Более двух тысячелетий тому назад, в 55 году до P. X., в апреле, в величайшем городе мира Александрии четырнадцатилетняя царевна Клеопатра стала свидетельницей великолепных празднеств и кровавой резни. Все началось со смерти молодой царицы Береники, казненной на глазах у ее приверженцев. Улицы кишели римскими солдатами, но их интересовали только увеселения.

Царь Птолемей XIII, по прозвищу Авлет (Флейтист), вновь овладел с помощью этих солдат своей столицей, своим дворцом и троном. Казненная была его старшей дочерью, а Клеопатра — средней. Вскоре она сделалась царицей Египта. Впрочем…

Вступить на египетский трон или даже приблизиться к нему означало всегда, что жизнь под угрозой. Но и отказаться не лучше: соперники испугаются, что претендент одумается, и предусмотрительно его прикончат.

Прошло двести пятьдесят лет с той поры, как на развалинах империи Александра Великого Лагиды основали свою династию. Их предок Лаг был безвестным македонским землевладельцем. В один прекрасный день он женился на знатной девушке Арсиное, в чьих жилах текла царская кровь. Злые языки утверждали, что за сказочной удачей кроется нечто предосудительное. Арсиноя была одной из любовниц царя Филиппа, и потому отцовство Лага носило сомнительный характер. Если это так, что первый Птолемей был не только сподвижником, но и сводным братом Александра Великого.

Таким образом, македонцы на египетском троне были чужаками. В этом они уподобились своим позднейшим преемникам — албанцам (последнего представителя албанской династии короля Фарука египтяне изгнали). Вначале Лагиды женились на македонянках, но вскоре необходимость укрепить династию заставила второго по счету Птолемея развестись со своей супругой и жениться на собственной сестре. В глазах греков это было кровосмешением, но в Египте, где существовали традиции фараонов, такой брак обеспечивал передачу божественного начала наследнику трона и давал к тому же женщине доступ к власти.

Кровосмесительные браки рассматривались Лагидами как искусство править без больших потрясений, и чисто семейные убийства лишь разнообразили существование. Матримониальные отношения Лагндов станут понятнее, если мы уясним себе, что один из первых представителей династии, женившись ка своей сестре, женился одновременно на свекрови своей предыдущей супруги.

В течение последних ста лет, предшествовавших событиям, вынесшим на гребне своей волны Клеопатру, одна из цариц ухитрилась выйти замуж за всех братьев по очереди, всех устранить, чтоб править в конце концов совместно с сыном. Но внезапно один из устраненных совершил государственный переворот, убил племянника в вновь женился на собственной сестре, захватив престол. Однако дочь царицы решила занять место матери в постели своего дяди, она убила родительницу и изгнала для верности собственных сыновей, что, между прочим, не помешало ей умереть от рук убийц, подосланных ее младшим отпрыском.

Итак, когда подошел срок, юная Клеопатра превратилась в царицу, но при этом ее мучила мысль, что остаются еще два брата и сестра. Пока что они малютки, однако когда-нибудь подрастут. Что касается ее старшей сестры Береники, та уже успела умереть мучительной смертью, и Клеопатра мысленно сопоставляет ее судьбу с судьбой другой Береники, ее тетки, которая взошла на трон благодаря браку со своим дядей, а затем, когда жители, возмущенные вымогательствами и оргиями царя, изгнали его из столицы, вынуждена была выйти замуж ни много ни мало за собственного отца. После его смерти она покусилась править в одиночку. Однако у римского диктатора Суллы имелся уже кандидат на египетский престол, это был сын первого мужа Береники.

Той пришлось выйти замуж за назначенного ей Римом племянника. Но молодой человек так жаждал неограниченной власти, что отправил тетку к праотцам через девятнадцать дней после свадьбы. Это пришлось не по вкусу ее телохранителям, которые не замедлили совершить с ним то же самое, что он совершил с теткой.

Чтобы быть египетской царицей, недостаточно, в самом деле, выйти замуж за брата, дядю, сына или племянника, способного удержать трон, надо еще удостовериться, что ваш венценосный родственник не велит вас потихоньку умертвить, что ваши сестры не намереваются увести у вас из-под носа мужа. Надо, кроме того, чтоб у вас в Александрии было много могущественных сторонников, и в то же время необходимо, чтоб вас признавал Рим.

Вся жизнь Птолемея Авлета была посвящена тому, чтобы заручиться согласием Рима, получить его официальное одобрение.

Да, в тот апрельский день в Александрии не произошло, собственно, ничего из ряда вон выходящего. Жизнь Береники оборвалась. Ее четырнадцатилетней сестре Клеопатре пришлось впервые взглянуть действительности в глаза.

Вся история предков ее предостерегает: власть или смерть. Но будущее — это также и Рим, или, вернее, та коалиция, что правит сегодня в Риме.

Про детство Клеопатры мы ничего не знаем. Мы даже не в силах вообразить ее походку, представить себе ту поступь, какой она вошла в историю. Мы видим лишь зрелую женщину во всем ее величии.

Но вот, скажем, брюнетка или блондинка? Поскольку члены правящей династии Лагидов, македоняне по происхождению, были сторонниками внутрисемейных браков, нам легче представить светлые волосы и синие глаза. Однако известно, что мать Клеопатры не была рождена в законном браке и являлась либо родной, либо сводной сестрой Авлета.

Что же до него самого, то, прежде чем он получил это свое прозвище, у него была кличка Нотос — Бастард.

Существует предположение, что Клеопатра была невелика ростом и отличалась тем изяществом, какое присуще египтянкам в древних статуэтках. Вероятно, будет ошибкой, рисуя в воображении ее лицо, взгляд, нос, ставший столь знаменитым много столетий спустя, представлять себе черты восточной женщины.

А остальное? Клеопатре было одиннадцать, когда ее отца изгнали из Александрии. Вместе с матерью, братьями и сестрами она осталась в Египте, возможно в качестве заложницы, и вступление на трон ее старшей сестры Береники могло при этих обстоятельствах лишь увеличить грозившую ей опасность. Клеопатра была еще в том возрасте, когда девочки не выходят из гинекея, но у нее была возможность понять, что творится на свете, до нее доходили вести и о политических убийствах, и о невероятных браках. Опасности и заботы способствовали зрелости ума.

Отец Клеопатры не был ставленником римлян подобно его родственнику, приспешнику Суллы, убийце Береники III. Птолемей Авлет был просто царем по случаю, изобретенным для того, чтобы заполнить пустоту. Поговаривали втихомолку, что его предшественник — племянник-убийца Береники — успел за двадцать дней своего правления составить завещание, по которому Египет передается римскому сенату. Авлета короновали почти что втайне, он не был уверен, что угоден Риму, и опасался, как бы в один прекрасный день сенат не заменил его человеком более покладистым и заслуживающим доверия или даже не преобразовал Египет в римскую колонию. Да и бастарды, несмотря на все семейные убийства, были, возможно, у Лагидов не в чести. В течение более чем двадцати лет правления Авлет мучился загадкой, отчего римский сенат реагирует на его существование упорным молчанием.

В 67 году до P. X. — Клеопатре было тогда два года — Авлету предоставилась возможность укрепить свое положение. Но он не обратился в сенат, где различные группировки грызлись друг с другом в борьбе за власть, а предпочел выяснять отношения с определенным человеком. Этим человеком был Помпей Великий, на которого возложили задачу очистить воды Средиземного моря от свирепствовавших там пиратов.

Александрия была в высшей степени заинтересована в этом. В самом деле, из-за разбоя морская торговля пришла в полный упадок, мореплавание стало крайне рискованным делом. Александрийские и иноземные судовладельцы отказывались от поездок, ибо страховые взносы, требуемые банкирами, стали непомерно высоки. К этому остается еще добавить, что неумелое ведение хозяйства и постоянные династические войны последних властителей довели египетский военный флот до столь плачевного состояния, что у него не было ни малейшей возможности помериться силами с пиратами, использовавшими пустынные отмели в дельте Нила для стоянок и отдыха.

Помпей справился с задачей в три месяца. Затем он повел войска против Митридата, понтийского царя, приютившего, кстати, юного Авлета в год изгнания, тоже одержал победу и, получив от сената неограниченную власть над всей Азией, вторгся в Сирию. Вот тут-то Авлет и ухватился за благоприятный момент и отправил к Помпею посольство с предложением принять в дар от него корону ценой в четыре тысячи талантов, от чего Помпей не отказался. Позднее, когда у того появились трудности в связи с осадой Иерусалима, услужливый Авлет предложил ему в помощь свою конницу, что способствовало победе Помпея.

Но если Птолемей пользовался теперь расположением Помпея, то от него все более отворачивался его собственный народ, раздраженный зависимостью от Рима и недовольный, что политика царя способствует новым завоеваниям римлян в Азии. Однако Авлета мало волновали настроения на родине. Его заботило лишь признание Рима. Обеспечив его, он погрузился в наслаждения.

К несчастью, он поставил не на ту лошадь. Рим встретил вернувшегося Помпея неласково. Сенат отказался одобрить его иностранные декреты и, вопреки существующей традиции, не позволил ветеранам его армии селиться на итальянских землях. Воспользовавшись затруднениями Помпея, Цезарь учредил негласный союз между ним, Помпеем и Крассом, названный первым триумвиратом. Цезарь стал консулом и взял на себя труд добиться ратификации азиатских декретов Помпея.

Для Авлета все осложнилось. Наблюдая за переменами в Риме, он сделал вывод, что пора подумать о благосклонности Цезаря. Не беремся восстанавливать в деталях всю проведенную им операцию, на только Цезарь, как нам известно, добился у сената официального признания Авлета, мало того, Он был еще наделен титулом союзника и друга римского народа.

Авлет, в свою очередь, за оказанные ему услуги послал Помпею и Цезарю шесть тысяч талантов, значительная часть этой суммы досталась третьему триумвиру Крассу, щедро ссужавшему Цезаря.

Сделка Авлета могла представиться шагом опытного политика, но в действительности, сменив молчание сената на поддержку, Цезарь не перестроил римской политики в отношении Египта.

Своим молчанием сенат как бы сохранял за Римом право пользоваться всеми выгодами завещания, подлинного или мнимого, которое составили предшественники Авлета, но так, чтобы не допустить ни одного из влиятельных римлян к огромным сокровищам богатейшей страны, а это, ввиду возникшего бы тогда неравенства сил, могло опасно поколебать республиканский строй. Цезарь, не прибегнув к оружию_; покончил с этим положением, да еще оставил за собой возможность вмешиваться в дела Лагидов, когда ему это заблагорассудится.

Вряд ли Цезарь знал, как отнесется Александрия к возникшей недавно дружбе Авлета с римлянами. Что же касается самого Авлета, то в скором времени он почувствовал, чем это завершится.

Где-то в декабре 59 года, то есть через восемь месяцев после официального признания Птолемея Римом, когда Цезарь был уже в Галлии, один из его доверенных, народный трибун Клодий Пульхр, подготовил решение сената, согласно которому принадлежавший до той поры Египту Кипр превращался в римскую провинцию. Акт, может быть, чисто демагогический, но в то же время позволявший удалить из Рима одного из предводителей антицезарианской оппозиции Катона Младшего, ибо именно его предполагалось сделать правителем острова.

Едва это стало достоянием гласности, как александрийцы взбунтовались. Они уже обнищали в результате тех щедрот, с помощью которых Авлет добивался расположения Рима. У них были основания считать, что Птолемей втайне продал Египет и передача Кипра — только начало. Они поняли, что просчитались двадцатью годами ранее, когда, пытаясь лишить законной силы завещание убийцы Береники, передававшее их в руки римлян, пригласили на трон Авлета. Тот оказался бездарным любителем наслаждений. Он жестоко душил их налогами и, закабаляя все больше, предавался оргиям. Возможно, Авлет предвидел недовольство, он решил просить заступничества у своих римских «друзей», рассчитывая укрепиться на троне с помощью римских легионов. Оставив жену и детей в городе в качестве заложников, царь поспешил сесть на корабль. Сначала он отправился к Катону, новоиспеченному правителю Кипра, поселившемуся на острове Родос. Если верить историкам, Катон принял египетского царя сидя на ночном горшке и дал этому беспутному малому совет вернуться в Александрию и уладить конфликт по собственному разумению. Только что Катоном был решен вопрос с наместником Кипра Авлетом-младшим. Тот отказался вступить с римлянами в какие бы то ни было отношения и предпочел отравиться, но не принять пожизненной должности верховного жреца под властью иноземцев.

Тогда Авлет направился в Рим, намереваясь предъявить счет своим должникам, которые являлись одновременно его кредиторами, и заставить их поспешить с выплатой политических долгов. Но к нему преклонил ухо один лишь Помпей, ибо Цезарь вдали от Рима был поглощен в эти дни завоеванием Галлии.

Меж тем александрийцы увидели, что Береника, старшая из детей Авлета, стала взрослой особой, и решили, что она вполне может сыграть ту самую роль, какую они предназначали двадцать лет назад самому А влету. Они возвели ее на египетский трон. Теперь римских политиков осыпали золотым дождем то сторонники Береники, то приспешники Авлета. В конце концов в начале 56 года благодаря усилиям Цицерона (врага Цезаря) и Клодия, его приверженца, удачно совпавшим с ударом молнии, как нельзя более кстати, поразившей храм Юпитера на Альбанских горах, решили, что вопрос надлежит рассмотреть «дополнительно». Обнаружился и побежденный: это был Помпей, ратовавший за Авлета. По Риму прокатилась волна недовольства, показавшая, что влияние Помпея таяло.

В апреле 56 года у триумвиров появилась надобность встретиться в Лукке, чтоб укрепить свой союз, давший трещину после недавних событий. Одним из существенных моментов нового компромисса было обещание Помпея больше не вмешиваться в дела Египта. Третьему союзнику, Крассу, выпало на долю заняться Сирией, а заодно и Парфянским царством (нынешняя Персия).

Итак, дела Авлета пошатнулись, несмотря на все его затраты. В Риме оставался лишь Цезарь, который не желал впутываться в сложные египетские дела. Впрочем, он не желал также, чтобы в них впутывались другие.

Это-то и спасло в конце концов Авлета. В результате луккской встречи решили отозвать прежнего правителя Сирии, и Красс получил таким образом свободу действий. Однако Египет был слишком близко от Красса, и это пришлось не по душе Цезарю. В силу тайного соглашения верный помощник Помпея Габиний остался в Сирии, несмотря на все протесты сената.

И вскоре в этом уголке мира разразились одно за другим странные события. Сначала Габиний дал разрешение одному из своих военачальников Архелаю — одновременно великому жрецу Команы Понтийской — отправиться в Александрию, чтобы жениться там на царице Беренике. Но уже вскоре, с приходом весны, Габинию показалось, что этот брачный союз поставит под угрозу прибрежные города Сирии, и он отправился на завоевание Александрии, а Авлет присоединился к его обозу.

Эта экскурсий обошлась Авлету в десять тысяч талантов. Официально Габиний действовал по собственной инициативе. Впрочем, никто из триумвиров не захотел да и не смог принять в этом участие. Однако выгоду из этого извлек, как ни странно, один только Цезарь.

Итак, Авлет восстановлен в прежних правах. Клеопатра наблюдает за событиями со стороны. Теперь, когда перед ней открывается дорога к трону, она думает, что придётся платить за это. Кому? Помпею, официальному покровителю лагидской монархии? Крассу, который рано или поздно вступит в командование сирийскими войсками? Цезарю, который за тысячи миль отсюда, из глубин неведомой варварской страны, дергает за невидимые нити, заставляя двигаться по своей воле этих повелителей вселенной, имя которым римляне?

Кто знает, может, как раз в эти дни празднеств и тревоги Клеопатра обратила свой взор на дальнего родственника Цезаря, который в своя двадцать восемь лет достиг высокого положения, ибо он командует конницей Габиния. Его участие решило судьбу сражения в Пелусии, на берегу восточного рукава Нила, где войска Архелая были разгромлены. О кем заговорили. Он противился тому, чтобы пленные были перзбиты, как на том настаивал Авлет; он добился, чтобы Архслаю, у которого он некогда гостил, соорудили достойную могилу. Его решительные действия не вполне соответствуют скромной должности военного трибуна. Сказалось ли в этом его непомерное честолюбие? Следует ли в этом видеть влияние далекого Цезаря?

Впрочем, этот молодой человек вскоре покинет службу у Габиния, но отнюдь не затем, чтоб вернуться в Рим, где он уже сильно подмочил свою репутацию, понаделав долгов и продавая свое тело равно мужчинам и женщинам. Нет, он отправится прямиком в Галлию к Цезарю. Это даст пищу для размышлений. Это заставило задуматься, наверное и Клеопатру. Ибо не следует забывать: молодой человек отличается безукоризненным телосложением и редкой красотой, живое воплощение Геракла.

В ту весну ему было двадцать восемь. Возраст Клеопатры, помноженный на два. Его звали Марк Антоний.

Возвратясь в Сирию, Габиний оставил в Александрии два легиона, способных оградить Авлета от столкновений с его подданными. Оргии при дворе возобновились. То были несомненно, лучшие дни в жизни Авлета: отпала необходимость совершать выплаты по взятым на себя долговым обязательствам. Однако сенату пришлась не по вкусу египетская авантюра, и он потребовал у Габиния отчета. Хотя благодаря Помпею Габиний остался на своем посту, его обвинили в получении взятки в десять тысяч талантов, и Авлету пришлось дать свое царское слово, что денег он не давал. Впрочем, ему не поверили. Сенат набросился на египетского банкира в Риме Рабирия, который, помогая Авлету, представлял в то же время интересы Юлия Цезаря. Но Рабирий поспешил ретироваться в Александрию, а Авлет не придумал ничего лучше, как доверить ему должность первого министра и финансы, чтобы наполнить казну за счет египтян. Рука у Рабирия оказалась тяжелая, и вскоре вновь вспыхнул мятеж. Тогда Авлет, желая показать, что он за справедливость, бросил Рабирия в тюрьму. Пригрозив ему смертью, он устроил затем Рабирию побег, и тот поспешно покинул Египет, лишившись полностью своего состояния. После чего сенат осудил Рабирия, поскольку он без разрешения принял на себя должность министра в Египте.

Итак, сенат спохватился слишком поздно, Рабирий уже бежал, и будущее не сулило никаких бед Аглету. Он не вникал более в дела управления, лишь приказал жрецам славить свою особу и свое правление. Сохранились барельефы, на которых и сегодня с помощью богов царь повергает своих противников.

Меж тем в Сирии появился наконец Красс, главной целью которого было прибрать к рукам сокровища Парфянского царства. Кампания против парфян обернулось вскоре катастрофой, и Авлет имел все основания считать, что, несмотря на неоплаченные долги, его положение друга и союзника римского народа окончательно укрепилось.

