В сквере тихо играла музыка. Что-то приятное, чуть в стиле ретро, чуть с элементами "русского шансона", но без пошлости, чуть с влиянием дворовых песен семидесятых, но без надрыва, обычного для певцов на лавочке у подъезда. "Я вновь и вновь ловлю глазами твой силуэт на остановке, шепчу усталыми губами слова, что я сказать пытался…" По голосу артист напоминал Саруханова. Вечная тема.

И вообще это был очень приличный сквер, чуть затронутый золотой осенью. Аккуратные новые скамейки из квадратного стального профиля и деревянных реечек, пропитанных современным защитным лаком, дорожки, устланные бетонными шестигранниками, уже опаленная ночными холодами листва на излете бабьего лета, мамаши и бабушки с колясками, детвора, блестящие цилиндры урн из нержавейки и литые чугунные фонари под старину. Ветер трепал кроны деревьев, гнал по светло-голубому предзакатному небу пухлые космы облаков и кружил в стремительном танце по дорожкам и газонам то окрашенные лимонной желтизной, то наполовину побуревшие, усталые от жизни листья. На одной из скамеек с краю расположилась чугунная скульптура летчика, в человеческий рост, в довоенной форме и пилотке, с букетиком цветов в руке. Летчик смотрел на часы, а та, которую он ждал, все не шла.

Остановка называлась "Улица Крахмалева", и это укрепило Виктора в мысли, что мода на сталинизм, скорее всего, пошла здесь где-то не раньше восьмидесятых. Крахмалев для Брянщины был такой же харизматической фигурой, как князь Роман Старый. Первый секретарь обкома обеспечил горожан молоком, яйцами, тепличными овощами, асфальтовыми дорогами, домами, пусть скромнее сталинок из второй реальности, но столь же массовыми, одеждой и обувью местного производства, которую в столице порой принимали за эфэргешную, и рядом других приятных мелочей, благодаря которым Брянск наконец забыл о следах послевоенной разрухи. Свердловчане, которых в это время обеспечили талонами, могли завидовать. Жаль, что хорошие люди уходят, а… Но мы отвлеклись.

На остановке были навес и теплый зимний павильончик для обогрева с киоском под ностальгическим названием "Союзпечать", где куковала продавщица из числа работающих пенсионерок, в синей почтовой форме. Один из стеллажей назывался "Электронные издания"; от вида слимов повеяло милым и домашним. Потертый, когда-то серебряный "Скиф" для нескучности негромко напевал "Регтайм на Титанике": "Мистер Хакли, играй, играй, обещай музыкантам рай…"

— Простите, а это сегодняшняя?

— Конечно! Вы же дату видите!

"Пятнадцатое сентября девяносто восьмого, вторник. Чего-то все время попадаю в ту же дату, что и в моей реальности. С точки зрения астрономии и календарей никак не объяснить. А вот если кто-то перебрасывает техническими средствами… Тогда разумно: тот же климат, время года, адекватная одежда, а то был бы в шортах среди сугробов. Через пару дней праздник, День Города… ну да ладно."

— Спасибо…

Заголовок на первой полосе "Известий" гласил: "Когда начнется война в Европе?"

Не "Не допустим войны в Европе!", а "Когда начнется война в Европе?". То-есть неизбежность войны признавалась официально. "Если завтра война, слепим пушку…" нет, как-то не так пели. И тоже — "если", а не "когда?".

Виктор рассмотрел обложки остальных печатных изданий. На обложку "Огонька" на сей раз попали футболисты с заголовком "Эпоха Яшина возвращается", "Домашняя сеть" собиралась рассказывать о новой поисковой машине "Джульбарс", "Компьютер-инфо" анонсировал обзор мониторов. Зато на обложке "Молодой гвардии" красовался F-117A с красноречивым заголовком "НАТО идет на…" (это полный текст заголовка — прим. авт.), а "Политическая жизнь" вопрошала: "Жители общеевропейского дома — пассажиры "Титаника"?"

"Девяносто восьмой. В девяносто девятом НАТО бомбило Сербию. И тогда наши не вступились. А сейчас точно вступятся. Если сейчас СССР, советская власть и сталинизм — точно вступятся. Как в первую мировую. Чего будет…"

Штаб-квартира бонистов действительно оказалась на чьей-то квартире, на четвертом этаже. Внизу на подъезде уже стояла дверь с домофоном, а возле нее, непривычной новинкой — список жильцов. Такие вешали в подъездах хрущевок в конце шестидесятых, но потом — то ли влом народу было исправлять переехавших, то ли с целью вводить в заблуждение всякое жулье — но только к девяностым они исчезли. Воскресший из небытия список был уже не простой жестянкой, а щитком с окошками, за которыми ставилась распечатка на лазерном принтере. Кстати, в отдельном окошке была дата обновления данных.

Значит, Финозов Г.А. есть Григорий Аркадьевич. Виктор поднял руку, чтобы надавить холодную сталь нужной кнопки на щитке, покрытом серой молотковой эмалью, но на полпути замялся, и вместо звонка почесал себя за ухом, как кота.

"Блин, как на конспиративную явку иду. Вдруг засада или провал… то-есть, наоборот, сначала провал, потом засада. К тому же свидетели. Наверняка запомнят, что я входил."

Подошла маршрутка: как и в своей реальности, Виктор не обратил внимание на номер, увидев на табличке надпись "Дружба"; только здесь таблички были большие и висели в больших проемах над лобовым стеклом, как в старых автобусах.

— Граждане вошедшие пассажиры, просьба приготовить рубль за проезд! — четким голосом дикторши возвестил автоответчик. Возле водителя торчал небольшой ящик кассы с прорезью, куда надо было кидать деньги на черную резиновую гусеницу, что ползла под немного потертой крышкой из прозрачного полистирола, пока пассажиры отрывали билеты.

— Простите, десять рублей никто не разменяет? — обратился Виктор.

— Да это всегда пожалуйста!

"Боже, сколько тут у народа мелочи. Так и у нас когда-то было, а сейчас с какого бодуна она исчезла? Если на вопрос "А вы не найдете девяносто копеек мелочью?" ответить "Нет", у наших продавщиц такая реакция, будто им сделали непристойное предложение в циничной форме."

Кинув заветный рубль и оторвав черный (т. е. отпечатанный черным) билетик, Виктор плюхнулся в самолетное кресло, обтянутое бежевым полиэстеровым чехлом, с кнопкой сигнала остановки на подлокотнике. Квадратный салон с мягкой отделкой цвета кофе с молоком был полупустым. Окна были закрыты, сверху дул воздух из кондишена, а спереди и сзади мурлыкали шоколадные нашлепки колонок. Рядом с Виктором ближнее к выходу кресло заняла светлая шатенка старшего комсомольского возраста, с чуть пухловатыми губами, и фигурой, отличавшейся от пропорций западных фотомоделек того времени в несколько лучшую сторону: в ее стан и упругие бедра в объятьях темно-синего шелкового крепа под раскрытыми, как створки раковины, полами незастегнутой блестящей куртки, была добавлена та самая капля пышности, что встречается у античных статуй и побуждает стремление заронить семя вглубь почвы.

— Канал "Маяк-Авто" продолжает квадровещание программой "Жизнь на колесах". Для пассажиров городского транспорта прозвучат песни в исполнении Наталии Рудиной и Аллы Перфиловой…

Кто такие Рудина и Перфилова, Виктор не помнил, хотя голоса показались подозрительно знакомыми. Да и не до них было.

"Глупо, черт, как глупо все получилось… Не надо было этого приятеля придумывать. Сказать — просто нашел… Ага, а тогда подумает, что украл. Что теперь? Вот верно ж, что жадность фраера погубит."

Рядом раздалась будильниковая трель. Теплородная шатенка вынула из сумочки мобилу — оранжевую, с выдвижным вниз, как шея жирафа, микрофоном.

— Да. Я уже на моторе еду. Все.

"А, вот что такое мотор. А в семидесятые так такси звали."

— Остановка "Телерадиотовары"! Пассажиров просят заранее подготовиться к выходу! — объявил автоинформатор голосом дикторши брянского радио.

Местность у остановки он не совсем узнал. Район этот в народе звали Макаронка — в честь макаронной фабрики, что появилась здесь к радости местного населения в полуголодные послевоенные годы, а по пришествии макаронного изобилия на советские прилавки была сослана в менее стеснительные условия Фокинской промзоны; название же остановка получила по магазину за квартал отсюда, к которому когда-то заворачивали троллейбусы. Здесь тоже вовсю шла стройка: зеленые довоенные деревянные домики по Дуки были уже снесены (хотя и в реальности Виктора их начали сносить), а на первом этаже новенькой девятиэтажки, прямо возле остановки, красовалась вывеска: "Промкооператив "Коннект". Инновации в информации."

Стеклянная дверь растворилась, и в дверь вошел седоватый мужчина в замшевой куртке и с плоской темно-коричневой кожаной сумкой в руке разговаривавший по пути с дамой лет сорока в новом темном демисезонном пальто. За ним шествовал рыжий заросший здоровяк в очках и нес на плече здоровую бетакамовскую камеру, хищно уставившуюся в пространство блендой объектива и микрофоном, чем-то похожим на глушитель пистолета. И вообще у этой камеры был вид какой-то приблуды из фильма про роботов.

"Дама — это, надо полагать, и есть Полина Геннадьевна, какая-то шишка, седой чувак — Штольц, а это его оператор. Ноут, сто пудов, в сумке. Хотят снимать. А это в мои планы не входит…"

— Простите, Викки… можно куда-нибудь пакеты пока пристроить у вас? А то неудобно.

— Можно в холодильник. И плащ давайте, я повешу.

Вошедшая троица на пару секунд остановилась у вешалки. Дама сняла пальто; ее слегка крупную, но стройную фигуру, словно кисть художника, обрисовывал строгий и элегантный комплект из синего шелкого крепа, состоявший из прямой юбки и жакета на "молнии", лаконично отделанного желтым кантом. Овальное лицо окаймляли длинные прямые каштановые волосы с золотистым оттенком, спадавшие на плечи, а слегка подведенные тонкие брови под высоким открытым лбом создавали выражение строгости. Внешность мужика Виктора как-то меньше интересовала, хотя деловое общение представляло вести именно с ним. Иван, подойдя, что-то шепнул Полине Геннадьевне, та улыбнулась и подвела процессию к Виктору.

— А это наш внештатный консультант по европейской технике, он поможет провести диагностику. Герхард Штольц, Виктор Еремин.

— Добрый вечер, — с улыбкой произнес Штольц по-русски и без акцента, — компьютеры у вас не только удел молодых?

— Гутен абенд, — ответил Виктор, — в информационном обществе не должно быть неравенства.

— О, да, — подтвердил Штольц, — в наших восточных землях это очень актуальная тема. Однако, вот с чем мы к вам пришли.

"И кто хочет поговорить?" — подумал Виктор. "Представители органов? Контакт с иностранцами? Я человек случайный. Проходил мимо, попросили помочь. Много говорил? Ну дык для престижа страны… отпор идеологическим диверсиям, и этим… провокациям. Журналист за невозвращенчество агитировал, смолчать — будет неправильно истолковано. Меня ж никто не инструктировал. Пауль Вольф… может, их заинтересовало, кто такой Пауль Вольф… не условный знак ли? Ну дык из фантастического рассказа. Чьего рассказа, кто автор? Да черт возьми, я и автор, я его сочинил, незаконченный, если надо, сам и запишу, что Наташа рассказала. Да… Дурак был этот Пауль, от такой бабы в горячие точки мотался."

— Я не спешу.

— Идемте.

Через коридор за торговым залом они прошли в небольшую комнату, на двери которой красовалась табличка "Директор". С виду это был обычный скромный офис, в интерьере которого необычно и приятно сочетались цвета кофе с молоком и выгоревшей травы; разве что опять-таки монитор не на столе стоял, а проглядывал в просвет тонированной стеклянной столешницы. Принтера видно не было — на тумбочке, где обычно его ставят, мягко струилась вода в минифонтанчике. У окна высокие металлические стоечки под сидюки служили опорой для вьющихся цветов; на стене висело несколько почетных грамот и дипломов с советским гербом. Вообще цветы располагались по всему кабинету: украшали стол, возвышались из пластиковых кадок на полу, образовывали живописную горочку в углу, свисали из настенных кашпо, и, конечно, обрамляли большое окно с пластиковыми рамами; здесь Виктор понял, от кого шла идея превратить торговый зал в зимний сад. В активных колонках под потолком тихо щебетали виртуальные птицы. Щелкнул автоматический кофейник.

— Извините, если заставила вас ждать, — раздался за спиной сильный, чистый голос. Виктор обернулся и привстал: перед ним была Полина Геннадьевна. Легкий сквознячок от двери от двери донес до Виктора изысканный аромат "Злата Скифов", замысловатый букет-воспоминание о дореволюционной роскоши, где бергамот, пачули и амбра соседствовали с ванилью и сандалом.

Читатель наверняка уже заметил, что в начале каждого попадания главный герой занимается одним и тем же: ищет стартовый капитал, жилье, источник доходов, изучает ОБЖ, то есть, как жить в новом мире и не высовываться, и только потом начинает думать о своей легализации, а уж ситуации, требующие от него высокого гражданского создания и долга, его либо найдут, либо нет. Однако если те же вещи вдруг произойдут с большинством из нас, то-есть, если уважаемый читатель попадет в другую страну, или наоборот, другая страна попадет к нему в результате реформ и демократических процессов, то ему придется заниматься практически тем же. И хорошо, если в бывшей собственной стране не выяснится, что ему заново придется получать гражданство, доказывать, что он не верблюд и вообще не придется учить другой язык, который по демократическому волеизъявлению одного из живущих здесь народов объявлен государственным. Очень мало вероятности, что в первый же день своего пришествия в такой мир наш читатель будет мерить шагами планету с двухручным мечом за спиной, отфутболивая разношенными берцами головы врагов, и каждые сто метров повергая красавиц от восемнадцати до двадцати восьми на нескошенные ромашки. Сэ ля ви.

— Какая крыша? Мы на первом этаже. Да и про верхних не слышал, дом новый.

Кондратьев несколько удивленно смотрел на Виктора. Было семь пятьдесят, немного до начала рабочего дня. В колонках бодро орал старый добрый "Оттаван" — "Hands up, baby, hands up". Вдох глубокий, руки шире… В каком формате, интересно, тут хранят музыку, если наверняка ищут альтернативу Фраунгоферу?

— Простите, я не так выразился. Тут в самой фирме нормально можно на ночь оставаться? Не наезжают?

