и более недовольным. Все эти технические неполадки начинают действовать ему на нервы. Видя, как складываются дела, он уже не испытывает уверенности в том, что посадка на «Мердалор» состоится.

Пронзительный голос девчонки подстегнул нашего Отважного, если только не известие о прибытии его супруги.

У Берю прилив сил. Он это доказывает. Как раз туалетный бак с отходами свешивается из помятого фургона. Словно орангутанг, Берю хватает его, поднимает высоко и опрокидывает на своего противника. Представляешь, головной убор! Содержимое стекает тому на рожу, на плечи. Весь «соус» вместе с химическим веществом, призванным к тому, чтобы нейтрализовать его. И ещё что-то не очень жидкое, какие-то нити, что-то пугающе липкое!

Горилла скачет на одном месте, издавая «уф-ф-ф, уф-ф-ф» замогильным голосом. Он задыхается! Тонет стоя.

Будучи добродушным, я бегу к нему, чтобы освободить его от головного убора.

Вы бы видели его харю: она стала какой-то говнистой.

Вы скажете, что я лью дерьмо на мельницу тех, кто меня и так уже обвиняет в непристойности, но я стараюсь быть точным! Если у вас такое ремесло, нужно всё выкладывать на дневной свет, друзья мои: розы и навозную жижу. У него её полные легкие. Он икает, не переставая. Волосы покрыты нечистотами, они попали в глаза, свисают с бровей, втягиваются носом. Ничего другого для него уже не существует.

Сквозь эту клоаку и зловоние он видит, как сардонически светится рожа Берю. У жлоба новый припадок. Он хватает клетку для птиц, полностью из кованого железа и полную канареек. Овощерезка, которую могли изготовить только в старые добрые времена китайские палачи с кривыми мечами, и врумз! Клетка входит в контакт с черепом Бугая. Ломается. Канарейки, пользуясь случаем, улетают из этой беспокойной тюрьмы. Мадам Пино зовёт их сквозь плач. У этих птичек человеческие имена! Они для четы Пино всё равно что дети.

Кованое железо, говорю вам! Мой дружок в ауте. Он лежит, скрестив руки, в огромной луже вина. Он не шевелится. Водила объявляет, что он его сейчас закопает, размозжит ему голову, разорвёт на части, откусит ему яйца, сделает нечто особенное и неизлечимое. Вот только он забыл про тылы. Когда ты идёшь на льва, не забывай, что самка может находиться где-то рядом!

С душераздирающим криком Берта бросается на него. Она знает мужчин снизу-доверху. Знает все их слабые места и все болевые точки. Пять кровавых царапин бороздят лицо шоферюги. Он сопротивляется. Тогда матрона без стыда протягивает руку к одному месту в южном полушарии парня и делает зверское вращательное движение, от которого упомянутое лицо сильно жалуется. Он падает на колени. Но она не успокаивается. Схватив клетку, она запускает ею в хрюсло водителя, который уже ничего не водит и ничего не видит. Он тоже в ауте! Рот открыт в хрипе. Но хрип идёт с сильным бульканьем в связи с тем, что вино, вытекающее из пробитой цистерны, льётся ему прямо на лицо. Он глотает с такой скоростью, на которую только способен. Снова удушье, от которого я его спасаю.

Двойной нокаут обоих драчунов вносит некоторое успокоение в этот уголок планеты. В это самое время и появляются два полицейских мотоциклиста с недовольным видом.

Кто-то направляется им навстречу и показывает удостоверение: Старик! Мотоциклисты вытягиваются по струнке.

— Господа, — говорит Босс, — я всё видел. Во всём виноват этот тип. К тому же он совершил рукоприкладство в отношении офицера полиции! Арестуйте его. Анализ крови, разумеется, потому что он полон вина! Лишить водительских прав, разумеется. Я хочу, чтобы пострадавший офицер полиции Пино, здесь присутствующий, получил полное возмещение. Надо полагать, вы очистите дорогу и распорядитесь, чтобы автомобиль и повреждённый фургон поставили в гараж в Каннах. У нас очень срочное дело, и мы потеряли много времени из-за этого субъекта.

— Слушаемся, господин директор! — отвечает старший, записывая что-то в блокнот.

Он наклоняется к Старику:

— Вы не против, если в полицейском участке мы ему…

И голос переходит в шёпот. Старик пожимает плечами.

— Мой друг, — говорит он, — действуйте по вдохновению. Всё, что вы сделаете, будет на пользу. Назовите своё имя, чтобы я мог замолвить о вас слово в высших кругах.

Мотоциклист краснеет во всех местах; даже его униформа из чёрной кожи принимает рыжий оттенок.

— Вэнсан Триметркуб, господин директор!

— Запишите, дорогой Сан-Антонио, — говорит мне Старик. — Когда встречаешь элитных полицейских, не следует о них забывать.

И он поворачивается к Пино.

— Дорогие мои, — говорит он, — раз уж Провидение послало меня к вам, попытайтесь отыскать свои чемоданы и садитесь в мою машину.

Всё ещё не оправившись от волнения, бедная парочка кое-как извлекает мятые чемоданы и идёт за нами. Берю также идёт за нами, прихрамывая. Одна рука на шее Берты, другая на месье Феликса. Напевает марш матрасников, ибо он набрался винишка. Мари-Мари идёт впереди, играя в классики с колпаком от колеса.

— Надо же такому случиться! — причитает Пино. — Надо же! Новый фургон! Все наши сбережения! Наш капитал! Наше пристанище, можно сказать. Где мы теперь будем проводить свои последние дни?

— Да полноте, полноте, — теряет терпение Дир. — У этих водителей солидные страховки, и я добьюсь для вас полного возмещения.

— Но, — лепечет Древность, вне себя, — но…

— Что такое, Пино?

— Водитель… Он тут ни при чём! Я сам во всём виноват, господин Директор. Представьте, когда я его обгонял, перед моей машиной вдруг выскочила Мари-Мари, она хотела нас остановить. Я затормозил, чтобы не сбить её, и грузовик врезался в меня, он ничего не мог сделать! Ни-че-го, господин директор! Этот бедняга…

Папа выпускает ртом звук раздражения.

— Умоляю вас, Пино! — говорит он сквозь зубы. — Не валите вину на невинную девочку, чтобы снять весь груз ответственности с шоферюги! Мы все, здесь присутствующие, будем свидетелями этого нелепого происшествия. Вы здесь ни при чём, и точка!

— Тебе же говорят, что это не твоя вина, — шепчет елейным голосом преподобная мадам Пино.

Почти уверившись, Тщедушный идёт на сделку с совестью…

— Ну что ж, раз уж вы были свидетелями…

Старик улыбается своим мыслям.

— Я не сказал, что мы были свидетелями, я сказал, что мы ими будем!

Но Пино слишком расстроен, чтобы оценить прелесть этого нюанса.

— Во всяком случае, — бросает он своей половине, — наш отпуск теперь уже закончился!

Старик берёт его за руку.

— Нет, дорогой Пино, — говорит он, — наоборот, он только начинается!

В духоте мягкой обивки небольшого салона в стиле гостиничного Людовика Пятнадцатого мы держим совет перед завтрашним отплытием.

Присутствуют: Старик, Сам, Берю, Пинюш и господин Феликс, чья глубокая культура и рассудительность произвели на нашего Биг Чифа неизгладимое впечатление. С другой стороны, педагогические способности человека-хобота как нельзя лучше подходят для того, чтобы оказать содействие коллективу сыщиков, которые отныне должны стать глазами и ушами. Нужно, в самом деле, знать все тонкости детской психологии, чтобы быть хорошим полицейским, ибо если мужчины — взрослые дети, то преступники — это трудные взрослые дети.

Я сделал им изумительно краткое резюме всех несчастий, постигших компанию «Паксиф». Поведал о каждом таинственном исчезновении со всеми подробностями, которые мне известны, о пропавших и об обстоятельствах их пропажи.

Наступает молчание, отягощённое думами. Эти господа осмысливают мои откровения, словно любители кроссвордов, ломающие голову над каким-то слишком трудным словом.

Но Почтенный не любит простоев в работе. Он исходит из принципа, что думать должен начальник, тогда как подчинённые должны действовать.

— Друзья мои, — говорит он, — я вас слушаю.

Берю прочищает слизистую в руку, свернутую трубочкой, вытирает её о штанину своих фланелевых брюк и, имитируя ртом звук, который невоспитанные люди делают анусом, роняет проникновенным голосом:

— Ну, блин!

При всей лаконичности фраза не лишена выразительности и к тому же хорошо выражает общее настроение. Но она не удовлетворяет Старика, и он роняет с презрением:

— Это всё, Берюрье?

Толстяк качает головой уклончиво-отрицательно.

— Как сказать, — добавляет он не совсем положительно, но все же с надеждой…

Пинюш, чьи фургонные беды удалось залить несколькими бокалами мюскаде, скрещивает руки великомученика.

— Преступление или самоубийство? — говорит он намёками.

Пожиманием плеч Старик заставляет его опустить свои веточки. Тем временем месье Феликс поднимается со своего места и начинает говорить, передвигаясь взад и вперёд короткими и скачкообразными шагами. Так, наверное, он даёт уроки в лицее «Вавилон».

В образовании, так же как и в правосудии, есть «сидящие» и есть «стоящие». Одни наставляют, другие ходят и наставляют. Первые бросают знание в лицо слушателям, другие его сеют.

Месье Феликс — из нервных. Кроме поразительной особенности, о которой я уже рассказал ранее, у него есть еще одна, которая состоит в том, что он встряхивает руками, когда говорит, как женщины со свежим маникюром на ногтях.

— Господа, — говорит он с рассеянным видом, — пишите:

Пункт «а»: четверо пропали, но ни одного трупа!

Пункт «б»: один исчез на берегу.

Пункт «в»: ни возраст, ни национальность, ни пол не имеют значения!

Бугай считает уместным сострить, как он умеет:

— Эй, послушайте, Феликс, зря вы насчёт пола! Если у тебя в штанах Вандомская колонна, о некоторых вещах лучше не вспоминать.

Феликс как будто выходит из глубокого сна.

— Берюрье, за дверь! — говорит он сухо, щёлкая пальцами.

— За что? — лепечет провинившийся.

— Немедленно! — лает преподаватель.

Его авторитет настолько велик, что Толстяк, вдруг став послушным, как в детстве, краснеет до самых ушей и выходит, качая головой. Он застывает позади стеклянной двери и смотрит на нас глазами наказанного пса.

Инцидент тем не менее не повлиял на красноречие месье Феликса.

— Пункт «г», — продолжает он, — злоумышленник не мог быть пассажиром (и это также мой аргумент), ибо для этого нужно, чтобы один и тот же турист побывал в круизе четыре раза подряд. Он также не мог быть из технического персонала, ни из кухни, ибо эти люди не имеют никакого контакта с пассажирами.

Пункт «д»: надо уточнить, все ли пропавшие проживали в одной и той же части корабля, эта деталь может быть интересной.

Пункт «е»: сосредоточить наше внимание на острове Деконос, в том месте, где убрать труп (если допустить, что был труп) труднее всего. Чтобы избавиться от трупа в открытом море, достаточно одного движения. На берегу возникают сложности. Из четырёх исчезновений, господа…

Он умолкает, моргает и шлёпает по затылку Пинюша.

— Пино! Не ковыряйте в носу, когда я говорю, это отвратительно.

— Извините меня, господин учитель, — лепечет Рухлядь.

— Как я сказал, — продолжает Феликс, — исчезновение на Деконосе — самое удивительное из четырёх, ибо оно отличается от остальных. Хочу пояснить, двоеточие. Поскольку преступник, скорее всего, принадлежит к плавсоставу, он смог отладить на борту хорошо действующую систему — и мы должны её раскрыть, — которая позволяет похищать некоторых пассажиров, а затем избавляться от них. Надо полагать, что на «Мердалоре» у него должны быть какие-то функции, привычки, помещения, время и, может быть, сообщники, и это позволяет ему осуществлять похищения с максимумом скорости и минимумом риска. Но на острове Деконос он наткнулся на тысячу осложнений, и, мне кажется, он вынужден был избавиться от французского гражданина «по тревоге», потому что последний стал представлять собой большую опасность, и ему пришлось нейтрализовать его, чего бы это ни стоило.

Тишина. Увлечённые выступлением, мы слушаем и наблюдаем за пируэтами Феликса в салоне. Его венец из седых волос напоминает использованную мыльную пену. Стёкла очков в золотой оправе настолько грязные, что за ними едва видны его близорукие глаза. Ему бы поставить стеклоочистители. У него выпуклый лоб. Голова напоминает перевёрнутую грушу. Этим вечером он надел серый костюм с леопардовыми пятнами. И как всегда, на нём белая рубашка, твёрдый воротничок фасона «Топаз-Премьер» прошлого века, а также чёрный галстук.

Берюрье стучит в стекло.

— В чём дело? — тявкает Феликс.

Толстяк приоткрывает дверь и щёлкает пальцами.

— Мсье, мсье, можно войти? Я буду себя вести хорошо.

— Хорошо, садитесь на своё место, Берюрье, — бормочет Рассеянный. — Но при первой выходке я вас отправлю к надзирателю.

Он стучит указательным пальцем по мраморной поверхности круглого столика.

— Господа, пишите! Впредь можно заключить…

Стараясь реабилитироваться, Берю пишет в блокноте, высунув свой бесподобный телячий язык до грудной кости.

— …что похититель, — продолжает Феликс, наклоняясь к Толстяку.

Он треплет его за ухо.

— Пишется через «е» в конце слова, Берюрье!

— Мерси, мсье! — сюсюкает Бугай.

— …что похититель имеет на борту помещение… О чём я говорил, Берюрье?

Пухлый не слушал и вздрагивает.

— Вы к тому, что этот тип кого-то имел в помещении, мсье?

— Вы мне перепишете урок десять раз к завтрашнему дню!

— Но мсье…

— Двадцать раз!

Будучи легко возбудимым, Берю плачет.

— Слушайте, Феликс, я не знаю, с чего вы на меня взъелись, но вы перегибаете палку!

— Молчать!

Учитель поворачивается к Старику, который смотрит на него с любопытством.

— Он всегда такой? — спрашивает он, показывая на Толстяка.

— Всегда! — улыбается Босс.

Учитель качает головой.

— Этот индивид умственно отсталый, извращенец, и он неспособен жить в обществе.

На этот раз Берюрье не выдерживает.

— Слушай-ка, Феликс! — по-бычьи взрёвывает он. — Что ты гонишь, парень! Если у тебя тыква не варит и ты думаешь, что ты находишься в своём классе, это твоё личное дело, но я тебе не позволю оскорблять человека, который берёт тебя в круиз вместе с собой и своей женой. Я не потерплю оскорблений от чудилы, которому надо становиться в метре от писсуара, чтобы отлить.

Он нас реквизирует решительным жестом собственника.

— Нет, вы видели эту макаку? У него набалдашник больше, чем вход в метро, так что он сам не знает, налезет ли на него что-нибудь, кроме стиральной машины, и он ещё называет нас извращенцами!

— Успокойтесь, дорогой, — говорит Биг Босс. — А вы, уважаемый, заканчивайте свои захватывающие выводы, прошу вас.

Нисколько не смутившись от сарказмов своего экс-компаньона по кемпингу и будущего компаньона по круизу, Феликс продолжает:

— Итак, мы говорили о том, что похититель имеет на борту помещение, в котором он держит своих жертв, прежде чем их ликвидировать. Совершенно очевидно, что он не мог бросить в море средь бела дня немецкую даму или же итальянского старика. Я считаю, что эти люди были сначала нейтрализованы каким-то образом, а затем содержались в укромном месте до того часа, пока их утопление не станет возможным. Когда мы окажемся на борту, господа, мы должны будем найти это помещение!

Он вытаскивает из кармана грязный платок и вытирает бугор, который у него вместо лба.

— На сегодня у меня всё, господа, благодарю за внимание. После того, как мы разместимся на борту, завтра я вам дам письменное задание на эту тему.

Он повышает голос и говорит угрожающим тоном:

— И она же будет темой сочинения.

Босс наклоняется ко мне.

— Этот тип совершенно ненормальный, — шепчет он, — но то, что он говорит, вполне разумно. Придётся его «сносить», как вы выражаетесь, но он будет нам ещё полезен. Увидите…

Неожиданное появление его «племянницы» меняет цвет и выражение его лица.

Выход малышки Камиллы прямо-таки оглушителен! Впрочем, как и её наряд. На ней ансамбль-двойка в стиле тысяча девятьсот двадцать пятого года. Юбка на двадцать сантиметров выше коленей и заканчивается бахромой из позвякивающих жемчужин. На шее — жемчужные бусы в шесть рядов, которые баррикадируют её щедрое декольте, а в волосах — широкая бархатная ленточка. Она покачивает сумочкой на конце указательного пальца и пританцовывает чарльстон, вероятно, для того, чтобы под лучшим углом показать свой туалет.

— О, ты здесь, дядюшка! — вскрикивает она, бросаясь к Старику. — Я уже начала мучиться от скуки, мой Лоскуток! — добавляет она, осыпая его поцелуями. — Я уже битый час торчу в большом салоне. Смотри, как я прикинулась для тебя, Лулу! Возьмёшь меня поскакать в Сиесте?

Старик отходит от паралича.

— Господа… э-э… представляю вам свою племянницу! — ворчит он.

Сладкое пение льётся из раболепных глоток Толстяка и Пинюша.

— Я даже и не знал, что у вас такая прелестная племянница, мсье директор, — изливается Берю. — Все мои вам комплименты!

— Не я её делал, — сухо отвечает мой любимый босс.

Затем в сторону «племянницы».

— Извините меня, дорогая, — говорит он, — но весьма срочная, весьма важная встреча не позволяет мне прогуляться с вами. Если вы не возражаете, наш друг Сан-Антонио будет вашим услужливым кавалером.

Девица, не сводившая с меня глаз, расширяет орбиты.

— О! Что ж… хорошо, — щебечет прелестное дитя. И добавляет: — А вечером я заскочу к тебе в номер, хорошо, дядюшка?

— Не сегодня! — отрезал он.

Она сжимает губы.

— Ты как-то не по-родственному сегодня! — роняет она, направляясь к двери.

Я топаю за ней, но Старик встаёт на моем пути.

— Делайте с ней что хотите, можете её утопить в порту, если надо, но я не хочу видеть эту шмару завтра на борту «Мердалора», Сан-Антонио.

— Можете на меня рассчитывать, господин директор.

Хорошо в Сиесте… Лампы, музыка, почти открытое небо, не считая тростниковых крыш… Шум моря рядом. Бульканье бассейнов, которые можно перейти вброд по ступенькам в виде следов от слоновьих ног… Девочки… Как будто живые цветы. Они пахнут лучше, чем цветы, лепестки у них еще красивее…

Я танцую с Камиллой медленный танец и одновременно строю комбинации, чтобы помешать ей сесть на корабль завтра. Все они одна упадочней другой. И потом, соображать не так-то просто, в то время как столь аппетитная крошка обтягивает вас плотнее, чем костюм аквалангиста. Этот контакт сбивает вас с мысли. Камилла втирается. Ее нога постоянно находится между моих ног, грудь прижата к моей, а живот прилип к моему, словно вантуз для прочистки раковины. Она разговаривает со мной губами в губы. Я почти ничего не слышу, что она говорит, из-за шума в заведении. Чтобы оценить Сиесту, надо затыкать уши затычками «Киес».

Танец закончился, и я тащу её в более тихий уголок. Наша бутылка шампанского принимает сидячую ванну в ведре со льдом и с салфеткой на шее. Мы делаем несколько глотков после того, как подняли бокал под немой, но полный обещаний тост.

— Ах, — вздыхает она, — какое счастье, что завтра я отправляюсь в этот круиз!

Что-то не клеится моё дело, не так ли? Сколько же понадобится красноречия, чтобы уговорить её бросить эту кость!

— Кстати, милая, я кое о чём подумал, когда мы танцевали, — говорю я ей.

Она обмакивает палец в свой бокал и увлажняет мне мочку уха.

— Это на счастье, — объясняет она. — И о чём же вы подумали?

Ну и работёнку мне задал Дир! Это не входит в мои обязанности. Скоро он попросит меня почистить ему ботинки или заполнить налоговую декларацию.

— Я вам сразу скажу, потому что идея просто сенсационная, мой ангел.

— Я уже облизываюсь, — смеётся моя партнерша.

— Это занятие вы можете оставить для меня, — озорничаю я. — Знаете, что мы сделаем, моя детка? Завтра вместо того, чтобы лезть на борт их посудины, мы отправимся по суше, вместе. В сторону Италии: мандолина, вино кьянти и венецианские фонари на всех этажах! Что вы на это скажете?

— Я не люблю макароны! — отвечает она серьёзно.

— Мы будем есть пармскую ветчину. Они там её режут на такие тонкие части, что сквозь них просвечивает солнце.

Она пожимает плечами:

— Это и есть ваша блестящая идея?

— Похоже, она провалилась, — хмурюсь я.

— Еще как! Мне обломился сказочный круиз, и я должна его пропустить?

Она кладёт свою руку мне на ногу и, пользуясь тем, что скатерть опущена очень низко, перемещает её (руку) довольно высоко. Но уж так высоко, что у меня начинается волнение в районе полуострова.

— Тем более что на борту мы можем делать всё, что захотим!

— С благословения моего патрона? — ворчу я.

Она прыскает.

— Он же мой дядя, так что… Да я и не думаю, что он такой уж ревнивый. И то, что мы сегодня вместе, только подтверждает это.

Не стоит держать взаперти эту милочку. От своего круиза она не отступится. Придётся применить недозволенные приёмы.

Вместо того чтобы настаивать, я делаю вид, что она меня убедила, и начинаю обрабатывать её по-настоящему. Мадригалы, взгляды, шуршание — это вместо разминки. Наступает момент, когда эта девочка хочет чего-то более ощутимого. Нельзя же кормить её одной сахарной ватой.

Свой номер обольщения я знаю наизусть, так что он меня уже не забавляет. Тем более что в данной ситуации он выглядит самым дурацким, самым примитивным, самым рутинным. С такой женщиной, как Камилла, в атмосфере Сиесты, не надо быть лучшим из выпускников института Казановы, чтобы разложить её на лопатки. И даже наоборот, нужно почти тормозить, чтобы потянуть удовольствие от штучки. Если дать ей волю, то меньше чем за пять минут я стану её лауреатом на пляже или в машине. Современные девки, я вам клянусь, они убивают любовь, настолько у них всё просто. Теперь сыреют так же быстро, как и брызгают. Тук-тук, ты уже справился со своей висцеральной тревогой, дорогой? Мы живём в мире без трусиков, ребята! Податливая самка — это конец экстаза. Скоро нам придётся перекинуться на проституток, чтобы получить от них то, что осталось от традиций. Скоро только дамы полусвета будут как-то поддерживать планку любви. Они, по крайней мере, моют сокровище до того и после; продают себя на матрасе. Они соблюдают процесс. Тогда как сегодняшние бабы, хрен бы их забрал (а я на них забил), это всё равно что прокомпостировать билет, не более того. Помыть посуду. Я предрекаю, скоро будет наплыв гомосексуальности! Я думаю, это неизбежно. Женщины из нас сделают содомистов, ребята, и они же их и получат себе в…! Чёрт, я тоскую по временам Крестовых походов. Пока набожный сеньор ходил в поход, чтобы подхватить свою чуму, с ключами в кармане, ухажёрам тринадцатого века приходилось вовсю распалять свою страсть, подбирая отмычки к замкам, что преграждали им путь. Представляешь, как у них брандспойты поднимались, когда они корпели над строптивыми язычками замков во времена, когда нужен был гаечный ключ, чтобы отвинтить гульфик!

Я оттягиваю, сколько могу, минуту излияний. Не люблю, когда сразу. Я китаец в наслаждении. Не маоист, а скорее мандаринист.

Но уж эти Мандарины-с-непроницаемыми-рожами, вот уж кто умел сиять. Их партейки с окорочками каждый раз были ещё грандиознее, ещё величественнее, чем «Те Deum» в Нотрдаме в честь Освобождения. Штучки, которые вызывают фейерверк наслаждений! Этот парад изобретений, тысячелетних рецептов (когда толкуешь о китайских штучках, надо всегда говорить, что они тысячелетние, ибо эта страна, похоже, самая старая из всех). Эти жестокие штучки, чтобы усилить сладострастие, чтобы Карлсон поджидал на орбите, пока идёт высадка на Луну!

Я рассказываю Камилле о мандаринах в панцирях. Объясняю, что наслаждение требует терпения, как в музыке. Она не против. Вообще-то, если она и отдаётся быстро, то только из любезности. Она считает, что поступает милосердно, выжимая сок из ребятишек, чтобы избавить их от телесных мук.

В своем привлекательном черепе я делаю злодейский расчёт. Я говорю себе, что сейчас полночь. Через час надо будет высадить папашину «племянницу» на поле боя. Добавим ещё час безумств — и вот уже два часа ночи. Я предложу ей последний бокал, предварительно позаботившись о том, чтобы влить туда большую дозу сонного сиропа. У меня есть эффективное средство, действующее в течение десяти часов. А «Мердалор» поднимет якорь в полдень. Гуд бай, любимая! Ей останется только бежать по молу и махать платочком в сторону горизонта, как когда-то махали бретонки, провожавшие своих ловцов трески перед тем, как начистить бигуден[24] с одноногим сторожем с маяка.

Вы мне возразите в том смысле, что подмешивать снотворное — это вроде как низко. Метод меня не вдохновляет. Но задание — это задание, и важен результат.

Мы сбиваем свою кеглю шампанского и решаем отчалить.

Я забираю на стоянке свою тачку с откидным верхом. Свет ночи создаёт феерию. Если бы вы видели эту луну в самом конце Антибского мыса, вас бы охватила дрожь от головы до радады! Море из серебряных чешуек, как большая рыба.

Камилла положила голову мне на плечо. После танца она приятно пахнет женщиной.

— Куда вы меня везёте? — шепчет она.

Забавно, я как раз думал о том же. Из-за моей Фелиси я даже не допускаю мысли о том, чтобы затащить её к себе в дом. Сама же она живет в пансионе мимоз, но делит комнату с подругой…

Я решаю отвезти её к своему приятелю Нарсиссу, который держит небольшую забегаловку на улице Грасс. У него там ресторан-дансинг. А ещё у него всегда наготове комнатка для влюблённых.

Мы появляемся в то время, когда он ставит стулья на столы. Я незаметно ввожу его в курс дела, и он кивает.

— Принесёшь нам бутылку «Дом Периньона», — добавляю я. — Я соскочу сразу после церемонии закрытия, но, возможно, моя подружка придавит ухо до вечера следующего дня. Ты любезно дашь ей похрапеть. Возможно также, что она поднимет страшный шум, когда узнает о моём отъезде и о времени на часах, ты опять же любезно дашь ей поорать и вызовешь для неё такси.

Я сую несколько бумажек в цепкую руку Нарсисса. Он молча кивает, отчего сдвигается его кепка конюха.

Мой приятель никогда ничему не удивляется. Он флегматик. Его прошлое немного напоминает стену сортира, и это позволяет ему вполне терпимо относиться к настоящему.

Нельзя сказать, что комната люксовая, но здесь есть кровать и есть чем умыть Люсьена. Поскольку сюда приходят не для того, чтобы нанизывать жемчужины культуры, и не для того, чтобы проводить свой отпуск, этого вполне достаточно.

Всё проходит так, как я и предполагал, только вместо «украинской варежки» я применяю другую тактику наступления и делаю ей «безумного дятла». Моя общеизвестная правдивость не позволяет мне умолчать о том, что «тирольскую проникновенную» я заменяю «бесшумным рогом», что не представляет «фундаментальной» разницы, но лучше подходит для огненного темперамента Камиллы. Моя лекция о мандаринах не принесла плодов, ибо она слишком непосредственная натура, чтобы выдавать чувства по чайной ложке. Она — забивающий форвард! Может быть, с возрастом она изменится. Её портят слишком проспиртованные вечеринки. Ей нужно восстанавливать вкус, примерно как дегустаторам после ангины.

Когда мы исполнили фигуру двенадцать упражнения «Не лезьте, уже полный вагон!», вестминстерские часы Нарсиссов бьют два раза, и мегера моего приятеля начинает возникать в соседней комнате оттого, что своим шумом мы не даем ей спать. Она выговаривает своему законному в том смысле, что он мог бы хотя бы вдохновиться фантазией и сыграть в унисон; но он не готов к супружеским деликатесам. Он ворчит, что во время сезона он не может себе позволить венецианских ночей. В четыре утра ему надо быть на рынке в Ницце, чтобы запастись жратвой! Он был на ногах двадцать часов. Ему пришлось орать на персонал, стоять в баре, выгонять шумливых молодых людей, играть на клавишах с бретельками, чтобы дать поскакать орде бездельников. Так что насчёт партии в японский бильярд вместо сна, нет уж, спасибо! Ему надо дотянуть до сентября. Его благоверной придётся поставить бойницу на запасной путь, поискать других экстазов, улететь с выдвижным ящиком на кассе, если хочет. Или пободаться со спасателем, он холостой араб, и ему не важно, свежий продукт или нет.

Жилище Нарсиссов переживает острый кризис. Им нарушили их усталость. Они даже не могут ею воспользоваться.

Камилла давит на груши пульверизаторов за ширмой, чтобы вернуть себе свежесть, в то время как её отважный партнёр делает ей ерша из шампанского.

Я уготовил ей большую дозу. Босс будет доволен. Благодаря этому средству она, наверное, не проснётся до окончания круиза. Можно отплывать спокойно. Господин директор взойдёт на корабль с гордо поднятой головой в сопровождении своих ударных частей.

— За любовь, милая! — говорю я, подавая бокал на манер короля Тюле́.

Она поднимает фужер.

— За любовь, дорогой, всё было сенсационно!

— Спасибо! Давай, до дна! — добавляю я.

Мы пьём шампанское.

— Ещё! — вскрикивает она.

Я пугаюсь.

— Что — ещё?

— Шампанского!

Уф! Я снова наливаю ей много.

«Пусть она получит своё», как обычно шутит Берю в сытые дни, а у него их много.

Эффект мгновенный. Не успела Камилла прилечь, как глаза у неё закрываются.

— Надо возвращаться, — бормочет она, — собирать… чемоданы… и…

Всё! Счастливых снов!

Я медленно одеваюсь, посвистывая от физического удовольствия.

Какой кретин сказал, что «после совокупления животное становится печальным»? Заметьте, он сказал это на латыни. На французском он бы не посмел.

Лично мне ничто не приносит столько радости, сколько соитие. Оно действительно одна из радостей жизни.

Шпокнуть девчонку, которой прежде оказал честь Старик, меня забавляет. Не то чтобы при этом создавались узы (они тонкие, как паутина), но картина приятная. Рискуя прослыть поганцем, признаюсь, что у меня всегда была тяга к жёнам моих друзей в связи с тем, что я не мог бы любить женщину, чей муж мне неприятен.

Перед тем как отчалить, я подхожу к Камилле.

— Ты спишь, милая? — шепчу я.

Никакой реакции. Она спит.

Я делаю покаянный чмок. Надо бы оставить ей записку со словами извинения, как вы думаете? В слащаво-лицемерном стиле «Ты так хорошо спала, мой ангел, что я не посмел тебя разбудить, пришлось вернуться домой, я забыл выключить газ». Я бы немного подогрел её, сохранил бы ей толику веры в человеческое благородство.

Я отрываю листок из своей записной книжки и понимаю, что мне нечем писать[25]. Сумочка Камиллы висит на спинке стула. Вот только я не могу рыться в женских сумочках. Мне кажется, я при этом становлюсь соглядатаем. В общем, короче: я её открываю, чтобы отыскать там что-нибудь пишущее, и тут же с удивлением обнаруживаю что-то вроде чёрной книжки, твёрдой и гладкой, которая занимает почти весь ридикюль. Будучи любопытным по натуре (и по профессии), я достаю её из сумочки. Книжка имеет формат почтовой открытки, но толщиной она целых три сантиметра. Крышка делает её похожей на коробочку. Я сдвигаю последнюю и вижу, что это японский магнитофон.

Аппарат украшен росписью, отчего магнитофон выглядит как маленькая картина, на которой изображена маркиза великого века, качающаяся на качелях, в то время как украшенный бантами баран блаженно блеет, видя, сколько удовольствия ей доставляет это занятие[26].

От этой картины у меня начинается тик, друзья мои, ибо я уверен, что видел её на стене очень недавно. В ожидании, когда ко мне вернётся память, я включаю аппарат. Две крошечные бобины начинают медленно вращаться. Вначале слышится какой-то скрип, шум двери, шаги, а затем знакомый голос объявляет:

— Друзья мои, я собрал вас для того, чтобы обстоятельно изучить ситуацию перед тем, как подняться на «Мердалор»…

Старик!

Вот теперь я вспомнил. Картина висела на стене в маленьком салоне, в котором имело место наше совещание в верхах.

Надо же, интересное открытие… Эта сучка, Камилла, вовсе не пляжная шлюшка, как мы думали! И ведь Папа представил её как свою племянницу!

Я останавливаю магнитофон, закрываю его, но прежде чем засунуть его в сумочку, делаю полную инвентаризацию последней. Я нахожу документы на имя Камиллы Демулен, делопроизводителя, проживающей в Париже, в восемнадцатом, улица Кардинала Лемуана. Я также нахожу журналистский пропуск на то же имя, согласно которому девушка работает на «Франс-Суар».

На дне ридикюля среди других предметов, не представляющих интереса, я обнаруживаю небольшой пистолет с насечкой на рукоятке.

Теперь уже не скажешь, что сумочкой не убивают! Интересная отдыхающая наша Камилла.

Я укладываю всё на место и покидаю комнату, не забыв выключить свет.

Скрип матраса сообщает мне в коридоре о том, что жена моего приятеля Нарсисса выиграла дело. Я полагаю, что на заре кто-то будет бродить по базару Ниццы походкой краба.

В пижаме Биг Пахан просто великолепен. Впечатляет до крайности. Нечто из чёрного шёлка с пуговицей на плече и одной-единственной петлицей, расшитой золотом на груди. Выше, как будто мишень, указывающая на сердце для предположительного (и маловероятного) расстрельного взвода, красная точка розетки. Туфли без задника с поднятыми носами, подарок от магараджи Мойбанана-Ненуга, полностью из серебряной нити и с драгоценными камнями. Если вам дадут под зад ногой в такой обуви, вы сразу получите в пердак на полкирпича!

У него снова на голове махровое полотенце. Если бы я постучал в его дверь двумя часами позже, он бы побрился перед тем, как открыть.

— О, это вы? — говорит он без излишней любезности.

— Прошу меня извинить, но я посчитал нужным доложить вам об одном открытии, которое я только что сделал и которое не лишено интереса.

Он слушает, массируя слегка шероховатые щеки.

— Хорошо, — говорит он, — теперь я понял.

— Что вы поняли, господин директор?.. Если позволите, — спешу добавить я.

— Я понял, почему вчера вечером эта девица подсела к моему столу…

Он падает в кресло и начинает покачивать одной из своих нарядных туфель на краешке ноги.

— Такой человек, как я, Сан-Антонио, всегда находится под пристальным наблюдением. Мой приезд на Берег заинтересовал людей, которые следят за мной. И они подсунули мне эту плутовку. Должен признаться, шалунья прекрасно сыграла эту комедию.

Он кажется одновременно разочарованным и довольным. Разочарованным оттого, что его шарм оказался ни при чём в его «сентиментальном» приключении, и довольным, потому что тайные силы придают ему столько значения.

— Нужно позвонить во «Франс Суар» на случай, если речь идет о журналистке, которой поручили эту статью… э-э… частного характера обо мне.

— Уже позвонил. Камилла Демулен неизвестна на улице Реомюр.

— Значит, эта девица, в самом деле, работает на какую-то тайную организацию.

Он поднимается и шепчет мне на ухо:

— Иногда, Сан-Антонио, мне кажется, что за мной наблюдает моё собственное правительство.

Я подбадриваю его широкой лицемерной улыбкой наподобие той, что делают умирающим, уверяя их, что они встанут на ноги на следующей неделе.

— Что вы такое говорите, господин директор?! Благодаря Богу и его земному собрату Франция находится в руках, которые могут шагать с высоко поднятой головкой, как сказал бы наш дорогой Берюрье.

Биг Босс делает гримасу, которая может стоить ему отставки, если сейчас нас видят на экране.

— Во всяком случае, я благодарю вас за то, что нейтрализовали эту потаскушку. Вы уверены, что она не проснётся до отплытия корабля?

— Навряд ли, я ввел ей дозу, способную усыпить две команды регби во время Турнира пяти наций.

Этот аргумент даёт ему успокоение.

— Что ж, друг мой, очень хорошо. Можно отплывать спокойно.

— Это беженцы? — спрашивает Фелиси, остановившись на набережной.

— Нет, мам, это миллиардеры.

А ведь правда, никто так не напоминает эмигрантов, как яхтсмены на якорной стоянке. На них поношенное тряпьё, и они жуют какие-то неаппетитные куски на корме своих лодок. Возникает желание сунуть им несколько пиастров, чтобы они погрызли что-нибудь покалорийнее в портовой корчме. Что-нибудь с шафраном. С маслом. Горячее!

Самые убогие — англичане в старых штанах, висящих на сухопарых дрыжках, словно лохмотья на пугале, в выцветших майках, полосы которых едва видны и напоминают их рёбра, которые просматриваются намного лучше. Они пьют чай с невесёлым видом, глядя, как моросит. Ибо этим утром Лазурный Берег гриппует. Погода пасмурная. Тучи брызгают маленькими простатическими струйками[27]. Красивые кораблики танцуют танго на ленивой воде порта. Среди них есть и изумительные — из лакированного дерева, с парусами как ясный белый день в январе, а медные части начищены до износа. Белые, голубые, чёрные. Парусные и моторные, большие, маленькие, плоские, пузатые, мачтовые, матовые, с-палубой-для-рыбной-ловли и с ютом. Флаги трепещут на ветру в это скверное утро. В повседневной жизни Панама нас не очень интересует. Надо пощекотать себя, чтобы вспомнить о её существовании; полистать цветные вставки в Новом Ляруссе; напрячь память и даже воображение! И даже тогда в неё не верится. Она остается маловероятной, иллюзорной, очень расплывчатой! Исчезнет не сегодня, так завтра. Будущее не строят на канале. Два кораблика пошли на дно — и привет! Революция — и взум-м-м, стёрто! Скинуто! В наши дни достаточно кучки злобных националистов, чтобы сделать несостоятельной самую мощную компанию! Самые пухлые банковские счета на милости красного знамени и повстанцев, которые им машут. И всё же, если вы пройдётесь в порту от пала до пала, вы не отделаетесь от панамского присутствия. Представляете флот, отцы мои! Первый in the world, клянусь! Не имею цифр, но уверен. Везде, где бы я ни был, я видел на каждой второй мачте флажок с двумя звездочками (синей и красной). Просто невероятно, сколько языков в Панаме кроме испанского. Больше всего — английский. Французский тоже, конечно. И греческий (Онанасис). И еще голландский, немецкий, индостанский, японский, сирийский, штатовский, данимарковый, израильский. Армада, дети мои! Вавилонский семафор!

Мы перемещаемся все вместе со своими чемоданами.

Что называется, гуськом: Росс, Старик, Мари-Мари, маман, я, Берю, Толстуха, месье Феликс, Пино, его благоверная с небольшой клеткой, в которой порхает какая-то дежурная птичка, купленная у одного птичника с улицы Антиб, чтобы немного смягчить ей боль. Мы идём к катеру, который должен доставить нас к «Мердалору», стоящему на просторе.

Берю тоже поражён застойным видом привилегированного населения.

— Почему эти козлы не плавают, ведь у них такие шиковые яхты? — ворчит он, остановившись перед новёхоньким трапом.

В задней части крискрафта какой-то пожилой господин с седыми волосами и с жёлтой кожей подрагивает от холода и дует на чашку с кофе. Он в пижаме и под плащом. Дама, уже сделавшая дневной макияж, говорит ему что-то на ругательном языке, в то время как флегматичный моряк делает вид, что чем-то занимается в рубке. Радиоприёмник передает плохие новости рядом с безразличной парочкой. У богатых тоже есть транзистор. Просто он больших размеров, вот и всё. В кожаном чехле, с антенной, длинной как удилище; и он ловит всякую ерунду с очень дальнего расстояния, ту, что нас не касается, на которую всем наплевать ещё в большей степени, чем на свою.

— Потому что, — отвечаю я, — в море никто не любуется своей яхтой, Толстяк. Смысл такого судна не в том, чтобы плавать, а в том, чтобы стоять. Они её купили только для того, чтобы покрывать загаром свой целлюлит на палубе и жрать сардины на юте перед всем народом. Но они скучают, Толстяк. Посмотри, как они жалко выглядят, как оборванцы. Они стареют на глазах на своем корабле, всё равно что бык в стойле. Куда, по-твоему, им плыть, если только не в другой порт, где их поджидают такие же водоплавающие?

Старикан с «J. like moon» (имя крискрафта) видя, что он стал объектом не только нашего внимания, но и наших сарказмов, начинает орать на нас на португальском, что является его правом и его родным языком. Его старая накрашенная реликвия вторит ему. Надо видеть, как эти два пресыщенных, оживших на мгновение и объединённых гневом вцепились в бортовое ограждение и поливают нас своим презрением.

— Нет, ну не сон ли это? — ворчит Берю. — Они орут на нас! Я своим глазам не верю!

Толстяк ставит чемодан на набережную и садится на него.

— Вы тоже сядьте, — говорит он нам, — будем смотреть, как эти охламоны бесятся! Кроме шуток. Мы у себя дома, не так ли? Они обскверняют наши территориальные воды своими якорями, и ещё нельзя на них смотреть?

Гнев Толстяка — это прожорливый зверь, но его легко кормить, ибо он питается обрывками фраз, ругательствами, мыслями…

Мы подчиняемся Александру-Бенуа. Хватаемся за ножны. Распаляем злость. Кроме Старика, который выглядит весьма неловко, держится в сторонке, мы все сидим перед яхтсменами. Берю запевает «Маман, кораблики». И мы подхватываем хором. Мари-Мари показывает нос.

На своём судне старик-мачтовик беснуется всё больше и больше. Он опрокинул свою чашку кофе на плащ. Топает ногами. Грозит кулаком. Его грымза издаёт ужасные вопли, также на португальском. Она зовёт моремана, который наконец появляется с недовольным видом. Этот немного говорит на нашем языке. Он спрашивает, что нам надо. Берю отвечает, что мы французы. Что это наша набережная, что мы платим налоги. Что у нас есть право останавливаться, садиться, петь. Что нам плевать на него, на его хозяев, их яхту и флаг, который свисает на корме. Франция — свободная страна. Мы клали на туристов. Пусть они сидят у себя дома. Их сюда не звали. Нам лучше среди своих. Мы самый остроумный народ планеты, а зарубежными вкладами мы подтираемся. Эти постные рожи нагоняют тоску. Они портят сказочный пейзаж! Их сливные воды загрязняют порт. Рыбы, такие живые от природы, дохнут, как только увидят киль их посудины.

Все французы такие, как Берю: совершенно независимые. Знают о своих правах и готовы отстаивать их штыками, если аргументов недостаточно.

Моряк переводит двум хрычам, которые надсаживают глотки, рвут голосовые связки, плюются остатками миндалин. Они отдают приказ в атаку. Никакой пощады! На абордаж! Дипломатический инцидент! С других бортов их поддерживают криками и жестами. Это панамцы. Словно под допингом, моряк идёт по трапу, засучивая рукава своей тельняшки! Берю встаёт, шляпа сдвинута на затылок.

Высадкой десанта его не запугаешь. Он готов, его сила убеждения натянута как лук Купидона. Он даёт матросу ступить на сушу, потому что трап — это иностранная территория. Она пользуется дипломатической неприкосновенностью, уверяет он нас. Но стоило тому двинуться в своей голубой майке с якорем и в шортах, закатанных до мускулистых ляжек, Александр-Бенуа спускает собак. Головой вперёд, он срывается, предварительно отступив на три метра для разгона, что будущий противник уже принял за бегство. Но, увы, он не заметил своего чемодана, бедный козлик. Он цепляется ногой за ручку, летит кубарем и падает в мазутную воду. Дикий хохот, который мы сами еле сдерживаем, знаменует этот опасный прыжок.

Бугай плещется двумя метрами ниже между цепями и винтами, между пеньковыми канатами и мшистыми камнями. В клоаке. Он булькает, барахтается. Старый бразилец наконец бросает ему круг с надписью «J. like moon». Берю схлопотал по носу. До крови. Мы хором тянем канат. Вытаскиваем его. Он весь в тине, в иле, липкий, весь в зловонных водорослях. В волосах пользованные презервативы, колбасные шкурки. Яхтсмен, не помня зла, даёт ему рюмку рома, дабы не пришлось давать брома. Берю отхаркивается словами благодарности. Он объясняет, что всё это было шуткой, и если не подурачиться, когда ты в отпуске, то это не отпуск, а заседание совета по стихийным бедствиям. Он тронут этим спасательным кругом. Он настолько им тронут, что у него льётся кровянка из носу. Он обнимает своего спасителя. Спрашивает его имя. Он ему будет присылать открытки. Наконец мы расстаёмся друзьями. Яхтсмены аплодируют нам. Развлечения так редки в портах. Кроме выпивки, чем ещё можно заняться?

Мы садимся в катер для перевозки пассажиров. После своего циркового номера Берю стал гвоздём программы. Он пытается шутить над своим приключением, но Слониха не ценит юмора.

— Совсем новый блейзер, он тебе так шёл, обормот несчастный!

— Знаю, — вздыхает Толстяк. — В нем я себя чувствовал как старый джентльмен. Но, может быть, его ещё можно вернуть, моя курочка. Кажется, на теплоходах есть шиковая глажка.

«Ту-у-у-у-ту-у-у-у!» — гудит где-то вдали «Мердалор», уже выпустив многообещающий дым.

Я не знаю, как гладят на «Мердалоре», но принимают здесь отлично! Надо видеть этот двойной ряд юнг в красной униформе, этих метрдотелей в галунах, этих носильщиков в кремовых комбинезонах! Гаитянская армия не столь живописна, как они!

Тихая музыка в стиле «Боинга-дальнобойщика» витает в воздухе. Повсюду комнатные растения, гирлянды, вымпелы. Роскошь звучит по-особенному; она мурлычет по бортам этого лайнера, последнего, что вышел «из» французских стапелей, как говорит Берю.

Он похож на плавающий «Хилтон»[28]. У него свой стиль: лакировка, богатая отделка, декор для курительных комнат, позолота-металлик, пластиковые панели, весь этот кабинетный модернизм. Сразу же чувствуется назначение «Мердалора». Он был задуман и построен для англосаксонских туристов как пить дать! На его борту янки себя чувствуют как у себя дома. Лучшей ловушки для долларов просто не придумали.

Я не знаю, часто ли президенты круизных компаний сами встречают своих гостей, но, как бы то ни было, он здесь, наш Абей. В костюме из белой фланели, плиз, рубашке небесно-голубого цвета, тёмно-синем вязаном галстуке и с платочком того же цвета, в туфлях из белой замши. Как на картинке, изображающей тушёную говядину с овощами! Он багровеет до невозможности, столько у него забот. Пепел его сигары оставил вулканические следы на отворотах. Он успевает везде, большой белый вождь. Он в трансе. Он бросается к нашей группе, смешивается-с-толпой, жмёт руки, похлопывает по нашим бицепсам, целует дамам ручки, делает кили-кили на подбородке Мари-Мари.

— Старина, — говорит он Боссу, — я с вами в круизе, что и говорить. Вы знаете новость? Министр тоже будет с нами! Какой сюрприз! Какая честь! Вчера пришла телеграмма: Их утомлённое Превосходительство решило позволить себе пару недель нормального отдыха…

Он понижает голос:

— Я надеюсь на вашу скромность, не так ли? Ни слова о… о… Одним словом, вы понимаете, что я хочу сказать?

Мы понимаем.

— Мы проводим вас к вашим каютам. Надеюсь, что они вам будут по вкусу: мы для вас приготовили самые лучшие. Но что это, друг мой, я не вижу вашей милой племянницы, она, надеюсь, не бросила нас?

— Скажем, она нездорова, — отвечает холодно Папаша, — она просила вас извинить её…

Физиономия сигармена тут же скисает. Она перекашивается. Его большие брови изображают пагоду.

— Что за глупости! — ворчит он. — Отказаться от такого круиза из-за какой-нибудь мигрени! Да у нас есть врач на борту, чёрт возьми! С кучей дипломов и рекомендаций. В нашей аптеке самый большой набор лекарств! Нашу операционную копируют самые известные лечебницы Америки! Да мы бы её вылечили, эту милочку. А что, если мы пошлём за ней? Отплытие только через час.

— Невозможно! Она уже прилетела самолётом в Париж и принимает лечение.

Наш хозяин ворчит на всю железку! Ясно, что у него были виды на Камиллу. Донесение юнги о прибытии Его Превосходительства кладёт конец его жалобам.

Специальный катер быстро плывёт к «Мердалору», вздымая двойной сноп пены.

Как по тревоге, появляется капитан, безукоризненный в своей белой униформе. У него окладистая бородка, чтобы больше походить на морского волка, и трубка, которую он спешит выкурить в ожидании министра.

— Внимание! Внимание! — развлекается Абей. — Приготовились. Выправка! Смирно! «Марсельезу»! Вы не забыли про «Марсельезу»?

Интендант, красивый молодой брюнет, также прикинутый во всё белое, кивает и показывает шефу-судовладельцу на радиорубку, дверь которой приоткрыта. Мы замечаем матроса, который возится с бобинами. Мари-Мари, любопытная, как сорока, стоит рядом со звукооператором. Она задаёт ему вопросы, которые того веселят.

— Дамы и господа, капитан Рустон и компания «Паксиф» приветствуют на борту «Мердалора» Его Превосходительство господина министра.

Несколько покашливаний. Затем раздаётся музыка. Незадача, это не «Марсельеза», а песенка мадам Анни Корди «Меня зовут Цирроз». Промашка тем более досадна, что министр славен тем, что любит принять. Если верить тому, что пишут некоторые газетёнки, Его Превосходительство заправляется натуральной анисовкой.

— Мари-Мари! Быстро сюда! — зовёт Берта.

— Оставь её, — просит Недотёпа. — Малышка имеет право на образование!

Катер подплывает. Капитан подбегает! Отдаёт честь по-военному. Абей прогибается, произносит краткую речь и щёлкает пальцами за спиной, требуя включить «Гимн насьональ».

— Давай, Буньязе! — кричит интендант моряку-звукооператору.

Громкоговорители прекращают передавать камерную музыку. Раздаётся голос Абея в записи, старательный, проникновенный.

— Ну что, Буньязе? — орёт интендант.

— Девчонка! — гундит тот из своей каморки. — Она мне подключила проигрыватель «Б».

Он отключает музыку и включает «Марсельезу». Берта катапультирует, чтобы забрать дьяволёнка. Она даёт ей такого пинка, что малышка толкает проигрыватель «А». «Марсельеза» начинает рыгать. Пластинка поцарапалась, она музицирует на одном месте: «…зальёт наши поля —…зальёт наши поля —…зальёт наши поля…»

Уж если что и надо бы залить, так это борозду на пластинке, как я полагаю. Старик жмёт руку министру, который светится хорошим настроением. Столько месяцев он мечтал об отпуске, бедняга! Всё время на посту со своим хозяйством в Елисейском дворце. Надо смотреть за котлом центрального отопления, делать закупки у Фошона, драить башмаки (одному Богу известно, какие они там у них здоровые!), отвечать журналистам, поливать лужайки — всё это утомляет. Он намерен хорошо провести время на «Мердалоре». Вот только не надо этих тра-ля-ля, всяких там почестей. Он — просто турист. Если его послушать, так ему надо самую тесную, самую неприглядную каюту, ту, что расположена под валом винта. Он хотел бы находиться во время путешествия там, где отработанное масло. Есть пердячую фасоль. Закрыться герметично. Нацепить тёмные очки и фальшивую бороду, чтобы смотреться в зеркало и не узнавать себя. Ему надоели все эти церемонии. Он стал простым «некто». Он хочет поменять взгляды, партийную принадлежность, окунуться в спасительное небытие.

Он готов на всё, чтобы снискать себе анонимность. Он становится инкогнито так же легко, как принимает командование. И он жмёт руки, руки, руки. Бормочет разные штучки, дрючки, вещички, избитые словечки, уже не раз сказанные, которые быстро забываются. Мы от него не отделаемся. Он хочет, чтобы мы стали свидетелями его исцеления. Мы поможем поправить ему нервную систему. После нескольких дней моря, неба цвета индиго, знойных портов он станет новеньким, как до его членства в юэнэр. Мы все приложимся к тому, чтобы вернуть ему девственность, снова сделаем его незапятнанным, вытащим из профсоюза этих избранных.

Нас всех ведут в наши каюты. Всё снова возвращается на свои места. Каждому своё… Министр и Старик получают одноместные каюты. Для остальных сойдут двухместные, отчего сразу возникает проблема у семейства Берюрье, которых насчитывается трое с учётом Мари-Мари. Решение находит Берта. Малышка будет спать со своим дядей, потому что его храп не мешает ей спать, а она разделит комнату с месье Феликсом.

Толстяк хмурится, говорит, что это ненормально и даже неприлично.

— Ты что, хочешь оставить девчонку с господином, которого мы едва знаем? — отвечает Берта.

— Нет, но…

— Короче, всё!

— Может, я сам буду жить с Феликсом? — предполагает супруг.

— И он не сомкнет глаз из-за твоего храпа? Он и так уже едет с нами, чтобы сделать нам приятное! Нет, ну ты что, Александр-Бенуа, уж не ревнуешь ли ты?

Ревнует? Берю смеётся как надрезанная тыква! Он ревнует? К мужику, у которого изъян вместо брандспойта? Нет уж, тут он спокоен, он будет давить оба уха. Он видел кардан препода! Джумбо! Чтобы войти с ним в контакт, его надо сначала протянуть через прокатный стан. Ему нужно воронку! Пусть он его прокрутит в точилке для больших карандашей! Вопрос решён, и семейство Берюрье с Феликсом принимают предписание Берты к исполнению.

Я разбираюсь с Пинюшем и с маман. Фелиси будет жить с грымзой моего приятеля, а Сезар займёт второй лежак в моем поместье.

Итак, все на местах. Остаётся только прикинуться под яхтсменов и приступить к большому волнистому безделью.

Вешая свои шмотки в гардероб, Пинюш что-то монотонно гундосит, извлекая ногтем гной из глаза. Он уже и не вспоминает о своем фургоне. Этот круиз — такая удача! Прекрасный утешительный приз. Их первое морское путешествие с мадам Пино. Четверть века они об этом мечтали, плакали, читая слова «судовой коридор, солнечная палуба, стюард» из проспекта «Трансат» или компании «Пакет».

Средиземное море — это колыбель мира. Цивилизация выплыла из его голубых вод как сверкающая раковина.

— Хочу тебе кое о чём заметить, Пино, и при этом не подпортить тебе твою радость. Дело в том, что мы здесь с определённой целью: проникнуть в тайну с исчезновениями.

Старый хрыч хитро улыбается.

— Он меня рассмешил, этот Феликс, со своими выступлениями. За кого он себя принимает, этот школьный надзиратель? Твои исчезновения, сказать тебе, что это такое, Сан-А? Сказать?

— Йес, скажи!

Блеющий делает глаза как у шифровальщика.

— Один несчастный случай, одно бегство и два самоубийства! — резюмирует он. — Первая, англичанка, выпила во время торжества на борту. Она вышла ночью на палубу. Её затошнило, и она наклонилась. Из-за качки потеряла равновесие. Второй, француз, на земле. Он соскочил с одной гречаночкой. Третья, немка, и четвёртый, итальянец, ну что у них была за жизнь? Одна жила со слабоумной матерью; второй — калека! В этой приятной обстановке на борту они прочувствовали всю невыносимость своего положения. Вообще, что такое отпуск? Большое одиночество в окружении толпы людей.

На этой стадии философии в дверь стучат. Гарсон весело информирует меня о том, что господин из каюты «Цветок Франции» (каюта Папы) желает со мной срочно поговорить.

Я отправляюсь туда.

— Входите!

Я нахожу Папашу в парадной форме для круиза. На нём штаны кремового цвета, голубой блейзер, белый шейный платок. Он сидит с мрачным видом в кожаном кресле.

— Вы хотели меня видеть, господин директор?..

— Смотрите, что я получил!

Он показывает мне великолепный букет роз в хрустальной вазе.

— Приятный знак внимания, — одобряю я, — от компании, надеюсь?

Он качает головой и протягивает мне разорванный конверт, из которого выглядывает карточка.

— Прочитайте записку, которая была в букете.

Я читаю.

— Очень мило, не так ли? — скрипит Плешивый.

— Интересно.

— Вы находите?

— Вот что даёт уверенность, патрон. Преступник на борту. Я думаю, что это какой-то безумец. Он играет с открытыми картами. Он узнал о тайном смысле нашего появления на борту, и его это забавляет. Он перед нами бравирует. Это хорошо. Преступник, который бросает вызов полиции, это преступник, который рискует, который раскрывает себя… В общем, тот, кого мы раскроем!

— А пока что он меня называет старым М. У. Д. и обещает новые злодеяния! Сан-Антонио, неужели я выгляжу таким старым? — переживает Почтенный.

— Да нисколько! — возмущаюсь я. — Старый — это последний из эпитетов, который может прийти в голову, когда речь идёт о вас!

Он немного успокаивается.

— Кто вам принёс эти цветы, патрон?

— Мой коридорный.

— А кто их ему дал?

— Никто. Он их нашёл перед моей дверью. Записка ничего не проясняет, потому что она написана квадратными буквами и левой рукой.

Вместо того чтобы огорчить меня, происшедшее меня веселит.

Мне не терпится ступить ногой на твёрдую почву. До сих пор эти истории с исчезающими пассажирами мне казались немного накрученными. На этот раз все сомнения рассеялись. Среди плавсостава «Мердалора» определённо есть маньяк.

— Мы должны поговорить с капитаном как можно скорее, господин директор.

Папаша согласен.

— Я уже попросил его о встрече; как только мы отплывём, он нас примет.

Наступает молчание. Мы думаем, каждый о своём. Затем Старик шепчет:

— Дорогой мой, у меня к вам просьба э-э… личного порядка. Совершенно личного порядка!

Ну и ну, уж не новая ли проблема, которую я должен решить ещё с одной крошкой.

— Ну… я в вашем распоряжении, патрон.

Он выглядит смущённым, и это Тот, чей апломб неподвластен никаким законам равновесия.

— Вам это может показаться странным…

— Никоим образом, — лебезю я.

Лизать — это хорошо в большей степени для того, кто это делает, чем кому это предназначено. В этом есть какая-то сладость. А ещё ирония во второй степени. И унижение. Это некая власяница, которая вам царапает гордыню. Когда лижешь своему начальству, ты самоизвергаешься. Лизать — всё равно что бросать вызов. Твоя слюна на ком-то, в этом уже есть что-то от плевка, не так ли?

Он смотрит на меня украдкой своими голубыми глазами, которые бдят неусыпно. Дир всегда настороже. Следит за всеми и за самим собой.

— Я обожаю круизы, — говорит он, — но есть одна вещь, которая причиняет мне неудобство на кораблях, это светские развлечения. Хочу вам признаться, Сан-Антонио, и прошу вас никому об этом не говорить: я не умею танцевать!

— Вы не умеете танцевать? — вторю я изумлённо.

— Не умею, мои ноги ни черта не соображают.

Он шлёпает себя по уху.

— Музыка, которая сюда входит, не доходит вот сюда.

Он бьёт себя по икре.

— Вы бы лучше станцевали под шум кофемолки, чем я при звуках вальса или танго.

— Ну, вообще-то, патрон, здесь нет беды. Вы не обязаны танцевать!

Он пожимает плечами.

— Увы, обязан. Вот, к примеру: на борту министр со своей супругой. Представьте себе, как моя карьера пострадает, если я не приглашу на танец жену Его Превосходительства! Он сразу же сделает вывод, что таким образом я выражаю неодобрение политике правительства. Вы не знаете этих людей. У них особый дар переворачивать самые невинные слова, самые безобидные поступки.

— Может, вам притвориться, что у вас вывих, господин директор?

— И мне придется две недели волочить за собой ногу? Нет уж, спасибо! Лучше преподайте мне урок!

— Урок?

— Обучите меня элементам простого танца. Во-первых, какой из них самый простой?

— Думаю, что slow[29], господин директор.

— Вы можете найти по радио что-нибудь похожее?

Я повинуюсь, сдерживая смех.

Удача мне благоволит, ибо после нескольких попыток мне удаётся отыскать одну мелодийку, более тягучую, чем тартинка с мёдом в лунную ночь.

— Послушайте, как она обволакивает, господин директор! Остаётся только передвигаться, волоча ноги… Можно позволить себе немного анархии, импровизации или вообще ничего не делать, а только перемещаться небольшими шажками по площадке. И потом, slow как никакой другой ритм позволяет разговаривать. Ваши слова, я в этом уверен, заставят забыть о неловкости ваших движений.