После гибели Красса и смерти Юлии, дочери Цезаря, вышедшей замуж за Помпея, триумвират распался. Цезарь был занят покорением Галлии и подавлением антиримских выступлений, возглавленных Верцингеторигом. Это дало возможность Помпею распоражаться в Риме. В соответствии с этим обстоятельством Авлет составил свое завещание.

Он решил, что старшая из его оставшихся в живых дочерей, Клеопатра, будет править совместно с его старшим сыном Птолемеем XIV, в ту пору двенадцатилетним мальчиком, и попросил римлян проследить за осуществлением его воли. Один экземпляр завещания был оставлен на хранение в Александрии, другой отдан в Риме Помпею. Авлет обратился в Рим с просьбой покровительствовать новому царю, то есть, по существу, попросил об этом Помпея.

Вскоре Авлет умер, и Клеопатра вместе со своим царственным партнером и будущим супругом оказалась под покровительством самого могущественного человека в Риме.

О большем можно было не мечтать: ведь каждой женщине нз правящей династии приходилось силой захватывать себе корону, а тут у ее брата-соправителя ни больше ни меньше готовый опекун в лице всесильного Помпея. Казалось, Авлет все предвидел. Летом 51 года, в момент смерти Авлета, Помпей крепко сидел в седле, публично соперничая с Цезарем, который основательно увяз в Галлии. Пятнадцать последних лет Помпей; был надежным покровителем пьяницы Авлета. Не было оснований думать, что он не придет на помощь и его детям.

Клеопатре предстоит теперь разыграть свою собственную партию. Напомним, что не она сама, а ее отец сделал некогда выбор между двумя кандидатами в повелители Рима, и не она, а отец связал судьбу трона и будущность детей с Помпеем.

Когда она приблизилась к трону, ей шел девятнадцатый год. Первым ее побуждением было, по-видимому, расторгнуть брак, предусмотренный завещанием отца. Казалось, трудностей не предвидится: будущему супругу не было еще ₍двенадцати лет. Впрочем, не будем удивляться — брак в раннем возрасте был в порядке вещей в Древнем Египте, и, возможно, Клеопатра даже успела официально «выйти замуж» за Птолемея XIV.

Точно это нам неизвестно, зато мы знаем, что она сразу вступила в борьбу с той группировкой, которая объединялась вокруг маленького Птолемея, распоряжалась согласно воле Авлета с Египтом. Евнух Потин, бывший кем-то вроде премьер-министра, правил в качестве советника молодого царя. Ему помогал еще один грек, Теодот, воспитатель юного Птолемея, известный среди образованной части Александрии философ, а также египтянин Ахилла, начата ник дворцовой гвардии, едва ли не единственной военной силы, которая еще осталась после правления Авлета в Египте.

Поскольку маленький Птолемей не достиг совершеннолетия, Потин взял на себя обязанности регента. Но Клеопатре хотелось властвовать самостоятельно. Расхождения во взглядах стали столь острыми, что в Александрии назревал невыгодный для обеих сторон мятеж. Клеопатра вошла в сделку с советниками брата. Она быстро усвоила, что между нею и властью расстояние еще очень велико. Потин превосходно разыграл свои козыри: двусмысленность завещания Авлета на весь период несовершеннолетия Птолемея, расхождение между египетской традицией, где женщина является полноправной наследницей, и греческим обычаем, где власть передается от мужчины к мужчине, и, наконец, главное — он напомнил, что рычаги власти и армия находятся в его руках. Возможно, компромисс был заключен на следующей основе: Клеопатра брала на себя дела с иноземцами, Потин — остальное. В самом деле, активность Клеопатры в последующие годы как бы неуловима. Все, что нам известно, сводится к сношениям между Египтом и Римом. Поскольку мы располагаем одними лишь римскими источниками, мы не можем с уверенностью сказать, ограничивалась ли роль Клеопатры лишь этой сферой.

Однако цели ев ясны. Она стремилась во что бы то ни стало установить тесные связи с Помпеем и добиться одного из двух: либо тот откажется в ее пользу от роли опекуна Птолемея, либо, поняв, что он может на нее рассчитывать, признает ее как бы наследницей отца. В Помпее она видит, вероятно, решение всех вопросов. Если удастся снискать благо-склонность повелителя Рима, то на другой чаше весов Потин, Теодот и Ахилла будут не тяжелее перышка.

Клеопатра с нетерпением ждала случая и поспешила им воспользоваться. Точнее сказать, сама его создала.

После гибели Красса Рим направил в Сирию нового проконсула, Бибула, друга Помпея, который был некогда консулом одновременно с Цезарем, а теперь люто его возненавидел. Бибул тотчас велел отозвать из Александрии оставшийся после авантюры Габиния гарнизон. Он хотел усилить тем самым свою армию и возобновить войну с парфянами. Солдаты и офицеры Габиния успели уже обжиться в Александрии. Многие из них женились. Это были в большинстве германцы и кельты, суровые воины, способные внушить александрийцам должное почтение. Приключения в пустыне и стрелы парфянских лучников их не прельщали, и они взбунтовались. Бибул послал к ним своих сыновей. Легионеры не пожелали их слушать, а их начальник посоветовал обоим уезжать обратно в Сирию, не помышляя привлечь солдат к парфянской экспедиции.

Молодые люди обратились непосредственно к легионерам. Что случилось, в точности, неизвестно, но произошло что-то вроде стычки, и здоровяки-галлы задушили посланцев.

Случившееся касалось, конечно, исключительно римлян. Однако Клеопатра не замедлила вмешаться, желая продемонстрировать Бибулу и через его посредство Помпею свою добрую волю. Она велела немедленно схватить убийц и отослала их в цепях в Сирию. Но Бибул совершил жест противоположного свойства. Он подавил отцовское негодование и отослал убийц вновь к Клеопатре, напомнив ей, что карать римских ветеране» имеет право только сенат.

Неизвестно, каким образом Клеопатра восприняла преподанный ей урок, неизвестна также дальнейшая судьба бунтовщиков. Ясно одно: Клеопатру это не обескуражило. Она по-прежнему рассчитывала на Помпея. Тем временем Цезарь успел перейти Рубикон, захватить в два месяца Рим и Италию, хотя за Помпея стоял едва ли не весь сенат, за Помпея был также весь восток, и это сильнее действовало на воображение египтян, чем не до конца покоренная Цезарем Галлия. Когда Гней Помпей, сын Помпея Великого, прибыл в середине 49 года в Александрию, чтобы потребовать корабли и увеличить войско, все встретили его с восторгом: и юная царица, которой не терпелось дать доказательства дружеского расположения сыну Помпея Великого, и солдаты вместе с офицерами, которых завоевание Италии манило куда больше прогулки по сирийским пустыням.

Гней без труда получил пятьдесят судов вместе с командами. Неизвестно, как сложились его отношения с Клеопатрой. Поговаривали, будто это была любовная идиллия. Кажется, в проекте была даже свадьба. Вполне возможно, если учесть, что брачный союз с сыном повелителя Рима и опекуна Птолемея XIV окончательно упрочил бы положение Клеопатры как царицы.

Но брак не состоялся, и Гней ушел в море. Эту партию Клеопатра проиграла. Потину было на руку раздражение александрийцев, которым, как это уже случалось во времена Авлета, пришлось расплачиваться за подарки, сделанные Клеопатрой Помпею-младшему. Козням Потина способствовало еще и то обстоятельство, что Клеопатра не извлекла ощутимой выгоды из визита, не получила поддержки.

Будь она супругой Гнея, она бы осталась на троне. Но тот бросил ее, и Клеопатре пришлось бежать в Сирию, спасаясь от смерти. Впоследствии эта беда обернулась для нее великим благом.

Гней Помпей был молод. Трудно сказать, был ли он хорош собой, еще труднее выяснить, нравился ли он Клеопатре. Однако это, вероятно, не имело большого значения. Кто хочет понять перипетии ее судьбы, тот должен учесть: не она выбирала мужчин, которых допускала в свою жизнь. По рождению царица, она была поставлена перед необходимостью царствовать, чтобы сохранить жизнь. Но она не могла царствовать без поддержки повелителя Рима. Значит, ей надлежало произвести на свет наследника, став женой этого повелителя или — его невесткой.

Каковы бы ни были в действительности отношения между Клеопатрой и Гнеем Помпеем, постоянно ощущается этот расчет. Даже неудачный конец предприятия доказывает, что расчет был верен. Незачем закрывать глаза на происходящее: даже в основе современных монархических браков лежит расчет. Следует воздать должное Клеопатре, ее дерзкая логика и точность мышления подтверждаются ходом событий. Вместо того чтобы послушно принять супруга, которого ей соизволит послать Рим, она решает отыскать мужа сама, причем не где-нибудь, а все в том же Риме. Разумеется, она знает цену своему приданому, понимает, какое место занимает Египет в иерархии политических приоритетов, и верно оценивает эволюцию римских нравов.

Это отнюдь не умаляет, как иногда думают, значения Клеопатры. Анахронизмом будет переносить любовь-страсть в античную обстановку. Исключительное право на обладание любимым существом — изобретение средневековья — представляется немыслимым в том мире, где хозяева делали с рабами все, что им заблагорассудится, не опасаясь последствий.

Парадоксально, но мы ничего не знаем об интимной жизни той самой Клеопатры, которая является для нас олицетворением любви. Оставим в стороне Помпея-младшего, ибо нам известны лишь политические последствия их отношений, да и то в общих чертах. История сохранила память об официальных браках, заключенных Клеопатрой. Но какова была ее личная жизнь? Имела ли она любовников? В ту пору никто всерьез не интересовался этой двадцатилетней царицей, вовлеченной в привычную для Лагидов династическую карусель. Но и позднее, когда все прожектора на сцене Римской империи будут направлены на Клеопатру, ничего нового выяснить не удастся.

Если вспомнить, сколь многочисленны и могущественны были ее враги в Риме, сколь существенны обвинения в половой распущенности в политической пропаганде той эпохи, представлявшей ее колдуньей, способной соблазнить любого мужчину, то несомненно, что малейший слух о ее похождениях в ранние годы не мог остаться без отголоска. Но единственный, кроме Цезаря и Антония, любовник, которого ей, и то без полной уверенности, приписывали современники, был Гней Помпей-младший.

Дело не в стремлении окружить Клеопатру ореолом целомудрия, ибо этого понятия не существовало тогда в том значении, в каком мы его сейчас воспринимаем, дело в том, чтобы признаться самим себе в незнании фактов. В пору ее знакомства с Гнеем Клеопатре исполнилось двадцать лет. По тогдашних меркам, она уже давно старая дева. Независимо от характера ее отношений с Гнеем Помпеем, Клеопатра на фоне младших братьев с детства предстает женщиной, рядом с которой нет мужчины. Умеет ли она делать из своей личной жизни секрет или же просто обуздывает свои желания? Нам остается лишь удивляться, сопоставляя это с ее образом, традиционно нарисованным историей.

Вопреки усилиям римских писателей Клеопатра более всего похожа на своих римских сверстниц. Впрочем, в этом нет ничего особенного, и не по причине романтизации тогдашнего Египта, и не в силу притягательности римского образа жизни, а просто потому, что нравы античного мира как раз во времена Клеопатры входят в первую стадию глубокого кризиса и положение свободной женщины резко меняется.

Эта карусель насильственных смертей, этот путаный хоровод политических браков характерен не для одних только Лагидов. Между 100 и 50 годами до P. X. Рим познал проскрипции Мария и еще более знаменитые проскрипции Суллы, на основании которых так сильно поредели ряды демократов. Дед Марка Антония и его дядя были, к примеру, умерщвлены при Марии; Цезарь в пору своего совершеннолетия с трудом ускользнул от Суллы. Четыре тысячи римлян были убиты, сотни мертвых обескровленных голов, потрясая воображение жителей, были выставлены на форуме, где Сулла произносил речи. В течение многих суток на улицах не прекращалась охота на людей. За пятнадцать лет до описываемых нами событий зять Антония Леитул был задушен в своем узилище по приказанию Цицерона за то, что участвовал в заговоре Катиллияы. Нам предстоит освоиться с нравами этого одновременно и цивилизованного и жестокого мира, где человеческая жизнь ничего не значит, в особенности для тех, кто играет в политические игры: муки, смерть и бесчестие грозят здесь каждому, к нередко самоубийство является единственным выходом из положения.

Брак в этой ситуация не только заранее обдуманное предприятие, но и элемент политического расчета. Впрочем, римлянкам не приходилось мечтать о замужестве как о тихой гавани: родители или сам супруг нередко после свадьбы меняли свое решение и передавали женщину другому мужчине, далее если она была беременна. Блюститель нравов Катои Младший уступает свою супругу Марию жаждущему заполучить ее Гортензию, а потом, после смерти богача-адвоката, вновь женится на своей получившей огромное наследство жене. Антоний женится на Октавии (сводной сестре Октавиана), правда, вдове, но на последнем месяце беременности, а сам Октавиан разводится со своей второй женой Скрибонией в тот самый день, когда она приносит ему дочь, и женится на Ливии, жене Тиберия Клавдия Нерона, которая рожает через три месяца ребенка. Бывший муж Ливии не только присутствует на свадьбе, но еще и наделяет прежнюю супругу, словно дочь, приданым.

У великих мира сего было, таким образом, больше жен, чем детей (законных, конечно). Но это, разумеется, не препятствовало внебрачным связям. Нам известны внушительные списки любовниц Цезаря, Антония и Октавиана, многие видят в Бруте, одном из убийц Цезаря, побочного сына диктатора. А потом куртизанки, мужеложество…

Римские нравы первого века до P. X. вносят особый элемент в атмосферу нашего рассказа о Клеопатре. Великая путаница в родственных отношениях, разрушение таинства брака, лишь некоторые примеры которого я привел, следует понимать шире. В самом деле, трудно себе представить, как свирепые в своей добродетели матроны раннего Рима вовлекаются в чехарду все новых браков.

Победы предыдущего века: уничтожение Карфагена, завоевание Греции, проникновение на Восток — произвели переворот в римских нравах: их строгость и грубость исчезли, они изменились так же резко, как изменились двенадцать веков спустя под влиянием крестовых походов нравы французского общества, описанного в «Песне о Роланде». Роскошь растет так же стремительно, как увеличивается достаток господствующего класса. Женщины познают вкус богатства не в одних лишь безделушках. В условиях постоянной войны, когда мужчин нет дома, они учатся управлять не только домашними рабами, но и всей собственностью в целом. И вмешиваются — о ужас! — в политическую жизнь. Эмансипация приводит к тому, что они уже не предмет купли-продажи в руках мужчин, в руках семейных кланов и партий. Они начинают вести свою собственную игру, приспособленную к интересам мужчин, с которыми вступили в брак, или же приспосабливают самих мужчин к своим интересам, вносят поправки в брак прелюбодеянием, стремясь таким образом удовлетворить порой вожделение, порой честолюбие, а порой и то и другое вместе.

Что касается Клеопатры, то вряд ли можно ее успехи у мужчин объяснить знакомством с восточной магией, это скорее наговоры Октавиана и выдумки нашего времени. Клеопатру можно отнести сразу к двум общественным системам — египетской и эллинистической, в последней относительная эмансипация женщины уже давно совершилась. Что касается Египта, то там женщины с незапамятных времен были приравнены к мужчинам. Геродот сообщает, что в Египте «женщины появляются в публичных местах, в то время как запертые в домах мужчины ткут полотно». Все Средиземноморье потешалось над этими «рабами женщин» и рассказывало истории о том, что египтянки обращаются со своими мужьями, как библейский Потифар с юным Иосифом. Короче, эти женщины владели воображением греков.

Они были очаровательны. Коробочка с гримом всегда под рукой, в вечной заботе о внешности — вот какими рисуют их нам археологи. Статуи дают представление об их изяществе. «Существует, возможно, связь, — отмечает Андре Жиллуа, — между телосложением женщины и ее ролью в сознании общества. В XII и XIII столетиях — века готики, когда женщина будоражила умы, — проявляется стремление к изяществу, в то время как Возрождение, гуманизм, а также XVI и XVII столетия, связанные более с римской традицией и как бы вещающие устами Арнольда из «Школы жен» Мольера: «Вся сила в бороде», — демонстрируют нам дородных женщин».

Роль женщин в жизни Египта подтверждают, во всяком случае, два факта: родителям наследовала девочка, а не мальчик, жены и дочери фараонов нередко становились правительницами страны. Таким образом, Лагиды не изобрели ничего нового.

В то же время в Александрии, как, впрочем, во всем греческом мире после смерти Александра Македонского, эволюция шла в направлении ослабления и быстрого распада традиционных семейных связей. То, что Александрия была наиболее значительным центром Средиземноморья, предопределяло смешение разных цивилизаций, контакты с Индией, с арабским миром, с Китаем, благоприятствуя, несомненно, свободе нравов.

Итак, выросшая в этих условиях Клеопатра жаждет независимости. Это желание обостряется ощущением надвигающейся опасности, Клеопатра осознает, сколь велика ставка в той игре, какую ей приходится вести. В атмосфере Александрии, духовной столицы мира, рядом с которой другие города, даже Афины, не говоря уже о Риме, кажутся захолустьем,

Клеопатра имеет возможность здраво судить о, людях, кроме того, она отважна. Все эти козыри наша царственная беглянка готова была использовать в новой игре.

Хороша ли она собой? Сейчас ей двадцать. Очевидцы не отрицали обаяния Клеопатры, не упоминая, однако, о какой-то особой красоте. Есть все основания думать, что мужчины были к ней неравнодушны. А потом еще свойства, присущие только ей: ясность ума, решительность, огромное честолюбие. Дочь Птолемея Авлета, несомненно, была одной из самых образованных женщин своего времени. Она могла объясняться без переводчика с любым из своих подданных, а это означало, что она владела многими языками; изысканность речей Клеопатры, ее находчивость превозносили все. Приспешники ее брата вынудили царицу бежать в Сирию; у нее нет приданого, но она знает, что, выйдя замуж, преподнесет жениху сказочный свадебный подарок: Египет, житницу Средиземноморья и, следовательно, вселенной, великий порт Африки и Азии Александрию. Кто бы ни стал повелителем Рима, он упрочит свое положение с помощью несметных сокровищ.

Повелитель Рима… Вскоре станет известно, что ей следует предпринять. Цезарь только что пересек Адриатику. Его войско схватится несомненно с войском Помпея.