— Откуда? Это же не гостиница. Если заезд командировочных, они в "Туристе" обычно.

— Еще раз простите, я не в том смысле. Имелись в виду рэкетиры, разборки конкурентов, ну…

— А-а, я ж забыл, что вы оттуда… Нет, у нас же законное предприятие, да еще венчурное. За это и пятьдесят восьмую впаять могут. Диверсия и подрыв курса партии на ускоренную информатизацию. Мы ж на переднем фронте борьбы за выживание Союза. Сможем мы за годы пройти тот путь, на которые капстраны тратили десятилетия и построить информационное общество — от этого нынче зависит, будет ли существовать наша Родина и наш народ. Разве нет?

— Ясен пень! — воскликнул Виктор Сергеевич, поняв из сказанного, что государство за компьютеризацию, как за коллективизацию, любого замочит. А значит, и за него, как проводника курса. Законы законами, но, как показывает жизнь, если за этими законами не скрываются чьи-то интересы — черта лысого кто тебя защитит, какие бы хорошие законы не написали. Тебя изуродуют, и ты еще же и виноватым окажешься.

— Зеленков Дмитрий Константинович, теперь ваш руководитель. Ну, со вступлением в славную семью разработчиков! Вы раньше случайно не на электромеханическом в АСУП работали?

— Не в АСУП. Вообще завод большой.

— Ну, особенно сейчас, когда корпус робототехники за дорогой отгрохали… Не жалеете, что ушли? Хотя, если трудились там, где только бегать с извещениями — правильно сделали. Надо расти. Проходите, — и Дмитрий Константинович пропустил Виктора вперед в дверь. Виктор на всякий случай поздоровался, хотя лица за столами были уже знакомые по обеду.

На улице вновь моросил дождик — мелкий, занудный, такой, что и студит, и зонта открывать лень. На листьях каштанов накапливались тяжелые капли и, срываясь, шлепались в лужи. До Виктора дошло, что он, вообще говоря, сегодня и не обедал, а только ел торт в обеденный перерыв.

"В гастроном надо заскочить, может, какой полуфабрикат есть. Только в какой из — у универмага или ниже по Фокина за книжным? Ладно, разберемся, а сейчас надо рвануть на вокзал в камеру хранения, пока эти артефакты из будущего кто-нибудь не приметил."

Фонтан в сквере на площади Маркса, испытавший в период родовых мук отголоски увлечения в СССР послехрущевским поп-артом, и воплощенный в виде замысловатого, отделанного мозаикой бетонного бассейна, украшенного островком и гротом из строительной щебенки, был отремонтировал и основательно прокачан. Вверх били мощные струи, управляемые электроникой, и цветомузыкальная подсветка, уже включенная, несмотря на ранее время, плавно переливалась в такт Ласту. Не хватало только лазерного шоу.

"А что такое сейчас в Находке?" — внезапно всплыло в мозгу Виктора. "Он сказал — без компа как в Находке. Стоп-стоп… Может, он сказал — как на ходке? На бывшего моряка чего-то не похож. Кто же вы, доктор Зорге, а? Это у нас теперь любая домохозяйка шпарит, как с зоны не вылезала — точно так же как в конце пятидесятых шпарила канцеляритом из "Правды". Тогда — газеты, собрания, радио, теперь — сериалы, Интернет и корпоративная этика. А тут другой рашн спик. Тут типа позднесовковый приличных людей… ну, малось еще повыглаженный. Шрам на руке — выведенная наколка? Сидел? По уголовной? Зачем так сказал? Такие обычно за базаром следят. Проверял, не в бегах ли? И как? Проверил?"

В троллейбус Виктор успел последним… нет, предпоследним. Когда створки дверей уже начали складываться, на заднюю площадку ворвался худой невысокий мужик в довольно новой серо-желтой со стальным отливом болоньевой куртки и с каким-то серым потрепанным лицом. Взгляд у него был какой-то не совсем нормальный для здешней публики.

"На нарика смахивает… А где-то я уже видел сегодня. Стоп. Так это он шел сзади меня на вокзал по мостику, затем я на электричку отвлекся… а возле ячеек его уже не было. Совпадение. А если нет?"

— Простите, не скажете, сколько сейчас времени? — Виктор повернулся с сидящему сзади пассажиру, краем глаза взглянув в сторону задней площадки. Подозрительный кент стоял у дверей, держась за вертикальный поручень, и пытался отдышаться. Форма у него была далека от спортивной.

На остановке "Памятника Артиллеристам" на вьезде в Советский, где на перекрестке высилась на постаменте старая гаубица, Виктор выскочил через среднюю дверь и пошел быстрым шагом в сторону высокого склона, облепленного частными домами, утонувшими в уже затронутой сентябрьской ржавчиной зелени садов.

Мокрый асфальт отражал свет рыжеватых натриевых фонарей над площадью перед драмтеатром. Покрытые влажными пятнами неоклассические фасады вызывали у Виктора ностальгические воспоминания о Вашингтоне — после возвращения советский ампир вызывал у него стойкие ассоциации с курсом новой демократии и памятью о жертвах фермерского голодомора. Не хватало только какой-нибудь мелодии в исполнении банды Тэда Льюиса.

Угловой гастроном отблескивал стеклянными плоскостями окон и приятной вывеской "Дежурный"; он не только не был переделан в магазин самообслуживания, как это практиковалось в советское время, но, напротив, там был тщательно восстановлен послевоенный интерьер, с гнутыми стеклами прилавков, пузатыми стеклянными шарами и короткими цилиндрами для бакалеи и конфет, стройными конусами на вертушке в разделе соков, белыми античными барельефами на голубых стенах и натюрмортами, изображавшими изобилие. Впрочем, то, что лежало под стеклом, очень напоминало брежневский Елисеевский, только обратно без очередей.

Как ни странно, но из услышанного по "голосу" Виктора больше всего понравилась весть об удушении диссидентов. Лично для него это означало, что раз диссиденты удушены, как класс, то мало кому придет в голову подозревать в его, Виктора, словах, это самое диссидентство. Также оставались курить в стороне всякие интриганы и демагоги, которые могли по злобе или от зависти навесить на него диссидентство; если и напишут телегу, то на нее наверху всерьез смотреть не будут. Правда, здесь могут навесить пиратство, но, в отличие от диссидентства, это еще доказать надо.

Утром перед работой Полина Геннадьевна на пять минут собрала персонал в торговом зале, поздравила с Днем Освобождения и сообщила, что райисполком ночью прислал электронку довести до сведения сотрудников, что в Брянске есть пункт по реабилитации лиц, оказавшихся в трудной ситуации, что она и исполняет.

— Ну, как вы знаете, в эти пункты могут обратиться лица бродяжничающие, или случайно попавшие в такую ситуацию, когда нет паспорта и денег, разное там в жизни бывает… Ну, вы знаете, это у нас уже давно есть, почему разослали напомнить, не знаю, может, в каком городе непорядок нашли, вот и кинули рассылку в порядке принятых мер…

К половине шестого он уже был на месте. На входе в парк "Соловьи" фонари по-современному были украшены облепиховыми гроздьями из цветных воздушных шаров и динамик душевно-задумчиво выводил в ритме вальса: "И места помнят брянские про костры партизанские…"

Расклеенные вчера по всему городу афиши обещали митинг с возложением цветов и народное гулянье. Митинг был короткий, и к его началу Виктор не успел; что же касается гулянья, то все, что происходило на широкой аллее до Кургана и рядом, на лужайках, где в реальности Виктора выстроили велодром, было так или иначе заточено под военно-патриотическую тему. Были живые костюмированные композиции, коллективы из Домов Культуры исполняли песни военных лет, причем не только известные, но и такие, что сейчас можно откопать разве что на Совмузыке. Протяжную "Песню брянских партизан" в исполнении фольклорного ансамбля с весьма откровенным текстом — "Под осенним дождем мы врага подождем и растопчем фашистского гада" — сменяла певица в платьице сороковых с плечиками и лирическим фокстротом "Ночь над Ленинградом": тема ожидания любимого с войны была ясна и понятна в разных городах нашей Родины. Рядом примостился книжный лоток; литературы, проясняющий текущий политический момент, Виктор там не нашел, даже какой-нибудь брошюры с судьбоносным выступлением Г.В.Романова, зато было много мемуарно-исторических изданий с зазывными подзаголовками вроде "Впервые публикуются сенсационные документы", книг серии "Военные приключения", в числе которых, между прочим, Виктор заметил элитный богомоловский "Момент истины", и — что особенно его поразило — обилие книжек по боевой фантастике, фэнтези и альтернативной истории.

Полистав несколько произведений этого жанра, Виктор понял, в чем дело: во всех их ГГ, то есть главный герой, был позитивным попаданцем из наших дней, бывшим или действительным кадровым офицером, контрактником, а то и вообще сотрудником госбезопасности, отличником боевой и морально-психологической подготовки, но без качеств супермена. Дальше шло, как обычно: шло описание мира (другого времени, альтернативно-исторического, вымышленной горячей точки или очередного Средиземья), ГГ предлагалось проявить мужество со стойкостью в одном флаконе и выжить в экстремальной ситуации, а потом выполнить какую-нибудь благородную миссию, борясь с историческими захватчиками, вероятным противником, террористами, монстрами, орками или драконами. Попутно читателя ненавязчиво просвещали основам НВП и ГО, разным интересным фактам из истории войн и военного искусства и сообщали ТТХ разных видов вооружения и военной техники. Несмотря на стереотипность, литература хорошо шла среди подростков.

Дом Инги — серый стандартный пятиэтажник из силикатного кирпича с гастрономом-стекляшкой внизу — стоял напротив аптечного склада по Луначарского. Здесь это было одно из тех мест Брянска, где достаточно было лишь одного шага, чтобы, словно из одной реальности в другую, перескочить из большого города в тихий провинциальный поселок. За углом оставалась шумная Красноармейская с ее потоком машин из Володарки и Фокинки, в который вплетались гул и искры троллейбусов, шлепанье и чавканье грузовиков, что неподалеку от этих мест заворачивали на Карачиж, и, наконец, шелест шин вымытых в пригородном автосервисе столичных легковушек, завернувших в наш город с Киевского шоссе. По Луначарского не было почти никакого движения, а чуть подалее по дремлющему асфальту, покрывшемуся трещинками, днем безмятежно бродили куры из частных домов. В этой реальности на улице еще сохранились старые, квадратного сечения бетонные опоры фонарей, на которых, на острых стрелках из стального листа, были редко развешены ртутные лампы; их череда медленно опускалась в подернутую вечерним туманом глубь оврага.

Гастроном работал с восьми до восьми и уже закрывался.

"Хорошо, в дежурный заскочили" — думал Виктор, отягощенный пакетом с массандровским белым мускатом (интересно, на сколько он в нашей реальности потянет, если здесь за семнадцать тридцать? на две с половиной или три с половиной?) и киевским тортом.

Где-то рядом надрывно взвыла сигнализация.

— Черт бы побрал этих автомобилистов!

— А мы спим и не слышим, как у нас угоняют машину. Компания "Витраж плюс" проводит беспрецедентную акцию — окна с усиленной звукоизоляцией по цене производителя…

— Итак, напомню исходные данные… Галерка, не шуметь, сейчас сюда пойдете рассказывать! Значит, исходные данные. Год одна тысяча восемьсот девяностый, задача внедренного от нас прогрессора — развить отечественный автопром. В серию предлагается запустить следующую машину. Четырехцилиндровый ДВС рабочим объемом полтора литра, верхнеклапанный, верхний распредвал. Блок цилиндров чугунный с алюминиевой головкой. Карбюратор, зажигание электрическими свечами, распределение зажигания механическое, бензонасос от распредвала. Теперь кузов: сварной, на кованой раме. Продольные рессоры, тормоза гидравлические барабанные, подвеска шкворневая. Колесные диски стальные, штампованные, покрышки пневматические… простите, шины пневматические, оговорился. Цвет, салон значения не имеют. Ну что ж, Камшевский, теперь рассказывайте, как вы оцениваете данное решение.

— Не слышали? Нашли этого, что ночью дверь взломал. — окликнула его Вика, когда он, вернувшись из Бежицы, входил в зал работы с клиентами через переднюю дверь.

— Поймали?

— Нашли тело.

— В смысле? Его убили, что ли?

— Написали сейчас на ресурсе, где хроника МВД, что обнаружили в овраге, в Судке, в районе улицы Вали Сафоновой, то-есть в нашем районе. Признаки смерти от передозировки наркотиков. Время смерти между пятью и шестью утра. При нем обнаружены инструменты для взлома. Ну, обращаются к населению, просят заявить, кто что видел. Во как бывает.

— Странно.

— Почему странно? — удивилась Вика.

— Если у него была доза, зачем он сюда лез? Или он за час еще кого грабанул, купил у кого-то дозу, ширнулся и отдал концы под кустом?

— Откуда вы знаете, что под кустом? Тоже читали?

— Я не знаю, я овраг знаю, там везде кусты.

— Ну и что? Может, он в бытовку сунулся уже под этим делом, когда ничего не соображал. А потом еще накатил.

— Может. Кто их разберет, этих нариков.

— А вам звонили в отдел. Женщина, — многозначительно добавила Вика.

— Неужели? В наше время женщина, которая звонит, а не связывается по сети — редкость.

— Не всегда. Например, если не по работе и из автомата. АОН определил автомат у общаги строительного техникума. Где кольцо "тройки".

— Интересно. Может, из родственников кто паспорт подвез?

— Не знаю. Ничего не просила передать, сказала, еще позвонит.

— Виктор Сергеевич! — прогудел знакомый хрипловатый голос в трубке, — вам там в выходной работы не подкинули? Можете зайти. Увидите, как сказку делают былью — мы же с вами для этого рождены?

Прописку оформили действительно моментально: похоже, что в светлом сталинском прошлом электронное общество строилось опережающими темпами. До вечера можно было воспользоваться теплой погодой и прогуляться по городу, можно было пойти в кино, посмотреть, что изменилось в краеведческом… При мысли о музее Виктора стукнуло, что теперь, с паспортом, он может пойти в читалку и, наконец, ликвидировать свою политбезграмотность.

— А разве ты не зайдешь? — спросила Инга.

Они стояли у подъезда ее дома. Дождь усиливался, и идти по нему, конечно, не хотелось, хотя и не хотелось злоупотреблять доверием.

— Слушай, вон ты с краю замок. Идем ко мне, высохнешь и чаю попьешь.

— Тогда я сейчас за тортом сбегаю, а то неудобно с пустыми руками…

— У меня электровафельница и я сделала трубочки с кремом.