Похоже, я его не очень убедил.

— Ммм, — мычит он, — вы так думаете?

— Не сомневаюсь, господин директор.

Он щёлкает пальцами.

— Послушайте, Сан-Антонио, будьте любезны, во время круиза не называйте меня то и дело «господин директор».

— Но я…

— Меня зовут Ахилл!

Я начинаю заикаться, честное слово! Если бы кто-нибудь сказал мне, что я буду называть Биг Босса по имени…

— Вы думаете, что можно?

— Конечно, старик, я же сам об этом прошу. Так что вы говорили про этот странный танец скальпа?

— Я говорил, что он самый простой. Не требуется никакой особой техники, он располагает к беседе и… к нежности. Его танцуют щекой к щеке, господин… э-э-э… Ахилл! В обнимку!

Он пытается изобразить в свободном пространстве каюты танец медведя, который заинтересовал бы Московский цирк, занимающийся дрессурой стопоходящих.

— Получается, Антуан? — спрашивает он, постоянно приседая.

Такое впечатление, что у него ходули на пружинах, а пердак из чугуна.

— Не совсем.

— А вот так? — домогается Ахилл, выписывая бёдрами прописные буквы «S».

— Нет, пока нет. Давайте, я покажу.

Я заключаю его в свои объятия.

— Вы должны держать партнёршу вот так.

— Понял.

— Ничто не мешает вам прижать её к себе сильнее, если она вам покажется аппетитной.

— Как далеко я могу зайти, не нарушая приличий, Антуан?

— В данном случае рамки приличий зависят от вашего шарма, то есть они могут расширяться до бесконечности. Прижмитесь щекой к её щеке. Вначале вы говорите какие-нибудь банальности, но таким тоном, будто признаётесь в любви. К примеру, фраза: «Какое прекрасное путешествие, вы не находите, шер мадам?» должна звучать как: «Мгновение, которого я ждал столь трепетно, наступило, ибо я держу вас в своих объятиях, шер амур».

— Запросто, — говорит Ахилл. — Говорить — это по моей части, но ведь надо ещё и двигаться, чёрт возьми. Вот здесь и начинаются мои смертные муки.

— Вовсе нет. Ходите, говорю вам. Скажите себе: «Так, я, пожалуй, подойду к столу вон той толстой дамы». И отправляйтесь туда блаженно, только старайтесь не наступать на ноги своей кавалерше. Да бог с вами, Ахилл, у вас же такая гибкая и аристократическая походка. Сохраняйте её под музыку. Вы ничем не рискуете, пятиться будет дама! Кстати, танцплощадка — это такое место, где плотность населения достигает своей высшей точки; обычно там танцуют на одном месте, или же вас увлекает толпа. Итак, вперёд: я буду партнёршей. Вам играть!

Папаша оцепенел. Напрягся, одеревенел, подбоченился, скособочился.

Почему он наклонил голову, вы мне можете объяснить? Просто диву даёшься, как страх корёжит людей. Они принимают облик винтовой лестницы, когда дрейфят. Додо закрывает глаза. Изображает Казанову, ужасно сладострастного, чуточку похотливого. Он обхватывает мою талию с размаху и решительно. Надо же, он ведёт себя как захватчик Вильгельм! Он строит из себя неотразимого, само очарование. Прижимается щекой к моей щеке. Отваживается на шаги. Такое впечатление, что он играет в классы.

— Медленнее, — советую я.

Он слушается. Мы ходим по каюте. Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля-цон!

Это экстаз, упоительная минута, замирание плоти, мерцание души.

Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля-цон! Цон! Цон! Цон! Цон! Та-а цон!

— Браво! — подбадриваю я.

Он замедляет ещё. Шепчет:

— У меня такое чувство, милая, что эта исключительная минута и есть настоящее счастье!

Здорово, правда? Он создан для мадригала, для шёпота. Для томного ухаживания.

— Извиняемся за беспокойство! — слышится чей-то сухой голос.

Мы подпрыгиваем. Разъединяемся. Открываем глаза. Дверь распахнута, и кого же мы видим в проёме?! Министра и капитана, побелевших от изумления, возмущения, осуждения. У единственного повелителя на корабле во рту торчит только мундштук от его трубки, бочонок остался в руке и теряет тлеющий пепел на ковёр.

Старик впервые за свою жизнь не владеет ситуацией. Впрочем, я тоже. Стереть бы это мгновение, вычеркнуть, аннулировать. Оказаться в другом месте, где угодно: в Камбодже, к примеру, или в Силезии в шахте, полной соли и бацилл Коха, в ракете «Аполлон», у дантиста, не важно, где угодно, далеко, чтобы не видеть этих двух типов с едкими ухмылочками.

Мы хотим развеять их подозрения, подыскать слова, которые сделали бы невозможной саму мысль о поимке на месте преступления.

— Прости меня Господи, — говорит министр (это выражение он подобрал в кулуарах Елисейского дворца), — но ваша каюта, господин директор, всё равно что у мадам Артюр. Весьма сожалею, что нарушил вашу интимную беседу…

О-ля-ля, этот тон, этот взгляд, эта маска оскорблённого римского императора!

Да, кстати, министра я вам ещё не описал. Невысокий, бледный, худой, с мясистыми дряблыми щеками, как ляжки у старухи. Темноволосый, черноглазый, нервный, с седеющими бакенбардами и большими-большими ушами, какие бывают только у ослов или у исключительных личностей. Единственное, что есть цветного на его лице, — это нос, крылья которого приняли фиолетовый оттенок из-за чрезмерного потребления анисовки.

В черепе у Пахана повис чёрный флаг. Он понял, что на определённое время его карьера кончилась. Теперь ему осталось только примкнуть к оппозиции, ждать смены власти… Его репутация только что умерла на «Мердалоре». Его розетка увяла. Его достоинство дало сильную течь.

— Господин министр, капитан, — декламирует он. — Никоим образом мне бы не хотелось вводить вас в заблуждение! Вы не должны верить обманчивой видимости. Комиссар Сан-Антонио, здесь присутствующий, по моей просьбе давал мне урок танца, ибо…

Он заговаривается, видя, что вновь прибывшие не верят ни одному его слову. Он мямлит. Стареет у меня на глазах. Поразительно, как обесчещенный человек может сразу набрать возраста. Подобно тому, как облако наводит тень на залитое солнцем поле, он темнеет снизу доверху. Он обмяк, потяжелел.

— Нам не нужны ваши оправдания, уважаемый, — цедит Превосходительство. — Каждый получает удовольствие там, где его находит, при условии, если не страдает общественная нравственность. Было бы неприятно, если бы вы это делали в открытую в большом салоне, но раз уж этот номер не выходит за рамки частной жизни…

Старик пытается найти ещё одну лазейку. Он хочет снять подозрения, восстановить свой имидж. Тщетно. Те двое сохраняют ледяное выражение на своих лицах.

— Давайте о другом, если угодно! — обрывает министр. — Мы с капитаном пришли обсудить с вами то, что вы уже знаете. Надеюсь, что в перерывах между вашими антраша вы всё же займётесь делом. Я ничего не знал об этих исчезновениях до того, как поднялся на борт; один журналист разыскал меня и спросил, имеет ли отношение к этим событиям моё участие в круизе. Между нами говоря, дорогой директор, я нахожу довольно странным то, что я пребывал в неведении относительно столь серьёзных фактов, которые могут скомпрометировать…

Он говорит, говорит. Мы его почти не слушаем. Нечто вроде звукового фона. На мотив отрешения от должности. Наши лопнувшие карьеры съёживаются под этим кислотным дождём из его слов. Нас заливает стыд, мы испачканы до мозга костей.

Напоследок он категоричен: он не желает историй. Ни малейших! Пресса, что на борту, — настороже, она оттачивает самые колкие выражения, чтобы раздуть скандал. В общем, всё предельно ясно: ничего не должно произойти! Полиция, достойная этого имени, должна предотвратить что бы то ни было. Ясно? Всё.

— Так что приятных танцев, месье!

Надо было слышать, как он произнес «месье». Сюсюкая. Он едва не сказал «медам», сволочь! Он уходит, капитан за ним. Я же, униженный, мрачный, разжалованный, позволяю себе дерзость окликнуть последнего.

— Можно задать вам несколько вопросов, капитан?

Он поворачивается, бородка торчит, трубка наискось, взгляд уничтожающий.

— На предмет? — спрашивает он.

Я удерживаю себя от того, чтобы не взорваться. Надо сдержаться, перезлотерпеть спокойно и с достоинством.

— Четверо пропавших жили в одной и той же части вашего прекрасного корабля?

Он перестаёт чваниться и чешет бороду большим пальцем.

— Нет, не думаю… Я уточню.

— Вот-вот, уточните, прошу вас. И ещё дайте мне список всех членов экипажа, персонала, офицеров и пассажиров, которые принимали участие в каждом из четырёх злосчастных круизов. Вас это не затруднит, надеюсь?

Он ковыряет в ухе мундштуком своей трубки. На кармане его униформы виднеется большая подпалина, след от незатушенных трубок, которые приходилось туда засовывать.

— Вы говорите, персонала, экипажа и офицеров тоже?

— Совершенно точно, капитан! — говорю я, не мигая.

— Но, месье!

Я качаю головой и улыбаюсь.

— Да, капитан, надо оказать содействие. Мы занимаемся не только танцами, мы ещё и работаем, и я вам должен сказать, что, может быть, мы и не умеем хорошо танцевать, но своё дело мы знаем.

Он трясёт головой, у него на это полное право, ибо он хозяин на борту.

— Хорошо, вы получите сведения вечером.

— Спасибо, капитан.

Дверь хлопает. Я поворачиваюсь к бедному Ахиллу.

— Сан-Антонио, — бормочет он, — судьба иногда бывает жестокой! Мы только что разрушили свои карьеры, как разрушают карточный домик.

Прекрасное сравнение. И всё же я не сдаюсь.

— У нас впереди две недели, чтобы исправить это недоразумение, господин директор.

— Но как?

— Убедив министра в том, что мы не те, за кого он нас принял.

— Я даже не представляю себе, как можно доказать ему это, мой мальчик.

— Можно, патрон. Вы знаете, какое влияние могут оказывать на самых деспотичных мужей их жёны? Министр не является исключением из этого правила, если верить слухам, даже наоборот. Его даже называют министром-супругом в «Канар Аншене́»[30].

— Ну и?..

— Надо убедить его жену в полной ортодоксальности наших нравов, босс.

Он вытаращивает неверящие глаза.

— Не хотите ли вы сказать, что мы должны ухаживать за мадам Газон-сюр-Лебид?[31]

— Более того, Ахилл, более того!

Он расстёгивает воротничок, чтобы принять кислорода.

— Что, заигрывать с ней?

— Более того, Ахилл, более того!

— Вы хотите сказать?..

— Да.

— Оттрахать?

— Как корову, Ахилл, как корову! От этого зависит наше достоинство!

Они всё осмотрели, «эти дамы-и-господа», от киля до радара, от подвала до чердака, от кормы до носа. Восхитились внушительными размерами зрительного зала, в котором демонстрируют фильмы раньше Парижа, на сцену которого выходят звёзды, где отец Итуан служит обедню по воскресеньям. Посетили кают-компанию, библиотеку, бар. Прошли вдоль бассейна, водная гладь которого колышется по воле бортовой качки. Заглянули в музыкальный салон, поющий славу Бетховену, посмертная маска которого украшает главную стену над кабинетным роялем. Поупражнялись с гантелями в спортзале, а Берю оседлал гимнастического коня. Прокатились в лифте. Прошлись по солнечной, а также по шлюпочной палубе. Убедились в наличии спасательных лодок. Улыбнулись шумливым детишкам в детской комнате. Порыскали вокруг капитанского мостика. Исходили километры коридоров. Уже отправили открытки в почтовом отделении. Мадам Пино купила швейцарский аспирин в аптеке. Месье Феликс приобрёл в книжном магазине труд об античной Греции, а Берта обновила свой набор бигуди в магазине «Фоли де Пари», где можно найти все эти штучки, которые придают пикантности путешествию. Но высшим местом, невралгическим центром, кульминационным пунктом был ресторанный зал. Они туда даже не зашли (verboten в неслужебные часы), но полюбовались им с лестницы, которая туда ведёт. Набожная тишина! Праздник тела и души. Романтика живота. Сосочковое умиление. Молитва желудка. Нежная музыка толстой кишки. Секреторная феерия. Колдовство слизистой. Счастье!

Выстроившись перед этим храмом, со слезами на глазах, слюнями во рту, с учащённым дыханием и волнением в сердце, они долго разглядывали эту вереницу столов с хрусталём, пытаясь угадать свой собственный, и что на него подадут. Они вообразили невообразимые яства. Говорили про омаров, отважились на икру, предположили паштет из гусиной печёнки. Вот тут, в это самое мгновение, перед этой часовней еды, просторной и безмолвной, словно пустой собор, они почувствовали величие этого круиза, его сказочность. Их ушам стали слышаться ресторанные звуки, как слышатся звуки органа в безлюдном храме.

Они долго стояли в полной тишине. Человек, который ступает на берег Бразилии или выходит к водопадам Замбези, умолкает в оцепенении от величия зрелища. Они умолкли. А потом Берю заплакал. Прекрасными, крупными и чистыми слезами отважного француза, который слушает «Марсельезу» на чужбине. В промежутке между струями слёз он прошептал: «Я не думал, что он такой большой». Именно так сказал в смущении Генрих Третий, глядя на труп своего кузена Гиза, лежащего у его ног.

Все тряхнули головой (почтительно).

Берю добавил, подавив надлом в голосе, вызванный волнением:

— Похоже, у них тут жрачка что надо!

И все кто там был: маман, чета Пинюш, Феликс — подтвердили, что да, они слышали, что от престижа Франции кое-что еще сохранилось на наших кораблях. Флот — это последнее, что осталось от обескровленного величия. Последний бастион галантности и галантина. Здесь вы не почувствуете стыда за то, что живёте в теперешней Франции. Здесь вы ощутите что-то от Великого Века. Отзвуки Прекрасной Эпохи. Понятие о чести и благополучии, которое ещё сохранилось только в Швейцарии.

Берюрье осушил очи. Он прошептал ласковым голосом:

— Скоро увидим. Когда подают?

Затем они поднялись на палубу, где морской ветерок разжигает аппетит. Берю и Берта бросили волнам страстное прошение, неизвестное в Индии, а также в Африке и некоторых странах Южной Америки: «Господь мой, сделай так, чтобы у нас был сильный голод на нашем первом обеде!»

Берег Франции превратился в тёмную полоску вдали большого мерцания.

И наступило время, когда мы спускаемся по хорошему поводу по лестнице, ведущей в ресторан. Александр-Бенуа, словно монарх со своей свитой. Он возглавляет шествие перед королевой Бертой. Животом вперёд, взгляд одновременно довольный и пытливый. Одна рука на бедре, другая в кармане пиджака.

Спустившись вниз, он останавливается, закрывает глаза и делает полный вдох, ещё полнее, чем там, на верхней палубе. Гости, которые уже заняты делом, прекращают жевать и смотрят на него.

Толстяк поворачивается к нашей группе.

— Годится, ребята, воняет недурно!

Он показывает властным жестом на пищу на столах и уверяет:

— Всё это может и станет г…, но, поверьте, ещё не стало!

Метрдотель, большой эстет, тонкий гурман, пошатнулся от неодобрения. Он в замешательстве от этого публичного заявления, сделанного вот так вдруг, ни с того ни с сего.

Его церемонная улыбка застыла, превратилась в гримасу.

— Медам, месье! — изрекает он всё же с двумя прогибами в качестве междометий.

Он спрашивает шёпотом:

— Номера кают?

Я их ему называю.

— Очень хорошо: стол десять, прошу за мной!

Мы следуем за ним. Берюрье идёт медленно между столами. Останавливается то там, то здесь, дабы опознать блюдо, понюхать его. Инспектор, проверяющий столовую! Он спрашивает без всякого стеснения:

— Извиняюсь, любезная, что это вы трескаете? Паддок? Что значит, паддок? А, хаддок? И из чего оно? Из мяса или овощей? Пардон? Из рыбы? Можно попробовать?

Он пробует! Цокает языком, качает головой. Пожилая дама, бельгийка с зобом, безудержно смеётся. Она находит, что он уморителен. Чудак, который будет воодушевлять круиз.

— Что-то вкус не очень у вашей штуковины. Она для чего вообще-то, для гормонов или от геморроя?

Он подмигивает.

— Смотрите, чтобы у вас молоко не свернулось от такой жратвы.

Наконец мы подходим к столу десять. Он большой, круглый, центральный. Рядом со столом капитана, за которым уже разместились министр, его законная, Оскар Абей и Старик. В общем, сливки! Министерша сидит ко мне спиной. Несмотря на это, я замечаю, что Папаша приступил к выполнению моих директив и загружает грымзе по-чёрному. Бархатный взгляд, рот в виде раздатчика обещаний. Дир мужественно принялся за работу. Он выкладывается, чтобы спасти нашу репутацию. Незаметно делаю ему знак мимикой. Он отвечает выражением, в котором сквозит отчаяние. Возможно, наказание оказалось страшнее, чем мы думали.

— Какое меню, чёрт возьми! Вы видели это меню? — вопит Бугай.

Он трясёт большим листом пергамента, украшенного буколической гравюрой. Столбцы, столбцы жратвы. Закуски, первые блюда, рыба, птица, мясные блюда, овощи, лёгкие блюда, сыры, десерт!

Берю сначала наедается глазами перед тем, как набить всё остальное. Он разминает жевало, читая священные названия. Стимулирует пищеварительный тракт!

— Можно вам предложить наше фирменное блюдо шефа? — спрашивает метрдотель.

— И что же в него входит? — жеманится Берта.

— Грейпфрут, баранья ножка, шоколадный мусс! — рассказывает пингвин.

Берюрье сразу же вырастает из-за своего требника.

— Послушай, приятель, — говорит он, — ваш шеф — шутник, или же ты нас принимаешь за козлов?!

Он повысил голос. Метрдотель стал красным как рак. Он бормочет:

— Месье, но, месье, я…

Александр-Бенуа не прислушивается к его мольбам.

— Грейпфрут, а в программке написано, что есть утиное брюшко, паштет из гусиной печёнки, копчёный лосось, икра десятирядная, омар жерминаль, гратен из рачьих хвостов, лангуста в пламени! Грейпфрут нам, французам! Может, вы нас за штатовцев принимаете, приятель? За английских козлов, которые за соседним столом жрут кукурузу, как поросята моего кузена Матье? Вы нас путаете с вегенирианцами, приятель! С этими чуридилами желудка! Если бы мы ему сейчас доверились, он бы нам припёр лук-порей вместо жаркого, кретин! Ешь его сам, свой грейпфрут!

Резким движением он выхватывает стул из-за соседнего стола, даже не соизволив извиниться перед теми, кто там сидел.

— Садись и пиши, — приказывает он несчастному.

— Но, месье! — протестует тот.

Железной рукой Берюрье сажает его на стул, безапелляционно.

— Садись, говорю тебе, на это может уйти время!

Разносчики, старшие официанты, сомелье[32], гости давятся от смеха перед застывшим от ужаса метрдотелем, распластавшимся на стуле со своим блокнотом на коленях.

— Вы не против, если я прикину меню для всех? — спрашивает нас Берю.

Маман робко замечает, что вообще-то она нетребовательна к пище. Что у неё аппетит, как у птички.

— Ладно, мы ей сала подбросим, вашей птичке, мадам Фелиси, — рубит Берю. — Позвольте, я набросаю схему, а если вы что-то не сжуёте, мы с Бертой уладим этот вопрос, не так ли, малышка?

Берта воркует, что ей бы не хотелось злоупотреблять, что она должна следить за фигурой. При этом она с вожделением смотрит на молчащего Феликса. В самом деле, препод не проронил ни слова с тех пор, как он на борту. Он зловеще замкнулся и, похоже, сожалеет о круизе.

— Клади свою книжку на стол, так будет удобнее, приятель, — предлагает наш вожак.

И, зарывшись между створок внушительного меню, он декламирует:

— Для начала что-нибудь на выбор, какой-нибудь пустячок: паштет, утиное брюшко, байонскую ветчину, понимаешь, чтобы кинуть на дёсны, пока жарится остальное. Потом сделаешь лангусту с майонезом и положишь побольше чеснока и побольше лангуст в скорлупе. Потом, малыш, притащишь дары моря, только смотри, чтобы дары не были перезревшими, я предупреждаю, если они приванивают, я их лично отправлю твоему Шефу-Грейпфруту. И только после даров подашь баранью ножку. Мне положишь много лука в фасоль, не забудь! Запиши, дорогой, чтобы больше не напоминать! Затем приволокёшь петуха в вине. Предупреди на кухне, чтобы не скупились на сало. После сыров мы тебе звякнем насчёт десерта, там видно будет.

Закончив перечислять, он отсылает метрдотеля. В это мгновение он замечает студенистый взгляд старого толстого американца. Он напоминает заокеанского Ремю[33]. На нём рубашка с короткими рукавами, на которой изображён калифорнийский пейзаж, а руки покрыты татуировками.

— Если дать волю халдеям, они нам принесут объедки, шельмы! — говорит ему Берю.

— I don’t understand![34] — отвечает ему америкос.

— А я — Берюрье, рад познакомиться! Вот только, чтобы стать приятелями, беби, мы не будем заказывать молоко у вашего сомелье.

Толстяку надо бы проверить печень. Баночный экземпляр, если не музейный.

Он ставит сомелье в тупик. Он гарцует по карте вин, как только что резвился в меню. Порхает от красных «Бордо» к белым «Бургонь», от вин Луары к винам Юры, от Шампани к Эльзасу. Имеет место небольшая перебранка с Пинюшем. Сезар не вдохновляется жратвой, его в первую очередь интересуют хорошие марки вин. Он испытывает слабость к сухим и сохранившим фруктовый вкус «Мюскаде», тяготение к пылающим «Мерсо», нежность к «Сент-Амуру», интерес к «Рислингу» и достаточно понимания к «Кот дю Рон». Спор набирает силу. Наконец каждый выбирает для себя свой погреб. Они вызверились друг на друга словно фаянсовые псы!

Фелиси давится от смеха, стараясь сохранять спокойное выражение лица, и бросает мне смачные взгляды. Мадам Пино становится на сторону своего мужа. Она напоминает старую цесарку, зябкую и вздорную, у которой всегда наготове целая коллекция несчастий, тяжёлых воспоминаний. У неё серый цвет лица и волос, скажем, как у церковной служки, и мне иногда кажется, что пресный запашок, что исходит от её шмоток, напоминает запах восковой свечи.

Она ратует за умеренность и рассудок. Берта, наоборот, проповедует изобилие. Просто диву даёшься, до чего старые пары в конечном счете спариваются. И как со временем у старых супругов происходит мимикрия вкусов.

— А где Мари-Мари? — беспокоюсь я, не находя девчонки.

— Она в детской столовой, — осведомляет Берта. — Эта девочка такая разбитная, ей ничего не стоит появиться среди взрослых.

Есть такие слова, которые дразнят судьбу. Едва Слониха изрекла вышеупомянутое, как до нас донёсся звон разбитого стекла со стороны столовой. Мы думаем, что на кухне что-то уронили. Неловкий официант. Но тут в глубине просторного зала распахивается двустворчатая дверь, и оттуда, пошатываясь, выходит официант. На его лице остатки «Сент-Оноре́»[35], ведро из-под шампанского вместо каски, он перемещается как в тумане, вытянув руки, словно заряженный медиум. Детский смех слышится из-за дверей, которые продолжают хлопать вразнобой. Старший метрдотель, красивый, важный и седоватый, с золотыми эполетами, спешит к испачканному кремом халдею и помогает ему освободиться от каски.

Официант напоминает лыжника, упавшего в пропасть. Он озирается вокруг себя, понимает, что вышел не в ту дверь, что не мешает ему выйти из себя.

— Я требую расчёта, — тявкает он, — что за дети, это невыносимо!

— Я уверена, что это моя племянница, — признаётся нам Берта, срываясь с места.

Она появляется вновь через две минуты, преследуя Мари-Мари. Малышка отрывается между столами, спасаясь от тётушкиного гнева. Толкает людей, сбрасывает бутылки, дёргает за скатерти, опрокидывает горелки. Время от времени, думая, что уже дотянется, Берта наносит удары, но неотвратимо (если так можно сказать) промахивается. Наконец она прижимает её к столу толстого американца в цветастой рубашке.

— Ну, погоди у меня, хамка, хулиганка, нахалка! Надо было тебя в пансион засунуть вместо того, чтобы по шикарным круизам возить!

Она размахивается, чтобы дать ей затрещину. Малышка пригнулась, и пенделя получает старикан. Как раз в тот момент, когда он жевал кусок морского языка. Но он не дожевал! Вилка воткнулась ему в десну. Он выплёвывает свою челюсть вместе с кровью. Его жёнушка вспоминает Даллас. Издает крик! Зовёт F. В. I., Navy, Strategic Air Command! Она думает, что начался новый Пирл-Хар-Сыр-Бор. Требует немедленной репатриации. Запевает «Звёздный стяг», Полный шурум-бурум!

Трясущегося американца отправляют в медпункт. Неодобрительный гул осуждает Берту. Тем более что за её неточность баллистики расплачивается Мари-Мари. Берта устраивает ей шумную порку, задрав юбчонку и стянув трусики. Два старых пошляка глазеют, роняя слюни на телятину с рисом по-деревенски. Зрелище их возбуждает! Они сияют на двести ватт.

Мари-Мари вопит, что она не виновата. Официант первым начал, он ей отказал в третьей порции шоколадного мусса, назвав её сладкоежкой. Она терпеть не может, когда её обзывают. Да ещё другие дети смеялись над ней.

Видя, что тётушка Берта продолжает порку, она прекращает оправдываться и взывает о помощи! Она умоляет меня вступиться за неё. Что я в конце концов и делаю строгим голосом.

— Берта, — рычу я, — вам не стыдно бить эту малышку на виду у всех людей?

Но когда Берта в ярости, нужно кое-что подейственнее, чем мои замечания, чтобы погасить ураган. Она говорит, что она опекунша; что она должна заниматься воспитанием! Не я научу Мари-Мари хорошим манерам, чтобы выросла приличная девушка, а она! Так что мне надо заткнуться. Что касается людей, которые смотрят, то они у неё в трусах, а это не лучшее место, где можно провести лето.

Пришлось вмешаться Берю, что он и делает с большой неохотой. Только что подали паштет из гусиной печёнки, и он уже ел его, намазав на ломоть мясного рулета. Он всё еще жуёт. У него вокруг шеи намотана салфетка.

— Присядь, Берти! — предписывает он. — Я займусь этим вопросом самолично!

Его жёнушка посылает его в баню. Она имеет право пороть, это её племянница!

У Берю нет времени на уговоры. Он знает, что в колдовском логове поваров ладится что-то вкусное. У них там всё равно что на сборочной линии, где потерянную минуту уже не вернёшь. Немного зазевался — и фриштик накрылся, соусы «прилипают», мясо теряет сочность, овощи сохнут.

— Берта, если не сядешь немедленно, схлопочешь по фейсу, и к тому же я слопаю твою порцию паштета!

Аргумент (я имею в виду последний) весомый. Живодёрша прекращает бить. Укладывает дойки в свой гамак с двойным карбюратором и возвращается к столу.

— А ты, — говорит Берю девчонке, — иди, проветрись на палубе, поговорим после пищеварения!

Вы думаете, на этом всё кончилось? Как бы не так! В тот момент, когда подали запечённые с сыром морепродукты, разыгрывается ещё один эпизод. Не такой шумный, но столь же драматичный. Месье Феликс начинает извергаться во все стороны. Его молчание, его недовольный вид шли от морской болезни! Он даже и не думал, что так получится, потому что нам сказали, что «Мердалор» снабжён стабилизатором качки. Он высиживал свою тошноту молча. Изображал мечтательность, недовольство. Надеялся, что она пройдет, вот только она не прошла. Первый залп грянул как раз в тот момент, когда пингвин принес нам шикарные морепродукты на подносе из натёртой до блеска красной меди. «Флауфф!» — как написали бы в комиксах! Гейзер, мои заиньки! Вот это напор, мои мальчики! У него там, в недрах, ещё те залежи для такого мощного выброса!

Брумф! Вторая смена! Всем досталось. (Если некоторых читателей или читательниц тошнит от моего реализма, пусть они сбегают в соседнюю аптеку и купят себе книжку Мориака с лекарственной ромашкой, нет ничего лучше!)

Морепродукты стали неузнаваемыми, манишка халдея тоже. Мы не смеем взглянуть на декольте Берты; оно залеплено гарниром, свободных мест нет! Из Феликса хлещет, как из рассерженной Этны. Извергает так, что надо бы вызвать моего обоюдного читателя, вулканолога Харуна Тазиева, чтобы измерить масштаб катастрофы, принять меры. Нефтяной прилив? Да он всё равно что чернильное пятнышко рядом с этим бедствием! У препода мозглявая внешность, но он не довольствуется полумерами.

Его блёв по масштабу сравним с его хвостом. Могучий, щедрый. Накрывает, словно вечерняя мгла.

— Бедняга! Он болен! — причитает Берта. — Идёмте, Феликс, я вас подлечу! Впрочем, идите первым, я приду, как только закончу ужин!

Феликс хочет извиниться, но не может! Он выдает залпы, один другого мучительнее. Бжуафф! Вииизпф! Рррэгтз!

Он встаёт, отходит. Блюёт на себя, на пол, везде. Останавливается у столов, опирается на них, лепит в блюда. Мечет фарш в дамские причёски! Замирает на мгновение, ошарашенный силой прилива. Его внутренности в панике. Он уже не знает, через что опорожниться, как ускорить процесс. Хватается за какую-то даму как за спасательный круг! Проклятие! Злой рок! Ирония судьбы! Дама — не кто иная, как супруга министра! Она схлопотала на плечи немилосердно, повернулась с воплем и получила остаток прямо в рожу. Весьма кстати, ибо её физия и так уже будила позывы… У Старика должно быть ещё то здоровье, чтобы питать нежные чувства к этой сове! Нос крючком, лицо в морщинах, глаз косит, рот без губ, волосы красного цвета! Брови нарисованы! Рвотно-блевотное! Отврат! Кошмар, оставленный утренней зарёй! Слегка вихляет бёдрами, но этим её уже не испортить! Голос кислый, как неспелый лимон! Ведьма в образе женщины! Беспросветная ночь!

Этот невообразимый ужас добивает Феликса. Последняя ступень ракеты отделяется! Его мучила лангуста, которую он только что съел. У него больше нет сил. Он признаёт себя побеждённым! Отрекается от тела! Обезумевший костяк умоляет прикончить его. Он хватает миссис министершу за шею, чтобы не пасть лицом. Садится на корточки! Испражняется тут же, не сходя с места, издавая стоны сквозь последние изрыгания.

Апофеоз! Мы перешли грань терпимости. Перешагнули за рамку зеркала, чтобы попасть в четвёртое измерение. Он бросается на колени госпожи Газон-сюр-Лебид. Называет её мамой! Плачет, чтобы было видно, что уже не осталось ни одного незанятого отверстия. Если бы он мог блевать через уши, он согласился бы и на это! Через нос, во всяком случае, он уже согласился. Самым жидким и в большом количестве. Требуется вся пропускная способность его канализационной сети. Он бы продырявил себя, чтобы ускорить сброс паводка. Отыскал бы неизвестный слив, который щедрая природа предусмотрела на такой случай!

Превосходительская супруга хочет от него освободиться, сбросить его. Она встаёт! К несчастью, он слишком сильно вцепился в её юбку. Застёжки не выдерживают! Феликс падает вместе с этим макетом парашюта. Сова выставляет нам свои дряблые ляжки, на которых кожа гуляет волнами. Перед нами открывается вид на выцветшие мессалиновые трусы, которые она приберегала для круизов и псовой охоты. Сине-зеленые с розовыми цветочками и весьма пушистыми белыми кружавчиками! Трусы, которые можно отыскать только на Монмартре в магазине белья для туризма.

Старик старается изо всех сил, чтобы заслужить нам реабилитацию. Снимает пиджак, прикрывает им талию своей соседки по столу. Мадам Газон-сюр-Лебид превратилась в шотландца! Не хватает звуков волынки! Она удаляется в сопровождении Биг Босса, тогда как её благоверный скрывается позади меню, чтобы скрыть свой конфуз.

Да, круиз начинается свежо и весело! За столом чета Берю принимается за морепродукты, отправив подальше халдея, который собрался было унести блюдо с непредвиденным гарниром. Маман просит разрешить ей удалиться. Госпожа Пино язвит в сторону обжор, в то время как Старина засасывает флакон «Пуйи» с дымком, чтобы поправить себе настроение.

Атмосфера на борту разогрелась до крайности. Теперь уже все разговорились, перебрасываются репликами от стола к столу. Бомбардируют друг друга хлебными шариками. Угощаются винами. Назревает бунт. Пахнет баррикадами. Революции всегда начинаются с нервного веселья. Вначале все просто отвязываются. Смотрите, как народ Парижа прикалывался, когда шёл к Людовику Шестнадцатому в Версаль! Прямо какая-то национальная оргия! А потом, помните, как всё повернулось? Сколько голов попадало!

В то время, как я собираюсь оставить чету Берюрье вместе с их поревом, ко мне наклоняется гарсон.

— Господин министр желает поговорить с вами! — говорит он мне. — Он вас будет ждать в своей каюте в четырнадцать часов двадцать пять минут.

Я не знаю, стал ли он рогоносцем, во всяком случае, он уже ведёт себя как начальник станции.

Сдаётся мне, братцы, что моя матрикула пойдёт под нож! Те, у кого есть немного веры, пусть помолятся за меня!

В четырнадцать часов, двадцать четыре минуты, сорок пять секунд я стучу в дверь Его Превосходительства.

— Войдите!

Я повинуюсь, предварительно набрав полные легкие кислорода, не пропитавшегося гневом. Нет ничего более угнетающего, чем дышать электричеством того места, где гудит высокое нервное напряжение.

Я был готов к тому, чтобы увидеть разгневанного господина с перекошенным от злобы лицом, который ходит по каюте разъярённым шагом, но передо мной предстает изысканное существо, спокойное, облачённое в китайский халат с драконом, поджигающим техасские нефтяные скважины своим огненным дыханием.

У него откровенно радостный вид. Полностью раскованный.

— Входите, входите, дорогой, — говорит он. — Вас не затруднит закрыть дверь на задвижку? Я терпеть не могу, когда посреди разговора меня беспокоит какой-нибудь усердный слуга.

Я задвигаю задвижку и перемещаюсь к центру каюты, которая своим лаком и хромом напоминает современное агентство «Лионского кредита».

Месье дю Газон-сюр-Лебид развалился в кресле и потягивает анисовку. (После обеда он её принимает в чистом виде.)

— Располагайтесь, дружок!

Сан-А опускает свой бэксайд на край канапе, пытаясь понять, чем вызвана такая перемена в настроении Превосходительства.

Утром в каюте Старика он был резким. Взгляд был жёстким, и голос, как рашпиль. Теперь он напоминает плюшевого мишку, мягкого, ласкового.

— Хотите глоточек, дружок?

Дружок смотрит на флаконы, которые кучкуются в центре низкого столика.

— Этот кальвадос мне по душе, потому что у него мой возраст, судя по тому, что там написано, господин министр!

Мой хозяин хватает бутылку и смотрит на этикетку.

— Вы молоды, — замечает он. — Какая блестящая карьера открывается перед вами, дружок!

Ну и ну, похоже, наш барометр показывает на хорошую погоду после сильного понижения давления утром. Неужели поведение Босса во время обеда произвело свой эффект и успокоило знатного пассажира?

Он осторожно наливает мне полный бокал светлого и ароматного кальвадоса.

— Пом, пом, пом, пом! — бетховенит он, протягивая мне бокал.

— За плоды вашего труда, господин министр! — говорю я, поднимая свой бокал.

Он пожимает плечами.

— Не будем говорить о том, чего нет, дружок. Человек оставляет после себя лишь плоды своего бесплодия. Выпьем лучше за любовь, только она чего-то стоит в этом мире.

Мы отпиваем понемногу. Кальвадос отменный. Добротный, как альпийский дом Бернского Оберланда летом. С таким же запахом старого дерева и яблока.

— Вы хотели о чём-то поговорить со мной, господин министр?

Он делает гримасу.

— О нет, дружок, только без «господина министра», умоляю вас! Позвольте мне забыть о моей должности, о которой никто даже не вспомнит через несколько лет! Какая неблагодарная должность, если бы вы знали! Сначала она вам дает большие почести, а затем — полное забытьё! Но мы не настолько слабые, чтобы довольствоваться первыми, и не настолько сильные, чтобы снести второе. Это худшая слава, самая ядовитая, дружок! Когда мы у руля, целая орда алчных людей рвут на части нашу скудную власть. И когда мы её лишаемся, эти же люди топчут нас с высоты положения, которое мы им дали. Сказать вам правду? Настоящая власть принадлежит нищенствующим богатым. Мы — всего лишь волшебная палочка, которая превращает их тыкву в карету.

— Вы чем-то огорчены, господин министр?

— Просто устал. Огорчение идёт от усталости. Видите ли, милейший, во времена прежних Республик…

— Вы хотите сказать, Республики?

— Да. Министрами оставались недолго, так что важнее были не министры, а само министерство. Теперь всё тянется до бесконечности. Ты им остаёшься так долго, что успеваешь обесцениться. Нас девальвируют. Нас изнашивают!

Он делает вращательное движение рукой, чтобы навеять себе беспечности.

— Но довольно об этом. Вы могли бы называть меня Мо-мо?

Пауза, которая следует, вызывает в памяти не Моцарта, мои пташки, а изобретателя восклицательного знака. У меня она звенит в ушах. Лупит по евстахиевым трубам, словно летний ливень. Как будто иголками.

Министр закидывает ногу на ногу, при этом его халат широко распахивается.

— Я очень сожалею о том, что мне пришлось изображать благородного отца сегодня утром. Но в присутствии этого чёртова капитана как бы я мог вести себя иначе?

Он протягивает к моей ноге наманикюренную руку.

— Вы на меня не обижаетесь, малыш?

Я не отвечаю. Ещё сильнее, чем моё удивление, ещё огромнее, чем моё возмущение, меня душит безумный смех! Ржачка века! Шквал! Землетрясение… Я думаю о сверхчеловеческой работе Старика! О его кошачьих ласках с Совой (если так можно сказать). Взгляд как у Рудольфа Валентино[36]. Влажное дыхание. Услужливость. И всё это коту под хвост! Всё равно что пукнуть в воду! Попасть пальцем в небо! Упасть с Луны! Впасть в детство! Поразить шпагой воздух! Фарс! Папа из кожи лез, чтобы доказать нерушимую строгость своих нравов, а надо было, наоборот, дать пищу для подозрений — и заработать новую нашивку! Приставить трамплин к своей орденской ленточке!

Как хороша жизнь в такие минуты! Ах, насмешница!

— Вы знаете, что вы очень красивы? — бормочет Превосходительство. — Особенно глаза!

Я скручиваю пальцы ног макаронами, чтобы не заржать. Впиваюсь ногтями в мясо.

— Извините меня, Мо-мо! Я верна своему другу! — ломаюсь я.

— О мой малыш, ну зачем же вы так! — умоляет Газон-сюр-Лебид.

— Извините меня, — заикаюсь я, — но я такая! Наверное, это выглядит глупо, такой романтизм, даже старомодно… Я ничего не могу с собой поделать, Мо-мо. Это от природы! Я не такая, как все! И очень ревнивая! Я даже могу поцарапать!

Он наливает себе полстакана анисовки.

— Я не хотел вас огорчить, мой птенчик, но я не думаю, что за вашу верность вам платят взаимностью!

Я изображаю отчаяние.

— Что? — тявкаю я. — Мо-мо, как вы можете допускать такие вещи?

— Я ничего не допускаю, — уверяет мой собеседник, — во время обеда ваш друг ухаживал за моей супругой, не переставая.

Он дал мне желанный повод уйти. Я хватаюсь за сердце на манер Родриго: «Ранен в самое сердце ударом коварным и даже смертельным…»

— Мо-мо, вы меня убиваетсссе, — издаю я стон с шестнадцатью «с» в слове «убиваете» и направляюсь к двери.

Я выхожу с видом человека, убитого горем.

Уф!

Дойдя до поворота в коридоре, я натыкаюсь носом на Старика. Он выглядит уставшим, но безмятежным.

Он мне хитро подмигивает.

— Ну вот, Сан-Антонио, я выполнил ваши указания, — говорит он весело. И, понизив голос: — Дело сделано!

Я каркаю трижды вхолостую, прежде чем спросить:

— С мамашей Дюгазон, босс?

— Да, старик. Конечно же, всё это было совершенным безумием, но я думаю, что результат того стоит, и эта особа не будет обо мне думать так уж плохо. Да что с вами?

Я не в силах ответить. Я катаюсь по ковровой дорожке коридора и сотрясаюсь от смеха.

Я вам должен сказать: самое нелепое на корабле — это то, что сразу же пропадает интерес к морю. Для того чтобы по-настоящему наслаждаться бескрайней синевой, нужно оставаться на берегу. Стоит только отплыть, ты про него забываешь, тебя убалтывает его монотонность. Волна за волной, как жизнь день за днём — этот горизонт у тебя уже как бельмо на глазу. В море исчезает понятие будущего времени, вот в чём беда. Оно напоминает о себе лишь тогда, когда время от времени куролесит. Когда оно выгибает спину дугой, и образуются такие впадины, что хоть на тобоггане съезжай, а пена взрывается в лицо, вот тут — да, ты на него зыришь в оба. Как будто ты его видишь впервые, потому что страшишься его, прячешься от его гнева, скулишь в подол Нептуну, чтобы вымолить милосердие.

Палуба — она для прогулок. Истина состоит в том, что бортовое ограждение здесь вообще никому не нужно. Как только прощальные платочки вновь засунуты в карманы, никто на него не опирается. Кончено: спектакль идёт внутри!

И потом корабль, не считая вечерней бухнины и скачек, не считая жратвы и перепихнина с одинокими путешественницами или же с теми, у которых рогоносная недостаточность, быстро приедается. Ваш обход быстро заканчивается, даже если корабль огромный. Он кажется большим, когда на него поднимаешься впервые, но при более близком знакомстве он оказывается таким же тесным, как многоквартирный дом.

Ты всё время натыкаешься на одни и те же места, на одних и тех же людей. Места встреч — одни и те же, у лифта, в баре, в большом салоне, где разочарованный пианист стряхивает вам с пальцев Шопена, как если бы он ему пачкал руки. На корме шезлонги выстроились как сардины в банке. Суровые англичанки залегли в них навсегда, укрывшись пледами в плохую погоду, непоколебимые с виду, как все холоднокровные. Когда палит солнце, молодые женщины загорают там в позах счастливых кошек.

Воспользовавшись тем, что погода прояснилась, мы с маман решаем погреть косточки.

Вообще-то, солнце не в её вкусе. Фелиси из той эпохи, когда девочки ходили летом в церковь с зонтиками. Её маман приучила её пользоваться тенью. В те времена превозносили белую кожу, мода была на тусклое. Ценили аристократическую бледность.

— Я, пожалуй, схожу к мадам Пино, мой малыш.

Она старается быть услужливой. Постоянно оказывать любезности другим.

— Не волнуйся, мам, пусть она живёт своей жизнью.

— Такая хорошая женщина, такая сдержанная. Чувствуется хорошее воспитание, — нахваливает моя матушка.

Её каталожные карточки выкрашены в пастельные тона. Своего ближнего она видит в витражном апофеозе.

— Ты не скучаешь на этой посудине?

— Ты шутишь, Антуан? Это просто мечта! Если бы я знала, что у меня будет такое приключение! Как это мило со стороны твоего директора, ведь он использовал свои знакомства, чтобы сделать нам…

— Приятное, — хохотнул я.

Мы покидаем паркинг горячего мяса и спускаемся вглубь. Наступает меланхоличное время пополудни. Не слышно шуршания снующего народа. Старые предались послеобеденному сну, молодые пилят. Детвора в кинозале смотрит настоящую феерию о половой жизни пчёл. Персонал немногочислен. Корабль напоминает день после новогодней ночи. Веет апатией и перегаром.

Как только мы появляемся на палубе «U», где мы живем (не подумайте, что их восемнадцать, «U» означает «Up», то есть верхняя), наше внимание привлекает народ, который толпится в коридоре и слушает чьи-то вопли.

Нет нужды чистить ёршиком ушные раковины, чтобы понять природу этого балагана. Он опять под маркой Берю.

Атмосфера накалена, говорю вам. Слышатся пронзительный крик и топот ног. Звон разбитого стекла! Удары! Стоны! Ругательства преобладают. Летят перекрёстно! Шквальный огонь! Непрерывный! «Тварь! Я тебя на… видал! Профура! Стерва! Это я вмешиваюсь, ты, чмошник? Рогоносец! Сам такой! Шалава! Кот! Заткнитесь, не то я всех урою! Ради бога, ради бога, друзья мои!»

Ужас! Корабль дрожит. Напряжение такое, что от толчков время от времени винт «Мердалора» выходит из воды и воет в пустоте! Я протискиваюсь к каюте Берты и Феликса, эпицентра землетрясения. Продираться всё труднее, толпа уплотняется. Стюарды, пожилые дамы, мужики в трусах, другие — в банных халатах. В глазах вопросы: на английском, испанском, немецком и французском, но ответов нет.

В каюте «69» шум всё сильнее. Какая-то титаническая тряска. Ругательства переходят в крики.

Мне удаётся приоткрыть дверь, протиснуться в пекло! Я просачиваюсь в центр тарарама, пытаюсь понять, в чём дело. В тесном помещении пенятся четыре человека. Берта совершенно голая, но её нагота настолько шерстиста, настолько булочна, что она выглядит почти одетой, ибо настоящая нагота обычно бывает неприкрытой. Здесь также присутствует месье Феликс в прикиде Адама, он пытается укрыть свой ваучер с помощью подушки, но подушка слишком мала. Берю в тельняшке и шортах с незастёгивающимся верхом. И ещё один персонаж в белом халате, в котором я с удивлением узнаю Альфреда, друга-парикмахера семейства Берюрье.

Вот он-то как раз и кричит громче всех. Не переставая вопить, он даёт Берте неслабые тычки. Последняя отбивается. Берю протестует. Он пытается стать на защиту своей жёнушки. Что до Феликса, он испытывает сильную досаду от этой свалки и произносит успокоительные слова, которым никто не верит.

Мой приход совпадает с минутой всеобщей одышки, так что почти сразу я пользуюсь затишьем после бури.

— Ну, ну, дети, что это с вами? — спрашиваю я сухо. — Вы что, решили колобродить в течение всего круиза? А вы, Альфред, что вы делаете на «Мердалоре»?

Фигаро покрылся фиолетовыми пятнами, которые сильно выделяются поверх белого халата.

— Я подменяю, — пыхтит он. — Заведующий корабельным салоном в отпуске!

— И этот хмырь нам ещё говорил, что уезжает к своему больному отцу! — бросает Берта. — Твоя подмена — это предлог для того, чтобы любезничать на корабле, противный!

— Не надо мне грузить, ты, треска тухлая!

— Альфред! — вступается Берю. — Я попрошу вести себя прилично с Берти.

— Прилично? Нет, ты видел свою грымзу, Александр-Бенуа, в каком виде я её застал с этой макакой?

— А что такого? Мы переодевались! — тявкает Берюрьера. — Мсье Феликсу было плохо. Я оказала ему помощь, а потом надо было всё же привести себя в порядок!

— Странная манера приводить себя в порядок, — вставляет брадобрей. — Она оседлала этого старого хрыча, вот!

— Я?!.

— Да, ты, шалава! Я узнаю́, что вы на борту. Бросаю всё и бегу, чтобы чмокнуть вас, — комментирует Альфред в сторону Берю. — Вхожу, кричу «Ку-ку!» — и что же я вижу: эта профура оттягивается с месье!

— Ты уверен? — шепчет Берю.

— Клянусь нашей старой дружбой! — уверяет парикмахер.

Бугай хмурится.

— Не клянись, ты меня сбиваешь с толку! — говорит он мрачно.

— Ты что, веришь этому типу, который косит под элитного парикмахера на теплоходе после того, как отказался от нашего кемпинга под предлогом, что ему надо было ехать к больному отцу? — взрывается Слониха.

— Так и есть, Альфред, — ухватывается Толстяк. — Ты отъявленный лгун!

— А что ты хочешь? — оправдывается тот. — Я вкалываю во время отпуска, потому что дела идут плохо. Если я вам сочинил насчёт моего старика, то только для того, чтобы вы на меня не давили, чтобы сразу покончить с вашими уговорами. У нас дружеские отношения, так что мне пришлось бы уступить. Для меня это означало бы крах, разорение. Я что, виноват, если не могу прийти в себя от НДС? Я, что ли, принимал эти новые налоги, которые нас всех доконали, а, Берю? Я могу что-нибудь, если теперь бабы идут к парикмахеру один раз в месяц, чтобы не страдал их бюджет? Разве я советую родителям самим стричь своих отпрысков вместо того, чтобы отправлять их ко мне по четвергам? Я виноват в том, что мужики стали бриться сами? И вот, чтобы сделать последнюю попытку подзаработать три гроша для моего неуступчивого налогового инспектора, я ловлю шабашку на корабле вместо того, чтобы наслаждаться отпуском, и что же из этого вышло? Я застаю законную жену своего лучшего друга с типом, у которого дубина толще причального пала. Без монтажной лопатки его цеппелин не вправишь.

Злость даёт ему самые едкие выражения. Он поступается законами дружбы, плюёт на них, подтирается ими.

— Представляю, как ты будешь жарить Берту после таких операций! Пишите письма! Тебе придётся заделаться спелеологом, приятель! Будешь окунать её в сидячую ванну с лимонным соком! И ещё неизвестно, получишь ли ты свой рацион нежности без наложения швов! Этот папаша Нимбус[37] — это ошибка природы! Взломщик! Ураган-гутанг! Отбойный молоток! Ему не здесь надо быть, а на ярмарке «Дютрон»!

С этими словами он показывает кулак Феликсу, который, несмотря на своё бедственное положение, старается выглядеть.

Берта ставит свои кулаки на бёдра и произносит довольно холодно:

— Послушайте, где вы находитесь? Что за выражения, не надо мне ля-ля! Если вы играете в футбаль с репутацией честной женщины, я вам делаю ручкой и возвращаюсь домой.

— Вплавь? — иронизирует Альфред.

Его сарказм склоняет Берюрье к разуму.

— Альфред, — говорит он, — тебе померещилось!

— Ну конечно! — ухмыляется цирюльник.

— Да, Альфред. Потому что я тебе должен кое-что объяснить: месье Феликс, здесь присутствующий, он не абы кто!

— Это видно! — скалит зубы Вспыльчивый.

— Он преподаватель в лицее «Вавилон»! — декламирует Берюрье.

Альфред не относится к тем, кого можно смутить интеллектуальностью, даже наоборот. Он питает подозрение к учёным всех мастей. Они у него вызывают беспокойство, они все — немного того. По его мнению, просвещение разлагает жизнь. Это нечто гнойное, разъедающее мозг.

— Неудивительно, — даёт он отпор, будучи задетым за живое. — Быть преподом, да ещё с таким шпинделем — это открытая дверь всем несчастьям. Ладно, я вижу, что тебе больше по душе политика страуса, Александр-Бенуа. Для тебя быть рогоносцем, как другому — быть священником. Но я сделаю так, как мне подсказывает совесть…

Он уже у двери.

Последние слова, полные скрытого смысла, не оставляют Берту равнодушной.

— Что ты затеваешь, паршивец? — спрашивает она.

Он поворачивается, злорадно улыбается и посылает ей едкий поцелуй.

— О! Оставь себе свои кривляния, со мной это не проходит, стригун хренов! Говори, что ты задумал, если ты не трус!

Альфред не трус.

— Что я задумал? — шепчет он радостно. — О, ничего особенного. Просто расскажу своим клиенткам про габариты твоего месье Феликса. Ты даже не представляешь, какие похотливые на корабле бабы. Они только и думают, как бы улечься, как бы снять пробу с офицеров, юнг, старых щеголей. Когда все узнают про китайское чудо вашего препода с кормовым веслом, эти дамы ему такую осаду устроят, что нужно будет ставить перегородки перед его каютой. Они все захотят пощупать твоего Феликса. Высадят дверь, если потребуется! Ты даже себе не представляешь, что будет, Берти! Даже не представляешь…

Он выходит, оставив трио в полной растерянности. Берю встряхивает своей доброй башкой сытого человека, которого потревожили в самый разгар пищеварения.

— Ну вот, — вздыхает он, — кончилась старая дружба. Нет, я, конечно, молчу, но вы что, не могли закрыть дверь, Феликс? У вас что, так уж горело?

Музыканты в большом салоне лабают знаменитое танго с таким видом, будто думают о чём-то другом. Особенно тот, что с контрабасом. Если бы он забыл закрыть кран в своей ванне перед тем, как уйти в плавание, он бы не выглядел таким задумчивым. И ведь музыка, это так красиво, так чарующе! Почему же те, кто её исполняет, всегда выглядят так, будто разминают себе простату? Не считая великих виртуозов и дирижёров (которые, наоборот, изображают вдохновение на своих рожах и дергаются в иступлении), инструменталисты выглядят, как судебные исполнители в роли… инструмента правосудия.

Праздник в разгаре, как пишут в академических произведениях. На площадке толкотня.

Чтобы иметь точное представление о людях, надо понаблюдать за ними в танцевальном зале. Полузакрыв глаза на свои беды, они колышутся в завитках призрачного блаженства. Они трясут своими дойками и своими пышками, довольные собой. Ты не поверишь, как они гордятся тем, что скачут. И чем хуже они танцуют, тем выше они возносят свои достижения. Мне не по себе, когда я вижу, какие они дети и как они ребячатся, какие они невинные и хвастливые, старательные и неловкие, гротескные и временные. Карикатурные! И вообще, вы видели животных, которые выглядели бы так же глупо, как люди? Я нет, сколько бы ни искал, даже жираф, пингвин, птица-секретарь, бабирусса, верблюд, альпага, мангуста, баклан или угорь не выглядят так смешно, как люди. Разве что собаки, когда трахаются. Да и то… Надо заметить, они у нас всё перенимают, когда играют в «верных друзей»…

Мы все собрались вокруг большого стола, всей группой. Даже Старик стоически примкнул к нам, чтобы, как мне кажется, пресечь фортели четы Берюрье. С Бертой и Александром-Бенуа ты никогда не знаешь, как и по какой причине может грянуть гроза. Она кроется в них вместе с кометой скандала, туманностью гнусностей, готовой разразиться громом. Семейство Берю — всё равно что квартира, наполненная газом: достаточно нажать на звонок, и раздастся чудовищный взрыв.

— Я не знала, что ваш супруг так хорошо танцует! — отпускает комплимент Берта в сторону мадам Пинюш.

Мы наблюдаем за перемещениями Ветхого. Показательное выступление, не иначе! Он манипулирует здоровенной англичанкой лет шестидесяти, высокой как Лондонская Башня и немного шире. Та ещё работа — танцевать с британкой такого возраста и таких габаритов! Дама негнущаяся, словно столб. Вместо ног — сваи. Слегка завитая, набеленная, как Пьеро, рот кое-как обозначен с помощью тюбика губной помады цвета цикламена. Это фиолетовое пятнышко придаёт партнерше Сезара нечто англо-епископальное. Она выглядит весьма элегантно в своём шерстяном платье в серую и бежевую клетку, в зелёном жакете, шейном платке из красного шелка и в туфлях на низких каблуках. Она не рассталась со своей сумкой во время танца. Огромный ридикюль из потёртой крокодиловой кожи раскачивается на сгибе её руки подобно парадному колокольчику на шее швейцарской коровы. Может быть, альбионка таскает тугрики при себе? Ей, наверное, посоветовали быть настороже на борту корабля, который не принадлежит Соединённому Королевству. Объяснили, что там полно шустрых малых, которые только и думают про её кошелёк или украшение. Держу пари, что если ей удастся снять сикстисятилетнего кадра, она будет оттягиваться, подложив свой bag вместо подушки.

Пино манипулирует ею с точностью. Бланг, бланг, бланг, бланг! Как будто убирает ногами опорные конструкции корабля при спуске последнего на воду.

— Так ты что, не хочешь поскакать, моя курочка? — спрашивает ласково Берю у своей половины.

— Не сейчас, — отвечает его супруга.

Толстуха зорко следит за Феликсом. Она не осталась глухой к угрозе Альфреда. Она здесь для отражения удара; она возводит фортификации. Она не допустит, чтобы этого феноменального педагога зацапала какая-нибудь нахалка. Она требует безраздельной монополии на свой отпуск! Надо видеть, как она бдит. Анна, сестричка Анна, не идёт ли там кто-нибудь? Стоит только какой-нибудь биксе появиться в нашем секторе, как у Слонихи сразу дым из ноздрей. Ее гейзер начинает извергаться.

Феликс извинился сразу. Он не будет танцевать сегодня из-за морской болезни. Похоже, его удалось поправить благодаря энергичным стараниям госпожи Берюрье, которая дала ему какие-то особые пилюли; но надо быть всегда готовым к новому возгоранию. Если ваш желудок забарахлил, с ним при малейшей неосторожности может произойти рецидив.

Он вновь приобрёл свое красноречие и вновь проявляет интерес к нашей миссии. Спрашивает, есть ли что новое с тех пор, как мы вышли в море. Этот препод из породы ищеек. Я даю ему безрадостный отчёт за день.

Капитан передал мне требуемые списки. Выходит, что пропавшие квартировали на корабле в разных местах. Так, англичанка занимала каюту на палубе «U», француз в туристическом классе, у немки была каюта, которую сейчас дали Старику, а итальянец проживал на палубе «S». Что касается персонала, в целом человек двадцать не принимали участия в предыдущих круизах либо по причине болезни, либо потому, что были в отпуске.

— Вы спросили у капитана, есть ли на корабле место, где можно было бы спрятать кого-либо живого или мёртвого?

— Да, спросил. Он сказал, что навряд ли. После третьего исчезновения он организовал бригаду, которая незаметным образом обшарила весь корабль под видом проверки кондиционированного воздуха. Были обследованы все каюты, абсолютно все.

Музыка умолкает. Удар в литавры призывает к всеобщему вниманию. Молодой офицер, которому поручено развлекать публику, поднимается на эстраду и объявляет, что сейчас дамы будут приглашать месье. При каждом ударе в литавры музыка будет останавливаться, пары разъединяться, и биксы побегут приглашать котов. Хорошо? Уиииии! Иессссс! Иааааа! Сиииии! — отвечает толпа.

Людей на корабле надо развлекать во что бы то ни стало. К счастью, развлекать всегда легче, чем кормить. Чем глупее вы им выдаете номера, тем сильнее они балдеют. Глоток шампанского, двойной скотч вдобавок — и у вас получится один из самых приятных вечеров. Для полноты счастья назовите его «гала». Посыпьте конфетти. Завяжите всё это серпантином. Раздайте всем дурацкие колпаки, и большое веселье поднимется, как майонез. Останется только запустить корабельного фотографа, чтобы запечатлеть эти исключительные минуты, которыми можно будет приделывать своих друзей по возвращении! «А это вечер капитана! Мы смеялись как сумасшедшие! Всё было просто бесподобно!»

Чтобы позабавить человека, его надо оглушить. Утопить в музыке, залить алкоголем, дать потереться. И, в особенности, дать облегчиться его воинственной железе. Для этого достаточно запустить в кого-нибудь комком из бумаги. Посмотрите на их злобные рожи, когда они бомбардируют друг друга. Убийство горит в их глазах. Они думают, что бросают гранаты. О, извращенцы! О, пуховые убийцы! Ватные динамитчики! Бумажные душегубы!

Ладно, довольно о них. Оркестр заиграл марш. Нужно дать им что-то стимулирующее, настроить на боевой лад! И потом, марш — это же так просто. С самого рождения вас только и учат ходить в ногу.

Бздынннь! — бьют литавры. Все рванули как на буфет. Отвязавшиеся бабы пикируют на самцов, которых они приметили. Хватают их как сумасшедшие. Иногда их целый рой вокруг одного и того же. Можно я вам скромно признаюсь, что я один из них? Полдюжины захватчиц окружают меня, хватают, засасывают. Их возбужденные лица пугают меня. Как на рисунке Гюса Бофа́[38]. От пота у них слиплись волосы. Скулы пылают, глаза горят, макияж напоминает корочку камамбера. Ненасытные! Жуткие! Жерло в огне! Губы щерятся, как у собак на охоте! Их природа выпирает из них. Я даю себя зацапать самой сильной. Вечное превосходство пчеломатки в улье! Мною завладела изумительная брюнетка наподобие Карменситы, которую можно было бы принять за Эрнана Кортеса[39], если бы она не брилась каждое утро.