Поэт Лукан, горячий сторонник Помпея, решил сравнить двух соперников. Борьба не была равной. Помпей…

Таков Помпей. Внезапно тон меняется:

Что же все-таки стояло за Помпеем и Цезарем в тот самый момент, когда их войска сошлись в решительной схватке? За Цезарем сила, за Помпеем — право? Когда Цезарь перешел Рубикон, речушку, отделяющую провинции, находившиеся под его управлением, от Италии, закон оказался, пусть с оговорками, на стороне Помпея. Когда же Цезарь на глазах всего мира переплыл Адриатическое море, чтобы настичь соперника, Помпей является уже носителем силового начала. Законность в действиях Помпея — это не более чем компромисс с политическими традициями Рима, уважение к преемственности в государственной деятельности, в то время как Цезарь — это авантюра, переворот.

Рим стал во главе империи, оставшись городом, хоть и с муниципально-республиканской структурой, однако всего лишь городом, и в этом противоречие. Римский сенат был только советом общин, и даже не Италии, он был правящим органом Рима. Он правил империей примерно таким же образом, как Юнайтед фрут компани правит банановыми республиками Центральной Америки. Рим грабит, взимает налоги, вникает в деятельность отдельных предприятий, в барышах которых заинтересован (рудники, карьеры и т. д.), но его отнюдь не заботит нарушенное равновесие экономических структур. Исключение в этом плане составляет лишь Италия, ею управляли так же, как современное правительство управляет собственной территорией. Политические противоречия и контрасты разительнее экономических. Рим признал италийцев римскими гражданами, но сохранил свои выборные органы в их прежней форме, сохранил прежнюю основу практически без изменений, и потому италийцев представляла ничтожная по численности фракция. В прочих странах римляне распоряжались по своему усмотрению, рассматривая их как колонии и прибегая в случае мятежа к военной силе.

Причина, по которой сенат не решился формально аннексировать Египет, заключалась в боязни предоставить одному из военачальников богатую централизованную монархию с огромной территорией да еще значительной частью римской армии в придачу, создав тем самым фактор, способный поколебать любую коалицию политических сил внутри Рима. Впрочем, те же опасные предпосылки могли появиться при иных обстоятельствах в ином месте. Цезарь, добившись поручения покорить Галлию, сумел создать, по существу, собственное государство, где сформировал из сил вторжения и местных воинов профессиональную армию, полностью ему подчиненную. Но это обнаружилось лишь впоследствии. Слишком поздно.

Давлению полководцев римский сенат может противопоставить лишь власть выборных на год магистратов с ограниченными полномочиями, власть неизменно коллегиальную. Консулов двое, народных трибунов десятеро. Впрочем, сосредоточить власть в руках одного человека не так просто: для этого нужно извратить суть установленных институтов, обманом, заговорами, частными соглашениями, как, например, первый триумвират, подточить их основы.

В глазах современников Цезарь является куда более ярым ниспровергателем римских структур, чем «партия демократов», Помпей в свою очередь представляется скорее выразителем интересов крупных землевладельцев, из которых рекрутируется политический персонал, чем защитником республиканской традиции.

В настоящий момент Цезарь распоряжается Западом и Римом, где многое ему не по вкусу, а Помпей, опираясь на властителей Востока, олицетворяет собой республику. В этой запутанной ситуации каждый из двух противостоящих друг другу гигантов играет не свойственную ему роль.

А Клеопатра подняла меж тем войска в Сирии и готовится вновь завоевать страну и трон, пройдя тот же путь, который прошел ее отец с легионерами Габиния и конницей Антония семь лет тому назад. Юный Птолемей, по-прежнему поддерживаемый Потином, Теодотом и Ахиллой, располагает свою гвардию вблизи Пелусия, на берегу одного из рукавов Нила. Впрочем, это не мешает Египту оказывать помощь Помпею. Из Александрии регулярно отправляются суда, везущие в Грецию зерно.

На этом берегу Средиземного моря исход борьбы не вызывает сомнений. Помпей господствует на море, а флотом распоряжается Бибул, проконсул Сирии, тог самый, что отослал обратно Клеопатре александрийских бунтовщиков. Он располагает многочисленными легионами и конницей, которая у Цезаря отсутствует вообще. Разве можно рассчитывать на то, что немногочисленное, поспешно высаженное и отрезанное от Италии войско может укрепиться на побережье, охраняемом одним из самых могущественный римских военачальников?

В конце сентября 48 года Птолемей и его советники получили ответ на тот вопрос, который, казалось, не нуждался в ответе. Прибывшая из Александрии галера бросила якорь вблизи Пелусия, как раз посредине между армиями брата и сестры. На борту находится Помпей Великий, потерпевший поражение, бегущий от врагов. Он просит убежища у Птолемея, своего любимца и подзащитного.

В июле того же 48 года Цезарю исполнилось пятьдесят четыре. Перейдя в прошлом году Рубикон, он не прекращал своих дерзких посягательств, пока ему не подчинилась вся Италия, после чего он перебросил свои войска на другой берег Адриатики. Вопреки усилиям Бибула Антоний привел к Цезарю подкрепление. Помпей пребывал в бездействии, и Цезарь вместе с Антонием окружили его войска на мысе вблизи Диррахия — (Дуррес в современной Албании) — как раз напротив того места, где торчит каблук итальянского сапога.

Осада велась по всем правилам. Цезарь обнес лагерь Помпея невиданными дотоле по величине рвами, простиравшимися более чем на полтора десятка миль. У лошадей Помпея иссякала трава на пастбищах. Зной усиливался, и речки пересыхали. Не было возможности снабжать армию с моря. Цезарю казалось, победа у него в руках, но Помпей, не желая битвы, сумел вырваться за черту укреплений.

Оба войска устремились в Грецию. Армия Помпея описала дугу, вошла с севера через Македонию в Фессалию, и там остановилась; армия Цезаря двигалась напрямик через равнины южной Фессалии, где солдаты восстановили силы плодами нового урожая. В начале августа противники стали лицом к лицу на равнине вблизи Фарсала. Тыл Помпея был защищен предгорьями. Он располагал стами когортами пехоты против сорока четырех когорт Цезаря. Однако именно Цезарь спровоцировал сражение, высылая ежедневно свою немногочисленную конницу добывать корм вблизи вражеских позиций.

Девятого августа произошло столкновение. Помпей верил в ударную мощь своей конницы на равнине. Казалось, Цезарь подставляет ему правый фланг. Желая подбодрить войско, Помпей объяснил им суть маневра. Цезарь тоже произнес речь, выставляя себя противником гражданской войны, в которой неизбежно прольется римская кровь. Он напомнил солдатам обо всех предпринятых им усилиях, о попытках вести переговоры, затем бросил их в бой.

Повествуя об этой войне, Цезарь считает большой ошибкой Помпея приказ ожидать, не двигаясь, нападения противной стороны. «У всех людей, — пишет Цезарь, — существует как бы врожденная возбудимость и живость, которая еще более воспламеняется от желания сразиться. Этот инстинкт полководцы должны не подавлять, но повышать»[2].

Как бы то ни было, помпеяицев не сломила атака опытных воинов Цезаря, и они бросили против них свою конницу. Кавалерия Цезаря была быстро смята, и маневр Помпея развивался согласно плану.

Но конники Помпея были из римской аристократии, и Цезарь приготовил за тремя своими позициями четвертую линию отборных пехотинцев и велел, им поражать красавчиков-кавалеристов, хорошо зная, что эти господа безумно боятся, как бы их не изуродовали. Замысел удался, и пехота обратила конницу в бегство. Цезарь ввел в бой свежие войска и без труда разобщил боевые порядки противника.

Плутарх сообщает: «Когда Помпей… увидел, что его конница рассеяна и бежит, он перестал быть самим собою, забыл, что он Помпей Магн[3]. Он походил скорее всего на человека, которого божество лишило рассудка. Не сказав ни слова, он удалился в палатку и там напряженно ожидал, что произойдет дальше, не двигаясь с места до тех пор, пока не началось всеобщее бегство и враги, ворвавшись в лагерь, не вступили в бой с караульными. Тогда лишь он как бы опомнился и сказал, как передают, только одну фразу: «Неужели уже дошло до лагеря?» Сняв боевое убранство полководца и заменив его подобающей беглецу одеждой, он незаметно удалился»[4]. Цезарь меж тем продолжал сражение. В течение полутора суток его солдаты преследовали беглецов. На следующий день к вечеру набралось уже двадцать четыре тысячи пленных. Четырнадцать тысяч солдат усеяли своими телами поле боя, потери Цезаря были незначительны.

Цезарь понял, что станет победителем лишь в том случае, если соперник будет добит. Фарсал еще ничего не решает. Помпей может восстановить армию. Его сторонники держат в руках весь Восток, быстро объединив свои флотилии, они могут утвердить господство на море. К счастью для Цезаря, дрожавший за свою жизнь Помпей бежал очертя голову. Надлежало не дать ему опомниться. Цезарь был младше Помпея всего на пять лет, но тот превратился уже в старика.

Да, Цезарь был все еще молод. В стройности угадывалась порода, в худощавости — сила. Он выглядел солдатом. Прошло то время, когда сомневались в физических возможностях юного аристократа с женственной повадкой. За тридцать лет военных кампаний он подтвердил свою способность делить невзгоды походной жизни с легионерами, доказал, что он с его мужеством, ловкостью и хладнокровием способен на подвиги. Он без стеснения выставлял напоказ свои качества атлета и прирожденного воина.

Было тем не менее известно, что Цезарь человек утонченный, изысканный, склонный к рисовке. Чувственность сделала знаменитыми его успехи у женщин. По возвращении из галльского похода солдаты распевали в Италии про своего полководца:

Человек образованный, подлинный писатель, быть может, лучший мастер латинской прозы, он сделал головокружительную политическую карьеру, продемонстрировав при этом полное отсутствие нравственных принципов. Все было подчинено успеху: браки, в которые он вступал, любовные связи, его литературные труды и его честолюбивые выходки. Он довел до совершенства искусство манипулирования людьми как в римском сенате, так и на поле брани. Многое служит образцом и ныне: сноровка в финансовых вопросах, умение использовать публичную должность, чтоб, упрочив свое положение, умножить богатство для подкупа и для покупки новых должностей во имя достижения новых целей.

Он познал жизнь с многих сторон. Он путешествовал, сражался, правил провинциями во всем римском мире за исключением Египта и Северной Африки, он вторгался в качестве завоевателя в Германию и даже в неведомую Англию. Включенный некогда в проскрипции Суллы, сегодня повелитель Рима, этот аристократ, гордый тем, что ведет свой род одновременно и от римских царей и от бессмертных богов, почувствовал вдруг, что настал наконец момент, благоприятный для осуществления его великого замысла. В каком-то смысле он демократ, ибо опирается на народ, точнее, на его меньшинство, допущенное к политической жизни, выступает против олигархии, к которой принадлежит сам, и стремится разбить равенство, установленное аристократами меж собою. Цезарь полагает, что именно такой человек, как он, призван играть роль властителя, мало того, он еще уверен, что это необходимо для блага народа.

Теперь путь свободен.

Цезарь преследует Помпея. Суть даже не в том, чтоб устранить соперника, а в том, чтобы заручиться гарантией на будущее. В море он сталкивается с флотом помпеянцев, способным без особых усилии уничтожить его корабли, во у командующего вражеским флотом нет ни малейшего намерения оказать сопротивление победителю при Фарсале.

По пути Цезарь посещает Трою, заходит на Родос, где пополняет свой флот и узнает, что Помпей побывал на Кипре. Цезарь устремляется к Египту, чтобы опередить или, по крайней мере, нагнать Помпея.

В Александрии Теодот спешит подняться на борт флагманского корабля. Он сообщает Цезарю о смерти Помпея и предъявляет доказательства: голову великого мужа и его золотой перстень.

Прибытие Помпея в Пелусий, туда, где застыли в противостоянии армии Клеопатры и Птолемея, столь похоже на театральное действо и столь живописно, что это кажется срежиссированным историей спектаклем. Клеопатра, а в равной степени и советники брата, с которым она воюет, рассчитывали на Помпея. Это вытекало из завещания Авлета и из отношения Помпея к Цезарю. Потин и его приспешники Теодор и Ахилла осмелились прогнать Клеопатру лишь потому, что истолковали отъезд Гнея Помпея как выбор между сестрой и братом в пользу последнего. Теперь все оборачивалось против них. Даже не вследствие бегства Помпея, а вследствие того, что он выбрал убежищем Египет. Сторонники Птолемея могли бы еще как-то выйти из трудного положения в связи с поражением своего великого покровителя, ведь скомпрометировала себя в конце концов и Клеопатра, именно она заигрывала с помпеянцами, снабжая продовольствием войско, предоставляя корабли. Но своей просьбой о помощи Помпей некстати напомнил о завещании Авлета и о своей дружбе с покойным царем, более того, напомнил о своей опеке над Птолемеем. Эта прибывшая в Пелусий галера заставила Помпея и Птолемея поменяться ролями. А тут еще и Клеопатра, она может предпринять какие-то опасные для Птолемея действия.

В этой атмосфере собираются приверженцы юного царя. Вот как Плутарх описывает дело:

«Потин, управлявший всеми делами, собрал совет самых влиятельных людей (их влияние зависело исключительно от его произвола) и велел каждому высказать свое мнение. Возмутительно было, что о Помпее Магне совет держали евнух Потин, хиосец Теодот — нанятый за плату учитель риторики, и египтянин Ахилла. Эти советники были самыми главными среди спальников и воспитателей царя. И решения такого-то совета должен был ожидать, стоя на якоре в открытом море вдали от берега, Помпей, который считал ниже своего достоинства быть обязанным своим спасением Цезарю!

Советники разошлись во мнениях: одни предлагали отправить Помпея восвояси, другие же — пригласить и принять. Теодот, однако, желая показать свою проницательность и красноречие, высказал мысль, что оба предложения представляют опасность: ведь, приняв Помпея, сказал он, мы сделаем Цезаря врагом, а Помпея своим владыкой; в случае же отказа Помпей, конечно, поставит нам в вину свое изгнание, а Цезарь — необходимость преследовать Помпея. Поэтому наилучшим выходом из положения было бы пригласить Помпея и затем убить его. В самом деле, этим мы окажем и Цезарю великую услугу, и Помпея нам уже не придется опасаться. «Мертвец не кусается», — с улыбкой закончил он.

Советники одобрили этот коварный замысел, возложив осуществление его на Ахиллу[5]. Тот прихватил с собой Луция Септимия, который служил некогда у Помпея, а затем был трибуном в легионах Габиния в Александрии, центуриона Сальвия и еще несколько их человек. Они сели в лодку и направились к галере.

Потин уже не стеснялся. Вблизи побережья стали маневрировать египетские военные корабли, и на отмели появились пехотинцы. Пожелай Помпей спастись бегством, ему было бы не уйти без боя.

Ахилла приблизился к галере и извинился за скромный прием. «Воды здесь мелкие, — сказал он, — и потому мы вынуждены принять императора без надлежащей пышности». Корнелия, жена Помпея, тревожилась за мужа, но он запретил ей себя провожать. Предшествуемый двумя центурионами, вольноотпущенником Филиппом и рабом, Помпей сошел в лодку. Когда Ахилла подал ему руку, он обернулся к Корнелии и сыну Сексту и произнес два стиха из Софокла:

После чего лодка удалилась.

Вот как описывает эту сцену и этот пейзаж знаток античности Артур Вейгол, генеральный инспектор по памятникам древности в Египте в межвоенный период: «Молчание царило в лодке, пока она двигалась по мутному морю. Это происходило в пору нильских разливов, и главное течение Нила окрашивало лимонно-желтым цветом голубые воды Средиземного моря. Влажный зной египетского лета и пустынность лишенного красок побережья вблизи понурого городка внушали безотрадное чувство».

Узнав Септимия, Помпей решился прервать молчание. Он сказал: «Если я не ошибаюсь, то узнаю моего старого соратника»[7]. Центурион ограничился тем, что кивнул в ответ. Тогда Помпей отошел и сел на носу, чтоб просмотреть текст приветствия, которое подготовил для своего «любимца» Птолемея.

В тот момент, когда лодка скользнуло по песку, он, желая подняться, оперся на руку Филиппа. Тогда Септимий ударил его сзади мечом, и Помпей, как это делали римские патриции в подобных случаях, закрыл лицо тогой и отдался во власть убийц.

Корнелия и Секст наблюдали издалека за этим зрелищем. Их галера вышла в море и вскоре была вне досягаемости.

Ахилла с головой Помпея отправился в лагерь царя, а вольноотпущенник Филипп с помощью како-го-то римлянина, жившего в Египте, приготовил из обломков судов костер и сжег тело.

Когда четыре дня спустя Цезарь прибыл в Александрию, Теодот вручил ему, как мы об этом уже упоминали, свои кровавые подарки. Цезарь взял перстень, расплакался и тут же отдал приказ сойти на берег: он спустился, предшествуемый ликторами, как это делают консулы, вступая на принадлежащую Риму землю.

План Теодота оказался правильным лишь в одном отношении. Цезарь не выказал досады в связи с тем, что ему не пришлось пролить кровь соперника. Теодота не тронули в первый момент, и если ему суждено было подвергнуться казни, то это совершилось позднее, уже после убийства Цезаря, и по приказу одного из его убийц. Что же касается советников Птолемея, то они вели себя так, точно хотели способствовать Цезарю оккупировать Египет и дать ему возможность вмешаться во внутренние дела государства. Завещание Авлета предусматривало, что Птолемей должен царствовать с Клеопатрой. Но кто иной, кроме Помпея, мог проследить за исполнением этого акта?

Внезапно Клеопатра, соправительница Египта, не замешанная в убийстве Помпея, стала человеком, заслуживающим доверия: даже помогая когда-то Помпею и его соратникам, она помогала в конце концов римлянам. Узнав о том, как повел себя Цезарь, Клеопатра тотчас вступила в состязание со своими соперниками. Таково уж было основное направление ее политики: подстроиться под того, кто был хозяином в Риме. К тому же Цезарь слыл поклонником прекрасного пола. Приняв его сторону, Клеопатра, ничем не рискуя, могла набрать очки в борьбе с братом и его советниками, которые только что так серьезно себя скомпрометировали. Мы слишком хорошо знаем решительность и смелость юной царицы, ее нетерпение захватить престол, чтоб удивляться тому, что вскоре между нею и Цезарем завязались некие отношения, хотя их и разделяла армия Птолемея и враждебно настроенная к царице Александрия.

Впрочем, Цезарь тоже нуждался в поддержке. Он чувствовал всю зыбкость своего положения и уже запросил в Сирии подкреплений.

Первым, однако, прибыл в Александрию Птолемей.