— Слушай, ну неудобно как-то… Я чувствую себя альфонсом.

— Посмотришь мне радио на кухне. А то, когда крутишь ручку, трещит и пропадает.

— Ну и как тебе?

Сквозь тонкую тюлевую занавеску просвечивал теплый туманный рассвет. Инга смотрела на него, слегка приподняв голову; ее правая рука бессильно лежала у него на груди. Стереоколонки передавали утренний концерт, и из них частой апрельской капелью падали звуки нетленного "Вернись" в обработке квартета "Электрон". Ностальгия по шестидесятым.

— Потрясающе. Ты была просто фантастична. Это… это какое-то искусство, вроде балета.

— Могу написать книгу о вкусной и здоровой пище. Поможешь? Хотя в Союзе все равно не издадут.

— Я одного не пойму: почему же ты одна при таких талантах?

— Наверное, это расплата.

— За что?

— За тех, кого оставила. Давай не будем это уточнять… У тебя на сегодня какие планы?

— В диагностический, сдать все для медсправки.

— Это обязательно надо. Нельзя, чтобы у тебя были конфликты на работе.

— Ну, у меня их собственно и нет.

— Постарайся быть особо осторожен. Тебе сейчас очень важна идеальная репутация. Все остальное мелочи.

— Кого и чего мне следует бояться?

— Себя. Бойся быть не таким, как остальные. Потом все поймешь. А пока у нас еще есть время…

Утро понедельника было свежим и бодрым, несмотря на моросящий дождь и лимонные пятерни кленовых листьев в палисаднике под окном. Вчера, после возвращения из диагностического, Виктор решил просто отоспаться как следует и ни о чем не думать. Открыв глаза и посмотрев в потолок, он внезапно почувствовал себя человеком, прибывшим на курорт в бархатный сезон. Голова была свободной и легкой. Казалось, где-то там, за Луговой, рокочут, накатываясь на берег, зеленоватые волны, чайки кружат над необъятным куполом моря под лучами солца в просвете облаков, и соленый ветер бросает на гуляющих по бульвару мельчайшие, пахнущие йодом, брызги.

Утро понедельника было светлым и радостным, как именины. Виктора дооформили на ставку в две минималки, оформили койку в общаге "Электроаппарата" и отправили документы в собес на продкомпенсацию, подъемные и очередь на квартиру в дом соцбыта — последнее с ходатайством, как работнику предприятия ИТ-отрасли.

Утро понедельника готовило увлекательные сюрпризы. Зеленков дал новое задание съедить на "Тринитрон" вживую поговорить с заказчиком. "Тринитрон" был дочерним предприятием завода "Литий", создан недавно, АСУПовцы туда не вошли, и заказчик путался в том, чего же он хочет от новой версии. По той же причине они у себя перемудрили на сервере, и общаться по "ирке" не выходило.

Попутно Зеленков выдал Виктору план роста его заработка до трех минималок (романовская минималка, по оценкам разных экспертов, составляет от половины до двух третей средней российской зарплаты 2010 г. — прим. авт.). План чем-то был похож на игру, где можно было прокачиваться разными способами — стаж, подача рапредложений с подтвержденным эффектом и без, аттестации, вклад в базу знаний фирмы, в организацию труда, коэффициент трудового участия, среднее время работы без ошибок, активность в новаторской тематике первого уровня, т. е. с выходом на патентование решений, и еще целый ряд возможностей засветиться, включая такие вещи, как рекрутирование в фирму ценного персонала. Подсчет результатов выглядел довольно сложным, но к нему прилагалась примитивная прога с текстовым интерфейсом, погоняв которую, каждый мог оценить лучшие способы своей прокачки. Ценным в этой системе, по мнению Виктора, было то, что она давала возможность роста даже тогда, когда лучшие темы поделены другими, что делало менее острой драчку за темы.

Длинные и короткие "двойки" регулярно подкатывали со стороны Мясокомбината. Самое лучшее в личном плане, размышлял Виктор, отходя от внезапно нахлынувшего чувства обиды за свою реальность, это здешний троллейбус. Он как метро — не надо думать, когда придет, подошел к остановке, и вот он уже услужливо подкатывает; подхватил людей и понес их, как волна жизни, в другой район, как в другой мир, где все похоже, но по-новому, и тебя не знают соседи, и улыбается в ответ встречная девушка, потому что у нее тоже хорошее настроение.

На задней площадке вагона тусовались грибники с корзинами из ближнего леса за конечной — стеснившись в стороны и распихав по углам свои причандалы, они со светлыми лицами смотрели на золотистую коляску на двух близнецов, которую качала женщина в плаще. Ближе к середине галдели школьники в юнармейской форме цвета морской волны — слет какой-то, наверное. Домохозяйки и пенсионеры, традиционно входившие "через переднюю"… Виктор смотрел на пассажиров и вдруг почувствовал острую зависть к ним, ко всем, кто смог здесь так нормально и безмятежно устроить свою жизнь.

— Ну проходите, проходите. Жду с нетерпеним, — на этот раз у Мозинцева появились какие-то черты услужливости и заискивания, и он даже помог Виктору снять плащ, что вызвало не совсем приятные впечатления. Если так заискивают, значит, что-то хотят получить.

— В кресло присаживайтесь, поговорим, — сказал Егор Николаевич, садясь на диван и положив ногу на ногу. Как проверка прошла?

— Какая проверка?

— Ну, вы же бегали к "России" паспорт показывать. Нет, нет, я не обижаюсь, правильно. Осторожность никогда не мешает. Мир велик, людишек в нем много, и все разные. Правильно. И ход интересный — карманники подменили. Конечно, если есть люди, которые вашу личность засвидетельствуют.

— Собираетесь воспользоваться?

Мозинцев усмехнулся, откинулся назад, и положив левую руку на спинку стилизованного под старину дивана, стал поигрывать пальцами по темной дубовой резной окантовке.

— Да пока нужды нет. И, скорее, всего не будет. Вы, верно, сгораете от нетерпения, что за выгодное дело наклюнулось? Деньги вам сейчас для обустройства обязательно нужны.

— Почти сгораю.

— Десло несложное, и, самое главное, никаких проблем с законом. Даже законнее, чем по знакомству ходить и отломившийся штеккер от антенны подпаивать. Вам знаком этот человек?

Мозинцев встал, вынул из ящика комода фотографию и положил ее на журнальный столик перед Виктором.

— Сядьте в кресло, — жестко сказал Мозинцев, указав стволом "Байярда" в нужном направлении.

"Удивительно. С пестиком и на "вы". И откуда он достал эту семейную реликвию?"

Виктор Сергеевич спокойно подошел к креслу и сел, откинувшись на высокую спинку и положив руки на подлокотники.

— Нервы, Егор Николаевич. Ствол без глушака, дом хрущевский. Услышат.

— Не верите, что выстрелю?

— Верю. Штыру-то кто замочил?

— Штыру я не мочил! — внезапно охрипшим голосом воскликнул Мозинцев. — Штыра дурак! Ему дали куш, он должен был на дно лечь! А он марафет достал и коньки отбросил!

— А следствие прорабатывает версии о насильственной смерти.

— Кто сказал?

— Егор Николаевич, не у вас одного знакомства. Кстати, о том, что я пошел к вам, знают. В вашем возрасте в бега ударяться… Кстати, заведите себе нормальный ствол. Лучше ТТ, он мощный, и потом выкинуть не жалко.

— Откуда такие познания у компьютерщика?

— Там, откуда я прибыл, у всех такие познания. "Спрут" смотрели с комиссаром Катаньей? Тихое и скромное место по сравнению с нашим РФ.

— РФ — это что?

— Российская Федерация. Союз распался, начался, как пишут в газетах, криминальный передел собственности. Так мы продолжим за наш бизнес? Тогда ствол уберите.

— Ладно, — Мозинцев сунул пистолет в карман жилетки. — Бежать вам все равно некуда. А насчет бизнеса — мы и так знаем, где диск. В камере на вокзале. Даже номер ячейки знаем.

— Отлично. Взрывотехников уже послали?

— Каких взрывотехников?

— Ну, я же не такой дурак. Заминировано там.

— Только не надо говорить, что вы бывший офицер ГРУ. Не верю.

— Не офицер. Это, Егор Николаевич, обычные реалии нашего бизнеса. Взрывать друг друга, киллеров нанимать, на худой конец, просто с гранатой в бардачке ездить, для безопасности. Что, не верите? Зря… Вас бы к нам на недельку. Беспредел у нас, в натуре. Вся страна между бандитов поделена, да еще и террористы, вот то, что вы по телику смотрите в Пакистане, то теперь у нас. Пояс шахида знаете? Берут пояс, зашивают взрывчатку, шарики, чтоб осколков побольше, промывают мозги бабе, чтоб ничего не соображала, надевают пояс — и куда народу больше. В метро, на базар или еще куда.

— Это что, как Индиру Ганди, что ли?

— Какая Ганди, у нас тут этих Ганди… Вы знаете, что у нас две войны в Чечне, резня в Абхазии, в Средней Азии войны?

— Не верю. Фуфло это.

— А в XP верите? Ладно. Сейчас дам вам код, идите и вскройте ячейку. Нет вас — нет проблемы.

Темнело, синие сумерки окутывали город, и на затянувших небо облаках отпечатывались горящие вывески крупных магазинов, смотревшие с крыш на подгоняемых ночным холодом прохожих.

Светло-серый ижевский бюджетничек с надписью "Прокат" над нишей заднего колеса на миг остановился у светофора на перекрестке возле универмага. Инга сидела за рулем, позади нее — Виктор и Мозинцев.

"Выскочить здесь? Тут же здание МВД. А, черт, они же теперь тоже на Кургане. А этот дурак выстрелит. И потом они с диском меня не замочат? Если им нужен я, то нет. А я нужен скорее Инге, Мозинцеву куша с диска хватит, особенно если мою долю поделить. Инга… Вряд ли это просто частное лицо. Так уж эти журналюги взяли и посреднику доверили. Звонок от Мозинцева был практически сразу после отбытия Штольца в фатерланд. Штольц знает Ингу Лацман, раз доверяет ей такую сенсацию, Инга чем-то страшно ему обязана, что не сливает инфу другим, Инга знает Мозинцева, им с Мозинцевым документы достать раз плюнуть…"

Инга дотронулась до сенсора приемника. Из акустики донеслось попурри на тему мелодий из "Ва-банк". Похоже, она тоже нервничала. Светофор переключил свет; пискнуло и засветился указатель на дисплейной панели. Инга мягко вдавила педаль, и автоматическая коробка послушно отозвалась на это движение сапожек. Через мгновение они уже опускались вниз по Фокина, чуть задержавшись возле "зебры" у гастронома, где в свете фонарей через улицу беззаботно спешила стайка молодежи; какая-то девушка, обернувшись, помахала машинам.

"Выскакивать глупо" — решил Виктор. "Глупо, потому что это наверняка ожидает Мозинцев. И нападения в удобный момент он ждет. Это предсказуемо. А что непредсказуемо? То, что имеет другие объяснения, чем попытка к бегству."

Он скосил глаза на автомобильный навигатор: это была бюджетная модель, с монохромным экраном, где на черном фоне крупными пикселями сияли травянисто-зеленые линии, но место и маршрут движения она показывала абсолютно верно.

— Смотри, чтобы хвоста не было, — сказал Мозинцев Инге, когда они проезжали по дамбе нового, стального моста через Десну, как раз неподалеку от того места, где в третьей реальности машина с Виктором попала в засаду.

— Все нормально, — ответила она, — заворачиваем на площадь.

— За диском идем вместе, — сказал Мозинцев Виктору, — Инга в машине ждет у остановки.

— Хорошо. Только под руку не говорите, а то не ту цифру введу.

— Курите?

— Нет, спасибо.

Проверка, нет ли привычек, подумал Виктор. Чем меньше у людей привычек в такой ситуации, тем лучше. Неизвестно, в каком качестве он здесь. Хотя его только что спасли от смерти. Еще бы знать, рисковали они жизнью ради него или того, чего он может и не иметь, и что ему светит при не оправдавшихся надеждах.

Утро настало, как обычно. В креслах сидели уже другие охранники. Из окна, за тюлевой занавеской, было видно, как на фоне чистейшего голубого неба золотится воздушная филигрань вершины старой березы, заботливо сохраненной здесь строителями. Ветви, словно пряди женских волос, покачивались на ветру, и с них срывались, и, кружась, опускались в глубину двора светящиеся под солнцем листья.

"Какая прелесть!" — подумал Виктор. "Сколько раз видел подобную вещь, но только сейчас понял, что за сказочная красота бывает рядом с человеком."

К вечеру после ужина — на этот раз в столовой, по талонам бесплатного питания для командировочных — его снова проводили в "убежище". Число охранников оптимизировали до одного. Почему — Виктор, так и не понял, как и того, что значит "бесследно исчез".

После ясной ночи утро выдалось туманным. Светлана Викторовна закрыла форточку, чтобы сырость не заползала в кабинет.

— Как освоились с техникой?

— Все гениальное просто, — ответил Виктор, — странно только, что у нас не стали развивать это направление. Знаете, тут у меня за ночь кое-какие соображения возникли, вы не возражаете, если я ими поделюсь?

— Конечно. Я слушаю.

— Вы вчера сказали, что стрелявший исчез бесследно. В каком смысле бесследно? Просто опытен и не оставил следов?

— Это соображения или вопрос?

— Это вопрос, на котором строятся соображения.

— Хорошо. Он исчез бесследно в прямом смысле. Когда поднимался на чердак, видеонаблюдением зафиксировано, куда делся — ни в одной записи нет. На крышу не вылезал, внутри не спрятался, никаких ходов нет. Исчез. Постойте… Вы думаете, что…

— Я думаю, что. Он открыл огонь и ушел через точку перехода.

— Оружие и боеприпасы были брошены метрах в двадцати от огневой позиции. Кстати, все из нашей реальности. Получается, с оружием перейти нельзя? Тогда все понятно.

— Оно разбирается в оружии? "В Зону нельзя ходить с оружием…" Или он думал, что нельзя…

— Интересная версия, Виктор Сергеевич. Хроноагент — наемный убийца… Мы ее еще не отрабатывали. Но пока в ее пользу только нелогичность фактов. И еще вопрос — кто и зачем?

— А если тот же, кто и посылал?

— А зачем?