С досадой на лице проигравшие бросаются на остальных, не таких аппетитных (опять же, скромно выражаясь). Но лучшие продукты разобрали в мгновение ока. Остались только объедки (тавтология?). Бросовый товар! Зал был разграблен от мужчин (не по-французски, но мне плевать) набегом амазонок. Всё, что еще можно набрать в драке в полумраке (о, как сочно я рифмую!), — это слепого старика, частично парализованного дауна, золотушного чёрного короля, святого отца-миссионера и шотландца в национальном костюме (его приняли за женщину). Мы дёргаемся, топчемся. Марш — это нечто немилосердное. Я едва успеваю ощупать спинное декольте своей мясистой кавалерши и едва почувствовать прикосновение её жаждущего лобка, как новый удар в литавры рассекает надвое зачаток сладострастия, который возник между нами.

— Жаль! — вздыхает она, отлипая от меня как пластырь.

— Оргия ещё впереди, — разговариваю я сам с собой.

Я не успеваю охнуть, как на меня налетает новая волна захватчиц. На этот раз мне достаётся блондинка, притворно застенчивая, поистине развратная, чьи глаза напоминают половые отверстия. На салический[40] закон женщины ответили фаллическим.

Я замечаю Берюрье в глубине танцевального круговорота, он прижимает к себе особу редкой красоты. Эту мышку я уже приметил и намеревался обольстить её при первой возможности. Как египетская статуя. Но она, наверное, индуска или же прикидывается. У неё иссиня-чёрные волосы, блестящие, разделены прямым пробором. Мушка на лбу придаёт ей экзотичности. Я без ума от её смуглого цвета лица, от её королевской осанки, её большого рта, такого пухлого, что вот-вот лопнет, полного вкусного сока. Похоже, она любит жир, ибо сопровождает толстого южноамериканского увальня, лысого и безобразного, более чем упитанного, который один в этот вечер, не считая музыкантов, облачен в смокинг (ибо на корабле никогда не одеваются торжественно в первый и последний вечер).

Жирдяи, похоже, производят благоприятное впечатление на индусок, которым насточертел факиризм. Толстяк важничает оттого, что управляет таким великолепием. Он чувствует себя королём фиесты, избранником судьбы. В танце он отпускает ей экспресс-комплименты на изящном франглийском языке:

— Ит из биг плезир фор ми ту дане авек ю, май крошка! Ай нева видеть такая красота оф ю!

Изменчивые завихрения танца относят меня далеко от этой изумительной пары. Неожиданно я оказываюсь рядом со столом министра. Надо же, его не пригласили танцевать. Как такое может быть? И ведь внешне он не хуже других. Мне становится ясна причина его одиночества, когда я вижу стоящую против его фужера небольшую табличку «Do not disturb»[41], снятую с ручки двери его каюты. Заметив меня, он делает повелительный знак.

— Мне нужно поговорить с вами немедленно! — бросает он мне.

Я не против, лишь бы разговор не проходил с глазу на глаз.

Я продолжаю танцевать некоторое время на одном месте, пока не звучит гонг. Отлепившись от своей кавалерши, я сдерживаю натиск новых соискательниц категорическим:

— Сожалею, но я вывихнул ногу!

И сажусь за стол Его Превосходительства.

— Скучаете, господин министр?

— Ещё бы, меня никто не приглашает.

— С такой табличкой перед вашим фужером, ничего удивительного.

— Вот как? И что же она означает?

— Вы не говорите на английском?

— Нет! Когда об этом узнал президент, он даже хотел назначить меня министром иностранных дел, чтобы быть уверенным в том, что я не договорюсь с американцами.

Я перевожу ему текст таблички.

— Вот как, значит, это шутка?

— Кто это сделал?

— Одна маленькая девочка с двумя косичками. Она подошла к моему столу после того, как ушёл капитан, и, ни слова не говоря, поставила передо мной эту штуковину.

Вы можете думать, что хотите, но я лично считаю, что Мари-Мари распоясалась. Просто беда, а не девчонка! Дорожная авария, разгром в детской столовой, а теперь она ставит министра на карантин! С племянницей Берюрье ты вынужден много испить и многое съесть!

Министр крутит табличку на пальце за шнурок, на который её подвешивают.

— Я живу под знаком одиночества, дружок, — вздыхает он. — Пробивать дорогу в жизни означает погружаться в изоляцию. Расти — значит, прекращать отношения с другими.

Он блуждает в закоулках печали. Может быть, выпил лишний глоток шампанского? Наступил час, когда хмельная душа плачет в сердце пьющего человечества.

Я пытаюсь подбодрить его:

— В политике вы достигли идеала, господин министр.

Он пожимает плечами:

— Пф-ф-ф, надолго ли? И потом, в моём случае идеал — это билет на поезд, который обязывает ехать по назначению. То есть обязанность. Настоящий идеал заключается в том, чтобы не иметь идеала. Иногда я мечтаю о полной свободе мысли. Как, должно быть, здорово просыпаться утром коммунистом, а засыпать пужадистом, и наоборот. Чтобы твои убеждения несло течением, словно бумажный кораблик, дружок… Я вам признаюсь, мне случается просыпаться в холодном поту два-три раза за ночь, сердце стучит как сумасшедшее, и я спрашиваю себя: «Боже, что со мной?» Действительность оглушает, как удар дубинкой по голове. Я бормочу себе: «Ах да, чёрт, я в правительстве». Посреди ночи, дорогой, хоть волком вой! Когда начинает светать, я подбадриваю себя. Я говорю себе, что я не один, в конце концов, что нас пока ещё много. Но от количества носильщиков груз не становится меньше. Выпьете со мной, дружок?

— Охотно.

Я смачиваю горло. Сильный альтруистический порыв вызывает во мне желание помочь этому несчастному человеку.

— Бог с ним, с политическим идеалом, у вас есть домашний очаг, Мо-мо.

— Нет, — отвечает он, — есть жена. И какая жена… Вы её видели?

— Только мельком.

— Этого вполне достаточно, чтобы получить о ней представление. Она до такой степени страшная, что сама не знает об этом. Скрипучая, как флюгер. Ядовитая, как бледная поганка. Властная, как старая актриса. Костлявая, как смерть! О, как я её ненавижу, если бы вы знали. Только постоянно пылающая во мне ненависть помогает вытерпеть её.

— Почему, чёрт возьми, вы женились на ней? Тем более что, как я понимаю, вы не феминист?

Он грустно постукивает кончиком пальца по фужеру с шампанским.

— Молодые люди — карьеристы. Они бросаются с закрытыми глазами в разные выгодные дельца. Отец моей жены был очень богатым и петенистом, а я бедным и голлистом, так что мы были созданы для того, чтобы понять друг друга.

Он делает глоток, кашляет, наклоняется к столу и говорит тихим голосом:

— Я как раз хотел поговорить с вами об Артемиде…

Видя, что я вытаращил глаза, он добавляет:

— Артемида — не сестра Аполлона, а моя жена. Представляете, ко всему прочему её ещё зовут Артемида. Эх, жизнь — нелегкая штука для того, кто хочет в ней преуспеть.

Слезы «Болленже́ брют»[42] появляются у него на ресницах.

— Самая большая глупость, которую может совершить человек, это изменить даже не своим идеалам, а своим нравам. Если бы я не женился на этой уродине, я бы не стал министром и жил бы счастливо со своей мамой, которой так здорово удавалось делать жизнь приятной. Представляете, дружок, какой была жизнь рядом с ней? До двадцати пяти лет я верил в Деда Мороза! Когда пришло время военной службы — я получил освобождение от строевой — это прекрасное создание пишет полковнику, умоляет его разрешить мне надевать мои туфли перед казарменным камином двадцать четвертого сентября. Он отказал, сволочь, и, наоборот, вызвал меня, чтобы поиздеваться надо мной. После этого неприятного случая я не согласился стать военным министром. Эти люди — просто звери! Так о чём я говорил? Ах да, об Артемиде…

Он смотрит налево, направо, хватает меня за руку, сжимает её и шепчет:

— Она пропала!

Я подпрыгиваю так сильно, что шампанское вздрагивает в наших стаканах, как от набежавшей волны.

— Что?!

— Тсс! Я не хочу, чтобы об этом узнали. Я сказал капитану, что она страдает от морской болезни, и уверил стюарда, что она в медпункте. Нужно выиграть время. Вы представляете, какой будет скандал, мой милый друг? Жена министра исчезает в море во время круиза! В Елисейском дворце это произведёт эффект хуже, чем развод!

— С какого времени вы её больше не видели?

— После обеда. Ваш ужасный друг, кажется, проводил её до её апартаментов. Он там задержался на некоторое время, как мне сказали, — добавляет коварный, глядя на меня краешком глаза, — ну да ладно: для них это милосердие! Вскоре после этого моя жена вышла из своей каюты в одном из этих диких костюмов пастельно-голубого цвета, который подтверждает, хотя это давно известно, что от глупости не умирают. Из прогулки она так и не вернулась.

Он смеётся очень зубастым смехом.

— Какая-то добрая душа толкнула её за борт, как я думаю. Если вдруг этот человек предстанет перед судом и будет приговорён к смерти, я лично буду ходатайствовать перед президентом о его помиловании.

Я его почти не слушаю. Я ошеломлён этим скотством судьбы. Очередное исчезновение в первый же вечер. И кого похитили? Самую важную особу на борту! Если я сказал «важную», не совсем коматозные из вас поймут, что я это делаю смеха ради, ибо важных не существует. Никого: ни вас, ни меня, ни Его! Люди — это двуногие, которые снуют от стола к кровати и от верстака к сортиру.

Министр жмёт мою руку, вынуждая меня раздвинуть пальцы. Он переплетает свои пальцы с моими, что заставляет меня отреагировать мгновенно.

— Эй, полегче, Мо-мо!

— Вы не проводите меня до моей каюты, милый друг? Я так расстроен, — хнычет он.

О нет! Только не это!

— Греки вас настроят, — ворчу я, вставая, — не обижайтесь, но у меня есть дела поважнее.

Подойдя к нашему кормораздатчику (потому что за этим столом сидит ещё и Берюрье), я вижу Бугая в тёплой компании южноамериканца и его индусской крали. Они произносят множество тостов и дают друг другу тумаки, которые красноречиво говорят об их будущих отношениях.

— Старика здесь нет? — удивляюсь я.

Маман и госпожа Пинюш качают головой:

— Его пригласили танцевать.

Я ищу этого высокого и весьма уважаемого служащего на площадке и наконец замечаю его с одной резвой толстушкой слегка негроидной внешности. Вопреки тому, что любители эстрады исполняют самбу, Папаша танцует медленный танец, волоча свои дрыжки по натёртому паркету, как я его учил, не обращая внимания на пары, которые вихляют бёдрами вокруг него.

Пино продолжает свои показательные выступления в объятиях другой англо-саксонской матроны, а месье Феликс, которого заарканили, борется с морской болезнью, держась за бёдра одной миловидной девушки. Берта на площадке одна, она курсирует рядом с преподом, полыхая глазами, готовая вмешаться при малейшем сомнительном движении мамзели.

— На тебе лица нет, мой мальчик, — замечает Фелиси.

— Всё хорошо, мам, тебе показалось.

— Почему ты не танцуешь?

— Не хочу…

И тут я вижу, что радушный взгляд Фелиси застывает. Она смотрит на что-то надо мной. У неё удивлённый вид.

Я оборачиваюсь.

Оказывается, она смотрит не на что-то, а на кого-то.

Я не верю своим глазам.

— Гектор! — вскрикивает в свою очередь мадам Пино.

В самом деле, к нам подходит кузен Гектор, безукоризненный в своем темно-синем прикиде от Кардена. Большой шёлковый платок торчит (сильнее, чем Берю) из кармана его пиджака.

Гектор во плоти и в собственном соку (ибо он выглядит как огурчик).

Уже целую вечность я вам ничего не говорил о Гекторе. Вот так люди исчезают с вашего горизонта на долгие необъяснимые периоды затмения, а потом вдруг появляются вновь в один прекрасный вечер без предупреждения. Его величество случай! Он нас с вами сводит, разводит; привет, пока! В этом месиве есть что-то чудно́е. День, ночь. Холод, тепло. Вот вы здесь, а вот вас нет.

В самом нашем с вами начале, когда я продавал вам его по сниженной цене, если вы помните, Гектор был служащим. Прогорклый и зябкий холостяк, у него на всё были свои суждения, боли и беды, к которым добавлялся ещё и управляющий делами. У него был вечный насморк, и для своего бронхита он всегда находил, чем накрыть ночной столик. Он приходил к нам по воскресеньям в тёплое время года с букетиком фиалок или мелкоцветных роз в руке. Я всегда удивлялся, где он их находил. Мелкоцветные розы сейчас на грани исчезновения. Теперь садовники, впрочем, как и все остальные, предпочитают пышность. Когда они выращивают сорта роз, они дают им имена: «Вдова президента Дюжену» или «Наследная принцесса де Годмиш», многоэтажные, помпезные названия, пугающие своим благородством. А вот бедный мелкоцвет — гуд найт! Его можно встретить разве что поблизости от сортира в каком-нибудь тёмном саду, где лук-порей питается землёй, обетованной для бетономешалки.

Итак, Гектор вначале был чудаковатым недоноском. Типом, вечно недовольным издержками прогресса, целомудренным, боязливым, брюзгливым, ворчливым. А потом однажды он пережил сногсшибательное приключение в нашей с Берю компании (я не делаю вам внизу сноску, уточняющую, о какой книжке идёт речь, по примеру моих собратьев, которые никогда не преминут лишний раз упомянуть свои вшидевры). С тех пор его характер изменился. И внешность, соответственно. Он послал к чёртовой бабушке министерство, управляющего делами, свои шерстяные кашне, пастилки с мёдом, своё церковное пальто и начал новую беспокойную жизнь, полную девочек, художественных мастерских и костюмов up to date.

По прошествии времени, как говорит Фелиси, они с Пинюшем создали агентство частной полиции — «Пинодэр-Эдженси» (от их двух имен, соответственно, Пино и Дэр).

Но Развалина предпочёл вернуться в официальную легавку и уступил свою долю моему кузену. С тех пор Гектор — единственный патрон конторы, одной из лучших в Париже, если верить слухам.

Надо видеть, каким он стал франтом, чуточку манерным, уверенным в себе, с живым взглядом!

Он наклоняется к нашему столу, целует ручки дамам, непринуждённо жмёт мою.

— Вы позволите присесть?

— Сделайте милость, Гектор, — отвечает маман. — Какое совпадение! Вы тоже решили отправиться в круиз?

— По работе, Фелиси.

Сразу же завеса падает, как говорят в произведениях, написанных лучше, чем мои[43], я понимаю всё.

— Так это ты тот самый частный детектив, которого наняла компания?

— Как видишь, кузен!

И добавляет:

— Мне неприятно об этом говорить, потому что страдает семейный престиж, но у меня полное фиаско.

— Ты был на борту, когда произошло четвёртое исчезновение, не так ли?

Он смотрит в белки моих глаз.

— И во время пятого тоже!

— О, ты уже в курсе? — вздрагиваю я.

Он кивает.

— Ты тоже, как я вижу?

— Муж только что сообщил мне.

Гектор хмурит брови, становясь похожим на школьного надзирателя перед непослушным учеником.

— Что ты такое говоришь, какой муж?..

— Муж той, что исчезла, надо полагать!

— Послушай, Антуан, исчез мужчина, а не женщина. И не просто мужчина: помощник капитана, одним словом.

Мое смятение составило бы счастье художника-плакатиста, специализирующегося на фильмах ужасов или на слабительных пилюлях.

— Хороши же мы! — сетую я. — В первый же день два исчезновения, в то время как этот чёртов корабль набит лучшими полицейскими.

— При всём при том, ты ещё способен прихвастнуть, — ухмыляется кузен. — А кто ещё исчез?

— Жена министра, дорогой, ни больше ни меньше!

Несмотря на его хорошие манеры, из него выскакивает:

— О, чёрт!

— Не говори! Пропали две такие личности, и нужно сделать всё возможное, чтобы ничего не просочилось, представь!

— Это мы скоро начнем сочиться. Среди пассажиров полно журналистов. Представляешь, подарочек для этих господ?

Танец останавливается по причине инцидента, который только что произошёл на площадке. Во время смены партнёра какая-то шумливая рыжуха захватила Феликса и прилепила его к своим выпуклостям как какой-нибудь горчичник, и во время танца начала проверять ему цоколь! Берти энергично вмешалась. У Слонихи ответные удары, как у Израиля. На укол булавки — удар булавой! Она вламывается в кучу, опрокидывая несколько пар, которые теперь лежат вверх ногами. Движением могучей прачки она отвешивает плюху высшего сорта по лицу огненно-рыжей.

— Ты где находишься, шалава?! — задаёт вопрос Толстуха прямо из-под усов. — Ты что, арканишь как на улице Годо-де-Моруа?

Она молотит от души, правой, левой, наезжает грудью, толкает бедром. Все её формы становятся грозным оружием, строительными бабами, которые наносят удары неотвратимо. Вокруг обеих гурий образуется круг. Музыканты забрались на стулья, чтобы лучше видеть. Ударник бьёт в большой барабан, как раньше имитировали разрывы снарядов в немых фильмах «На западном фронте без перемен» или «Деревянные кресты».

— Вы видели эту профуру? — призывает нас в свидетели Берти, не переставая колошматить. — Она роется в ширинке у приличного человека, как у себя в сумке! Бездельница! Потаскуха! Она больше ни на что не способна! В её возрасте мадам Кюри уже изобрела пенициллин!

Выбитая из колеи столь неожиданным нападением, рыжая начинает приходить в себя. Она хватает хохолок, который рос у Берты на подбородке и которым она гордилась, и безжалостно отрывает его. Льётся кровь, Толстуха ревёт! Похоже, будут репрессии! И они следуют. Суматоха. Треск рвущейся материи сменяется звуками наносимых ударов. Раздаётся звериное рычание. Мелькает мясо, всё больше и больше. Чудовищные окорока, живое вымя, промежности быстрого приготовления.

— Дамы! Дамы! Ну что вы? — вопит Феликс.

Он хочет разнять их, но можно ли умиротворить голосом двух разъярённых зверей? Ему достается от их зубов, ног. Смелые люди вытаскивают его из сейсмической зоны, ибо он мешает смотреть. Берта срывает лифчик у рыжей. Возгласы удивления и разочарования слышатся из толпы собравшихся, ибо поплавки мамзели выполнены из губчатой резины. Ее пышная грудь? Две вафельки!

Берта ликует! Она показывает трофей.

— Полюбуйтесь этой авторезиной «Данлоп С. П. Спорт», — пыхтит Толстуха, — и вот этим мисс Моязадница соблазняет месье! У неё их лижет Мишлен[44]! Ты, овца, ты не грудь выставляешь, а присоски для раковины! Ха! Да они дефективные, эти хмыри, которых тебе удалось снять. Вместо женщины, у которой кое-что есть, они довольствуются резиновыми изделиями! Они занимаются любовью с автошинами!

Парализованная от смущения, рыжая закрывает руками то, что всё же приходится назвать грудью, французский язык не так богат, как кажется. Жест Фринеи[45]!

Мадам Берю хохочет.

— Зачем ты прикрываешься руками, если тебе нечего прятать? — смеётся она. — Хочешь, покажу тебе настоящую грудь?

— Уи! Уи! Йес! Си! Иа! — ревут присутствующие на едином для всех эсперанто.

Польщённая, вдохновлённая, воодушевлённая успехом, она продолжает распрягаться, наша маркитантка! Монгольфьер (с лямками) улетает. Ей не жалко показать свои прелести. Она трясёт ими перед исступлённой толпой! Слышатся возгласы одобрения. Всеобщее веселье! Некоторые стыдливые пассажиры (редчайшие на борту) бросают ей серпантин. Другие протягивают фужеры с шампанским. Американский импресарио спрашивает у интенданта, кто агент этой особы, ибо он хочет подписать с ней контракт для одного кабаре в Лас-Вегасе.

Во время этого шурума и этого бурума я подхожу к Старику. Архилысый в бешенстве.

— Этих Берюрье нельзя выпускать на люди! Мы их высадим в первом же порту! Я потребую отставки вашего инспектора! Если бы я взял с собой на «Мердалор» вагон свиней, они были бы не так заметны. Мне стыдно за себя, за полицию, за Францию!

У него слёзы на глазах. Он кладёт свою вставную челюсть в карман, чтобы не клацать зубами. Он подавлен донельзя. Он испытал падение в пропасть.

— Скажите Берюрье, что если он не отправит спать свою грымзу немедленно, я попрошу капитана взять её под стражу.

— Хорошо, Босс. Только, поверьте, у нас есть кое-что поважнее, чем мамаша Берта.

— То есть?

Мне не хочется убивать его.

— Я полагаю, вы знаете моего кузена Гектора Дэра, господин директор?

— Гм-м-мхр! — отвечает Старик, выражая одновременно согласие и безразличие.

— Он и есть тот самый частный детектив компании «Паксиф».

Если бы Папа нашел гусеницу в салате или грыжевый бандаж шеф-повара в своём пюре, он бы и то не состроил такую гримасу.

— Частный детектив! — шепчет он голосом амстердамского ювелира, которому предлагают кольцо из меди.

Я покидаю их.

Если Босс должен перенести инфаркт, я предпочитаю не быть его причиной.

— Берта? — бормочет Берю. — Берта? Погоди, мне это имя о чём-то говорит… Ах да, не моя ли это законная супруга?

Набрался до горловины. Глаза на уровне рта, скулы фиолетовые, волосы слиплись, язык еле ворочается.

— Хороша твоя законная супруга, Толстый Мешок! Посмотри на неё, она уже полуголая на площадке!

— Пусть она живёт своей жизнью, а я своей доволен! — с безразличием говорит Толстяк. — Лучше посмотри, какую крошку я снял.

Он показывает на богиню с мушкой на лбу. Глаза, как горящие угли! Ресницы настоящие и длиной не меньше десяти сантиметров.

— Можешь базлать спокойно, она не рубит по-французски, — уверяет мой друг. — Ее дятел тоже. Он из Буэн-Зареза и чешет только на испанском, но баба переводит для меня на английский. Кажется, он король говяжьей тушёнки.

Доблестный смеётся с бульканьем и множеством пузырей.

— Рогатый скот всё же накладывает свой отпечаток. Похоже, он таскает чудовую парочку рогов, этот мутный! Я ему сказал, что я главный директор Компании, чтобы быть с ним на ровной ноге. Эти толстосумы тебя уважают, только когда думают, что ты набит баблом так же, как они. Так, давай я тебя представлю. Чёрт, я забыл, у него такое имечко, что язык поломаешь.

Он гладит грудь молодой индуски.

— Вот зе нэйм оф йо кореш, май птит лав? — спрашивает он у черноволосой богини. — С’кузми, но я не римемба.

— Алонзо-Бистро-И-Упьемос-де-Монсеррат! — декламирует кадра Берю.

Южноамерикос в смокинге с блёстками похож на слона, который косит под метрдотеля в ночном заведении. Рябая кожа цвета дыма сырого дерева, как минимум три дюжины золотых зубов, очки с роговой оправой больше, чем иллюминаторы «Мердалора», и живот, который свисает между его расставленных ног.

Я приветствую его кивком. Похоже, он набрался в два раза больше, чем Берюрье.

— Если я правильно понял, — шепчет мне Александр-Бенуа, — он не способен на экстаз, потому что его мамон не даёт ему присовокупиться, как следует. Так что его единственное удовольствие — это смотреть, как долбается Канкопашутта, которую ты лицезреешь. У него такое брюхо, что он даже не может вытащить птенчика рукой, чтобы побрызгать. Бедняге, чтобы отлить, нужно зеркальце заднего вида и зажим для огурцов, грустно, правда? Потерять контакт с самим собой…

Пухлый сочувственно роняет слезу.

— Короче, — объявляет он, — я согласился подрихтовать его мышку сегодня вечером. Надо всегда помогать ближнему, если это в ваших силах.

Он кладёт свою могучую десницу на припухлости индуски.

— Что касается сил, можешь быть спокоен, парень, у меня они есть!

— Сначала, умоляю тебя, иди, уложи спать свою молочницу, иначе у Босса начнётся горячка. Он попросил меня сказать тебе это.

— Можешь ему сказать, что свои ультиматы он может засунуть себе в ж…, — отвечает Пухлый.

— Спасибо, Берюрье! — скрипит Старик.

Он здесь вместе с Гектором.

Александр-Бенуа становится грустным.

— Нехорошо подслушивать, Патрон, — ворчит он.

— С этой минуты можете считать себя уволенным, — объявляет Дир. — Идёмте, Сан-Антонио, пусть это животное занимается блудом, как и его жена.

Не может быть! Дурной сон! Вы шутите! Это пенка!

Наши молчаливые лица подтверждают гнусную реальность.

— Да чёрт возьми, меня ждет бесчестье, когда узнают, что у меня их нет уже двух!

Вопреки тому, что некоторые ненормальные из вас могут подумать, эти слова произнёс не евнух, а наш дорогой, трепетный, великодушный Оскар Абей. Он ошалел от ужаса, он вне себя от злости, тем более болезненной, потому что непонятной. Он отказывается верить! Он падает на колени в салоне капитана. Катается по ковру, дёргая куцыми ногами. Съедает огрызок своей сигары до последней крошки. Хнычет. Крестится (как Зорро), изображает умирающего лебедя на генеральной репетиции. Затем от стенаний переходит к обвинениям. Бросается на Гектора, бьёт его неистово кулаками: по рукам и плечам.

— Бестолочь! Жулик! Болван, которого наняли специально, чтобы помешать преступникам! Я буду жаловаться! Я сам отвинчу табличку вашего чёртова агентства и засуну её вам в глотку, вы слышите? В глотку!

Затем он делает крутой поворот к нашей группе, повесившей голову от стыда.

— А вы просто молодцы! Спасибо! И это французская полиция! Великолепно! Решето, чёрт возьми! Клизмы! Бараны! Отбросы! Ничтожества! Мыльные пузыри! Пердёж! Дырка, даже не в заднице! Марионетки! Пустое место! Стоячая вода! Тоска! Лунная пыль! И мы ещё платим налоги, чтобы содержать этих дурно пахнущих существ, эти нагноения, эту шантрапу! Вы обесчестили этот корабль одним своим присутствием! Я горю от стыда! Видеть вас не могу! Знать не хочу! Всё кончено, господа! Вас больше нет! Ваше присутствие в этих каютах, это всё, что от вас осталось, перед тем как кануть в небытие! Мне стыдно! Нет, мне страшно! Вот именно, ваша некомпетентность фантастична, я повторяю, фантастична! Меня дрожь берёт! Смотрите, меня колотит, у меня стучат зубы, у меня ректум сдавило, печень залило жёлчью. На помощь, какой ужас! Мама! Мама!

— Что вы, Оскар! — теряет терпение Старик. — Прекратите паясничать, это недостойно мужчины!

Судовладелец бросается на Дира, как ягуар на бородавочника[46].

— Что вы сказали? Паясничать? Я не ослышался? Я не обманулся? И вы смеете оскорблять меня на моём собственном корабле? Паясничать? Вы, большая шишка французской полиции! Да вы купили этот пост! По дешёвке! Вы откопали своё назначение в мусорнике в Сент-Уэне.

— Послушайте, господин Абей! — умоляет капитан, смущённый до костей вместе с мозгами.

— Нет! Молчать! Не разговаривать! Закрыть рот! Опустить глаза! Сосать язык! Кусать губы! Вязать пальцы ног узлом! Не думать! Молиться! Да, господа, молитесь! Молитесь, я вас заклинаю! Давайте, все хором, со всей душой прочитаем «Отче наш» и «Аве Марию» за судоходную компанию, которая летит в тартарары. Сделаем акт покаяния, хоть немного! Тихим голосом! Курсивом! На латыни! Никто ничего не поймёт! Я буду читать, вы только будете говорить «аминь».

Он падает на колени, сложив руки, закрыв глаза, склонив голову.

— Может, проводить его в санчасть? — предлагает Гектор капитану.

Бородач возмущается:

— Ну, это вы чересчур! Он большой, большой патрон! Да, он плохо переносит эту новую беду, но я должен признать, господа, что ваше присутствие на моём корабле не помогло делу! Чёрт возьми! Два исчезновения в день отплытия! И какие люди, господа: жена министра и мой помощник! Вы — ребята не промах!

— Минуточку, капитан! — вступаю я, ибо этот самый-главный-на-борту-после-Бога меня уже достал.

Я готов засунуть ему в глотку его трубку.

— Не мы их похитили, чёрт возьми!

— Я этого не сказал, — бормочет капитан.

— Я это говорю.

— Во всяком случае, вы здесь для того, чтобы охранять людей.

— Сколько всего человек на этой посудине?

Слово посудина задевает его до самых трусов. Он выдёргивает свою трубку, открывает рот, чтобы возопить, ограничивается тем, что харкает в плевательницу с опилками, и роняет сухо:

— Приблизительно, шестьсот!

— А нас шестеро! Включая директора «Пинодэр Эдженси»! Как можно проследить за сотней человек на одного?

— Пожалуй, — соглашается Бородатый. — Но в таком случае, что вы делаете на борту? Хотите, я вам скажу? Вы просто путешествуете за счёт принцессы!

— Аминь! — бросает Абей.

Он встаёт. И вот что значит вера: он преобразился! Черты лица разгладились, взгляд пришёл в норму.

— Дорогой капитан, — шепчет он. — Если мне не изменяет память, на этом корабле должен быть сектор для эмигрантов.

— Факт, — харкает офицер.

— Да, да, — шепчет Оскар Абей, — точно, есть такой.

Он показывает на нас неумолимым перстом.

— Я хочу, чтобы эту банду бездельников определили туда немедленно. Через четверть часа их каюты должны быть свободны, кроме тех, что занимают две пожилые дамы.

Старик смеётся едким смешком и вперивает в своего друга (если бы я не так спешил, я бы написал в своего бывшего друга) кровавый взгляд.

— Чёрт возьми, дорогой мой Абей, ваши манеры, похоже, сдают перед сильными эмоциями! Вы ведёте себя по-мещански, уважаемый!

Он поворачивается к капитану.

— Наши каюты останутся за нами, капитан! Принесите мне счёт, я выпишу чек.

— Нет!!! — междометит Абей. — Нет, слишком поздно! Они заняты! Я сказал: к эмигрантам! И немедленно!

В беде познаются моральные качества человека.

Вы думаете, что Старик рассвирепел оттого, что его решили упрятать в тёмное чрево корабля? Как бы не так! Вы полагаете, что он сейчас будет изрыгать проклятия? Угрожать или думать о возмездии? Ошибаетесь, братцы!

Он терпит переселение с улыбкой на лице. И всё же надо видеть, как движется наша мрачная процессия по коридорам. Нас сопровождают юнги. Они получили указание не нести наши чемоданы, и мы их тащим сами. Мы топаем по ковру первого класса, затем по линолеуму туристического класса и, наконец, по говённой резине миграционной зоны.

Старик возглавляет шествие, за ним идёт несгибаемый Росс, которого нисколько не смутило это ночное переселение.

Росс в пижаме. На плече у него плащ и его шофёрская кепка. Позади Пинюш и засыпающая Мари-Мари, бедняжка, она пошатывается от одной переборки к другой, держа в руках пластмассовый автомат (маман хотела купить ей куклу в Каннах, но она выбрала автомат). Мы с Гектором замыкаем шествие.

Наконец мы высаживаемся (если так можно сказать, ибо действие происходит на борту корабля) в чистый и мрачный дортуар, пахнущий новизной и в то же время спёртостью.

С ума сойти, сколько внимания требуется для бедных. В некотором смысле, когда им строят жильё, его продумывают ещё больше, чем для богатых. Трудно поверить, что существуют такие мрачные цвета, такие невзрачные материалы, такие оскорбительные формы, такое тусклое освещение, такие неудобные удобства.

Стиль деморализует. Апофеоз унижающей серости.

Представьте себе большое помещение без иллюминаторов, уходящее вдаль, стены покрыты эмалевой краской неврастенического серого цвета, голые лампочки, закрытые сеткой, напоминающей маску фехтовальщика, холодные кушетки с покрывалами цвета ослиной мочи, заводские шкафчики для одежды, тюремные умывальники, металлический пол, декорированный рядами заклепок, как будто прыщами.

Кафка! Преддверие печали.

Юнги покидают нас с усмешками.

Мы складываем багаж посреди помещения и смотрим друг на друга с тоской в глазах. Старик гладит лысину кончиками пальцев.

— Друзья мои, — говорит он, — наше путешествие превратилось в фарс. Давайте забудем о неприятной стороне и будем помнить о смешной. Директора компании «Паксиф», как вы сами видели, травмировали эти новые исчезновения. Его настроение вылилось на нас, и нам следует простить ему эту грубость. Завтра нам предстоит остановка в порту Малага, мы покинем «Мердалор» и вернёмся во Францию.

— Не согласен, патрон, — шепчу я тоном, не принимающим возражений.

— Вот как?

— Перед нами стоит задача, господин директор. Где бы мы ни находились, в первом классе или в мазутном трюме, мы её выполним. Крысы, похоже, бегут с тонущего корабля. Мы не крысы, а полицейские, и мы узнаем тайну «Мердалора».

Старик рыдает. Захлебывается. Голос треснул. Связки надорвались.

— Сан-Антонио, — крякнул он, ибо у него даже не было сил каркнуть. — Мой мальчик! Мой ученик! Мой последователь! Мой преемник! Моё дело! Моё творение! Я не ждал от вас другого! Сколько достоинства! Какое мужество! Какая решимость! Профессиональная гордость! Как это человечно! Браво! Великий поступок! Красиво! По-французски! Спасибо! Я склоняюсь перед вами! Отдаю вам честь!

Он показывает на кушетки, выстроившиеся вдоль стены в два этажа.

— Я с вами! Среди вас! Я веду вас по жизни! Дышу с вами одним воздухом! Да, мы узнаем правду, всю правду, ничего кроме правды, я поднимаю правую руку и говорю вам: клянусь! Мы осмеяны? Нет! Никогда! Да здравствует французская полиция!

Мы укладываем спать Мари-Мари.

— Если вы будете чесать языком еще долго, говорите потише, мальчики, — умоляет она. — Я ничего не понимаю в вашей белиберде, но я хочу поспать не как на вокзале Сен-Лаго!

Её требование законно, и мы все как один понижаем тон.

Росс спрашивает:

— На какой кушетке вы будете спать, сэр?

— На какой хотите, — отвечает Папа.

— Прекрасно, сэр. Если вы ничего не имеете против, мы возьмём самую дальнюю от двери, а я позволю себе занять ту, что внизу, чтобы быть рядом.

Но мы и не думаем ложиться. Сначала — военный совет под занавес. Теперь мы работаем уже не абстрактно, не по рассказам о том, что было раньше. У нас есть наработки, самые свежие, чтобы кинуть на зуб.

— Что ж, — шепчет Босс. — Давайте обсудим последние события.

Он поворачивается к Гектору и обращается к нему тоном, в котором исчезло презрение. Беда объединяет, иногда…

— Расскажите нам об исчезновении помощника капитана. Во-первых, знали ли вы его, ведь вы уже побывали на этом корабле раньше?

— Нет, — отвечает Гектор. — Я не знал его по той причине, что он новенький на борту. Сегодня вечером я рыскал в туристическом классе, и в это время мне сообщили, что помощника нигде не могут найти. Была как раз его вахта. Он не появился на мостике, и капитан распорядился отыскать его. В его каюте было пусто. Заглянули в кают-компанию, затем объявили по радио о том, что его срочно хотят видеть на мостике…

— В самом деле, — подтверждаю я, — я слышал.

— Он так и не появился, — продолжает Гектор. — Видя, что произошло новое исчезновение, я поднял на ноги свою поисковую бригаду из шести молодых энергичных матросов. И так же, как в случае исчезновения синьора Паоли Сассали, мы осмотрели все каюты, я повторяю: все! Пусто! Пусто! Пусто!

— Только каюты?

— Нет, конечно, другие места тоже: санчасть, гимнастический зал, командный отсек…

— А сюда вы тоже заходили?

— Конечно!

— А в машинное отделение?

— Тоже. И еще в будку киномеханика, в детскую, везде, говорю тебе!

— В трюм? — продолжаю я.

— Of course!

— Там, наверное, ещё тот бедлам?

— Ещё бы.

— Бочки, ящики, автомобили?

— Дорожные сундуки, тюки, бидоны.

— Гектор, — говорю я, — чтобы осмотреть трюм, нужно несколько дней. Представь, если кто-нибудь с кляпом во рту сидит в ящике, на котором написано «сахар» или «тапиока», ты его обнаружишь, только если будешь методично открывать все эти штучки, наваленные в чреве «Мердалора».

— Очевидно!

— Вывод, нужно начать инвентаризацию завтра же. Это будет долго, но по-другому нельзя.

— Ты считаешь, что они ещё на борту?

— Я не знаю, это всего лишь предположение. Бросать их за борт всё же рискованно, всегда найдётся какой-нибудь пассажир или матрос, который бродит по палубе или где-нибудь ещё.

— В салонах и коридорах народу ещё больше, Антуан, — приводит в качестве возражения Тотор. — Ну и что?

Я позволяю себе немного подумать, пока мой издатель переводит дух.

— Босс, вы, очевидно, были одним из последних, кто видел мадам Газон-сюр-Лебид живой, и… э-э… даже очень живой.

Опрашиваемый делает усилие, чтобы сглотнуть и чтобы взбледнуть.

— Да, да, — торопится он.

— Она вам говорила о своих намерениях на ближайшее время?

Лысый улыбается.

— Да. Она собиралась пойти в музыкальный салон, там в пять часов должны были давать концерт.

— Сколько было времени, когда вы ушли от неё?

— Около пятнадцати часов!

— Она не говорила, что она собиралась делать в ближайшие два часа?

— Нет.

— Она не обмолвилась о своём намерении прогуляться по палубе?

Вы не находите забавным то, что я допрашиваю супербигмэна легавки как какого-нибудь электромонтёра? Если так дело пойдёт, я ему скоро буду давать оплеухи, чтобы поторопить с ответами.

— А ведь вы наводите меня на мысль, дорогой Антуан!

«Дорогой Антуан» весь внимание. Пинюш и Гектор давятся слюной, столь велико нервное напряжение.

— Да, босс?

— Эта любезная дама упомянула в разговоре, что она никогда не ступала ногой на палубу после того, как корабль отплывал от берега. Она страдает боязнью пространства и одновременно клаустрофобией. Её пугает бескрайность моря, и в то же время она чувствует себя зажатой на борту.

— То есть, — заключаю я, — она не выходила на палубу, и, следовательно, её не могли бросить за борт.

— Я могу вам подбросить одну мысль, которая у меня появилась после долгих раздумий над этой волнующей и в то же время захватывающей проблемой, — лепечет Пинюшар.

— Подбрасывай!

Рухлядь убирает чешуйки в уголках глаз.

— Господа, — говорит он, — мы забыли об одной вещи крайней важности, как я думаю.

— What thing, дружок?

— В каютах иллюминаторы выглядят стационарными, но специальным ключом или просто разводным их можно открыть. Представьте себе, что маньяк — ибо только маньяк может пойти на такое — я повторяю, представьте, что маньяк затаскивает жертвы в свою каюту. Он их убивает одним или другим способом…

— Скорее другим! — ухмыляюсь я.

— Может быть, — соглашается Покладистый. — Затем он открывает иллюминатор и бросает труп в море.

Старик массирует подбородок.

— Вы знаете, а ведь в этом что-то есть, Пино! — делает он комплимент.

— Спасибо, господин директор, вы мне делаете честь.

— И славу! — бросает мой доблестный кузен. — Весьма сожалею, Сезар, но твоя гипотеза не проходит.

Старина уже светился, но теперь мрачнеет.

— И почему же?

— Потому что Ева Трахенбах, наша несчастная третья жертва, была как минимум в два раза толще Берты! У меня есть её фото. Даже с ложечкой для обуви и вазелином ты не смог бы просунуть эту прелесть в иллюминатор. Или же её надо сначала проволочить как проволоку.

Стоит вам заговорить о волчице, как вы услышите ее вой, как метко написал господин Франсуа Мориак в последнем номере газеты «Юманите́ Диманш».

Мы ещё здесь (то есть не отошли от раздумий), как звучит голос Берты, самые нежные модуляции которого напоминают треск масла на сковороде.

— Куда это вы меня ведёте? Что это за место? Явно где-то над трюмом!

— Нет, — отвечает жизнерадостный голос матроса, — под ним!

Дверь открывается, и Берта, в звериной шкуре, растерзанная, бледная посреди грозы, вторгается в нашу камеру заключения. Растрёпанная, вся в кровоподтёках, одежда в клочья, она вламывается в наше обиталище, словно кабан, которого выгнали из логова, и он выскакивает на поляну, где устроили пикник служащие железной дороги в отпуске по болезни[47].

Она умолкает, смотрит вокруг себя, озирает нас мутным взором, подчеркнутым синяками с преобладанием сиреневого цвета, трясёт головкой (она бы не прочь) и, наконец, с трудом артикулирует:

— Это шутка или как?

— Увы, нет, — опускает её на землю Пинюш. — Нас поместили к эмигрантам, милая Берта.

Толстуха подгребает к Старику. Она воинственна как санкюлотка[48], вообще-то она такова и есть, ибо со своего места и даже без варифокального объектива я вижу её ляжки, как фото вашего будущего депутата на избирательном щите.

— Хотите, я вам скажу, — отрывается опасная бунтовщица. — У меня от всего этого уже полная задница!

Шеф делает игривый жест.

— По правде говоря, мадам, зная вас такой, какая вы есть, меня это не сильно удивляет.

Но женщина Берюрье невосприимчива к юмору, если он слишком приличный.

— Срать я хотела на ваш корабль! — продолжает Берта.

— Мадам, — продолжает Папа невозмутимо, — это не единственное желание, которое он вызывает.

— А ваш хрен из Компании — ещё тот гусь, если переселяет нас посреди ночи в эту крысиную дыру!

— Я допускаю, что он нарушает законы гостеприимства, — признаёт Патрон.

Предыдущие реплики были всего лишь прологом, кратким вступительным словом, маленькой словесной разминкой перед тем, как развязать язык. Теперь Слониха открывает поносные шлюзы на всю ширину, полностью!

Она вот-вот сорвётся в нервный припадок, как какой-нибудь бедняга с водосточного жёлоба. Она больше не может дышать этой гнилой атмосферой «Мердалора». Она считает, что этот корабль полон б…, что он погряз в распутстве, в оргиях, в грязном разврате. Берти чешет как по Шекспиру. Мечет громы и молнии, детонирует и неистовствует, словно зубодёрша. Её душит злость, глубинная, раздирающая, всепожирающая, жгучая. Куча б…, вот чем увита компания «Паксиф». Ни лавров, ни венца для «Мердалора»! Драма в двенадцати актах и пяти круизах!

Мы еле поспеваем за её драмой сквозь мутный поток, который льётся у неё изо рта. Приходится отделять одно от другого, намечать ориентиры, ставить указатели в её меандрах.

Ей пришлось снова сцепиться с рыжей, у которой она сняла грудь с обода. Та её контратаковала сзади в тот момент, когда Берти кромсала её лифтёр. Схватка беспощадная. Никто не остался в стороне. Потасовка началась среди зрителей. В большом салоне всё ещё продолжают лупцевать друг друга! Там наверху идёт ещё та молотиловка! Женщины, мужчины, персонал, музыканты! Драка как в вестерне! Бертианцы против Рыжих. Столкновение титанов! Ломают стулья о головы! Запускают бутылки в физиономии, гасят друг друга вёдрами из-под шампанского. У ударника из оркестра на кумполе большой барабан, и он никак не может снять его (барабан). Похоже, рояль с палкой перестал существовать. Всё, что от него осталось, это пучок струн и кучка клавиш на паркете вперемежку с зубами англичан.

Когда Берта вырвалась, увлекаемая сочувствующим метрдотелем в сторону туалета, пассажиры взялись за люстру. Они её использовали, как Тарзан пользовался нейлоновыми лианами в Уарнер-роще. Пришлось вызвать пожарных, и теперь the fire-men должны нарисоваться со своими брандспойтами, чтобы потушить бунт. Может, даже и этого будет мало, и им придётся прикинуться спецназовцами и забросать их слезоточивыми гранатами. Как бы то ни было, метрдотель умыл Берте лицо, прежде чем трахнуть её в туалете. Ибо на самом деле шеф-халдей был с отклонением. Он рассказал Берте, что драки между женщинами всегда вызывали в нём такое бурное желание, что нужно было удовлетворять его любой ценой, чтобы не случилось беды. Он даже не владеет собой, когда это случается, настоящее раздвоение личности, как считает Берта. Когда он идёт в кино и в фильме показывают женщин, которые таскают друг друга за волосы, бедняге надо срочно выйти. Надо срочно выпустить пар. Иногда он не успевает выйти и набрасывается на билетёрш. Однажды, представьте себе, в каком-то пригородном кинотеатре он вытащил птенчика из гнезда перед кассиршей, которой было за семьдесят! Несчастная не могла прийти в себя! Со времён Локарнского Пакта она не испытывала таких наскоков. Берта описывает во всех красках! Как она мужественно вернулась в салон после того, как выжала пингвина. Она пыталась найти Феликса, но того и след простыл, а вместе с ним и Берю. Без своих котов она сама не своя. Она поливает страшными угрозами! Требует, чтобы ей вернули её воинов, иначе она пробьёт ногами корпус «Мердалора» и потопит его.

Чей-то смех, гогот заставляет Берту умолкнуть. Мы прислушиваемся. Доносится из коридора. Я открываю дверь, и кого же я вижу? Господина Феликса в компании с тремя девушками из приличного общества, которые отказываются вернуть ему штаны. Они свернули их в комок и играют с ними (после того как поиграли с их обладателем).

Матрос-цербер, конвоировавший профа к его новому месту проживания, ржёт как ушибленный!

— Ну что вы, девочки! — смеётся Феликс. — Не злите меня, иначе я к вам не приду завтра!

Его угроза действует магически. Став послушными, они возвращают Нимбусу его портки, помогают ему влезть в них.

Обмен поцелуйчиками. Игривый шёпот. Наконец месье Феликс подходит к нам, скулы горят, глаза ещё блестят от удовольствия. Две оплеухи сметают с его лица блаженную улыбку.

— Это возмутительно! — вопит Берта. — Выставлять себя напоказ в таком виде, какой стыд!

— Ну что ты, моя ласковая, — заикается проф, — я не сделал ничего плохого. Это ученицы из моего класса, я их встретил на борту, и они меня немного дразнили. Каникулы, что вы хотите?..

Неудобство комнаты без окон или каюты без иллюминаторов заключается в том, что, если тебе надо узнать, день сейчас или ночь, ты должен смотреть на часы. И ещё нужно быть настороже, ибо можно обмануться на один круг циферблата. Цифры на моем «Дифоре» при свете лампочки сообщают мне, что сейчас семь часов, и, как я надеюсь, утра.

— Ты уже не спишь, Антуан? — спрашивает беззвучно Мари-Мари.

Она лежит на животе на верхней кушетке, откуда открывается вид на нижнюю, на которой Берта насапывает, придавив всей своей требухой щуплого господина Феликса.

— Как много шерсти у тёти Берты, — продолжает девчонка, растрепавшиеся косички которой напоминают этим утром уши спаниеля. — Интересно, а у мужчин внизу столько же волос, сколько у неё? Слушай, ты видел, какие они черные и завитые? Как будто каракуль; у маман был такой воротник на пальто. Она говорила, что этот продукт стоит кучу денег. Как ты думаешь, если их сбрить у тёти Берты и отдать меховщику, получится воротник?

Я не знаю, что ей ответить, ибо для честного суждения нужно предварительно взглянуть на волосяной покров. Но со стороны возвышения из грудей слышится слабый скрипучий голос преподавателя истории.

— Что характеризует современную молодёжь, это её практический подход к вещам, — подчёркивает Феликс сквозь Гималаи молочных желез, которые его погребают. — Ещё в предыдущем поколении девятилетний ребёнок при виде зада взрослого человека испытывал естественное смущение, тогда как теперь, вы видите, Мари-Мари не только с удовольствием разглядывает зад своей родственницы, но мысли, которые эта картина навевает, чисто утилитарные. Что возникает в мыслях этой малышки при виде волосяного покрова мадам Берюрье? Перспектива его применения с тем, чтобы получить воротник для манто. Мы летим с космической скоростью к почти животному материализму, мой дорогой. Человек вновь превращается в обезьяну, у него к этому склонность!

— Тётя Берта в неё уже почти превратилась, — фыркает дерзкая девчонка. — У неё прямо заросли!

Она начинает петь во всё горло старую песенку из студенческого фольклора:

— А это вам как? — спрашивает она преподавателя. — Может, они ещё практичнее были, девочки вашего времени, мсье Феликс? Они не воротник, а целый ковёр хотели!

Аргумент заставляет профа задуматься. Как любой человек, попавший в затруднительное положение, он меняет тему разговора.

— Мне не нравится эта песня, — заявляет он с учёным видом.

— Для вас она слишком солёная или слишком пресная? — смеётся малышка.

— Я не об этом, а об её отрицательной стороне, — заявляет Феликс, которому после нескольких хитроумных усилий удалось освободиться от напластования жира.

— Что вы называете отрицательной стороной? — спрашивает Старик, разбуженный этой утренней болтовней.

— Несоответствие тона, — объясняет педагог. — Эта песня-рассказ начинается поэтично. Малышка Амели представляется нам юной, несмотря на её ранний волосяной покров, свежей, как весна, и бесконечно милой. Решиться на удаление своих трёх волосков, тогда как, с учётом её юного возраста, у неё их не так уж много, обнаруживает у этой девушки золотое сердце.

— «Пункт b», — продолжает Феликс, — к поэтичности добавляется феерия. Совершенно очевидно, что для картезианского ума даже вопрос не возникает о том, чтобы изготовить ковер, пусть даже скромных размеров из каких-то трёх волосков. И всё же при всей наивности этого выражения, можно допустить этот постулат. По прочтении трёх стихов напрашивается довольно милое и щекотливое действие. Однако, что происходит? Непонятный и бесцеремонный эллипс. Даже не пытаясь объяснить причину, нам объявляют, что малышка Амели лишилась растительности.

— «Пункт c»! — оглашает наш друг.

— На конце! — прыскает мисс Косичка.

— Перепишете мне урок десять раз, — брюзжит рассеянный Нимбус. — Пункт «с», повторяю, при всём при том, что мы имеем дело с меркантильным реализмом, здесь не принимается во внимание логика, ибо, если все волоски слетели у этой юной Амели, изготовить упомянутый ковёр становится легче с появлением дополнительного сырья. Так нет же, нас уверяют в том, что ковра не будет, этот осознанный пессимизм с особой силой проявляется в последней строфе: «У малышки Амели нет волосков на попе!» Чувствуется подспудная философия отчаяния. Нетрудно догадаться, что эта бедняжка Амели пребывает в расстроенных чувствах на вершине своего пустынного лобка, словно затерявшаяся душа в пустыне, безутешная оттого, что не удалось изготовить самый скромный из ковриков. Одним словом, Амели лишилась растительности безосновательно! Давайте согласимся, господа: эта песенка пронизана духом Сартра[49]!

Во время этого выступления Росс проснулся, поднялся и оделся. Он пользуется возникшей паузой, чтобы спросить у Старика:

— Сэр, считаете ли вы неуместным думать, что если нас лишили комфорта, то не настолько, чтобы лишать ещё и завтрака?

— Этого нам не уточнили, Росс, — шепчет Старик. — Не угодно ли вам осведомиться на этот счёт?

Росс кланяется и уходит. Но тут же появляется вновь и подходит к хозяйской кушетке.

— Сэр, — шепчет он. — Берюрье лежит в коридоре, могу ли я перешагнуть через него, или же вы хотите, чтобы я его доставил в дортуар?

— Он мёртв? — верещит Пино, к которому вслед за нами также вернулась ясность ума.

— Наполовину, мистер Пиноут, — отвечает с трудом (потому что по-французски) шофёр. — Я бы сказал, что он мертвецки пьян.

Мы спешим туда.

Толстяк находится в плачевном состоянии. Багровый, с лицом, перепачканным губной помадой, и он не брился на утренней заре; трусы надеты поверх брюк, а рубашка поверх пиджака, что свидетельствует о том, что он разделся ночью, а затем вновь оделся в обратном порядке. От него разит спиртным и крольчатником. Его галстук завязан прямо на его бычьей шее, левая туфля на правой ноге и наоборот, что сообщает его лежащему силуэту какую-то вывихнутость, как у некоторых выброшенных из окна.

— Прелестно, — шепчет Старик. — И этот индивид ещё носит в кармане удостоверение инспектора полиции. Вы мне напомните, чтобы я забрал его у него, когда у него прояснится в мозгах, Сан-Антонио.

— Почему вы хотите у него его забрать, господин директор? — пугается Пинюш.

— Потому что со вчерашнего вечера эта грязная свинья больше не числится в полиции, мой дорогой, — отвечает Старик. — Я много лет закрывал глаза на его отвратительные выходки, на его позорные бесчинства, вот только, как написал Луи Арагон в «Минуте» не далее как неделю назад: «Сколько верёвочке ни виться, а конец высунется!»

Пино покачивается. Он вынужден прислониться к стенке. Его морщинистое лицо становится цвета шпината.

— Господин директор, вы этого не сделаете!

— Не сделаю? — скрипит лысый Лысый.

— Я этого не перенесу, — шепчет Сезар со вздохом.

— Эй, мсье Пино! — кричит Мари-Мари со своей кушетки. — Не делайте нам инфарк миокарда, вы же знаете, что Дир шутит! Если моего дяди не будет, в его фирме сразу упадут доходы.

— Во что я лезу? — ворчит Старик, у которого один глаз, как я думаю, уже смеётся.

— В наши дела как раз, — огрызается пацанка. — Мамахен мне всегда говорила: «Между твоим дядей Берюрье и свиньей разницы не больше, чем между одним депутатом и другим, но то, что он хороший легавый, это надо признать». И она ещё говорила, что в своём роде он самый лучший сыскарь во всём Брессе. А ведь маман не любила фараонов. Она всегда говорила, что все они занимаются работой для бездельников.

Одновременно с этой защитительной речью нам удалось перетащить Пухлого на свободную кушетку и разбудить его с помощью нескольких увесистых оплеух.

Он открывает налитые кровью глаза, обводит подозрительный декор взглядом, который перемещается как на цыпочках.

— Это не моя каюта? — изрекает он глоткой, столь же приятной, как и унавоженное поле.

Смотрит на нас мрачным взором.

— Похоже, нас переселили? Мне сказал матрос, когда я пришёл в свою каюту…

Милейший цокает языком.

— Какая вечеринка! Клянусь! Я не знал, что такое бывает!

— Чем ты там занимался? — спрашивает Пино.

— Гуливанил со своим другом из Буэн-Зареза и его мышкой! Мы кончили вечеринку в их каюте. Сколько же мы засосали, мужик! Такие штучки-дрючки, что я даже не смог прочитать этикетки. А потом малышка Канкопашутта занялась мной. Мама моя! Через пять минут я уже не помнил, какого цвета была белая лошадь Генриха Четвертого! Какая техника! Изобретательность! Какие аксессуары! Какое воспитание! Похоже, её этому учили с младшего возраста. Она жрица любви в своей стране. Прикинь, чему у нас могут учить девочек в пансионе Птичек! Ты бы видел этот праздник, Пинюш!

— А что же месье? — волнуется Пинюш.

— О, он дрых. В отрубе, под завязку, в полном ауте. И счастливый! Он нас всех пригласил сегодня на навеселье. Это были его последние слова.

— На новоселье? — удивляется Гектор, который ещё никак не проявил себя, ибо у него медленное пробуждение.

— Ну да, потому что…

Берюрье умолкает и садится на своё седалище.

— Блин, а ведь так и есть!

Предчувствуя новую подлянку Толстяка, я подхожу к нему.

— Что такое?

Он поднимает рубашку и неистово роется в карманах. Смятение просто поразительное для этого существа бычьей породы. Наконец он вытаскивает листок из розовой бумаги, весь помятый, из кармана брюк.

— Вот, уф, а то меня аж в жар бросило, — говорит он, смеясь от облегчения.

— Что за ксива? — спрашиваю я.

— Чек!

— От кого?

— От господина сеньора…

Берюрье читает с трудом имя, указанное в нижней части бумажки.

— …Алонзо-Бистро-И-Упьемос-де-Монсеррат, — артикулирует он. — Это мой южный америкос.

— Слушай, а твой кореш просто подарок судьбы. Он тебе дал свою подстилку, да ещё вознаградил тебя за подвиги!

— Он меня не за подвиги наградил.

Берю вдруг принимает вид человека, который затрудняется привести себя в ажур.

— Позволь, — говорю я и вынимаю у него чек из пальцев.

Читаю сумму на розовом листочке, и лампионы выпадают у меня из глазниц.

— Что? — вскрикиваю я. — Три миллиона долларов? Что за ерунда?

Загнанный в самый дальний угол, Пухлый делает публичное признание.

— Знаешь, я для понту назвал себя главным в компании «Паксиф»!

— Да, и что из этого?

Бугай покаянно фыркает носом.

— Короче, где одно — там и другое, он меня так уговаривал, что я ему продал «Мердалор».

Самые элементарные правила драматического развития событий заставляют меня начать новую главу, чтобы продолжить рассказ. Это оправдывает мёртвую тишину, которая установилась (совершенно справедливо) в дортуаре. Тишину, которую едва нарушает храп Берты.

Кто разорвёт её? Кто оживит эту всеобщую окаменелость?

Старик, конечно! Наш высокочтимый мэтр пьёт чашу до дна! Всё ему пришлось испытать из области унижений. Он здесь изговнял свой имидж, на этом чёртовом корабле. Потерял лицо, такое гладкое, красивое, такое аристократичное…

— И он смог это сделать! — говорит он почти задумчиво.

У него даже нет сил обращаться к Берюрье напрямую. Он вынужден говорить о нём в третьем лице. Он бы не прочь в четвёртом, если бы ему его дали в каком-нибудь специальном, предназначенном для мерзостей мира.

— Послушайте, патрон, все веселились, — бурчит Пухлый.

Старик суёт руки в карманы своей полосатой шёлковой пижамы, которая делает его похожим на элитного каторжника.

— Сан-Антонио, мой мальчик, скажите этому борову, чтобы он никогда больше не называл меня патроном, и напомните ему, что со вчерашнего вечера он больше не состоит в нашей доблестной администрации.

Его холодность создаёт температуру окружающей среды, близкую к абсолютному нулю. Никто, даже эта кривая сорока Мари-Мари, не смеет вступиться за парию.

Никто? Очень даже кто: сам Берю!

— Да ладно, господин директор, — говорит он игриво, — не стоит метать икру из-за шутки двух бухариков. Этот тип из Буэн-Зареза торчал ещё сильнее, чем я.

Но Биг Шефа это трогает не больше, чем бульканье в сливной трубе.

— Сан-Антонио, скажите этому обалдую, чтобы он в моём присутствии молчал, умоляю вас. Когда он что-нибудь говорит, возникает желание дёрнуть ручку смывного бачка! И раз уж этот чек находится в вашей руке, верните его болвану, который принял этого смердящего шута за президента-гендиректора престижной круизной компании, на кораблях которой развевается французский флаг. Надеюсь, что после хорошего холодного душа этот аргентовый аргентинец отойдёт от своих миражей!

— Иду, босс! — угодничаю я, чтобы приглушить его злость. — Я улажу это недоразумение в два счёта.

Я выхожу вместе с Россом, который отправляется, как было решено, завоевывать наш завтрак.

Алонзо-Бистро-И-Упьемос-де-Монсеррат занимает каюту на самом верху под большой красной трубой с белой полосой, которая выбрасывает за один час больше дыма, чем заводы «Рено» за год. Угольные хлопья, широкие как налоговые декларации, падают в некий внутренний дворик, окруженный дверями и небольшими квадратными окнами. Каждая из этих дверей носит имя острова. Есть каюта «Таити», каюта «Корсика», каюта «Реюньон», каюта «Остров Сен-Луи». Читатели-географы заметят, что все эти острова являются временными французскими владениями.

Берю сообщил, что сеньор Алонзо-Бистро-И-Упьемос-де-Монсеррат[50] занимает «Таити».

Чудесное утро, такое голубое, такое золотистое угадывается сквозь бурю из сажи, извергаемую трубой. С разных сторон доносятся звуки музыки. Шум воды.

Я звоню в дверь. Ибо есть звонок. Но мне отвечает лишь спохмельная тишина! Звоню ещё раз. Nothing! Помня о том, что мы подплываем к берегам Испании, я стучу. По-прежнему облом и голяк. Может быть, партнёры Шаровидного уже в столовой? Или на утренней молитве, кто знает? Аргентинец — значит, католик.

Я собираюсь навострить лыжи или повернуть оглобли, если вам угодно, но замечаю нечто необычное, хотя оно полностью отвечает принципу сообщающихся сосудов: беззвучная струйка воды под лакированной дверью каюты.