Столица Египта встретила Цезаря смутами. Множество римлян, бежавших по разным причинам с родины, следили с неодобрением, как консул хозяйничает в Александрии, словно в захваченном городе. Тут сказался и дух независимости, и антиримские настроения. Подтверждалось одно: и Авлет, и Клеопатра зашли чересчур далеко в своих уступках Риму и сделали много лишнего, видя, что Рим не спешит высказаться в их пользу.

Цезарь, кстати, не занял всю территорию города. Он взял с собой слишком мало войска: как раз то количество солдат, которое, как он считал, было необходимо, чтобы добить Помпея, — четыре тысячи ветеранов, и небольшой флот. Египетская армия под командованием Ахиллы имела пятикратное преимущество, в ее составе было много закаленных в битвах легионеров, не желавших попасть в зависимость от Цезаря, который держал железную дисциплину в своих войсках. Не было к тому же уверенности, что тылы у Цезаря обеспечены и его положение в Риме упрочилось.

Птолемей понял, что его оценки были неверны. Он сразу догадался, что римский полководец видит в нем опекаемого, даже узника, хоть и демонстрирует свою доброжелательность, не желая взыскивать военную контрибуцию, которую полагалось бы наложить из-за той помощи, какую, по его словам, оказывали Помпею египтяне. В то же время Цезарь настойчиво требовал возвращения долга, если можно так выразиться, частного долга Авлета — денег, обещанных в качестве компенсации за экспедицию Габиния и доселе не выплаченных. Кроме того, он велел Птолемею распустить армию Ахиллы.

Это произошло во дворце Птолемеев, где расположился охраняемый войском Цезарь. Римляне испытывали на себе враждебность населения, и солдаты ходили без конца дозором по Александрии, где существовал, впрочем, римский квартал, обособленный от города и примыкающий к двум портам — нечто вроде военного плацдарма.

И тут появляется Клеопатра. Цезарь затребовал к себе и ее, и брата. Однако она опоздала на неделю, неизвестно из-за чего, то ли с умыслом, то ли у нее возникли трудности, ибо путь на суше ей преграждала армия Ахиллы, а на море — флот ее венценосного супруга и брата.

Как бы то ни было, Клеопатра воспользовалась особым способом проникновения во дворец. Она взошла на судно с восточной стороны Пелусия и без происшествий добралась до александрийского рейда. Там с наступлением ночи она вместе со своим приближенным Аполлодором пересела в лодку.

В то время порт Александрии окаймляли два мола, один из которых, Гептастадион, упирался в остров Фарос, где был сооружен знаменитый маяк, являвший собой седьмое чудо света. Проход со стороны моря находился вблизи маяка, и его хранители были одновременно стражами порта. Клеопатре удалось их подкупить, и лодка проникла в воды, омывающие дворец. Царица велела Аполлодору Сицилийцу завернуть себя в дорожные покрывала и внести в тюке во внутренние покои.

Аполлодор прошел со своей ношей туда, куда ему было указано, сложил ее к ногам Цезаря. Можно себе представить веселое изумление этого поклонника женской красоты, когда он обнаружил в развязанном тюке двадцатилетнюю царицу. Плутарх сообщает: «Говорят, что уже эта хитрость Клеопатры показалась Цезарю смелой и пленила его. Окончательно покоренный обходительностью Клеопатры и ее красотой, он примирил ее с царем»[8]. Из всех способов соблазнить зрелого мужа юной красавицей бил избран самый удачный. Римлянки таким вольностям еще не научились, к тому же вспомним обстановку: утонченность эллинистического мира как бы слилась в этот миг для Цезаря с магической силой Востока. Кстати, вкус Цезаря к экзотике, равно как и его чувственность часто порицались современниками. Странное дело, но случай с Клеопатрой вызывает в памяти римлян другой эпизод из жизни Цезаря, приключение юности, давшее ему репутацию мужеложца, которая осталась за нам навсегда.

Цезарю было в ту пору не более двадцати. Скрывшись в Малую Азию от проскрипций Суллы, он совершил свои первые военные подвиги и получил за храбрость венок из дубовых листьев (так называемая «corona civica») — высшую из всех возможных наград. Его послали к царю Никомеду в Вифинию, в ту область Малой Азии, которая простирается от побережья Мраморного моря и Босфора до Черного моря. На обязанности Цезаря лежало вытребовать корабли у этого союзника Рима. Наиболее подробные сведения мы найдем у Светония:

«На целомудрии его единственным пятном было сожительство с Никомедом, но это был позор тяжкий и несмываемый, навлекший на него всеобщее поношение. Я не говорю о знаменитых строках Лици-ния Кальва:

Умалчиваю о речах Долабеллы и Куриона-старшего, в которых Долабелла называет его «царевой подстилкой» и «царицыным разлучником», а Курион — «злачных местом Никомеда» и «вифинскнм блудилищем». Не говорю даже об эдиктах Бибула, в которых он обзывает своего коллегу вифинской царицей и заявляет, что раньше он хотел царя, а теперь царства. <… > Цицерон описывал в некоторых своих письмах, как царские служители отвели Цезаря в опочивальню, как он в пурпурном одеянии возлег на золотом ложе и как растлен был в Вифинии цвет юности этого потомка Венеры; мало того, как однажды Цезарь говорил перед сенатом в защиту Нисы, дочери Никомеда, и перечислял все услуги, оказанные ему царем, Цицерон его перебил: «Оставим это, прошу тебя: всем отлично известно, что дал тебе он и что дал ему ты!» Наконец, во время галльского триумфа его воины, шагая за колесницей, среди других насмешливых песен распевали и такую, получившую широкую известность:

Курион называет Цезаря «мужем всех жен и женой всех мужей».

Укажем попутно начисто женскую изнеженность, свойственную молодым римским патрициям тогдашнего времени. Мы встретимся с этим и у Антония, и у Октавиана, ставших впоследствии не менее горячими поклонниками прекрасного пола, чем Цезарь. Греческое влияние?.. Да важно ли это? В конце концов под всем этим кроется не моральное, а политическое обоснование. Так и в истории с Никомедом главным было не приключение с мужчиной, а сожительство с восточным царем. И потому странное, на первый взгляд, осуждение современников за связь с Клеопатрой превращается в разоблачение постыдного прошлого. Реплика Бибула с поправкой на обстоятельства (Цезарь — царь Египта, Цезарь влюблен в царицу, Цезарь влюблен в царство) сохраняет всю свою обличительную силу в глазах недоброжелателей Цезаря.

Что же до поступка Клеопатры, весть о котором дошла вскоре до Рима, то невозможно было осудить царицу, не бросив при этом тень на кое-кого из римских патрицианок, к примеру, Сервилию, мать Брута и одну из любовниц Цезаря, обвиненную Цицероном в том, что она поощряла собственную дочь Терцию к сожительству со своим любовником.

Любил ли Цезарь Клеопатру? Вероятно, любил. Ее общество доставляло ему удовольствие и радость. Все, что нам известно о его склонностях, о той атмосфере, откуда он черпал наслаждения, свидетельствует об одном: Клеопатра соответствовала идеалу Цезаря. Стоимость подарков, сделанных им своим любовницам в Риме, приводила в негодование современников. Не сообщается, однако, что именно дарил он Клеопатре. Трудно было, казалось, себе представить, что на этот раз он решил воздержаться. Слишком уж он был расточителен и слишком привержен к широкому жесту. Но если он не делал своим римским любовницам подарков политического свойства, то тем более не сделал такого подарка Клеопатре.

Связанными узами супружества сестре и брату он вернул, согласно завещанию Авлета, престол Египта, а младшей паре — Арсиное и Птолемею XV назначил царствовать на Кипре. Преподнесенный младшим сюрприз не мог не вызвать беспокойство у старших, однако был рассчитан исключительно на то, чтоб успокоить александрийцев. Кипр был десять лет назад объявлен римской провинцией, что привело, кстати, к падению Авлета.

Никто не позаботился спросить у Клеопатры, каково ее отношение ко всему этому. Любила ли она Цезаря? Ее жизнь и трон зависели от этого римлянина. Это был единственный подходящий муж для царицы. Повелителю Рима исполнилось в ту пору пятьдесят четыре года. Клеопатре еще повезло, что он был человеком моложавым, полным обаяния, изысканным. Можно ли предъявлять большие требования? Не пришло еще время, когда женщина, даже царица, сможет найти себе партнера по вкусу.

Клеопатра опережает эпоху, но лишь в той мере, в какой может трезво оценить собственные шансы, сделать правильный выбор и употребить возможности женщины во имя успеха. Ей и в голову не приходило, что она в состоянии поступить по-иному, что существуют иные мужчины, отличные от тех, на которых надлежит обратить внимание в силу их происхождения и успехов. Стоит еще напомнить, что в жилах Цезаря, так же как и в ее собственных, течет, по их убеждению, кровь богов. Клеопатра не только царица, она еще и богиня, а он не только удачливый полководец, но и потомок Венеры. Успехи свидетельствуют о том, что боги покровительствуют ему.

Помимо желания взаимного наслаждения, главного желания, их притягивали друг к другу разные силы, и среди этих сил представление об их божественном происхождении наиболее соответствовало их духовному складу, представлению о мире и о собственной сути.

Говорить о любви, в современном ее понимании, о любви исключительной и всепоглощающей, о страсти, не имеет ни малейшего смысла. Цезарь к числу своих прочих авантюр прибавил еще одно, лестное для славы соблазнителя приключение, которое соответствовало его безумной мечте об абсолютной власти, о царской пышности, его склонности к великим традициям и пристрастию к легендарным временам, когда боги вмешивались в дела человека. Клеопатра же осознала, что ею увлекся повелитель вселенной, равный едва ли не Александру Македонскому, от которого ее предки получили некогда престол. Это дало ей возможность разорвать путы кровосмесительных браков. Она завоевала сердце величайшего полководца.

В эту александрийскую ночь они вручили друг другу свою судьбу, они поделились полученными от богов дарами, и теперь уже ни он, ни она не могут считать себя простыми смертными.

В своих предназначенных для римлян и отдающих пропагандистским духом «Записках», где он говорит о себе в третьем лице, Цезарь сообщает об этих днях следующее: «Сам же он вынужден был оставаться из-за сильных пассатных ветров, делавших отплытие из Александрии очень затруднительным. Между тем он был убежден, что спор между царем и царевной принадлежит решению римского народа и его консула, и тем более касается его должности, что именно в его предыдущее консульство, по постановлению народа и сената, был заключен с Птолемеем-отцом союз. Поэтому он заявил, что, по его мнению, царь Птолемей и его сестра Клеопатра должны распустить свои войска и решать свой спор лучше легальным путем перед его трибуналом, чем между собой оружием»[10].

Давайте разберемся с этим текстом. Что касается пассатов, то соображение знаменательное. Это всего лишь предлог. Согласно календарю, мы в октябре, но календарь полон погрешностей и неувязок. В самом деле, римляне жили в ту пору по календарю, отсчитывающему время и по солнцу и по фазам луны, в силу чего неравными были не только месяцы, но даже годы. В наиболее длинные годы полагалось вставлять в последний месяц (февраль) еще один особый месяц длительностью в двадцать два или двадцать три дня. Эта система вконец разладилась в 51 году вследствие первых потрясений гражданской войны. Вернувшись в Рим в 46 году, Цезарь решил положить конец ненормальному положению. К этому моменту не хватало «всего лишь» трех дополнительных месяцев. С помощью вызванных из Александрии астрономов и математиков Цезарь учредил переход к тому солнечному календарю, который носит его имя и отличается такой точностью, что после небольших поправок, внесенных на основании работ Коперника в 1582 году папой Григорием XIII, мы пользуемся им фактически в настоящее время.

Даты истории Клеопатры даются на этот период, к сожалению, римскими источниками, и разнобой между 51 и 46 годами таков, что мы не знаем, приходится ли 2 октября 48 года, день вступления Цезаря в Александрию, на 19 августа или же на 28 июля. Спорят друг с другом и ученые. Наименьший сдвиг дает нам 19 августа; на сегодняшний день это наиболее реальная дата, согласно расчетам Жерома Каркопино.

Итак, мы в разгаре лета. Однако ветер продувает весь город, и в Александрии дышится легко. Цезарь в своих «Записках» сообщает, что благодаря его стараниям Птолемей Авлет был провозглашен другом римского народа. Он охотно развивает тему, ибо это не только юридическое, но и политическое обоснование его поступков, так, по крайней мере, он старается изобразить дело римлянам.

Выступая в качестве судьи в споре между Птолемеем XIV и Клеопатрой, Цезарь поддерживает фактически Клеопатру; она занимает ту часть трона, с которой ее согнал братец. Но это, как нетрудно теперь догадаться, уже большая часть. Цезарь, конечно, чувствовал, что Птолемей — узник в собственном дворце — недоволен его вмешательством, а еще более недовольны его советники, число которых после эпизода с Теодотом сократилось до двух: евнух Потин заправлял гражданскими делами, а Ахилла распоряжался войском.

«Что касается Александрийской войны, — замечает Плутарх, — то одни писатели не считают ее необходимой и говорят, что единственной причиной этого бесславного и опасного для Цезаря похода была его страсть к Клеопатре; другие выставляют виновниками войны царских придворных, в особенности могущественного евнуха Потина»[11]. Плутарх, как мы видим, не заблуждается, несмотря на «Записки», насчет истинных намерений Цезаря.

Меж тем его поступки объясняются трезвым расчетом. Ни политическими, ни чисто военными методами он не в состоянии подчинить Египет. В то же время, несмотря на убийство своего недруга Помпея, он обеспокоен этим рассадником интриг, этим могущественным царством с сильной армией под командованием Ахиллы. Воспользовавшись благосклонностью Клеопатры, он может рассчитывать на успех без завоевания. Что же касается Потина, то для него согласие на посредничество Цезаря равносильно самоубийству.

Таким образом, союз с Клеопатрой удивительным образом соответствовал всем видам Цезаря. Примечательно, что по мере развития событий их цели сближались. Впрочем, молва не оспаривает, что чувственность влекла их друг к другу, напротив. Но обоих можно назвать политиками. Объединение честолюбивых планов ускоряло слияние сердец. Признаемся в этом. Ни Клеопатра, ни Цезарь не были одержимы любовной горячкой, зато любовь удивительным образом способствовала достижению их целей. Оба были, вне сомнения, счастливы.

Меж тем Потин не сидел сложа руки, он работал по всем направлениям. «Солдат Цезаря он велел кормить самым черствым хлебом, говоря, что они должны быть довольны и этим, раз едят чужое»[12]. Таким образом Потин, казалось, пробовал вернуть те суммы, которые брал с Египта Цезарь. Тогда тот, пытаясь укротить Потина, велел вызвать из изгнания Клеопатру. Все это привело к попытке отравить Цезаря на пиршестве, устроенном им по случаю примирения Клеопатры с братом.

Раскрыв заговор, Цезарь отправил к Ахилле двух посланцев с требованием от имени Птолемея распустить армию. Встретясь с ними 2 ноября (соответствует 19 сентября по нашему календарю) по дороге в Александрию, Ахилла велел их казнить.

«После этого, — сообщается в «Гражданской войне», — Цезарь овладел особой царя. Он полагал, что царское имя будет иметь большое значение у его подданных, и желал придать делу такой вид, что война начата не столько по воле царя, сколько по частному почину немногих отдельных людей и притом разбойников»[13]. Вряд ли требуются комментарии.

Итак Цезарь, нимало не стесняясь, держит пленником Птолемея и не отпускает от своей особы Потина, намеревавшегося его отравить. Присутствие последнего необходимо, чтобы изобразить действия Ахиллы мятежом против Цезаря, против Клеопатры. Против всей Александрии.

Попутно цезарь сообщает, что находящиеся под началом Ахиллы бывшие легионеры Габиния «уже освоились с александрийской вольной жизнью и отвыкли от римского имени и военной дисциплины…. К ним присоединились люди, набранные из пиратов и разбойников…. Кроме того, сюда же сошлись осужденные за уголовные преступления и изгнанники (всем нашим беглым рабам был верный приют в Александрии и обеспеченное положение, лишь бы они записывались в солдаты)»[14]. Впрочем, Цезарь, отзываясь о них с похвалой как о воинах, напоминает, что они вернули вновь Птолемею Авлету его трон. Но что они же убили двух сыновей Бибула, чем дополнительно обосновывается направленная против бунтовщиков акция Клеопатры.

А Цезарь? Он просто вносит свою лепту: благопристойность, справедливость, римские традиции. Жребий брошен. Цезарь ведет войну, которой не может избежать, к которой его толкают обстоятельства и окружение, не исключая самой Клеопатры.

9 ноября (26 сентября) армия Ахиллы вступила в Александрию. Судьба этой войны решилась в течения одной недели. Войска противника намного превосходили силы Цезаря. В ожидании наступления он укрепил дворец и примыкающий к нему театр, решив ограничиться боями на ближайших улицах я переулках, где Ахилла не мог воспользоваться своим численным перевесом. Римляне стойко держались в своих укреплениях.

Внезапно центр борьбы смещается. Ахилла не стремится больше победить одним ударом, он пытается изолировать войска Цезаря, обойти их и захватить порт, где стоит большое число боевых кораблей; их более сотни, здесь и те, что посылались когда-то Египтом Помпею и вернулись после Фарсала, а также суда, несущие охрану порта, и корабли в доках. «С их захватом враги надеялись отбить у Цезаря его флот, завладеть гаванью и всем морем и отрезать Цезаря от продовольствия и подкреплений»[15]. Цезарь продолжает: «Поэтому и сражались с упорством, соответствовавшим значению этой борьбы: для одних от этого зависела скорая победа, для нас — наше спасение. Но Цезарь вышел победителем и сжег все эти корабли вместе с теми, которые находились в доках, так как не мог охранять такого большого района малыми силами»[16]. Все соответствует правде в отчете Цезаря, но не вся правда отражена в ней. Вызванный брандерами пожар флота был раздут пресловутыми ветрами и сожрал не только склады, но и Александрийскую библиотеку.

То была самая большая в мире библиотека, сокровищница античной мудрости, содержащая сотни тысяч свитков — по-видимому, четыреста тысяч — греческих произведений на папирусе, а также египетские тексты и тексты других стран Востока. Трудно даже представить себе все безвозвратно уничтоженное в тот день, и уничтоженное, странно сказать, одним из наиболее просвещенных завоевателей. По вполне понятным причинам этот эпизод в своих отчетах Цезарь опускает.

Как бы то ни было, Цезарь не растерялся. Он воспользовался смятением в городе, вызванным грандиозным пожаром, и высадился с войском на Фаросе.