— Вы не рассматриваете варианта, что я могу быть только прикрытием для основного хроноагента? Меня перебрасывают к вам, я тут же оставляю кучу следов, ЦРУ высылает своих людей, вы по их следу выходите на меня, все силы задействованы, а в решающий момент — бац! — ни хроноагента, ни киллера, ничего. А настоящий агент спокойно действует.

— Какие у вас основания так считать?

— Слишком много улик. Зачем, например, мне подбрасывают монету? Хотят показать, что мне жандармерия прислала черную метку? А вызов по телефону на Володарку? Если бы я повелся, это бы выглядело так, как будто я имел с кем-то разговор в лесу на выезде.

— Занятно, хотя и пока бездоказательно…

— Да, как и предположения насчет того, что должен скорректировать хроноагент.

— Что за предположения?

— Исправить последствия действий первого хроноагента.

— Вы считаете, что был первый?

— Я не помню случаев в истории, чтобы ваше ведомство бросало столько сил на никем не доказанные гипотезы и разрабатывало целые теории. Либо был хроноагент, либо была достоверная информация о нем.

— Вы считаете, что своей версией ввожу вас в заблуждение? — спросил Виктор.

— Я считаю, что кто-то всех нас пытается водить за нос. Вас же не обязательно убивать физически. Следствие поручат опытным сотрудникам, они быстро придут к выводу об инсценировке, и получаемые от вас правдивые и искренние сведения будут рассматриваться нами, как дезинформация. Вас планировали убить информационно. Понимаете?

— То-есть вы бы капитулировали?

— Те, кто устроил ваше попадание, точно выбрали время. Во-первых, в СССР грядет смена власти — а вы тот фактор, который может спровоцировать групповщину и драчки между лидерами. Во-вторых, внешний кризис и формально угроза термоядерной войны — хотя с американцами уже идут переговоры создать общие глобальные силы безопасности. Ядерные технологии расползаются, и не только они. В руках террористов или авантюристичных политиков в будущем может оказаться оружие, не менее опасное, чем ядерное, но более компактное и дешевое.

— Что за оружие?

— Эту информацию мы вам предоставить не можем. Если у вас его еще не создали и не применили, то лучше, если утечки не будет. На чем мы остановились… В-третьих: скоро понадобится новая перезагрузка системы. Информатизация и наноинженерия создадут новый уровень производительных сил, и ему понадобится новый уровень производственных отношений. Исследования уже идут, и вы — информационный фактор, который может существенно повлиять на выводы.

— Значит, в меня стреляли, чтобы вы решили, что я дезинформатор. Теперь, чтобы ввести противника в заблуждение, вы сделаете вид, что поверили мне, и будете держать у себы по программе защиты свидетелей. Я правильно понял?

— Нет. Где-то завтра-послезавтра вы вернетесь на работу.

— Это все имущество?

Пожилая худощавая комендантша соцдома "Парус" переводила взгляд с ордера на Виктора и обратно.

— Пока да.

— Повезло вам. В общежитии неделю не пожили, сразу социалку. Хотя по стажу. наверное, уже полагается?

— Да. Но мне не по стажу, мне с учетом условий работы и приоритетной отрасли. Ну и, честно говоря, пришлось похлопотать.

— Все равно повезло… Вот, ключи. Четыреста двадцать шестая, запомните. У нас нумеруют по этажам, как в учреждениях. Квартера меблирована, свое что покупать хотите, сдадите, чтоб на вас не висело.

— Это хорошо. На западе тоже меблированные комнаты сдают.

— Я знаю. У них там вода дорого. И электричество. Идемте туда, там лифт.

— А мебель по крупному я пока брать не буду. Сначала квартиру — кооператив или кредит, а потом уже мебель.

— Если хотите свою квартеру, сперва женитесь.

— Холостым нельзя, что ли?

— Вот непонятливый-то… Дешевле выйдет! То на одного пятнадцать метров полезной берете, а то на двоих двадцать, оно ж на каждого дешевле и кухня большая. Да и то кухня у нас тоже нормальная. Экспериментальный комплекс.

Последнее время жизнь Виктора напоминала чат.

Как он дошел от "Паруса" до северных проходных "КПЗ", в памяти особо не отложилось. Ни один нормальный человек не может жить ожиданием того, что с ним в любую минуту должна случиться какая-то гадость. От этого хочется уйти, занять себя чем-нибудь, взяться за новую работу, которую уже давно замышлял, или, наоборот, подбить хвосты на том, что уже на выходе, выполнить кому-то данное обещание, или, наконец, просто погладить выстиранные вещи. Вроде бы был еще один способ — считать, что гадость уже произошла, но Виктор этого не понимал и не умел.

Аллея появилась, верно, лет пять назад на месте куска летного поля; частый ряд свежепосаженных кленов еще не создавал тени, красивые голубые ели (как их только не срубают здесь на Новый Год?) выглядели детьми в шубках с капюшонами, стоящими посреди больших палисадников, где, ближе к окнам, уже приютились привычные кустики сирени и жасмина для деревенского аромата. Ближе к тротуару качались под ветром солнечные россыпи мелких осенних хризантем, а по серо-голубому небу, что разбилось по мелким лужицам у края дороги, пробегали круги от редких капель дождя.

"Что ты осень, наделала с нами…"

"А что-то я не видел здесь частных заводов", думал Виктор, возвращаясь обратно в "Парус", "может, это все только пропаганда?"

А с другой стороны, подумал он через минуту, госсобственность здесь не растаскивали, стало быть, накопление пойдет медленно. Да и многим ли нужен этот бизнес? У нас в него идут по трем причинам. Одна часть людей идет, потому что иначе не заработать даже на нормальное жилье, или же не хочет иметь над собой всяких уродов. Большинство таких бизнесменов крутят баранки "газелей" и стоят на рынке, будучи, по сути дела, самой бесправной частью пролетариев, без социальных гарантий и, главное, перспективы. Просто на что-то заработать и найти более спокойное дело. Вторая часть бизнеса живет добычей любой ценой, не считаясь ни с кем, и лучше бы ее не было. И, наконец, есть третьи, их немного, и ими оправдывают существование частного бизнеса, как такового. Это люди, которые хотят реализовать какие-то новые идеи, задумки; обычно они много пашут, больших богатств не достигают и при встрече через пять минут начинают клясть нашу налоговую систему, взятки, бюрократизм, законы, депутатов, партии, и, наконец, сырьевых олигархов, которые многое могут изменить, но не хотят. Глядя на третью группу, рассуждал Виктор, поневоле задумываешься, чем же было бы хуже для них здесь, в СССР, где от бизнеса очень жестко требуют социальной ответственности, но — предсказуемо, ибо требуемое определяет государство… да, именно государство, организация, а не первый встречный дурак, облеченный властью, который это государство собой заменил. И вообще, что лучше для этой части бизнеса — диктатура трудящихся, которая требует только ум и порядочность, или диктатура жадных идиотов, что ищут лишь возможность обобрать или вообще отобрать? Первая категория бизнесменов в здешнем СССР с удовольствием сменила бы бизнес на хорошо оплачиваемую работу с гибким графиком, а что до второй, то раз ей на всех наплевать, то и всем на нее наплевать тоже.

— Идемте туда. Быстрым шагом. Вы чуть впереди. На полкорпуса. Следите за движением.

— Думаете, провокация? — спросил Виктор.

— Увидим. Нас прикроют…

Виктор занес ногу, чтобы перейти дорогу напрямик.

— Не здесь! К переходу!

— Зебра спасет?

— Там визеры. Не бегите.

— Никак не могу привыкнуть, что на кухне нет второго телевизора.

За окном сыпал неторопливый осенний дождик, постукивая каплями по карнизам. Виктор раскладывал в гостиной небольшой стол — книжку: ужинать решили здесь. Телек, который здесь привычно примостился в углу на тумбе с видеокассетами, вещал о происшествии в Израиле: группа хасидов-фанатиков набросилась с ножами на участников гей-парада. Две категории жертв холокоста оказались не в состоянии жить в одном обществе. Попутно, не совсем к поводу, телекомментатор вытащил палестинскую проблему, драку в кнессете, а заодно и сексуальное рабство, которому на земле обетованной подвергали женщин, нелегально вывезенных из восточноевропейских стран, недавно ставших на путь демократии. К положительным аспектам израильской политики было отнесено расширение сотрудничества с СССР в вопросах борьбы с международным терроризмом. Но мысли Виктора были далеки от международной политики.

Лем ошибался, думал Виктор, бытовая обстановка прогрессирует гораздо медленнее. Вот эти массивные березовые стулья, например, вполне могли быть и в начале пятидесятых. Никаких супер-кресел трансформеров. Видимо, человека тянет к чему-то естественному, что создает иллюзию уверенности и покоя, а, значит, безопасности. "Удовольствие, покой, безопасность…" Формирование советского человека приличной мебелью?

Вопреки ожиданиям, Виктор проснулся с необычайным ощущением бодрости. Комната была наполнена чуть прохладным воздухом, таким чистым, как будто вокруг был не микрорайон, а сосновый лес; в ванной отчетливо чувствовался йодистый запах моря и водорослей. Романовская "Алушта", по видимому, теперь действительно служила только процессу правильного пищеварения.

По первому каналу ТВ шла утренняя гимнастика с элементами аэробики для разных возрастных групп, и Виктору просто захотелось помахать руками и попрыгать вместе с девушкой на экране, почувствовать, как все тело наполняет ощущение свободы и тепла. Зарядку сменили кадры новостей о том, как страна встает вершить новые великие дела, и Владивосток уже отчитывался пройденными метрами туннеля на Сахалин. Казалось, что понятие серых будней не существует, что все вокруг делают что-то такое, о чем потом можно будет с упоением рассказывать всю жизнь; хотелось скорее влиться в этот поток, чтобы успеть поучаствовать в сотворении мира.

— Значит, коммунизм не построить… — рассеянно произнес Виктор свою мысль вслух. Впрочем, в обществе, где умеют читать мысли, таить их особенно незачем.

— Что вы сказали? — переспросил Степан Анатольевич.

— Да так, подумалось…. Раз возникают новые классы — выходит, коммунизм не построить.

— А кто вам сказал, что коммунизм строят? — спросил Веничев.

Заведующий лабораторией по революционным бомбам вдруг вошел в какое-то радостное внутреннее возбуждение, словно хотел показать сюрприз; от волнения он стал даже машинально почесывать нос.

— Нну… все… и Маркс говорил.

— Минуточку! Подойдемте к терминалу!

Веничев потыкал пальцами в клавиатуру, и через минуту в браузере высветилась цитата:

"Коммунизм для нас не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразоваться действительность. Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние. Условия этого движения порождены имеющейся теперь налицо предпосылкой. Маркс К. Немецкая идеология // Собрание сочинений. Т. 3. — С. 34."

— Видите! Для Маркса коммунизм — это не строй! И его не строят! Это процесс, который висит в оперативке и убивает процессы социального расизма. Это, если хотите, антивирус.

— Простите, а как тогда называется то, что строят?

— Простите, а вам не наплевать на то, как оно называется? Что бы ни строили — главное, чтобы это было именно то, в чем нуждается общество сейчас, а не когда-нибудь после тяжких лет страданий. Вот, например, большевики ликвидировали крупную буржуазию. Но осталась частная собственность, буржуазия в форме использования административного ресурса партийно-хозяйственной номенклатурой и дельцами теневой экономики. То, что мы делаем сейчас — строим систему, в которой этой новой буржуазии не находится места. Вот так мы делаем шаг за шагом к этому самому бесклассовому обществу, о котором вы говорили. В какой форме мы это делаем? В той, которая полностью соответствует условиям точки, из которой вышли.

— А, простите, Хрущев как же? — перебил Виктор, ошарашенный этой новой социальной геометрией.

— Хрущев? Хрущев говорил, что он строит коммунизм. На самом деле он выращивал химеру в виде потребительского общества, которое переплюнет Америку по мясу и холодильникам, и которое должно питаться соками идей всеобщего равенства и братства. Братство потребиловку не оплодотворило! Поэтому мы смотрим на реальные интересы людей. Сейчас не пятидесятые, и мы уже не можем так опираться на крестьянские привычки к общему труду, как вы это видели во второй реальности. У нас население уже съехало в города, изменило жизнь, приучено к потребительскому мышлению. Поэтому мы и должны использовать это потребительское мышление, но, Виктор Сергеевич, не давать ему принимать ваших уродливых форм и не культивировать его развитие дальше. Мы ищем разные формы, как возвращать обратно народу созданные им ценности.

Веничев налил себе в стакан негазированной "Брянской минеральной", проглотил залпом и продолжал:

— Через кооперативы, через государственные акции, через централизацию финансов и кредита, через участие рабочих в управлении, через изменение стиля управления и выдвижения управленцев; разными тропинками и дорогами идут наши люди к будущему, но идут они ради себя, ради семьи, соседа, родных и близких, чтобы каждый видел, как это нам же нужно, а не политическому руководству. А как назовут — пусть историки думают.

— Хм, а что же тогда нужно политическому руководству?

— То же, что и вам. Вы работаете с заказчиками и руководство работает с заказчиками, с обществом. Основной заказ — борьба с угрозой социального расизма, внешней и внутренней.

— Извините за наивный вопрос: а что же тогда, коммунизм, выходит, возможен с любого момента? И даже в нашем обществе?

— Должен быть с любого момента. Иначе какая же это теория?

— Постойте, это как же… Должна же быть какая-то сознательность, чтобы давать бесплатно…

— Да поймите же, наконец, коммунизм не в том, чтобы бесплатно давать, а в том, чтобы отнятое возвращать. По справедливости и, что важно, без лишних жертв. А бесплатность — это надо изучать, как меняется общество, мотивация людей… Впрочем, как вы заметили, троллейбусы у нас все же бесплатны и тем не менее ходят.

— А все-таки, когда можно будет распределять, ну, скажем, колбасу по потребностям?

— Когда общество сочтет это справедливым. Все экономические законы держатся на существующих в обществе понятиях о справедливости. Даже цена на свободном рынке. Обмен товарами совершается на тех условиях, которые обе стороны полагают справедливыми. Кстати, ПО у вас бесплатное есть?

— Есть, но…

— Никаких "но". Коммунизм всегда рядом, его надо просто видеть и сеять его там, где есть условия ему взойти и созреть.

— Вот твоя сумка.

Это была авоська из синтетической рогожи, вроде тех, с которыми у нас ездят продавцы на базар, с большой желтой эмблемой "Брянскспорттурпрокат" на боку.

— Ты все проверь, вдруг размер или не тот. А то будешь суетиться в последний момент, — настояла Доренцова.