А ведь поначалу я не обратил внимания. Вода на корабле вызывает не больше удивления, чем в голове академика. Если точнее, я её принял за лужицу. То, что она вытекает из каюты «Таити», указывает на то, что её жильцы уехали в свой загородный домик, забыв закрыть кран в ванной. Машинально я поворачиваю изящную медную ручку в форме руки, большой палец которой разместился между указательным и безымянным с гордой надписью, выгравированной полукругом: «Вот тебе, получи, он бельгийский». Дверь послушно открывается, и поток воды, гонимый бортовой качкой, заливает мне ноги.

В глубине каюты течёт водопадом. Хоть я и не служил в элитном корпусе пожарных войск, я бросаюсь в ванную комнату (которая как никогда оправдывает своё название).

И кого же я там нахожу? Не ломайте голову, мне платят за то, чтобы я вам сказал. Прекрасную партнёршу Берю, мои лапочки. Совершенно голую, до такой степени, что она убрала свою мушку со лба.

Поза у неё не очень академична, я бы даже сказал, что она скабрёзна в связи с тем, что мадемуазель сидит на биде. Вот из этого устройства и течёт вода. Странная разновидность скульптуры «Писающего мальчика». Я вас посвящаю в эти подробности, потому что, по правде говоря, в них нет ничего неприличного в связи с тем, что эта бедная индуска отправилась к своим предкам в мир белых слонов и священных (бешеных) коров. Две пули в сердце, даже если их получишь в ванной комнате Барнарда[51], мало не покажется. Ей впрыснули начинку с расстояния один метр. Она была убита на месте. Она откинулась назад и прислонилась к стенке. В этой необычной позе и произошло трупное окоченение. Для предания её земле понадобится не гроб, а упаковка из-под холодильника.

Сдерживая тошноту, я выхожу из ванной, предварительно закрыв кран биде.

Помещение состоит из двух комнат, одна из которых представляет собой салон.

В первой из них лежит толстое тело господина А. Б. И. У. Д. Ma[52].

В отличие от его спутницы, он полностью одет. Он лежит поперёк канапе, скрестив руки. Его также опломбировали двумя пулями в грудь. У убийцы, наверное, был тик!

Быстрый осмотр места происшествия ничего не дал, зато на столе я нашёл почтовую бумагу с гербом «Паксиф», которая имеется в распоряжении пассажиров во всех каютах.

На этой бумаге был составлен акт продажи «Мердалора» на франко-испанско-тарабарском, и почерком, обезображенным алкоголем. На нём стоят подписи двух сторон. Я быстро сую его в карман. Затем хватаю чековую книжку, которая лежала рядом с документом, и отрываю корешок от чека, подписанного на имя Берюрье. Проделав эту небольшую работу, я покидаю помещение тяжёлой походкой человека, согнувшегося от превратностей судьбы.

Беда — она как полицейский-велосипедист: никогда не приходит одна.

Как только я появляюсь в нашем ночном убежище, то нахожу там Оскара Абея, который жестикулирует что есть мочи.

— Что? Перекусить? А ещё чего? Брекфаст? Размечтались! Взбитую яичницу, как сказал ваш английский холуй, мармелад, оф корс, чай, овсянку, тосты для всех? Это что, провокация? В вашем положении, и вы ещё заикнулись насчёт бекона? Проголодались? Вспомнили про еду, в то время как мы с головой в дерьме! Двигать челюстями, когда две важные персоны только что исчезли перед нашими идиотскими носами и на наших дурацких глазах?

— Сказать вам, что я думаю насчёт еды, мои дорогие? — наезжает судовладелец. — Хрен вам! Поняли? Хрен вам! В десять часов мы будем в Малаге, вы сойдёте на берег вместе со своим оружием (никчемным) и своим багажом (излишним), и чтобы я больше никогда о вас не слышал! Никогда! Поскольку время лечит, с возрастом я, может быть, забуду о вашем дурацком существовании! От вас не больше пользы, чем от пластыря на деревянной ноге[53], и вы ещё устраиваете скандалы на борту!

Он клеймит перстом Берту.

— Эта гурия испортила весь наш вчерашний вечер! Медпункт забит пострадавшими. Врач уже не знает, где брать бинты! Аптеку разнесли.

Своим неумолимым пальцем он предъявляет обвинение Феликсу.

— Этот сумасброд фланировал по коридору без штанов и показывал свой фальшивый отросток, который вызвал брожение среди пассажирок.

— Как это «фальшивый»? — возмущается препод.

— Молчать!

— А этот смердящий вол, — продолжает ужасный Абей, — бродил по всем палубам и горланил свои пьяные песни, и вы ещё хотите, чтобы вам давали еды?

— Дали! — поправляет месье Феликс. — Чтобы вам дали!

Абей брызжет своими буржуазными микробами ему прямо в рожу.

— А не желаете ли вы, чтобы вам дали под зад, старый болван, гидросексуал, совратитель, член-с-ногами? Пост для всех! Только малышка получит тартинку с конфитюром, и на этом всё! К тому же простого яблочного желе! Который дают обслуживающему персоналу, даже нет: чернокожим посудомойщикам! В Малаге я сам прослежу за вашей высадкой, банда прихлебателей! Вы сами будете тащить своё барахло! По цепочке, как каторжники!

Берюрье, мучимый угрызениями совести, поднимает голову, отягощённую недавним возлиянием.

— Послушай, горлопан, — шепчет он. — Французские полицейские… — Он поворачивается к Старику. — …даже «бывшие», — добавляет он, — не привыкли, чтобы их называли каторжниками. И чтобы вы это запомнили, позвольте мне вам завязать маленький узелок на память!

Добавив к словам крюк справа, он отвешивает такую блямбу в подбородок Абея, что последний делает тройной пируэт, прежде чем вмазаться в переборку. Он выплёвывает три зуба и оседает как подрубленный.

Толстяк подбирает три выбитых зуба, которые состоят из двух резцов и одного коренного с коронкой, и кладёт их в руку судовладельца.

— Слышь, мальчик, — говорит он ему, — подвесишь их на брелок!

Старик делает глубокий вздох.

— Берюрье, — говорит он, — я так думаю, что вы восстановлены в полиции.

Мы хлопочем вокруг Оскара Абея. Хоть он и третирует нас как банановые шкурки, как старые клизмы, как сортирную бумагу, он всё же наш хозяин. Поэтому, чтобы поправить здоровье горлодёру, тирану, каждый применяет терапию, кто во что горазд. Пино выливает ему на портрет таз воды, Берта даёт пощёчину, Мари-Мари показывает ему язык, Гектор нашёптывает ободряющие слова, месье Феликс объясняет принцип нокаута, а Старик предлагает Россу дать ему ногой под рёбра.

Как и все сангвиники, Абей приходит в себя быстро. Выйдя из тумана, он рассматривает три зуба на своей ладони, вытирает изнанкой рукава пенистую и кровавую слюну, которая выступает из бреши, и вопит в сторону Берюрье:

— Убийфа! Убийфа! Я буду вваловаться! Полиффыя! На помоффь!

Он играет перед нами великую сцену беззубого. Вспоминает свою карьеру, свою жену, своего сына политехника. До сегодняшнего фатального утра у него были все зубы. Все клыки в полном наборе, безукоризненные, ровные, ухоженные лучше, чем кокотки прошлого века. Его радость, его слава, его гордость! Он мог смеяться для рекламы «Колгейт». Зевать, не прикрывая рот рукой! Произносить «А-а-а-а-а» с высоко поднятой головой! Его супруга только и говорила о его исключительной челюсти. Его взрослый мальчик пользовался авторитетом среди своих однокашников благодаря сказочным зубам его папы. В компании его злейшие враги, все со вставными челюстями, замолкали, когда он давал пороху. Ты вправе говорить громко, если у тебя полный рот собственных домино. Они внушают уважение! Короче, ты можешь себе позволить показать зубы. При мысли об утрате своих трёх табуреток, он не может сдержать рыдания. Он влип определённо. В его жизни наступил дерьмовый период. Он собирался уйти в отставку в начале года, заняться чем-то другим, без разницы: писать мемуары с литературной доработкой на предмет сорвать Большую Премию Академии Дюке-Дюкон. Или уйти в политику. Как раз Ю. Н. Р. зовёт добровольцев в депутаты с голосами (избирателей) и возгласами (народа). Они не могут набрать их достаточно. Устраивают облавы, чтобы откопать (если так можно выразиться) кандидатов. Если у чувака что-то не в ладах с законом, бац — у него уже в руке соглашение: «Или ты депутат в Ньерах и Вилене, или казённый дом!» В общем, представляете: Абей, со своими званиями, своим прошлым, своей квартирой на проспекте Фош, своей любовницей из «Комеди Франсез» (как аристократы до войны четырнадцатого года), всё было как по маслу, мечта, золото в слитках, или же он мог стать пайщиком театрального товарищества, ибо у него полно друзей-финансистов. Он возобновил бы пьесу «Антиголль» Ануя с Жаком Сустелем в главной роли!

Но он ещё покажет, и мы получим сполна. Для начала он изолирует Берю. На борту есть камера, полностью стальная, настоящий сейф. Когда его там закроют, он перемешает комбинацию цифр и забудет.

Я наклоняюсь к крикуну и говорю тихим голосом, чтобы заставить его слушать:

— Слушайте, Абей, вы говорите, что на «Мердалоре» есть камера, это хорошо, а как насчёт морга?

Необычность моего вопроса не ускользает от его внимания.

— Зачем?

— У меня для вас два трупа, любезнейший, и было бы неплохо поместить их в укромное и кондиционированное место, если вы хотите избежать бунта и эпидемии на борту.

— Что вы там рассказываете этому грубияну, Сан-Антонио? — спрашивает Дир. — Говорите громче, чтобы мы могли слышать!

— Позвольте мне немного побеседовать с Оскаром, Патрон, не всякую правду можно говорить вслух.

Абей стал пай-мальчиком. Он смотрит на меня, высунув свой милый розовый кончик языка в только что образовавшийся промежуток в его штакетнике.

Важность сообщения вернула ему спокойствие, ясность ума, организаторские способности.

— То есть их не бросили в воду? — фепчет он.

— Кого?

— Жену министра и помощника капитана.

— Это не они, Оскар, а парочка из каюты «Таити», что во внутреннем дворике. Толстый аргентинец и его подруга-индуска. Кто-то их застрелил из револьвера ночью.

— Вот как, очень хорошо, — шепчет судовладелец как во сне.

Он перешёл барьер. Ему можно сказать, что его жену изнасиловали отбойным молотком, а его сын убил президента Республики, и он не отреагирует. Гнев — это из области терпимого. Но он плавает в милосердных заводях полного безразличия.

— Понимаете, Оскар, два трупа создают проблемы, которых у вас не возникало с пропавшими. Их нет, всё чисто, гигиенично, тогда как трупы… В общем, я предлагаю вам план действия: мы незаметно переселим этих бедняг. Мы их засунем в морг и никому об этом не скажем, вы слышите?

— О да! — отвечает прегендир.

— Так. Затем — тотальная мобилизация, чтобы отыскать убийцу любой ценой. Слово Сан-Антонио, мы возьмём его!

— Отлично!

— Совместными усилиями мы постараемся скрыть эту драму от пассажиров «Мердалора» на время круиза, и это главное!

— Самое главное! — лихорадочно добавляет Оскар Абей.

— Знание факта преступления успокаивает, если одновременно объявляют об аресте убийцы.

— Ещё как!

— Надо вернуть нам наши каюты.

— Само собой разумеется.

— Дать нам полную свободу действия!

— Она у вас уже есть!

— Больше не допускать нервных срывов, которые вредят вашей челюсти, нашему настроению и престижу вашей несчастной компании!

— Клянусь!

— Всё очень серьёзно, Оскар. Кровожадный маньяк находится на борту. Он где-то рядом. Он вышел из себя! Он наносит удары! Возможно, он ударит вновь!

И тут раздаётся стук в дверь.

— Нет! Нет! Пощадите! Смилуйтесь! Мне страшно! Только не меня! У меня ребёнок! Я дам денег! Сколько? — всхлипывает судовладелец в страхе.

— Войдите! — кричит Старик.

На пороге стоят маман и мадам Пинюш, которые принесли нам остатки своего завтрака.

Биг директор «Паксиф» от облегчения начинает рыдать.

Он просит у всех прощения за свои зверства. Хочет вернуть нам наши апартаменты. Он сам будет угощать нас икрой; не отойдёт от нас ни на шаг, будет мыть нам ноги.

— Я люблю вас, — говорит он с мокрым лицом, протянув к нам руки. — О, как я вас люблю!

И он покидает дортуар, посылая нам воздушные поцелуи кончиками своих пухлых пальцев.

Старик слушает мой отчет молча. Берю, наоборот, выдаёт отчаянные междометия. Вот, блин! Его дружбан! Его богиня любви! Мёртвые! Убиты! Он не может поверить! Наверное, мне показалось, или же я ошибся каютой!

— Да замолчите же, несчастный развратник! — раздражённо перебивает его Босс. — Вы теперь ещё замешаны в деле с убийством! О нет, определённо я не могу терпеть такого, как вы, в полиции. Я просто вынужден дать вам полную отставку.

Берюрье склоняет голову. Он знает, что это наказание справедливо, что нужно выбрасывать гнилые фрукты из корзины. Он заплатит за всё. Он готов.

— Тем временем, — тороплюсь я, — нужно найти способ, чтобы перетащить два тела в морг, не привлекая внимания.

И мы отправляемся на место происшествия, чтобы осмотреть его.

Чувствуется, что официальная полиция всегда будет для Гектора чем-то вроде незаживающей раны. Экземы. Нагноения. Он комплексует оттого, что он не настоящий детектив. Заметьте, во Франции частная полиция — это нечто из разряда кукольного театра. Не считая нескольких старых сыскарей на пенсии, лабораторные ники картеры — не более чем шутники, соглядатаи в номерах, смотрители биде, филёры жен, мучимых приближением тридцатипятилетнего рубежа. Охотники за пиастрами, в особенности. Небольшой задаток, затем ещё один! Они дурят рогоносцев, подпитывая их подозрения. Наводят глянец на их рогах, не более того. Я вспоминаю одну передачу по «ящику», в которой брали интервью у «учеников» частных сыщиков. Всё равно что дом для двинутых, друзья мои! Надо было видеть рожи этих будущих Шерлоков Холмсов. Слышать, что они говорили. Как объясняли своё призвание. Если их что и воодушевляло, так это слежка. Идти по пятам какого-нибудь типа. Следить за ним на отрезке его бедной жизни, наблюдать, как он жрёт и как он трахается! Кретины! Слабоумные! Извращенцы, больные на голову. С гнильцой в кочерыжке. Пугающие своей бездумностью, бесчеловечностью. Рогоносцы в ещё большей степени, чем их будущие клиенты! Заплесневевшие от посредственности. С душами, позеленевшими, как окись меди. Приторные доносчики. Рыцари гнусности! Столь же аппетитные, как пользованные гигиенические средства. Презренные до бесконечности.

Что до «Пинодэр-Эдженси», Гектор сделал всё от него зависящее, чтобы отдалить его от фаянсовых берегов «Жакоба и Делафона»[54]. Адюльтерное биде́ — не его ратный конь. Он старается работать под настоящую полицию. Ему больше по душе добывать сведения коммерческого характера. Разыскивать юных беглецов. Об этом написано на его почтовой бумаге в изысканных, отточенных выражениях. Ему так хотелось выразить свой идеал детектива, что почти не осталось места для письма. С вставками, выделенными красным курсивом, рамками, изречениями и даже выдержками из Библии! Его кредо, говорю вам, его информационный блок.

Как бы то ни было, но в окружении настоящих фараонов Гектор чувствует себя в смысле настроения как будто на карантине. Легавка, друзья мои, она как гомосексуальность: или ты из этих, или нет. Он считает себя следователем, он разоблачал страховых мошенников, он выбивал признания у нечистых на руку домработниц, но всё же он не из этих и он не будет им никогда. Последний из контролёров блещет ярче, чем мой бедный кузен.

— Идёшь с нами? — предлагаю я.

— Нет, спасибо, — отказывается он. — Мне платят не за убитых, а за поиск пропавших.

Можно подумать, что это мы виноваты в этих двух конкретных, кровавых убийствах. Он обозлён на нас.

Месье Феликс говорит во всеуслышание, что он пойдёт с нами, но как только мы доходим до поворота, он берёт меня под руку для важного совещания.

— Я напросился пойти с вами, дорогой Сан-Антонио, чтобы не оставаться в компании мадам Берюрье, её тирания меня утомляет. В общем, вы занимаетесь своими делами, а я своими.

И сворачивает к левому борту, тогда как мы направляемся к правому.

И пока мы топаем, я спрашиваю Берю:

— После того, как ты закончил скачки с индуской, ты ещё оставался там?

— Ни минуты. Я уже был сыт по горло всей этой ерундой, ноги как чулки без подтяжек! Я соскочил сразу.

— Ты говоришь, аргентинец спал?

— Завалился на канапе, как дохлая корова!

— А малышка?

— Зашла в ванную.

Таким образом, будущий убийца поджидал на площадке, когда Толстяк выйдет.

— Ты никого не заметил, когда вышел из каюты?

— Нет, никого!

— Ты не почувствовал кого-нибудь в тени площадки?

Старик говорит недовольным тоном:

— Как можно «почувствовать кого-то в тени», будучи пьяным вдрызг, дорогой Сан-Антонио?

Берю сгибается ещё больше под тяжестью сарказма.

— Там не было тени, — говорит он. — Дворик был освещён как днем.

Мы подгребаем вчетвером (ибо в конце свиты, разумеется, идёт Пинюш). Место безлюдно из-за этой дурацкой трубы, которая дымит сильнее, чем все кузницы Крезо во время войны. Мои товарищи входят вслед за мной и преклоняются перед двумя трупами.

Слово берет Пинюш.

— Резня, — говорит он.

Ходит некоторое время по комнате и объявляет:

— Убийца прятался в шкафу. В нём он и ждал, когда Берю уйдет. Видите, вот следы сажи от его подошв.

— Точно, — подтверждает Старик. — И он убил женщину первой, потому что следы в ванной отпечатались лучше, чем перед канапе. Нужно их снять, друзья мои. Если прочесать корабль, мы сможем найти убийцу по этим следам от сажи!

— Я не уверен, патрон, — вздыхаю я. — У всех, кто ходит по открытой палубе, обувь запачкана.

— Господин директор! — вскрикивает Безутешный, протягивая чёрный предмет характерной формы. — Смотрите, что я нашёл в кармане у пузатого! Похоже, это орудие убийства!

Мы подходим ближе.

— О чёрт, — вздыхает Толстяк, — мой револьвер! Ну, мне везёт!

— Всё больше и больше, прекрасно, потрясающе! — вопит Старик. — Вы, ко всему прочему, ещё и убийца, Берюрье?

Александр-Бенуа восстает:

— О мсье директор, как вы могли так подумать? Я бывший полицейский, честный и всё такое! Убивать людей в неслужебное время!!!

— Я понял, что здесь произошло, — говорю я. — Убийца ждал в шкафу возвращения парочки. Появление Берю заставило его повременить со своим замыслом. Он выжидал благоприятного момента. Толстяк начал забавляться с женщиной… А где ты разделся, Берю?

— Здесь, — говорит он, показывая на стул, стоящий перед шкафом.

— А твои весенние манёвры где проходили?

— В соседней комнате.

— Так что убийца обшарил в своё удовольствие твои шмотки, определил твою личность и при этом обнаружил твой пистолет. Ему просто подфартило, и он этим воспользовался. Когда ты закончил свои упражнения, ты оделся, не заметив, что твоя куртка стала легче.

— Отправиться на отдых с пистолетом! Я вас прошу… — вздыхает Дир. — Пино, постарайтесь снять отпечатки с оружия, вы сможете?

— Конечно, господин директор, с помощью муки, яичного белка и промокательной бумаги.

— Отлично. Сан-Антонио, узнайте у этого сумасброда Абея, где находится морг. Пино и бывший инспектор Берюрье отправятся на поиски большого ящика, чтобы перенести тела. Что до меня, я останусь здесь и продолжу осмотр, а также закрою вход стюардам и уборщицам. Ясно, господа?

— Слушаемся, шеф!

Берю заламывает руки и просит Папу перед тем, как уйти:

— Вы позволите хоть немного называть вас шефом, шеф? Просто, пока я не привыкну? — И добавляет, со спутавшимися голосовыми связками: — Перед тем как всё это случилось, у меня всё же были и заслуги, по вопросу об которых вы могли бы их учесть, мсье директор.

Поворот событий вернул Абею расположение духа. Он вновь достал из тайного уголка своего кейса семейный девиз: «Стоять до конца!» Поэтому он принял бесстрашное решение сопроводить нас к моргу, ключ от которого он взял незаметно.

Но прежде он появился в каюте, где произошла драма, чисто выбритый, припудрив уши, как сказал бы Жорж Сименон, в костюме в бело-голубую полоску, который лучше всяких слов выражает его оптимизм.

Он отваживается взглянуть на покойников; с некоторой обидой в глазах, надо сказать. Он не понимает, как можно умирать на корабле, предназначенном для удовольствий. Он находит это неприличным.

— Кто этот человек, Оскар? — спрашивает Старик, показывая на труп аргентинца.

Абей щурит глаза и вместо ответа начинает считать на пальцах, нашёптывая.

— Семнадцатый богач в мире, Ахилл, — наконец-то произносит он, — нет, восемнадцатый: я забыл семью Исаака де Мутон де Монрот. Алонзо-Бистро-И-Упьемос-де-Монсеррат — король замороженного мяса, вице-король быстро замороженного мяса и император свежего мяса. Лавилетт[55], а вот и мы! В его хозяйстве больше скотобоен, чем карат в солитере, который скучает на его мизинце. Кроме того, он владеет пастбищами размером с две Франции. У него пасут коров на вертолёте. Все его пастухи — пилоты гражданской авиации.

— Хм-м-м, вижу, — многозначительно соглашается Почтенный (всё, что он видит в настоящее время, это толстого зеленоватого мертвеца).

У Оскара Абея можно лишиться завтрака, но разговорами вы будете сыты по уши. Он продолжает, многословный, неистовый:

— Он владеет нефтяными скважинами, чтобы работали его трактора, его сталелитейные заводы, которые производят для него консервные банки, и бумажные фабрики, которые печатают ему этикетки. Блештен-Бланше состоит в его секретариате. У него замки в Испании (самые недорогие), квартиры в крупных столицах. Он обращается на «ты» к двадцати двум президентам республик, нет, к двадцати одному с тех пор, как у Джонсона истёк мандат. Если у него была связь с индуской из родовитой семьи (при этом он показывает большим пальцем в сторону ванной комнаты), то только потому, что у него были большие планы в отношении Индии: построить в Калькутте консервный завод священных коров. Он хотел забирать этих животных после их смерти и делать из них консервы вместо того, чтобы закапывать их. Каждая семья получала бы по банке священной коровы. Гениально, говорю вам! Неуёмный новатор! Генератор идей! Жнец тугриков!

— Похоже, вы его хорошо знали, Оскар? — замечает Дир.

— У меня для этого были причины, Ахилл.

Вспыльчивый успокаивается. Он сосёт погасшую сигару, отгрызает три сантиметра и сплёвывает на ковёр.

— Что за причины, уважаемый? — позволяет себе упорствовать Плешивый.

Абей принимает вид обманутого барышника, разоблачённого шпиона, короля Швеции, которому Жан-Поль Сартр вернул Нобелевскую премию по почте.

— Я не могу об этом говорить, Ахилл.

— Сделайте одолжение!

— Вы никому не скажете?

— Разумеется! — говорит Старик, не уточняя «разумеется, да» или «разумеется, нет».

Абей вытаскивает сигару изо рта. Гавана теперь уже напоминает гнилую банановую кожуру.

— Можно говорить при нём? — спрашивает он, показывая на меня.

— Так же, как при мне, — уверяет Босс ласково.

— Хорошо, я рискну, я сделаю шаг. Что делать, это профессиональная тайна, и я её выдам. Наша компания, Ахилл, наша прекрасная, наша дорогая, наша славная компания, которая десятилетиями несла флаг нашей милой Франции от континента к континенту, наша компания на грани разорения, Ахилл. Да что там, на грани?.. Она уже одной ногой над пропастью, а другой — в вазелиновой банке.

— И вы рассчитывали на этого несчастного миллиардера, чтобы спасти её? — угадывает Биг Босс.

— В некотором смысле, да.

Он засовывает свою табачную кашу в карман и говорит:

— Мы вели с ним переговоры о продаже «Мердалора».

О продаже «Мердалора»? — переспрашивает Старик, бросив на меня взгляд с таким длинным смыслом, как выводок змей на прогулке. — И сколько же вы должны были за него получить, Оскар?

Абей вытаскивает из кармана своё пюре «Рафаэль Гонсалес», кое-как придаёт ему форму, вновь отправляет в рот, вновь зажигает и делает вид, что курит.

— Никому-никому, Ахилл?

— О чём речь?

— Клянётесь?

— Клянусь!

— Просили два и пять и готовы были отдать за два.

— Два и пять чего? — не унимается Пахан.

— Два с половиной миллиона, дорогой. Почти по своей цене! Если вам посчитать, сколько стоит этот корабль, вы не поверите: ковры везде, вы заметили? Весь корабль из огнестойкого материала! Не считая разделочной доски шеф-повара, всё здесь несгораемое! А дверные ручки, Ахилл: дверные ручки, вы их видели? Нет, вы потрогайте, ради любопытства потрогайте! Медные! Ну, почти… Я не говорю о декоре! Картины мастеров в каждой каюте-люкс. Подлинники! Эти штучки стоят целое состояние. Я знаю, что «Самаритянка» нам досталась на выгодных условиях с учётом количества купленных картин, но мы этого не почувствовали. Вы заметили расположение кают? Все иллюминаторы с видом на море! Я не говорил вам? Все! Посмотрите! Посмотрите через иллюминатор, Ахилл, из любопытства. Что вы видите? А? Да говорите же, чёрт возьми! Море!!!

Он вытирает лоб.

— О, как он упирался, этот тип, ещё бы: миллиардер!

Он становится перед огромным с зеленцой трупом А. Б. И. У. Д. Ma и, полюбовавшись, шепчет:

— Надо же, дать себя убить с такими деньгами! Потрясающе!

(Затем, в нашу сторону, безутешно.)

— Я уже почти продал его, и я бы продал! Он хотел «Мердалор», этот кретин! Он хотел купить его для своей коллекции!

(Поворачивается к усопшему аргентинцу.)

— Ну что, это же не танкер, который воняет бензином, а, толстый безмозглый ловкач! У него формы не как у наших сухогрузов, страдающих одышкой, и которые напоминают беременных коров! Или у наших банановозов, прокопчённых ещё больше, чем апартаменты Людовика Тринадцатого!

(Гневно бьёт каблуком по полу.)

— Этот корабль уникальный, дорогой Алонзо! В нём вся Франция, чёрт возьми! У него есть родословная! Месье, который проектировал носовую часть, знал того, кто делал корму, да, месье! Это не то что в ваших карнавальных странах, где инженеры-кораблестроители делают макет корабля из игры-конструктора! Наши корабли, дорогой мой король заморозки, мы сначала обдумываем, а потом делаем! А когда мы их сделаем, мы их одеваем, причём не на базаре Каро Дютампль, а у Бальмена или Коко Шанель. Мы с ними обращаемся как с женщинами!

(Поворачивается к нам, приглашая в свидетели.)

— За два миллиона долларов я его отдавал! С коврами, полной заправкой мазутом, с капитаном, всё полностью! Я только зубную щётку хотел забрать!

(Бросается на грудь к Старику.)

— Два миллиона долларов, Ахилл! Спасение! Кислород! Мы бы оплатили газ, счёт от бакалейщика, покрасили бы мой кабинет! Выжили бы, чёрт возьми! Флаг компании продолжал бы висеть над дверями наших агентств. Знаете, что нас убивает?

(Протягивает кулак к небу.)

— Вот эти скоты там, наверху, со своими идиотскими «каравеллами», дурацкими «боингами», позорными «Д. С. 8» или «9»! Знаете, что они дают людям в качестве награды? Скорость, Ахилл! С ними невозможно бороться. То, что мы проходим за несколько дней, они пролетают за несколько часов. Они разрушили понятие о времени, подлые! Мы прогуливаем наших современников, а они их транспортируют! Они им сжимают планету! Уменьшают её! Знаете, во что превратилась Земля? Мы уже тыкаемся в стены! Стоим на одной ноге! Тающая карамелька! Я боролся, заметьте! Вот моя реклама: «Комфорт на борту! Сладость прошлых лет! Солнце»… Да, я взял на себя и этот риск: я пообещал этим болванам даже солнце, Ахилл. Не луну: я повторяю, солнце! И что же, им наплевать! У них есть аппараты, чтобы принимать солнечный загар у себя дома. Что касается трёхзвёздочного стола, он их пугает. Все на диете! Боятся инфаркта, боятся потерять стройность, боятся холестерина, селезёнки, печени, зоба. Вы думаете про холестерин, Ахилл? Я — нет! Я кладу на него! Я люблю лангусту! Гусиная печёнка мне нравится больше, чем моя собственная. Я мочусь только тем, что остаётся от «Шамбертена» или от «Дом Периньона»! Я не просто копаю себе могилу, я её рою своими зубами! У меня весами пользуются только для приготовления конфитюра! Ибо я лелею свой диабет. Я с нежностью отношусь к своему белку, я холю свою мочевину. Мой героизм — это жить в своё удовольствие! Я — Бернар Палисси[56] в том, что касается глотки! Я дегустирую жизнь; я не пускаю в неё распорядителя ритуальной службы! Посмотрите на мой живот, Ахилл!

(Раскрывает пиджак и задирает рубашку.)

— Каков? Рядом с ним Сикстинская Капелла напоминает палку!

(Падает в кресло.)

— Но теперь всё будет по-другому, увы. Теперь он тоже захиреет! О, мой живот, который я любил так по-братски! Товарищ всех моих лучших дней! Всё кончено… Смотри!

(Показывает своему пупку труп южноамериканца.)

— Вот всё, что осталось от нашего будущего. Нам придётся разориться и похудеть!

Он обхватывает голову двумя руками. Если бы он был Буддой, он бы взял её в шесть рук, столь велико его отчаяние.

Я отвожу Старика в глубь комнаты.

— Послушайте, Патрон…

— Да, — шепчет Старик, — я знаю, о чём вы думаете: о Берюрье, не так ли?

— Точно. Перед смертью толстый аргентинец считал, что купил корабль, и он его оплатил.

— Вот только купля-продажа не имеет силы, потому что он его купил у месье, которому «Мердалор» не принадлежал. Закон трактует это как мошенничество. Официально Берюрье могут упечь в тюрьму и объявить сделку недействительной.

— Вот только покупатель мёртв и поэтому не может заключить новую сделку и выписать новый чек.

Появление Берю и Пино временно прерывает наши рассуждения. Два кума тянут огромный ящик, крышка которого у них на уровне груди.

— Даже пустой он весит тонну, — стонет Рухлядь. — Нам нужна будет твоя помощь, Сан-А.

— Где вы откопали этот монумент?

— В подсобке позади кинозала.

Поскольку сила в единстве, как метко сказал кто-то, имени которого я не помню, мы загружаем в ящик труп А. Б. И. У. Д. Ma, затем тело прекрасной индуски. Закончив это ритуальное действие, мы замечаем, что не сможем нести этот груз из коридора в коридор к моргу.

— Надо бы тележку! — говорит Босс. — Вы можете нам её дать, Оскар?

— Где я вам её найду? Я не носильщик с Северного вокзала.

— Погодите, я знаю, что делать, — говорит Берю.

Что бы о нём ни говорили, но Неописуемый иногда проявляет изобретательность. В два счёта (я всё никак не пойму, что они считают) он снимает с направляющих раздвижные двери гардероба. Они представляют собой два массивных щита с роликами в верхней части.

— Помогите мне перевернуть ящик!

Мы выполняем указания прораба. Прирождённый мастер на все руки, недолго думая, прикручивает четыре ролика по углам огромного сундука.

— А теперь в путь! — командует он.

Мы покидаем место драмы.

Обрезиненные ролики не скрипят. Кое-как мы перемещаемся по коридорам. Время от времени мы встречаемся с туристами, которые прижимаются к переборкам, чтобы нас пропустить.

— Вам помочь, месье? — волнуется стюард.

— Вот только не надо мне помогать, — грубо отталкивает его Толстяк, — это моя коллекция стекла, я предпочитаю колотить его сам.

Я изучил маршрут прежде, чем отправиться в путь. Есть одна тропа, которая выводит нас к грузовому лифту. Беда в том, что его кабина в точности повторяет размеры сундука. Так что мы вынуждены затолкать его в кабину и спуститься по лестнице на четыре палубы ниже, после чего запустить лифт.

Естественно, с моей скоростью я прибегаю на аккумуляторную палубу первым, и мне выпадает честь нажать кнопку вызова.

К моему большому удивлению, сигнальные лампочки, показывающие местонахождение кабины, не загораются. Может быть, мы неплотно закрыли дверь лифта? Я яростно нажимаю на чёрную кнопку. Наконец стеклянные квадратики загораются один за другим, сообщая нам о прибытии нашей посылки. Раздаётся характерное подзинькивание механики. Бум! Дверь открывается автоматически.

— А где жмуры? — выкрикивает Берю, готовый к получению.

Он застывает с опущенными руками при виде выходящего из кабины здорового негра в футболке, который держит в руках ящик с пустыми бутылками. Атлетического сложения, сияющий, улыбающийся.

— Послушайте, — бормочет Пино, — вы не заметили сундука?

— Простите? — спрашивает чернокожий.

— Сундук! — орёт Берюрье, — ю капито? Андестенд велл? Просекаешь, йес, приятель? Сундук! Здоровый, вот такой! Красного цвета! Россо, ред! Врубаешься? Ящик, дружок! Короче, большой ящик. Чувал! На колёсиках! Вери здоровый бокс! Усёк? Ит из олрайт?

— Прошу вас, не надо так волноваться, месье, — говорит чернокожий, — если вы имеете в виду большой сундук, который был в лифте, не беспокойтесь, он никуда не делся. Я не понял, чего он там делал, и просто вытащил его из кабины и придвинул к стене.

Он кланяется и уходит, не переставая улыбаться.

— Так, придётся снова лезть наверх и загружать этих месье-дам, — жалуется Толстяк, поднимаясь по лестнице.

— Я тебе помогу, — говорит Пино и входит в лифт, ибо он соображает лучше, чем его экс-коллега.

— Здесь им будет лучше, — говорит Берю, вытирая ленту внутри шляпы, — по-моему, в морге гораздо уютнее, чем в дортуаре, куда нас засунули.

В самом деле, в помещении чувствуется приятная прохлада, несмотря на летнее средиземноморское утро.

Толстяк показывает на четыре огромных рефрижераторных бака, которые стоят на рельсах.

— Неплохо, но они тут не очень оборудованы против эпидемий. Ещё два убийства — и мест не хватит, придётся занимать холодильник на кухне.

Пинюш трудится над скобами сундука, которые не иначе как заклинило. Но, будучи терпеливым как любитель кроссвордов или вязальщица, выращивающая котят, он справляется с оковами. Поднимает крышку, издаёт слабый крик убитого цыплака и садится одновременно на паркет и на собственные ягодицы в форме долек чеснока.

— Эй, чего это с тобой, Сезар! — спрашиваю я.

Его побитые молью усы напоминают две кисточки, которые забыли помыть в скипидаре: в них застряли какие-то сгустки, и щетина торчит, куда вздумается.

Пино издаёт стон ночной птицы.

— Их, их, их, их… — выпискивает он жалобно.

— Эй, оставайся с нами, Папаша! — бросает ему Берю. — У тебя что, климакс, приятель?

— Их, их, их там нет! — наконец артикулирует Старина.

Мы с Александром-Бенуа смотрим друг на друга, как вы смотрите на свою сестру, заметив, что свояк мочится в пианино.

И всё же, поскольку святой Фома дремлет в сердце самого великого поэта, я подхожу к распахнутому сундуку.

Пинюш не сбрендил, друзья мои: сундук безобразно пуст[57].

Вы скажете, что после всего, что мы пережили за последние сутки, мы ничему не должны удивляться, вот только вид этого зияющего сундука вызывает у меня головокружение больше, чем Большой Каньон Колорадо.

— У нас стырили жмуров! — громыхает Берюрье.

— Прикуси, А-Б. Б.! — прошу я.

Я напряжённо думаю. В таких обстоятельствах не стоит отпускать нервы, мои птички, иначе вы быстро окажетесь на пороге скворечника с чемоданом в руке и письмом от вашего психиатра в кармане.

— Чем торгуешь? — спрашивает Непочтительный, который стал совсем бесцеремонным с тех пор, как я перестал быть его начальником (или, точнее, с тех пор, как он перестал быть моим подчинённым).

— Я думаю, Толстяк!

— Думай вслух, чтобы все слышали. И потом другим не надо будет думать.

— Нам понадобилось не более тридцати секунд, чтобы спуститься на три этажа. Пятнадцать секунд ждали кабину. Еще пятнадцать разговаривали с чернокожим матросом. Вы потратили тридцать на то, чтобы вернуться за сундуком. Таким образом, он оставался без нашего присмотра не более минуты с половиной. За девяносто секунд кто-то должен был успеть вытащить его из лифта, переправить в укромное место, достать два тела и снова оттащить его к лифту. Надо быть очень ловким, братцы!

Они принимаются говорить, но, к счастью, одновременно, что отбивает у них желание продолжать.

— Мы напали на след, ребята!

— Ты так думаешь? — бормочет Пино, вновь принимая вертикальное положение.

— Йес, барон! На этот раз мы в самом деле имеем нечто положительное, ощутимое! Чернокожий явно замешан, иначе этот фокус не удался бы, всё было слишком чётко. Я представляю себе это дело так: с момента нашей вылазки к Алонзо мы были под наблюдением. За нами незаметно следили с тех пор, как мы отправились в путь с сундуком. Они воспользовались первой же возможностью, чтобы забрать его содержимое. И им пришлось использовать помещение рядом с лифтом.

— Зачем им понадобились эти трупы, если у них была вся ночь, чтобы забрать их? — возражает Блеющий.

— Вопрос по существу, ваша честь, но вам придётся оставить его без ответа впредь до дальнейших распоряжений. Вы сейчас вернёте этот сундук туда, где его взяли, снимете с него колёсики и придёте ко мне.

— Куда? — спрашивают они хором.

— В хижину из бамбука, бамбука! В хижину из бамбука, бамбука! — напеваю я. — Хочу допросить этого милого сенегальца из лифта. Думаю, что я найду его на кухне.

Я хорошо предположил, ибо первый, кого я вижу рядом с огромной горой тарелок, которой не страшны килевая и бортовая качка (кстати, незначительная), — это не кто иной, как парень, которого я только что видел.

— У вас найдётся минута для меня? — не церемонюсь я.

— Нет, — отвечает он категорично, — у меня работа.

Сразу же шеф чего-то (это видно по знаку «ситроена», который он носит на лбу) наплывает на меня как щербет на сковороде.

— Что вам угодно, месье?

— Поговорить с этим симпатичным посудомойщиком.

— Он на работе!

— Я тоже, — говорю я, показывая карточку с триколором шефу-неизвестно-чего.

— Что? Полиция на корабле? — разевает тот рот.

— На корабле, по левому борту, по правому, от кормы до носовой части, от винта до антенны радара, полиция всюду! Зарубите это на носу…

И, не жалуя его вниманием, беру мойщика под руку и увожу в направлении просторного зала для рубона, пустого в этот утренний час.

— Что вы от меня хотите? — спрашивает он, не проявляя видимого беспокойства, как только мы остались одни.

— Откровений, — говорю я ему. — Во-первых, касательно вашей личности.

Он улыбается.

— Вот уж откровения, в которых нет ничего тайного. Меня зовут Архимед Эврика. Так меня назвал мой отец, который жил по законам, — добавляет он не без юмора, — некоторые сомневающиеся среди вас это уже заметили. — Он прочищает горло и продолжает: — С конца июня моя настоящая личность — «Доктор Архимед Эврика», ибо я успешно защитился по медицине в Парижском университете.

— И вы моете посуду?

— Надо на что-то жить, пока я не начну практиковать. Для того чтобы открыть своё дело, я должен сделать выбор между сенегальскими джунглями и шестнадцатым департаментом, то есть между простым решением и снобизмом. Идеал, чтобы преуспеть, это заниматься врачебной практикой в джунглях в одежде от Лапидуса или в шестнадцатом в одежде бубу. И всё же я думаю, что отдам предпочтение второму решению.

Он мне подмигивает.

— Для полицейского вы производите впечатление умного человека, господин… инспектор.

— Комиссар!

— Меня это не удивляет, и я вам предсказываю, что это только начало. Видите ли, если я выбрал помои «Мердалора», то только потому, что я рассчитывал сделать здесь интересное завоевание. Я повторяю, мне надо открыть свое дело, и вы себе представить не можете, во что может обойтись медная табличка в Пасси или в Лямюэт. Зато вам известно, дорогой господин комиссар, если жизнь у грязных негров полна превратностей, у нас есть и большое преимущество: наша репутация мужчин — это не миф, должен вам заметить… Франция, что бы она ни говорила и что бы она ни мнила о себе, гораздо более расистская, чем об этом думают французы. В Париже черномазых ещё принижают. Нет, я не играю «Хижину дядюшки Тома», но пожилые белые господа ещё не уступают место в метро молодым черным сенегальцам. Всё время видишь в метро рекламу Банания, что вы хотите. А сколько бедных метельщиков на улицах, сколько мамелюков в униформе подают кофе, пардон, мокко, в шикарных ресторанах. Средний француз считает, что даже наш кариес должен быть обязан миссионерам и что мы голосуем в пещерах кремниевым наконечником и колотушкой из чёрного дерева. Что ж, пусть время варит свой кофе с молоком. Тем временем черномазый, более или менее цивилизованный, которым я себя считаю, должен завоёвывать своё место под солнцем не только своими мозгами, но в особенности своими половыми железами, месье. Если роскошные браки нам временно недоступны, то мы хотя бы можем надеяться на роскошные адюльтеры. Мне не стыдно в этом признаться, господин комиссар, — продолжает говорливый, — я сделал себе образование, как бобры делают свой дом: своим хвостом! Такие ребятишки, как я, — первые миссионеры нашего наследственного многобожия. Фаллос — вот наша эмблема! Он даёт нам силу стучаться в двери, месье, ибо мы — безрукие калеки цивилизации. Но час придёт, он уже на подходе, когда Ку-Клукс-Клан будет состоять из нас.

У него на лице радушная улыбка.

— Вот что я хотел вам сказать.

— Очень интересно, — отвечаю я, — но для чего, чёрт возьми, вы мне это рассказали?

— В качестве предисловия, господин комиссар. Я догадываюсь, почему вы меня допрашиваете и о чём будет разговор. Объяснив вам, кто я и что я думаю, я сэкономил нам время.

— И как вы думаете, что мне от вас надо?

В его взгляде появляется тень разочарования.

— Иизуз, Господь наш, — говорит он с негритянским акцентом как в дублированных американских фильмах, — дух полицейского коренится в характере легавых как наследственность. Ваше призвание — это нечто вроде атавизма. Может быть, потому, что внутри каждого человека есть маленький гормон фараона. Вы находитесь на борту для того, чтобы обеспечить безопасность Его Превосходительства министра, и, поскольку вам известно, что его супруга проявляет ко мне интерес, вы хотите меня попросить, чтобы я не распространялся об этом, ибо если мелкие грешки дамы из высшего общества могут свободно гулять по Монпарнасу, то на корабле они становятся слишком заметными. Не так ли?

Сдаётся мне, мои дорогие читатели, что я поднял не простого зайца.

Вот только этот капуцин меня немного сбивает со следа. Мы отдаляемся от сундука-призрака. Может быть, у этого умного молодого человека такая тактика? Сбросить балласт из некоторых тайн для того, чтобы лучше скрыть самые жгучие секреты? Я ничем не рискую, если отпущу его на некоторое расстояние.

— Вы нанялись в компанию «Паксиф» ради госпожи Газон-сюр-Лебид?

— Из-за неё, — поправляет Архимед Эврика. — Только не говорите, что я это делаю из-за её красивых глаз! Моя работа мойщиком посуды — это нечто вроде капиталовложения. Я инвестирую свой отпуск в зону влияния этой госпожи. Она находится в том возрасте, когда нужно платить наличными и при этом выглядеть прилично! Я дал ей высшее доказательство любви, не так ли? Любви тайной, незаметной, скромной… Земляной червяк, влюблённый в звезду! Не могу жить вдали от тебя! Я бы предпочёл путешествовать в качестве врача. Увы, на «Мердалоре» нужен был посудомойщик. Вот я и окунулся в мойку. Я бы согласился стать помощником кочегара, если бы понадобилось и если бы корабль топили углём. Она будет очень тронута, когда увидит мой силуэт как из чёрного дерева в проёме её двери. «Как? Ты здесь, моя Белоснежка!» — вскрикнет она, ибо она зовёт меня Белоснежкой, чтобы показать, до какой степени она антирасистка. Если бы я захотел стать пассажиром, она бы дала мне билет первого класса со всеми экскурсиями на берегу. Но нет, у меня есть чувство собственного достоинства. Бедный негр, но гордый. Отец — вождь племени и шеф филиала «Рено» в Дакаре! Она лопнет от гордости от такого проявления верности. Совершенно один, из чувства обожания я вновь иду тропою рабства! Она потом будет рассказывать своим подругам! Ибо у этих дам есть развратные подруги, которым они доверяются. Я — часть её параллельной светской жизни. Некоторые держат афганскую борзую, чтобы показывать её, а другие чернокожего любовника, чтобы рассказывать о нём. Афганская борзая — это не моська и даже не собака. Она напоминает парадный «О-Седар»[58]. Точно так же чернокожий любовник — это не жиголо; он из разряда устрашающих доспехов, которые продаются в лавочках китайского квартала или на некоторых задворках магазинов Бродвея. У других людей аккумуляторные батареи, у нас — животная энергия. И тем не менее всё это ценится по рыночной цене.

Берю и Пино только что подошли и слушают с открытыми ртами комментарии моего собеседника.

— У него язык подвешен, — ворчит Толстяк. — И он чешет по-французски почти так же хорошо, как и я!

— Ваша похвала делает мне честь, — отпускает реплику доктор Эврика с иронией, которая не ускользает от Папаши.

Пухлый моргает.

— Ну, ты… э-э…

— Снежок! — подсказывает ему Архимед. — Это самое удачное из прозвищ.

Толстяк даёт ему тумака.

— Стоп! Без этих манер, эй! Забирайте свои вакцины, сгущёнку, независимость, я не против. Но дистанцию оставим, о’кей? На что будут похожи Берюрье, если их, потомственных белых, будут поддевать всякие чуридилы, которые моются чёрным кремом?

— Ты заткнёшься, а? Белизна! — мычу я перед носом Толстяка, отчего он застывает с оторопевшим видом.

— О! Ну, ладно, хорошо! Я его тебе дарю! — детонирует Опухоль, направляясь к кухне. — Когда-нибудь все начнут думать, как ты, Сан-А, и мы будем мотаться по плантациям с тюками хлопка на кумполе, а у них будет хлыст в руке!

Он удаляется.

— Если я правильно понял, вы ещё не встречались с женой Его Превосходительства со времени отплытия?

— Увы, нет. Я был на дежурстве, комиссар! Вчера днём я постучал в её каюту, но её там не было.

Я хочу продолжить, но он добавляет:

— По словам её прислуги, она была «у массажиста».

Я принимаю информацию к сведению, затем перехожу к делу, которое меня волнует:

— А что, если мы поговорим о сундуке, доктор?

— О каком сундуке? — удивляется посудомойщик с дипломом Парижского университета.

— О том, что был в лифте только что и который вы убрали.

Его лицо остаётся непроницаемым, вернее, оно выражает некоторое удивление.

— Что я могу сказать, господин комиссар?

— Почему вы его вытащили из кабины?

— Потому что он был один и загромождал кабину, а мне нужен был лифт.

— Кто был с вами?

— Да никого.

— Почему вы его открыли?

— Я его не открывал!

— Открыли!

— Я вам клянусь, что нет! У меня даже мысли об этом не было. Я только вытащил его из кабины, это было не трудно, потому что он был на колёсиках.

Он пожимает плечами.

— Я не понимаю, к чему эти вопросы, — говорит он. — Из этого сундука что-то украли?

— Да.

— Что-то ценное?

Он проявляет любопытство, на его светящемся лице больше не чувствуется иронии.

— В некотором смысле, да.

— И вы меня подозреваете? — возмущается молодой врач.

— Мы пытаемся понять, в чём дело. Этот сундук оставался без нашего присмотра полторы минуты, и за это время вы с ним управились.

— В этом сундуке было что-то большое?

Я улыбаюсь.

— Если вы блефуете, ваша невинность просто восхитительна, мой дорогой! Да, в нём, в самом деле, было нечто большое.

— Мне пришлось бы его спрятать, прежде чем появиться перед вами через несколько секунд, ибо, как вы знаете, я держал в руках только ящик с пустыми бутылками.

— Точно, но можно предположить, что у вас был коллега…

— Спасибо за эвфемизм. Но у меня не было никакого… коллеги, комиссар, и я могу это подтвердить.

— Я слушаю…

— Судовой парикмахер входил в соседнюю каюту, в то время когда я вытаскивал ваш чёртов сундук. Он вам подтвердит, что я был один.

— О’кей, идём к нему, — говорю я, почувствовав какую-то смутную тревогу, ибо мой мизинец подсказывал мне, друзья мои, что этот тип бел как снег, без намёка на иронию.

Пинюш, мечтательно слушавший наш диалог, шепчет:

— Судовой парикмахер — это Альфред?

— В самом деле, это Альфред.

Толстос выходит из кухни с бутербродом длиной девяносто пять сантиметров, начинённым богаче, чем витрина в мясной лавке. Литровка вина выглядывает из большого кармана его спортивной куртки.

— У меня небольшой перерыв на чашечку кофе, — говорит он, вгрызаясь в своё праздничное угощение.

Мы держим путь на солнечную палубу.

Небольшой следственный эксперимент. Архимед показывает, как он вытаскивал сундук из лифта и куда он его ставил, что и подтверждают два мои ловкача.

— Парикмахер вошёл в эту каюту! — говорит чернокожий парень, показывая на дверь перед лифтом.

Я направляюсь туда вместе с ним, осторожно стучу пальцем, и мне открывают почти сразу. Я с удивлением вижу, что каюта полна людей. С десяток дам или девушек сидят кто на стуле, кто на кровати, даже на полу, и они молчат с таким видом, будто не знают друг друга, что совсем не просто, учитывая их тесное соседство. Моё удивление растёт как на дрожжах, как говорил один турецкий пирожник, потому что я замечаю у всех в руках фотоаппарат.

— Вы не видели здесь парикмахера, милые дамы? — спрашиваю я.

Самая ближняя ко мне особа среднего возраста (самого переходного из всех) показывает подбородком на дверь ванной комнаты. Между тем дверь тихо открывается, и оттуда выскакивает пампушка (потому что налегает на пышки), прижимая к груди фотоаппарат. Украдкой идёт к выходу, ни на кого не глядя и втянув голову в плечи. Хотелось бы знать, что эти крали здесь делают. Как будто они осаждают кабинет гинеколога или гадалки. В довершение картины из ванной выходит Альфред в белом халате, с приятным экспортным запахом, и произносит нежно:

— Следующая, пожалуйста!

Моя соседка срывается с места, вкручивая лампочку вспышки.

— Эй, Альфред! — зову я. — Во что вы играете?

Он вздрагивает, становится пунцовым и что-то бормочет на неизвестном языке.

Всё ещё в сопровождении подозреваемого чернокожего, ваш Сан-А направляется к ванной. Альфред пытается захлопнуть дверь, но сан-антониевская нога оказывается быстрее. Резким толчком я толкаю крашеную дверь.

То, что предстаёт моему взору, друзья мои, выходит за рамки понимания, морали и, следовательно, стыда. Я даже не решаюсь вам рассказать. Для меня это испытание. Меня мучает совесть. Я спрашиваю себя и не нахожу ответа. А вообще-то, будем откровенны! И потом, если я начну скрытничать, вы же сами мне поломаете лавочку. Что ж, я вхожу на цыпочках. Представьте, в туалете кто-то есть. Этот кто-то — совершенно голый, он стоит лицом к двери, и на нём полумаска из чёрного бархата. Нога на скамеечке, одна рука на бедре, другая на сушителе для полотенца. Вы всасываете невероятность позы? Но вы сможете измерить всю её непомерность, если я вам скажу, что этот кто-то — не кто иной, как Феликс. Несмотря на его бархатную маску, я без труда узнаю чемпиона дубины! Он может нарядиться в оборотня, в свинку Уолта Диснея, в Помпиду или Мориса Шевалье, но когда он голяком, его близкие друзья смогут опознать его без труда. Если ты видел его хозяйство один раз, один только раз, ты его уже никогда не забудешь. Такое зрелище врезается в память! Оно неизгладимо! Окончательно! Камнедробилка Феликса может только расти в воспоминаниях. Время работает for him! Как для форели в рыбацких рассказах: она набирает сантиметры из года в год. Приходится приукрашивать, ибо доверяют только богатым! Его изображают совершенно феноменальным, единственным в мире, поразительным. Единственный случай во всём поколении, да что я говорю, в трёх-четырёх, как минимум. Надо бы поднять статистику, с рулеткой в руках. Держу пари, что с тысяча восемьсот пятьдесят шестого года ещё не держали в руках шпинделя такого габарита! Почему с тысяча восемьсот пятьдесят шестого года? А почему бы и нет?

Феликс и его рычаг — это больше, чем аттракцион, это явление природы. Большой Каньон Колорадо и водопады озера Виктория еще могут с ним потягаться, да и то, как посмотреть… Вы видели, чтобы женщины падали на хвост очереди (извиняюсь за выражение по такому случаю) перед Большим Каньоном, чтобы сфотографироваться? Я — нет. Правда, я там не был, но я так думаю… Пирамиды, представьте, это ерунда по сравнению с карданом Феликса. Сфинкс? Всё равно что конец дымовой трубы!

Но уж кто ошеломлён, кто в ужасе, кто побледнел, да, побледнел, это мой приятель Архимед! Он не может поверить в реальность происходящего. Его приделал какой-то белый! Чёрная раса… да Феликс чихать на неё хотел! Тычинки этих месье from Africa — это зубочистки, хвостики от вишен, почти занозы. Архимед понял. Он уже не щеголяет. У него пропала охота косить под матёрого трахальщика. Он что-то цедит сквозь свои сверкающие зубы.

— Браво, друзья мои, — бросаю я Альфреду и Феликсу, чей странный альянс после недавней стычки не может меня не изумить.

— Можно? — спрашивает только что вошедшая особа.

Она наводит свой фотоаппарат на тело, которое одновременно имеет достаточный состав для дела.

— Круальп! — щёлкает аппарат.

Дама тянет за белый язычок, который высовывается из её вспышки. Это «полароид». Кстати, на табличке, что висит в ванной, специально написано губной помадой: «Разрешаются только аппараты „полароид“».

Женщина считает до шестидесяти, затем отклеивает чёрную плёнку от фотографии. Смотрит на снимок, мокрый, словно новорождённый.

— Чётко? — спрашивает Феликс.

— Да, но…

— Тогда следующая! — отрезает препод.

Краля бросает в ванну купюру в десять косых, свёрнутую вчетверо. Их там уже целая куча. Сдаётся мне, что любовники нашей дорогой Берты сварганили неплохое дельце, чтобы срубить деньжат.

— До свидания, месье, — бормочет ошарашенная клиентка.

— Моё почтение, мадам, — отвечает исключительный персонаж, почёсывая задницу.

Крошка отваливает.

— Послушайте, Альфред, — спрашиваю я, — вы что, организовали малое предприятие?

— Почему бы и нет? — отвечает парикмахер. — Чем оно хуже других? Я что, виноват, если женщины такие развратные? Когда я им рассказал, что у нас на борту есть такой феномен, они все стали меня упрашивать, чтобы я организовал просмотр… этой достопримечательности. Они были готовы заплатить любую цену. В каком-то смысле я поступаю честно. Десять штук за фото — это по-дружески. Если бы я попросил пятьдесят, результат был бы тем же!

Я показываю на табличку:

— Только «полароид», чтобы была одна-единственная фотография?

— Конечно. Оригинал ценится гораздо больше, чем копии, не так ли? Они разглядывают снимки, комментируют их. Получается нечто вроде фотоконкурса. Есть такие, кто хочет повторить. Одна заходила уже три раза за утро, не так ли, Феликс?

— Да уж, соревнование! — подаёт голос Феликс и, воспользовавшись паузой, садится на табурет.

Альфред регочет передо мной как мальчишка, пытаясь меня задобрить.

— А ещё я продаю аппараты «полароид» в своём салоне. Я обнаружил целый склад залежалого товара. Улетают как семечки. Естественно, Феликс получает десять процентов сверху.

— Поразительное мышление! — отпускаю я комплимент в сторону вышеупомянутого туриста. — Вы же учитель, и вам не стыдно? Устроить самый бессовестный стриптиз! Превращать в деньги прелести, которыми природа вас щедро наградила…

— Настолько щедро, дорогой мой, — перебивает меня Феликс, — что «эти прелести» перед скромными размерами моих современниц становятся не достоинством, а недостатком. Ну-ну! Оставьте при себе вашу мораль, моя не пострадает. Благодаря этому чудесному парикмахеру, который смог подавить в себе ревность и организовал столь доходное предприятие, я беру реванш за полвека насмешек, отказов и всякого рода осложнений. До сих пор я был бедным стеснительным малым, который не знал, куда себя деть. И вдруг во время этого круиза я открываю положительную сторону своего недостатка. Преподавание становится слишком опасной профессией, Сан-Антонио. Уже невозможно провести урок так, чтобы тебя не охранял взвод полиции и чтобы у тебя карманы не были набиты гранатами со слезоточивым газом. Но гранаты портят одежду, а ещё от них глаза страдают почти так же, как у тех, в кого их бросаешь. Что касается полицейских, у них сильный запах от ног, и их совсем не интересует античная история, так что их компания не доставляет мне особого удовольствия; короче, меня подстерегает вынужденный уход на пенсию. В моём возрасте бунтарство уже не забавляет, и непослушание становится нетерпимым. Я не отношусь к революционерам, к тому же я не хочу, чтобы мне выпустили кишки перед красивыми испуганными глазами правительства, которое приберегает свой асфальт для Латинского Квартала[59] вместо того, чтобы пустить его на строительство дорог, в которых мы нуждаемся. Асфальтом можно залить парижские мостовые, но не рты. Я хочу умереть в своей кровати, молодой человек, в полном комфорте, вдали от шума, и чтобы у меня были слёзы от стихов Верлена, а не от газа.

— И ради такой райской жизни вы не нашли ничего лучшего, как позволить этим истеричкам фотографировать ваш хрен?!

Феликс показывает на ванну:

— Вот результат, дорогой Сан-Антонио. Здесь не меньше моего месячного жалованья.

— Уж лучше использовать биде в качестве копилки!

— Неправильно. Ванна больше. Большому куску душа радуется! Ваш тон меня удивляет, комиссар. Я вас считал не таким конформистом. Вы допускаете, чтобы женщина с бородой извлекала доходы тем, что показывает свой волосяной покров на ярмарке Дютрон, а карлики или великаны работали в цирке? И что, разве это плохо, если я зарабатываю деньги своим изъяном? Справедливо и милосердно. Заслуга уродов в том, что они приносят успокоение нормальным людям, они дают им понять, что они нормальные!

Он протирает очки банным полотенцем.

— А теперь, — говорит он, — сделайте милость, оставьте нас, иначе ваша мораль станет мне в убыток!

Меня разбирает смех. Вот так история! Клянусь, вы ждали её от меня, не так ли? Признайтесь!

— Скажите, Альфред, вы узнаёте этого месье? — спрашиваю я, показывая на Архимеда.

Радуясь тому, что я сменил тон и тему, Альфред кивает.

— Кажется, я видел его только что. Он заходил в лифт, а что?

— Он был один?

— Да, и он тащил коробку.

— Вы видели сундук рядом с лифтом?

— Да, возле переборки. Огромный красивый сундук!

— Кто-нибудь был поблизости?

— Нет. Я даже удивился, что его оставили без присмотра в коридоре.

— Хорошо, Альфред. Извините за беспокойство… У вас есть какие-нибудь планы на препода после круиза?

Парикмахер красноречиво подмигивает мне.

— Можете не сомневаться, Сан-А. Как только мы вернёмся в Париж, мы сразу же поедем к Брюно Кокатриксу[60], которого я когда-то имел честь стричь. Я попрошу его устроить для нас турне в Японию. Там Феликс сделает фурор, потому что у их мужиков зизи, как у колибри.

Он распахивает перед нами дверь и объявляет уже привычным голосом:

— Следующая, прошу!

— Если подытожить, — бормочет Пинюш, в то время как мы идём к каюте Старика для самого что ни на есть безотрадного отчёта, — мы имеем два исчезновения и два убийства, причём трупы убитых также исчезли.

— Текстуально, — вздыхает Толстяк, ковыряясь в зубах после того, как управился со своим бутербродом. — Прямо какой-то Корабль-Призрак!