«Фарос, — пишет Цезарь, — чудо строительного искусства, — очень высокая башня на острове, от которого она и получила свое имя. Этот остров лежит против Александрии и образует ее гавань. Но прежние цари устроили на море каменную дамбу в девятьсот шагов длиной и таким образом соединили остров с городом узким, похожим на мост путем. На острове находятся дома александрийцев и поселок величиной с город. Те корабли, которые по неосторожности или от бурь меняли свой курс и попадали сюда, делались добычей жителей Фароса, которые грабили их точно пираты. Но против воли тех, кто занимает Фарос, ни один корабль не может войти в гавань вследствие узости прохода… Таким образом, и провиант, и подкрепления могли безопасно подходить к нему морским путем»[17].

Таков был самый впечатляющий эпизод первых дней войны, после чего настал черед помериться силами инженерным войскам и строителям осадных машин. Основательно обезопасив себя со стороны моря, Цезарь принялся за строительство укреплений в самом городе, в чем ему всячески мешал Ахилла. И тому и другому временами сопутствовал успех. На фронте было, так сказать, без перемен.

Постараемся основательнее оценить происходящее. Стратегия осажденного Цезаря обнаруживает его намерения. Он решил остаться и закрепиться в Александрии. Клеопатра оказалась в выигрыше. Когда завершились бои за порт, начались события во дворце.

Клеопатра сыграла в них свою роль. Произошел отъезд Арсинои в армию Ахиллы. Арсиноя была еще очень молода, в ту пору ей, по всей вероятности, исполнилось двенадцать. Хотя она исчезает в сопровождении своего воспитателя, евнуха Ганимеда, трудно себе представить, что она могла покинуть осажденную крепость без содействия Цезаря, во всяком случае, без его молчаливого согласия. Мотивы Цезаря понятны. Прибытие Арсинои к Ахилле должно было серьезно осложнить его положение как командующего армией и в то же время сказаться на ситуации Птолемея и Потина. Девочка становилась единственным членом царствующего дома, который оказался на свободе. Он не могла не потребовать своей доли в управлении войском. За нее это сделал, разумеется, Ганимед. В стане противников Цезаря образовалось, таким образом, две партии, которые не замедлили поссориться друг с другом. Несколько дней спустя, по приказу Арсинои, Ганимед велел убить Ахиллу.

Возвышение Арсинои было на руку Клеопатре. Отныне ей нечего опасаться младшей сестры, та пала в глазах римлян благодаря своему участию в мятеже. Жестокая необходимость толкает Клеопатру к тому, чтобы расчистить себе место среди сестер и братьев. Ситуация дивным образом прояснилась. Остался лишь ее брат-супруг Птолемей, узник в собственном дворце, пока еще нужный Цезарю.

Но с Птолемеем вскоре все выяснилось. Появление Арсинои вынудило Ахиллу и Потина поддерживать более тесную связь друг с другом, чтобы координировать свои усилия против Ганимеда, поскольку Ахилла действовал все время от имени Птолемея, то есть фактически на основании указаний Потина. Цезарю удалось перехватить гонцов, чтоб получить доказательства измены Потина. И его умерщвляют по приказанию Цезаря примерно в тот же момент, когда убивают Ахиллу.

В начале ласковой александрийской осени, в безмятежном спокойствии равноденствия, взору Клеопатры открывались обгорелые руины, разрушенные дома и военные укрепления, но внутренним оком она видела свой пройденный с триумфом путь. Все ее враги — Потин, Ахилла, Теодот — исчезли, младшие сестра и брат практически устранены в борьбе за трон. У нее не оставалось сомнений в верности избранного пути, во всяком случае в том, что боги ей покровительствуют. Со всей силой Клеопатра почувствовала: именно она та царица-богиня, которой суждено занять трон фараонов. Было ясно также, что повелитель вселенной Цезарь превращается в некое подобие принца-консорта. Итак, Потин и его клика, несмотря на всю свою опытность, стали жертвами собственного просчета.

Кольцо осады разомкнулось, и Александрия получила возможность слать гонцов во все уголки римского мира с требованием доставить продовольствие и войска. Стало известно, что в Риме Цезарь был провозглашен диктатором на 47 год. Теперь он обладал большей властью, чем какой-либо римлянин прежде. Неопытная еще девочка, а быть может, умудренная жизнью женщина, внесенная Аполлодором месяцем ранее в покрывалах в ее собственный дворец, подвергнутый в ту пору осаде, Клеопатра получила теперь благодаря своему лысому любовнику возможность править всем миром, без малейшей угрозы с чьей-либо стороны, без препятствий. Она познала всю сладость власти, о которой мечтала. Не к этому ли она тайно стремилась в юные годы — не столько к безопасности, сколько к основанному на силе спокойствию, когда наступает конец всем заговорам, мятежам, интригам. Впервые Клеопатра ощутила, что сжимавшие ее тиски династической смерти разомкнулись, и перед ней распахнулся мир. Любовник ее поддерживает, вводит в дела правления, без чего жизнь не имеет для нее ни малейшего смысла. Нет оснований полагать, что Клеопатра сильно отличалась от современных молодых женщин, обретающих отдохновение рядом с пожилым мужчиной, которого они способны обожать.

Не берусь утверждать, что ее страхи во время осады рассеялись. Важно было, однако, то, что у нее, как у Цезаря, те же цели, те же заботы, те же враги, важно то, что она сумела удержать при себе этого легкомысленного изменчивого человека. Он даже не воспользовался прорывом морской блокады, чтоб ускользнуть в Рим.

Может, это всего лишь отдых воина?

Какой там отдых! Вести из стана осаждающих таят в себе угрозу. Осада нешуточная, и евнух Ганимед, воспитатель маленькой Арсинои, оторвавшись от дорогой его сердцу науки, зарекомендовал себя куда более опасным противником, чем Ахилла, солдат по ремеслу.

Дворец снабжался пресной водой через нильские водопроводы. Первой заботой Ганимеда было установить помпы, смешивающие пресную воду с морской. Жизнь в осажденном дворце круто изменилась. Ганимеду удалось нащупать слабое место. Суть военных действий, предпринятых Цезарем в начале осады, сводилась к тому, чтобы пробиться к пресным водам Мареотийского озера, северный берег которого простирался всего в нескольких стадиях от дворца. Но попытка не удалась.

Однако осажденным улыбнулось счастье. В первом же колодце, вырытом на занимаемой ими территории, они обнаружили пресную воду в избытке. Вскоре после этого корабли с подкреплениями из Малой Азии стали прибывать в Александрию, но были задержаны противными ветрами. Цезарь сделал нечто вроде морской вылазки со своим флотом и сумел, не потеряв при этом ни одного судна, втащить на буксире в большой порт эти корабли с многочисленным войском на борту. При этом он потопил и взял на абордаж четыре египетских галеры, препятствовавшие операции.

По другую сторону уже известной нам дамбы Гептастадион была расположена тоже охраняемая с Фароса другая гавань, Эвност, или гавань Счастливого возвращения, находящаяся целиком в руках Ганимеда. Он пытался собрать там флот. Обеспокоенный борьбой в этой части города, Цезарь велел запереть вход в Эвност. Центр борьбы отныне перемещается.

К середине ноября (по нашему календарю) похвастаться успехами Цезарь не мог. Все его усилия выбить Ганимеда с его позиций оказались напрасными, несмотря на отчаянные стычки, вылазки и отдельные успехи в рукопашных схватках. Во время одной такой схватки на Гептастадионе Цезаря вместе с его легионерами столкнули в воду, и он спасся, лишь добравшись вплавь до галер в большой гавани. Его плащ императора остался в руках солдат Ганимеда. Историки описывают нам, как Цезарь, подняв записные таблички над головой, хладнокровно плывет к судну, в то время как египетские солдаты осыпают его стрелами.

В этой стычке армия Цезаря понесла тяжелые потери — несколько сотен убитыми. Осаду возобновили с удвоенным рвением. Ганимед не сумел перерезать морские коммуникации Цезаря, но открыл способ, как затруднить движение судов.

Тем не менее судьба войны была решена. Ожидаемые Цезарем подкрепления прибыли в Палестину под командованием Митридата Пергамского. Цезарь стал постепенно овладевать дельтой. Укрепившись в военном отношении, Цезарь прибег к новым способам борьбы. Да и Клеопатра, вновь обратись к политической деятельности, повела активную игру.

Цезарь повторил с Птолемеем тот же простодушный трюк, какой он проделал недавно с Арсиноей, избавившись в результате от Ахиллы. На этот раз никакого романтического бегства. Вместо этого пышная церемония, как и надлежит между царем, его супругой и повелителем Рима. Военачальники Ганимеда дали Цезарю удачный предлог. Они пожаловались на воспитателя Арсинои и попросили Цезаря дозволить Птолемею вернуться к своим солдатам. Цезарь тотчас согласился. Нам остается лишь задать себе вопрос, кто из двоих — он или Клеопатра — способствовал этому в первую очередь. Об этом мы осведомлены не более, чем о бегстве Арсинои. Вероятно, решали оба.

Последовала душещипательная сцепа. Цезарь заклинал своего «любимца» «подумать об отцовском царстве, пощадить свой славный родной город, обезображенный отвратительными пожарами и разрушениями, своих сограждан прежде всего образумить, а затем спасти, доказать свою верность римскому народу и ему, так как сам он, со своей стороны, настолько доверяет царю, что отпускает его к вооруженным врагам римского народа»[18]. Птолемею удалось попасть в тон и достойно отозваться на это назидание. Он залился слезами и умолял Цезаря «не отпускать его: самый трон не так ему мил, как вид Цезаря»[19]. В этом месте автор «Александрийской войны» долго распространялся по поводу лживости греков. Но суть уже ясна. Упоминается «население, которому чрезвычайно надоело временное царствование девочки и жестокая тирания Ганимеда»[20]. Оно, несомненно, за законных правителей, будь то Птолемей или Клеопатра.

Что же касается Птолемея, то его переход во вражеский лагерь способствовал активизации действий Цезаря, который полагал, что «для него будет благовиднее и почетнее вести войну с царем, чем с шайкой пришлых авантюристов и беглых рабов»[21]. Налицо та же ситуация, что и в момент исчезновения Арсинои. Непосредственная выгода для Цезаря: распри в лагере неприятеля. Птолемей отрешил Ганимеда от должности, и таким образом Цезарь избавился от лучшего из полководцев в стане врагов. Правда, При этом возникала опасность: в лице Птолемея может обнаружиться вождь, присутствие которого воспламенит войска. Зато для Клеопатры осложнений не было. Выгода при всех вариантах. Ее брат-супруг и младшая сестра уронили себя в глазах римлян. Птолемей находится в конфликте одновременно и с Арсиноей и Цезарем, и, таким образом, остается лишь она одна и ее младший брат-ребенок. Цезарь отныне должен отвести ей подобающее место среди Лагидов. Она представляет партою победителя, партию верности, она угодна Риму.

Без советников юный Птолемей оказался не на уровне своих задач: он, «словно его выпустили из клетки на открытую арену, так энергично повел войну против Цезаря, что слезы, которые он обронил при прощании, были, очевидно, слезами радости»[22]. С этого момента армия Митрндата ввязывается в бой с египетским авангардом и проникает в дельту. Внедрив во вражескую армию Птолемея и лишив ее тем самым предводителя, Цезарь добивается перелома в ходе войны. Он переходит в наступление. Он сражается на море и идет ускоренным маршем навстречу армии поддержки во главе с Митридатом, соединяется с нею, бросается тотчас в битву и после двух дней непрерывных боев опрокидывает египтян в Нил. В этой бойне погибает двадцать тысяч солдат и двенадцать тысяч сдаются в плен. Среди выброшенных Нилом тел опознают Птолемея. Цезарь врывается в Александрию, потрясая золотым доспехом царя, свидетельством своей победы.

В знак покорности жители города облекаются в траурные одежды. Клеопатра встречает Цезаря как героя и освободителя. Триумф любовника — это и ее триумф. Ей предъявляют доспехи брата и Арсиною в цепях. Эти трофеи будут фигурировать при торжественном вступлении Цезаря в Рим. Для Клеопатры победа означает единоличное обладание троном и любовь победителя.

Мы в феврале 47-го. Вот уже шесть месяцев, как Цезарь не покидает Клеопатры. Теперь, когда победа дала ему возможность действовать по собственному усмотрению и превратить Египет в одну из римских провинций, он ограничивается тем, что вновь обращается к завещанию Авлета, вручая власть над страной Клеопатре и единственному из ее оставшихся в живых братьев под именем Птолемея XV. Но это даже не марионетка, это условный символ.

Клеопатра добилась наконец суверенной власти, точнее, права на жизнь, притом на условиях, о которых мечтала: она становится супругой повелителя Рима. И Цезарь все еще не спешит с отъездом.

Нетрудно определить прочность уз, связывающих Цезаря с Клеопатрой: пассаты уже не являются предлогом, а снятие осады не может быть причиной для задержки, задача разгромить врага выполнена, но Цезарь остается тем не менее в Александрии. Словно дела не зовут его из Египта.

Свой досуг он отдает Клеопатре, и это его первый настоящий подарок царице, наиболее ценный, самый редкий. Их предприятия становятся отныне совместными, так же как общей была победа. Для Рима протекторат над Египтом выгоднее любой оккупации. Произошло нечто из ряда вон выходящее в жизни Цезаря: его страсть не угасает.

Это не мимолетное увлечение, как можно подумать, начитавшись современных писателей, в чьих ушах стоят жалобы римских любовниц Цезаря, Клеопатра похитила у них победителя Помпея Великого, скажем короче: победителя. Ради этой чужеземки, этой интриганки Цезарь бросил их, покинул Рим. Этих дам, даже в самом цветущем возрасте Цезарь не удостаивал, о нет, не удостаивал таким вниманием. А Рим — это город с замашками базара и столицы одновременно, тот, кто в нем рожден, не потерпит, чтоб его сочли за ничтожество. И вдруг, пожалуйста, эта египтянка, это дитя Востока! Каким волшебством, каким приворотным зельем, какой черной магией она смогла покорить Цезаря?

Автор «Александрийской войны» замалчивает многие обстоятельства, и его замалчивание сродни лжи. Вот его «пропаганда», его сухое и потому забавное изложение фактов: «… Цезарь передал царскую власть младшему < сыну > и старшей из двух дочерей, Клеопатре, которая сохранила верность ему и всегда оставалась в его ставке, а младшую — Арсиною, от имени которой, как мы указали, долго и с необузданностью деспота управлял царством Ганнимед, он решил низложить, чтобы мятежные люди не возбудили снова распрей и раздоров, прежде чем успеет укрепиться власть новых царей. Взяв с собой 6-й легион, состоявший из ветеранов, он оставил в Александрии все прочие, чтобы новые цари укрепили этим свою власть, ибо они не могли обладать ни любовью своих подданных, как верные приверженцы Цезаря, ни упрочившимся авторитетом, как возведенные на трон несколько дней тому назад. Вместе с тем он считал вполне согласным с достоинством римской- власти и с государственной пользой — защищать нашей военной силой царей, сохраняющих верность нам, а в случае их неблагодарности той же военной силой карать их. Покончив со всеми делами и устроив их указанным образом, он отправился сам сухим путем в Сирию»[23].

Править Клеопатра уже умела, но она подобно своему отцу нуждалась в римской армии для сохранения престола. Это не преувеличение. Тем более, что победа была только что одержана, и после нее Цезарь через три месяца отправился в Сирию. В эти три месяца об устройстве гражданских дел думали мало.

Единственное известное нам решение в области внутренней политики этого времени — а о таких решениях Клеопатры сведения вообще крайне скудны — это пожалование Цезарем гражданских прав александрийским евреям. В армии Митридата сражались, кстати, евреи, и живущие в Александрии их соплеменники были, несомненно, на стороне Цезаря.

С первым днем весны Цезарь с Клеопатрой отправились на таламегосе, роскошно убранном корабле, вверх по Нилу. Самым поразительным в этом путешествии была не пышность обстановки, что характерно отныне для всех начинаний Клеопатры, но безмерная дерзость юной царицы, отвага в решении, утонченная провокация, подобная той, что была устроена ею, когда Аполлодор Сицилиец принес ее вечером во дворец к Цезарю.

Впервые представитель династии Лагидов покидает область дельты, ведь со времен Александра Великого Египет как бы повернулся лицом к Средиземноморью. Клеопатра увлекает Цезаря не только против течения Нила, но и как бы против течения истории, уносит к Древнему Египту, в страну пирамид, сфинксов, за сотню миль к югу, к Верхнему Египту Фив и Луксора, и еще дальше к тайне первого нильского порога, который назывался тогда Сиеной, а ныне называется Ассуаном. И еще дальше, к Эфиопии.

На царском корабле помещалась супружеская спальня, покои для гостей, приемный зал, все было устроено с величайшей роскошью. Корабль сопровождал целый флот. То было путешествие двух полубогов, исследовавших во что на протяжении тысячелетий сумели люди превратить Египет, эту гигантскую песчаную чашу пустыни, среди которой Нил сотворил жизнь.

Здесь, в неизъяснимой чистоте весны, под безумно голубым небом, среди насыщаемых постепенным зноем раввин, где дождь бывает лишь раз в году, если вообще бывает, Клеопатра и Цезарь ощутили всю мощь ни с чем не сравнимого триумфа, дарованного им Египтом. Два месяца путешествий, два месяца празднеств и открытий для одного и другого. Два месяца вне обычной жизни, без гонцов. Два месяца, в течение которых оба наблюдали богатства Египта, его цивилизацию, его несравненные храмы, созданные поколениями. Они прибыли к воротам Эфиопии, к истокам экзотической торговли. Клеопатра продемонстрировала своему возлюбленному свое приданое, и Цезарь оценил всю меру получаемого им могущества.

Они возвратились в начале мая, когда ветер пустыни хамсин швырялся в Нил вихрями песка и высохших насекомых и было приятно вновь погрузиться в приморскую прохладу Александрии.

С кондом путешествия нечто кануло в прошлое — безвозвратно ушло время, когда Клеопатра и Цезарь принадлежали друг другу. Она привязала его к себе так, как ни одна женщина до сих пор не смогла этого сделать, и дала такое могущество и ослепительное величие, какого не мог ему дать никто.

Жизнь потекла своим чередом. Они остались союзниками и друзьями. Они будут любовниками, когда к тому представится возможность. Быть может, соединят свои судьбы для иного жребия. Более высокого.

А сейчас дело Цезаря — это мятеж Фарнака в Азии, поднимающие голову в Африке и в Испании помпеянцы, волнения в самом Риме, — словом, необходимость бороться, чтоб упрочить власть.

Цезарь торопится в Сирию.

История направляет яркие лучи своего светильника на Цезаря. Едва он отбывает из Александрии, как Клеопатра со сцены исчезает. Исчезает полностью. Она окунается в густые сумерки, похожие на те, какие окружали ее в детстве и юности. Однако мрак рассеется еще прежде, чем современные историки завершат свои изыскания и сопоставят источники, пользуясь сведениями, добытыми задним числом и опубликованные много лет спустя, после того эпизода, который мы попытаемся воссоздать. Но стоит ли забегать вперед?