Виктор вынул из сумки зеленый литой резиновый сапог с невысокими голенищами и одноразовой бумажной теплой подкладкой заместо портянок, и посмотрел на подошву.

— Мой размер.

— Куртку, брюки, ножик для грибов…

— Ножик тоже моего размера?

— Раскладывается или нет. Одежда ношеная, после химчистки. Ярлыки и штампы прокатного пункта на месте. Квинтанции в кармане сумки, оформлены на прокатный пункт возле гостиницы "Турист". Компас Андрианова наручный, полевая сумка через плечо внутри прорезиненная, в ней фонарик, спички, соль, галеты, шоколад, фляга, малая аптечка, перевязочный пакет, нож-трансформер туристский…

— А это зачем?

— А это в Союзе положено туристу брать в лес, вдруг заблудится. Как аптечка для автолюбителя.

— Как попаданец, я могу этого не знать.

— Это тебе объяснят в прокате. Кроме того, ты сообщили в ГО по терминалу, когда идете в лес. Если горожане идут в лес далеко от дома, они это обязаны делать.

— Жаль, что тебя там не будет, — задумчиво произнес Виктор, когда осмотр подошел к концу, — там сосны и такой воздух…

— Нет, это из проката, — ответил Виктор, — знаете, дачи своей пока не завел, да и много одежды хранить негде. А ваша с военторга?

— С него, родимого, — согласился незнакомец, продолжая чеширски улыбаться. — Простите, не найдется ли у вас одолжить антиникотиновой сигаретки?

Виктор проглотил внезапно появившуюся слюну.

— Сигарет нет. Могу предложить мятные леденцы, — и, заполняя наступившую паузу, добавил, — если только их дома не забыл, знаете, торопился…

— Не надо, — остановил его незнакомец, — признаться я хотел спросить немного другое: нельзя ли позвонить по вашему мобилу? Я возмещу расходы, я понимаю, что это дорого. К сожалению, мой что-то подвел, наверное, аккумулятор, я в этом не очень разбираюсь. Извините, что так, окольным путем…

— Да ничего, только трубы я не взял. Вещь дорогая, вдруг потеряю или обчистят. А возле леса я с детства живу, привычно как-то.

— Это точно, — ответил незнакомец и усмехнулся. — Я вижу, вы меня узнали. Вам ведь показывали мое фото?

— Фото? Я был знаком с вашим дедом. Ваш дед — Борис Галлахер, верно?

— Откуда вы знаете?

— Встречались в Вашингтоне в тридцать восьмом. Когда я ездил к президенту Лонгу, — равнодушно произнес Виктор. — А что у вас дресс-код не совпадает?

— Что? Ах, это… — и Галлахер взялся рукой за куртку, невозмутимо проглотив фразу Виктора насчет Лонга, — извините, упустил из виду. Я ведь все-таки представитель деловых кругов, а не Пирс Броснан. А вы, однако, подозрительны.

— Естественно. Кто мне даст гарантию, что это не провокация КГБ?

— Вы ждете провокацию КГБ?

— А вы не ждете? Мало ли, какие у них планы. Поймать, например, парочку иностранцев, объявить шпионами, получить награды. Тем более, после такого бэтла.

— Вас допрашивали в КГБ?

— Да. Хотя немного странно.

— Что странно? И вообще, что спрашивали?

— Все о гражданке Ласмане. Когда познакомились, при каких обстоятельствах, когда встречались, о чем говорили.

— И что вы рассказали?

— Все. Кроме самого интимного.

— Ну, значит, не все, раз вы здесь.

— Я же говорю — кроме интимного. Знаете, такое впечатление, что обо мне у них данные уже были.

— Хотите сказать, их интересовала Ласмане, а не вы?

— Да я ничего не хочу сказать, просто спрашивали о ней, взяли подписку о невыезде и больше не вызывали.

— У вас не возникало впечатления, будто покушение инсценировано?

"И этот туда же…"

— У меня каких только впечатлений не возникало. Это не могли быть ваши люди? Или конкуренты?

— Что значит "мои люди"?

— Значит, что значит. В нашей реальности в России того же киллера нанять нет проблем, были бы бабки.

— Ну, в вашей… Не беспокойтесь, ни я, ни мои компаньоны не имеют к этому никакого отношения. Но в любом случае я бы Вам не советовал задерживаться в гостеприимном Союзе.

— Советуете сматывать и побыстрей?

— Пока не раскусили. Скажите честно: вам здесь нравится?

— Скажу честно: был бы аборигеном, был бы патриотом. Для местных здесь спокойно. И даже в чем-то комфортно. Как в монастыре.

Галлахер расхохотался.

— Как в монастыре… Верно. Но вы многого не знаете. Главного. Вы не знаете, почему этой страной руководят не дураки.

— Ну и почему же?

— Это просто. Состояние постоянной угрозы.

— Что-то не чувствую.

— Ну, вам-то откуда… Вы простой советский человек, вы должны получать радость от творческих успехов и перспектив роста. Речь о верхушке этой страны. Официальную версию про сталинизм слышали?

— Да. Что-то вроде рекламного слогана. Сталин архетипичен.

— Вы слышали не все.

Добравшись до дома, Виктор без сил упал на диван и долго глядел в потолок, стараясь ни о чем не думать. Сказывалось напряжение. В лесу его не убрали, какое-то время по дороге из Шибенца в это не верилось — мало ли, вдруг это сделает другой человек, прямо на глазах у всех из какой-нибудь стреляющей авторучки, как в старом шпионском боевике от "Грузия-фильм", — и только здесь, в четырех стенах, к нему пришло осознание того, что встреча прошла и он остался жив.

Под боком оказался пульт от телевизора, вызывая неудобство. Виктор вытащил его, и, чтобы отвлечься, нажал первую попавшуюся кнопку. Седого усатого человека в окружении журналистов, что появился спустя десяток секунд на экране, он узнал сразу. Это был Руцкой, он как-то даже в Брянск приезжал.

— Ну что я могу сказать? — четким командным голосом заявил вице-президент двух реальностей. — В военной реформе еще много чего недоделано. Например, наша армия — это армия мирного времени. А в армии мирного времени самые талантливые полководцы всегда оттираются серой массой. В военной науке мирного времени господствующие высоты захватывают болтуны и бездари. Вот вы спросите, почему в сорок первом немцы дошли до Москвы? Спросите!

— Действительно, — переспросила его журналистка в светлом брючном костюме, — ведь у нас вроде к войне готовились?

— А вот я вам скажу почему. Во-первых, наши военные теоретики и генералы оказались неспособны вооружить Советскую… то-есть, Красную армию, необходимым оружием. Во-вторых, эти военные теоретики и генералы оказались неспособны подготовить нашу армию как в тактическом, так и в организационном плане. В-третьих, в начале войны значительная часть высшего комсостава предали Родину и не исполнили свой долг и присягу. И только потому, что наша страна была коммунистической, а возглавлял ее самый талантливый коммунист, товарищ Сталин, это спасло народы мира от угрозы фашизма!

"В прошлый раз у него Радугин был", подумал Виктор. "А теперь, наверное, Мухин?"

— Если армейская, если государственная система бюрократична, — продолжал Руцкой, — то высшие должности — это та прорубь, в которую всплывает дерьмо. Тут предстоит еще разбираться и разбираться. Я против того, чтобы чернить армию. На высоких должностях есть люди толковые, грамотные, способные, которым можно смело доверять любое задание. Но есть и вчерашние прокисшие щи!

"Новую волну репрессий, что ли готовят?" Выступление Руцкого неприятным образом подтверждало версию Галлахера. Виктор вздохнул и переключил канал.

На другой программе шел телефильм из западной жизни, и за кадром кто-то пел голосом, похожим на Гребенщикова:

Похолодало за неделю, думал Виктор. В прошлую субботу днем пятнадцать-двадцать, а тут на тебе — "днем в Брянске до семи градусов выше нуля, переменная облачность…" Хорошо, что хоть вечер без дождя. Такое впечатление, что планета остывает. Ну да, так оно и есть, осень, земля остывает… но как здесь, в этой реальности будет весной, он уже не увидит. Будут ли, как прежде, желтеть на оттаявших полосках земли солнечные цветы мать-и-мачехи, или сбудутся самые мрачные ожидания, и чугунные тучи будут сыпать изотопы на порыжевшие рощи правобережья… Как-то было не совсем честно бросать эту параллельную вселенную на произвол судьбы. С другой стороны, в его мире тоже могло случиться все, что угодно.

"Девятнадцатый" отсчитывал колесами плиты на Литейном мосту под веселую фоновую японщину — Виктор не пытался угадать ансамбль, его больше интересовало, что же изменилось здесь, в этой части города. Подруга Светланы Викторовны, у которой был сейшн, жила в малоэтажке в Бежичах, за кладбищем, там, где в его реальности настроили коттеджи. Со стороны реки частная застройка почти не изменилась: видимо, опасались подтопления в половодье. Зато с левой стороны улицы по склону горы, словно террасы, подымались стены блокированных домов.

— А вы здесь были?

Света сидела рядом и следила за его реакцией; впрочем, сейчас это скорее было природное женское любопытство.

Гостиная была отделана в охотничьем стиле. Ее стены были покрыты плиткой, имитирующей старый глиняный кирпич, с высокого потолка, пересеченного вдоль и поперек декоративными балками, свисала кованая люстра, а в углу, примыкая к стене башни, вальяжно расположился самый настоящий камин из бутового камня, перед которым на полу лежала шкура волка, тоже настоящая. Стены украшали портреты в дубовых рамах и коврики, на которых были развешены охотничьи ружья и кинжалы.

— У вас так свободно держат в домах оружие? — удивленно спросил Виктор Антонину. Раз уж он из Гондураса, удивляться можно было в открытую.

— Это эти, как их, муляжи, — улыбнулась она, — настоящее оружие хранят в надлежащем порядке. А вот волка муж подстрелил на охоте. Он у меня из Сибири, так что охотник и рыболов. Вот сегодня как раз с детьми на рыбалку поехал, ну вот и решила к себе и пригласить. А вы в джунглях не охотились?

— Никогда, — честно признался Виктор, — моя работа имела несколько иной характер.

— Как, убита? — переспросил Виктор. Вопрос тривиальный, но не о расшифровке генома же ему было спрашивать.

— В Берлине, по дороге из аэропорта в госпиталь. Машина столкнулась с грузовиком. Вместе с Лацман погибли водитель и сопровождающая санитарка. Водитель грузовика с места происшествия скрылся, полиция ведет розыски.

— Это… это случайность или убийство?

— Это убийство. ЦРУ пожертвовало тремя малоценными сотрудниками, чтобы отвлечь от вас внимание КГБ после инцидента на вокзале. Скорее всего, выдвинут версию, что за Лацман охотился маньяк, даже, может быть, найдут этого маньяка. Вы, таким образом, остаетесь случайным знакомым.

— Трех человек? И… и, по-моему, это довольно глупо…

— Последнее десятилетие в ЦРУ делали ставку на технические виды разведки, асы агентурной работы кто ушел в отставку по возрасту, кто провалился, кого законсервировали за временной ненадобностью. Контингент измельчал.

Виктор ничего не ответил. Он воспринял свалившееся известие только логикой; но разум его все еще не переварил тот факт, что Инги, с которой он так неожиданно здесь познакомился и так же неожиданно расстался, ее фигуры, голоса, запаха волос и жаркого, затягивающего в какое-то незнакомое фантастическое пространство, где нет ни стен, ни потолка комнаты, прикосновения тела, уже нет, что все это растаяло, исчезло, утеряно навсегда. Инстинкт, древний, как сама жизнь, протестовал против случившегося; в этот момент Виктор видел в Инге прежде всего женщину, а потом уже все остальное.

— Так. Сыр "Российский".

— Да, он у меня тоже был "Российский"… А зачем мне пельмени из нутрии? У меня их не было, у меня была колбаса.

— Анализ пакетов показал, что там, в частности, были продукты из нутрии. Может, это мясо добавляли?

— Слушайте, давайте я доплачу, сколько надо, только дайте мне кило "Любительской". Или, лучше, весь батон. А пельмени мне дома сделают.

— Хорошо. Надо будет сделать на "Любительской" другую фирменную марку.

— Да не надо, пусть только дату изготовления и годности перебьют.

— Как вы это объясните дома?

— Скажу, что взял по акции. Новые экологические продукты со скидкой. Немного было, сразу же размели.

— Так чего вы там добились с этой рыночной экономикой? У нас сейчас можно пойти в любой магазин и свободно взять, чего надо. А у вас — та же игра. Раньше надо было ходить, искать, где дают, теперь — искать, где дешевле, иначе денег не хватит.

— Хорошо, что я не успел этого забыть… Да, за плащ спасибо.

— Не стоит. Не смотрели вчера по восьмому в показе мод?

— Не смотрел… Ну вот, кажется и все.

— Тогда идем вниз, через семь минут приходит машина.

— Зонтик. Вы забыли раскрыть зонтик.

С ветки дерева на макушку Виктора Сергеевича упала тяжелая капля, заставив машинально потянуться за привычным предметом обихода.

— Дайте мне один пакет, так удобнее, — продолжал Гаспарян. — Нам теперь все равно по пути.

Виктор пробормотал "спасибо" и, передав шуршащий жесткий пакет с колбасой, сыром и ароматными сосисками, которыми он еще совсем недавно мечтал приятно удивить домашних, щелкнул, наконец, непослушной пружиной.

"Зонтик… какой тут к черту зонтик! Они что, не понимают, что такое ядерная война?"

— Я никак не могу понять… у меня в голове не укладывается…

— Да у многих не укладывается. Но, похоже, действительно вашими переходами кто-то управляет.

— Да нет, не переход, а все это… вообще.

— Что — вообще? Да говорите вы прямо, не бойтесь. Слово не воробей, на шляпу не нагадит.

— Ну… вот это… Насчет решающей фазы операции.

— Не волнуйтесь, — успокоила его Светлана Викторовна, — мы не собираемся специально ради вашего возвращения бомбить мирные американские города.

— Тогда извините… но я тоже ничего не пойму.

— Ну, давайте рассмотрим варианты. Вариант первый: никакой войны не начнется, вы спокойно живете среди нас, устраиваетесь, если, конечно, вас каким-то образом не отзовут. Например, снова с помощью МГБ из второй реальности. Это понятно?

— Понятно. Не понятно, при чем тут война.

— Война при том, что ее, скорее всего, начнут США и НАТО.

— А-аа… — протянул Виктор, рассчитывая на то, что США все-таки не рискнут рубить планетный сук, на котором сидят, — а как тогда я буду участвовать?