Он останавливается и шепчет:

— Лысый вам сделает кровопускание, ребята, когда узнает, что случилось. Лично я в скачках не участвую, мне по барабану, только на вашем месте я бы не говорил ему об этих жмурах, будет такой взрыв, что с ним случится удар, и он откроет сезон в морге на «Мердалоре». У папаши такой возраст, что надо думать о его здоровье!

Мы признаём справедливость его слов и передвигаемся по палубе всё медленнее и медленнее. По пути встречаем Берту, нарядившуюся в платье лимонного цвета, рисунок которого изображает серн-самцов, бегущих за сернами-самками на фоне альпийского пейзажа.

— О, весёлая компания! — поддевает мегера, скривив улыбочку, которая от избытка губной помады больше напоминает задницу мартышки в брачный период. — Как дела, герои?

— Как по маслу, милая Берта! — злорадствую я. — Так приятно гулять по кораблю нашей мечты и ни о чём не думать…

— Куда гребёшь, Толстуха? — интересуется супруг в порыве ревности.

— Вы не видели мсье Феликса? — уклоняется она.

Я думаю, что не плохо бы занять чем-нибудь эту кралю, и даю ей солидную наколку.

— Загляните в каюту «69», — шепчу я ей на ухо, — можете входить без стука.

Слониха строит мне благодарную ямочку на щеке и удаляется, подпрыгивая как маленькая девочка, при этом полы её пышного платья порхают.

Берю смотрит ей вслед с умилением.

— Этой малышке, — говорит он, — не дашь её возраста… Вы видели, как она свежа, когда выкладывает свои козыри.

— Настоящий букет из кувшинок! — соглашаюсь я.

Берю качает головой.

— Она не на шутку увлеклась этим Феликсом. Но я знаю, в чём тут дело. Берти под впечатлением от его знаний.

— Они у него огромные, — соглашаюсь я.

— Понимаете, — продолжает Пухлый, — мне не стыдно в этом признаться, Берта простого происхождения: учёба в школе вперемежку со стадом гусей, затем работа прислугой в гостинице перед тем, как подняться до официантки в парижском ресторане. В общем, не Сорбонна! Так что образованные люди на неё производят впечатление. Особенно когда Феликс с такой помпой выдаёт свои знания! Ты бы слышал, как он шпарит про Антологию! Чёрт! Я не знаю, как он не путается среди всех этих богов с их жёнами, детишками и сёстрами, целое кино!

Я почти не слушаю, как он пускает слюни. В настоящее время моя голова готова лопнуть. У меня мозги штопором, ступором, топором, набекрень. Соображалка идёт вразнос. Распадается. Разжижается. Гвоздь программы — это два исчезнувших трупа. В течение нескольких секунд, так что никто ничего не видел, ничего не слышал! Фьють, как по мановению волшебной палочки! Международный конгресс магии побит! Чертовщина какая-то, мужик под сто тридцать килограммов! Мы его втроём в сундук загружали! В голове не укладывается, говорю вам. Хоть клади свои мозги в пакет и окунай, читая псалмы!

Папаша Лапинюш блуждает в мыслях параллельно со мной, ибо он вдруг выдает:

— А предположим, что было два одинаковых сундука! Их могли поменять местами в один миг!

Берю ехидничает:

— Ты в детстве начитался «Разбойников с большой дороги», Сезар! Ты можешь себе представить бригаду грузчиков, которая чешет за нами по коридорам с сундуком, похожим на наш? И где они его возьмут? А ролики, ты, крысиный зад, когда бы они успели их прикрутить? Честное слово, у тебя форсунки засорились, Пинюш! У тебя вал погнулся, старина! Даже если допустить, что они за нами следили, о чём мы бы догадались, откуда им знать, что мы оставим сундук на некоторое время и что они смогут его прибрать?

— Все тайны имеют объяснение, — поучительно вещает Пино, — меня этим не удивишь.

Берю соглашается:

— Точно. Решение задачи, скажу я вам, надо искать у негритоса. Дайте мне потолковать с ним по душам, и мы узнаем правду. Но нельзя, мой экс-шеф выступает в защиту чёрных! Как только он видит трубочиста, у него начинается сердцебиение!

Я не отвечаю, ибо мы прибыли.

Прежде чем постучать, я прислушиваюсь. Взволнованный голос Оскара Абея ласкает мне барабанные перепонки.

— Не может быть! Поклянитесь, Ахилл! Клятву! Поднимите правую руку и скажите: «Клянусь!» Ну, клянитесь же, Ахилл! Ну! Ну! Клянитесь! Да клянитесь, чёрт возьми!

— Я вам клянусь! — слышу я торжественное заверение Пахана.

В это время я стучу, мне говорят «войдите», и мы послушно входим, опустив голову и поджав хвост.

— О, вот они! — поёт Абей, перешагивая через стул, чтобы быть к нам ближе. — Он у вас? Покажите!

Я смотрю на патрона взглядом, напоминающим вешалку.

— Покажите нашему хозяину контракт, который подписали вчера Берюрье и аргентинец, — говорит мне Папа.

С некоторым удивлением я протягиваю документ Абею, который бросается на него, как нигериец на ростбиф. Компьютер на рыбьем жире не смог бы читать текст быстрее, чем он контракт. Как будто перечёркивает глазами. И чиркает как заведённый!

Его охватывает дрожь. Он радостно выбулькивает:

— Но здесь всё правильно! Всё законно! В надлежащей форме! Можно ратифицировать! Прекрасно! Легитимно! Всё есть! Дата! Подписи! Спасибо! Поклон тебе, Мария всемилостивая! Чек у вас? Быстро! Покажите! Дайте! Умоляю! Прошу! Требую! Че-е-ек! Мама! Есть! Покажите! Осторожно, осторо-о-ожно, не порвите!

Он вырывает из моих рук бумажный четырёхугольник, как девушка в цвету срывает боярышник с куста. Несмотря на то что текст краток, он читает его долго-долго. Падает на колени, целует, протягивает Господу всемогущему.

— Три миллиона долларов! О Иисус милосердный, чистый сердцем, оставь мне моё, как я оставляю Твоё! — поёт судовладелец. — Мы спасены! Кланяюсь тебе Мария, Божья избранница! Три миллиона долларов! Почём сегодня доллар, Ахилл? У вас есть курс? Нет? Ну и ладно… Три миллиона долларов! Тогда как за два, за два, вы слышите, я готов был подписать, и я отправлял цветы его жене и швейцарские конфеты его детям! Три миллиона! Кто это сделал? Кто? Вы? Или он? Он! Ах, дорогой!

(Бросается на шею Берюрье.)

— Спасибо! Называй меня на «ты»! Можешь говорить мне что хочешь, но называй меня на «ты»! Я спасён! Я тебя люблю! Ты прекрасен! От имени компании! От имени президента Республики я обниму тебя! Я не могу себя сдержать! Три миллиона долларов! Вейся, флаг, вейся, вейся высоко! Господа, вот великий человек! О-ля-ля! Какая мощь! Вы заметили этот умный взгляд, это лукавое выражение лица? У тебя есть при себе фотография? Я хочу, чтобы в моём кабинете была его фотография! Цветная, в полный рост, с цветами вокруг! Три миллиона, да ещё долларов! И банк настоящий! О, сколько моряков и сколько капитанов, которые с радостью ушли в плавание, будут целовать ему ноги по возвращении! О, как он умён!!! Три миллиона долларов! Ты первый из первых! Единственный! До тебя было ничто! После тебя — космическая пустота! Только ты! Ты сверкаешь! Ты блещешь! Ты ослепителен! Мои солнечные очки! Где мои солнечные очки? Плевать, ослепляй меня, ибо ты моя белая палочка, мой пёс, моя чашка! Как произносится твоё имя?…

(Читает чек.)

— Бе-рю-рье… Красиво, выразительно, внушительно! Бе-рю-рье! Я дрожу! Я плачу! Потрогай мою щеку: слёзы настоящие!

Он плачет.

— Да, Оскар, — шепчет Старик, в раздражении от этого нового буйства прегендира. — Его зовут Берюрье, увы!

Абей выходит из нирваны.

— Увы? Что значит «увы», чёрт возьми! Не знаю такого слова! Оно существует? Никогда не слышал. Как вы сказали? Увы?

— Увы! — подтверждает босс.

— Нет! Запрещено на борту! Табу! Никаких «увы»!

Он хватает Дира за руку.

— И вообще, почему увы?

— Потому что эту купчую как раз составил Александр-Бенуа Берюрье, мой дорогой.

— Плевать, что с того?

— Как, что с того? Вы что, не понимаете, что Берюрье получил чек на три миллиона долларов, продав корабль, который ему не принадлежал? Да за такое сажают в тюрьму! — взрывается Биг Пахан. — Надолго!

— Ну и пусть сажают, — вдруг проявляет безразличие судовладелец, — но сначала он переведёт чек на моё имя. К тому же, — добавляет он, вынимая свою ручку «Ватерман» с узором, выполненным предприятием Картье, улица Мира, Париж, — он его подпишет немедленно! Держите, мой дорогой, мой Берюрье. Напишите на обратной стороне, очень разборчиво, без ошибок, исправлений и помарок: «К оплате на имя Оскара Абея, П. Д. Ж. компании „Паксиф“, Гавр!» И распишитесь. Вы умеете расписываться? Да, потому что вы уже поставили ваш прекрасный параф на контракте.

Ошарашенный словно бык, которого хватил солнечный удар, Берюрье протягивает руку к авторучке.

— Нет, Берюрье! Бог мой! — вскипает босс. — Вы с ума сошли! Вас ждёт лечебница или тюрьма. Дубина стоеросовая!

— Извиняюсь, мсье директор, — бормочет Оторопевший, пятясь.

Абей бросается на патрона со своим золотым штыком.

— И он это сделал, Ужас безволосый! Он смеет меня подводить под монастырь! Позволяет себе топить мой флот! Уничтожает мою компанию! Подтирается моими флагами! Убирает спасательный круг! Кто он, этот гадкий человек? Морской разбойник? Скажите мне! Вы его знаете? Таких негодяев надо бросать за решётку! За борт, как окурки!

Так же, как и в утренний час, Берю вламывает Абею по челюсти. Три новых зуба желают их обладателю счастливого пути и сыпятся на пол.

— Спасибо, инспектор Берюрье, — вновь произносит Старик.

У Оскара ряд зубов теперь уже напоминает вентиляционное отверстие.

Глаза как перечёркнутые чеки.

— Почти у цели! — хлюпает он. — Почти у цели, Боже…

Трогательно.

Старик поднимает его.

— Я полагаю, небольшое лечение в доме отдыха вам будет на пользу, мой дорогой Оскар. У вас небольшой breakdown[61].

— Да, в самом деле, наверное, — покорно соглашается судовладелец. — Три миллиона долларов! Нельзя умирать от жажды, находясь рядом с фонтаном, Ахилл, дорогой Ахилл!

Вот он, чек! Я трогал его, я читал его, гладил, целовал! Мы с ним теперь на «ты», между нами любовь! Мы не можем расстаться друг с другом, это против природы! Должно же быть какое-то решение! Думайте! Вы же умный, Ахилл, чёрт возьми! Даже блистательны! Друг мой, орденская лента у вас уже на шее! Сделайте усилие! С таким умным лицом, как ваше, можно сделать чудо! Вот! Чудо! Мне нужно чудо! А что, если мы заплывём в Лурд[62]? Нет, в Фатиму[63], это ближе… Я сейчас огибаю Испанию, понимаете… Вот так… (Описывает дугу окружности.) А потом Португалию! Фатима! Чудо! Чек! Мой! Индоссированный! Разлёгся во всю длину на моём счёте в банке… ленивец! Ахилл, я имею право на жизнь. Я — француз, католик, и я голлист! Я помню все куплеты «Марсельезы», все! Вы мне не верите? «Алон занфан де ля патри-и-е…»

— Погодите! — вскрикнул я вдруг (вообще-то вскрикивают всегда вдруг). — Есть идея!

Оскар Абей поднимает руки крестом.

— Тихо! — говорит он, понизив голос. — Не шуметь, полная тишина, не мешайте ему…

Я подбираю контракт, который упал на пол после пенделя Берюрье, и быстро его перечитываю.

— О’кей, — говорю я, — может сработать.

— Сомневаюсь, — вздыхает Босс.

— Не перебивайте! — умоляет Абей. — Говорите, малыш! Говорите всё, не бойтесь. Какой он милый! Прелестный мальчуган! Возьмите сигару! Хотите мою авторучку?

Я вам её дарю! Да, да! Оставьте себе как сувенир! Ну, что за идея?

— Чудесным образом этот контракт был помечен сегодняшним числом!

— Иначе быть не могло, — говорит Берю, — потому что мы его подписали после полуночи! Мы хоть и торчали, но мы помнили, какое было число.

— Тихо! — приказывает Абей. — Слушать! Уважайте оратора! Заткните свои хлебальники! Ну, так что, дорогой, что это даёт, если контракт был подписан сегодня?

— Это даёт, господин Абей, то, что у вас есть время оставить свой пост в пользу Александра-Бенуа Берюрье и назначить его сегодня П. Д. Ж. компании «Паксиф». И тогда контракт вступит в силу, поскольку он заключён одним и тем же должностным лицом, в чьих руках находится судьба вашей фирмы.

Наступившая тишина напоминает соло арфы.

— Браво, Сан-Антонио, — говорит Старик, кивая, — в самом деле, это решение.

Абей подходит, лавируя.

— У вас есть родители? — спрашивает он робко.

— Благодарение Господу, у меня еще есть мать.

— Ах да. Жаль, я бы вас усыновил, гений, вы гений! А не согласилась бы мадам ваша матушка выйти за меня замуж? О нет, я женат! Ничего, я найду способ отблагодарить вас. Так, я бегу телеграфировать… Через несколько часов Берюрье будет официально назначен директором Компании. Браво! Какой взлёт, дорогой Берюрье! Какая карьера! Уникальная! Сын моряка, внук моряка! Потомок Васко да Гамы! Вы услышите мою речь в большом салоне в честь вашего назначения. Ну, так что, вы переведёте на меня мой чек, сейчас же?

Протягивает документ Берю.

— Ручку! Верните мою ручку! — топает ногами почти бывший прегендир. — Что за манеры! Мерси! Вот, пишите!

— Нет! — вновь режет Старик. — Он ещё не может перевести его на ваше имя по двум причинам. Во-первых, он ещё не президент-гендиректор компании «Паксиф». Во-вторых, как только он им станет, вы им уже не будете!

В полном изнеможении Оскар ложится на кровать каюты.

— Тогда не существует никакого решения! — роняет он (и не пытается поднять).

— Есть, — уверяет Старик. — В контракте говорится, что продажа вступит в силу по окончании этого круиза. Когда он завершится, Берюрье оставит свой пост, вы снова войдёте в должность, и предыдущий администратор переведёт чек на ваше имя. Тогда всё будет законно. Тем временем, если хотите, я буду хранить документы при себе.

— Что ж, хорошо, договорились, — подчиняется Абей, — но ради всего святого, не потеряйте их, Ахилл. Только не потеряйте их!

Бассейн для первого класса на «Мердалоре» находится в самой глубине корабля, бикоз вода в этом месте раскачивается меньше, чем на верхних палубах. Вокруг него загорелые юнцы как будто играют на ксилофоне своими нагрудными крестиками. Есть пузатые пары, которые занимаются тем, что скучают, глядя на неестественно голубую воду. Пахнет хлором, мокрым ковром и лежалым мясом. Почти пустой бар добавляет этому необычному месту какую-то смутную атмосферу тяжёлого похмелья. Позади стойки халдей совсем не выглядит как бармен. Он вроде как не в духе. В пожизненной ссылке на глубину. Он бледный как некто, не видевший дневного света в течение нескольких месяцев. Эдакое блёклое растение. Неподалёку от его стойки из красного дерева располагается сауна-массаж. Об этом написано красивыми английскими буквами на двери с запотевшим стеклом. Я появляюсь там в задумчивости. Этот корабль засасывает меня безжалостно. Какой-то плавучий кошмар! Западня с миражами и ядовитыми туманами.

Жар парильни, пахнущий кремом для втирания, сразу же впивается мне в кожу при моём появлении в клиническом логове массажистов. Стекло, чистое бельё, эмаль, белоснежный фаянс — всё это залито бледным светом, которому не удаётся охладить атмосферу: я сразу же чувствую себя неуютно. Прихожая с металлическим столом. Справа отделение «Дамы», слева «Месье». Позади стола какой-то манерный господин с серебристыми волосами в очень коротком белом халате, очень длинных шортах в голубую и белую полоску и в очках с массивной оправой пишет какие-то подотчётные штучки в противном чёрном гроссбухе.

— Я к вашим услугам через одну секунду, — говорит он, взглянув на меня поверх рогового ограждения своих огромных очков.

И в самом деле, он закрывает свой хитрый гроссбух после того, как осушил чернила зелёной промокательной бумагой толщиной с ковёр.

— Вы на приём? — спрашивает он приветливо.

У него лёгкий намёк на розовую губную помаду, изумительно натуральные накладные ресницы и манера сверкать золотыми зубами, которая могла бы составить реноме восконатирочной фабрике. Короче, старая классная голуба. Тип, который выходит прошвырнуться в компании мальчиков с неловкой походкой, но которые дают ему пощёчины по возвращении домой.

Через другую застеклённую дверь, ведущую к «Грымзам», я замечаю неясный силуэт некоей статной особы, которая лечится от целлюлита с помощью вибрационного аппарата. Она подрагивает в петле из широкого ремня, словно шавка на спине другой шавки.

— Нет, месье, — отвечаю я, — мне нужно кое-что уточнить.

Он высовывает кончик языка промеж своих изумительных зубов на восемнадцать карат.

— Весь к вашим услугам…

Я понижаю голос, чтобы не мешать мотору массажного аппарата.

— Вы, должно быть, в курсе о новых исчезновениях?

Язык втягивается. Рот закрывается.

— Но, месье…

Я вытаскиваю удостоверение.

— Вот, видите, мы можем говорить друг другу всё.

Он показывает жестом, что согласен.

— В таком случае… Да, в самом деле, я знаю о помощнике капитана и о супруге Его Превосходительства. Досадно! Пахнет скандалом…

— И горе тому, кто даст ход этому скандалу, не так ли? Он не считает моё замечание уместным и оставляет его без комментариев.

— В котором часу супруга министра ушла от вас вчера днём? — спрашиваю я холодно.

Он поднимает свои красивые брови, подведённые кисточкой.

— Но она не приходила!

Вы меня знаете! Я замечаю любое изменение голоса, любое напряжение на лице. И почему-то мне на какое-то мгновение показалось, что я привёл этого месье-даму в замешательство.

— Приходила! — настаиваю я. — Она приходила! Блефовать! Давить! Брать укрепления частной жизни и не думать о щепетильностях.

— Уверяю вас, что нет!

— А я вас, что да!

— Может быть, она появилась в тот момент, когда меня не было?

— Да, может быть…

— Я спрошу…

— Вот-вот, спросите!

Он выходит через «дам»[64]. Как только он отрулил, я хватаю его чёрный журнал, в котором он ведёт учёт клиентов. Переворачиваю страницу (задним ходом) и нахожу лист, заполненный накануне. Вижу с десяток имён, одно из которых зачёркнуто. Зачёркнутой оказалась мадам Газон-сюр-Лебид. Я жадно изучаю страницу. Затем переворачиваю и просматриваю сегодняшнюю. В зеркале, висящем на переборке, отражается моя сияющая улыбка.

И тут появляется шеф-массажист и качает головой.

— Барбара не знает, — говорит он.

Я предъявляю ему журнал в траурной обложке:

— А вот он знает!

Его напудренные щёки сразу же окрашиваются красным цветом.

— Не понимаю!

— Да тут и понимать нечего, — отвечаю я, указывая на страницу с именем дамы.

Он выглядит смущённым.

— Ка… как… вы смотрели мой журнал?

— По-свойски! — отвечаю я. — Видите, вот имя этой дамы!

Он наклоняется к листу и опять качает головой.

— Я вам должен сказать, комиссар: я не помню имени министра. Может быть, я его и не знал вообще. Вы можете назвать все имена министров, даже если вы и государственный служащий?

Аргумент весомый.

— Во всяком случае, — добавляет он, — она не приходила, видите, её имя зачёркнуто.

— Она сняла заказ?

— Возможно.

— Вы не в курсе?

— Аннулировал не я. Вчера днём меня здесь не было.

— Кто был вместо вас?

— Раймон, мой массажист!

— А что, если мы спросим у него?

— С удовольствием, сию минуту.

Он выходит через «месье»[65].

На этот раз я иду следом за ним.

— Раймон! — кричит шефиня-массажистка.

— Да-а-а? — звучит тонкий голос.

Толстый молодой человек с одутловатой физиономией, у которого угадываются полные груди под белой майкой с короткими рукавами, выходит из бокса (где я успеваю заметить пару волосатых ног на массажном столе).

— Да-а-а? — вновь спрашивает он.

— Это вы, Раймон, аннулировали заказ мадам Газон-сюр-Лебид вчера днём?

Седовласый стоял ко мне спиной, но я ручаюсь, что он подмигнул пухлому.

— Да-а-а, это я, — отвечает массажист.

У него искренний голос служанки, которая говорит в трубку телефона, что месье вышел, тогда как месье приставил к уху вторую трубку.

— Она никак не объяснила? — домогается шефиня-массажист.

— Нет. Она сказала, что запишется позже… А что-о-о?

— Ничего, спасибо, Раймон!

— Вы говорите о моей супруге? — кричат ноги из бокса.

Я подхожу ближе и обнаруживаю на массажном столе министра с цветочной накидкой на головастике. Он совершенно голый, розовый, только ноги прикрыты волосами, как у лангусты.

Седовласый месье подбегает тоже.

— Как, вы здесь, Ваше Превосходительство? Лично! А я даже не знал! Вы пришли безо всяких, вы даже не назвали себя! Какая скромность! Какая чесссть! Вы остались довольны Раймоном?

— Очень довольна! — отвечает министр.

Шеф-массажистка слегка вздрагивает. Делает щелчок, покашливает, потирает свою голую ногу ладонью, как танцовщица кабаре гладит свою сквозь шёлковое платье.

— Раймон просто… чудо-массажист! — говорит он. Затем поворачивается ко мне.

— Какое совпадение, надо же! Какое удивительное совпадение!

— В самом деле! Ваше Превосходительство, вы знали, что мадам Дю Газон-сюр-Лебид должна была прийти на массаж вчера днём?

Министр строит мне гримасу как для рекламы слабительного.

— Меня не интересует, чем она занимается!

— И вы также не знаете, что её заставило отказаться от визита?

— Абсолютно!

Необычен кабинет толстой Раймонды. Обвешан странными фотографиями, на которых изображены греческие персонажи: Зевс, Марс, Афродита, Диана, Геракл, Купидон, Адонис, Минотавр, Аполлон, Прометей, Икар, Аякс (белый всадник), Агамемнон и другие. Должен сказать, что я не различаю этих месье-дам по их физиономии, поскольку мы редко видимся, но у них есть нечто общее с сыром Пор-Салю: на каждом из них стоит имя.

— Интересуетесь мифологией? — спрашиваю я Одутловатого. — Это хорошо…

— Так, страстишка! — заискивает седовласый. — Вам тоже нравится?

— Богини — да!

Он не слушает. Он смотрит на меня долго-долго, качая головой.

— Ты не находишь, Раймон, что месье похож на Адониса? — шепчет он в задумчивости.

— Ужасно, — вторит ему Одутловатый. — Хочется подарить ему анемоны.

Министр привстаёт. Накидка падает. Учитель Феликс может спать спокойно. Его Превосходительство не из тех, кто может лишить его престола.

— Скажите, дорогой комиссар, появилось ли что-либо новое о моей жене?

— Увы, нет, господин министр.

— Что ж, хорошо, — одобряет он. — Уже один день прошёл, и ничего. Значит, есть надежда…

Он ложится на стол со вздохом облегчения.

Я начинаю чувствовать себя лишним, поэтому откланиваюсь… От визита остаётся какое-то чувство неудовлетворённости. Заметьте, что очень даже может быть, что моя команда массажистов(к) сказала правду. У седовласого другие проблемы, кроме имён министров. Когда госпожа Бартон, к примеру, записывается на приём к педикюрше, последняя не обязана делать вывод, что к ней пожалует Лиз Тэйлор. Выходит, что мамаша Газон отменила заказ? И всё же её прислуга сказала товарищу Архимеду, что она пошла «к массажисту»…

И потом есть кое-что ещё, мои заиньки. Не бог весть что, одна деталь, но она усиливает моё недоумение. На вчерашней странице рандеву отмечены чёрными чернилами. Сегодняшние же зелёной шариковой ручкой. Вы меня слушаете? Так вот, имя госпожи министерши зачеркнуто зелёной ручкой. Может быть, это ничего не означает…

Но может быть, это означает, что её вычеркнули из списка только сегодня.

Уж чего нигде не увидишь, что сбивает с толку, во что трудно поверить, в чём ты полон сомнений — это каюта шефа-массажиста, друзья мои. Этого седого человека зовут Анн. Вы скажете, что я вцепился слишком рьяно в какую-то мелочь, на что я вам вежливо отвечу, что в нашем немыслимом положении пытаешься разгрызть первую попавшуюся косточку в надежде, что она мозговая.

Может ли быть, что под всеми его туманными выражениями лица, его губной помадой, накладными ресницами и толстой Раймондой скрывается нечто вроде Синей Бороды[66]? Что бы то ни было, я справился о номере его каюты и проник туда втихую, пока весь народ толпился на палубе в ожидании незабываемого прибытия в порт Малага.

Итак, каюта нашего массажиста Анна представляет собой самый безумный, самый эзотеричный, самый немыслимый сюрреализм. Общий план: мифология, как и внизу в массажном кабинете. На стенах гравюры, изображающие многочисленных греческих героев, застывших в легендарных позах: Кронос, пожирающий своих детей; Прометей со своим коршуном, который лечит его от болезни печени; Эвридика, укушенная гадюкой… и так далее. И не только гравюры, мои дорогие. Тут полно статуй всех размеров. И на мебели, и на полу. Больших, лмалых, крошечных… А ещё книги в шкафах. Залежи книг. Он путешествует вместе со своей библиотекой, мифолог-массажист. Он знает всё о похищении Цербера из ада, о любовных похождениях Агамемнона и Клитемнестры, о подлянке с Троянским Конём. В вопросах мифологии, похоже, его не возьмёшь голыми руками. Крикни ему «Дионис», и он тебе ответит Бахусом. Бельмар[67] с его бандой оторвал бы этого Анна с руками для своей телепередачи. Просто находка в наши дни, когда науку превратили в номер для мюзик-холла. Однажды мы его увидим на сцене Олимпии[68] (он того стоит), как американскую звезду. Анн со своим мифологическим номером.

Я рыскаю, сую нос везде, тыкаюсь — и нахожу коробку, полную изумительных фотографий. О боже, какая прелесть, надо, чтобы Альбер Дюбу нарисовал мне её. Его иллюстрация будет ещё выразительнее, чем фотография, не так ли, Альбер? Я опишу самую пикантную, чтобы дать очертания своему великому иллюстратору. На ней изображён Анн в виде бога Марса в каске, напоминающей английский автобус. Напрасно моя бабушка мне твердила, что в марте-апреле нельзя раздеваться, Анн оголился полностью. Не считая головного убора, на нём из одежды, да ещё надо приглядеться, чтобы увидеть, только кусочек пластыря, прикрывающий родинку на ляжке. Он оседлал, знаете кого? Кентавра, друзья мои! Настоящего, во всей красе, пусть даже Раймон у него в качестве передней части, с дурацким колпаком на голове и руками, скрытыми под трико. Третий месье, которого я не имею чести знать, образует заднюю часть.

Кстати, в отличие от Феликса, его вряд ли можно узнать, потому что голова не видна, только круп, сиамские сёстры и вечный маятник. Его снабдили лошадиным хвостом, чтобы он выглядел более натурально. Не тем, что спереди, который является интимной составляющей этих месье-дам.

Нет, ну вы въезжаете? Дюбу вам, наверное, даст неполную картину, чтобы нас не запретили цензурой, но вы можете себе легко вообразить штучку, поместить её в первоначальный контекст, как выражается каждый и всякий о чём бы то ни было.

У Дюбу орден Почётного легиона. О нём пишут в словаре, но есть некоторые вещи, которые он может себе позволить. Кстати, в этом нет ничего плохого! Мы не вредоносим. Наши произведения не пахнут непроветренной спальней. Мы просто галлы. Французы, одним словом. Мы верны традиции в борьбе с пороком и дороговизной. Мы как студенты-медики. Как три ювелира[69]. Может быть, это не всегда чисто, но оно не оставляет грязи. После нас возделанная земля. Хорошая сочная шутка! Небольшая мастурбация пушком — это не про нас. Это не наш стиль; мы слишком любим ветчину по-деревенски. И Дюбу, и я. Мы не забываем нашей провинции. И вот доказательство: Дюбу позволяет себе роскошь говорить с южным акцентом! Мы отдаём предпочтение Нельской башне[70], а не тёмному будуару де ля Монтеспан[71]. Маргарита Бургундская нам больше по душе, не так ли, Альбер? Уж мы-то не утонем! И у нас в мешке есть кое-что ещё, кроме Нельской башни!

Но я отвлёкся, прошу пардона…

Этот снимок, если смотреть внимательно, был сделан под открытым небом на косогоре. Местность солнечная. Свет заливает. В глубине виднеется какая-то странная постройка. Круглый дом с остроконечной крышей, с крыльями, в общем, мельница. Крылья треугольные. Ещё дальше в глубине виднеется море… Местечко Вергилиево, нет, не Вергилиево, а Гомеровое. Короче, Греция! Радость богов! Я засовываю фото после того, как свернул его вдвое, что привело к сближению рожи Раймона и батареи из трех орудий его сокентавра. Если этот документ и не представляет интереса, можно будет просто поржать с ребятишками.

Постоянная дрожь «Мердалора» стихает. Мы останавливаемся. Мы подошли к пристани.

Остановка в Малаге продлится всего несколько часов. В буклете в качестве развлечений даётся на выбор: экскурсия в город на автобусе или же, если совпадёт по времени, можно побывать на корриде.

Наша группа выбирает вариант «Б». Не считая Старика, который пожелал предаться мыслям на борту, и Гектора, который проявляет усердие и отмечает всех выходящих пассажиров, стоя у трапа. Я был готов к тому, что между Бертой и месье Феликсом произойдёт разлад после того, как я перевёл стрелку Слонихи на каюту-студию, в которой дамы, голодные до развлечений, фотографировали трубу преподавателя. Что ж, ничего подобного, друзья мои! Наоборот, имеет место новый медовый месяц. Берти идет под руку с Альфредом и Феликсом. Эйфория, великое бретонское прощение, фиеста, прилив чувств.

— Ну что? — спрашиваю я брадобрея на ухо. — Закопали топор войны?

— Наилучшим образом. Поскольку я должен работать в своем салоне, Берта меня заменила, и теперь она вызывает желающих фотографировать. Женщина в таких обстоятельствах — это солиднее. Представляете, она им советует, как лучше снимать. Она им подсказывает интересные ракурсы, продумывает позы для Феликса, чтобы не было монотонно. Вы видели Феликса только что? Всё, что он придумал, это позу дискобола. Несколько помпезно. У Берты, надо сказать, есть чувство композиции. Она могла бы стать хорошей цветочницей.

— Она не подняла крик, когда накрыла вашу лавочку?

— Мы ей объяснили. Она слишком уважает трудовые деньги, чтобы возникать. И потом, что вам сказать, комиссар, у неё с Феликсом не протянется долго. Это всего лишь любопытство. Чисто женское, но она быстро пресытится. Он уже начинает утомлять её своей эрудицией.

— Об чём разговариваем? — интересуется торжествующая Берта, поворачиваясь в нашу сторону.

— Об всём понемногу, моя блошка, — отвечает парикмахер.

Затем ко мне с радостной улыбкой и влажными глазами:

— Сказать по правде, Антуан, Берта… слишком верная, чтобы изменять нам долго.

— О чем ты думаешь, дорогой, ты как будто не в своей тарелке? — волнуется маман, сидя рядом со мной на ступенях.

Нажимом руки я прошу её помолчать. Я слушаю. Не просто слушать посреди арены, когда восемь тысяч человек кричат «Оле!», как только матадор топнет ногой, чтобы стряхнуть песок со своих башмаков.

Я слушаю разговор трёх человек, сидящих позади нас, и поскольку случай и Сан-Антонио иногда неплохо устраивают вещи, эти три человека не кто иные, как: Анн, его друг Раймон и ещё одна очень миловидная рыжая девушка с личиком, усеянным веснушками, которые делают её похожей на тартинку с мёдом.

Понимаете, как только я заметил их в раскачивающемся автобусе, который вёз нас к арене, я незаметно поместил себя в их жизненное пространство.

То, что они говорят, на слух не представляет интереса. Раймон говорит о корриде, он считает, что в этом есть что-то «а-а-античное». У него она рождает «внутренние» переживания, как он выражается, ибо он очень висцеральный (опять же его выражение).

— Метида, похоже, думает иначе, — говорит Анн.

— Да, — соглашается рыжая, — я терпеть не могу насилия ради насилия. Я вижу величие в спокойствии, а не в жестокости!

— Что вы говорите! — иронизирует Раймон.

— Да! — уверяет красотка. — И мне не нравятся ваши грязные намёки!..

Она смеётся.

— Слушай, Марс, — тявкает Раймон, — скажи ей, чтобы она помолчала, не то я складываю зонтик и возвращаюсь на корабль!

Он назвал старого Марсом! Они точно тронутые, ей-богу! Марс — бог войны и земледелия! (Что мне всегда казалось анахронизмом, война и земледелие не очень-то уживаются, посмотрите фотографии Вердена.) Марс и эта старая выряженная пидовка! Бог войны и этот боязливый полустарик! Бог земледелия и эта кисейная барышня!

— Ладно, давай руку! — теряет терпение Анн.

— Руку массажиста! — зубоскалит неисправимая Метида.

Метида! Вот ещё одно имечко, в котором чувствуется псевдоним… А вообще-то, Метида по-гречески, кажется, означает осторожность. И, если мне не изменяет память, она была кузиной Зевса… Значит, она входит в эту группу мифологов? Отметить! Запомнить! Проследить!

Звучат славные трубы арены, возвещая о первом клиенте. Открывают загон, и, пригнув голову к земле, появляется животное, чёрное, мощное, свирепое.

— Чёрт, шаролезская порода, — говорит Берю. — Красавец. Не ты ли ему сделал перманент на лбу, Альфред? О! Вы видели аксессуары у мужика? Мсье Феликс, да у вас конкурент!

Видите, Толстяк в тонусе. Несколько недовольных испанцев делают ему «тсс», на что наш друг отвечает: «Да пошёл ты», — и церемония начинается.

Сразу же мсье Феликс, который видит корриду впервые, выступает против. У преподавателя чувствительная натура. У него гуманные понятия, он член Общества защиты животных. Наших меньших братьев он не даст в обиду. Он гневно протестует. Называет смехотворными пассы с плащом и пируэты тореро. Его реплики оскорбительны для искусства боя.

Когда животное бросается на тореадора, и, чтобы уйти от удара, тот запрыгивает на барьер вокруг площадки, Феликс трясёт своим щуплым кулаком, называет его тряпкой, трусом, ничтожеством и подлецом. Вокруг нас начинается волнение. Все возмущаются, ворчат. Коррида, особенно в Испании, это всё равно что богослужение. Здесь не терпят возмутителей спокойствия. Эти жалкие туристы понятия не имеют о великом искусстве боя. Их освистывают! Ими отрыгивают! Их гонят с арены. Альфред пытается успокоить своего компаньона.

— Помолчите, Фефе́, иначе они с вас снимут штаны, и будет большой спектакль.

Но благородный человек, ревностный анималист не задумывается о том, что будет с его штанами, если затронуты его убеждения. Он оскорблён до глубины души. Он поднимает крик восстания, увидев, как бандерильеро шпигуют своими пиками мясо бедного быка. У него пена изо рта (не у быка, у Феликса). Он вопит, топает ногами, дерёт горло, рвёт голосовые связки, надрывает гортань, надсаживает глотку. Его не удержать! Он роняет очки, наступает на них, превращает в мусор. Он ослеп. Он продолжает гневаться на ощупь. Перешагивает через людей, что впереди. Затем через тех, что впереди тех, что впереди. Спотыкается, изрыгает проклятия!

— Мерзавцы, душегубы, мясники, франкисты, убийцы, погонщики, живодёры, садисты, гестаповцы, скотобои!

Он шагает по плечам, как по ступеням. Публика у него вместо лестницы! В нём горит оккультный огонь жертвенника! Он готов сжечь себя на площади, чтобы убедить гибнущий мир в истинности своих убеждений. Он не слышит криков возмущения, он продирается к арене, наступая на уши, портя причёски, пачкая платья. Его молотят со всех сторон. Он идёт… как Иисус по воде! В озарении, без очков! Волосы растрёпаны! Нимбус! Руки вытянуты как у медиума! Отрешённый! Взъерошенный мученик! Восхитительный! Не чувствующий боли! Великолепный! Апостол! Страстный быколюб!

Месье Феликс спускается в круг света и крови, чтобы оказать помощь зверю. Поднимает свою худосочную руку в защиту обезумевшего животного. Смерть кровавому человечеству! Позор кровожадным безумцам!

Мы кричим в один голос «Фели-и-и-и-и-икс», сколько есть мочи! Но он не слышит. Он отрезан от мира, как все идущие на смерть. Он уже добрался до первого ограждения, его отделяет от арены только коридор, где суетятся помощники.

— Берта! Чёрт возьми! Сюда, немедленно! — кричит Берю.

Ибо в наших рядах начинается цепная реакция. Толстуха рванула вслед за своим эталонным мэтром (месье Феликс родом из Бретея[72]). Она хочет спасти ему жизнь, чего бы это ни стоило! Не дать проткнуть его как сосиску! Таких людей, как Феликс, надо беречь. Хранить в стерильных местах, защищённых от радиоактивности, от налогов, от шума и всего прочего. Содержать на пансионе, холить, смазывать жиром, благославлять как свору охотничьих собак. И она идёт по вопящим рожам, огромная в своём шикарном красном платье в стиле Карменситы. У мужиков на её пути выпадают глаза. Они даже забыли про выход пикадоров. Они видят, как на их головы вдруг сваливаются два огромных окорока в черных трусах! Им кажется, что мир неожиданно погрузился в темноту. Короче, не Фатима. Еще бы, Испания и Португалия из кожи лезут, чтобы быть к ней поближе.

— Да она чокнулась, с…, п…, в три б… м…! — сыпет многоточием Берюрье, срываясь с места.

Теперь уже приходится спасать благоверную. Он дорожит Бертой! Овдоветь через рога не ассоциируется у него со справедливостью.

Началось шествие. Теперь уже дорожка образовалась среди зрителей, словно след от детского хоровода на пшеничном поле. Появились отметины из помятых соломенных шляп, пригнувшихся голов, вытянутых кулаков.

Есть! Месье Феликс на арене. Он бежит к пикадору, который вонзает свою пику в плечо быку. Кровь брызжет гейзером, алая, блестящая, сверкающая как жизнь, как Испания… Дымится на солнце.

Мы не слышим, что говорит Феликс. Он тянет за рукоятку пики, чтобы выдернуть её из животного. Он болтается как хоругвь на мощном древке. Парни из скуадры бегут, окружают его, хватают его. Хотят увести, но он упирается!

Цепляется за пику! Лошадь пугается и скачет галопом. Пика сломалась. Феликс висит на обломке. Волочится по светлому песку арены. Взбешенный бык, всё ещё с железом в загривке, бросается им вдогонку. Тореадоры пытаются завладеть его вниманием, тряся плащом, но ему по барабану. Фердинанд не понял намерений месье Феликса, он хочет его достать, насадить на рога, разрисовать ему кожу, превратить в швейцарский сыр, растерзать, сделать кашу из преподавателя истории. Скотство у животных в том, что иногда они ведут себя как люди. Крупнорогатый обманулся в намерениях Феликса. Он решил, что щуплый напал на него. Ярость бьёт у него из ноздрей. Он вот-вот настигнет его, проткнёт его! Есть! Нет! Чудо: на площадке появилась Берта. Бандерильеро пытается поймать её за платье, но Толстуха делает отчаянный рывок, и муслиновая ткань рвётся. Нет больше обшивки в тыльной части. Берта осталась в одних трусах. Она показывает задницу благородной Испании. Страсть рождает героизм. Эта добрая женщина, которая в обычные дни не смогла бы взять за ошейник даже собаку, хватает быка за хвост.

— Оле! — вопит толпа.

Удивлённый бык делает крутой поворот. Берта шмякается в центре арены. То, что осталось от платья, задралось до плеч.

— Оле! — вновь кричит народ.

Неразбериха всё больше и больше. Пикадоры в отвращении вновь принимаются за своё. Матадор в ещё большем отвращении выходит и начинает выдолбываться. Альфонсо Тавире-Тагонзес известен во всей экс-империи Карла Пятого. Он похож на музыкальный автомат в своем костюме, который горит красным и фиолетовым светом. Он хочет умертвить животное побыстрее, закончить церемониал, пока арену очищают от смутьянов. Он трясёт мулетой перед носом у быка. Зря старается! Животное пропускает гражданских лиц первыми. Роя копытами землю, он пытается пощекотать ляжку мадам Александра-Бенуа Берюрье остриём своего рога.

— Отстаньте от меня! — вопит Берта.

Прибегает Феликс, которому удалось отцепиться.

— Хороший! — говорит он быку, протягивая руку дружбы. — Хороший! Котик, котик! Умница! Кис, кис!

Я не знаю, доводилось ли вам убедиться в этом, но боевые быки терпеть не могут, чтобы их называли котиком. Ударом головы наш решил отправить преподавателя в сторону луны. К счастью, худой препод не попал на острые рога зверя, а застрял между ними. Он не может освободиться, у него руки зажаты вдоль тела.

— Подождите, я здесь! — кричит Берю.

Рассказ требует времени, но в действительности всё происходит очень быстро.

Знаменитый Альфонсо Тавире-Тагонзес считает, что на площадке собралось слишком много посторонних, и хочет вмешаться. Берю валит его в песок одним тычком. После чего занимается своим другом Феликсом. Вр-ран, мощным рывком он его отрывает. Бык, недовольный тем, что с него сняли головной убор, собирается напасть на него, но Пухлый хватает его за велосипедный руль. Битва гладиаторов, друзья мои. Схватка исполинов. Кто возьмёт верх, монстр или животное? Чудовище или бык? Боже, как красив этот поединок, как он ужасен, как по-римски! Толпа встаёт! Молчит, гробовая тишина охватила Малагу. Слышно только сопение Берю и дыхание животного.

Матадор поднялся, пьяный от бешенства. Он не желает оставаться в стороне (он уже там побывал) и прёт на Берю с видом матамора[73], что бывает часто у матадоров. Он выдает ему длинную фразу на испанском. Берю не полиглот, он отвечает пятью французскими буквами. Матадор поддевает нашего друга остриём шпаги. Нехорошо он поступает по отношению к человеку, который держит быка за рога. Толпа свистит! Матадор не унимается. Не отпуская противника, Берю бьёт ногой по светящемуся костюму. Может быть, Альфонсо и вызывал обморок у маленьких нежных принцесс, но это не мешает ему самому уйти в отключку.

Теперь Александр-Бенуа может заняться быком. То отступая, то наступая, он вынуждает этого сына коровы пригнуть голову. Сворачивает её. Бык мычит. Берю не испытывает жалости к этой скотине, который позволил себе пощекотать ляжки его благоверной перед восемью тысячами трёхстами девяносто двумя зрителями. Он упирается, напрягается. Вены на шее вздуваются толще моих рук. То, что было быком, падает на колени.

— О, ля! — вздыхает толпа.

Берюрье наседает. Ужасный рывок обеими руками, как дергают руль, чтобы объехать пьяного или сбить жандарма!

— Мамэхх! — выдаёт бык.

И рушится со сломанными шейными позвонками.

— Олллллле-е-е-е-е-е! — орёт толпа.

— …е, е! — добавляет один заика.

Восторг иногда хуже, чем озлобленность. На наших глазах собирается приливная волна. Народ хлынул на арену, сметая легавых, альгвасилов, помощников, тореадоров.

Звуки труб не могут перекрыть гул. Оркестр пробует сыграть гимн фаланги под названием «Хулио-Нефранко», но впустую. Во всеобщем ликовании его слышно не более чем пук стрекозы на бархате. Толстяка хватают, поднимают, качают, устраивают ему овацию, поздравляют, поют ему славу.

Позади меня массажисты в экстазе.

— Честное слово, он — сам Геракл, — говорит Анн.

— Я сейчас упаду в обморок, — бормочет Метида. — Я так дрожала, так дрожала… О, у меня всё плывет, всё плывет…

Она западает на меня (как говорит Берю).

— Господи, бедняжка! Быстро, надо что-то делать! — причитает Раймон.

— Подождите, я её вынесу, — говорю я, пользуясь тем, что малышка[74] упала на меня (как говорят японцы).

Очень кстати, ребята, я как раз хотел завязать с этой пташкой плодотворное знакомство.

Я направляюсь к выходу (их на арене, похоже, больше, чем входов).

— Мы идём с вами, комиссар, — предлагает Анн.

— Нет необходимости, у меня тут рядом есть знакомый фармацевт, всего несколько минут; если вы выйдете, то уже не сможете вернуться, чтобы посмотреть до конца.

Приятная ноша и пахнет приятно! Я думаю, действительно ли она в сиропе или прикидывается, ибо её руки обнимают мою шею самым откровенным образом.

Всё стихает в огромном пространстве. Громкоговоритель объявляет, что администрация жалует хвост и два уха храброму победителю, подвиг которого не имеет равных со времён античного мира.

— Хвост и два уха? — спрашивает Берю в микрофон своего переводчика (который работает на радио). — Матадора или быка?

— Быка, конечно! — говорит журналист, смеясь.

— Если не затруднит этих месье, — говорит Бугай, — я бы не отказался от кусочка филе!

Безумный шум арены остался позади. Мы медленно едем в старом, видавшем виды такси по пустынным улицам, которые стали бесцветными по причине резкой светотени. Время от времени в каком-нибудь тёмном подъезде угадывается видение старухи, которая пытается создать иллюзию свежести от слабого сквозняка.

— Как вы себя чувствуете? — спрашиваю я у Метиды.

Мне кажется, она не настоящая рыжая. Надо бы проверить. У неё нет навязчивого животного запаха настоящих рыжих.

— Гораздо лучше, — вздыхает она, принимая томный вид на заднем сиденье автомобиля.

— Вам стало плохо от жары или от зрелища?

У неё на лице появляется загадочная улыбка.

— Не думаю, — говорит она. — Кстати, между нами говоря, зрелище было скорее комическим, чем трагическим. Этот непобедимый толстяк — ваш друг?

— Да, мой старый приятель, некая помесь сенбернара и гладиатора, как вы могли заметить.

Метида качает головой, затем, не боясь молвы, вдруг прижимается ко мне.

— Вам нравится, когда девушки откровенны с вами, или вы этого не любите?

Необычный вопрос.

Но передо мной и необычная девушка.

— Хмм, откровенные женщины — это те, кто врёт искусно, значит, это умные женщины, моя прелесть. Следовательно, я предпочитаю откровенных.

Она кивает головкой (что обязывает к взаимности).

— Я так и думала. Я должна вам признаться: со мной никогда не было обмороков.

— Я вам тоже должен признаться: для меня это не новость! — смеюсь я. — Ваш обморок был всего лишь инсценировкой, кстати, очень милой.

— Я такая плохая артистка?

— Когда ломаете комедию, но можете быть спокойны, только в неслужебное время. Для чего этот спектакль, моя прелесть?

— Чтобы пережить эту минуту, — прямо отвечает она в связи с тем, что она забыла шкатулку с церемонностью в своей каюте, как я думаю.

Она кладёт свою холёную руку, на которой блестит изумруд величиной с гриб, на моё колено, чтобы проверить его округлость.

— И она чудесна, не правда ли? Но, может быть, вам больше по душе атмосфера Лавилетт? Если это так, вернёмся к вашим потрошителям быков.

— Никоим образом, — тороплюсь я, — я мечтал побродить с вами по Малаге.

— Правда? Знаете, а ваш затылок просто сводит меня с ума!

Послушайте, уж не нимфоманка ли она слегка в обхвате? Я уже встречал крошек, которые вертели передо мной хвостом, но они редко признавались с таким изумительным бесстыдством.

— Спасибо за справку, — отвечаю я, — не знал, что он у меня такой секси. Не хочу хвастаться, но в этом смысле ему не так повезло, как другим частям моего тела. Значит, вас ослепил мой затылок?

— В начале. А потом я увидела ваше лицо, заметила ваш взгляд и почувствовала… Как бы это сказать…

— Скажем, чары, и забудем о прошлом, — прихожу я на помощь.

— Точно, на меня подействовали чары. У меня это не выходит из головы, дорогой, вот!..

Добавив к (смелому) слову (смелое) дело, она кладет голову мне на ноги и начинает мягко потирать мои съедобные части, которые я обычно приберегаю для особо привилегированных избранниц.

Я вам должен признаться в одной штучке.

Я легко насилуемый. Всё дело в родословной и в мордашке насильницы. Я не попросил её показать свои документы, даже назвать своё настоящее имя, но я ей сразу постановляю меру исключительного характера. Доверяют только богатым, увы. Во всяком случае, так дальновиднее. Моя милая похитительница со своими длинными ногами, своим чувственным ртом и глазами потерявшейся козочки обладает, на мой взгляд, достаточным капиталом, чтобы я выдал ей срочный кредит, не созывая административного совета.

— Омбре[75]! — обращаюсь я к водителю, ибо мне иногда приходится говорить по-испански, пользуясь французским словарным запасом. — Омбре, знаете ли вы какое-нибудь тихое местечко, где можно было бы немного отдохнуть?

Со словом «омбре» все начиналось хорошо. Вот только на следующем слове драйвер выключился. К счастью, у Метиды языковые способности, и языком Сервантеса она владеет прекрасно. Она начинает переговоры с нашим пилотом, пытаясь ему объяснить, в чём он ещё может быть компетентен. Он слушает, кивает, но это его личное дело, и давит на газ, чтобы отвезти нас туда, где мы хотели бы оказаться.

Гнёздышко вовсе не выглядит уютным! Поверьте мне, мои заиньки, это не «Плаза» и не «Ритц». Сексодромы мы видали и получше, даже в Испании. Начнём с того, что оно находится у чёрта на куличках, в самой глубине порта, на бедной улочке, пахнущей горячим растительным маслом и рыбой. Представляешь, любовное гнездышко? Без серой мази сюда лучше не соваться. И ещё надо протирать себя спиртом, когда выходишь отсюда, а одежду пропускать через автоклав. Дистрофичный кот, чёрный как ворон, прошмыгнул у нас между ног, едва мы вылезли из тачки. Я не обратил внимания, до какой степени наше такси было бедным. Оно пережило битву под Марной, не иначе. На заднем стекле еще сохранилось фото Гальени; но больше всего оно пострадало от работы, которую ему пришлось выполнить с той поры и которая нанесла ему невосполнимый ущерб, выжала, истрепала, изувечила до самых внутренностей, источила поверху и внутри, надломила, изъела, истёрла. Оно теряет всё на своём пути: бензин, масло, воду, паклю и болты. Даже карманы водителя — и те дырявые, и его подошвы и, как я думаю, его лёгкие. Всё. Сей экипаж — это дыра во всей её славе!

— Сказать, чтобы он подождал нас? — спрашиваю я у красотки.

— Не надо, — шепчет бесстыдница. — Мы в полутора километрах от «Мердалора».

Я сую несколько песет драйверу, и он рассыпается в благодарностях, протестует, восхищается. Он смешался настолько, что вот-вот примет себя за другого.

Пальцем он показывает дом, до такой степени прокажённый, что добрый доктор Швейцер[76] сразу же прилетел бы из Ламбарене, чтобы подлечить его.

— Casa! Casa de amor![77] — говорит мне дырявый, заговорщицки подмигивая.

— Грасьяс, приятель!

Он отваливает вместе со своей кучей лома. Мы недоумеваем, как ещё может передвигаться эта челита! Когда наконец она примет смерть на обочине, эта славная вдовушка? Я уже представляю её в виде курятника на грязной окраине, наполовину в земле под раскидистым деревом. Птичий помёт будет её последней покраской. Я показываю Метиде la casa de amor.

— Вы думаете, сюда кто-то заходит?

— Прикольно, да?

— Я вас предупреждаю, у меня с собой нет Д. Д. Т., моя прелесть.

— Вас же не испугают несколько андалузских блох?

— Я надеюсь, что вы их у меня вычешете, милая.

Смело захожу в касу. Это тем более несложно, что я не встречаю ни одной двери. От неприятного запаха у меня перехватывает в горле, пропадает нюх, задерживается дыхание. Даже в самых злачных уголках «Золотой капли» такого не встретишь. Да, бешенство передка — это прекрасно!

— Что вы скажете, моя прелесть, если мы вернёмся на корабль, у меня там чудесная каюта с декором в стиле бакалейного супермаркета, от которого дыхание замирает. Оформитель перепутал метр холста с холстом мэтра, и теперь над моей кроватью висит картина, но мы её повернём лицом к стене и будем счастливы, уверяю вас!

— На корабль? Даже не думайте об этом, — отвечает она сухо. — Но, если уж вы так цените декор, уйдём отсюда, дорогой!

Её дорогой берёт её за талию, жадно целует в шею и тащит вглубь. Чей-то голос что-то бормочет на испанском.

Я смотрю в полутьму и наконец замечаю толстую женщину, развалившуюся в ивовом кресле. Она курит трубку, пуская слюни, или же пускает слюни, куря трубку, что, в общем-то, одно и то же.

— Что она говорит? — спрашиваю я у своей спутницы по экспедиции.

— Она просит денег.

— Сколько?

На поставленный вопрос следует лаконичный ответ с клубом дыма в качестве знака препинания.

— Она сказала, сколько дадите, — осведомляет меня Метида.

Я протягиваю купюру никотиновой толстокожей, которая забирает её, мнёт, как если бы она собиралась использовать её по назначению, трудно совместимому с достоинством Банка Испании, и засовывает в огромный вещевой мешок, который в действительности оказался её лифом.

Монументальная матрона показывает нам на лестницу.

Послушно и бесстрашно мы поднимаемся по ступенькам, совершенно в духе этого места, ибо они шаткие.

Слабый свет от окна попадает на площадку второго этажа. Две двери предлагают себя нашему пылкому вниманию. Одна закрыта, другая распахнута. Инстинктивно мы входим в комнату, столь ненавязчиво нам отведённую. Здесь пахнет гнилым кукурузным тюфяком и туберкулёзной крысой. Высоченная кровать, комод с подносом, стоящим под девяносто градусов (так гигиеничнее), и стул, которого я не пожелал бы своему худшему врагу, составляют мебель этого сексодрома.

— Вот уж прикол! Прикол! Прикол! Умереть! — уверяет Метида, направляясь к кровати.

Умереть!

Я думаю, что она нашла точное слово.

В связи с тем, что как только я вхожу в комнату, я получаю такой удар по чану, что от него покачнулся бы обелиск на площади Согласия.

Мои мысли делают экспресс-стриптиз и летят вместе со мной на неровный пол.

Конец этой части. Отчасти. Привал!

Поступить так с французским подданным, с полицейским, какая дерзость, не правда ли? Какая наглость!

В ту секунду, когда я терял сознание, мне показалось, что я услышал крик Метиды. А затем — большой туннель под Ла-маншем, мои дорогие. Термитная прогулка в те места, которые посещают после того, как оставляют ясность ума перед входом.

Два слова наконец-то разрывают пелену небытия, которая делала меня звуконепроницаемым. «Помогите!» Я пытаюсь открыть глаза, мне это удаётся, и я вижу малышку Метиду на коленях передо мной с растрёпанными волосами, на скуле кровоподтёк, а на чулках столько стрелок, сколько не насчитается лестничных перекладин во всех пожарных Парижа.

— Боже мой, вы живы! — удивляется она.

— Навряд ли, — говорю я, — или же я просто притворяюсь, согласитесь, что у меня это хорошо получается.

— Я думала, что он убьёт нас, — шепчет она.

— Кто?

— Мужчина, который прятался за дверью. Он держал в руках дубинку. Если бы вы слышали, с каким треском он вас ударил!

— Я не мог слышать: вы хорошо знаете, что свет распространяется быстрее звука, я увидел тридцать шесть свечей, прежде чем услышать звук.

Я трогаю рукой череп. На нём распустилась великолепная шишка.

— А вы?

— Он меня тоже ударил, но я успела подставить руку. Я сделала вид, что потеряла сознание…

— Браво! Что сделал мужчина после двойного удара?

— Он нас обокрал и убежал.

В подтверждение этих слов она показывает на мой бумажник из крокодиловой кожи, который валяется в нескольких метрах от меня, пустой как чашка шотландского нищего.

— У вас было много денег?

— Не очень, я не богат, именно поэтому пропажа того, чем я располагал, мне неприятна. А у вас?

Она показывает мне руку, на которой недавно сверкал изумруд.

— Он забрал кольцо.

У меня чешутся руки. Если бы мне попался этот сын обезьяны, он бы понял, что такое боль, я вам обещаю.

— Вы видели этого бандита, как он выглядел?

Она пожимает плечами.

— У него на лице был чулок. Но, похоже, он очень смуглый; у него руки были очень тёмные… Толстая женщина с первого этажа нам скажет что-нибудь. Надо обратиться в полицию! Мы попали в настоящий притон!

Я не строю иллюзий насчёт эффективности здешней легавки. Во всём моём теле чувствуется какая-то слабость. Я встаю, покачиваясь, но комната начинает кружиться, и я падаю на кровать.

— Дела неважные, может быть, вызвать врача?

— Я бы предпочёл такси, — говорю я, — у меня слабость в ногах.

Когда я закрываю глаза, головокружение уменьшается и лежак подо мной качается не так сильно. У меня какое-то странное ощущение внутренней пустоты, полного отупения. В комнате витает запах какой-то химии, которого раньше не было, готов поспорить.

— Вы явно не в лучшей форме, — замечает Метида.

— Если я с вами не соглашусь, не верьте мне… Странно, что из-за какого-то небольшого нокаута я не в себе… Я долго был в отключке?

— О нет, какие-то две минуты…

Мои часы (надо же, он не взял мои золотые часы) показывают 16 часов 25 минут. Но когда мы поднимались по лестнице, было 16 часов 20. Я посмотрел на часы, когда шёл по ступенькам, чтобы знать, сколько времени у нас было в запасе. В самом деле, всё произошло очень быстро.

— Хотите немного воды, мне кажется, в коридоре есть что-то похожее на умывальник.

— Иду…

В самом деле, я замечаю в глубине площадки что-то вроде эмалированной раковины без эмали под краном, у которого капает из носа. Я открываю на полную, и сильная струя с шумом хлещет в пожелтевший бак. От одного только её щедрого шума во мне пробуждается жизнь. Я сую голову под воду. Хорошо, прохладно, живительно, тонизирующе. Вода затягивает, заживляет, оживляет. Я отпиваю немного, так, для вида. Выплёвываю, брызгаю на лицо. В мыслях появляется ясность. Ноги перестают дрожать. Сердце вновь становится послушным ребёнком.

— Вы можете идти?

— Yes, I can!

Мы спускаемся.

Чудище с курительной трубкой по-прежнему сидит внизу, в своём ивовом кресле. Сплющенные подушки выглядывают из-под её протухших ляжек. Без промедления мы начинаем обрабатывать эту кучу жира.

Особенно старается Метида в связи с тем, что она прекрасно habla[78] the spanish. Она круто наезжает на толстуху, ругает ее, на чём свет стоит, режет вопросами, колет возгласами. Она хочет знать, она надрывается, показывает на потолок и на синяк, закусывает удила, хрипит, встаёт на дыбы.

Корова посреди грозы остаётся без эмоций. Время от времени выпускает одно слово, как лошадиный пук, пфлофф, чтобы показать свою добрую волю, внести умиротворение. Она подаёт милостыню в виде одного-двух слогов. А ведь, чёрт возьми, испанский язык такой богатый. Ты просто не имеешь права говорить односложно, располагая таким лингвистическим достоянием!

— Что она говорит? — спрашиваю я.

— Что она ничего не знает.

— Как это — ничего не знает? Разрази меня гром ста тысяч богов, измазанных в дерьме… Она же наблюдает за теми, кто входит в её конуру? У неё что, туман в глазах? Она же не слепая! Наш обидчик вошёл не через дымовую трубу! Он же не по верёвочной лестнице влез. Ромео в Италии, а не в Испании!

— Подождите, — сдерживает меня предположительно рыжая. (Ибо во всей этой хреноте я ещё не успел проверить.) — Она говорит, что какая-то пара пришла раньше нас. Они взяли соседнюю комнату.

Женщина потом ушла первая. А вот мужчина ушёл только что. Но она его не знает и никогда не видела.

— Она успела вам всё это рассказать?

— Более или менее, я перевожу, — улыбается девушка.