Враг Цезаря той поры нам известен, в частности, благодаря Расину. Это Фарнак, которого он упоминает в предисловии к «Митридату»: «О Фарнаке умолчу: кому не известно, что именно он возмутил против Митридата остатки его войска и вынудил отца сначала предпринять неудачную попытку отравиться, а потом заколоться, чтобы не попасть в руки врагов?»[24] Действие трагедии Расина происходит за шестнадцать лет до той кампании, которую начинает теперь Цезарь.

Уместно привести двустишие Расина:

Это справедливо с той лишь поправкой, что за предательство в 64 году Помпей сделал Фарнака царем Боспора Киммерийского, скажем проще, царем Тавриды, в то время как его отец Митрцдат владел прежде большей частью Малой Азии. Фарнак, единственный из тех, кого Помпей посадил на царство, сохранял строгий нейтралитет во время единоборства обоих претендентов на верховную власть в Риме и полагал, что теперь с поражением Помпея ему предоставляется возможность получить благодарность от победителя, а по существу, устроить повыгоднее собственные дела. Он захватил Малую Армению и Каппадокию. Но цари этих государств, еще до александрийского убийства, установили связь с Цезарем. Впрочем, решение о расчленении царства Митридата Евпатора было принято не по прихоти одного только Помпея, а исходило от всего триумвирата, то есть в этом участвовали и Цезарь и Рим. Когда представители Цезаря в Азии потребовали от Фарнака отказа от завоеваний, тот пожелал вынести этот вопрос на рассмотрение самого Цезаря.

Поскольку с ответом тянули, Фарнак позволил себе разгромить римские войска, подчинить другую половину отцовского царства, грабя при этом римское имущество и предавая казни римских наместников на своем пути.

Весной 47 года Цезарь выступил против Фарнака. Спустя две недели после высадки в Сирии их войска сошлись, и Цезарь едва не обратился в бегство при первом бурном натиске Фарнака, но затем все же в несколько часов уничтожил его армию. Именно тогда он послал в Рим свое знаменитое донесение: «Veni, vidi, vici» — «Пришел, увидел, победил». Спасшийся после этой бойни Фарнак был убит своим родичем по возвращении в Тавриду.

Цезарь меж тем предпринял триумфальный марш по восточным провинциям, отдав не распределенные еще территории царства Митридата Евпатора Митридату Пергамскому, его внебрачному сыну, только что оказавшему запертым в Александрии римлянам столь значительные услуги. Дав по ходу дела кое-какие наставления царькам Малой Азии, Цезарь направился в Афины и три месяца спустя после разгрома Фарнака высадился в Тарснте. В начале октября по старому исчислению, то есть в середине августа, Цезарь прибыл в Рим.

В период его более чем двадцати месячного отсутствия делами в Риме заправлял в роли вице-диктатора тот самый Марк Антоний, с которым мы уже познакомились как с начальником конницы Габиння, когда восемь лет назад он способствовал возвращению трона Птолемею Авлету. Антоний, как видим, сделал при содействии Цезаря головокружительную карьеру. Стал вторым человеком в Риме. Как ни странно, но, прибью домой, Цезарь позаботился прежде всего об отмене некоторых начинаний Антония и приостановил осуществление его недальновидных политических планов. Дело в том, что Антоний стремился сблизиться с партией богачей и выступил против демагога[26] по имени Долабелла. Цезарь публично осудил Антония, отсрочил взнос долгов и арендной платы, упразднил недоимки бедняков и велел приступить к раздаче хлеба, масла и денег. Действуя в том же духе, он учредил налог на богатство.

Впрочем, ситуация, которую застал Цезарь по возвращении, была отнюдь не блестящей. Устранение Помпея, восстановление порядка на Востоке, присоединение Египта, укрепляя престиж, создавали предпосылки для будущего, но непосредственных выгод не приносили. Цезарь был хозяином только сегодняшнего дня, он олицетворял собой надежды самых разных слоев. В настоящее время могла ускользнуть из рук важнейшая его опора — армия, ибо олигархия восстанавливала свое войско, главным образом в Испании, старом оплоте Помпея.

Цезарь, как мы помним, взял с собой после Фарсала лишь небольшую часть войска для преследования Помпея. Остальная армия под водительством Антония вернулась в Италию. Ветераны и их вождь растратили почти всю добычу в увеселениях и попойках. В начале 47 года солдаты потребовали денег и земель, чтобы на них поселиться. Поняв, что навстречу им не пойдут, они взбунтовались. Примерно в то же время, как Цезарь покидал Александрию, Антоний поспешил к ветеранам в Кампанию, отказавшись от любимых удовольствий — вина и женщин, — однако ничего там не добился.

Лишь Цезарь смог заняться этим всерьез. Он предложил легионерам направиться в Рим, чтоб изложить свои требования. И тут разыгралась одна из самых известных сцен, когда Цезарь продемонстрировал свои блестящие способности политика и военачальника. Когда солдаты, собравшись на Марсовом поле, «с буйными угрозами, — говорит Светоний, — потребовали увольнения и наград, несмотря на еще пылавшую в Африке войну, и уже столица была в опасности, тогда Цезарь, не слушая отговоров друзей, без колебания вышел к солдатам и дал им увольнение; а потом, обратившись к ним «Граждане!» вместо обычного «воины!», он одним этим словом изменил их настроение и склонил их к себе: они наперебой закричали, что они — его воины, и добровольно последовали за ним в Африку, хоть он и отказывался их брать. Но и тут он наказал всех главных мятежников, сократив им на треть обещанную долю добычи и земли»[27]. Не прошло еще и двух месяцев, как Цезарь уже садился на суда, чтобы плыть в Африку.

Стоит Цезарю отправиться воевать, и мы тут же теряем из виду Клеопатру. Но она, вне всякого сомнения, следила внимательнейшим образом и за кампанией против Фарнака и за тем, что происходит в Риме. Ее судьба неразрывно связана с судьбой Цезаря, и ей приходится быть постоянно начеку. Александрия будет терпеть ее до тех пор, пока Цезарь не оступится. Нетрудно себе представить, через какие муки горечи и надежд прошла царица и ее сторонники в течение 47 года. Странные происходят вещи: Цезарь всюду одерживает победы, но ни одна из них не является окончательной, все еще может обернуться против победителя. С каким трепетом ждала, надо полагать, Клеопатра сообщения о встрече Цезаря с его бунтующими легионами! А потом ей пришлось дрожать за исход борьбы в Северной Африке. От происходящих событий ее неизменно отделяют немыслимые расстояния и препятствия, которые в нашу эпоху воздушных сообщений трудно себе представить. Порой это прихоти морской стихии — от Александрии до Рима, порой опасности пустыни. Добавим еще страх за гонцов, которые то задерживаются, то исчезают вообще. И Клеопатра постоянно дрожит за престол и за свою жизнь. Все зависит не столько от настроения ее подданных или от милости римлян, сколько от судьбы. А Цезарь? Он бросает вызов судьбе.

Цитаделью помпеянцев стала римская провинция в Африке. Она состояла из территории завоеванного уже Римом Карфагена со столицей в Утике, расположенной между Карфагенским заливом и Бизертой. Там сенаторы основали свое государство, одолев всего два года назад войска противной стороны, после того как их союзник из Нумидии (нынешний Алжир) царь Юба победил и умертвил полководца Цезаря Куриона.

Как и прежде, Цезарь действует с неимоверной быстротой, стремясь как можно скорее перебросить войска и играя ва-банк. Хотя его флот господствует на море, у него нет достаточного количества судов, чтобы перевезти армию, способную численно противостоять тем пятидесяти тысячам солдат, которыми располагают сенаторы. Он отправляется в путь, не доверяя своих планов капитанам. Им просто приказывают следовать за его галерой. Цезарь высаживается в окрестностях Гадрумета (нынешний Сус) всего с тремя тысячами солдат.

Казалось, он вновь подставляет себя под удары неприятеля. Не будучи в состоянии взять город, он молниеносно отходит южнее, к небольшому порту, собирает отставшие суда, которые блуждают в поисках военачальника, затем после длительной серии истощающих врага стычек и дипломатических маневров убеждает царя Мавретании (нынешнее Марокко) Богуда ударить с тыла на нумидийского царя, укрепляет свои позиции, улучшает продовольственное снабжение, добивается повиновения непокорных — достигает, короче, такого положения, при котором его военный потенциал беспрерывно возрастает, в то время как силы врага идут на убыль. И тогда он предпринимает наступление на Тале — единственный оставшийся в руках вражеской армии порт к югу от Гадрумета.

У противников Цезаря, кроме численного превосходства, были также боевые слоны. Битва развернулась вдали от побережья, у озера. Осыпанные дротиками и пущенными из катапульт камнями слоны расступились, открыв путь войскам Цезаря. То была бойня, завершившаяся самоубийством большинства предводителей сенаторской партии, в том числе Катона, тогдашнего правителя Утики, которому традиция дала с тех пор имя рокового для него города, назвав Катоном Утическим.

Мы добрались до 12 февраля 46 года по новому календарю, которым будем отныне пользоваться во всех случаях. У Цезаря были основания считать, что он разделался с аристократической партией. Он вошел в Утику через три дня после самоубийства Катона, публично выразил свои сожаления по этому поводу и последующие два месяца посвятил наведению порядка в делах Северной Африки, подобно тому, как он это уже сделал в Малой Азии после победы над Фарнаком. Говоря современным языком, это была чистка. Нумидийскому царю Юбе его подданные в убежище отказали. Тогда он устроил пиршество, после которого подготовил своеобразный поединок не на жизнь, а на смерть с Петреем, одним из предводителей сенаторской партии, в результате которого оба в конце концов погибли.

Цезарь пустил меж тем с торгов богатства Юбы, раздал по частям Нумидийское царство, затем с той же невозмутимостью, с какой он это делал после победы в Александрии, вошел в глубь страны, на этот раз Мавретании, ибо страсть развлечься на досуге неизменно сопутствовала поспешной расправе с недругом.

Здесь, на земле нынешнего Марокко, он встретился с царем Богудом, помогавшим ему в качестве союзника против сенаторов, они вдвоем разработали планы, направленные на окончательный разгром врагов, которые бежали в Испанию. Там Цезарь познакомился с царицей Эвноей, супругой Богуда. Утверждают, что это была темнокожая женщина. Цезарь безумно ею увлекся и сделался ее любовником. Он осыпал ее подарками.

Ну а что Клеопатра? Почуяла ли она неладное за полторы тысячи миль от Египта? Трудно сказать. Известно лишь, что пребывание Цезаря в Мавретании длилось всего несколько недель. Впрочем, Клеопатре не приходилось рассчитывать на физическую верность Цезаря, свидевшегося в Риме со своей женой Кальпурнией и пустившегося, надо полагать, уже не в одну любовную авантюру, может быть, менее памятную для его современников, чем эта связь с мавретанской царицей, вдобавок почти негритянкой. Скажем, однако, в заключение, что для Клеопатры это большого значения не имело, поскольку Цезарь возвратился в Рим без Эвнон.

Как и прежде, он не спешил. Он ехал через Сардинию, и его визит на остров растянулся на шесть недель. Кажется, кстати, его отъезд задержался в связи с противным ветром. Возможно, он увлекся какой-либо прекрасной сардинянкой, но об этом история умалчивает. Известно только одно: весной 46 года Цезарь вновь, как это было после Александрии, наслаждается радостями бытия. Это вторая великая передышка в его жизни. Кто знает, может, он считал, что будущее безбрежно, может, ощущал потребность расслабиться после военных успехов? Во всяком случае он действовал, как политик, державший в своих руках судьбы Рима.

24 мая Цезаря встретили с восторгом на берегу Италии. Июнь и июль он употребил на решение государственных вопросов. К тому же отпраздновал четыре триумфа; отразивших последовательно четыре победоносных войны в Галлии, Египте, в Понте (Фарнак) и в Африке. То были ни с чем несравнимые по пышности празднества. Толпе показали знаменитых пленников, Верцингеторига и Арсиною. Сестра Клеопатры была первой царицей, привезенной к римлянам в цепях.

Эти торжества неизбежно сопровождались пиршествами. Цезарь превзошел сам себя в расточительности. В самый разгар умопомрачительных развлечений, в которых принимали участие многие тысячи людей, в Рим прибыла вызванная туда Цезарем Клеопатра.

Таков невероятный поворот в нашем повествовании, но также поворот в судьбе Клеопатры. Это ее победа, гораздо более наглядная, чем одержанная в Александрии, когда Цезарь там остался, когда они вместе плыли по Нилу; это подтверждение правильности выбранного ею пути, без этого смерть Птолемея XIV и страшное унижение Арсинои, плененной, побежденной, привезенной в Рим, не имели бы решающего значения.

Клеопатра берет на себя роль, дотоле неведомую в истории Рима: роль фаворитки победителя, причем эта фаворитка — царица. Теперь уже ставка — не Египет, теперь это Рим.

Не берусь утверждать, — что у Цезаря не было чисто эротических причин вызвать Клеопатру, что не было желания вновь приобщиться к восточной цивилизации, насладиться беседой с женщиной, превышающей блеском ума любую римлянку; однако решение было по существу политическим. Этому поклоннику прекрасного пола Клеопатра была нужна не для того, чтоб скрасить досуг, даже не для того, чтоб бросить вызов ходячей добродетели. Он вновь утверждает новый стиль жизни, с которым уже свыкся на Востоке. Стиль, общий для него и для Клеопатры. Цезарь действовал, несомненно, как суверен, возможно также, они искали форму совместного существования в Риме, форму, способную легализовать впоследствии их союз, быть может, готовили нечто вроде юридического акта, дающего, скажем, право Цезарю считать законными несколько браков одновременно, а также привилегии, превращающие императора в земного бога, союзником которого становится Клеопатра.

Общение Цезаря с Клеопатрой развивается на ином уровне, чем общение с Эвноей или остальными любовницами, пополняющими список его побед. Все это происходит летом 46 года, когда Цезарь, пользуясь услугами астрономов из окружения царицы, вносит исправления в календарь, что тоже является, по-видимому, осуществлением тех планов, которые зародились на свадебном судне, направлявшемся вверх по Нилу. Год непрерывных побед убедил Цезаря, что он далеко не простой смертный. Вот почему у него возникла потребность в царице-богине, с которой он составит супружескую чету.

Клеопатре был нужен сын.

Необходимо было, в самом деле, обеспечить преемственность династии. Положение ее как царицы упрочилось бы с появлением наследника. Наличие сына давало к тому же возможность без труда вывести из игры в случае необходимости брата-супруга, когда тот достигнет отроческого возраста.

Пока брат-супруг еще ребенок, ей нужно родить сына от Цезаря. С точки зрения священной египетской генеалогии все обстоит как нельзя проще. Великий бог Амон-Ра воплотился в Цезаря и оплодотворил Афродиту, принявшую облик Клеопатры. Следовательно, их дитя — это не более и не менее, как сам Амур.

Мало того, что из всех античных историков не сыщешь и двоих с одинаковым взглядом на дату рождения сына Клеопатры и Цезаря, любопытно, что один и тот же истолкователь выдвигает исключающие друг друга версии.

Путаница столь велика, что Плутарх, который в «Жизнеописании Цезаря» говорит, что ребенок родился в Александрии вскоре после его отъезда, то есть в 47 году, в «Жизнеописании Антония» уверяет нас в том, что Цезарион появился на свет уже после смерти Цезаря весной 44 года. Светоний сообщает нам промежуточную дату, относящуюся к пребыванию Клеопатры в Риме, где Цезарь, согласно его сведениям, дозволил дать ребенку свое имя.

Таковы вкратце вопросы, связанные с Цезарионом. Добавим к этому, что в античное время никто не сомневался в отцовстве Цезаря или, по меньшей мере, в том, что Цезарь признал ребенка Клеопатры своим сыном. Для этого пришлось ждать почти два тысячелетия, когда появится член Французской академии Жером Каркопино и припишет отцовство Цезариона Антонию.

Рассмотрим же возможные даты рождения Цезариона, принимая при этом в расчет, что Клеопатре нужен был сын и что требовалось бесспорное признание отцовства со стороны Цезаря. Ну, прежде всего девять месяцев после отбытия Цезаря из Александрии истекли в феврале 46 года. Затем следует период пребывания Цезаря в Риме, начиная с мая 45 года (царица приезжает туда в августе 46-го).

При наиболее ранней дате опираемся на один из текстов Плутарха. Представляется, однако, весьма сомнительным, чтоб Клеопатра отправилась в путешествие к истокам Нила на последних месяцах беременности, более вероятным кажется, что ребенок был зачат на свадебном корабле или вскоре после поездки. Нынешние биографы Клеопатры, кстати, не забивают себе голову подобными проблемами. Один из них даже представляет царицу в ту александрийскую ночь чем-то вроде девственницы или полудевы, зачавшей при первой же возможности. Однако думать, что такая царевна, как Клеопатра, существовавшая в том мире, где жизнь женщины в семье сводилась к проблеме политики, была воспитана по рецептам Арнольфа, который поучает Агнессу в «Школе жен» Мольера, значит дойти до абсурда.

Иные поклонники Цезаря, полагающие, что этот повелитель мира, беспредельно властвуя над своей плотью, не желал одарить египтянку ребенком, забывают при этом, что не мужчина, а женщина решает главный вопрос. В период, наступивший вслед за отъездом Цезаря, у Клеопатры возникли возможности действовать по собственному усмотрению. Ее связь с «царем Цезарем» была всем известна и протекала на глазах у ее подданных и у римлян. Родись в отсутствие Цезаря ребенок женского пола, можно было бы скрыть тайну в недрах дворца, но появление мальчика утаить труднее.

Последняя догадка по поводу сроков рождения Цезариона наилучшим, быть может, образом объясняет, почему Цезарь просил Клеопатру направиться к нему в Рим лишь тогда, когда пришел к выводу, что с врагами покончено. Тем, кто решает эту проблему, надо, конечно, учесть, что, в силу сомнительности и противоречивости данных, решений может быть множество.

Версия, основанная на частном письме Цицерона, написанном после смерти Цезаря, из которого можно предположить, что он недавно услышал о Цезарионе, лишь подтверждает точно установленный факт: о ребенке узнали только после 44 года. Почему Клеопатра скрывала до времени факт его рождения, мы поймем из дальнейшего повествования. Впрочем, ни у нее, ни у Цезаря не было оснований воздерживаться от сообщений на эту тему. Однако для того, чтобы событие обрело определенный смысл, нужно было рассеять тучи на политическом горизонте и объявить Цезаря царем не только в Египте, но и в Риме.