— Да за это совершенно не беспокойтесь, — вмешался Гаспарян, — участвовать вам совершенно никак не дадут.

— Нет, я все-таки одного не пойму, — возразил Виктор, устроившись на жесткой дермантиновой сидушке батона по ремонту БКС (а почему бы и не возразить, как человеку другого мира?) — Все-таки за бугром нам политики бомбой грозят уже полвека, но разум-то у них действует. Вряд ли они захотят сами себя уничтожать, и даже риск создавать такой. Может, с ними опять договориться на высшем уровне? Разрядка, мирное сосуществование, даже идею конвергенции подбросить. Коммунизм-то у вас совсем не такой, с каким они воевали, частник даже развивается, если в переводе на их понятия. Не дураки же они совсем.

— Не дураки, — вздохнул Гаспарян. — Вот если говорить с каждым по отдельности, то большинство не дураки. Но, понимаете, все это было в эпоху кейнсианства.

— В этоху кого?

— В эпоху чего. Кейнсианства. Так у нас условно называется период, когда в капстранах государство влияло на имущий класс, чтобы не допустить революции. А где-то начиная с эпохи рейганомики, тэтчеризма — ну, помните, наверное? — в сознании масс вбивают идею асоциального бизнеса. Бизнеса без этики и морали. Асоциальный бизнес занимается только тем, что гребет к себе: увеличивает прибыль, себя считает перед обществом ничем никому не обязанным, а ему общество при этом обязано не мешать и даже создавать условия. То-есть перед обществом не отвечают два вида населения: бомжи и бизнесмены.

— Это понятно, — согласился Виктор. — У нас это тоже, как его, пропагандируют.

— Ну вот. А в таком обществе государство уже не влияет на бизнес — он шире, он международный, надгосударственный, а государство, значит, его обслуживает, вот эту функцию извлечения прибыли.

— Не, а демократия как же? Разве там ее нет?

— Ну. давайте мы вам доступ во Внешсеть дадим, спросите у соотечественников за рубежом, какая у них демократия… Вот такой результат: каждый из политиков, акционеров, промышленников, технократии там вроде гомо, так сказать, сапиенс, человек разумный, а вместе, как целое — ну, что-то вроде нежити. Только слепо вот эта функция грести прибыль, ничего больше, ни чувств, ни мыслей. Или как, знаете, кадавр, который у Стругацких. "Понедельник начинается в субботу" читали? Помните, что Роман там Выбегалле говорил? "Вы программируете стандартного суперэгоцентриста. Он загребет все материальные ценности, до которых сможет дотянуться, а потом свернет пространство, закуклится и остановит время". Так что либо человечество потребует от бизнеса глобальной социальной ответственности, либо бизнес сожрет человечество, ибо выторговал себе право тупо жрать. А пока человечество не встряхнет и не осознает, говорить с этими бизнес-функционерами, говорящими от имени своих народов, просто бесполезно.

— Здорово, сосед! Будем знакомы, Григорий Иваныч, меня вот к вам тут заселили.

— Очень приятно. Виктор Сергеевич.

— Не военный пенсионер, случайно? В приемке на сто одиннадцатом работать не доводилось? Был там один товарищ, ну до чего ж похожий, прямо вылитый.

Риденку Виктор увидел еще в коридоре — тот ходил с леечкой и поливал свои цветы. Был он совсем не похож на бодигарда — невысокий, щуплый, хоть и жилистый, и спереди на лбу у него была большая залысина. В постперестроечном кино бытует такой типаж сотрудников КГБ, и почему-то там их изображают противными; однако Риденко выглядел простым и добродушным, и его можно было скорее принять за советского бухгалтера или экономиста из планового отдела. То, как он поливал цветы, добавляя воду в тарелочки, а потом обстоятельно опрыскивая их листья из пульверизатора со всех сторон, выдавало в нем человека пунктуального. Неподалеку по коридору женщина выгуливала годовалого ребенка, а с другой стороны от них, чуть подальше, две пенсионерки обсуждали новости, найденные в сети, видимо, так и не привыкнув к чатам, а, может, и привыкнув, просто случай поболтать подвернулся. Могли слышать.

— На первое у нас только мясной бульон и куриный. В чашках. Мы же буфет.

… В детстве так бывает: день кажется длинным-длинным.

Сначала долгое утро, лучи солнца на штукатурке возле кровати, где любознательным взглядом давно все изучено; край желтого пятна опирается на трешинку, в широкой части которой видна полоса посеревшей от времени дранки. Потом ее заделают. Но это потом, и пройдет целая эпоха. Месяц, может быть, больше.

После долгого утра будет одевание, умывание… потом завтрак, и запах мяты от зубной пасты сменится запахом кипяченого молока… а впереди до вечера еще целая жизнь, и тебя ждет масса открытий и приключений.

— У нас сейчас многое, понимаете, иначе, — продолжал Гриднев, — комчванство изжили, партноменклатуры нет, по крайней мере, чтобы лезть вверх по служебной лестнице, не нужно иметь всех этих картоночек красного цвета, ну и самое главное, колбасы и туалетной бумаги хоть завались! Как вы у нас адаптировались?

— Нормально. Но прежде всего хотелось бы знать, чем обязан визитом.

— Ну, вы спрашиваете! Живого человека из будущего посмотреть — это что, не повод? Да и прокатиться в ваш зеленый город за казенный счет, от дел отдохнуть.

— Особенно, если аллею не оборудовали визерами, не успели. Я проверил по справочнику. Выбор места, как я понимаю, не случаен?

— Тогда возьмем быка за жабры, как говорил один приятель. Вы не первый раз перемещаетесь, все поймете. Поэтому скажу прямо: ЦК не собирается втягивать вас в какие-то ведомственные интриги. Нас интересует, сохраняет ли ваше появление статус-кво в раскладе основных сил власти. Как в отношении формальных учреждений и их руководства, так и в отношении двух больших групп в политическом руководстве, которые, скажем так, немного по-разному видят дальнейшие пути развития страны, да и всего мира в целом. Вам говорили об этих группах?

— Нет. Я, вообще-то в эти вопросы не лезу. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Надеюсь, после моего рассказа кошмары мучить не будут, — хмыкнул Гриднев. — самое жуткое вы уже пережили. В лице развала Союза. Кстати, очень страшно, когда страна разваливается?

— Не знаю. Не думал об этом.

— А от миллиона за бугром просто так отказались? Вообще, не жалеете? Ведь могли проскочить туда.

— Раз сделал — значит, не жалею.

— Значит, это по вам прошло, что вы о себе не думали, а решили рассчитаться.

— А по вам не прошло? — Виктора начинало раздражать, что эта ожившая статуя пролетарского поэта лезет к нему в душу.

— По мне другое прошло, — спокойно ответил Гриднев. Правой рукой он полез за отворот куртки и, достав оттуда мешочек вроде ключницы, вытряхнул на ладонь два зазубренных куска металла.

— Это называется спецоперации за рубежом. Части особого риска, 'иностранный легион', как здесь прозвали. Списали тогда вчистую, группу дали. Моя рекомендация в партию. Вот, рядом с билетом ношу…

Он аккуратно положил осколки в ключницу и убрал во внутренний карман куртки.

'А ведь, пожалуй, не врет', подумал Виктор. 'Иначе все это слишком грубо выходит'.

'И все-таки у них были лихие девяностые', размышлял Виктор, подходя к остановке на Набережной. 'Только Космосы Юрьевичи подались в обновленную партию, вычищать плесень, накопившуюся после ухода обстрелянных в окопах политруков. Только вместо стволов бумажки. Ну что ж, может это и к лучшему. В девяностых самой эффективной структурой в нашем обществе, на фоне всего развала и бардака, оказались ОПГ. И сложились они быстро. А здесь что-то вроде атома в мирных целях. Может, правящую партию вообще надо формировать, как ОПГ? Или она такой и была в свои лучшие годы? Совсем запутаешься с этими реальностями…'

Темнело, и остановочный павильон сиял изнутри холодным люминисцентным светом; на крыше вспыхнула большая сине-фиолетовая буква 'Т' из светодиодных трубок; Виктор из любопытства вошел. Внутри оказалось два отдела: диски для плейеров и цветы по заказу через Домолинию для влюбленных. По-видимому, Набережная позиционировалась, как место отдыха молодежи. В углу стояла новинка — инфокиоск сети городского транспорта; Виктор с удовольствием обнаружил, что отсюда до Бульвара Информатики есть прямой тролль. Еще больше его порадовало, что девушка за прилавком не стала доставать его идиотским фирменным сервисом — 'Здравствуйте. Меня зовут Анжелика. Чем я могу вам помочь?', из которого напрашивается либо бестактный (а может, и не бестактный) встречный вопрос 'Девушка, а что вы делаете после работы?', либо нейтральный и более практичный ответ: 'Деньгами'. Здесь продавщица просто сидела за прилавком и терпеливо ждала, когда к ней обратятся, а не напоминала о себе, как тамагочи. Даже когда в павильон заскочили две щебечущие подруги, она только улыбнулась им, как знакомым, но не стала прерывать разговора и отвлекать от их мыслей.

'Видимо, тут какие-то этические нормы установили', подумал Виктор, 'выше прибыльности'. Припорхавшие подруги, видимо, работали в каком-то шумном цеху, и невольно обрели привычку громкой речи: Виктор стал невольным свидетелем разговора.

— Понимаешь, Люсь, ну вот как он не может понять, что методы оценки незавершенки — это не просто какая-то алгебра? Это зарплата! Когда-то на незавершенку падало до половины оборотных фондов. Сокращаем запасы незавершенки — это выход на снижение себестоимости и рост потребления. В этом же все заинтересованы, весь трудовой коллектив. Как можно быть безразличным?

— Катюха, подожди. Ну не могут все люди быть одинаковыми. Не живет он этим, ничего страшного. Он доски хорошо режет, вот это его мир. Из-за таких вещей комплексовать?..

'Это какое-то советское кино', мелькнуло в голове у Виктора. 'Впрочем, это не кино: это здешняя советская жизнь. В американском сериале эти чувихи говорили бы о сексе. Какой вывод? С сексом в СССР все в порядке.'

— Начнем сначала. Фамилия, имя, отчество, место рождения?

— Еремин Виктор Сергеевич. Уроженец города Брянска.

— Как оказались в расположении части?

— Вы же не поверите…

— Расскажите еще раз. Верить вам или нет — мы сами решим.

— Вечером… в одиннадцать часов вечера мне позвонили сотрудники госбезопасности по определенному им номеру и сказали, что мне надо выйти к подъезду.

— Они позвонили вам на квартиру?

— Нет, на этот мобильный телефон.

— На радиотелефон… Они представились, называли условные фразы?

— Там высвечивается на экранчике… Телефон мне тоже передали в госбезопасности.

— Спецтелефон, значит. Кто может это подтвердить?

— Здесь — никто.

— Что было дальше?

— Я оделся, вышел из подъезда, было темно почему-то, хотя на улице должно быть освещение.

— Вы проживали в Брянске?

— Да.

— В доме сколько этажей?

— Не помню точно… двенадцать или четырнадцать.

— Не помните, сколько этажей в доме, в котором жили?

— Я на днях вселился.

— Допустим. Что было дальше?

— Я увидел яркий свет… потом понял, что на меня едет машина.

— Так… Интересные пироги с котятами.

Переход оказался без окон, с прозрачной крышей из поликарбоната.

— Ну, про официальный профиль нашего отделения вы уже слышали, — продолжил Момышев, — подробности легенды получите на инструктаже. Для всех мы — блатная контора с бумажной работой. Вы официально специалист по обслуживанию компьютерных систем импортного производства, к вам приносят аппаратуру, вы с ней возитесь, ничего не знаете. Хотите знать, чем мы на самом деле тут занимаемся?

— Не хочу, — совершенно искренне ответил Виктор.

— Узнать все-таки придется. Мы занимаемся проектами средств переустройства мира после краха глобализма.

— Верите, что крах наступит?

— Он запланирован. Возможно, когда-нибудь человечество назовет наши годы Эрой Великого Конца. В отличие от ваших советских деятелей, мы не ставим больше на рабочие движения. Рабочий класс в развитых странах ужат и придавлен: часть производства перенесли туда, где вчерашние голодные крестьяне готовы вкалывать, как папуасы, за стеклянные бирюльки, да и дома рабочих поджимают мигранты из тех же стран. Белые воротнички бесправны и люменизированы, демократическая интеллигенция превратилась в маргиналов, независимая пресса — в развлечение для дебилов. Мы ставим на мелкий и средний бизнес, он активен и жаждет все поделить. Главное — стопроцентно гарантировать этим хозяевам их собственность и доходы, при возможности поживиться за счет крупной рыбешки.

— Мелкобуржуазная революционность?

— Да, что-то вроде. Пусть раскачивают лодку и ослабляют свое государство. Впихивать в социализм мы их не будем, главное, чтобы не мешали нам жить.

После такой длинной лекции в жизни Виктора обязательно должно было что-то произойти.

И произошло.

За дверью послышался звонок. Момышев нажал на кнопку, щелкнул магнит звонка, и в комнате появилась Семиверстова, несколько запыхавшись.

— Пришлось вернуться, — сказала она переводя дух. — Кофейник у вас можно включить? Обстановка усложняется.

Виктор промолчал. В таких случаях лучше вопросов не задавать, что надо, скажут сами.

— Сейчас, минуточку, — Момышев направился к шкафу, чтобы удовлетворить просьбу дамы, — присаживайтесь, в ногах правды нет.

— Где ее только нет, этой правды…

— Кофе будете?

— Простите, вы… — начал Виктор и запнулся.

Ему внезапно пришло в голову, не подменили ли Веронику Станиславовну иностранные разведки. Подошедшая дама была слишком красива для подруги, которую сватают человеку с сомнительной репутацией хроноагента; к тому же по нечаянно услышанному разговору по мобиле можно было подумать, что она звонила своему мужчине. Да и вообще случайность их предыдущей встречи в комплексе оказывалась под большим сомнением. Но, с другой стороны, если эта дама — подмена, наверняка она знает, что настоящая Вероника Станиславовна не придет, да и документами на ее имя запасется.

Короче, спрашивать было глупо и не спрашивать было глупо.

— Да. Вы тогда на меня не обиделись? Я же вас фактически отшила.

— Нет, почему… очень нормальное поведение. Мы же тогда не были знакомы.

— Верно. Ну, давайте же пройдем внутрь? К сожалению, у нас климат не тропический.