— Так спросите у неё, как выглядел этот озорник.

Новый разговор. На этот раз толстуха выдаёт чуть меньше, чем до того. Она произносит слово, одно-единственное, перевода которого я не требую.

— Negro! — говорит она.

Чернокожий.

— Я тоже так подумала, — шепчет Метида.

— Как он был одет?

Подруга по несчастью отвечает прямо.

— В джинсах песочного цвета, коричневой рубашке…

Чернокожий. Я думаю об Архимеде, что вполне нормально. Только сама эта мысль несуразна. Кто мог знать, что мы окажемся в этом грязном логове?

Нет, это покушение было спонтанным. Я думаю, что какой-то чёрный мазурик пришёл к толстой курильщице, чтобы отодрать андалузскую шмару. Парень был на мели, готовый на любое тёмное дело ради того, чтобы пополнить карманы. В портах полно разных типов, готовых на всё. Чуваков, высадившихся с какого-нибудь грязного сухогруза из Южной Америки, они, не раздумывая, бросаются в какое-нибудь родео. Я предполагаю, что этот негодяй собирался уходить, когда мы нарисовались. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы понять, что перед ним бомонд, и он решил действовать, ну и заныкался в номере…

— Едем в полицию? — спрашивает Метида.

— Не стоит, моя прелесть! Пустая трата времени и испанского языка. Жалобы такого рода легавые Малаги регистрируют по тридцать две за день.

— Ничего не делать — это аморально! — возмущается она.

— Согласен, зато от этого больше пользы. Лучше выпьем что-нибудь с градусами, для настроения.

— Чем вы будете рассчитываться?

В самом деле, у женщин соображалка работает быстрее.

И мы топаем к кораблю.

Знаете, можно было бы воспользоваться номером, раз уж он оплачен. Но, честно говоря, душа уже не лежит. Душа и всё остальное, как поёт Морис. Я прихрамываю, наверное, я ушибся, когда загремел на пол. В общем, весь букет! Бывают дни, полные превратностей, толчков, жучков, сучков и задорин. Дни, когда не получается оттянуться, когда всё срывается в тот момент, когда ты уже приготовился получать удовольствие. Когда ты опрокидываешь свой стакан на столе. Когда почта приносит неприятности, ваши органы перестают работать, друзья — сволочи, а жизнь — дерьмо.

Я перебираю в памяти гадости дня: безрадостное пробуждение в трюме для эмигрантов; выходки Берю, два обнаруженных и исчезнувших трупа. Беднягу Феликса, совершенно тронутого, который даёт фотографировать свой набалдашник за сотню рваных. Блистательного ворчуна Архимеда, наёмного хахаля для богатеньких старух. Бригаду массажистов-массажисток с их мифологическими задвигами. Эту красотку Метиду, которая сняла меня по высшему классу, и, вместо того, чтобы перепихнуться со мной, ей двинул кто-то другой! Представляете, сплошные неприятности! Целая телега с нечистотами. И я не говорю об этой несчастной корриде с четой Берюрье, о воплях Абея, по пятам которого крадётся банкротство; я молчу о жадности Альфреда, о дурном настроении босса. Я опускаю похищение мамаши Газон, злорадство её мужа. Не хочу вспоминать об извращённых нравах всех и вся. Стараюсь не думать об исчезновении помощника капитана (не говоря об остальных), о партейках с ляжками толстой Берты! Жизнь нас портит. Разлагает. Наша главная ошибка в том, что мы слишком себя тратим. Он прав, тот, что роет скит в скале там, где орлы вьют свои гнёзда, чтобы время текло спокойно. Да, он прав. Я с ним согласен, я ему завидую. Когда-нибудь, после Фелиси, конечно, я куплю себе альпеншток и тоже полезу на Синай долбить скалу, чтобы сделать себе ложе терпения. К чёрту этих господ всех-других с их закидонами, их грешками и их бахвальством; их идиотскими говорильнями и телесными муками, затяжными дринками, званиями и медалями, объёмами цилиндров, этикетками, их атомами и прочей ерундой, к чёрту завоевание Луны! Может быть, если рассудить, эти телезрители не так уж были и неправы, когда стали возбухать, потому что им дали передачу напрямую с Луны, а они хотели регби! Меня это задело, как и Паоли. Но, немного поразмыслив, я понял этих отшельников маленького экрана, маленького оболвана. Эту Луну они в заднице видали! Она у них отняла их привычки. Зря я возмущался. Да здравствует одиночество! Космонавты им осточертели. Им как-то ближе чуваки с овальным мячом. Они не понимали, зачем у них забрали их корешей и подсунули этих искателей приключений.

В порту испанские стенные часы бьют пять раз. Надо же, они не согласны с моими.

Я задумываюсь серьезно, мои козочки. У меня в чердаке идёт настоящая игра в конструктор. Этакая хрупкая постройка, которую можно довести до конца, если только задержать дыхание.

Я думаю о странном ощущении, которое у меня было только что, когда я пришёл в себя. Такое чувство, будто мне что-то долго снилось, но я не могу вспомнить что…

— Кажется, вы не совсем в порядке? — замечает Метида, стуча каблучками рядом со мной по портовой мостовой.

— Наоборот, милая, в моей умной головке начинает появляться свет.

Образ курицы, которая высиживает утиные яйца, ещё долго будет в ходу, ребята! В плане метафор авторы не часто обновляют содержание. Берут всё те же и продолжают. Они присваивают себе кучу метких выражений, высекают их в мраморе и пользуются ими чаще, чем своими жёнами. Они себя не утруждают; они вьют собственное гнёздышко из прозы своих великих предшественников и лишь выкакивают иногда свой соус с комочками. Их Литтре́-ратура[79] — это белёсый соус на холодных кусочках. Рагу из мелко порезанных прилагательных и глаголов, хорошо согласованных, чтобы легко усваивалось. Тары-бары, тартарары и кукареку с куриным помётом. Всё просто, я уже не могу их читать. Даже себя я не терплю, я слишком податливый, слишком умеренный, слишком покорный, мои когти обрезает маникюрша, а крылья — бумагорезальная машина. Мои сочинения, что ни говори, это всего лишь сгорбленный скелет моих мыслей. Я себя стыжу за то, что не отваживаюсь на большее. Заметьте, я создаю неплохой фон, но я не на короткой ноге с самим собой. Когда-нибудь я умру на куче зародышей моих добрых замыслов, и мы будем гнить с ними вместе. Мы станем одним-единым удобрением. Одним! Моя бесполезность меня разрушает, и я разрушаюсь в ней. Если ты говоришь не всё, ты не говоришь ничего! Если убрать все сучки и задоринки и все мои выступления, от твоих Сан-Антонио ничего не останется. Вообще-то останется: немного ветра. А что, ветер — это наш отец кормящий. В нём много семян, он живителен. Благодаря нему на атоллах вырастают кокосы. Пусть моё семя улетает вместе с семенами растений, которые попадают за моря и в птичий желудок, чтобы состояться.

Я вам клянусь, Гектор напоминает курицу, у которой появился выводок. И она видит, как её утята поплыли в луже. Он топчется возле трапа, руки за спиной, на носу нервный тик, глаза горят, иногда он останавливается, чтобы заглянуть кому-нибудь под нос, прямо, злобно. Кузен разглядывает всех без разбору: матроса, пассажирку, портового служащего. Как если бы вместо градусника он себе засунул в одно место горящую сигару и теперь не может понять, как ему теперь садиться.

Я подхожу сзади и хлопаю его по плечу. Он поворачивается как ошпаренный.

— О, слава богу, наконец! Я ждал тебя…

— Весьма мило, Тотор, ты это сказал с таким пылом!

— Не смейся, дело серьёзное.

Я прошу рыжую извинить меня и уступаю желанию уединиться со своим родственником и почти собратом.

— Смотри, — говорит Гектор, показывая лист гербовой бумаги компании «Паксиф».

На ней написано несколько строк.

— Узнаёшь почерк?

— Ещё бы, как свой собственный, это Старик.

— Читай!

Он сказал с опозданием, ибо мой соколиный глаз уже пробежал по бумаге. Я вам прочту in extenso[80] поскольку вы понимаете латынь:

— И что?.. — спрашиваю я.

— Послушай, Антуан, послушай меня, каждое слово имеет значение. Я стоял здесь и следил за хождением по трапу, как вдруг один юнга приносит мне эту записку. Я тут же отправляюсь в каюту твоего директора. Но там пусто… Я немного подождал, затем, не дождавшись, бросился на поиски.

Я останавливаю его рукой и голосом.

— Только не говори, что он тоже исчез!

— Да, Антуан, да: он исчез.

Первая реакция человека, когда ему сообщают о несчастье, это неверие. Инстинкт заставляет его не верить в то, что ему неприятно. Вторая реакция — желание забыть. Когда до сознания уже дошло, когда у него уже нет сомнений в реальности его бед, он пытается их забыть. В промежутке имеет место период стагнации, даже мечтательности, во время которого он пытается организоваться, сохраняя отсутствующий вид.

Вот так ваш Сан-А узнаёт новость, и что же он делает? Он облокачивается на ограждение и смотрит на живописный порт. Он нюхает наркотические запахи, которые сбивают с толку обоняние. Он говорит себе, как красива Малага со своими мавританскими руинами, цветастыми кораблями, солнцем…

— Ты слышал, что я тебе сказал? — пугается Гектор.

— Да, да, Гектор, я всё прекрасно слышал: большой патрон парижской полиции исчез на борту «Мердалора»!

— Это немыслимо, согласись, это поразительно!

— Не более немыслимо и не более поразительно, чем другие исчезновения. Ахилл — человек, как и все остальные, Гектор, что он и подтверждает!

— У тебя какое-то странное понимание вещей! — ворчит директор «Пинодэр Эдженси». — Как будто тебе на всё наплевать!

— Мне не наплевать, просто я пытаюсь сосредоточиться. В таких случаях не надо распыляться.

— И всё же тут есть, отчего превратиться в пыль, принять вид радиоактивного облачка, не так ли?

Я уделываю его лиризм резким «Заткнись!», от которого закрылась бы и улитка.

Он семенит семенуэтом (Боккерини) по моим пятам. Некоторые из вас подумали, что я рванул в каюту Старика. Я извиняюсь за то, что расхобачил ваши иллюзии, как говорил один слон, который рассёк себе хобот, ибо на самом деле я делаю полный обхо(бо)д корабля вдоль поручня. По левому борту, через носовую часть, правому борту и корме, мои несмышлёныши.

— Что это с тобой? — заикается кузен Гектор. — Решил подразмяться?

Вместо ответа я отмеряю шаги. Лишь когда мы вернулись на стартовую позицию, я ему говорю:

— Живой или мертвый, Старик всё еще на борту. Вокруг «Мердалора» курсируют прогулочные катера, мальчишки в лодках, рыбаки, одним словом, невозможно бросить что-либо в воду так, чтобы не заметили как минимум сто человек! Разве что сундук просто вынесли обычным путем?..

— Нет, — говорит Гектор. — После того как я обнаружил исчезновение директора, я вернулся сюда и опросил контролёров, которые забирают посадочные талоны. Ни сундук, ни пакет не покинул корабля.

— Что ж, то, что для меня было всего лишь предположением, теперь стало достоверным фактом, Тотор. Похититель не сразу освобождается от своих жертв.

Мне нравятся люди, которые чем-то пахнут, при условии, если их запах мне приятен. У меня не тонкое обоняние, но разборчивое. То, что мне всегда нравилось у Старика, это его ароматы.

Он пахнет дорогой кожей, светлым табаком, сухой соломой — всё это смешано, дистиллировано, сочно, воздушно. Что-то изысканное, благородное, сладкое, тонизирующее, грустное и ненавязчивое. Его каюта пропитана всем этим. Из-за этого самого запаха похищение Дира мне кажется маловероятным. Оно принимает форму временного отсутствия.

Я вхожу и сажусь. Гектор наблюдает за мной с огорчённым видом, терпеливо, его полицейские амбиции упразднены радикально. Он знает, что его здесь превосходят, так что пусть работают великие.

— Я полагаю, что ты уже допросил юнгу-гонца?

— Конечно, он…

— Позови его, Тотор!

Кузен исчезает. Я устраиваюсь в кресле поудобнее, руки на животе, с видом довольного барыги.

«Есть новости!» — написал Почтенный. Он хотел с кем-нибудь поделиться. Зная, что Гектор находится на борту, он к нему и обратился. Вот только в промежутке между той минутой, когда он вручил своё послание юнге и появлением моего кузена, Папаша испарился. Злая колдунья Карабосс взмахнула волшебной палочкой. Мюскаде[81] — на стол, как говорит Берю. И — опля, всё, нету Папы! Я смотрю вокруг себя. Каюта в порядке, чистая, радостная. Ничто не напоминает драму! Приятно пахнет беззаботным круизом, обещанными в проспектах развлечениями…

Босс что-то узнал. И поскольку он узнал что-то, кто-то поспешил упрятать его, чтобы помешать ему говорить.

Я подхожу к письменному столу с роскошным кожаным бюваром, на котором выгравирован гордый силуэт «Мердалора». Открываю бювар. Внутри лежит анонимное письмо, которое подсунули боссу во время посадки:

Странно, что он припрятал эту позорную бумажку здесь, на виду у грумов, что он её вытащил совсем недавно из своего бумажника. Может быть, новости, которые узнал босс, были связаны с анонимным письмом?

Его ручка всё ещё лежит на столе. Всё произошло очень быстро. Одной минуты было достаточно, чтобы проделать путь от каюты Дира до трапа, и ещё одной для Тотора, чтобы дойти до каюты… Да что это я, считаю секунды как утром, с сундуком!

— Можно войти? — спрашивает Гектор.

Рядом с ним высокий мальчуган, который состоит из одних рук и ног, лицо усеяно веснушками, и он себе на уме. Мальчуган явно не считает себя собачьим экскрементом. Надо видеть, как он выпячивает грудь в своём шикарном красном прикиде с золотыми пуговицами.

— Значит, всё серьёзно, месье? — обращается он ко мне. — Еще один?

Сдаётся мне, что корабельные тайны при такой жаре выпариваются быстро.

Я воздерживаюсь от ответа.

— Рассказывай, сынок! — говорю я ему, возвращаясь к креслу.

Нет необходимости давать ему объяснения, он это делает сам.

— Я был на дежурстве… Месье из этой каюты позвонил мне. «Ты знаешь Гектора Дэра?» — спросил он. «Да, мсье, — ответил я, — это частный детектив на борту». — «Частнее не бывает, в самом деле… — ответил месье. — Быстро отнеси ему эту записку, он должен быть около трапа».

— Хорошо, — обрываю я, — продолжай свой рассказ, но сначала скажи, как он выглядел, этот месье.

Мой вопрос сбивает с толку мальчугана.

— Что вас интересует? Как он был одет? На нём были белые льняные брюки и рубашка…

— Я хотел узнать, как он себя вёл, сынок. Он чем-нибудь занимался, когда ты вошел?

— Но я не входил, — говорит мальчик. — Он приоткрыл дверь и протянул мне письмо.

— Чёрт, вот это уже интересно. Как ты думаешь, он был один в каюте?

— Нет, конечно, я услышал голоса перед тем, как постучать.

— Ты знал об этом, Гектор? — не могу не открыть скобку я.

— Э-э… мм… честно говоря, э-э… нет! — лопочет кузен.

Я выдаю ему улыбочку с уксусом.

— Что ты хочешь, Тотор, это ремесло. Ладно, вернёмся к нашим баранам[82], ты говоришь, что услышал чьи-то голоса, сынок?

— Во всяком случае, мне показалось, если только старик не разговаривал сам с собой…

— Вывод: он говорил?

— Да.

— И что же он говорил?

— О, знаете, я не прислушивался.

— У тебя феноменальная память, парнишка, включай её!

Юнга распускает хвост.

— Без каких-либо гарантий, — говорит он помпезно, — мне кажется, мне послышалось примерно вот что…

Он закрывает глаза.

«Вот теперь я могу приподнять край завесы…»

Я узнаю стиль босса, как недавно я узнал его почерк. О, да эта фраза — это же сам босс!

В самом деле, она из тех фраз, которые человек его породы может прошептать самому себе.

— Он разговаривал громко, сынок?

— Разумеется, я же услышал из коридора.

— Кто-нибудь ответил?

— Я постучал в это время.

— Но у тебя такое чувство, что в каюте он был не один?

— Да.

— Ты заметил ещё что-нибудь?

Долговязый в красном думает.

— У него в руке был какой-то странный предмет; он раскачивал им на цепочке, что-то вроде монокля, только квадратного.

— Это его лупа! — говорю я.

Мы с коллегами подарили её ему пару лет назад, не помню, по какому случаю. Лупа в оправе из небольшого золотого слитка с цепочкой. Старику подарок очень понравился, и он с ним не расставался. Он стал для него реликвией…

Итак, он держал её в руке в тот момент, когда давал записку юнге. Может быть, он просто играл ею, чтобы «успокоить» пальцы, а может, он только что пользовался лупой?

— Что ещё, сынок?

— Я отнёс конверт месье.

— И ты не останавливался, говори честно, это очень важно.

— Я не останавливался, ьслянусь, я даже бежал, понимаете?

Звенит болтофон. Я снимаю трубку, и сразу же меня оглушает голос Абея.

— Ахилл! — орёт судовладелец. — О! Вот ты где, так, хорошо! Наконец-то! Немедленно иди ко мне, у меня для тебя ещё тот сюрпризец!

У меня нет времени развеивать его иллюзии, этот кретин уже положил трубку.

Так, идём, — говорю я Гектору. — Надо думать, Абей приготовил «ещё тот» сюрприз для Старика. За отсутствием последнего, возможно, сюрприз будет для нас!

Мы топаем в другой конец корабля, туда, где находится онасисовая каюта судовладельца. Папаша Оскар не скупится на удобства. Это такой инициатор, который держит для себя шикарную квартиру в двух уровнях с подвесной террасой и бассейном в элитном доме, который он только что воздвиг (а свой имидж раздвиг). Что касается его королевской каюты, она о трёх комнатах. Ибо ванную можно считать комнатой, это гвоздь программы. Полностью обшита священным деревом из Индии, краны из литого золота работы Родена. На главном панно работа Ренуара, подлинность которой подтверждена детьми мэтра. Чтобы подойти к ванне, надо спуститься на три ступени. Всё очень просто: чтобы выполнить её, нижнюю каюту пришлось похоронить (пожизненно). Окна из горного хрусталя. Даже вешалка для полотенец из платины, а махровые полотенца расписаны вручную самими Карзу, Бюфе, Шампенем и Ленэном. Есть специальный телевизор, который показывает фильм о зелёной диарее в случае, если мучит запор (для утешения), или о маленьких беафрийцах, когда вы взвешиваетесь и обнаруживаете избыток багажа в своих складках. Изощрённость, уверяю вас! Расточительство, которое отдаёт должное французскому вкусу. Кстати, когда лампа для бритья не горит, она отражает силуэт нашего президента Рис-бублики, с трёхцветной гирляндой вокруг, и это симпатичнее, чем его щетина. Но я ставлю телегу впереди лошади[83], ибо в ванную мы пока не лезем. Для начала мы прёмся в салон. Но здесь уж, поверьте, зрелище достойно пера. Я не знаю, были ли вы в зеркальной галерее Сен-Гобен, но у Абея это что-то! Ничего, кроме огранки, насечки, крапчатости, геральдики. Зажигаешь лампочку, чик! И сразу попадаешь на ярмарку Дютрон! Зарево, слепящие брызги. Лампочки, сколько глаз хватает, до четвёртого измерения!

Оскар, по всей видимости, настолько не терпит одиночества, что множит свой облик, делится до бесконечности. Стоит ему попасть в свою хазу, он уже не знает, где он и какое из этих изображений — настоящий Абей, а когда он тянет подружку, я думаю, он ушибается пополем о стекло.

Как только мы открываем дверь в ответ на его громкое: «Входите! Входите быстрее!», мы вспыхиваем, мгновенно размножившись. Мы ищем, за что ухватиться! Пошатываемся! Мы в полной растерянности. Мы отступаем перед количеством. Самоужасаемся. Вашим Сан-Антонио как будто изрыгнули. Мириады световых лет! В длину, по диагонали, спереди, сзади, на потолке. И ещё великое множество Гекторов, изобилие Абеев. Безумие, ужас! Наши чувства противятся. Мозг размягчается. Нам хочется стать целыми. Остановить этот жестокий понос. Поубивать себя ударами молотка по зеркалам с диким громом, диким разгромом. Миллионы Абеев, которые жестикулируют со всех сторон, одеты в пижаму на китайский манер и трусы. Да к тому же пижама распахнута. Своё пузо он нам показал утром, но сейчас оно как бы расцвело. Пухлое, натянутое, с противным хитрым глазком в центре, жалкой растительностью в нижней части, косым шрамом и с конопушками на всём этом, словно острова в Тихом океане.

— А где Ахилл? — вопит торговец круизами.

— Его нет, — уклончиво отвечаю я. — Я подумал, что можно было прийти вместо него.

Абей суёт руку в переднюю часть трусов и немилосердно чешется. Слышится хруст, как от коровы, которая укладывается на свежую подстилку. Он вроде как огорчился, самую малость, и всё же его лицо вновь светится ликованием. Он отплясывает святого Витта в лучшем виде. Брызжет слюной, подбирает в пепельнице огрызок сигары, жадно его ест, не прекращая говорить.

— Что ж, я ему скажу потом, а вы будете первыми! Приветствую вас, первых свидетелей моего счастья! Располагайтесь! Садитесь и угощайтесь сигарами! Наполняйте бокалы, пейте, сморкайтесь в шторы, мочитесь на драпировку, плюйте в зеркала, вам всё можно, господа! Давайте выпьем шампанского! Нет, шампанское — это для моей ванны! Тогда виски? Или лучше старого порто, очень старого, столетнего! Двухсот-, трехсотлетнего! У меня есть одно, оно качало Людовика Пятнадцатого на своих коленях. Бутылка справа! Не хотите? Вы правы, оно слишком сладкое, несмотря на возраст. Гадость! Уж лучше гренадин. Точно, давайте выпьем гренадина!

(Поворачивается в сторону спальни.)

— Ты готова, дорогая?

Молчание. Он бежит туда, приоткрывает дверь, заглядывает туда, покашливает, топает ногой, закрывает, открывает, отрыгивает, пукает, плачет, сморкается в пижаму, надевает очки.

(Возвращается к нам.)

— Господа, новость, большая, удивительная новость: я счастлив, я переполнен чувствами, я заново родился, я вне себя, я на седьмом небе. Господа, я благодарю небо! Я целую плодородную землю. Молюсь! Господа, впервые с восьмого сентября тысяча девятьсот сорок четвертого года я кончил. Невероятно! Циклон! Фейерверк! В тысяча девятьсот сорок четвертом году меня обвинили в петенизме[84] и бросили за решётку, потому что я отказался предоставить свой флот этим гнусным британцам. Это заключение лишило меня избавительных радостей оргазма. Я по-прежнему мог исполнять телесный акт, но с тех пор я перестал получать от него малейшее удовольствие, не считая скудной мужской гордости. Это и было моей мучительной тайной, господа! И вот, сего дня я сделал новую попытку, и она была успешной. Вы слышите, я повторяю: ус-пеш-ной! Провидение… О Боже, верховный владыка мира, благодарю Тебя! Провидение послало мне существо самое изысканное, самое гармоничное, самое сладкое, самое волнующее, самое в высшей степени приятное, самое-самое, о котором только я мог мечтать. И эта вещь произошла, господа! Я вновь получил наслаждение. Священник даст благодарственный молебен завтра утром в восемь часов, я ему уже позвонил. Дым рассеялся. После того как закончились мои финансовые страдания, пришёл конец моим телесным мучениям, или мукам, потом посмотрите в словаре. Меня ждёт апофеоз. Я иду к нему с протянутыми руками!

Но это еще не всё, мои благородные свидетели. За хорошей новостью тянутся другие. Они размножаются со скоростью микробов. В общем, новость, о которой я вам сообщил, породила другую, которая в свою очередь потянет за собой много, много других! Господа, я женюсь! Быстро, где угодно, как угодно! В Уругвае, если нужно, пока буду ждать развода с временной мадам Абей. Вот так, господа! Но будем великодушны, забудем об этих годах супружеской бедности! Может быть, дать алименты бывшей жене Абея? Ну да, ещё чего! Как бы не так! Достаточно церковной милостыни! Что я говорю? МРОТ[85], господа. МРОТ, и ничего больше! О тварь, лошадь, засушенная свинья, рефрижератор! О пугало! О пучок крапивы! МРОТ, говорю вам. Что? Мой сын? Вы же не сунете мне его под нос, как суют орудие преступления убийце, чтобы сбить его с толку! И я должен умиляться этим золотушным девственником? Я должен плакать над его юношескими угрями? Начнём с того, что я его отец! О, оставим сантименты, господа присяжные! Особенность сильных людей заключается в том, что они не слабые. Что? Учёба для этого потроха? Какая учёба, господа? Вы шутите? Парню восемнадцать лет — и он даже не доктор филологии! Я смеюсь! В век компьютера, пенициллина, Иветты Орнер[86] и лунохода! Недоумок, вот кто он! В шахту его, господа! Что? Их закрыли? Так откроем! Хотя бы одну, для него, пусть он там стаптывает свои ноги, обдирает пальцы! Розовая вата кончилась, беби! Даёшь угля, чёрт возьми! Каникулы в Куршевеле? А вот хрен тебе! Метана не хочешь, подонок? В клоаку! В сто лет он будет харкать чёрным! Ему выправят морщины паяльной лампой! О! О! Маленький эгоист! Я тебе их дам, карманные деньги! На сигареты? На, получи! Ты же мне когда-нибудь в лицо плюнешь! Не выйдет! Я начинаю новую жизнь, сопляк! Я теперь буду оттягиваться, кастрат несчастный! Папин аппарат — не хрен собачий!

Он хватает подушку с софы, промокает ею пот на лбу и прикладывает к животу.

— Я больше не могу укрывать её от вас, господа. Счастье должно быть на виду! Его нужно выставлять на витрину под неоновой рампой. Прошу сюда!

Он поднимает нас жестом. Ведет в свой лабиринт зеркал и раритетов. Мы входим в спальню, огромную комнату размером на шестьдесят сантиметров шире корабля, что объясняет эту небольшую припухлость, эту геометрическую выпуклость справа по борту.

Он шепчет умильно:

— Душечка, принцесса, безумие, свежесть! Она купается! Вы когда-нибудь видели нимфу, господа? Сирену с ногами? Богиню? Вы знаете, что такое женщина? Нет? Тогда идите сюда, господа. Тихо. Украдите это сокровище глазами, но не испачкайте его взглядом. Полюбуйтесь моей телесной радостью! Почувствуйте мой восторг! Поймите мой лиризм.

Озвучив эти банальности, он тихо открывает дверь. Я вам не буду снова описывать ванную, поскольку в общих чертах я вам её уже набросал (накидать я не мог) несколькими страницами раньше, позвольте мне только уточнить, что там находится девушка. Голая, но выглядит прилично, потому что она восхитительна. Вот только эта девушка, держитесь крепче и, если что, держите меня: не кто иная, как Камилла. Помните? Красотка с магнитофоном, которую я превратил в Спящую Красавицу в гостинице моего кореша Нарсисса.

Получите разрешение на охоту и попробуйте поймать Естество, мои заиньки. Вы убедитесь в том, что оно быстро всплывает.

Так, я имею в виду кузена Гектора. С его рожей осведомлённого, его озабоченным, недовольным видом, одеждой от Кардена, в своих тайных закоулках он всё же чувствует себя неполноценным. Чиновничество его отметило. Оно несмываемо, как след шариковой ручки на шерсти белой собачки. Долгие годы придирок, прогибов, несладких отваров, профессиональных страхов, потёртых прикидов, едва контролируемой честности, мелкой зависти, капель в нос, неблагодарных кивков, косых взглядов, люстриновых портьер, бумажных голубей, елея и надежд на повышение. Невозможно долгое время практиковать любовь с мылом «Кадом» или «Монсавон» и не сохранить стигматов пугливости.

Когда он узрел мисс Камиллу, которая надевала черный лифтёр (она прикрыла только одну грудь, что сделало её похожей на Моше Даяна[87]), кузен поворачивает оглобли. Сразу. На пределе терпимости к этому фанфарону, который его нанял и теперь подсовывает свои мерзости. Он говорит «О-о-о-о!» и срывается, опрокинув стул эпохи Директории, столь велико его возмущение.

Пребывая в полном экстазе, Абей даже ничего не заметил.

— Ну? Ну? — дёргает он меня, закрыв дверь. — Разве не класс? Разве не прелесть? Узнали? Племянница моего любезнейшего, моего дражайшего, моего бесценного Ахилла! Сок, бархат, любовная интуиция. Электричество в образе женщины! Я люблю её! Я её обожаю! Падаю к её ногам! Целую лак на её ногтях. Лижу лодыжки, икры, коленки… О, головокружение! Свет моих дней! Солнце моей жизни, лучезарный фонтан, Версаль, де Голль, сок моей жизни! Спазм! Я попрошу её руки у Ахилла! Скажу ему, что я одной ногой уже в его семье! Мне не терпится заключить его в свои объятия, назвать его дядюшкой! Вы видели это тело? Эту попку, эту грудь, эти бёдра? Хотите взглянуть ещё? Совсем чуть-чуть, украдкой, вприглядку?

— Нет нужды, — отрезаю я холодно, — я уже знаю её, я её отодрал раньше вас, дорогой Абей, а так называемый дядюшка Ахилл раньше меня.

— Лжец! Подлый! Слюнявая жаба! Дерьмо! — вопит судовладелец. — Вы своё получите! Я вас под суд отдам за клевету. Как вы смеете?

Его вопли привлекают внимание малышки, она высовывает голову из-за двери, видит меня и вопит:

— Ах, вот ты где, подлец!

Она бросается ко мне в лифчике, но без трусов, и даёт мне пощёчину.

— Это слишком, хам! Скотина! Ты ушёл и не разбудил меня! Мне пришлось сесть на самолёт, чтобы догнать корабль в Малаге. Ты мне подмешал снотворного, не иначе! Я не привыкла дрыхнуть как двенадцать жандармов! Ты мне оплатишь мой билет, хам!

Я отбиваю удар простым блоком. Отодвинув пантеру, иду на Оскара.

— Ну что? — спрашиваю я, посмеиваясь.

Классиков он знает. Он отступает на шаг и кладёт руку себе на грудь.

— Задет прямо в сердце ударом коварным, ударом смертельным, — начинает он.

Он умолкает, его глаза округляются, заостряются, вонзаются в меня.

— Ахилл тоже?

— Да, мадемуазель играет на мужчинах, как другие на ксилофоне.

— Её дядя? Она блудит с этим плешивым козлом? Занимается инцестом с этим престарелым? Предаётся низшим инстинктам с этим надутым индюком? Отдаётся фальшивой страсти этого развратника? Ублажает похоть этого почти старика? Терпит смехотворные наскоки этого лысого? Оскверняет себя с этим еретиком? Позволяет пачкать себя этому смердящему хряку? Она принимает в себя жалкий отросток этого шефа-легавого! Даёт себя лапать этому прелюбодею! Она не противится этим мерзким совокуплениям, извращениям и хищениям этого старого жалкого маньяка, не отвергает его остывшее тело, его слабые потуги? Терпит это липкое и прогорклое, с виду такая красивая? Этот свет зари даёт в глазок своему дядюшке? Этот весенний цвет! Этот журчащий родник, в котором я хотел напоить свой пятый десяток? Эта живая вода, в которой я становлюсь толедским клинком! Эта принцесса, которую её нагота делает краше, чем горностаевая мантия! Нет, нет! Тысячу раз, сто тысяч, триста миллиардов раз нет! Я не хочу! Я против! Я убью этого нечестивца! Кастрирую его шинковкой! Засуну ему его гениталии в глотку. Вычеркну мужской пол в его документах. Да где же эта гниль, эта погань, эта тварь, эта рвань? Отыщите мне его, я хочу его оскопить! Я вырву из него плотского демона теми же клещами, которыми оторву его член! Быстро, притащите мне его! Этот корабль осквернён его присутствием!

Он падает на кровать, скрестив руки. Он больше не может. Он выпустил весь свой кислород, опустошил запасы, потратил будущие вдохи. Оскар хрипит своими легкими. Его бронхи издают звук пилы в древесном сучке. Его верхние (сохранившиеся) зубы делают вместе с нижними то, что люди обычно изображают большим и указательным пальцами, когда требуют денег. Он предчувствует агонию, кому!

Камилла, успокоившись после закидонов своего нового партнёра, качает головой.

— Ты вообще по-зверски делаешь разоблачения, — говорит она мне.

Я не отвечаю. Я думаю, что её появление на борту удивительным образом совпадает с исчезновением Старика.

— Хочу Ахилла, быстро, быстро! — умоляет Абей. — Я прощу ему всё, если он даст согласие на брак с Камиллой. Всё: его похотливость, его связь с племянницей. Найдите мне его, срочно. Я хочу прижечь свою рану раскалённым железом! Он мне нужен, Сан-Антонио. Умоляю, избавьте меня от тягостных минут ожидания, которые для меня всё равно что удары кинжала в сердце!

— Вот тут загвоздка, дорогой Абей!

— Что значит загвоздка? — спрашивает он на одном выдохе.

— Весьма сожалею, вернее, я в отчаянии, наш уважаемый Ахилл только что продолжил список пропавших.

Абей некоторое время остается без движений. Затем спрыгивает с кровати и начинает скакать на одной ноге, напевая: «Ма-лень-кий ко-раб-лик, ма-лень-кий ко-раб-лик…»

(Умолкает.)

— Точно исчез? — спрашивает он радостно.

— Увы!

— То есть, как и другие?

— В точности как другие, господин Абей…

Оскар делает два или три подскока, вновь напевая свою детскую песенку: «Нико-гда не пла-вал, нико-гда не…».

(Снова умолкает.)

— И у него с собой был чек на продажу, не так ли?

А ведь, правда, я даже и не подумал об этом чёртовом чеке.

— Да, он его носил с собой.

Абей издает странный крик, очень продолжительный, с модуляциями, пронзительный. Звериный крик в джунглях посреди ночи!

Затем нагибается и, показывая пальцем на пол, вопит.

— Сюда, немедленно! Ахилла, немедленно! Я не буду повторять. Ахилла, немедленно! Я сейчас рассержусь! Будет много шума! Корабль даст крен! Ахилла…

(Поднимается и скрещивает руки, приняв позу, сильно напоминающую Mater Dolorosa[88].)

— Оскар Абей — м…? Ошибаетесь! Ответ неправильный! Это, наверное, однофамилец! Вы с кем-то путаете! Или же это просто дешёвый юмор! Шутка мальчика из мясной лавки! Розыгрыш для банкета ветеранов войны четырнадцатого — восемнадцатого годов! Издеваетесь? Играете на нервах президента-гендиректора? Нет? В самом деле, нет? Всё серьезно? Тогда конец! Мой чек! Полиция! Помогите! Звоните по всем телефонам! Закрыть аэродромы! Окружите порты, взорвите железные дороги, но арестуйте его! Он мне Нужен! Разошлите его мерзкие приметы! Вызовите речные бригады! Поднимите второй отдел, «Интеллидженс сервис», ЦРУ, ГПУ! Хочу гестапо! Милицию! Маршал, мы с вами! Поставьте в известность все полиции! Жандармерию! Сельских полицейских тоже! Перекройте дороги, чёрт возьми! Вызовите спецназ! Не бросайте меня! Мой чек, мой милый чек! Ах, я умираю! Я верю в Бога, во Всевышнего! Быстро! Его приметы, говорю вам! Рост: метр… сколько? Измерьте его, сделайте что-нибудь! Примените газ! Шлюпки на воду! Включите сирену. Боевая тревога! О, будь он проклят! Педераст! Негодяй! Плешивый! Авиатор! Он не из гестапо, этот тип? Не из «Эр-Франс»? Его подбросили мне под ноги, как банановую шкурку! Он здесь для того, чтобы потопить мой флот! Он обрекает меня на Армию Спасения! Толкает в коммунизм! Заставляет обниматься с китайцами! Он хочет, чтобы я работал инструктором в Мали! Он хочет у меня забрать всё! Он трахнет даже мою нежную и любимую жену, если не быть настороже! Содомизирует моего ребёнка, лучшего из выпуска и скоро кандидата всех наук. Он задался целью уничтожить меня, этот ядовитый гриб! Он хочет забрать у меня мою христианскую душу, этот приспешник ада! Ад для Абея? А вот хрен тебе!

Что можно сделать разумного в такой ситуации, мои козочки? Я вынимаю бутылку шампанского, которая принимала сидячую ванну в ведре со льдом, и выплескиваю содержимое последнего в рожу Бесноватого.

Раздается хлюп. Абей открывает рот так широко, что можно прочитать марку его трусов.

Дверь открывается, и входит юнга с конвертом в руках. Молодой человек строит рожу как в последний день карнавала перед постом при виде полуголой девушки и верховного босса Компании в трусах, который только что схлопотал ведро воды прямо в рожу.

— Я… я стучал! — бормочет он.

— В чём дело? — спрашиваю я.

— Телеграмма для господина Абея.

— Спасибо, можешь выйти без стука!

Я протягиваю опрысканному большой бело-голубой конверт с гербом Компании.

— Прочитайте!

Стуча (последними) зубами, он распечатывает конверт и смотрит на текст.

— Административный совет утвердил назначение господина Берюрье, — бормочет Оскар.

— То есть вы больше не П. Д. Ж.? Тогда не донимайте нас своими плясками святого Витта, босяк! Мы найдём Ахилла! И ваш чек! И ключ к разгадке!

— Правда? Вы так думаете?

— Думаю, что думаю!

Поворачиваюсь к Камилле.

— А ты, гетера, прикрой свое пианино и следуй за мной!

— Я чувствую, что будет весело, — отвечает красотка.

Абей поднимает палец, как будто спрашивая разрешения выйти отлить.

— Не задерживайте её слишком долго, — умоляет он, — я уже не могу без этой очаровательной сучки!

Об англичанах могут говорить всё, что хотят (и, кстати, говорят всё, что хотят), но они ведут себя спокойно в чрезвычайных ситуациях. Приятно видеть, как кто-то поправляет галстук во время паники или чистит туфли перед тем, как сгореть на пожаре.

Росс, преданный слуга Старика, усердный, вездесущий, выглядит совершенно невозмутимо, объявляя нам об исчезновении хозяина. Он ждёт перед дверью моей каюты, вытянувшись в стойке британского часового, застыв позади рыжих усов старого бенгальского тигра. Видя меня с новой кралей, он решает, что осторожность не будет лишней.

— Сэр, — говорит он мне, — я бы хотел с вами поговорить наедине об одном деле, которое не может меня не беспокоить.

— Я весь в вашем распоряжении, ту dear, — отвечаю я, в точности как в романе г-на Андре Билли из бывшей гонкуровской академии.

Добавив к слову дело, я открываю дверь и прошу Камиллу войти и подождать меня.

Как только мы остались в коридоре одни с роллс-ройсистом, я предлагаю последнему посекретничать.

— Сэр, — повторяет Росс, — я должен вам сообщить неприятное известие. По всей вероятности, мой хозяин исчез.

— Слух уже дошёл до моих ушей, любезнейший Росс, — отвечаю я, в точности как в знаменитых произведениях г-жи Агагаты Кристи. — И поверьте, я сожалею об этом так же, как и вы.

Росс слегка сжимает челюсти, что является у него признаком глубокого внутреннего переживания.

— Было бы неприятно, если бы мой господин был убит, — добавляет он.

— При каких обстоятельствах вы узнали об этом, дорогой Росс?

Он натягивает свои белые перчатки, такие же непорочные, как и зачатие с тем же именем.

— Сегодня днём мой господин занимался изучением судового журнала у капитана. По возвращении он выглядел очень довольным. «Росс, — говорит он мне, — отправляйтесь-ка в бар и принесите „Кровавую Мэри“, только не забудьте указать точные пропорции бармену. Я сделал, — говорит он, — два небольших открытия, которые стоят того, чтобы их обмыть». — «Относительно этих достойных сожаления событий на борту, сэр?» — позволил я себе спросить. «Именно, Росс, — отвечает мой господин и добавляет: — Не приходило ли вам в голову, Росс, что „Мердалор“ — единственный круизный корабль, который заходит в Деконос? И не думали ли вы о том, что в нашей маленькой группе мы пригрели змею на груди?» — «В самом деле, сэр?» — говорю я, подняв брови от удивления. «К счастью, — прошептал мой (должен ли я говорить, скорбимый?) господин, — змей можно давить, а для нашей достаточно одного каблука».

Росс просовывает указательный палец между своей самшитовой шеей и целлулоидным воротничком в стиле дипломатов тысяча девятьсот четырнадцатого года.

— Я отправился в бар, сэр. Мне пришлось подождать, бармен был занят тем, что заключал пари относительно нашего местонахождения завтра в полдень. Когда этот человек освободился, я дал ему рецепт bloody-mary в том виде, как его практикует (я не смею говорить практиковал) мой господин. Может быть, сэр, вы не знаете, но пропорции нашей bloody-mary таковы: две трети русской водки, одна треть томатного сока, затем нужно добавить сок половинки лимона и щепотку молотого перца. Обретя этот восхитительный напиток, я возвратился к своему господину. Но в каюте никого не было. Я подождал его некоторое время и, не дождавшись его появления, отправился на поиски. Увы, мое расследование (если позволите употребить этот термин в вашем присутствии, сэр) не принесло результата.

— A bloody-mary? — спрашиваю я.

Росс думает, что я над ним подшучиваю, находит это неуместным и демонстрирует мне своё неодобрение, морща веко.

— Не понял, сэр?

— Что вы сделали с bloody-mary, Росс? Всё очень серьёзно.

— Я поставил её на стол моего господина, прежде чем покинуть его каюту, сэр.

— То есть вы её не пили?

Мой вопрос производит на него такой эффект, будто он сел на семейство морских ежей.

— Поступки такого рода не входят в мои привычки, сэр.

— И всё же, — говорю я, — в настоящее время бокал находится в каюте Патрона, только он пуст!

Я думаю.

— Росс, окажите мне услугу, узнайте у стюарда, а также у Гектора Дэра, не выпил ли кто из них этот коктейль.

— Сию минуту, сэр. Вы позволите вам заметить, что bloody-mary не является коктейлем, потому что он не содержит сиропа?

Он делает лёгкий поклон и удаляется.

Камилла не из скромниц!

Куколка Абея не стесняет себя в движениях. Она развалилась в кресле, закинув ноги на подлокотник, не слишком заботясь о том, чтобы скрыть от меня интимные места, о которых, кстати сказать, я сохранил воспоминание, если не вечное, то, во всяком случае, очень живое.

Она читает «Андромаху» Юбера Монтеле́, изумительную книгу изумительного автора, которого куча, остолопов ещё не усвоила, что предвещает неплохую карьеру этому сладко-циничному писателю.

— Похоже, что-то интересное, — говорит малышка.

— Не то слово! — отвечаю я, присаживаясь на свободный подлокотник.

— Дашь почитать?

— Я тебе пришлю его собрание сочинений, чтобы скрасить время там, где ты скоро окажешься, малышка!

Она бросает произведение на ковёр и занимает оборону. Глаза мечут молнии, рот искривился.

— Прошу пардона, господин Легавый, что вы имеете в виду?

— Надо же, ты знаешь о моей настоящей профессии, прекрасная андалузка с шоколадной грудью?

— Оскар мне подсветил.

— Оскар или маленький магнитофон, который ты носишь в своей сумочке?

Стерва зажигает лупетки.

— О! К тому же мсье фараон роется в сумочках! Надо полагать, он начинал свою деятельность в таможне?

Я поглаживаю её щёку тыльной стороной ладони, стараясь сохранять улыбку.

— Не говори таким тоном, Камилла, не то схлопочешь для начала!

— Посмотрела бы я!

— Посмотреть можно, но ты ещё и почувствуешь, как твои ляжки обожжёт до костей.

Она толкает меня обеими руками с такой быстротой и энергией, что я оказываюсь на полу всеми четырьмя копытами кверху.

Я не успеваю воздать ей, как она взрывается:

— Значит, мсье фараон меня насилует, усыпляет, обыскивает, из-за него я опаздываю на корабль, он меня бесчестит в глазах солидного человека, который интересовался мной, и сверх того, он мне ещё собирается устроить порку! Нет, ну без балды! Мы в Республике!

— Нет, милая, этот корабль всего лишь французская территория!

Изящным прыжком, к тому же звериным, я привожу себя в вертикальное положение, моё любимое, когда я на работе.

— Профурсеток, которые соблазняют легавых одного за другим под видом легковерных артисточек и которые прячут «жучки» в конференцзалах, кидают за решётку с помощью поджопников, ты, шалава!

Дверь открывается.

Вы скажете, что в этой книге полно дверей, которые открываются, приоткрываются или скрипят. Я вам скажу, что такая же ерунда во всех приключенческих книгах. У нас, у писателей с детективным уклоном, дверь имеет решающее значение, когда она открывается, приоткрывается или закрывается. Дубовая — это наш строительный материал. Аксессуар намбер уан. Любая интрига начинается с: «Тихо открылась дверь». Надо смириться, не заставлять нас ставить blount[89], ибо теряется фольклор. Если в детективных романах ввести правилом дверь шалтай-болтай как в салуне, автор сразу же почувствует себя обманутым, недовольным, растерявшимся. Ты уже не знаешь, как вводить действующих лиц. Они остаются у нас на руках, сбиваются в кучу, как дохлые собаки перед шлюзовой решёткой. В общем, без дверей прекращается движение. Наступает тромбоз в перипетиях. Нам грозит закупорка сосудов в литературе. В нашем действии происходит инфаркт. Так что не будьте занудами: оставьте нам наши двери, о’кей?

Так вот, моя открывается, и появляется суровое лицо Росса.

— Я не потревожил ваш флирт? — спрашивает он (галантно, ибо он прекрасно слышал, как я назвал Камиллу шалавой). — Но у меня, увы, ещё одна плохая новость, сэр.

Он снова высвобождает свой выдающийся кадык.

— Весьма сожалею, сэр, но господин ваш кузен без сознания.

Будучи человеком уравновешенным, Росс вызвал судового врача прежде, чем прийти ко мне, и тот уже восседает у изголовья Гектора в ту минуту, когда я появляюсь в каюте последнего.

События развиваются, не правда ли, мои заиньки? В каком направлении? Вот в чём вопрос, как сказал недавно Лорд Ране Оливье в «Бить или не бить», известном водевиле моего скорбимого товарища Вильяма.

— Что с ним? Несчастный случай? — бормочу я, открывая (ту самую) дверь.

Доктор представляет собой толстого, ещё молодого или ещё не старого, как вам больше нравится, мужчину, волосы блондо-белые, лицо розовое, щёки гладкие и глаза искренние.

— Самоубийство, — говорит он мне, показывая на два баллона куйгаза в глубине каюты.

Я не верю своим ушам и ещё меньше своим глазам.

— Самоубийство?! Вы шутите?

— На работе никогда! — возражает человек врачебного искусства.

Этот кретин воспользовался своими полномочиями корабельного детектива и дал указание принести два баллона куйгаза, затем перекрыл систему вентиляции каюты и открыл их.

— К счастью, — продолжает врач, — как вам известно, куйгаз является производным продуктом бермудина, следовательно, он опасен только в том случае, если им надышаться в большом количестве. Я думаю, что он выкарабкается довольно быстро.

Да услышь его Бог! На Гекторе нет свежести только что сорванного салата! Он бледен как воск, если не сказать хуже. Он дышит как крестьянин в вельветовой куртке в фойе оперного театра, а глаза наполовину закрыты (или наполовину открыты в зависимости от того, оптимист вы или пессимист).

— Гектор, — шепчу я, наклоняясь к одру его страданий, — это Антуан, ты меня слышишь, старый хрен?

Он чем-то булькает.

— Дайте ему прийти в себя, чёрт возьми! — возмущается доктор. — Я жду ассистента, чтобы сделать ему инъекцию засандрина с витамином, и ещё я ему должен сделать лёгкий мацмац Булониуса, чтобы поддержать работу сердца.

Как только он произнёс эти слова, появляется ассистент. Молодой красивый юноша в тёмных очках. Очень темноволосый, очень элегантный, но его походка оставляет желать от него лучшего для тех, кто тащится от голубков-перевёртышей. Вы скажете, что этот корабль просто набит ими, я готов поставить двуглавого орла против затёртой решки, что этот юноша так двигает кормой, что не угадаешь, на что садиться. Вся серия оказалась выигрышной в этом круизе, не правда ли? Министр, массажисты и вот теперь этот милый ассистент…

Нелюбезно он отталкивает меня локтем, не говоря ни слова. Почему у меня ощущение, что я знаю его? Должно быть, я уже встречал его на «Мердалоре», ибо его видок мне что-то шепчет.

— Вы уверены, что сможете спасти его, доктор? — домогаюсь я.

— Практически, да… Я его определю в санчасть и сделаю ему дополнительно дымную сосинель.

В общем, я пока ничего не могу для Тотора. Что же заставило моего бедного кузена посягнуть на свои дни? Уж не провал ли в расследовании? Я теряюсь в догадках, как сказала Мария-Раскладушка, когда вдруг оказалась святой.

Где-то наверху радостно звучит гудок, возвещая об отплытии. Раздаётся гул во внутренностях корабля.

Я надеюсь, что мой народец вернулся на борт и что не произошло ещё одного исчезновения. Вот теперь я начинаю переживать за Фелиси и моих корешей. Упрятали Старика, представляете? Меня огрели на берегу! Камилла вновь на борту! Гектор предпринял попытку стереть своё свидетельство о рождении… Ах, друзья мои, запомнится нам этот круиз «Мердалора». Сколько событий! Сколько приключений в этом произведении! Сколько странных личностей! Представляете, сколько пришлось потеть? За такую цену — это просто подарок, мои кисоньки!

По возвращении в свою каюту я обнаруживаю, что Камилла не стала дожидаться моего возвращения. Держу пари на заключение вашего врача против заключения под стражу, что она вернулась под крышу Абея.

Перед тем как её загрести, я захожу к маман. Она вернулась и занята тем, что рассказывает «Красную Шапочку» Мари-Мари, которая делает вид, что ей интересно. Если ты племянница Берюрье, сказками Перро ты можешь подтереть копчик.

— О, это ты, дорогой, — радуется маман, — куда ты пропал, после корриды мы тебя не видели…

— Я проводил на корабль одну молодую женщину, которой стало плохо, — уклоняюсь я.

Я объясняю своей матушке, что произошло с боссом, а затем с Гектором.

— Боже мой! — пугается маман. — Зачем Гектор сделал такую глупость? Пойду, посижу с ним…

— Я как раз хотел попросить тебя об этом, мне нужно, чтобы ты его исповедала, когда он придёт в себя.

— Сделаю!

— И ещё, мам: ты пойдёшь в санчасть вместе с Мари-Мари и мадам Пинюш. С этой минуты никто из нашей группы не должен оставаться один.

— Ты считаешь, что нам тоже угрожает опасность? — спрашивает моя бесстрашная мамахен.

— Сама видишь! Так что будьте осторожны. Страхуемся верёвкой и друг без друга никуда.

Получив от неё обещание, я спешу к Берю.

— Ну, всё понятно? — спрашивает Толстяк. — Скажете шефу, чтобы варил пару часов в пряном наваре. Половину белого вина, половину воды. Струйку уксуса, соль, перец и хорошую круглую Капустину, жо кей?

— Разумеется, месье, но я сомневаюсь, что это будет вкусно, — отвечает метрдотель, которого Толстяк пригласил в свою каюту.

— Твои сомнения, они у меня в заднице, приятель, — возражает Могучий. — И кстати, скажи шефу, чтобы бросил хорошую горсть лука в этот суп.

Метрдотель выходит, держа на максимальном расстоянии от себя два окровавленных уха и хвост.

Берюрье поворачивается к нам.

— Если честно, — говорит он, — я не ручаюсь, что будет деликатес, но надо попробовать, не так ли? Во всяком случае, я отвечаю за бульон!

Я даю ему закончить гастрономическую главу и беру слово, чтобы сделать краткое описание недавних событий. Пино и Толстяк слушают меня, не перебивая. Но, как только я закончил, слёзы появляются на ресницах этих господ.

— Старик, — шепчет его величество. — Хрыч, не без того! Сволочь, да! Но какой класс! И неплохой рысак, если суметь его подстегнуть… В общем, в фараонке о нём будут помнить. А с чего это вдруг твой кузен решил отдать швартовы, не сказав гуд бай!

— Не знаю, — говорю я, — может быть, неожиданная депрессия?

Пинюш потрясён, даже сильнее, чем от исчезновения босса. Он хранит тёплые воспоминания о совместной работе с моим родственником. Это был единственный период его жизни, где он был сам себе начальник. У него от этого остались рубцы.

— Он не написал письма перед тем, как сделать попытку самоубийства? — хнычет он.

— Нет-нет, ничего не нашли.

Месье Феликс, который всё выслушал, не проявляя себя, считает, что настало время выступить, да еще с жаром.

— Ах, господа, господа, — начинает он тоном, который обычно принимают в конце выступления. — Господа, вы ведёте себя как французы, то есть вам важны побочные обстоятельства. Налетел смерч, а вы недовольны тем, что скрипит флюгер. Ваши ряды поредели, а вы причитаете, какими они были! Наши люди всегда оказываются ниже своих возможностей, потому что не знают своей силы. Они думают, что живут в плоскости, тогда как они обладают объёмом; одним словом, они пренебрегают третьим измерением, мечтая о четвёртом!

Берюрье снимает свою изумительную помятую шляпу, вытирает на ней влажную кожу заученным движением локтя и спрашивает почти враждебным голосом:

— И как вы это резюмируете, Феликс?

— Бездействие, дорогой. Одни слёзы, и ничего более! Слезы — всё равно что масляные капли, от них проскальзывает воля!

Толстяк злобно напяливает шляпу.

— Послушайте, проф, моя воля не проскальзывала, когда я вас спасал от быка! Без моей расторопелости вы бы схлопотали кость в пердак, и вам пришлось бы раскошелиться на художественную штопку! Критиковать легко, но не надо сильно борзеть, не то я вам приложусь по фейсу и не посмотрю, что вы доцент и кандидат, понятно?

— Молчать, Берюрье! — вопит Феликс. — Задержитесь после уроков на два часа в субботу!

— Не понял, барон, — давится Толстяк.

— Четыре часа! — выходит из себя Феликс. — А теперь, месье, за работу. Слушайте внимательно, в конце урока я дам вам письменное задание. Я внимательно изучил последние события, о которых рассказал Сан-Антонио. И в этом деле выделяется одно существенное высказывание вашего директора. Он сказал своему камердинеру: «„Мердалор“ — единственный корабль, который заходит в Деконос». Прекрасно! Блестяще! Очень кстати! Присоединяюсь! Подчёркиваю трижды красными чернилами! Ставлю самую высокую оценку! Вручаю почётный табель! Пока вы сочились, господа, пока вы себе устраивали большое слёзное представление, я анализировал это полезное замечание вашего шефа!

Он размахивает жёлто-голубым буклетом цвета морской волны и солнца, который поёт славу компании «Паксиф» вообще и лайнеру «Мердалор» в частности.

На этом буклете, который можно найти в любой каюте, показаны различные круизные трассы этого лайнера.

Он использует главное качество буклета, заключающееся в том, чтобы быть развёрнутым, и пальцем описывает прыжки блохи на точках, которыми отмечены различные порты захода.

— Господа, — продолжает педагог, — я обнаружил одну вещь: все исчезновения, происшедшие на «Мердалоре», имели место либо до Деконоса, либо в самом Деконосе. И никогда после! Совпадение? Может быть. Но, господа, может быть, и нет, поэтому мы должны принять во внимание эту особенность. Берюрье, что я сказал, повторите!

Толстяк кладёт свою массивную, свою тяжёлую, свою мощную руку на плечо учителя.

— Послушай, Феликс, то, что я тебе скажу, не надо повторять, оно повредит твоему имиджу. Раскрыл локаторы? Хорошо. Ты нас уже сделал, Феликс! Ты нас задолбал! Твои дипломы и твой самый знатный елдак на корабле ещё не дают тебе право морочить нам яйца твоими длинными речами! Какой-то мудель заставляет баб трясти кошельками за то, что даёт фотографировать свой перископ с вазелином, и ещё он читает мораль, воспитывает и хочет наказывать кого-то в субботу! Имей в виду: со мной это не пройдёт!

Толстяк поворачивается ко мне.

— Ты что-нибудь узнал о моем назначении?

— Оно только что пришло, — говорю я. — А что?

С нашим другом происходит трансформация. Лицо разглаживается, глаза расширяются, тогда как живот подтягивается. Он вновь снимает шляпу, вытаскивает из кармана обломок расчёски, редкие зубья которой украшены волосами и табачными крошками, и весьма тщательно причёсывает свои редкие шерстинки.

— О, оно пришло, — шепчет Берю. — Оно пришло. Так, прекрасно, позови-ка мне капитана, Сан-А!

— Зачем?

— Прошу тебя!

— Ладно, продолжайте свои бесполезные разговоры, — скрипит Феликс, направляясь к двери.

— Даже не думай, хмырь! — встаёт на его пути Толстяк. — Я тебе покажу, как проскальзывает моя воля, ты, старая зебра без полос!

Толчком он отправляет его на кровать.

Что до меня, во мне клокочут мысли, друзья мои! Вот только меня вы знаете. Скромность, самоотверженность — качества настоящего мужчины. Я держусь в сторонке в пользу моего окружения. Приоритет только ярким краскам, действию! Сан-антониевские рассуждения будут позже, в определённый момент, в нужную минуту, в решающем фрагменте! Вы сразу поймёте, сколько пришлось передумать комиссару в мягкой тишине его серого вещества. Как он собирал детали этого дела, как он их сортировал. Большой букет улик держит Сан-А в своих руках! Но он его приберегает на конец, когда будет совершать почётный круг…

— О! Вот вы где! — вскрикивает Мари-Мари, влетая в каюту[90].

— Как? — рычу я. — Ты не с мамой?

— Я вышла под хитрым предлогом, Антуан[91].

— И как ты это объясняешь?

— Сказала, что в туалет, на самом деле, чтобы провести моё расследование.

— Твоё расследование?!. — вскрикиваем мы громко, удивлённо и вместе.

— Ну да, моё расследование, — уверяет мисс Косичка. — Пока вы мнёте бока, я делаю вашу работу, папеньки!

Она достаёт из-за спины бокал, который скрывала от нас и на внутренних стенках которого остались следы томатного соуса.

— Я стибрила его в каюте Ахилла! Только пил не он, а какая-то женщина, смотрите: тут есть следы от губной помады, их не видно из-за томатного сока, но они есть! Бледная губная помада, в общем, розовая!

Я беру бокал, чтобы осмотреть его ближе.

— Когда ты сказал своей матери, что Ахилл исчез, я зашла в его каюту посмотреть. Я люблю Старика. И сразу увидела этот бокал с помадой. В общем, у него была какая-то женщина перед тем, как ваш Дир потерялся!

— Не перед тем как, а после, потому что его уже не было в каюте, когда Росс принёс ему этот напиток.

Мне кажется, я узнаю эту помаду, парни. Я её заметил не так давно на губах Камиллы, и она ещё красуется на щеках Абея.

— Какова мошка! — ликует Берюрье, поглаживая щёку своей племянницы. — Ей есть на кого быть похожей, не правда ли?

Но Мари-Мари не поддаётся на эту похвалу-бумеранг. Оглядев своего дядю снизу вверх, она говорит:

— Всё же мамуля была права, когда говорила: «Таких кретинов и таких хвастунов, как твой дядя Александр-Бенуа, просто не существует!»

Капитан Рустон сменил трубку. В море он курит трубу с длинным мундштуком в стиле английского боцмана. Но когда он снимается с якоря и ему надо красоваться на мостике, исправлять глупости рулевого и давать команду, чтобы подёргали гудок, он позволяет себе весьма грозную горелку корсара. Надо видеть, как он играет в «Остров сокровищ». Бородёнка топорщится как у флибустьера, козырёк фуражки надвинут до бровей, руки в карманах кителя (большой палец наружи); в одно и то же время и Онасис, и Жан Бар[92], и Магеллан, и Мэтьюрин Попей[93]!

Мы только что вышли в море, поэтому он ещё не успел сменить трубку, и его доменная печь с коротким мундштуком тлеет перед его подбородком.

— В чём дело, господа? Теперь уже и я должен беспокоиться?

— Без паники, — режет Берюрье. — Надеюсь, вы знаете новость?

— Какую?

Бугай изгибает торс.

— Я новый дир вашей Компании, дружок! Абей ушёл в отставку, дай ему Бог здоровья!

Капитан поворачивается ко мне, вытаскивает изо рта свой миниатюрный саксофон и спрашивает меня:

— Он псих или что?

— Вовсе нет, — отвечаю я, — всё как нельзя точно. Господин Александр-Бенуа Берюрье уже час, как верховный руководитель компании «Паксиф»! Я полагаю, что Оскар Абей вам подтвердит это!