Если даже Цезарион уже существовал, у Клеопатры не было необходимости вытряхивать из рукава свою козырную карту, С точки зрения римлян, это был всего лишь бастард Цезаря, но отнюдь не наследник египетского престола и не сын римского царя, как того желала Клеопатра.

Вот почему Клеопатра хотела, чтобы сперва позиции Цезаря укрепились, и лишь потом намеревалась объявить во всеуслышание о ребенке. Таков наш взгляд.

Тем более что они, этот зрелый муж и эта юная женщина, произвели Цезариона в момент любви, и потому рождение сына должно было повлиять на планы, которые Цезарь строил в отношении Клеопатры. Светоний, надо полагать, прав, когда утверждает, что Цезарь еще при жизни дозволил ребенку носить-свое имя.

Зато есть бесспорные подтверждения, что Клеопатра прибывает по зову Цезаря в Рим в конке лета или в начале осени 46 года, когда уже отгремели его триумфы. Единственный член ее семьи, который официально сопровождает царицу, это ее брат-супруг Птолемей XV.

Цезарь поселил царицу вместе с ее свитой в своем доме в окрестностях Рима, на противоположном берегу Тибра. Это была великолепная вилла, известная красотой своих садов, и Клеопатра, устроившись со свойственным ей вкусом, зажила на широкую ногу.

Цезарь, разумеется, жил официально в своем доме великого понтифика (верховного жреца), где находилась также его жена Кальпурния. Но Цезарь и Клеопатра были, думается, близки, как прежде. Цезарю было не впервой бросать вызов общественному мнению, которое с трудом мирилось с его приключениями даже вдали от Рима на Востоке. А теперь всё протекало в Риме, или почти в Риме, и потому имело особый смысл. Одолеть путь до садов на берегу Тибра было пустяком для человека, который одолел уже тысячи миль на тех средствах передвижения, которые в наши дни заставили бы призадуматься многих мужчин пятидесятилетнего возраста. Исследователи расходятся в оценке тех чувств, которые связывали Цезаря и Клеопатру. Но если, вместо того чтобы пускаться в рассуждения о страсти, представить себе галантную связь наподобие тех, какие были в моде во французском обществе XVIII века, где политический интерес переплетался со взаимным влечением, — то можно приблизиться к истинному пониманию вещей.

Ныне, по прошествии веков, вся эта история изъедена, как ржавчиной, мнениями комментаторов, избравших Цезаря кто предметом восхищения, кто объектом для хулы, и потому приходится продираться не сквозь факты, сравнительно малочисленные, а сквозь теоретические выкладки, пристрастные к Клеопатре и лестные для Цезаря. Люди различных эпох, нравственных взглядов и устремлений, трактующие по-своему как гипотетическую, так и реальную судьбу этих двух повелителей мира, без конца обсуждают их поступки и реализацию ими своих замыслов. Не это ли доказательство принципиально новой основы их поведения?

Они изобрели друг друга, она — его, он — ее. И оба они никогда не опускались до того уровня, который задним числом им пытаются приписать. Цезарь не считался с традициями, Клеопатра бросала вызов общественному мнению, особенно римскому. У нас, разумеется, сохранились лишь свидетельства их недругов, как, свяжем, Цицерона, этого медлительно вращающегося флюгера, чье литературное самолюбие уязвила Клеопатра, а также мнение тех матрон, которым не терпелось излить свою желчь. Клеопатра — это более чем чужеземка, соблазнившая первого соблазнителя Рима, Клеопатра — это Восток, это сказочные богатства Египта, это мощь тысячелетней цивилизации, а с другой стороны ей противостоит Рим, лишь недавно ставший центром империи, и ни в географическом, ни в экономическом, ни в интеллектуальном отношении он еще не готов полностью к своей новой роли.

Цезарь олицетворяет собой тот мир, который сдвинут с основ, соскочил с оси и потому непонятно куда устремляется, привычные нравственные устои рушатся, и трудно угадать за бунтами рабов, за выступлениями римских плебеев и распутством женщин нечто такое, что уже в скором времени вырвется из гигантского бурлящего тигля и потрясет хронологию, нравы и жизнь людей куда глубже, чем это намеревался сделать Цезарь: имя этому явлению — Христос и христианство. Чтобы понять происходящее, нужно проникнуться опасениями той эпохи, предваряющей христианскую эру по меньшей мере на одно поколение, нужно жить ее тревогами, ощутить гигантскую приливную волну, швырнувшую сменяющих друг друга полководцев в горнило битвы, услышать наконец грохот от падения этого дуба — Помпея. Попытаться стать такими же, как люди того времени, жертвами слухов, поддающихся проверке лишь через недели, а то и через месяцы, представить себе этот сумбур, превращающий любой политический расчет в сложнейшую дилемму, по сравнению с которой наши головоломки со ставками на ипподромах кажутся детской забавой, и погрузиться в пучину неизвестности, когда пользы от средств связи было столько же, сколько от нынешней телепатии. «Что же до дерзостей этой женщины, жившей в садах на другом берегу Тибра, — пишет Цицерон после отъезда Клеопатры из Рима, — то я и сегодня не могу говорить о них без досады. Самое лучшее не знаться с людьми подобного толка. Они воображают, будто мы начисто лишены чувств и той гордости, которая им присуща».

Это единственное свидетельство современников о пребывании Клеопатры в Риме. В том же письме Цицерон сообщает, что между ним и царицей состоялся литературный диспут. Старому консулу, справившемуся в свое время с заговорами Катилины, было тогда ровно шестьдесят. Он активно поддерживал сенаторскую партию, но понемногу отходил от обреченного дела. Когда Цезарь сражался на Востоке с Фарнаком, он будучи еще в стане помпеянцев, отказался, однако, принять на себя командование войском, предложенное ему как старейшему из бывших там консуляров, и почти сразу вернулся в Италию.

Стоило прибывшему из Греции Цезарю высадиться в Италии, как Цицерон бросился его встречать и, к своему счастью, был хорошо принят. С этого момента он ведет себя так, словно, не будучи союзником Цезаря, в то же время не принадлежит к числу его врагов. Во всяком случае, он отказывается от активной политической деятельности, чтобы посвятить себя литературному труду, более того, старается склонить к такому же нейтралитету других влиятельных сторонников сенаторской партии. Он становится чем-то вроде деятельного посредника между секретарями Цезаря после победы при Тапсе, которые стремятся всех объединить, и побежденными, распространяясь о доброте Цезаря и пытаясь внушить сенаторам надежду, что они так же, как он, воспользуются в один прекрасный день благодеяниями диктатора.

Именно тогда и в таком настроении он посетил в Риме Клеопатру и наглотался унижений. Ее дерзкое поведение является наилучшим доказательством расположения Цезаря к своей любовнице.

Клеопатра, разумеется, провела большую часть времени в Риме в одиночестве. После ее прибытия осенью 46 года Цезарь через два-три месяца отправился в испанскую кампанию и вернулся примерно год спустя осенью 45 года с тем, чтобы вплоть до своего убийства более никуда не уезжать. Но дело не только в его чисто физическом присутствии. В Александрии Клеопатра была изолирована от римской политики. А здесь она общается с теми, кто эту политику планирует и осуществляет, с секретарями Цезаря, которые постоянно связаны с ним и похожи во всем на секретарей Наполеона. Нам известно лишь о факте обмена гонцами между Цезарем и его доверенными лицами в Риме, но трудно себе представить, чтоб Клеопатра оставалась в стороне от этого не вполне официального, но могущественного секретариата.

Власть Цезаря не строилась на развалинах прежних республиканских институтов, он старался приспособить их к иным условиям, трансформировать так, чтобы, сохраняя старое название, они лишились своей сути. Существовал сенат, два консула, десять народных трибунов, но все они подчинялись Цезарю и делали то, что он советовал или велел им делать, а также то, что предписывали его секретари. И если для Клеопатры не было места в официальном Риме, где за всем из дома великого понтифика наблюдала Кальпурния, то вторая, реальная, власть находилась в руках людей, посещавших сады на правом берегу Тибра.

Помощники Цезаря были тоже людьми низкого происхождения, как, скажем, советник французских королей эпохи абсолютизма. Они приобщились к делу, не пройдя всех ступеней публичного управления, принятого в республиканском Риме, и если они распоряжались консулами и вообще всем на свете, то осуществляли это по принципам параллельной власти.

В них поражает то, что все они подобно Клеопатре, — воплощенная скромность и молчаливость. Они действуют, они управляют, но их существование ускользает от внимания непосвященных. Может даже казаться, что события происходят мимо них, что руководит Антоний, примирившийся с Цезарем и ставший консулом в том же самом, что и Цезарь, 44 году, однако все значительные реформы, вся перелицовка методов управления империей, связанная с именем Цезаря, сопряжена с их деятельностью.

Главное, впрочем, в том, что окончательные перемены еще не наступили. Решительно все признают Цезаря повелителем, но сам он зависит от своих военных успехов. В тот момент, когда Клеопатра прн-бывает в Рим, идет подготовка к испанской кампании, призванной уничтожить остатки помпеянцев, после чего намечается еще один большой поход на Восток. Отдых маячит лишь в отдалении. Царице и секретарям Цезаря известно об этом лучше, чем кому-либо другому. Знают они, разумеется, и о том, что на юге Испании, в сражении при Мунде с отрядами Гнея Помпея (того самого, который четырьмя годами ранее представлял своего отца при Клеопатре) Цезарь едва не потерпел поражение.

Последние битвы гражданской войны наполняли, надо полагать, сердце Клеопатры беспокойством и горечью. В кровавых боях судьба свела тех, с кем была тесно связана ее участь. Гнея, которому она помогала и которого, быть может, любила, Цезаря, а также царя Богуда и его супругу Эвною, к которой Цезарь был неравнодушен. Побоище при Мунде происходило 17 марта 45 года. 1 апреля Цезарю принесли голову Гнея, но, как это бывало с ним после победы, он теперь никуда не спешит. Он сам наблюдает за умиротворением. Его союзник Богуд, так же как Эвноя, находится по-прежнему в Испании. И Цезарь не отказывает себе в удовольствии.

Лишь в конце июля он прибывает в Рим. У Клеопатры есть все основания считать, что она победила. Ни одна партия в Риме, да и в других местах тоже, не в состоянии оспаривать могущество Цезаря. Ни одна женщина не помышляет о том, чтобы состязаться с Клеопатрой. Это хмель победы. Чтоб убедиться в этом, Клеопатре достаточно бросить взгляд на своего давнего любовника.

Зимой 45–44 года распространяются слухи, что закон вскоре дозволит Цезарю иметь двух жен: сохранив свою римскую супругу Кальпурнию, он сможет жениться на Клеопатре.

Независимо от того, существовал ли в ту пору Цезарион или нет, Цезарь по возвращении из Испании назначил себе приемного сына в завещании. Этому сыну, которого в ту пору никто не знал, этому секретному наследнику Цезарь намерен передать те его полномочия, которые сенат объявляет наследственными. Речь об Октавиане, внучатом племяннике сестры Цезаря; в возрасте девятнадцати лет он уже блестяще проявил себя в испанской кампании.

Клеопатра нечто вроде богини — соправительницы в Риме, но ее сын будет всего лишь царем Египта. Впрочем, Цезарь не стал еще римским царем, хотя сделался уже богом. Именно в эту зиму он попытается перейти из качества живого бога в качество римского царя.

После триумфа 46 года сенат велел поставить на Капитолии рядом с колесницей бронзовую статую, изображающую Цезаря на земном шаре с надписью: «Цезарю полубогу». Полубог, герой… День его рождения становится праздником, месяц его рождения будет отныне носить его имя — июль (от Юлий) — и сохранит его в языках, вышедших из латыни. Официально он скоро станет «божественным Цезарем» и войдет в пантеон римских богов: преображение политика, который, еще будучи юношей, хвалился, что происходит одновременно и от римских царей и от Венеры. Оно не изумило его современников. Богом и героем он стал благодаря своим непрерывным победам, превратившим его в бесспорного повелителя Рима. Бог уже просматривался в блестящем полководце на следующий день после единственного его триумфа, где праздновалась его победа над земляками-римлянами — триумфа 45 года, когда справлялись победы при Тапсе и Мунде и когда сенат нарек его полубогом.

Участвовала ли Клеопатра в этом апофеозе? Она, богиня, была в ту пору в Египте. Кто поместил статую Клеопатры в храме Венеры в момент ее прибытия в Рим? Цезарь? Древние тексты и археологические данные предоставляют возможность для различных толкований, отчего происходят бурные сражения между сторонниками и противниками Клеопатры. Одно можно сказать наверняка: в этом храме несомненно стояла статуя Клеопатры. Может, это Октавиан Август, победитель царицы, велел установить там ее статую, привезенную в качестве трофея из Египта? Но, может, все-таки Цезарь? Для чего это было сделано — чтобы почтить ее или унизить, чтоб подчеркнуть поражение или же для того, чтобы запечатлеть любовь к этой женщине? Бще с античных времен длится спор, и страсти никогда не утихнут, поскольку не существует исчерпывающих доказательств.

Зато никто не оспаривает, что официальное включение Клеопатры, а следовательно, царицы Египта в политическую конструкцию, которую строил диктатор Рима, связано с обожествлением Цезаря и приданием ему атрибутов царской власти.

Римская царица Клеопатра? Нет. Скорее, царица будущей империи. Царица Востока, который надлежит еще завоевать, Востока даков и парфян, которые, подобно египтянам, знакомы лишь с режимом теократической монархии. Чтобы повелевать царями, Цезарь сам должен быть царем, иметь соответствующий титул и достоинства царской власти, причем не только «для заграницы», но и для Рима. И тут брак с Клеопатрой играет существенную роль, но, повторяю, скорее для империи, чем для Рима.

Давайте вновь переместимся на две тысячи лет назад. С точки зрения эпохи, гражданская принадлежность богов большого значения не имела. Термин «гражданская принадлежность», разумеется, анахронизм. Римлянин Юлий Цезарь, обожествленный в своей стране, может явиться в Египте или у парфян, которых еще предстоит покорить в обличье иного бога. На Востоке он царь царей, тогда как в Риме его достаточно признать пожизненным диктатором, что и было сделано в середине февраля 44 года. Цезаря смущают противоречия не в сугубо личном плане: Клеопатра — Кальпурния (пока первая не стала его женой, они обе сравнительно мирно сосуществуют друг с другом); ему не страшны проблемы наследования: юный патриций его рода примет когда-нибудь у него власть; нет, Цезаря заботит внешняя сторона дела. Приобретя царские достоинства вне Рима, Цезарь не может, возвращаясь в столицу, приспосабливаться вновь к республиканским порядкам, к тщательно разработанной системе равенства, которое было учреждено некогда партией аристократов. Декорум республики не соответствует ныне ее сути: Цезарь намерен держать в руках власть в течение всей своей жизни, а затем передать ее наследнику. Ему нужно, чтоб форма соответствовала фактическому содержанию.

Мания величия, быть может? Многочисленные триумфы, не знающие сравнения почести, уверенность, что ему предстоит победить в той кампании против Парфии, которую он, возвратись из Испании, лихорадочно готовит, — все это опьяняет, вызывает, выражаясь современным языком, головокружение от успехов, или, изъясняясь традиционно, нарушает чувство меры.

Но, опять же, какой меры? По отношению к Риму или к империи? Хорошо изучивший Римское государство Цезарь понимает, что им нельзя управлять в чехарде ежегодно сменяемых наместников, принадлежащих и нескольким знатнейшим родам, которые делят между собой большую часть добычи, что сводится в результате к беспорядочному грабежу завоеванных стран. Когда Светоний передает слова Цезаря: «Республика — ничто, пустое имя без тела и облика»; «Сулла не знал и азов, если отказался от диктаторской власти»[28], то это уже слова человека, достигшего абсолютной власти и намеренного ее удержать. Разумеется, республика перестала быть общественным институтом, название стало пустым звуком не только в Риме, или в Италии, но еще более в масштабах государства. Еще за сто лет до Цезаря было подсчитано, что между 233 и 133 годами до P. X. на две сотни консулов десять родов дали 99 человек, иными словами, половину, в то время как сто других были выходцами из сорока восьми родов (причем 16 из них дали шестьдесят одного консула).

Сенаторская партия, которую Цезарь пытается сокрушить, — это правящая каста. На протяжении последнего века она ни разу не допустила, чтобы в пользу какого-либо ее представителя была нарушена пропорция власти, управляющей огромными завоеваниями Рима. Но и коллегиально править она уж не в состоянии. Желая равномерного распределения ответственности, каждый под прикрытием республики стремился урвать себе кус пожирнее, в то время как экспансионистская политика Рима раскачивала устойчивость государственных структур. С появлением Цезаря прекращается соперничество между традиционалистами и новаторами, аристократами и демократами, которые принадлежат по существу к той же правящей касте, хоть и движутся разными путями.

Во все время своей длительной борьбы с Помпеем и сенаторами Цезарь пытается примириться с этой кастой, войти с ней в соглашение или по крайней мере нейтрализовать тех ее представителей, которым удалось избежать гибели. Для его режима ему необходимы знакомые с делами управления люди, однако именно их ему приходится лишать свободы. Он старается трансформировать их в сановников, военачальников, министров, губернаторов, и в то же время в своих подчиненных, которые, хорошо разбираясь в делах, не забывают о нем, о Цезаре.

Нам неизвестно, о чем думала и что делала Клеопатра в последнем акте пьесы, разыгранной зимой 45–44 года. Обидно, что мы не знаем, появился ли уже на свет ее сын или же должен был вскоре появиться. Одно лишь ясно: она полагала, что победа уже одержана. Присоединиться к повелителю Рима и даже получить частицу власти было неслыханной удачей для юной царицы, которая в ту пору, когда Помпей Великий высаживался после Фарсала в Пелусии, была всего лишь страшащейся гибели беглянкой. В приобщении Цезаря к царскому достоинству она видела коренное изменение своего положения. Царица зависимой страны, нуждавшаяся для сохранения власти в покровительстве Рима, она включалась теперь в систему преобразованного режима.

Что будет 18 марта, когда Цезарь начнет кампанию против даков и парфян? Дорога из Рима в Персию лежит через Александрию. Центр мира как бы переместится из Рима в ее столицу. Жить ли ей в Риме все три года, пока длится кампания? Ей. двадцать пять лет, у нее есть ребенок от Цезаря, все пути открываются перед нею. Жизнь прекраснее, чем можно было предполагать. Правда, ее юный брат-супруг подрастает. Пожалуй, единственная тучка на безоблачном небосклоне.