Внутренности театра ослепили Виктора неожиданной имперской роскошью. Барельефы на стенах сияли позолотой; широкие мягкие кресла обтянуты шелковыми гобеленами; парчовый (или, по крайней мере, выглядевший как парчовый) занавес был разукрашен понизу вышитыми снопами пшеницы.

— Не были еще здесь после ремонта? — спросила Вероника.

— Не-а. Интересно, а во сколько он обошелся государству?

В глазах Вероники блеснуло удивление.

— А во сколько государству обойдутся рабочие, которые пьют 'Три топора'? Люди получили храм искусств, и расходы определили так, чтобы получить прибыль. От того, что меньше расходы на лечение, потери от брака, несчастные случаи, уголовщина…

— Ясно… Да, я же забыл взять вам бинокль, — ответил Виктор, желая переменить тему.

— Не надо. У меня прекрасное зрение. В буфет тоже не надо. Давайте просто сядем на свои места и будем ждать начала. Вы читали эту вещь?

— Нет. Как-то не получилось, да и когда в школе учился, на ней внимание как-то не акцентировали.

— Это в начале шестидесятых? Тогда была эпоха волюнтаризма, неотроцкизма, и… и я уже не помню чего. А вы хорошо помните? Вы же в школу, наверное, в пятьдесят шестом пошли?

— Боже, как давно это было… Пятьдесят шестой не помню, пятьдесят восьмой помню, как сейчас.

— А я не помню. Я немного позже родилась. Уже Гагарин в космос слетал. Тогда, наверное, все о космосе мечтали?

— Мечтали. Готовились слетать. Спорили, умеют ли думать машины. Строили высотные здания и планировали покрыть страну сетью скоростных линий. И вообще жизнь была полна чудес и необычайных открытий.

— И полвека не прошло, а совсем другая страна. Про марсианский монолит смотрели?

— Да, в курсе.

— Я вот представляю себе, лет сорок назад — сенсация, марсиане, как их там еще называли…

— Братья по разуму.

— Вот, братья по разуму, наверное, все бы переживали, как будто войну выиграли. Сейчас — в рабочем порядке. Нашли и нашли. Сегодня передавали — решили не трогать, дождаться экспедиции с людьми, марсоход вешку оставил и дальше пошел. Зарегистрировали чудо, цифровую подпись, в банк данных. Я говорю, страна другая. Цифровая страна. Оценки, оценки и оценки, все переводится в числа. Уровень обеспеченности детства, кумулятивные оценки духовного богатства личности, процент рабочих и служащих со вторым-третьим высшим, индекс здоровой жизни… Гордимся перед заграницей яслями, школами, театрами. Вот наш пятый ряд. Держите афишку, я не люблю их читать, пусть будет сюрпризом.

На обратном пути Виктор задумался, проскочил пересадку на Крахмалева, и опомнился лишь у Автовокзала. Лишь только троллейбус открыл двери, он стремглав бросился через заднюю дверь, и лишь когда его голову остудила сырость ночного воздуха, понял, что до часу еще далеко, а общественный транспорт в его сторону еще вовсю ходит.

…Ленивое солнце неспешно потягивалось в своей зеленой постели за Фокинкой, озаряя золотыми отблесками барашки на взволнованном небе, и Десна еще безмятежно дремала, свернувшись посреди поймы под серым туманным одеялом. Вторник. Обычный день конца столетия.

Ничего не снилось. Или Виктор не помнил. От ночного забытья оставалось только щекочущее чувство ожидания каких-то неожиданных перемен в жизни. Не страх, не тревога, а что-то вроде азарта.

'Очень интересно', подумал Виктор, 'а меня не предупредили, что встреча со связником будет сегодня. Или они не знали, где она будет? Что делать? Надо выиграть время.'

— Галахина? — переспросил он. — Помню, был такой в БИТМе, на вагонах, кажется. Только мы не были близко знакомы. Так он меня помнит? Или другого Еремина, что с ним на одном потоке учился? Знаете, нас часто путают.

— Нет, он не из БИТМа, — ответил незнакомец. — И вы его видели не так давно.

Он вынул из барсетки фотографию и протянул Виктору. На снимке был он, Виктор, и Галлахер в лесу под Щибенцем.

— А, так это вот этот Галлахер! А я — то голову ломаю. Да, встретил я тогда его в лесу, знаете, он меня просто заговорил. Слушайте, так это же он, наверное, мне обещал хорошие грибные места показать, приглашал, вот только из головы вылетело куда. Вы тоже грибник, он через вас просил передать?

— Просыпайся, миленький, пора подкрепиться…

Виктор попытался разлепить веки. Ему лишь ненамного удалось приоткрыть левый глаз, и за серой вуалью ресниц он увидел расплывчатое розовое пятно на белом фоне. Во всем теле была какая-то странная слабость, похоже, он лежал, и вокруг было тепло, даже жарко. Виктор попытался открыть рот, но лишь беспомощно шевелил губами. Веки снова сомкнулись и наступила вселенская тьма.

— Что будем делать? — произнес мужской голос где-то рядом.

— Он сейчас придет в себя.

Прошло несколько минут, и силы, действительно, постепенно начали возвращаться к Виктору. Он приоткрыл глаза и увидел, что лежит на старом потертом кожаном диване в какой-то небольшой комнате без окон, похожей на рабочую бытовку. У двери стоял шкаф, и ноздри щекотал запах сырой промасленной одежды; стены, до половины крашеные случайной, темно-синей масляной краской, и старый ребристый металлический светильник на потолке дополняли картину. Лампочка не горела, видимо, электричества не было, и комнату озаряла голубоватым светом повешенная на гвоздь батарейная светодиодная 'тарелка'. Подле дивана на табуретах сидели мужчина и женщина. Женщина была вчерашняя 'милиционерша', уже в форме и в сером платье, с наброшенной поверх бордовой блестящей куртке из кожзама; волосы ее уже были светлорусые и коротко уложенные под платок. Мужчина оказался вчерашним 'кавказцем', но без усов и бакенбард, кучерявые волосы, выбивавшиеся из-под 'аэродрома' сменились гладкой стрижкой, и вообще он уже на жителя гор мало походил.

Первым инстинктивным желанием Виктора было снова спрятать ствол. Или отдать Рафаэлю. Но он быстро взял себя в руки. В конце концов, если всевышний вкладывает кому-то в руку оружие, то не для того, чтобы так просто им швыряться. Это какая-то божья воля, которую надо выполнить.

'Может, это искушение?' — подумал он. 'Типа 'не убий' или 'возлюби врага своего'? Нет, не похоже. Если надо гордыню или гнев смирить, это еще понятно. А тут ни гордыни, ни гнева.'

'И вообще, дурак ты', подумал он про себя через секунду. 'Кому ты собрался ствол отдавать? Эти люди, если надо, кого угодно замочат и не почешутся. Хоть женщину, хоть ребенка, если им помешают. Есть такое понятие — оперативная необходимость… Ну что ж, и у нас оперативная необходимость. Я участвую в операции 'Ответ'. Сколько крови стоил нам распад Союза, а? Если что, эта кровь будет на их руках. Нет, бог не фраер, он все видит. Стало быть, он меня своим орудием и избрал.'

До Виктора донесся нарастающий тихий клекот; спустя секунды из-за верхушек деревьев выплыл небольшой красно-белый вертолет на лыжах вместо колесного шасси, из-за отсутствия хвостового винта слегка напоминающий 'Еврокоптер Экс-кьюб', но с большим вытянутым стеклянным фонарем кабины, что делало его похожим на большую стрекозу. Стремительные очертания фюзеляжа над силовой установкой, переходящего в толстый и недлинный хвост, двоившийся на конце стабилизатором в виде римской цифры V, производили впечатление скорости и мощи; за воздухозаборниками турбины красовались цифры '01'. Винтокрылая птица прошла прямо у них над головами — на удивление Виктора, негромко и словно крадучись, — обдала тугими, словно резина, потоками ветра, зависла над растрескавшимся бетоном бывшей автостоянки и начала снижаться. Тучи желтой листвы взлетели и закружились в вихре рукотворной метели вперемежку с брызгами из раздутых луж; полозья встретили твердую опору, турбина устало снизила обороты, и туманный круг винта превратился в мелькание четырех лопастей, неторопливо утишавших свой бег. Дверца кабины открылась и из нее вышли двое мужчин: тот, что пошел навстречу, был Гаспарян, а второй, оставшийся у вертолета, был незнаком Виктору.

— Постарайтесь поменьше говорить, — шепнула Светлана.

— Постараюсь. Если не будут расспрашивать.

— Фигасе! — вырвалось у Виктора. — Это что, как у Жванецкого — 'грузин не знал, что он грузин'? Ну, послать человека из будущего, чтобы он там влиял чисто по своим убеждениям — это понятно. Но как человек может работать на Моссад, если он не знает, что на них работает?

— Вы говорите о сознательном сотрудничестве. Но может быть еще бессознательное. Используются определенные препараты, и по их действиям человека вводят в гипнотический транс и внушают. Потом сознание человека под воздействием определенной фразы или с течением времени оказывается под контролем и кодируется. При этом личность человека расщепляется на несколько отдельных 'Я', то-есть одно 'Я' можно спокойно проверять на 'детекторе лжи', оно абсолютно честно и искренне на все ответит, ничего не зная о другом 'Я', которое активизируется в определенный момент или по кодовой фразе. Такой человек может передавать информацию, как дискета, выдавать дезинформацию, вести себя соответственно заложенной программе и тому подобное. Собственно, вещь не новая, ЦРУ еще в 50-х вело исследование по программе 'Артишок', и, хотя тогда резульаты скорее вызвали недоверие, но за прошедшие сорок лет… В общем, теперь для вербовки требуется не больше часа. И людей, заподозренных в том, что они прошли подобную процедуру, приходится нейтрализовывать.

— То-есть, так в принципе можно каждого посадить? Мало ли, имел контакт с иностранцем, а тот его и… Так, что ли?

— Ну, сажают за сознательное сотрудничество, а при бессознательном у нас реабилитируют, как жертв этих самых спецслужб. Лацман, кстати, тоже могла это сделать, если бы получила такое задание. Но в ЦРУ опасались, что такой способ вербовки может повлиять на достоверность информации о вашей реальности, тем более, у них нет прямых сведений о вашей связи с нами. В Моссаде же узнают о вас благодаря утечке информации из ЦРУ и приходят к выводу, что рано или поздно вы заинтересуете нас и расшифруетесь, как хроноагент, причем на вас мы выйдем через наблюдение за агентами ЦРУ и анализ проявлений разведывательной деятельности. Вывести вас скрытно невозможно. Поэтому у Моссад будет большой соблазн использовать хроноагента, как агента влияния Израиля на будущую внешнюю политику СССР. Подменить то, что вы хотели бы нам сказать.

— Ясно. 'Шеф дает нам возможность реабилитироваться…' Да, 'Бриллиантовая рука' у вас была? Она ведь до хроноагента.

— Была, была. — Глаза ее погрустнели, и губы слегка вытянулись в трубочку, словно она хотела присвистнуть и передумала; черную папку она переложила на колени, пальцы правой руки потянулись к маленькому хромированному замку — и остановились на полдороге. После недолгой паузы Светлана продолжила:

— Должна вас предупредить… Вербовщик может специально запрограммировать в сознании такие установки, которые срабатывают при попытке раскодирования и приводят к нарушениям психики. Так сказать, самоликвидатор.

— С вами все в порядке? Мне сообщили, я с работы отпросилась раньше.

Вероника была в красно-коричневой кожаной куртке, из-под которой виднелось толстое шерстяное коричневое платье, не скрывавшее приятных округлых колен над высокими черными, теплыми по случаю мокрой погоды, сапогами; прическа закрывала вязаная шапочка.

— Со мной? Великолепно, даже с работы пораньше отпустили. Слушайте, а давайте сегодня посидим в каком-нибудь ресторане или кафе. Мне сегодня дали что-то вроде премии, так что гуляем. Какие у вас тут приличные заведения, где можно нормально посидеть?

— Не хочу в ресторан. Вечером дождь пойдет, потом добираться… Хотела вас пригласить к себе и угостить чем-нибудь необычным. Вы пиццу любите?

— А у вас есть пиццерии или развозят на дом?

— Нет, пиццерий у нас нет. У нас есть блинные, пельменные, сосисочные, шашлычные… Это в туристских городах открывают пиццерии, сусси-бары, бистро, гаштеты, и как их там, чтобы интуристы могли обедать в привычной обстановке. А пиццу у нас в Союзе обычно готовят дома, каждый по своему вкусу. Какую вам сготовить?

— М-да, были у меня знакомые, что обедали в сусси-баре… Если честно, то предпочел бы русскую кухню. Кстати, какой у вас тут телефон радиотакси? — Виктор полез за мобилой в барсетку.

— Зачем такси? — удивилась Вероника. — Тут пять минут дойти до трассы и моторы свободные, как в метро. Это какой-то купеческий шик.

— Понятно. 'Наши люди в булочную на такси не ездят.' Извините, пожалуйста, просто хотелось для вас тоже что-то сделать.

— Слушайте, я все прекрасно понимаю, — зашептала Вероника в ухо Виктору, — вы еще не совсем отошли от жизни там. И переволновались. Меня Светлана предупредила.

Кухня у Вероники хоть и была раза в полтора больше хрущевских, но тоже оставалась торжеством советского функционализма. Хотя, впрочем, может, и не советского. Стены были покрыты крупной кафельной плиткой под терракоту, ряды тумбочек и шкафчиков, в которые был встроен двухметроворостый трехкамерный холодильник, автомойка посуды под раковиной — все это навевало у Виктора ностальгические воспоминание о машинном зале ЕС ЭВМ. Пейзаж оживляли гераньки на окне, большая декоративная глиняная тарелка на стене, с барельефом, изображавшим винный погребок, песочно-желтая видеодвойка на кронштейне и люстра с тремя подвесами на покрытом темным лаком штурвальном колесе. На стоявшем у окна обеденном столике возлежала маленькая кассетная магнитола.

Очутившись на кухне, Вероника почувствовала себя в родной среде, и тут же взяла в свои руки бразды правления.

— Ставьте все здесь, я сейчас разберу. Вон в том шкафчике салфетки, там сверху, на стол постелить. Стойте, что же я? Гостя на кухне принимаю. Подождите, сейчас дам другую, накроем в гостиной.

— Вероника Станиславовна! — воскликнул Виктор. — Да ведь нас всего двое, мы прекрасно и здесь чай попьем. Здесь уютно, телевизор, магнитофон… А потом перейдем в гостиную. Зачем туда-сюда бегать?