Без слов капитан снимает телефонную трубку и набирает номер судовладельца. Некоторое время из трубки что-то всхлипывает, затем раздается давящийся голос Абея. Он зол, он кричит. Он орёт так, что у нас у всех съёжились барабанные перепонки.

— Не надо меня беспокоить, тысячу чертей! Это моя жизнь! Моё счастье! Оно непрочно; стоит чихнуть — и его нет. Его нельзя трогать, чёрт возьми! Оно покоится на чувствах. Оно как пружина. Его может унести сквозняк! Я уже был близок к экстазу! Я уже чувствовал оргазм! Два шага от удовольствия! Мой внутренний голос предвещал мне чудесное избавление! Я лёг в фарватер блаженства благодаря приливу! Я оттягивался на всех парусах! И тут какой-то ужасный пират делает мне пробоину! Какой-то сволочной агрессор даёт по мне залп в упор!

— Прошу извинить, — бормочет капитан, — это капитан!

— Ну и что? Мне плевать! Мне по барабану! Что за капитан? Капитан чего? Моей задницы? Я спариваюсь, месье, а вы посмели прервать мой взлёт! Вы что, бьёте из орудий по моим спазмам? Рвёте мои голубые паруса? Я вас ненавижу, месье! Я хочу абсолютной тишины! Повторяю: аб-со-лют-ной! Выключите все телефоны, музыку, остановите двигатели, раздайте стюардам войлочные тапочки, закройте пассажиров в трюме, спилите мачты, чтобы не шумел ветер. Вылейте нефть в море, чтобы волны не бились о корпус. Сто-о-о-о-оп! Молчать! Полная тишина, религиозная! Пронзительная! Я спокоен, сосредоточен, я вхожу в состояние. Я должен выполнить своё сексуальное назначение. Пережить свою органическую судьбу. У меня есть чувства, месье! Я должен их настроить! Сейчас должна быть партия для моего соло! Я не могу усмирить свои железы! Освободите телефонную линию, исчезните! Внимание, это сигнал SOS! Конец связи!

Вешает трубку.

— Не получилось, — говорю я капитану. — Но я вам предлагаю ещё один способ проверить новость. Поскольку она пришла по телеграфу, ваш радист сможет её подтвердить.

— Я чувствую, что на этом корабле надо мной все смеются, — ворчит офицер, — но со мной это не пройдет, я предупреждаю.

Несмотря на свои сомнения, он звонит в каюту беспроволочного (как говорили раньше) и получает подтверждение моих слов.

— Ах вот как? Прочитайте дубликат, — лепечет трубокур, сразу же успокоившись.

Радист читает. Капитан слушает, затем кладет трубку. Живо вынимает изо рта свою собственную и засовывает в карман. Улыбка величиной с ломоть арбуза раздвигает ему бороду. Он подходит к моему Берюрье, вытянув руки перед собой на манер Иоанна Двадцать Третьего[94].

— Господин президент-генеральный директор, примите мои поздравления! Какая честь получить это столь заслуженное назначение! Какая радость для всех нас, моряков, господин президент-генеральный директор. Никогда ещё не было такого быстрого назначения! Никогда столь удачного! Вы олицетворяете всю энергию, весь динамизм, всё…, всю…, все…, все… достоинства нации, морская история которой, господин президент-генеральный директор…

— Вольно! — обрывает Берю. — Зовите меня президентом, если хотите, или директором, даже генеральным, но не надо всеми тремя сразу, потому что мы и так уже потеряли много времени. Как там вас дразнят?

— Анри-Шарль-Альбер, господин…

— Хорошо, я буду тебя звать Ритон для краткости.

— Это слишком большая честь, господин…

— Заткнись! Раз уж мы вышли из Малаги, куда мы направляемся теперь?

— В Тенериф!

— Уже не надо, Ритон. Поворачивай оглобли, идём на Деконос!

Капитан (у которого явно имеется гражданская семья в Санта-Крузе) сразу же перестаёт улыбаться.

— Но об этом не может быть и речи, — говорит он. — Круиз предусматривает…

— Плевать, идём на Деконос, говорю тебе!

— Невозможно, у пассажиров на руках контракт с Компанией, и он гарантирует именно то путешествие, которое…

Берюрье ему грохочет под нос:

— Я тебе сказал, что мы идем на Деконос, ты, ж…! Он меня выведет из терпения, этот тип! Какого чёрта я называюсь патроном, если не могу плыть, куда захочу!

Рустон поднимается на дыбы, чтобы вздыбиться получше.

— Месье, — говорит он, — я единственный шеф на борту после Бога, и я буду действовать, как считаю нужным!

Толстяк пожимает плечами:

— Если ты единственный хозяин на борту после Бога, считай, что я бог, дорогой Барбапу.

— Довольно с меня! Какое мне дело до того, что вы президент-генеральный директор. Я буду исполнять свою должность в том виде, в каком мне её дали перед отплытием. Я несу ответственность перед лицом…

— Оставь! — вступаюсь я. — Капитан действительно абсолютный хозяин на своём корабле.

— Точно? — шепчет Толстяк, щуря налитые кровью глаза.

— Да.

— Об этом написано в морском кодексе?

— Всеми буквами!

Берюрье — человек решительных действий, вам это известно, поскольку вы оказываете мне честь читать то, что я имею честь вам писать уже больше чем давно.

— Можно всё уладить, — говорит он.

Он снимает шляпу, бросает её на стул и осторожно берёт фуражку своего собеседника.

— Раз уж я П. Д. в Ж., — говорит он, — я весьма сожалею, мой дорогой Ритон, но я тебя увольняю. Начиная с этой минуты, ты пустой звук на борту. Выясняй отношения со своим характером.

Он напяливает фуражку на свою тыкву.

— Новым капитаном буду я!

Мы присохли, хотя находимся в открытом море; на нас словно душ пролился, хотя кругом всё сухо.

— Ты что, дядя! — вскрикивает Мари-Мари. — Ты же никогда не управлял кораблём!

Её дядя выглядит весьма необычно в белой фуражке с золотым галуном, которую он сдвинул на затылок.

— Слушай, мошка, ты думаешь, что мсье Дассо умеет делать самолёты или мсье Буссак шить рубашки? Капитан не рулит, а командует! И даже если я возьму в руки штурвал, я всё сделаю так, что не подкопаешься. Не забывай, что я занимался греблей на Марне, цыпа, и я умею плавать. Так, но это ещё не всё, я сейчас дам команду держать курс на Деконос и займусь расследованием.

— Ты? — смеюсь я.

— Йес, месье, я сам лично. Кто здесь капитан?

Он идёт к двери, но Рустон преграждает ему путь.

— Только через мой труп! — выкрикивает капитан.

— Почему бы и нет? — спокойно говорит Берю.

И делает экс-офицеру резкий аперкот, затем в самом деле перешагивает через его тело.

Перед тем как выйти, он обращается к нам. Без дружелюбности в глазах, без сентиментальности, без тепла.

Просто скала, капитан Берюрье! Гибралтарский утёс! Образец непреклонности, властности, как у всех настоящих шефов.

— Я сказал вам, что теперь всё будет по-другому. Зарубите это себе на носу: теперь я единственный хозяин на борту после Бога, чёрт возьми!

И Берю выходит.

В сильном возбуждении.

Ну вот, — вздыхает маман, — он приходит в себя.

Действительно, несколькими секундами позже Гектор начинает разглядывать потолок с видимым интересом.

— Тотор, — зову я, — ты меня слышишь?

Кузен шевелит губами. Да, он снова с нами.

— Не беспокойте его! — сухо шепчет ассистент врача.

В белом халате он выглядит весьма солидно. Стетоскоп свисает ему на грудь. Чувствуется, что он любит изображать из себя большого патрона, когда рядом нет его собственного. Чем больше я смотрю на него, тем больше у меня уверенности в том, что я его видел недавно. И не на корабле. Где и когда? Надо бы вспомнить…

— Я живой? — спрашивает Гектор едва слышно.

— Да, слава богу, старый хрен!

— Ничего у меня не получается, ни жизнь, ни смерть! — говорит большой (потому что единственный) шеф «Пинодэр Эдженси».

Звучит красиво и грустно, вы не находите? Несколько избито, но всё же благородно. Во всяком случае, волнующе. Такие слова не могут не тронуть сердца Фелиси. Она плачет.

— Не говорите так, Гектор! Вы не должны! Человек такого достоинства!

Кузен поворачивает к нам своё измождённое[95] лицо.

— Объясни нам причину твоей хандры, толстая колбаса, у тебя сразу прояснится в глазах.

— О, достаточно того, что я увидел, — жалуется несчастный.

— Да что же ты увидел, чёрт возьми?

— Камиллу и этого негодяя Абея! Она была голой в ванной, а он, свинья, хвастался, как он с ней обнимался, рассказывал с таким цинизмом, какие деликатесы ему делала моя возлюбленная… О, тысячу раз смерть! Давай, Гектор! Уйди в небытие!

Вот так, мои милые, представляете, холодный душ? Гектор и Камилла! У меня помутилось в голове!

— Как, Камилла? Что, Камилла? Ты что, знал её?

— Не так близко, как этот ужасный судовладелец, увы, — вздыхает мой несчастный родственник. — Ведь мы с ней обручены! Кольцо, что она носит и которым она ласкала тошнотворную плоть этого толстого курильщика сигар, это кольцо, Антуан, я надел ей на палец неделю назад. Камилла — моя сотрудница! Агент 0001 (она была секретаршей у Жана Минера[96], перед тем как поступить ко мне). Я хотел её сделать своей компаньоншей, у неё способности; и своей женой, потому что она мне нравилась. И тут мне открылась жестокая правда. Потаскуха! Профура! Извращенка! Нимфоманка! Нимфовуменка! Магдалина! А ведь я к ней с уважением! Дарил ей фиалки! Целовал ногти! Смотрел на неё влажными глазами. Я даже не мог с ней говорить на «ты»! Открывал перед ней двери. И, представь (извиняюсь перед дамами), когда я шпокал какую-нибудь прошмандовку, чтобы убить время в ожидании женитьбы, я надевал чёрные очки и думал о ней. Вы не представляете, как я её обожал. Вот только мадемуазель меня держала за простака. Она уже мысленно наставляла мне рога! Будь она тысячу раз проклята! Красных Муравьёв ей в трусы! Да увянет её красота! Чтоб она стала беззубой! Облысела! Чтоб её кожа сморщилась! Чтоб она усохла, и моё кольцо упало с её пальца! Пусть она станет как скелет, чтобы на неё смотреть было тошно! О, да будет Богу угодно или чёрту, мне всё равно, но пусть она станет истинной гадостью! Пусть она вызывает ужас и внушает отвращение. Чтобы самых паршивых крыс тошнило от её вида! Чтобы зеркала мутнели, как только в них попадёт эта мерзость. Чтобы она мылась серной кислотой, мерзавка! Красилась экскрементами! Чтобы самцы, которые на неё влезали, гнили от самых ужасных венерок!

Последнее желание вызывает во мне неприятную дрожь, и в глубине своей пламенной души я горячо желаю, чтобы Провидение не спешило исполнить тёмные желания моего кузена.

Он начинает давить мне на дела со своими выпадами в духе Абея!

— У тебя лирическая кома, поздравляю! — сухо бросаю я ему. — Лучше бы ты посвятил меня в эту историю, а я позабочусь об остальном.

— Кома? — пугается Гектор, вдруг сразу забыв о своём припадке ревности. — Я что, умру?

— Но ты же сам этого хотел!

Моя Фелиси, сердобольная душа, не выдерживает.

— Зачем ты его дразнишь, Антуан? Вам ничего не грозит, Гектор. Всё хорошо!

Успокоившись насчёт своего здоровья, кузен с новой силой ощутил боль в сердце. Вы знаете, никто не может избежать действия этого закона. Душевные муки наступают после телесных, и теперь уже требуется всё здоровье, чтобы перенести душевную боль.

— О, вы думаете, что всё хорошо, Фелиси? Большое спасибо! Женщина, которую я поставил на пьедестал, которой я хотел отдать свою жизнь и даже часть состояния, у которой на безымянном пальце блестит бриллиант, может быть, и не чистой воды, но его полкарата тоже чего-то стоят, та, что видится мне по ночам и вносит безумие в мои дни, из-за которой я не могу работать (что я и подтверждаю на этом проклятом корабле), её образ всегда стоит перед моими глазами, и я думаю только о ней, та, что приводит в расстройство мои органы, лишает меня аппетита, не даёт мне читать, у меня из-за неё снова начались запоры, та, которую я ждал столько времени, оказалась шлюхой, Фелиси! Профурой! Горизонтальной! Гостевой полостью! Машиной, которая говорит «да». Я считал, что она прямая, как «I», а она оказалась «Y», Фелиси! Перевёрнутой «Y». И вы меня уверяете, что всё хорошо, моя дорогая? О, как велико ваше благодушие! О, как вы недооцениваете жестокую действительность, святая женщина! Нет, Фелиси, нет, моя заботливая кузина, нет: всё плохо. Я обманут, мне наставили рога! И кто же это сделал? Человек, который мне платит! Я получал от него чеки, я потребляю его продукты, я сплю в его кровати, я плыву на его корабле. Если случится кораблекрушение, он будет звать мне на помощь своими SOS, даст мне спасательную шлюпку. Вот она, глубина человеческого отчаяния, Фелиси! Я вижу дно, да что там, я на нём стою! О, если бы вы видели, как мы её видели и любовались ею в ванной этого злодея! Красивую и голую с попочкой как у принцессы и бархатистой грудью с бутонами розы. О, восхитительное видение, которое позволило мне измерить то, что я потерял. О, восхитительные ягодицы! Антуан не даст мне соврать! Я отвечаю за свои слова. Я повторяю: вос-хи-ти-тель-ны-е! Боттичелли! Подлинный, не подделка! Ягодицы как врата, ведущие в Эдем, Фелиси! И они закрылись для меня навсегда!

— Этот тип отвратителен! — заявляет ассистент, подходя к двери в раздражении.

Я смотрю, как он виляет сиделкой. Нда, он прав. Слушать противно!

— Эй, доктор! — зову я.

Он оборачивается. Я чувствую настороженный взгляд позади его тёмных очков.

— Да?

— Я знаю, что мы где-то встречались, но не могу вспомнить, где и в каких обстоятельствах.

— Может быть, в прежней жизни, — шепчет человек в белом халате, — потому что я вас совершенно не помню!

Бамм! Получите! Без каких-то там церемоний. Он выходит.

— Так, хватит рыданий, Гектор. Я хочу правду, только правду, ничего, кроме правды о девице. Это ты её подсунул Старику в Каннах?

— Да, Антуан.

— С какой целью?

Он втягивает носом остаток печали.

— Абей меня ругал за то, что расследование стояло на месте, и моё присутствие на «Мердалоре» было, как он считал, бесполезным. Исчез четвёртый пассажир, в то время как я уже работал. Он мне сказал, что связался со Стариком, которого хорошо знает и которого заинтересовало это дело. Мы, частные детективы, так сказать, парии в полиции. Наши неудачи стоят денег нашим клиентам и в связи с этим наша репутация очень шаткая. Тогда мне пришло в голову… защититься, как смогу…

До меня дошло. Он решил загрести жар чужими руками, а затем нагреть свои собственные.

— И ты подсунул эту девицу Ахиллу для того, чтобы она за ним шпионила?

— Да.

— Слушай, кузен, а твою профессиональную совесть, похоже, надо сдать в ремонт!

— Такие времена, — оправдывается Гектор. — Жизнь дорожает, работы нет. Приходится драться. Должен сказать в своё оправдание, я собирался жениться. Я должен был думать о материальной стороне.

— Короче, ты хотел присвоить результаты нашего расследования и использовать их, чтобы прослыть самым лучшим из Шерлоков Холмсов в глазах Абея! Ты хотел срубить деньжат и даже прихватить больше, чем по договору, чтобы украсить свадебную корзину!

— Я был жестоко наказан, Антуан!

— Какой же ты пень, мой бедный Тотор! Ты ругаешь Камиллу, а ведь она играет роль роковой женщины по твоей же милости! Тоже мне, кот, сутенёр из супрефектуры, детектив, который копается в биде! В общем, ты её обвиняешь в том, что она слишком рьяно исполняла свою роль.

— Я её не просил спать с Абеем!

— Нет, но ты ей поручил соблазнить Старика!

— Только платонически, и потом, с твоим почтенным шефом мы ничем не рисковали, учитывая его возраст…

Я стучу по его лбу, как стучат по бочке, чтобы узнать пустая она или нет.

— Видишь ли, Гектор, я ошибся, решив, что ты стал другим. Мы все купились на твои прикиды и твою внешность человека, который всё знает. Опять же по одёжке встречают. На самом деле ты так и остался целочкой, Тотор! Ты так и будешь старой девой! У тебя крайняя плоть в голове, на все времена, она бронированная, непробиваемая! Тебе не надо было бросать своё министерство, своих служек, свою ярмарку, где у тебя была лавка распашонок. Ты — законченный кретин. Тебя могила исправит. Ты — мелкий тип, которого природа обидела мозгами. Ты представляешь собой что-то мещанское и прокисшее, что-то ненастоящее. Ты ходишь по задворкам, Гектор. Возникает желание плеснуть тебе в душу глицерина, чтобы замазать трещины. Ты прямой и кривой. Простак по призванию. Я уверен, что ты хранишь свои тугрики в шерстяном чулке! Ты спариваешься в промежутках между двумя молитвами! Ты пишешь…

И тут я умолкаю, осветившись от поразительной догадки.

— Слушай, так это ты отправил анонимное письмо Старику, когда мы появились на корабле?

Вместо ответа он молчит, бледнеет и смотрит в потолок.

— Букет! — вздыхаю я. — Анонимное письмо, полное яда. Мещанское, подлое, желчное, как выблеванные щи! И ты — кузен этого ангела с седыми волосами! — добавляю я, показывая на Фелиси.

Она ошеломлена, бедняжка.

— Признайся, злыдень! Когда ты узнал, что мы будем на корабле, и расследование будешь вести уже не ты, и для всех ты станешь чем-то жалким и ненужным, каким ты был всегда, ты взбунтовался.

Я щёлкаю пальцами.

— Вот это и раскрыл Старик перед тем, как исчезнуть! Скажи, ты передавал какие-то бумаги капитану?

— Ну да, я ему передавал записки!

— Когда Старик просматривал судовые документы, он их увидел. Он заядлый графолог, и у него острый глаз. Сразу же он понял, что ты и есть подлый автор того письма. Поэтому он и вызвал тебя в свою каюту!

Я наклоняюсь к лежаку и хватаю кузена за шиворот, невзирая на мольбы дам.

— А потом что, недоносок? Что было потом?

— Я его не застал! Каюта была пустая!

Его искренний тон неопровержим. Да и что вы хотите, Тотор глупец, но не убийца.

— Погоди, ты провёл вторую половину дня около трапа, как ты говоришь?

— Да, честное слово!

— И ты не видел, как Камилла поднялась на борт?

— Нет.

— Можешь поклясться?

— Я думал, что она в Париже. Согласно моим указаниям, она должна была вернуться туда после отплытия «Мердалора».

— Таким образом, она появилась в то время, когда ты шёл в каюту Старика?

— Возможно.

— После отплытия в Каннах ты больше не видел её?

— Она должна была доставить мне некоторые документы, но я их не успел получить…

— Не напоминают ли эти самые документы магнитофонную плёнку?

— Откуда ты знаешь?

— Извиняюсь, но я настоящий легавый! Ещё один вопрос, и можешь агонизировать спокойно. Когда ты зашёл к Старику, у него на столе должен был стоять бокал с напитком, вспомни!

Он закрывает свои красивые глаза ризничего, которому надоел дым от свечи.

— Да, на столе был бокал в самом деле.

— Полный, конечно?

— Нет, пустой!

Словно автомат (умеющий говорить) я повторяю:

— Пустой?

Колдовские штучки продолжаются, братцы! С этого корабля мы все сойдём архичокнутыми.

Если сойдём…

Для размышлений, как я считаю, лучше всего подходит горизонтальное положение.

Растянувшись в шезлонге и прикрыв глаза козырьком кепки, чтобы держать мозги в тени, я гуляю мыслями в бескрайних просторах.

Время от времени я говорю себе, что единственная защита против человеческого убожества — это терпение, а всё, чем ты располагаешь в случае победы, — это смирение.

Корабль качает как никогда, несмотря на ясную погоду. Как объяснил стюард одной беспокойной пассажирке, причина в том, что стабилизаторы неисправны. Ну и ладно. Это сильное раскачивание мне помогает думать. Жарко, запахи от крема для загара и дорогих духов плавают в тёплом воздухе. Неровное дыхание «Мердалора» передаёт мне механическую силу. Инженерная мысль — это прекрасно! Парни собрались, сконструировали и построили «Мердалор». И теперь корабль существует. Он несёт нас в заколдованный мир… Старик… Так, пора восстановить в памяти, как он исчез.

Он изучает судовые бумаги у капитана. Натыкается на записку Тотора. Догадывается. Идёт в свою каюту, чтобы сравнить её с анонимным письмом. Раскрывает тайну! Мерзкий Гектор — автор письма! Хо, хо! Молодец! Пахан ликует! Надо сбрызнуть! Он даёт распоряжение Россу насчёт bloody-mary! И с этой минуты время рвётся на мелкие кусочки…

Музыка из салона немного мешает собрать мысли. Музыканты играют «Белую сирень»! Новое! Я слушаю мелодию, прямо для Фелиси, жаль, что она не слышит… Когда зацветёт белая сирень… О чём я думал? Так, Сан-А. Не спеши! Старик просит Росса принести bloody-mary. Росс идёт в бар и следит за тем, чтобы его приготовили правильно. Тем временем Дир звонит юнге и просит его отнести письмо Гектору. У юнги возникает ощущение, что Старик не один. Мой босс берёт лупу. Она помогает ему разоблачить кузена. Может быть, с той же лупой он показал визитёру, что почерки совпадают? Нет, я увлекаюсь, надо быть внимательнее. Начинаю с начала: Старик один в своей каюте, он только что привёл в замешательство Гектора. Звонит Россу. В это время в каюте больше никого нет. Он говорит своему камердинеру, что «Мердалор» — единственный из круизных лайнеров, который заходит в Деконос. И добавляет, что мы пригрели змею на своей груди. То есть Тотора. Заказывает bloody-mary. Порядок! Росс уходит и, по его словам, отсутствует некоторое время. После ухода Росса некто наносит визит Старику. Старик делится своими соображениями с этим некто. Звонит юнге, даёт ему письмо для Гектора, затем исчезает так же, как и его визитёр. Росс приносит напиток. Некоторое время спустя уходит на поиски пахана. Приходит Тотор… Nobody[97]! И в этот момент стакан пуст! Его выпила женщина с губной помадой как у Камиллы. Следовательно, женщина вошла в каюту в промежутке между уходом Росса и появлением Гектора. Всё произошло за несколько минут. Надо быть Фейдо[98], чтобы так быстро провернуть эти хождения. И никто ни с кем не столкнулся. Такое увидишь только в водевиле! Или же кто-то морочит мне голову. Но кто? Росс? Юнга? Тотор?

Прибавьте ко всему этому то, что Камилла поднялась на борт как раз в ту минуту, когда Гектор отлучился со своего поста в связи с тем, что его срочно вызвал босс. Следовательно, у неё не оставалось времени, чтобы зайти выпить bloody-mary до того, как мой кузен вошёл в каюту! Возможно, я ошибаюсь насчёт губной помады, она может принадлежать и не Камилле. И пока шёл этот балет, какой-то чернокожий дал мне дубинкой по башке в затрапезном номере! За компанию с миловидной девушкой, которая… Да, кстати, я больше не видел её, эту соблазнительницу!

— Эй, Сантонио, ты спишь или ты дурика валяешь?

Я приподнимаю козырёк своей кепки. Мари-Мари стоит рядом с шезлонгом, уже загорелая, с задиристыми хвостиками и зубами более редкими, чем когда-либо. Когда она смеётся, получается дырка посреди рта, как у млекопитающего.

— Почему? — спрашиваю я.

— Ты разговаривал, — говорит она. — Как какой-нибудь слабоумный старик. Ты храпишь ночью?

— Ещё никто не замечал этого.

— Конечно, ты же холостяк! Я спрашиваю потому, что, если когда-нибудь мы поженимся, мне не нужен тип, который храпит, это пошло! Свистеть каждую ночь, чтобы останавливать его турбины, нет уж, спасибо, я не дорожный полицейский!

Она делает мне шлепок:

— Убери дрыжки, я посижу с тобой!

Устроившись в нижней части моего полотняного кресла, она показывает мне плоскую коробочку из белого дерева с изображением Фудзиямы.

— Смотри, что мне купил один старый хрыч на корабле!

— Ты уже принимаешь подарки от незнакомых? — удивляюсь я.

— Ну и что, у меня нет денег, ты же знаешь, как тётю Берту жаба душит! Да ты не волнуйся, Сан-Антонио, я его не разорила, вещица японская, так что она ничего не стоит. Открой и посмотри.

Послушно я открываю крышку коробочки. Внутри лежит обычная сигарета французского табачного предприятия.

— Ты что, собралась курить «Голуаз» в твоём возрасте?

— Ну ты и дупел, когда постараешься. Ничего я не собираюсь курить, люди делают такой умный вид, когда держат их во рту; как дрозды, которые строют себе гнёзда. Мне всё время кажется, что они вот-вот вспорхнут на ветку. Дай, я тебе кое-что покажу!

Она вырывает у меня из рук коробочку, закрывает крышку и возвращает её мне со словами:

— Открой!

Я открываю. Сигарета исчезла.

— Обманули дурака! — смеётся мисс Воробышек. — Прямо как по волшебству, правда? Только здесь есть одна хитрость, в каждом секрете есть хитрость, по-другому не бывает! Я больше чем уверена, что штучки на корабле — это что-то вроде этой коробочки! Открываешь — кто-то есть, закрываешь — чувак исчез! Ловкость рук, и ничего больше, Сантонио!

— Потрясающе! — вскрикиваю я и целую её.

Она отталкивает меня.

— Эй, не увлекайся, на нас смотрят, — возмущается мисс Косичка. — Я так думаю, ты торопишь время, я тебе не нимфоманка.

Она мне подмигивает.

— Я вижу, мой фокус тебе понравился, Антуан. Забирай его себе, дружок. Если мы когда-нибудь поженимся, мне не нужен какой-нибудь легавый с червяками в родословной.

— Пошли, за работу! — решаю я.

Качает всё сильнее. Средиземное море нам кажется спокойным, потому что оно голубое, но не стоит обольщаться, не стоит заблуждаться. Нет ничего более обманчивого. Оно отвязывается исподтишка. Светит солнце, а оно уже качается в танго. Изумрудные волны поднимаются всё выше, лезут друг на друга, словно коровы в брачный период, вспениваются, кружатся в водовороте. У него это идёт изнутри. Из живота. Вскрытие, диарея под напором: пфлуфф! Оно подхватывает корабль снизу, как бык поддевает лошадь пикадора, под живот, чтобы вспороть требуху. Нас швыряет яростно, мощно! Мы задираемся килем! Всё сразу идёт вверх дном. Море входит в раж со скоростью «V» (что означает «волна» на морском языке). Облако в виде дымового кольца скользит перед солнцем, ещё одно набегает за ним, потом другие ещё больше, ещё быстрее, ещё темнее, чем предыдущие. В отвращении светило снимает с себя свои обязанности. Оно скрывается, видя, что погода портится. Сразу же противный ветер врывается на арену. «Спокойная крыша, по которой гуляют голуби», — как говорил Валери[99], становится волнистым листовым железом. В строю пассажиров начинается переполох. Они скрываются бегством. Шезлонги опустели. Некоторые пассажиры бегут к бортовому ограждению, другие начинают блевать тут же, чтобы прочистить горло. Самые организованные швартуются к поручням бара, чтобы принять пунш. Ты смотришь на горизонт и видишь, что Средиземное море изменилось в лице. Из синего оно стало тёмно-серым. Вдруг сразу потемнело. Мы хлюпаем в темноте! «Мердалор» взбирается на гребни, ныряет в пучины, вскипающие как ослиная моча. Его неисправные стабилизаторы уже ничего не стабилизируют. Нельзя требовать от пингвина, чтобы он летал. На это украшение моря, на этот плавучий рай стихия взъелась серьёзно. Она ему праздник устроила, этому любимчику компании «Паксиф». Она его сносит, гасит, колбасит. Подвесная груша! И бум, и чбень, и плюх! В коридорах нас бросает от одной перегородки к другой! Мы ударяемся везде обо всё. Налетаем друг на друга! Сбиваем друг друга.

Незакрытые двери распахиваются, открывая виды апокалипсиса, и снова захлопываются. Отовсюду сыпятся какие-то предметы! Фарфор переживает свой Пирл Харбор. Хрусталь тоже! Мы валяемся в толчёном стекле. Ходим по почти вертикальным потолкам. Слышится большой концерт сорванных голосов. Шторм засунул им в рот свой безжалостный палец. Старухи зовут своих матерей! Скандалисты вопят, что, если так будет продолжаться, они напишут в «куда-следует». Они потребуют возмещения ущерба. В следующий раз они доверят свой отдых «Трансату» или «Пакету». Они пустят ко дну компанию «Паксиф»!

Тем временем это чудо морей вот-вот пойдёт ко дну. Атеисты становятся верующими. Вспоминают Бога, вспоминают обрывки молитв, остатки Патер Ностер. Влюблённые больше не сеют своё семя. Пожилые хотят пожить ещё! Не хотят откидывать сандалии «таким вот образом», в таком возрасте. Им надо подготовиться! Вылечить болезни, прежде чем умирать. Вы бы видели этот шурум и этот бурум, мои заиньки! И всё за какие-то пять минут!

Находятся финансисты, которым нужно немедленно связаться со своими биржевыми маклерами и распорядиться, чтобы продали всё, по любой цене, и перевели всё во фрицмарки или в швейцарские франки, так будет легче поменять их в обменнике святого Петра. Они хотят знать курс ореола! Почём сегодня отпущение грехов и есть ли кондиционер в раю. У них есть рекомендации от епископа. Некоторые даже целовали кольцо у Папы! Неразбериха полная. Я хватаю Мари-Мари за руку. Держу её, чтобы она не упала, не съехала на потолок, не провалилась в открытые двери!

Мы шагаем по англичанам, лежащим в коридоре, которые, в промежутках между иками, рассказывают друг другу рецепт рождественского пудинга. Перешагиваем через стюарда, уткнувшегося рожей в черничный пирог. Но вот и наши каюты. Я добираюсь до жилища Старика. Нас швыряет к противоположной переборке. Дверь каюты «Цветок Франции» становится люком чердака, затем подвала. Мы сидим на ней. Наконец «Мердалор», как бы устыдившись этакой вольности, находит себя. Мы сидим на ковре в коридоре. Девчонка смеётся, потому что у неё в руке моя туфля. У меня кровь на руке. Какой-то острый предмет слегка задел моё мясо. Этим предметом оказалась медная табличка, сорвавшаяся с двери. Надпись «Цветок Франции» выгравирована на фривольном английском языке. Цветок с шипами. Я встаю, чтобы повесить табличку на место, как вдруг крутое пике перемещает нас на четыре метра на пятой точке опоры.

— Прямо тобогган какой-то, — замечает мисс Ворчунья. — Вот потеха! Нам повезло, да, Сантонио? Не часто же бывают кораблекрушения?

— Нет, не часто, — говорю я, — у нас привилегия.

Воспользовавшись затишьем, я встаю на ноги. Медная табличка всё еще у меня в руке. Я собираюсь прикрепить её к двери, как вдруг обнаруживаю нечто невероятное. Нечто поразительное! Не волнуйтесь и вытрите слюну, которая стекает вам на подбородок, я вам подсвечу, как говорят осветители. Позвольте мне вам только заметить, что на «Мердалоре» кают-люкс не много, на них не ставят простых номеров, а дают какое-нибудь поэтическое название, как, например, «Цветок Франции»… Соседняя каюта носит название «Утренняя заря». Так вот, держитесь крепче: на обратной стороне таблички, которую я держу в руке, тоже выгравировано «Утренняя заря». Вы за мной успеваете с вашими тормозами? С одной стороны, «Цветок Франции», а с другой — «Утренняя заря», поняли? Не надо объяснять? Нет? Хорошо. Вы меня знаете. Когда мне кричат: «Всё путём?», я отвечаю: «Банания!»[100]

Тут же ваш дорогой Сан-А бросается к двери с табличкой «Утренняя заря», снимает её и зырит на обратную сторону. Десять из десяти, комиссар! На обороте второй таблички написано «Цветок Франции».

Из этой двойной игры с табличками следует, что достаточно их перевернуть (на что потребуется всего шесть секунд), и кабины поменялись местами. В длинном коридоре такая перемена просто остаётся незамеченной.

— Чем ты занимаешься, Сантонио? — спрашивает мисс Качка.

— Отдаю должное твоей проницательности, моя птичка. Ты права: хитрость имеется.

Несмотря на заносы и шатания, я перемещаюсь от каюты «Цветок Франции» к каюте «Утренняя заря» и обратно, не переставая удивляться сходству, которое обнаруживается между ними. Мимикрия полная, братцы! Та же мебель, та же драпировка, такие же шторы, идентичные картины. Филлипина[101]. Две части одного ореха! Два веретена! Даже туалетная бумага в сортирах одного цвета. Как будто это сон. Настоящий сон!

— Что я тебе говорила, Сантонио: как моя японская коробочка! — радуется мисс Косичка.

Это неожиданное открытие действует как допинг на моё серое вещество. Его Величество Случай, не так ли? Как произведение искусства иногда. Представляете, нужен был шторм, чтобы я сунулся носом в это колдовское! Спасибо, Нептун!

Тем временем бог океанов продолжает бушевать! Надо же, циклонический тайфун! И гоп, американские горки, большая восьмёрка! Нас уносит в водяные кратеры! Да, это не море блаженств, поверьте! Оно вздымается, несётся вниз, мы падаем. У нас всё трещит по швам, мы все в шишках и синяках! Мы цепляемся друг за друга! Сбиваем людей в коридорах! Некоторые из них вылетают из своих кают, словно стальные шарики из пускового устройства электрического бильярда. Мы им влындиваем по чану. Бум, неожиданно, прямо в хрюсло! Гора вопящего мяса!

Одна толстая испанская горничная въезжает мне в живот! Я едва успеваю чихнуть в её жирные волосы, как взум-м! Она уже исчезла, вновь унесённая бортовой качкой, или килевой, или неизвестно какой. Картина дантовская, мои кисоньки! Фантасмагоричная! Гляди-ка, а вот и паралитик нарисовался в своём кресле на колёсах, должен вам сказать. Он летит из самой глубины коридора. Он воет как пикирующий бомбардировщик «Штука» во время войны. Его хромированное кресло превратилось в адский болид. Он несётся на такой скорости, что уже не остановишь.

— Берегись! Берегись! Берегись! — кричу я Мари-Мари.

Мы едва успеваем нырнуть в каюты с одной и с другой стороны, двери которых, к счастью, не закрыты на замок. Полупаралитик проносится у нас перед носом. Метеор! Он сейчас разобьётся, разлетится, распадётся. Мы нагибаемся! Смотрим! Мы чувствуем, что он расшибётся в лепёшку! Просим Бога, чтобы этого не произошло или же чтобы было посмешнее! Мы ничем не можем ему помочь, разве что стать свидетелями его судьбы (если она существует). У нас сжимается сердце. Кружится голова от ужаса, потому что он летит в сторону большой лестницы в конце коридора. Крик удаляется. И тут происходит чудо! Мановение волшебной палочки! Наш «Мердалор» заваливается в противоположную сторону! Паралитик останавливается в тридцати двух миллиметрах от лестничной клетки. Покачивается некоторое время, колёса его гоночной кареты застывают в нерешительности. И затем решаются: они дают задний ход. Он вновь несётся на нас, дружище! Спиной он наезжает ещё быстрее. Он охрип от крика. Мы снова ныряем. Он снова пролетает мимо нас. Ветер растрепал нам волосы. Скорость увеличивается. И затем, долетев до перекрёстка, он сворачивает и исчезает из виду! Неизвестно, что с ним было потом. Это одна из тайн шторма.

Подталкиваемый справа, слева, подпираемый, с растопыренными пальцами, взмокшей спиной, наконец я добираюсь до лестницы и спускаюсь по ней, как придётся, вместе с Мари-Мари, которая висит на моём поясе.

Послушайте, честно говоря, эта книга вмещает так много неожиданных поворотов, как будто она резиновая. Если бы я был при деньгах, я бы купил её, чтобы перечитать на свежую голову. Знаете, в чём состоит ремесло какого-нибудь писаки? Он размазывает бутерброд, пачкает бумагу, строчит без оглядки! Набирает страниц! Считает знаки. Добавляет ещё, чтобы угодить издателю. Доказать ему, что он имеет дело не с бездельником, что ему досталась хорошая несушка. Бресская пулярка с щедрой гузкой; раздаточный автомат, работающий как часы! Он всё время в движении, давит на педали как заведённый, как сумасшедший! Он опорожняется как смывной бачок. Его поджидает выгребная яма. Он смывается. Сливается. Трясёт головой, чтобы из неё сыпались прилагательные. Перебивает буквы, чтобы согласовать сказуемое с каким-нибудь строптивым подлежащим. Вот только во всей этой трескотне он даже не успевает попробовать на вкус свои выделения. Он как шелковичный червь, который не может полюбоваться своим коконом, потому что он его пленник. Да ещё эта механика, противная копирка, коварная лента, подлые винтики, которые заедают в самый разгар вдохновения. Ваш герой уже толкает дверь, чтобы войти, и тут — крак, что-то сломалось! Каретку заело! Или же у тех, кто вламывает на электрической IBM, когда у валика начинается икота. У тебя текст получается весь какой-то дрожащий, зачуханный, нечёткий, бледный, и сразу же посредственный стиль бросается в глаза. Но эту книгу всё же надо приобрести. Она будет для меня подарком на день рождения, на юбилей, моей наградой, моим мочегонным средством. Я буду копить. Буду канючить перед книготорговцами, чтобы они мне уступили. Буду мозолить им глаза. Я её получу, я настойчивый. Если понадобится, я продам свои часы. Попрошу в долг, как это ни ужасно для меня. (Мне так стыдно брать в долг, что я не смею возвращать его.) Я стану приходящей домработницей, если понадобится. Буду мыть машины. Трахать богатых старых дам. Стану школьным учителем или школьным мучителем. Впутаюсь в какое-нибудь дело, если надо. Я её получу, обещаю вам. Хочу, чтобы она красовалась у меня на видном месте, чтобы я тоже мог козырять и щеголять ею, размахивать своим Сан-Антонио, как другие. Показывать, что я тоже не отстал от времени, что я просвещённый человек. А ещё читать её. Зачёркивать повторы и подчёркивать красным то, что осталось. Буду заучивать тирады и рассказывать их перед молодёжью на площади Альбера Самена или Франсуа Коопе́(ратива). Слушай, но ведь даже не перечитывая самого себя, я уже могу сказать, что в этой книжке есть персонаж, к которому я питаю особые чувства. Это Оскар Абей с его закидонами, его пафосной речью, его психозом. Месье Феликс тоже, на свой манер, из новеньких в моём стаде. А вообще-то с вашим эгоизмом, вам на всё наплевать, не так ли? Вам нужно только одно: чтобы ваш Сан-А выдал вам свои похождения. Неожиданные развязки и шутки. Что касается его состояния души, пусть он его смажет вазелином и забьёт себе в ректум (университета). Слабительное вы покупаете у фармацевта, а не у торговца детективами. Ладно, я продолжаю. Вы доведёте меня до истощения, постоянно требуя от меня ещё и ещё. Однажды мой мозг превратится в клей. Он вытечет из меня соплёй, я это чувствую. Мне придётся писать белой палочкой на снегу такие вещи, которые ни о чём не говорят для других. Ничего не поделаешь: моя щедрость меня губит, я тону в собственном изобилии. Аминь!

Метида, говорю вам. Меня заливает стыд. Шатает сильнее, чем шторм. Такой вот внезапный припадок, столько злости, хочется выть. Надо же, я целовал этого типа! Гладил его ноги…

Дверь вно-вно-вновь открывается, и появляется вереница покалеченных людей. Первый помощник, главный механик, два старших матроса (в сумме получается один главный) в сопровождении лично Берюрье.

Я не знаю, где он нашёл этот белый китель, обшитый галуном, но в нём он выглядит весьма элегантно, хотя и не смог его застегнуть. Во рту у него трубка. Фуражка с золотым галуном набекрень. От возбуждения он налился фиолетовым цветом.

Моряки все в ушибах и еле волочат ноги. У них недостаёт зубов, ушей, кончиков носа.

— Эй, лекарь! — кричит Бугай. — Залейте йодной настойкой повреждённые места этим бездельникам, когда у вас найдётся свободная минута!

Он умолкает, увидев Старика.

— О папа! Ты нашёл его? Он что, загнулся?

Я ему объясняю. Он кладёт руку на грудь Старика и с большим знанием дела приподнимает ему веко, трогает пульс и заключает:

— Выкарабкается, он крепкий дуб.

— Они что, от шторма так пострадали? — спрашиваю я, показывая на группу покалеченных.

— Нет, это мой приятель Кувалдус приложился, — объясняет Берю, показывая кулак на свету. — Эти козлы не соблюдали сумбурдинацию и отказывались взять курс на Деконос. Теперь они всё уразумели. Экс-капитан начал было возникать, но я его засунул в карцер, так что всё разрешилось самым счастливым образом. Если ты не против, мы сейчас займёмся нашим делом. Все подозреваемые уже в салоне, Сан-А. Все! И твои, и мои, и наши! Я хочу твоих массажистов, наглого негритоса, министра, Камиллу! Всю компанию! Я себя чувствую в форме как никогда. Никаких морских болезней, несмотря на шторм. Как только начало болтать, я заказал рагу с кислой капустой на кухне, чтобы подкрепиться, и заглотнул его на заднем полуюте. У меня сразу вырос авторитет перед людьми. В то время как все исполняли риголетто, я замётывал сосиски. При волне в десятиэтажный дом, которая тебя накрывала сверху, такое ещё надо суметь, дружок! Надо суметь… Так, ладно, сбор через полчаса в музыкальном салоне, я им сыграю Шуберта.

О, я знаю, о чём вы думаете, мои бестолковые.

Вы говорите, что этот Сан-А не сильно ломает себе голову, чтобы открыть что-то новое. Этот блистательный комиссар не идёт по следам преступления. Он не склонен к тому, чтобы преследовать, когда намечается путь. Этот тип всё время поворачивает назад. Возможно, у этого щёголя что-то вроде приступа апатии. Или же он просто нагоняет строки, растягивает удовольствие, чтобы заготовить себе неожиданные повороты без особого напряжения серого вещества.

Я всё знаю, поверьте. Всё! Я читаю ваши мысли как дорожные знаки. И потом, с некоторых пор ваше мещанское брюзжание мне стало привычным; вы всегда недовольны, вы умничаете, воображаете, привередничаете, крутите носом. Ненасытные, недовольные, мелочные. Ослы по призванию. Для вас достают луну, а вы говорите, что она не полная! Сколько надо терпения, чтобы угодить вам, банда хулителей! Сколько упорства, самоотверженности, самопожертвования! И слоновьей кожи, на которую капают ваши плевки, как из трубы центрального отопления. Надо научиться не бледнеть! Никогда не краснеть. Оставаться непроницаемым под вашими сарказмами, не верить вашим похвалам. Любить вас только ради самой любви, из братских чувств. Испить чашу терпения до самого вашего дна, канальи! Идти с высоко поднятой головой сквозь ваши едкие замечания, мусорники! Терпеливо сносить вас! Уверять вас в том, что у вас всё зарубцуется, фурункулы вы мои! Выбирать из вас тех, кто любит меня искренне, целиком, без остатка, по-настоящему, раз и навсегда. Тех, кто меня глотает не давясь, не отплёвываясь, как выпивают микстуру, как глотают ложку рыбьего жира. Тех, кому со мной хорошо и которые читают меня не по назначению врача. Вот их-то я и приветствую, с грустью. Обнимаю их. Обещаю, что мы никогда не расстанемся; мы будем стариться вместе, хиреть одновременно, и мы крякнемся хором. Превратимся в гумус! Станем азотным удобрением, держась за руки. Что до других, я знаю, что они ворчат в своём углу, шепчут проклятия, пускают зловонные пузыри, дрыгаются в своей тине. Они говорят друг другу: тут он всё же нагородил огород. Вы заметили, как он сразу отошёл от своих тайн? К примеру, трюк с сундуком! Бац — и он уже о нём не вспоминает. Трупы аргентинца и индуски — всё, тишина, молчание! Проехали! А испанская гостиница-скотобойня? Гуд найт! Аналогично с интриганами-массажистами-массажистками-мифологами. Он даже не задержался на них! Камиллу он подсунул Оскару, и она его там ублажает по полной программе. А две каюты с взаимозаменяемыми названиями, он и не подумал занести их в дело, негодяй! Этот Сан-Антонио скользит по уликам, как по банановым шкуркам! Он живёт в своё удовольствие на борту «Мердалора». Его затянула круизная атмосфера.

Честно говоря, меня даже не задевают придирки всех этих тёртых калачей. В их язвительности есть доля истины. В самом деле, я сгустил краски. Почему? Я вам объясню. Для этого расследования на корабле я располагаю временем и, в особенности, всеми фигурантами, которые замешаны в этом деле, понимаете? Не надо дёргаться: все действующие лица здесь, рядом, у тебя есть несколько недель, чего не бывает в обычных расследованиях.

Мне не понадобилось гнать события, достаточно было подождать их на повороте и пересчитать. Тем временем, может быть, я вам уже говорил выше, если нет, то повторю ещё, я изрядно подумал. Мой узор начал складываться. О боже, в нём ещё больше дырок, чем в швейцарском сыре, но всё же дело продвигается, мои цыпочки! Оно ещё не твёрдое, но уже и не жидкое. Вязкость уже ощутима. Нужно подождать, чтобы загустело.

И всё же, если от моей техники у вас волосы встают дыбом, купите себе бигуди и не мучьте меня! Поняли?

Если где-то появляется Берю, можно быть уверенным, что и Пинюш где-то недалеко. И впрямь вот и Старина. Я им оставляю Раймона, а также голубу-ассистента и отваливаю, не забыв условиться о встрече в музыкальном салоне, как решил капитан Александр-Бенуа Берюрье.

— О! Это вы? Опять вы? Ладно, входите, располагайтесь. Хотите сигару? Берите вот эту, маленькую, «О-Брион» от «Давидоффа», перед ужином — это просто волшебство! Я глотаю дым! Мои лёгкие пахнут гаваной.

Абей снова облачился в халат. Пышный, из темно-синего атласа с воротником-шалью из белого шёлка. Он прицепил два или три ордена Почётного легиона разных размеров. Нет ничего декоративнее (если позволите), чем эти награды! Да, у Наполеона всё же был вкус!

Камилла в кимоно, которое вполне могло бы сойти за японское, если бы оно не было от «Диора», разлеглась на софе в позе счастливой кошки животом вниз и покачивает ногой, как на картине Ван Донгена[102].

— Смотри-ка, — говорит она, — знаменитый Шерлок снова на тропе войны. Есть новости, комиссар?

— Немного, — отвечаю я.

Я показываю чек Абею. Судовладелец начинает дрожать. Он выдавливает нескончаемо: «О-о-о-о-о-о-о-о-о!» Его руки тянутся в судорожном движении. Он пускает слюну. Она стекает долго, серебрясь, изо рта, полного золота и дыр.

— О-о-о-о-о-о-о-о-о! — продолжает он.

Он вспотел от волнения, радости, ужаса. Он взмок. Он делает пипи на ковёр. Жидкость из него выходит через все поры, все отверстия.

— Ну, ну, в чём дело? — волнуется Камилла.

— Чек, чек, чек! — дрожит Абей.

Он обхватывает свои руки обеими руками, мнёт их, заламывает, превращает в резину.

— Значит, Бог меня любит! Он меня бережёт! Я Его дитя, Его любимчик, не правда ли? Это вы его нашли, Антонио? О мой малыш, мой дорогой, моя радость жизни! Мой желанный! Драгоценный! Моё спасение! Благославляю вас! Я вам заплачу! Вас наградят всеми знаками отличия! Я вас выдвину в гонкуровскую академию, нет, оно того не стоит, во французскую. На вас наденут шапочку, дорогой! У вас будет шпага, я её вам дарю! Золотую, с перламутровой головкой и чехлом, который связала моя жена! Я благодарю вас, я отдаю вам должное! Богу тоже! Я буду соблюдать пост по пятницам, буду есть только говядину, в крайнем случае баранину! Буду слушать молебен по радио за городом по воскресеньям! Буду праздновать Пасху в Пасху! О Всевышний, как велика Твоя воля! Как она подобна моей! Благословенный чек, священный! Не потеряйте его, дайте его мне, я позабочусь о нём: у меня есть сейф! Я спрячу его. Ему там будет хорошо! Внутри будет постоянно гореть лампа, обещаю. Я буду охранять его с ружьём! Я сменю шифр в замке, перемешаю комбинацию и забуду. Никто никогда её не узнает! Мой сейф мягкий! С кондиционером, водонепроницаемый: можно утопить, акулам он не по зубам. Что касается взломщиков, нате, выкусите! Ах, спасибо! Ах, как хорошо! Какое счастье! Какое блаженство, телесное и душевное! Радикальное! Полное! Ах, умереть сейчас же, сию секунду! Лопнуть как радужный пузырь на солнце. Перестать воспринимать жизнь! Моё наслаждение не кончается! Я стал непрерывным спазмом! Я вырастаю до бесконечности. Я буду звучать во всей вселенной! Мой оргазм кристальный. Моё наслаждение на краю небытия. Я прошу меня извинить, но мне нужно сменить трусы!

Он выходит.

— Оригинал в своём роде, не правда ли? — шепчет Камилла. — Какой прикол, ей-богу, стоило отправиться в этот круиз!

— Не такой уж он дурогон, как кажется, — говорю я, — у него бывают и минуты просветления, не так ли, малышка?

Осторожно она ждёт продолжения.

Я даю его немедля.

— Мои комплименты, малышка, ты меня поимела классно.

— Вот как? Когда и где?

— Той ночью в гостинице моего приятеля. Ты блестяще сыграла роль спящей красавицы…

Она кивает.

— Представь себе, я что-то почувствовала. Потому что я знала, что ты из легавки… Так что я за тобой следила, пока умывала маленькую инфанту за ширмой. Нет ничего обманчивее, чем ширмы, особенно, если они китайские. Потому что, они на петлях, понимаешь? Там есть просветы. Я видела, как ты вылил свою хрень в мой бокал с шампанским, и я сразу поняла, что это был не алка-зельтцер[103]. Я сделала вид, что пью, но на самом деле вылила содержимое себе за пазуху. А потом притворилась, что сплю. Я видела, как ты рылся в моей сумочке, слушал магнитофонную запись и уходил. Я вылезла через окно…

— Захватывающе, а дальше?

— Я бросилась к Абею, который ухлёстывал за мной в отеле Ахилла после вашего отъезда, он оставил мне свой адрес. Я ему всё рассказала.

— Зачем?

— Чтобы он предупредил Гектора. Ночью я не могла подняться на борт. Я боялась, что ты знаешь о том, что я его сотрудница, ты же прочитал мою ксиву. И он сам мог написать тебе о нашей будущей свадьбе…

— А потом?

— Абей сказал, что у него родилась потрясающая идея. Он предложил мне путешествовать тайно. Он дал мне каюту, соседнюю со Стариком…

— Чтобы ты следила, не смыкая глаз за Папой, не так ли, моя Подлая? Когда я вышел из твоей каюты «Утренняя заря» (которая, при необходимости, становится каютой «Цветок Франции»), я понял, что имеется система прослушивания между последними. Определённо ты — королева прослушки по всем видам. Мамзель-замочная-скважина, одним словом!

Она присвистывает своими аппетитными губками:

— Надо же, как ты отыскиваешь эти штучки, не показывая вида! Да, я следила за твоим боссом.

— А Гектор, конечно же, ничего не знал?

— Нет. Он думал, что я в Париже.

— Для чего эти тайны? Зачем эта слежка за Стариком?

Она делает гримасу.

— Оскар — маленький тиран, который хочет всё знать, над всем властвовать, всё контролировать. Он хотел наблюдать за ходом расследования, не дожидаясь ваших докладов. И потом, к моему стыду, он так увлёкся мной, я думаю, это и было причиной того, что он запер меня незаметно и держал у своих ног. Он мне сказал насчёт Гектора, что не стоит его волновать моим присутствием на борту, что надо дать ему работать.

Я внимательно смотрю в её глаза.

— И, помимо прочего, бьюсь об оклад (как говорила одна моя знакомая домработница), что он тебе пообещал кругленькую сумму?

— Это моё личное дело.

— Ты интересная сотрудница, мисс детектив. И не менее интересная невеста! Ты знаешь, что Гектор хотел наложить на себя руки после того, как обнаружил тебя в ванной только что? Он сейчас в медпункте.

Она смеётся.

— Ох уж этот Тотор, я знала, что он баклан!

Возвращается Абей в звуковом сопровождении, состоящем из шума смывного бачка[104].

Он сияет и, можно сказать, спокоен.

— Этот чек, дорогой Сан-Антонио, друг мой, посланец судьбы, этот чек, покажите мне его ещё раз, умоляю!

Я охотно ему выкладываю его.

— Можно я его поцелую? — спрашивает он меня.

Целует.

— Тот самый, вы можете мне его оставить?

— В указанный день, то есть по окончании круиза!

— Что ж, пусть будет так, я подожду, я потомлюсь. Я буду молиться за него, за его спасение! Не потеряйте его! О нет, только не потеряйте, я вам запрещаю! И не исчезайте, хорошо? Вы будете спать здесь, с нами, питаться в нашей компании! Купаться в одной ванне! Отныне вы мой сиамский брат, Антуан. Моя тень, моя проекция. Покажите мне его ещё раз! О, чудо! Как он красив, такой пухлый со всеми его нулями, с этой великолепной подписью, так артистично перечёркнут! Где он был?

— У Ахилла!

— А Ахилл?

— В сауне, он плавал в собственном соку, надо заметить.

— Мой бедный, прекрасный друг!

— Ах, вот как, в сауне, вот это уже интересно, — шепчет Камилла. — Значит, я попала в точку!

Будительница сильных чувств начинает меня интересовать.

— Что ты имеешь в виду?

— Это я дала наводку вашему мурику. Я ему посоветовала воспользоваться стоянкой в порту и пошарить у массажистов.

— Говори!

Она уже открывает рот. Я делаю категоричный знак.

— Нет, погоди, малышка, давай по порядку! Иначе мои читатели вконец запутаются. Мы продолжим ваш рассказ в хронологическом порядке. Итак, Абей взял тебя на борт тайком и поместил в каюте «Утренняя заря» с тем, чтобы ты следила за нашим расследованием, благодаря акустической системе, кстати, ты бы немного рассказала об этих двух каютах, моя птичка.

Она пожимает плечами.

— Не я их сделала, приятель. Спроси у Абея!

— Как, что, чего? — шепчет упомянутый. — Что вы сказали? Ах да, две каюты?

Он смеётся, хлопает в ладоши, шлёпается на канапе и начинает подпрыгивать.

— Это моя идея, хитроумная, гениальная! The находка! Исключительно very good идея! Хотите узнать? Так слушайте! А вообще, нет, только не перед ней! — добавляет судовладелец, показывая на Камиллу. — Нет, нет, нет и нет, я — джентльмен! Я галантен! Я не отношусь к этим хвастливым идиотам, которые рассказывают о своих любовных приключениях, о своих постельных делах, ведут им счёт. Я скромен. Камилла — первая, единственная, неповторимая! До неё было лишь преддверие рая! Я не буду рассказывать о пустыне, которая была до неё. Она не должна ничего знать о моих прошлых шалостях, моих жалких поползновениях, моих скудных совокуплениях. Ни слова об этих ордах женщин, которых я разложил до того, как её встретить. Она получила меня практически целомудренным! Она лишила меня невинности, растлила! Она меня открыла с правильной стороны, вот! Так что немного человеческого уважения, ради бога! И никаких намёков! Не заставляйте меня говорить то, что самые элементарные правила приличия не позволяют мне произносить в её милом присутствии! Тсс! Отойдём в сторонку, мой друг, моя чековая книжка, моя жизнь! Я вам одному расскажу на ухо, по-английски! Ты не говоришь по-английски, Камилла? Да? Немного? Тогда мы будем говорить на швейцарском немецком. И, на всякий случай, иди-ка в другую комнату, моя прекрасная роза. Положи подушку на голову. Две подушки: по одной на каждое ухо! Иди, моя прелесть, моя шёлковая, моя росинка!

Камилла зевает и прикрывает разинутый рот тыльной стороной ладони.

— О… э… слушай, Оскар, ты знаешь, что ты меня уже задолбал своими закидонами? — шепчет она.

— Не говори со мной так, моё очарование, моё упоение, моё бесконечное желание! Ладно, оставайся с нами, слушай и прощай! Отпускай мои грехи! Я — жалкий грешник! Извращенец! Поганая личинка! Членоносец! Так вот, эти каюты — они с секретом! Ещё та штучка! Дьявольская, постыдная, знаю! Я виновен, виновен, очень-очень виновен! Прежде чем повстречать тебя, Камилла, воплощение красоты, дыхание летней ночи, зеркало бесконечности, вздох садов Аллаха, прежде чем повстречать тебя, о диковинка, о мой толчок кровяного давления, я блудил как козёл! И ещё хуже, моя оливковая веточка: как хряк прыщавый, покрытый коркой грязи. Своим гнусным развратом я занимался с юными девушками! Признаюсь перед Господом всемогущим. С девушками! Несовершеннолетними, едва достигшими половой зрелости, иногда без волосяного покрова! О, какой стыд! О, мертвящие угрызения совести! О, зловонные воспоминания! О, гнойный грех! О, дьявольская зараза моей души! Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас, бедных грешников! Моя честь агонизирует, когда я вспоминаю всё это! Пусть мой член отпадёт, как червяк от падали!

— А что ещё, Абей? — перебиваю я.

Он проглатывает нити своего красноречия. Вдыхает, втягивает, сморкается и вытирает лоб.

— Смягчающие обстоятельства, господа судьи? Неспособность получить удовольствие, которая испортила всю мою жизнь. Я мог совокупляться, но не получал удовольствия. То, что для других является высшей точкой акта, у меня было лишь жалким притворством! Тогда я окунулся в разврат, чтобы довести себя до счастливого разрешения. Это ничего не дало, господа присяжные. Ничего…

Камилла зевает вновь.

— Ты морочишь дела этому месье, Оскар, — говорит она, — и ты бы мне их тоже заморочил, если бы они у меня были. Тебя просят объяснить трюк с каютами, а не играть нам «Горнозаводчика»[105]!

Он фыркает и соглашается.

— Да, ты права! Прямо к цели! Без прикрас! К чёрту многословие. Смерть высокопарным словам! Правда голая, как деревья зимой! Я хочу сказать правду! Прокричать её! Огласить! Провозгласить! Камилла, запятая, Сан-Антонио, ещё запятая, слушайте, двоеточие.

Он закрывает глаза.

— Я подстерегал свою жертву в бистро поблизости от лицеев, там, где шумливая молодёжь глотает дым своих первых сигарет, боготворит Мао и мучит музыкальные автоматы. Я останавливал свой выбор на одной красивой зверушке, предпочтительно светловолосой или шатенке, как повезёт. Я не Аполлон, но у меня есть «феррари», а если хочешь произвести впечатление на девственницу, в наше время лучше иметь «феррари», чем смазливую мордаху. Короче, я знакомился со своей жертвой. Не буду вам рассказывать о своих ухаживаниях вампира в брачный период. О нет, только не это, не трогайте миазмы моей грязи. Как бы то ни было, довольно быстро после подарка в виде шейного платка от «Гермеса», обеда у Оливера, который столь красноречив со своей прекрасной бородой, уик-энда в Ламутьер я заговаривал о круизе. Почему? Потому что, друзья мои, из-за своего сексуального отклонения я могу заниматься любовью только на корабле. Наследственное! Я провёл свою брачную ночь на борту корабля «Генерал де Гольом», зачал своего сына на «Пуэнт-а-Питре», впервые обманул свою жену в каюте туристического класса на корабле «Теодюль Некрузвельт» и подхватил свою последнюю гонорею на рейде в Рио на корабле «Куйвамбар». Без моря я не мужчина! Без волн нет эрекции! Я становлюсь самцом только на корабле; теперь вы знаете обо мне всё!

Он достаёт сигару из пепельницы и принимается грызть её, как будто это банан.

— Короче говоря, я брал этих пацанок в круиз. Не в одиночку, об этом даже не могло быть и речи, ибо они были под надзором родителей, идиотки! Некоторые были из бедных кварталов. Тогда я применял очень хитрую систему, надо признать: я устраивал им выигрыш в большом конкурсе моей Компании, который, может быть, вы знаете, назывался: «Мечтайте! „Паксиф“ сделает остальное». Конкурс очень простой. К примеру: «Назовите европейскую столицу из пяти букв, которая начинается с буквы „П“ и заканчивается буквой „ж“». Розыгрыш определял победителей. Но розыгрышем занимался я, друзья мои. Пацанка выигрывала круиз на Антильские острова или путешествие в Грецию в зависимости от того, нравилась она мне или просто была мне симпатична. Разумеется, она поднималась на корабль вместе с маман. Иногда приходилось раскладывать и мамашу. Кстати, матери трахаются лучше, чем дочери, это в порядке вещей! Но такое случалось редко, ибо я добивался своего. Я помещал «этих дам» в разных каютах, раздельных. Для девицы я оставлял каюту «Цветок Франции» и поджидал её в каюте «Утренняя заря». Благодаря телефонной связи я узнавал, когда путь был свободен, ибо ещё одной и последней особенностью моей секреторной жизни является то, что я могу заниматься любовью только днём. Как только малышка освобождалась от материнской опеки, она мне звонила. И тогда, друзья мои, я менял местами названия кают, совершенно идентичных, теперь вы об этом знаете, и я отправлялся за любовью без риска быть застигнутым врасплох. Если вдруг маман возвращалась, она автоматически открывала «Утреннюю зарю», считая, что это «Цветок Франции». Видя, что она пустая, она уходила искать свою дочь. Я выходил с гордо поднятой головой из каюты своей жертвы, не боясь столкнуться носом к носу с дуэньей[106]. Если она оказывалась рядом, я с ней любезно здоровался. Не правда ли, гениальная идея? Ужасно гениальная!

— Так, ну ладно, вместо того, чтобы устраивать этот цирк, ты мог просто сказать малышке, чтобы она пришла к тебе, Оскар! — подмечает не без основания уважаемая Камилла. — Нет, ну ты вообще, ты сначала считаешь бараньи ноги, а потом делишь их на четыре, Толстячок!

Он возмущается.

— Не говори так, чудо природы! Жемчужина южных морей! Утреннее пение птиц! Я должен был получить её в её тепле, в её запахах, моё желание было столь тонким, как паутина…

— А как же со мной, меня ты привёл заниматься любовью в своей каюте!

Абей вскакивает, выплёвывая табак и дым.

— О моя полоска неба! Аромат Саудовской Аравии, Ирака, Ирана и всего Персидского залива, ты, я скажу тебе… Ты, Камилла, — это ты! Таких не было и не будет! С тобой я могу и ночью, и днём! В море и на земле. Стоя и лёжа. Всюду! В любую погоду! Я смог бы на куче навоза и в багажнике «кадиллака»; на стуле и подпирая избирательный щит демократа Пятой республики (а ведь мы, Абей, — гол-листы вот уже четыре поколения). Я мог бы в исповедальне (а я — христианин) или на витрине «Галери Лафайет» (я их клиент). Я смог бы на ветке дуба и на ступенях эскалатора. В аэростате и на велосипеде. На лыжах, на лошади, в Англии. Я бы смог, стоя на руках, Камилла! Спящим, при ходьбе, на одной ноге. На крыше. В метро. На площади Согласия! На коленях у блюстителя порядка! Я смог бы на обложке этой книги, иллюстрированной Дюбу! Когда диктую почту! Смотрю телевизор! На пикнике с собственной женой! На административном совете. Я мог бы и без тебя, так ты меня возбуждаешь!

Он бежит в ванную.

— Прошу меня извинить, — кричит он, — мне нужно кое-что проверить!

Уф!

— Вот шизик, — вздыхает Камилла, — даже с его баблом я его не выдержу. Придётся возвращаться к Гектору.

— Продолжим разговор, я спешу.

— Тебе что, выходить на следующей остановке?

— Возможно! Давай, слушаю тебя.

Она ухмыляется.

— Дошла очередь, уж вас-то я наслушалась! Так, всё, что я поняла из ваших речей, это то, что похищенных не ликвидировали сразу, а держали в укромном уголке, куда они шли по своей воле. Так вот, хорошо подумав, я поняла одну вещь: пока их держали в заключении, их должны были кормить. Я пригласила метрдотеля, который обслуживает каюты, и я у него спросила, были ли среди людей, которые питались у себя, такие, кто ел много…

— Браво, малышка, об этом стоило подумать!

— Вот я и подумала!

— Ну и?..

— Мы сделали обзор, составили небольшой список, в самом деле небольшой, потому что обжоры питаются в зале. И я наткнулась на шефа-массажиста, некоего Анна. По словам официанта, с ним случались приступы булимии. Когда это с ним происходило, он требовал жратву в течение всего дня. И самое удивительное то, что он обедал в зале для офицеров.

— И ты рассказала об этом Старику во время стоянки?

— Да, нужно было его успокоить, он только что узнал, что этот кретин Гектор отправил ему анонимное письмо, текст которого меня так рассмешил. Я слышала, как он метал икру в своей каюте. И ещё говорил своему слуге, что одна гадина…

Я слушаю рассеянно. То, что она мне говорит, я уже и сам могу понять. Она появилась в ту минуту, когда Старик позвал юнгу после ухода Росса.

Для того чтобы обслуга (стюарт) не тревожила её, она поменяла местами таблички кают. Так что чуть позднее Гектор ждал уже в её собственной.

— Перед тем как соскочить, ты что-то выпила?

— Глоток виски для храбрости, да.

Так вот откуда стакан, замеченный Гектором. Она говорит, говорит… Я делаю себе щипок, чтобы сохранять связь с действительностью.

— …Моё присутствие на борту он принял за какие-то плутни… Я так и не смогла его переубедить… Он не находил себе места, потому что Гектор так и не появлялся… Тогда я ему рассказала про массажиста, чтобы отвести его злость… Он выслушал молча, а потом выбежал из каюты… Я стала ждать его. Росс притащил bloody-mary в каюту рядом, затем ушёл. Поскольку Старика всё не было, стоянка уже заканчивалась, я вышла, поменяла местами таблички, потом отнесла напиток из своей каюты в его…

— И ты его выпила?

— Ну да, а что? Я люблю bloody-mary.

Я всегда испытывал стыд за укротителей. Ещё когда я был совсем маленьким, их наигранная смелость вызывала во мне чувство гадливости. Она меня не изумляла. Мне она казалась чем-то низким и унылым. Они находятся в клетке вместе с так называемыми хищниками. В руке хлыст, они в красивой униформе, и они играют в игрушки. Меня просто шокировало, как они укрощали этих больших ворчащих кисок. Скажите, у вас вызывает восторг, когда лев даёт лапу или тигр запрыгивает на скамеечку? Вы кричите от восторга, если гепард прыгает сквозь обруч или две пантеры качаются на доске как на качелях? Я нет, никогда! В глубине души я испытываю унижение. Боль, вот что я чувствую за животных и за укротителя, таких неловких позади их решёток. Я не аплодирую. Я съёживаюсь. Вот откуда, я думаю, моя неприязнь к цирку, несмотря на звуки оркестра, свет прожекторов, маленьких наездниц, зверей и клоунов. Мрачное зрелище! Утрата нашего достоинства, от которого и так уже почти ничего не осталось.

Как только я вхожу в музыкальный салон, я сразу же наблюдаю сеанс дрессировки. И клоуны, и животные уже на месте. Два номера в одном! Комбинированный трюк.

На рояле стоит Пино с револьвером в руке, смешной и гротескный в позе гестаповца. За клавишами месье Феликс мечтательно играет грустные гаммы. А ещё повсеместно, заполняя собой всё пространство, все возможные объёмы, негодующий, многократный, увеличенный до невероятности: Толстяк. Главный на борту! Капитан! Гроза морей в натуральном виде! Правая рука Нептуна! Тритон-шеф! Берюрье, чтобы уже больше не перечислять! Носится от министра к Архимеду, от фальшивой Метиды к Раймону. Брызжет слюной! Харкает! Лает! Плюётся! Хватает ртом воздух! Заполняет евстахиевы трубы! Чёрный от гнева! Обезумевший от желания! Решительный! Лютый! Неотступный! Могучий! Опустошительный! Истеричный! Облагороженный катаклизмом, который в нём бушует. Берю в муках Познания!

При моём появлении (скромном) он держит в подвешенном состоянии чернокожего мойщика посуды, ухватив его за отвороты белой куртки, и тащит без особого стеснения от полотна Самюэля Гландоша к лакированной картинке Фузи Така.

— Так, значит, ты был хахалем министерши, а, кучерявый? И ты сел на корабль ради неё?

Он подваливает к министру, не отпуская жертву.

— Вы слышали, ваше превосходительство? То, что он говорит, это неправильно! Он пялил вашу старуху вместо того, чтобы подметать вашу улицу.

— Не он один, — отвечает философски знатный собеседник.

— И это всё, что вы можете сказать? — ворчит Бугай. — Послушайте, министр, то, что вашу законную похитили, вас, похоже, устраивает! С тех пор, как она исчезла, вы млеете от удовольствия. Мы наведём ясность, обещаю. Потому что в качестве капитана я сожалею, но на моём борту никаких министров! Твоя мошна, да я ею подтираюсь, товарищ. И если тебе надо будет начистить табло, мы его начистим, поверь…

— И он это сделает! Он это сделает! — хлопает в ладоши их довольное превосходительство.

Узрев меня, Берю немного увлекается.

— Ты нашёл Камиллу, Сан-А?

— Да, и у меня с ней даже состоялся интересный раз-

— И ты не привёл её? — негодует Пухлый. — Тащи её сюда, дела делаются здесь!

О нет… Номер Александра-Бенуа, это забавно, но когда он затягивается, то становится невыносимым.

— Послушайте, капитан, — бросаю я ему, — вы начинаете давить мне на простату.

Я делаю знак Раймону и его помощнику.

— Следуйте за мной, оба!

— Куда ты их тащишь? — беспокоится Берю, смягчив тон.

— На лыжную прогулку, проветриться!

Я не знаю, заметили ли вы: неверные жёны чувствуют свою вину только за те измены, о которых знают их мужья. Остальные свои грехи они прощают себе с лёгкостью, которую обнаружил Наполеон в день своего коронования, когда сам себе поставил на кумпол имперскую корону.

Аналогичный номер с подозреваемыми. Они чувствуют себя совершенно невиновными, если их не смогут убедить в обратном.

Эта многословная преамбула (должен же и я делать литературу!), она для того, чтобы вы знали, что ни Раймон, ни Метида (после некоторых уточнений оказалось, что её зовут Людовиком Прандю) не собираются раскалываться. Первый заявляет, что он вообще ничего не знает и не понимает, как Старик и Анн оказались в сауне, а Метида говорит, что если она меня сняла на арене, будучи в женском обличье, то лишь потому, что я в её вкусе и что плоть слаба.

Мы находимся в каюте Старика «Цветок Франции», и я их сюда привёл с умыслом, вы сейчас поймёте, если свинки не съедят меня по дороге.

В который раз я спрашиваю Раймона, что у него были за макли с «Марсом» после того, как они вернулись на борт. Натирщик ляжек твердит одно и то же. У него были назначены массажи, и он занялся работой сразу. Анн сказал, что он пошёл переодеться в свою каюту. Раймон его увидел, только когда мы взломали дверь их крематория. Ничего не видели, ничего не слышали! Я могу спросить, советует он, у его клиентки, ей как раз можно верить, поскольку речь идёт о жене нового капитана. Был шторм! Страшный грохот, светопреставление. Старик и Анн кричали, но никто не обратил на их крики внимания.

— О’кей, — шепчу я, — ждите меня здесь, я сейчас вернусь, мне нужно кое-что проверить.

Я уверен, что два-три человека из шестнадцати миллионов читателей[107] поняли, что, выйдя из каюты «Цветок Франции», я захожу в каюту «Утренняя заря», где включаю систему связи между той и другой.

Поступая таким образом, мои милые, я надеюсь получить положительный результат. Поймите меня правильно. Или наши два котика знают об особенности этих кают и тогда они заткнутся, что будет означать, что Абей с ними заодно, или же они ничего не знают и, думая, что остались одни, будут разговаривать открыто, что может подсветить мой млечный путь, you see?

Я слушаю всеми своими жадными ушами.

Голос Метиды:

— Имей в виду, он ничего не знает! Я в этом убедилась! Если он прикидывается, что он в курсе, пусть он говорит, а ты всё отрицай.

Голос Раймона:

— И потом, мы же ничего плохого не сделали?

Голос Метиды, с некоторой язвительностью:

— Наоборот, Раймон! Наоборот!

Пауза… Я обдумываю предыдущие реплики. Пытаюсь отыскать светлую дорожку сквозь этот туман. Это не просто, и всё же край завесы приподнялся, как сказал бы Старик (бедный обезвоженный босс).

— Ты можешь как-нибудь объяснить историю с сауной, Раймон? — вновь звучит едкий голос Метиды.

— Я вообще ничего не понимаю, — уверяет массажист.

— Ты не думаешь, что старый легавый что-то узнал?

— Возможно.

— Он, наверное, спустился пошарить у вас. А Марс застал его во время обыска…

Оба голубка задумываются. Я тоже.

— Если лысый легавый что-то нашёл, он об этом скажет и спутает нам карты! — говорит Раймон.

— Да, но, может быть, он ничего не нашёл. Я говорю, что он искал! Он только искал! Ну что ты, дорогой. Марс не стал бы вмешиваться, если бы тот что-то нашёл, это очевидно!

— Вообще-то, да!

Новая пауза. Голубки пытаются успокоить друг друга. Вот только соображалка у них тормозит. Они чувствуют себя скованно.

Шторм после небольшого затишья вновь принимается за своё. Нас вновь испытывает на прочность циклон с Азорских островов, мои пройды. Все европейские циклоны приходят с Азорских островов, тогда как американские идут с Ямайки, это знают все! «Мердалор» вновь начинает лихорадить. Его охватывает дрожь! Он выдаёт всё, что имеет: крен, качку, волнение. Снова слышится дикий треск. Всё, что может двигаться и ломаться, ломается. Всё, что может ушибаться, ушибается. Вновь раздаются крики, справа, слева. Сверху, снизу, отовсюду. В ярости море плюётся в иллюминаторы эпилептической пеной.

Две голубы сбоку ни гу-гу. Они стиснули зубы над своими желудочными позывами. Твой ход, Сан-Антонио!

Я выключаю записывающее устройство и иду, вытанцовывая танго, к этим месье-дамам. В коридоре вновь начались дикие зигзаги. Тысячи корабельных дверей вновь играют соло на ударных. Стюарды, которые бегали за лекарствами для пострадавших, сами становятся пострадавшими и лежат в отключке на обломках.

Разгром ещё сильнее, чем в первый раз. Ещё разрушительнее. Средиземное море больше не сдерживает себя. Оно отвязалось наполную. Просто взбесилось! Ему надоела эта линия горизонта; оно хочет встать по вертикали, хотя бы раз! Оно собирает морские течения, поднимает глубинные волны. Рыбы ведут себя так, будто у них выросли крылья. Они вмазываются мордой в стекло. Дорады превращаются в морские языки. Барабульки становятся лимандами.

Мои две голубы вцепились в стол. Они издают крики цесарок, за которыми гонится противный пёс.

— Раймон! — зову я. — Иди сюда, дружок!

— Не могу… — стонет он. — Опять начинается, я разобьюсь.

— Нет, дорогой, ты слишком пухлый; с таким запасом жира ты самортизируешь.

Я отрываю его от его плота. Мы делаем длинное глиссе. Возвращаемся в строй. Я несу его, как носят пострадавших от кораблекрушения. Он держится за меня, я за него. Мы танцуем вальс с пируэтами. Кружимся, садимся на шпагат. Стекаем вдоль переборок. Цепляемся ширинками за ручки дверей. Теряем пуговицы. Нас кромсает, нас бросает, нас колбасит! Ррутт! Пора отказаться от этой прогулки, но я упорствую. А вот «Мердалор» начинает скачки с препятствиями. Он делает грандиозные прыжки. Всё равно что д’Ориола на своём коне (прежнем, медалисте). И гоп-ля-ля! И ййуп! Ещё! Все аплодируют! «Мердалор» вне себя. Как он ворочает своим тоннажем, чертяка!

Он, наверное, завязывает свой винт узлом, восьмеркой, то есть: «8». Штопором. Гофрой! Он зависнет на рададаре после этой свистопляски. Мы станем геликоптером, как у Жюля Верна. Этот круиз закончится в дирижабле. Абей будет наказан за его неуважение к самолётам.

Несмотря на все эти помехи, брыкания и кульбиты, несмотря на наши столкновения и опасные прыжки, невзирая на эти балетные фигуры и эти борцовские броски, мы добираемся до каюты «Утренняя заря».

Раймон падает в стационарное кресло (самые большие привинчены к полу).

— Я оглушён, — жалуется щупальщик брюшных полостей.

— Но ты не оглох, Манон. Так что, слушай! — говорю я ему, включая магнитофон.

Он раскусил уловку, прежде чем услышать запись. Пока крутится плёнка, он уже знает, что к чему. Он снова слушает свой краткий диалог с Метидой. Я жду, когда он побледнеет. Но, как ни странно, по мере того как озвучиваются их реплики, его лицо приобретает уверенность. Я думаю, что на него повлияли слова Метиды: «Имей в виду, он ничего не знает, я в этом убедилась». Похоже, они его успокоили. И тут, мои криволапые селезни, до меня доходит нечто крайне важное: Раймон спокоен, потому что запись не была включена раньше. В промежутке между минутой, когда я вышел из соседней каюты, чтобы включить аппарат, и той, когда началась запись, два типчика сказали друг другу нечто главное. Они говорили о тайне. Раймон обрадовался тому, что я не записал слова, неизбежным образом их выдающие.

Запись кончается.

— Что вы об этом скажете, монсеньор Шершавая Рукавичка? — спрашиваю я.

Он трясёт головой, что не требует большого усилия, когда вас и так трясет, словно шары национальной лотереи во время розыгрыша.

— Я ничего не знаю!

Я ему улыбаюсь.

— Мне кажется, ты будешь настоящей королевой в тюрьме, Раймонда! Там тебя будут ценить. Кругом одни мужчины; мечта!

— Мне не в чем себя упрекнуть.

— Тебе, может быть, и не в чем, потому что у тебя совесть гибкая, но мне — есть в чём, Раймон. Мне — да!

Я постукиваю себя по затылку, который всё ещё чувствует боль.

— Насильственные действия против офицера полиции, мой зайчик, совсем не лучшее начало.

— Что вы такое говорите?

— Я навёл справки: ты ушёл с корриды сразу после нас. Ты нас поджидал у толстой коровы в порту, где вы и занимались своими испанскими оргиями во время предыдущих круизов. В твоём массажном кабинете я обнаружил такой миленький дипломчик в рамке, который гласил о том, что ты прошёл курс каратэ, розовая деточка. Когда я вошёл в номер вслед за красивой пидовкой с рыжим париком, ты меня выключил безукоризненно. Прими мои комплименты, работа отличная! Ты бы научил меня этому приёму, цветок зефира.

Я засучиваю рукав.

— Вот где всё осложняется, мой лоскуток, это когда малышка Метида сделала мне инъекцию болтливого сиропа, вот в этом месте… Видишь красную точку под волосами? Вы все запаниковали, заметив, что я роюсь в вашем умильном закутке и задаю каверзные вопросы. Вам нужно было узнать любой ценой, что нам известно. Так что, сыворотка of verity[108], не так ли? Рискованно, но эффективно! Вы меня допросили, и я вам сказал, находясь в искусственной коме, что я ничего не знаю, и у вас поднялось настроение. Когда я очнулся, я чувствовал себя гораздо слабее, чем это было бы от самого удара. Знаешь, я не первый раз получаю плюхи, и я знаю дозы и какие бывают последствия. Я почувствовал нечто другое. Вы догадались переставить стрелки моих часов, чтобы я не узнал, сколько времени я был в отключке. В таких делах не стоит слишком увлекаться, мои куколки. Первые попавшиеся мне на глаза часы усилили мои подозрения. А ещё я должен тебе сказать, что кровоподтёк на скуле у Метиды мне показался не совсем настоящим. Он сошёл полностью с её мордашки, когда она сняла грим. И потом этот пресловутый негр… Метида, толстая содержательница борделя… Для того, чтобы отвести от тебя любые подозрения. Вы перестарались со своими выдумками, девочки! Вы плохо учились у Тантана[109]. Негр! Так сразу! Разумеется, что же ещё может быть столь непохожим на тебя в смысле примет? Мастерицы! Искусные вышивальщицы с невинными личиками! Ничего удивительного с вашей страстью к мифологии. Знаешь, что я тебе скажу, Раймон? Вы мифоманки!

Я умолкаю, оказавшись вверх ногами под столом по прихоти моря.

— Скажи мне правду, Раймон, ты же знаешь, она уже стучится в дверь, её ждут! К чему упорствовать, отпираться? Зачем оттягивать то, что уже не изменишь? В преступных сообществах вроде вашего, кто колется первым, того и ласкают, берегут. Присаживайся, тебе положен десерт.

Ослица мотает головой.

— Мне нечего сказать!

— Ну, что ж, глупышка, мой товарищ Берюрье заставит тебя говорить. Если бы ты знал, сколько свирепых горилл он сделал разговорчивыми и без сыворотки правды! Хрящами, дружок! Он любит ручную работу. Он просто мастер мордобоя.

— Я не сделала ничего плохого, господин комиссар, клянусь! Да, я вас ударила, признаюсь. Но в остальном у меня спокойная совесть.

— Свою совесть ты, похоже, смазал анестезирующей мазью. Не забывай, что кроме пропавших в этом деле появилось два трупа с тех пор, как корабль отправился в плавание.

Он подпрыгивает.

— Что вы сказали? Два трупа?

— Настоящих, в которых больше пуль, чем в мишени армейского тира. Гильотина тянет к вам руки, товарищ. И если я могу себе позволить этот каламбур, она уже держит вас за горло!

Раймон падает в обморок.

Я не стал приводить его в чувство. И к тому же, очень честно говоря, я верю в его невиновность.

Она явилась мне сразу! Стала для меня очевидной. Ведь спросил же он у своего вероятного сообщника, когда был с ним наедине: «И потом, мы же ничего плохого не сделали?» И сейчас этот обморок, когда он узнал о двойном убийстве… Столь непритворный! Такое не придумаешь.

В голове у меня бурлит. Мой мозг вот-вот лопнет! Он трещит как пожар! От него, наверное, валит дым. Я подогрел мозги, ребята! Нельзя допустить, чтобы они остыли. Надо лезть из кожи!

Чёртов корабль! Его прославленный тоннаж вдруг стал величиной с орех! Мы просто личинки на щепке! Горстка остолопов, брошенных в мстивые волны.

Мне потребовалась уйма времени, чтобы добраться до сауны. Мой путь удлинился в четыре раза в связи с тем, что пришлось лавировать и съезжать назад. Но вот я и на месте. В баре у бассейна я приметил рупор, которым зовут купающихся! Я его изымаю и, не прекращая качаться, становлюсь на пороге массажного кабинета.

То, что я хочу сделать, может быть, и глупо. Но я обожаю глупости (вам это известно, мои бедненькие). Я думаю о тех обедах, которые заказывал Анн, о том, что мне сказала Камилла. Я думаю о многом другом: и вот так хорошо подумав, я говорю в рупор. Раздаётся мой голос, замогильный, зычный, волнующий, низкий, ясный.

— Алло! Алло! — выдаёт ваш Сан-А. — Вниманию всех пассажиров! Несмотря на шторм и его последствия, мы просим всех сохранять полное спокойствие. В результате разрыва соединительного шва образовалась сильная течь. Возможно, помпами воду откачать не удастся, поэтому необходимо подготовиться к эвакуации. Каждый должен взять пояс безопасности в своей каюте в том месте, которое указано на табличке позади двери. Затем пассажиры должны идти к шлюпкам, специально для них предусмотренным. Никакой паники! Наши сигналы бедствия услышаны, и помощь идёт!

Ну как вам этот текст, мои козлики? Разве не документальная литература? Разве не чувствуется, что мы на борту «Титаника»?

Мне остаётся только подождать результата. К счастью, «Мердалор» швыряет ещё сильнее. Нет нужды распалять воображение, чтобы представить себе эту течь! Моё объявление, похоже, было услышано всеми пассажирами, вы бы видели эту сцену спасайся-кто-может! Капитан и мужчины первыми! Женщины и дети после, если хватит места и не будет перегруза в шлюпках. В коллективных паниках, что бы там ни пели, герои встречаются редко! Они устали, как сказала бы Кристина[110]!

Вода продолжает хлестать из бассейна. Полными вёдрами, которые разливаются во все стороны по воле бортовой и килевой качек. Она плещется у массажистов, как и везде. Слышатся плюх, флок, чбитзз. Я не знаю, что его сегодня укусило, это Средиземноморье, но оно расходилось не на шутку! Оно превратилось в эпилептика! Противное! Злое! Бешеное! Фурия, одним словом, если уж применять сочные эпитеты. Моё внимание привлекает продолжительный скрип. Я делаю ухо лопаткой, пытаясь определить источник этого звука. Поверьте мне или сломайте свой фундамент, но это старый англичанин, который решил поскакать в гимнастическом зале по соседству. Прямой, на деревянном коне, он гарцует наперекор тайфунам! Как будто самое время заниматься конным спортом! В коробке скоростей происходит переключение. Учтивый подданный британской им-пэрии переходит в галоп. Нно! Нно! Бадабум, бадабум, бадабум! Берберская фантазия! Йохооо! Техасское родео! Шторм? Да он его и не заметил, мистер Мудл! Бывший майор индийской армии, как я думаю, держится на своём парадном коне, как будто показывает новобранцам в военной школе Хорскикет! Дагада́, дагада́, дагада́! Он представляет себя в открытом поле среди африкандеров. Преследует зулусов! Летит к Наполеону. Хочет остановить Груши! Разделить победу при Азенкуре! Как если бы вся Англия скакала посреди кораблекрушения! Бадабум, бадабум, бадабум! Вот так, невозмутимо, бессознательно! Наперекор судьбе, всегда. Надо видеть, как он идёт на штурм! Его худой зад приподнимается в ритме. Иногда его конь ложится почти пластом, но он держится в седле! Искусный, я бы сказал, всадник! Хотел бы я увидеть его на коне из плоти, на настоящем, чистокровном, с родословной! Но об этом в другой раз, мои милые, ибо моё внимание переключается на какое-то движение со стороны сауны.

Дверь последней приоткрывается, и высовывается непричёсанная головка землеройки мадам Газон-сюр-Лебид.

Есть ещё один, кто плевать хотел на стихию, потому что разбушевался ещё больше. Тот, кто сеет ветер, чтобы пожать бурю. Это Берю.

П. Д. Ж.-Капитан-Палач даёт сольный концерт в музыкальном салоне. Что там Вагнер по сравнению с ним, просто зефир! Вздох! Сгустившаяся тишина! Он гасит и дубасит, мой капитан Фракасс[111]. Он месит! Он лупастит!

Архимед лежит в разделанном виде на канапе. В данную минуту взбучку получает министр. Тот, кто угощался плёткой, теперь млеет от увесистых затрещин. Он попал под работающий молот. Глаза помутнели, губы одновременно распухли и вытянулись, скулы цвета трюфелей, зубы с прорехами. Он не перестаёт кудахтать. Благодарит! Просит ещё! Умоляет бить дальше. Он без ума от боли. Он от неё дуреет. До сих пор его наклонности деда с розгами никак не отвечали его положению. Никто не мог подорвать его репутацию. Надо было бережно относиться к его внешности, чтобы он мог ещё делать рукопожатия, не шепелявить перед телекамерами. Надо было улыбаться президенту, чувствовать себя в своей тарелке во время маний-фестаций (что не просто и требует тренировки). С учётом вышесказанного с ним обходились вполсилы, били слегка, старались не причинять боль! Как будто взбивали сливки! Плётка-многохвостка для лимфатичных. Их Превосходительство никогда не удовлетворялось полностью! Никогда! Оно не утоляло голода. Не знало пьяной радости четвертуемого! На нём не оставалось глубоких следов. Кровью нечистой зальют наши поля. Его портрет берегли, старались не оставлять на нём синяков, не отрывать лопухов, не гнуть рубильник и не набивать шишек на фейсе.

Его Превосходительство даже не надеялось получить такую трёпку. Натуральную, от специалиста, от знатока своего дела! Берю — это медник лупцовки. Он не просто бьёт: он отделывает! Он придаёт форму! Клауе́[112] наоборот! Из плейбоя он тебе может сделать Франкенштейна. Он знает болевые точки лучше, чем китайский палач династии Минг. Места, которые распухают быстрее, чем какие-либо другие, где кровь брызжет сильнее, где нервы горят, словно факел. У Толстяка глубокие знания анатомии. Такое знание тела, что Амбруаз Паре́[113] рядом с ним — просто ничто! В руках Бугая любая личность преображается. Человеческая плоть становится глиной.

Представьте, какой праздник у министра! Он получает истинное наслаждение! Источает восторг во весь голос! Вибрирует нижними мембранами!

Берю принимает его истерику за браваду, за наглый вызов и от этого возбуждается, озлобляется ещё больше! Он колотит его, сколько есть силы, и вставляет неожиданные вопросы.

— Что ты сделал со своей законной, мудель гороховый? Кинул в воду, подлая тварь? Просунул через иллюминатор в своей каюте, не иначе. Разрезал на кусочки и спустил в унитаз?

Между тем появляемся мы. Его Превосходительство видит нас, и его восторг сходит на нет. Оно протестует. Оно начинает тявкать:

— Нет, нет! Не хочу! — кричит оно. — Смотрите! Нет! Изыди! Не надо! Хватит!

Министр топает ногами так сильно, что Мамонт опускает свою усталую руку.

Пино уже подошёл. Феликс закрыл крышку рояля. Мало-помалу устанавливается тишина, хоть и полная, но не менее пронзительная.

В течение (и даже против) некоторого времени все присутствующие смотрят на госпожу министершу как Гамле́т (с ветчиной) смотрел на призрак своего папы. Все, кроме мужа. Так вот, он первым просекает, что это не сон. Он верит своим органам чувств. Другое дело, что он им не хочет верить. Они ему внушают отвращение! Он с ними не согласен! Не желает с ними иметь ничего общего! Он падает из Харибды в Сциллу! Тяжёлое похмелье в свободном падении! Без парашюта, братцы! Годы тяжкого терпения превратились в уксус. Его Превосходительство такого не любит! Такое просто нетерпимо! Его министерское око сверкает чередой убийств. Технически разных, но жертва одна. Он качает головой! Делает пальцем «нет»! Он, наверное, делает «нет» и своим членом, как безрукий калека.

— Нельзя! — тявкает он. — Запрещено! Не позволю! Я против! Назад! Чур, меня! Конец! Занавес! Время!

У него на глазах слёзы. Он дёргает головой, чтобы стряхнуть их. Подходит к своей законной, трогает кончиками пальцев её контуры, чтобы проверить осязанием, переполниться ужасом, насладиться кошмаром.

— Я думал, что ты мертва, понимаешь? — объясняет он почти неслышно, почти ласково. — Утонула, сгинула, тебя разорвали на кусочки тысячи рыб. Переварила бездна! Я дышал свободно, был счастлив, гордился своей жизнью! Весь горизонт был освещён солнцем. Моё сердце горело огнём, понимаешь, дорогая? Я говорил себе: «Ну, всё, я от неё избавился. Я её больше не увижу, никогда!» Если бы ты знала, как я ликовал! Сколь дикой была моя радость, огромной, глубокой! Жизнь в розовом свете, в голубом! Как прекрасно чувствовать себя свободным. Какие оргазмы я испытывал! Я повторял себе: «Она умерла, сдохла, кончилась!» Ах, сладкая музыка! Ах, божественное пение! «Стерва, — думал я. — Тварь! Доколумбов ужас! Прогорклая мумия! Пугало!» И всё это наконец-то кончено, наконец-то вычеркнуто, стёрто, аннулировано. Я плясал от радости в своей каюте! Мочился в пижаму ночью оттого, что жизнь стала такой дивной, как во сне. И вдруг ты, моя прелесть! Ещё страшнее, чем когда-либо, ещё ужаснее! Ещё чудовищнее! Гурия, тварь, мегера, ведьма! Дантовское видение! Пагубная привычка! Карикатурная карикатура! Сливная труба с похмелья! Плесень! Конская сбруя! Рыба-кошка! Власяница! Ненавижу до самых хромосом, дорогая! Гниль моей любви! Прилипала! Катастрофа! Извращение! Я ожил, не видя тебя! Если ты останешься, я умру…

Мадам Дюгазон, надо сказать, при этих словах должна была проявить какую-то тень недовольства. Она могла бы выдать досаду или боль, хотя бы злобу, не правда ли? Ничего подобного, ребята! Она мило качает своей головкой ощипанной совы и говорит:

— Я слишком разделяю твою боль, чтобы не понимать её и не сочувствовать тебе, Лулу. Если я появилась вновь, то не по своей вине, а по вине этого мальчика (показывает на меня), который выгнал меня из укрытия, как охотник выгоняет дичь. Что ты хочешь, он сыщик. Если бы не он, ты бы никогда обо мне не услышал. Меня бы вычеркнули навсегда, и мы бы закончили свои дни прекрасно, потому что вдали друг от друга!

— Где же ты была?

Она улыбается.

— Меня укрыли, спрятали в одном милом, хотя и тесном тайном уголке позади сауны.

Берюрье делает наф-наф ноздрями.

— В тайном уголке? Что за ерунда?

— Именно, капитан! Втайне от компании «Паксиф» несколько человек на корабле, среди которых были твой предшественник, врач, его ассистент и два массажиста, наладили систему совершенно нового типа… Их организация называется «P. D.», не так ли, мадам?

— Точно! — отвечает воскресшая.

— И это означает «Paradis Définitif»[114]. Одним словом, P. D. предоставлял возможность некоторым лицам, по разным причинам уставшим от людей, исчезать бесследно.

— Синдикат смерти? — спрашивает Пинюш.

— О нет, мой старый хрыч, наоборот, синдикат жизни.

— Не понимаю, — признаётся Берю.

— Сейчас поймёшь, — обещаю я. — Все пропавшие — богатые люди, которые тщательным образом благодаря P. D. подготавливали свой уход из опостылевшего им мира. Они покидали его неожиданно после того, как делали все необходимые финансовые приготовления.

— Короче говоря, новое дело Петио? — обрывает Пухлый.

— Никоим образом! Петио сжигал свои жертвы, чтобы от них ничего не оставалось, тогда как P. D. всего лишь греет их на солнышке славной Греции. На склоне острова Деконос сделали роскошное убежище, в котором пресытившиеся люди живут райской жизнью. Это необычное предприятие придумал и пустил в ход массажист Анн. Во время круизов или в своём кабинете на Лазурном Берегу, где он практикует в промежутке между сезонами, он набирал желающих бежать от цивилизации. Одинокие старые девы, люди, уставшие от обязанностей, полукалеки, те, кого измучила супружеская жизнь, как в случае мадам Дюгазон…

— Как я их понимаю! — вздыхает Феликс. — Ах, как жаль, что у меня нет достаточных средств, чтобы укрыться в их прекрасном убежище. Вдали от лицеев, которые воняют и всегда будут вонять мочой и раздавленным мелом. Вдали от несовершенства системы образования и детской неблагодарности! Как, должно быть, хорошо, когда знаешь, что тебя нет в списках гражданского состояния. Да, корабль был идеальным местом для того, чтобы исчезнуть! Как только вас перестают видеть, вас объявляют погибшим в море! Воздайте мне должное, господа, ведь я это предчувствовал. Я вам даже сегодня заметил, что все исчезновения происходили перед Деконосом… Берюрье, вы самый что ни на есть отстающий. Вы никогда не сможете перейти в следующий класс. Я только что видел, как вы действовали. Вы глупы как органические отходы и ещё инертнее, чем они!

То ли от переживания, то ли задумавшись, Толстяк воздерживается от репрессий. Он переносит позор без тени смущения.

— Скажи мне, девочка, — шепчет министр. — Раз уж ты всё подготовила… Нельзя ли сделать так, как задумано?

Его жена качает головой:

— Нет, Лулу, нет, мой милый. Для того чтобы эта комбинация считалась удавшейся, о ней никто не должен знать. Как я смогу жить безмятежно, зная, что ты знаешь? Зная, что другие знают! Чем больше соучастников, тем меньше спокойствия. Что ты хочешь, мой дурачок: придётся смириться, снова надеть хомут, запастись терпением. Мы будем продолжать ненавидеть друг друга и улыбаться друг другу. Ты будешь утешаться в своё удовольствие с мальчиками, а я буду искать забвения со своими жиголо в промежутках между приёмами в Елисейском дворце и благотворительными балами. Но погодите! Кого я вижу? Не Архимед ли это? Архимед! Снежок мой! Что ты здесь делаешь, моя газель пустыни?

Мойщик, укрывшийся позади канапе, встаёт. Тенью выходит из тени. Прихрамывая, начинает двигаться. Подходит к даме. Покорно.

— Я ваш раб, — шепчет он. — Я не мог жить вдали от вас, поэтому я нанялся мойщиком посуды на этот проклятый корабль, на котором из-за вашего исчезновения я пережил самые ужасные минуты моей жизни!

Миссис министерша кудахчет. Приосанивается.

— Посмотрите на него, — говорит она, — ну не прелесть? Он врёт, как чернеет. Ты нанялся на «Мердалор» не для того, чтобы ходить по моим пятам, а чтобы заработать себе на кабинет, чёрный доктор! У меня косоглазие, но я вижу хорошо. Ну, иди же, мой прекрасный трубочист. Иди, мой чёрный лев! Иди, мой песчаный лис! Иди, успокой меня, ведь я остаюсь с вами. Иди, красавец-негр, покажи мне, что твоя раса ещё не исчезла. Идём скрещивать наши чувства, дымчатый человек!

Она берёт его за руку и решительно уводит. Прежде чем выйти, Архимед подмигивает мне огромным белым глазом, полным благодарности.

— А помощник капитана? — спрашивает Пино. — Ты его тоже нашёл?

— Конечно, он делил комнату с мадамочкой! В частной жизни он является молодым совладельцем фирмы по растительному маслу «Бертолоне». Несчастная любовь. Капитан Рустон знал, что он на грани самоубийства, и предложил ему укрыться в Эдеме на Деконосе.

— Надо будет взглянуть во время стоянки, — предлагает Пинюш задумчиво. — А со Стариком ты узнал, что произошло?

— Да, от мадам Дюгазон. Папаша горел от нетерпения, если так можно сказать. По некоторым признакам, о которых я не буду повторяться, потому что я уже поведал о них читателю раньше, он заметил, что «массаж» был К. П. для P. D. Воспользовавшись стоянкой, он осмотрел помещение с присущей ему тщательностью. Он уже был в сауне, когда там неожиданно появился Анн. Мамаша, пардон, супруга господина министра наблюдала за сценой через глазок, встроенный в сучок дерева. Старик начал задавать вопросы Анну, но тот заявил, что ничего не знает. Тогда босс сказал ему, что не выпустит его, пока тот не заговорит…

— И что?..

— Через некоторое время он заговорил!

— И что?..

— Мадам включила систему блокировки двери, которая была у неё под рукой.

— Покушение на убийство! — вопит министр. — Я подам жалобу! Есть свидетели! Она призналась! Надо её арестовать, господа. Упечь на всю жизнь! Гильотину! Я подам прошение господину президенту Республики, чтобы он отказал ей в помиловании! О, так эта тварь — убийца! Она не уйдет от возмездия! Или скорее да: она уйдет, в два счёта! Клак! Я слышу, как скользит нож в пазах к её поганому горлу. Клак! Блык! Всё! О, она явилась! Ненадолго! Надеюсь, что её жертвы умрут, не так ли? Двойное убийство! Прекрасно! Есть решение! Я дышу! Я вижу свет! Гильотину! Ah, ça ira, ça ira, ça ira![115] Я тебе устрою Эдем, тварь! Ваше здоровье! Стакан рома! Весьма кстати, она его любит! Напивается грогом! Из простых, дочь плотника, бэ-э! Отсекут голову? Мечта! Хочу увидеть, я приду! Клянусь! Я буду незаметен, но я буду! Ничего не пропущу! Да здравствует смертная казнь! Жизни не пожалею за смертную казнь, господа!

— К большому для вас сожалению, господин министр, жертв нет; я был в медпункте, оба обезвоженных чувствуют себя хорошо, как все худые люди.

Министр хватается за грудь обеими руками.

— Проклятие! — вопит он. — В этом мире мне остаётся только голлизм! Значит, я остался в дураках? Рогоносец! Подлецы теперь хорошие люди! Грехи отпускаются! Мы погрязли в тёмных делишках, и теперь мы — благодетели?

— Минуточку!

Голос Толстяка неожиданно прорезался.

— Он прав, — говорит он, показывая на Его Превосходительство, — мы слишком быстро раздаём лавры, уважаемые! Но, чёрт меня раздери, вы забываете, что два наших клиента уже в раю! Аргентинец и его красотка, они же загнулись, или это сон? И загнулись не от свинки! У тебя есть какие-нибудь объяснения по вопросу этого вопроса, Сан-А?

— Вынужден признаться, что нет.

Мы продолжаем допросы уже по-иному, пишем чёрным по белому. Получаем признания, свидетельские показания. Осматриваем тайное помещение, в котором мамаша с помощником капитана поджидали свою землю обетованную. Мы выслушали Старика, ослабевшего, с голосом больного сверчка. Допросили Анна, и он нам рассказал, как во время отпуска на Деконосе ему пришла идея о райском убежище для несчастных, но толстых кошельков. Этот страстный любитель мифологии хотел воспроизвести Олимп. Олимп, который, конечно же, не всем по карману, но где отчаявшиеся могли бы поджидать свою смерть, теша себя бессмертием.

В сущности, его предприятие было филантропическим, как я думаю. Не совсем православным, хотя всё происходило в Греции, но всё же милосердным по сути.

Мы допросили капитана Рустона, и тот сразу подал в отставку. Надо быть ещё тем удальцом, когда ты главный-на-борту-после-бога по рангу, и ты принимаешь предложение от некоего одержимого (не безвозмездно) и подстраиваешь вверенный тебе корабль. Нычка была просто гениальной. Когда вели поиски на корабле, в сауне не задерживались. Не пытались проверить, было ли двойное дно в крематории «Мердалора». Один взгляд поверху. Считали, что там пусто, и шли дальше…

Так что, повторяю, мы ведём расследование углубленно, потому что в конечном счёте Берю прав: если мы и нашли двух пропавших, на нашем счету ещё числятся два покойника. Это двойное убийство нам не приснилось. Я ощупал трупы. Я испачкался об их раны. У нас их утащили в самом деле, но они всё же существуют.

Жаждая разоблачений, Берюрье дубасит вовсю. Метида, Раймон, Анн, все получают на орехи. Экс-капитан тоже! И потом Архимед, ещё тёплый от постели мадам дю Газон! Но все эти добрые люди отрицают. Даже не знают, о чём и о ком идёт речь! Они не убийцы!

Берюрье решает запереть их на всякий случай. Он вымотался! Бугай слишком много отдал поиску истины; у него подраны фаланги, и большой палец правой руки вывихнут. Вот что получается, когда слишком настойчиво допрашиваешь педезреваемых.

В конце концов мы собираемся в тесном кругу за столом капитана, чтобы подзаправиться ещё раз. Абей, которого поставили в известность о последних событиях, даже не пошевелился. Милейший пребывает в экстазе; ему до фонаря Эдем на Деконосе. Он уже на Олимпе со своей богиней.

Берти, чувствуя себя хозяйкой дома, председательствует за столом. Она посадила старшего механика слева от себя, потому что он симпатичный малый, и Феликса справа, потому что она продолжает им пользоваться. В глубине зала Альфред корчит рожи. Фигаро умирает от ревности. Я буду удивлён, если он не подхватит желтуху до конца круиза. Видя, как тот злится, Берю, совершавший обход ресторанного зала, чтобы пожелать «приятного аппетита» всем своим гостям, шепчет ему на ухо:

— Не делай траурную рожу, Фредо, ты же знаешь, что в глубине души она предпочитает тебя!

— Господа, — произносит Феликс сразу же после супа с бычьим хвостом и ушами, — я поздравляю всех нас с тем, как быстро мы провели это расследование. Представьте, с тех пор как мы покинули Канны, не прошло и двух суток. — Он скрещивает свои узловатые руки и продолжает: — Нам остаётся выяснить вопрос с убитой парой. Я предлагаю действовать по следующему плану: Пункт «а» — найти трупы; пункт «б» — раскрыть убийцу. В том, что касается первой части плана, было бы желательно, как я думаю, разобраться с фактором времени. Я полагаю, господа, что по этому пункту вы стали жертвой массовой иллюзии, и вы совершаете ошибку, утверждая, что эти два трупа были похищены за несколько секунд. Невозможно за такой короткий промежуток времени извлечь два тела из сундука и перенести по коридору в каюту, даже если она находится вблизи от данного сундука. Тем более, господа, что некроклептоманы не могли знать, что вы бросите сундук во время транспортировки. Предположим, что они шли за вами так, что вы этого не заметили, и они воспользовались предоставившейся им возможностью. Можно ли допустить, что они располагали тайником в непосредственной близи с лифтом? Я не могу принять такую версию, господа! Моё врожденное картезианство не позволяет мне этого! И ещё: эти таинственные личности знали, что вы несли покойников в морг. Если бы они захотели забрать останки, они могли бы это сделать в своё удовольствие позже, им никто не помешал бы в этом пустом помещении. Следовательно…

Чтобы лучше усвоить вышесказанное, капитан Берюрье опускает тарелку, которую уже поднёс ко рту.

— Следовательно, ты продолжаешь нам морочить яйца, Фелиск, — говорит он. — То, что ты нам рассказываешь, мы об этом уже говорили, не в сослагательных наклонениях, но всё же. Дело как раз в том, что тут вообще нет никакого объяснения! Мы не ошиблись насчёт времени. У нас, может быть, и не слоновые хоботы, но мозги в порядке, как у взрослых, приятель! И они у нас варят как надо. И если говорить про объяснение, Фелиск, оно может быть только одно. Не тридцать шесть, не три, не два, а одно! Вот только мне не по нутру пришивать его к делу, дорогой мой…

В один голос все сидящие за столом вскрикивают! Все хотят знать гипотезу Толстяка. Он не имеет права скрывать её от нас.

Берю опустошает свой бокал, отрыгивает, будто испускает вздох и говорит:

— В какой-то момент я считал, что только негритос мог всё это сделать. Вытащить сундук, открыть иллюминатор, достать жмуров, бросить их в воду, снова закрыть… Ничего подобного! Даже если он очень сильный и очень быстрый, он не смог бы, потому что аргентинец не пролез бы в окно. И потом, люминаторы привинчены. Так что остаётся одно: вы с Альфредом уволокли мертвецов и заныкали в гардеробе каюты, где вы занимались своим постыдным бизнесом!

Снова в один голос все сидящие за столом вскрикивают:

— Альфред и учитель спрятали трупы? Но зачем, о боже?

Берю ударяет ножом по бокалу, требуя тишины.

— Если вы чуть-чуть прихлопнете рты, мсье-дамы, я вам докажу, что я уже давно это чувствовал! Я не принимаю эту версию как единственно правильную! Но, как говорит мой друг Мельба, другой не дано! Дверь их каюты находилась рядом с сундуком, и они там были вдвоём! Так что ставим точку на этом вопросе и переходим к другим.

Как можно перейти к другим вопросам после таких слов?

Два уличённых полны возмущения, но их голоса звучат неубедительно.

Наконец перед нашим молчанием они давятся и умолкают.

Так записано в бортовом журнале. Начало в двадцать один час в большом салоне. Знаменитый факир Тюмла Скура с уникальным номером. Единственный факир, который является настоящим индусом, исполняет летающий узел, турецкую саблю при луне, волшебный занавес и мгновенное прорастание. Мы решили сходить поаплодировать этому феномену. Под предлогом развлечь Мари-Мари. На самом деле мы не знаем, куда себя деть между жрачкой и сном, и все средства хороши, чтобы занять время. Да и после того, как Берю заявил о своём подозрении в адрес двух интимных приятелей Берты, в наших рядах небо затянулось. Мы избегаем взглядов друг на друга. Говорим тихо, короче, чувствуем себя иудами и стыдимся этого.

Тюмла Скура вопреки обычаю оказался не толстячком из Роморантена, который тюрбанит балдабешь, чтобы спрятать свою плешь. Сразу чувствуется, что этот парень — натуральный индус. Он не мажет рожу коричневой краской и не вставляет серёг в уши. Он не приклеивает острую бородку с помощью древесной смолы. Не носит прикида свободного покроя, штанов а-ля сортир-не-нужен, чтобы ныкать там свой магический курятник.

Это высокий красивый парняга, статный, как говорили в ваше время, на нём фрак тёмно-синего цвета безукоризненного покроя. У него нет ни бороды, ни серёг. Его внешние данные достаточно натуральны, чтобы дать ему аккредитацию. Тёмный цвет лица, горящие глаза, «мясистые» брови, как заметил Берюрье, это ли не фабричные марки? Иномарки, одним словом!

Он работает без ассистентки; но ему помогает маленький мальчик из его страны, который вышел из книги Киплинга. Из одежды на нём только белые шорты. Он подаёт инвентарь мэтру. На проспектах, которые раздали до начала представления, сообщается, что факир — сын магараджи! Стихия уничтожила его дворец, его белых слонов, смела его священные деревья, убила прислужников. Этот маленький мальчик — это всё, что у него осталось после землетрясения. Его владением был магараджахра Накарданахар, с левой стороны, когда выезжаешь из Бомбея, можете посмотреть на карте, он ещё указан на изданиях до тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Лишившись всего, вице-магараджа воспользовался своим талантом дипломированного факира университета ковров-самолётов Дассо[116], чтобы зарабатывать на жизнь. Его цель — восстановить прародительский дворец. Вот только цены на розовый мрамор и на килограмм белого слона так выросли, что он ещё не скоро отойдет от своих бед.

Вся эта преамбула понадобилась для того, чтобы объяснить вам, что между факиром и публикой сразу же пробежал ток симпатии. Люди очень любят разорившихся принцев, кающихся путан, писателей-хулиганов и генералов-спасителей! Эти явленные чудеса помогают им держаться на пути христианства.

Тюмла Скура начинает с захватывающего номера: дождь из роз! Я не знаю, может быть, это малышка Тереза, сестра Иисуса-ребёнка, передала ему эту технику или же, наоборот, эта славная святая применила технику Тюмла Скура, но зрелище безумно феерическое. Скура вытягивает обе руки: сжимает кулаки; раскрывает; пчоф: падает роза. Те же вытянутые руки — и вновь сжимаются кулаки, а когда он их разжимает, две новые розы падают на пол. И так повторяется десять раз, пятнадцать. На полу целый ворох цветов. Зал аплодирует. Все довольны, всех влечёт к магии. Тем более что шторм прекратился, и мы снова плывём в оливковом масле. Следующий номер — такого же калибра. Тюмла Скура делает нам поочерёдно: левитацию на воздушной подушке, горизонтальный шиброк, исчезающих голубей, когда наконец второй молодой (первый заступил на вахту) мэтр-затейник объявляет, что нам будет показан самый ошеломляющий номер всех времён: а именно двойное исчезновение на расстоянии! Представляете, какая халва, мои пташки!

Номер заключается в том, что на сцену ставят сундук. Открывают. Два зрителя, которых предварительно выбирают наугад и которым платит дирекция, становятся в кабины с чёрными занавесками по разные стороны от сцены. Занавески задёргивают. Факир произносит заклинание (поскольку я говорю на санскрите с очень сильным акцентом, вы меня простите за то, что я вам его не воспроизвожу), и «шпрутззз», оба типчика покидают кабины и перемещаются в сундук!

Последний выносят. Большой, тяжёлый и красный!

— Это же наш, — бормочет Пинюш, — это же наш! Тот, что был утром! Точно!

— Верняк, — подтверждает Берюрье. — Вообще-то, если помнишь, мы его прихватили за кулисами театра.

Меня гипнотизирует этот огромный, обитый железом сундук. Ведь не так давно он был катафалком для двух несчастных…

— Хорошо, что я снял колёсики, когда ставил его на место, — говорит Толстос, — иначе мы бы ему испортили трюк.

Факир на сцене работает. Он приглашает двух привычных добровольцев, заталкивает их в кабины в форме труб, которые в темпе водрузил его помощник.

Но вот Скура уходит в себя. Глубоко. Видно, что он не халтурит. Это вам не шарлатанство со скотной ярмарки, а настоящий научный эксперимент. Признанный медициной и пр.! Даже был репортаж в «Планете» с подписью самого Луи Повеля[117], так что судите сами! Это явление основано на разряженных конферических волнах, которые интерферируют предвосхищающую плазму и таким образом создают блуждающее присутствие, при этом молекулярные крабзики нафигачиваются в эндемические пазухи веселящего пуьслера. Луи Повель описывает весь этот опыт в деталях, с графиками и вибросенсорными фотографиями. Похоже, в Индии этот опыт делают в начальных школах факиров, он там считается азбукой для магов, настолько он прост в исполнении.

Факирное погружение идёт долго. Ему надо развоплотиться. Выйти из телесной оболочки. Подсознание удаляется побрызгать где-нибудь за углом, а потом возвращается домой.

Наконец чувак вздрагивает. Издаёт крик и выдаёт ключевую фразу, этакий сезам Знания.

— И хоп! хоп! хоп! — заключает Тюмла Скура, показывая на сундук своему мальчику.

— Йес, сахиб, сию минуту, — говорит мальчик, который владеет свободно, как и охотно английским, индусским и французским.

Отточенным движением он откидывает две защёлки, затем нажимает на хитрый рычаг, и «браунд!», сундук распадается. Раскладывается плашмя. Превращается в большую подставку, на которой лежат окровавленные трупы аргентинца и его подруги.

Ужас, что он творит. Публика ревёт от восторга. Ещё никто не видел такого класса никогда! Два «добровольца», которые не могут понять, почему они не исчезли, раздвигают занавески, чтобы узнать причину этой овации.

Я же, друзья мои, лежу на коленях моей Фелиси. Я умираю от смеха. У меня надрывается селезёнка. Я не могу. Я сейчас лопну! Разорвусь на мелкие кусочки! Невероятно! Так не бывает! Тайна раскрылась. Оба тела не покидали сундука! Только сундук был с секретом. Поскольку он и так был тяжёлым да к тому же его катили на роликах, мои два апостола ничего не заметили! Ах, Мари-Мари, девочка моя, ты держала истину в своей японской коробочке, миниатюре этого ужасного сундука. И ты о ней знала! И ты кричала о ней, потому что если истина глаголет устами младенца, то только потому, что она появилась в его маленькой головке.

Неожиданно крики «браво!» прекращаются. Что происходит? Я встаю, сдавливаю смех. Там, на сцене Тюмла Скура вытащил кинжал из своих оборок и вонзил его себе в грудь. Не ножик с убирающимся лезвием, а настоящий, острый! Красное пятно появляется на его белом нагруднике.

Аплодисменты взрываются с новой силой. Американский импресарио, который хотел принять Берту, вопит, что он немедленно подпишет контракт с факиром! Тем временем факир свой контракт уже подписал!

— Так что вы говорите? Извините, я не совсем понял, вы нашли пропавших?

Абей в отличной форме. Он сияет в своём шикарном белом смокинге. У него круги под глазами, но счастье, которым он наполнен, светится на его розовом лице.

Я ему рассказываю вкратце всю историю в виде рапорта, искусством которого владеют элитные сыщики. Он слушает, поглаживая ляжку Камиллы через платье из белого шёлка, оба декольте которого соревнуются в смелости.

— И вы говорите, что оба убийства не имеют ничего общего с этой дьявольской организацией?

— Ничего. Убийство носит религиозный характер. Тюмла Скура принадлежал к секте, которая поручила ему уничтожить аргентинца и его подругу за его проект изготовления консервов из священных коров. С этим на берегах Ганга не шутят. Вчера вечером Скура украл револьвер Берюрье (для фокусника это детская игра) и убил нечестивую парочку, которая собиралась осквернить брахманическую святыню.

Я рассказываю ему о сундуке, который скрывал два трупа, к нашему глубокому потрясению.

— Понимаете, — заключаю я, — когда в конце своего номера он обнаружил двух убитых на месте своих обычных ассистентов, его разум помутился. Он подумал о божественном возмездии и заколол себя кинжалом, чем очень позабавил ваших пассажиров. К счастью, мы успели взять у него интервью, прежде чем он начал агонизировать, и он нам исповедался.

— Браво, прекрасно, отлично! О, как я вас всех люблю! — ликует Абей. — Скажите, чек всё еще при вас?

— Конечно.

— Хорошо, что назначение Берюрье пришло до того, как обнаружился труп этого болвана! Ах, по такому случаю я должен произнести речь, чтобы сообщить новость пассажирам.

Он уже поднялся, розовый и белый, с английской гвоздикой в петлице. Хлопает в ладоши. Устанавливает тишину, завладевает вниманием, располагает собой.

— Медам, месье и дорогие пассажиры…

Есть, началось. Чувствуется, что он сыт, доволен собой и другими. Человек, который всё получил, у которого нет проблем, у которого жизнь, насколько глаз хватает, устлана блаженством.

Он имеет честь, радость и удовольствие представить нам нового П. Д. Ж. компании «Паксиф». Он назначил Александра-Бенуа Берюрье новым капитаном «Мердалора». Исключительная личность! Море для него всё равно что мать и отец! Храбрейший из храбрецов! Укротитель штормов и циклонов! Потомок по прямой линии (без выхода на междугороднюю) Синдбада-Морехода, в родственной связи с Васко да Гамой и Магелланом. Наследник Сюркуфа[118]. Прославленный мореплаватель, чей прадед был техническим советником Христофора Колумба. Свои качества моряка Александр-Бенуа удачно сочетает с талантом руководителя, который и снискал ему это назначение большинством голосов, плюс ещё один, на должность, которую он занимает. Его финансовое чутьё, авторитет, способность быстро заключать самые смелые сделки, его прозорливость, его…

Все слушают трепетно. На наших глазах силуэт нашего капитана покрывается позолотой и увеличивается в размерах. Он принимает похвалы непоколебимо и без эмоций. Ибо, друзья мои, он считает, что они заслужены.

Великим людям присуще верить в свою миссию. Я не называю имён, но сомкните руки на затылке, чтобы не заболеть шейным ревматизмом, и следите за моими глазами.

В свете от залитых солнцем витражей он поднимается к энциклопедическому бессмертию. Он доминирует, возвышается над всеми словно орлёнок, стоящий на спине у царька. Глядя на него, мы переполняемся восторгом. Все, даже Феликс, даже Альфред, даже Берта! А ведь жена этого большого человека не отличается легковерностью! У Фелиси слёзы на глазах. Пинюш вытирает глаза галстуком, а его мадам застыла с открытым ртом. Только Мари-Мари сохраняет хладнокровие и бросает пробки от шампанского в декольте толстой немки.

После того как Абей закончил говорить, установил статую Толстяка, позолотил её и освятил, капитан «Мердалора» встаёт посреди всеобщего ликования. Насытившись возгласами «браво», он поднимает руки с тем, чтобы попросить тишины.

— Ну вот, месье-дамы, — начинает он, — вы меня так умазали, что мне теперь не грозит обморозиться. Я благодарю друга Оскара за всё, что он рассказал по вопросу моей личности… Это тем более любезно с его стороны, что я занял его место, где он не блистал, надо сказать. Я вам должен заметить, что Оскар вообще-то мужик неплохой, только он не рубит в делах, и его можно прокатить как лоха. Представьте, такой корабль, каким я согласился командовать, у него можно было купить за горсть бобов, не так ли, Оскар? Но, короче, я пришёл, и я здесь. Хочу вам сказать, что наш круиз только начинается и всё еще впереди. Развлечениями теперь буду заниматься я, и теперь будет не игра в лошадок и не танцы в бумажных колпаках. Хотите повеселиться, так повеселимся, гарантирую. Будем проводить конкурсы, кто громче пукнет после приёма внутрь касторового масла. Для дам устроим игру отыщи-пистон (нужно, чтобы они с завязанными глазами узнали своего мужа, просекаете?). Девушкам я покажу, как делать усатого ваньку-встаньку. Старые женщины также не будут забыты. Во время стоянки в Maрокко, на днях или раньше, я им приведу на корабль несколько молодцев, которые не боятся работы и к тому же не смотрят на личико. В Деконосе завернём в волшебный Эдем, и, если там очень понравится, можно там остаться.

Ещё сделаем почтовые открытки, на которых покажем знаменитый елдак моего друга, преподавателя Феликса, здесь присутствующего, и эти открытки вам будут предложены вместе с бортовым журналом в качестве сувенира.

Кроме того, я вам хочу сообщить, что отныне и впредь все напитки в баре будут бесплатны. Я хочу, чтобы все отвязались, вы меня слышите? Вы здесь для того, чтобы поржать, мои дорогие, так что вперёд! Чтобы ни одной брюзги, ни одного зануды! Смейтесь, заклинаю вас! Веселитесь! Отвязывайтесь! Лопнем от смеха! Будем беситься! Надорвём животики! Да здравствует веселье! Французское веселье!

А теперь все вместе споём «Марсельезу»!