— Вы так считаете? — она улыбнулась, и ямочки на ее щеках заиграли. — Ладно, давайте здесь. А насчет электроники — да, это со студенческих лет моя слабость. Вы знаете, у меня четыре телевизора! В зале 'Рубин' шестьдесят один сантиметр, здесь 'Березка' тридцать один, и в спальнях два 'Шилялиса', тоже цветные, двадцать три… Ах, да.

Она взяла пульт и нажала на первую кнопку.

— Сейчас программа 'Взгляд' будет.

— У вас тоже есть 'Взгляд'?

— Да у нас она уже лет пятнадцать. Это американцы с прошлого года начали с Барбарой Уолтерз и Билли Гедди.

— Действительно…. - согласился Виктор, мучительно вспоминая, что же такое американцы начали с прошлого, то-есть, девяносто седьмого года.

На экране появился Александр Любимов и какой-то морской офицер, еще не пожилой, лысоватый; Виктор попытался вспомнить, где он мог его видеть этого офицера в своей реальности, но этого ему так и не удалось.

— Юрий Николаевич, — спрашивал его Любимов, — не могли бы вы прокомментировать нашим телезрителям последние действия руководства НАТО? Это частное, локальное стремление начать военный конфликт, или за ним скрывается какая-то более общая стратегия этого военного блока?

— Понял вопрос. Наши теоретики полагают, что все мы, по сути. становимся свидетелями и косвенными участниками начала очередной мировой войны — войны низкой интенсивности. Война эта примет затяжной характер, а ее содержанием, как фактически декларировано блоком НАТО, станут операции по свержению неугодных режимов, обеспечению возможности разграбления энергоносителей третьих стран и их природных ресурсов, уничтожения производств оружия массового поражения и средств их доставки, перекраивания существующих границ и территориальной принадлежности и изменения политических систем. Прикрытием для этого будут служить кампании против международного терроризма, борьба с правительствами, поддерживающими терроризм, борьба с торговлей оружием, наркомафией, пиратством, а также защите национальных меньшинств и этнических групп.

— То-есть, я правильно понял, что нам угрожает не очередная горячая точка, а мировая война?

— Да. Вы правильно поняли. Югославский конфликт должен лишь поставить последнюю точку в продвижении НАТО на восток. После этого вытеснение СССР, скажем, из Болгарии — это уже дело недолгого времени, болгарское правительство уже готовит требования вывода наших баз. Войска альянса будут присутствовать на наших южных и западных границах и зона ответственности блока приблизится к западным областям Китая. На втором этапе противодействия, по мере достижения Китаем военно-экономического могущества, способного эффективно противостоять планам США, не исключен вариант упреждающего силового воздействия на Китай, а вместе с ним и Россию, что по существу будет означать развязывание третьей мировой войны в ее классическом понимании, в ходе которой одним из главных средств достижения поставленных целей будет высокоточное оружие, а также, возможно, и оружие массового поражения.

— Вы извините, как-то легко вы это все говорите, даже не по себе становится, — улыбнулся Любимов.

— Ну, я думаю, для вас лично это далеко не неожиданность, и вы к этой мысли давно привыкли, так скажем, потомственное.

— Ну, это личное, но сейчас я, как телеведущий, обязан сопереживать со своей аудиторией.

— Понимаю. После Великой Отечественной наша пропаганда строилась на том, что мы должны избежать новой мировой войны. Такая позиция основывалась на том, что применение Советским Союзом, Соединенными Штатами и рядом других стран ядерного оружия может привести к гибели всего человечества. Однако за прошедшие четверть появились и получили большое развитие новые виды вооружений, в частности, высокоточное оружие, космическое и информационное оружие. Высокоточное оружие по ущербу, которое оно наносит противнику, уже сейчас сопоставимо с ядерным…

— Так… не надо все время о грустном… — Вероника надавила клавишу магнитофона, в прозрачном окне крышки неторопливо завращались ребристые головки подкассетников, и по комнате, словно аромат из восточной курильницы, стал неторопливо расплываться безукоризненно-медовый голос Нинны Фрилон. За окном лениво умирал последний сентябрьский вечер, и солнце, на минуту прорвавшись за линию облачного фронта, бросало на верхушки шестнадцатиэтажных башен, живописно разнообразивших застройку микрорайона последние лучи, янтарные, как вино, которое они с Вероникой только что пили; это навело Виктора на мысль вновь наполнить бокалы.

— А вообще, наверное, только у нас в Союзе говорят на кухне вечером о политике, — снова вернулась она к теме, — только не надо мне говорить, что это жизнь, я и так понимаю, но почему именно на кухне? Или где-нибудь там в Аргентине тоже такое бывает?

— Наверное, потому что в другое время некогда. Вот я, например, не понял, как культурные различия цивилизаций могут вести к войне.

— Вы серьезно?

— Ну, я на таких вещах не специализировался. Немножко на другом.

— Так это проще простого. Главное, что одни от других отличаются, что можно сразу понять: это — 'мы', это — 'они'. Дальше развивают ксенофобию. Вон у американцев всякие бэд бойс — арабы, латиноамериканцы, русские — ну, в смысле, русские, все, что из СССР, вы понимаете.

— Конечно. Так что я бэд бой.

— Я буду учитывать, — немножко игривым тоном произнесла Вероника, — но ведь человек может меняться в лучшую сторону? Скажем, встретив того, кто на него повлияет.

— Тогда за это третий тост. За несравненную хозяйку этого дома, один светлый взгляд которой способен вывести на путь добра и любви… к ближнему.

— За любовь к ближнему, — Вероника стрельнула в него чуть прищуренными глазами и пригубила бокал под звуки 'Прелюдии к поцелую', неторопливо глотая и смакуя чудесную, ароматную и слегка дурманящую жидкость под пряный доверительный тембр вокала темнокожей уроженки штата Массачусетс.

— …Слушай, а где мое платье? Ты не видел?

— Что случилось?.. — сонно пробормотал Виктор, не отрываясь от подушки, не открывая глаз, и чувствуя, что Вероникина ладонь коснулась его лопаток.

— Не знаю, где платье. Его надо аккуратно повесить, а то сомнется.

— Оно на стуле висит, — ответил Виктор, зевая. — Аккуратно. Ты сама вешала.

— На каком? Я не вижу.

— В гостиной. Возле дивана…

— Ах да, диван, — вспомнила Вероника, улыбнувшись чему-то своему, внутреннему. — Диван — это было так давно… Столько событий после этого.

— Архитекторы оказались правы.

— В чем?

— При этом совершенно не важна высота потолка.

— Я заметила… А знаешь, когда мне вчера звонила Светлана насчет тебя, она просила за тобой присмотреть. Сказала, что после гипнопедии тебя может потянуть на приключения. Собственно, она права. Тебя здорово потянуло.

— А тебя? И после этого в США находятся люди, которые думают, что в СССР нет секса.

— В США секс есть. У них нет потенции.

В двести двенадцатой комнате поставили еще пару столов, потеснив стоящие. Момышева в кабинете не было, и на его стуле висел пиджак, зато за одним из новых рабочих мест расположилась Семиверстова, которая бесцеремонно повесила на спинку стула красную сумочку (их по инструкции следовало держать в шкафу), и разложила по столу косметичку, авторучку, неизвестно зачем здесь нужную без бумаги, будильник, тоже неизвестно зачем нужный при наличии часов в кабинете, светодиодный фонарик на случай неизвестно чего, и поставила пару безделушек в виде кенгуренка и пушистого зайчика. Вообще, как заметил Виктор, женщины часто любят заполнять офисное пространство самыми неожиданными вещами только для того, чтобы эти вещи напоминали им о чем-то привычном и создавали уверенность; и вот к неизменным туфлям, лежащим на системнике мини-тауэр, убранном в нишу стола (просто удобно их туда класть оказалось) и пудренице на лотке желтеющего от солнечного света из окна принтера 'HP Laserjet 1022' (ее там легко найти), добавляются статуэтки, кактусики, распечатанные на том же самом принтере сентенции, выкачанные из Интернета, и прочие артефакты, смысл присутствия которых известен только одним их милым хозяйкам. В предыдущем кабинете Семиверстовой он подобной страсти не замечал.

'Волнуется, наверное'.

— Светлана Викторовна, вам бы вздремнуть. Вы, наверное, не выспались.

— Нормально, нормально… — она откинулась на спинку вращающегося кресла и вытянула ноги в длину, — главное, чтобы у вас была голова свежая. Сейчас все расскажу. Хавьер Солана буквально час назад отдал приказ Уэсли Кларку начать операцию, так что НАТО нанесет сегодня по Югославии удар с воздуха. А еще вчера вечером Петр Стоянов потребовал вывода советских баз с территории Болгарии, запретил перемещение советских войск и отказался предоставить воздушный коридор для пролета наших самолетов в Югославию. Шестой флот США блокировал проливы. В общем, типичная кризисная ситуация, для которой создан типичный кризисный штаб, в котором мы и будем сидеть, пока кризис не кончится. Ну, и вы тоже. Вы же у нас единственный хроноагент.

— А где штаб будет?

— Он уже есть. Везде и нигде. Он виртуальный, связь по сети. Только в Домолинию выхода нету. Американцы бухают деньги в помещения, презентационное оборудование, и прочую ерунду. Ай-ти фирмы борются за то, чтобы проесть деньги налогоплательщиков. Нам это не надо.

— Ну… как предвыборный штаб можно использовать.

— А зачем? Понимаете, у нас при сталинизме не надо народу мозги компостировать, не надо запугивать, мол, если за нас не проголосуете, то мы тоже чего-то для вас не сделаем, в таком духе. У нас народ приходил и голосовал за того же Романова, потому что знает, что он сделает, что в будущем что-то проведут, что-то построят, и вооще — что будущее вообще определенно и зависит не только от правительства, но и от каждого. Знаете, как у Ольги Берггольц — 'Мы слышали твой голос. Мы спокойны. Нас не сломают, не поработят…' Люди не ждали от Сталина чуда, он просто помог им поверить в свои силы…

— Слушайте, а от меня что зависит? Может, мне со Стояновым поговорить? Как попаданцу? Стоянова там еще не обвиняют в сотрудничестве с госбезопасностью?

— Не нужно, мы сами разберемся. Это частный вопрос. Наша с вами задача сейчас — сидеть здесь и ждать. Если повезет, просидим здесь всю войну.

— Ну, для женщины это еще так-сяк, а…

— А это приказ.

'Значит, меня сейчас должны во что-то посвятить', подумал Виктор. 'Посвятить в некоторые моменты — значит, в некоторые тайны. А потом меня отсюда выпустят? И вообще, в живых оставят? Хотя какая разница, если из за этого начнется атомная война. А начаться она может и здесь. Ну, просто от технической ошибки.'

К трем по московскому показали, как взорвался водород на втором энергоблоке.

Снимали уже издали, с телеобъективом. Станция была оцеплена, и облеты были запрещены. Марк Клайвен выглядел очень растерянным, и, похоже, за последние часы в нем начала ворочаться мысль. На рекламу не прерывались, зато несколько раз сообщали новые телефоны, по которым звонить в студию — видимо, пул переполнялся.

— Всем отдыхать до двадцать один-ноль-ноль! — скомандовал Гаспарян. — В гостинице курсов повышения квалификации готовы койки в два ряда. Для нас комната триста восемь. Мобелы забирать с собой. Вопросы есть?

— Разрешите обратиться, — как-то по-полуграждански отозвалась Светлана, — я так поняла, мужчины и женщины в одной комнате?

— Светлана Викторовна, там шторочки на кроватях, — ответил за Гаспаряна Момышев, и тут же спохватился, взглянув на него, — прошу прощения, я, кажется, перебил?

Гаспарян, чуть поморщившись, махнул рукой — типа чего там, с вас, гражданских ученых взять.

— Там шторочки, — продолжил Момышев, — как в этих, в американских вагонах. Помните, 'В джазе только девушки'?

— Товарищи! — хрипловатый командный бас Руцкого загремел сквозь густые черные усы и динамики. — Час назад вооруженные силы стран НАТО совершили бандитское нападение на суверенную Югославию! Льется кровь, гибнут мирные люди!

— Кого сбили? — на этот раз Виктор Сергеевич успел первым.

— Козодоя сбили! Локхид F-117A Найтхок!

— Сербы?

— Какие сербы? Наши!!!

Гаспарян недоуменно поднял брови. Кстати, в этот момент Виктор заметил, что Гаспарян пьет кофе не из местного одноразового, а из своего дорожного. Такой потертый, алюминиевый, видать, из тех, что появились в Союзе вскоре после войны — не иначе у немцев переняли. Может быть, привычка, а может, человек пьет только из своего стакана.

— Выходит, он жив? — спросил Виктор.

— Здесь и сейчас — возможно. Что не мешает ему погибнуть тогда.

— Думаете, может организовать нападение?

— Вряд ли. Настоящие шпионы-одиночки обычно действуют исподтишка.

— А на вокзале?

— Неужели вы до сих пор думаете, что он мог промахнуться? Я же вам тогда говорила, это информационное воздействие.

В первые мгновенья Виктор даже не понял, всерьез это сказала Семиверстова или шутит.

— Опять, как в прошлый раз? — спросил он.

— Похоже, нет. Догадываетесь, что было в письме?

— Открытка с местом и временем перехода?

— Именно. Как мне сейчас сообщили по сети, направлена она из Свердловска, с консоли домового сервера, там был взлом шкафа оборудования, но ничего не украли. Отсюда наиболее вероятная версия действий хроноагента-3 следующая. Хроноагент-3 прибыл, скорее всего, раньше вас, решил, что вы недостаточно быстро активизируетесь и решил ускорить события. Скорее всего, он не знал, что Лацман и Мозинцев работали на ЦРУ, и не совсем понял, что происходит в момент вашего задержания на вокзале. Дальше его перебрасывают во время после кризиса, где он оставляет вам электронное письмо, согласно заданию, приезжает в Брянск и здесь узнает, что ход истории пошел не так, как было запланировано. Он пытается уничтожить письмо, взломав будку у комплекса, поставив отвлекающий передатчик с записью, но ему помешали. Тогда его снова отправляют во время перед кризисом, где он попадает под грузовик с новой открыткой. Таким образом, получается проявление хроноклазма, которое и исключает петлю времени.

— То-есть, он должен был мне тогда передать открытку с точкой перехода?

— Может, передать, может, ликвидировать и самому смотать через эту точку… Мы это вряд ли теперь узнаем. Как и то, была ли сознательно отключена точка перехода, или это тоже хроноклазм.