Первое испытание имело место 15 февраля 44 года. «Справлялся праздник Луперкалий, — сообщает Плутарх, — о котором многие пишут, что в древности это был пастушеский праздник; в самом деле, он несколько напоминает аркадские Ликеи. Многие молодые люди из знатных семейств и даже лица, занимающие высшие государственные должности, во время праздника пробегают нагие через город и под смех, под веселые шутки встречных бьют всех, кто попадется им на пути, косматыми шкурами. Многие женщины, в том числе и занимающие высокое общественное положение, выходят навстречу и нарочно, как в школе, подставляют обе руки под удары. Они верят, что это облегчает роды беременным, а бездетным помогает понести. Это зрелище Цезарь наблюдал с возвышения для ораторов, сидя на золотом кресле, разряженный, как для триумфа. Антоний в качестве консула также был одним из зрителей священного бега. Антоний вышел на форум и, когда толпа расступилась перед ним, протянул Цезарю корону, обвитую лавровым венком. В народе, как было заранее подготовлено, раздались жидкие рукоплескания. Когда же Цезарь отверг корону, весь народ зааплодировал. После того как Антоний вторично поднес корону, опять раздались недружные хлопки. При вторичном отказе Цезаря вновь рукоплескали все. Когда таким образом затея была раскрыта, Цезарь встал со своего места и приказал отнести корону на Капитолий. Тут народ увидел, что статуи Цезаря увенчаны царскими коронами. Двое народных трибунов, Флавий в Марулл, подошли и сняли венки со статуй, а тех, кто первыми приветствовали Цезаря как царя, отвели в тюрьму. Народ следовал за ними с рукоплесканиями, называя обоих трибунов «Брутами», потому что Брут уничтожил наследственное царское достоинство и ту власть, которая принадлежала единоличным правителям, передал сенату и народу. Цезарь, раздраженный этим поступком, лишил Флавия и Марулла власти»[29].

Вряд ли соответствуют истине все детали. Плутарх ощущал, каким образом следует завершать жизнеописание, и невольно выдал свои намерения. Сцена приобретает особое значение задним числом и существует не для того, чтобы доказать притязания Цезаря на царскую власть, но для того, чтобы выставить в невыгодном свете Антония, самодовольно разгуливающего с похмелья по Риму в костюме Геркулеса — козья шкура, обмотанная вокруг бедер, — того самого Антония, который предается наслаждениям, отчего его трудно принять всерьез, и которому чуть позже Цицерон бросит публично упрек: «Не таким я представляю себе достойного консул яра!» Цицерон тоже, конечно, выпадает из роли, но то, что именно Антоний, одновременно фигляр и консул, предлагает Цезарю диадему, сообщает предприятию двусмысленный характер. Продуман ли был до конца его жест, или же это просто шальная выходка?

Происходящее непостижимо для Клеопатры. В ее представлении человек получает титул царя прежде, чем получает власть. Целью ее жизни было привести в соответствие сан царицы с реальной властью. Весь опыт ее предков и ее собственный, те одиннадцать лет, что отделяют момент возвращения Птолемея Авлета на свой трон от нынешнего 44 года, учит ее, что дело это нелегкое. А теперь извольте — у ее любовника вся власть в руках, абсолютная власть, власть над вселенной, или во всяком случае над тем, что называется вселенной, его трон, возвышается над всеми тронами. Он царь царей, и это всерьез, а не в дифирамбах пышного восточного протокола. Нет, в Риме решительно все перевернулось. Бездна зияет не между титулом и реальной властью, но между могуществом и этим словом «царь», в котором могущество должно воплотиться. По собственному ли почину пытался Антоний возвеличить Цезаря, как полагает кое-кто из современных историков, или же в согласии с ним самим? Клеопатру поражает сам факт этой комедии, странно, что диадему надо отвергнуть, с тем чтобы впоследствии ее принять. Некое сообщество потеряло в ее глазах авторитет, и это сообщество зовется римлянами. Трудно себе представить, чтобы Цезарь, во всяком случае наедине с ней, высказывался по-иному.

Превосходство Клеопатры воплощается в этот миг в церемониале египетского царства, старейшего на свете, с его фараонами, отождествленными с богами, с его пышностью и блеском, продемонстрированными еще в те дни, когда Цезарь вместе с нею совершал путешествие вверх по Нилу.

Нелепо думать, что Клеопатра подала Цезарю мысль провозгласить себя царем. Но отнимите в эти решающие дни жизни Цезаря в начале 44 года зеркало, которое держит перед ним Клеопатра в садах на берегу Тибра, вычеркните из его окружения царицу-любовницу и вместе с ней восточную концепцию царства, ею воплощаемую, и Цезарь предстанет перед историей в ином обличье. Клеопатра не злой гений Цезаря, она олицетворяет политическую реальность, против которой восстают римляне.

Клеопатра… Цицерон, жаждущий в глубине души избавиться от Цезаря, высказался несколько ранее в сенате следующим образом: «Твоя великая душа, Цезарь, никогда не замыкалась в том тесном пространстве, что природа определила нашему естеству; она беспрестанно пылала жаждой бессмертия. Твоя жизнь не из тех, о нет, что зависят от бренного тела и преходящего дыхания: истинная жизнь для тебя, Цезарь, это та, которой ты будешь жить в памяти всех столетий, та, которая напитает грядущее поколение, та, в которой сама вечность предохранит тебя от покушений смерти… Если ты не укрепишь эту империю мудростью своих советов и своих законов, твое имя, блуждая из века в век, из страны в страну, не обретет в Храме памяти заведомой почести, назначенного ей места..

Лесть? Обанкротившийся озлобленный старец, каким был в ту пору Цицерон, рассыпает ее столь же щедро, как отраву, но в данном случае Цицерон — это также политический деятель, произносящий публичную речь, в которой благодарит Цезаря за его милосердие. Это заявление, сделанное в 46 году, вскоре после состоявшихся триумфов, передает настроение эпохи, ее атмосферу еще до того, как Цезарь окончательно разделался с помпеянцами. В этих фразах под красотами стиля ощущаются реалии дня: здесь всего шаг до слова «царь», или, к примеру, «диадема».

Как раз по этой причине был созван Цезарем 15 марта 44 года сенат, призванный наделить его титулом царя для всех провинций за исключением Италии и Рима. По этой же самой причине Цезарь был убит в этот день мартовских ид группой заговорщиков, состоящей из старых помпеянцев, республиканцев, цезарианцев, напуганных аппетитами своего кумира, и прочих, невзлюбивших предстоящий поход на парфян и реформы Цезаря.

Удар обрушился на Цезаря в его официальном обличье. Нам известно, что ночь накануне он провел у своей жены Кальпурнии в резиденции великого понтифика.

Мы ничего не знаем толком о Клеопатре, лишь Цицерон писал вскоре после убийства одному из заговорщиков: «Поздравляю тебя. Я рад. Я наблюдаю за твоими делами. Хочу видеть с твоей стороны любовь и жду сообщений о том, что происходит». В середине апреля Цицерон обращался в письме к одному из своих друзей Аттику: «Бегство царицы меня нимало не огорчает».

Таков единственный источник. К этому моменту Клеопатра, надо полагать, уже совершила путешествие Рим — Александрия, которое длилось в ту пору в среднем две недели.

После убийства Цезаря Клеопатра хранит ледяное молчание. Ей не к лицу разражаться стенаниями, приличествующими официальным вдовам, хотя, несомненно, слезы и проявления скорби принесли бы облегчение. Но она не может себе этого позволить. Сдерживает ее не только гордость, но также нежелание проявить свои чувства перед чужеземцами, которые только что убили ее любовника, убили, возможно, из-за нее. Она готовится к противостоянию. Направленные на нее удары не должны достичь цели. Ее жизнь рухнула вместе с Цезарем, погибли мечты. Теперь предстоит все спасать, сначала жизнь, то есть престол, затем царство и тем самым свое будущее.

Мы еще узнаем, на какие чувства способна была Клеопатра. Но сейчас, когда глаза всего Рима обращены на нее, мы можем не сомневаться: она не дрогнет, ни на секунду не потеряет самообладания и подготовит без излишней поспешности отъезд, ничем себя при этом не компрометируя и ожидая, что обстановка прояснится.

Всеобщее молчание сулит Клеопатре беду, но, может, не все еще потеряно, может, стоит сделать еще одну попытку, поставить еще на одну карту?

Клеопатра покинула Рим примерно через три недели после убийства Цезаря, иначе говоря, одновременно с убийцами Цезаря, Брутом и Кассием, трепетавшими за свою жизнь. Власть находится в руках Антония, второго после Цезаря человека в Риме. Клеопатре надо навести порядок в Александрии и воспрепятствовать ожидаемым выступлениям оппозиции.

Кое-какие данные дают основание полагать, что Клеопатра, возможно, готовится произвести на свет ребенка. Впрочем, Цицерон намекает на то, что маленький Цезарь уже существует, в своем письме от 11 мая 44 года, на основании чего можно считать, что ребенок родился хотя бы двумя неделями ранее. Нам неизвестна точная дата возвращения Цезаря из Испании, но трудно предполагать, что он возвратился ранее первых дней августа 45 года. Календарь, кстати, к тому времени полностью упорядочен. Таким образом, если считать, что Цезарион должен родиться до ее отъезда, нужно, чтоб он был зачат, по крайней мере, в момент возвращения Цезаря в Италию. Каркопино, сторонник рождения Цезариона в 44 году, утверждает, что, по его данным, Цезарь вернулся официально в Италию лишь в октябре 45 года, и, следовательно, ребенок не может быть сыном официального любовника Клеопатры.

Эта гипотеза основана на двух других. Первая: Цезарион родился по возвращении матери в Александрию; вторая: Клеопатре не удалось повидать Цезаря на его вилле в Лабике после возвращения из Италии. Если мы согласимся с этими предположениями, то нам придется согласиться также с тем, что Цезарь воспринял сообщение о беременности Клеопатры, длившейся уже почти три месяца, как о явлении совершенно нормальном. Меж тем у нас нет ни малейших оснований полагать, что Цезарь поддерживал с двадцатипятилетней царицей лишь платонические связи. Да и странно было б, если б он ограничивался лишь этим. Ну а наш расчет по месяцам, разве не мог сделать его и коварный старец Цицерон с тем, чтобы впоследствии насолить царице? Играла ли тут роль его ненависть к Цезарю? Опасение перед наследником в пеленках?.. Как бы то ни было, о ребенке он упоминает как бы вскользь: «Сообщите, пожалуйста, подробнее о царице и об этом Цезаре (то есть о Цеза-рноне), о котором ходит молва…».

Возможно также, что по возвращении в Александрию Клеопатра решила использовать факт существования Цезариона, который держала пока в секрете. Цезарь умер. Пришлось отказаться от идеи приобщиться к правлению мировой империей, но перед своими подданными Клеопатра не прочь предъявить свидетельство ее связи с Римом: наследника египетского престола, сына римлянина.

Что ей в этом препятствовало? Существование бра-та-супруга, достигшего к тому времени четырнадцатилетнего возраста? Он умер самое позднее в августе 44 года, умерщвленный, надо полагать, своей сестрой, к тому же можно вообще усомниться, дала ли бы она ему, учитывая уроки прошлого, малейшую возможность проявить свою независимость. Трудно предполагать, что в Александрии кто-то мог позволить себе протестовать против связи с Цезарем, ибо в таком случае протест будет отождествлен с действиями против Помпея, также павшего от руки убийц. К тому же Цезарь погиб непобежденным. Не забудем, что Антоний стал повелителем Рима в самом начале того мрачного периода, который последовал за убийством Цезаря, что он произносит речь на похоронах, устроенных по распоряжению сената, что вследствие этого никто во всей империи не пытается выступить против цезарианцев, особенно в Египте, где хорошо помнят гибель Помпея.

Клеопатра не чувствует себя в безопасности в Риме, где уличные стычки стали явлением повседневной жизни. Клеопатра бежит из Рима (по утверждению Цицерона). Хоть и беглянка, но нельзя сказать, чтоб она чрезмерно спешила. Раз Цезарь убит, какой смысл оставаться в Риме? Таков главный мотив отъезда. В глазах общества она всего лишь любовница покойного диктатора, то есть, попросту говоря, ничто, она объект ненависти прежде всего женской части римского населения. Римский период завершен, теперь она царица Египта, где можно быть единовластной владычицей, и поскольку осторожность никогда не мешает, она, не теряя времени, расправляется с последним из живых братьев. И вскоре после этого: «Царствующая владычица двух стран, Клеопатра, любимая богиня своего отца, соединяется со своим сыном, сыном солнца, повелителем диадем, Птолемеем, по имени Цезарь. Да живет она вечно, любимая богом Пта и богиней Исидой» — такова надпись.

Завершилась эпоха в жизни Клеопатры. Преследуемая недругами отроковица превратилась в уверенную в себе и в своем могуществе женщину. Римская мечта погибла, но свои козырные карты царила сохранила. И среди них доказательство любви Цезаря — Цезарион (непочтительное прозвище, данное александрийцами сыну Цезаря, тоже Цезарю, официально Птолемею XVI). Повторим вновь: Клеопатре был необходим этот сын, так же как было необходимо исчезновение братьев. Прочее — тайна Клеопатры, в которую мы никогда не проникнем. Цезарион появился в тот самый момент, когда его матери нужно было доказать политическую необходимость его существования. И мы увидим, что он как бы исчезнет, когда его мать сочтет, что явное наличие Цезариона перед лицом приемного сына покойного диктатора, каким был Октавиан, будет ей в тягость.

С этим получившим имя Цезаря и послушно исчезающим и появляющимся вновь Птолемеем Клеопатра виртуозно разыгрывает привычные для династии Лагидов ситуации. Она царствует то в одиночку, то с ребенком, которого, если это необходимо, можно рассматривать как единственного кровного наследника Цезаря. Вспомним к тому же, что такие сыновья у Лагидов уже убивали своих матерей, а матери — сыновей, и потому важно ли в конце концов знать, кто такой Цезарион: может быть, он не сын Цезаря, может быть, даже не сын Клеопатры.

Властителя Рима нет более в живых, но эта женщина в Александрии, царица и регентша, имеет возможность говорить от имени своего сына, сына солнца, повелителя диадем, Птолемея, нареченного также Цезарем.

В 44 году Антоний и Цезарь были консулами. Один из заговорщиков предложил задержать Антония у входа в сенат, пока убивают Цезаря. Едва до Антония дошла весть об убийстве, как он мгновенно скинул одеяние консула, переоделся в простое платье и, затаившись, стал выжидать дальнейших событий.

После полудня он узнал, что заговорщики заперлись в Капитолии. Тут он вновь облачился в прежние одежды, созвал ликторов и солдат и явился с ними на Форум. Он поставил стражу у тела Цезаря, после чего сразу отправился к Кальпурнии и с помощью уговоров и ухищрений убедил ее передать ему все документы и сокровища мужа.

По воле случая Антоний был в это время главным магистратом того самого республиканского режима, который хотели оставить в неприкосновенности убийцы Цезаря. Вероятно, по этой причине никто тогда не покусился на его жизнь. Почувствовав свою силу, Антоний тотчас начал действовать.

На следующий день он взял на себя управление государственными делами. Антоний созвал на 17 марта сенат и принял меры по умиротворению, объявив амнистию, распространяющуюся как на цезарианцев, так и на тех, кто участвовал в заговоре и намеревался свергнуть диктатуру.

Меж тем римский плебс все более проникался враждебными чувствами к убийцам Цезаря, засевшим на Капитолии. 18 марта сенат поручил Антонию вступить с ними в переговоры. Они согласились на это при условии, что стороны обменяются заложниками. Антонию и Лепнду, другу Цезаря, командовавшему войсками в Риме, пришлось послать своих младших сыновей на Капитолий, и тогда оттуда спустились Кассий и Брут. Совместный обед Антония и Кассия дает, если можно так выразиться, обильную пищу для размышлений древнеримским и современным историкам. Сотрапезникам приписывают такой диалог:

Антоний (Кассию): А ты не прячешь, случаем, в рукаве кинжал?

Кассий: А как же, и отличный. Он пригодится, если и ты захочешь сыграть роль тирана.

Как бы то ни было, но уже на следующий день Антоний предписал сенату назначить Брута и Кассия наместниками в отдаленные области империи. Радуясь, что гражданской войны удалось избежать, сенат с готовностью проголосовал за новые назначения. В тот же день Антоний решился к вечеру прочесть публично завещание Цезаря, устроить торжественные похороны и произнести надгробную речь.

Завещание содержало весьма существенный пункт в пользу Октавиана, которому надлежало принять имя Цезарь. Антонию предлагалось приобщиться к делам управления, если внучатые племянники Цезаря будут не в состоянии сделать это. Были в завещании также распоряжения относительно садов на правом берегу Тибра, где жила Клеопатра. Их отдали римскому народу, вдобавок каждому жителю Рима предстояло получить из личных средств диктатора по три тысячи сестерций.

Оглашенные Антонием распоряжения, пышность похорон, сама погребальная речь, которая явилась панегириком Цезарю, раздавшему столь щедрые дары, настроила толпу против заговорщиков. Тело Цезаря сожгли на Форуме, и было видно, как люди в сумерках устремляются из многих мест с пылающими головнями к домам убийц Цезаря. Постаравшийся раздуть этот мятеж Антоний не поколебался принять суровые меры: он велел казнить каждого, кто будет схвачен как поджигатель. Смертельно напугав убийц, он уже привел их к покорности и теперь не желал, чтобы дело зашло слишком далеко. План Антония удался, и вскоре многие заговорщики отправились в те области, которые назначил им сенат, Брут и Кассий тоже покинули город. Цицерон отправился на свою виллу на берегу Неаполитанского залива, вновь потерпев поражение.

Используя документы Цезаря, Антоний начал приводить в исполнение отложенные диктатором проекты и дополнил их своими собственными идеями, сулящими ему прибыль и способными укрепить его власть. Он отправился на юг Италии с намереньем собрать ветеранов Цезаря и составить таким образом сильную армию. По примеру прошлых лет это путешествие завершилось грандиозными попойками.

Вернувшись с немалой армией в Рим, Антоний велел ветеранам пройти с обнаженными мечами по городу. В Риме его поджидала неприятность: юный Октавиан, который не постеснялся принять имя Цезаря, пришел требовать свое наследство.

Ему исполнилось тогда девятнадцать лет. Он был невзрачен на вид, к тому же имел привычку прятаться от солнца. Утонченный умник, изнеженный, любитель острых ощущений, распутник, не брезгующий скандалом, — вот каков, надо полагать, был в глазах Антония Октавиан. Он говорил по-гречески не хуже, чем по-латыни, был писателем, но все созданное им не соответствовало вкусу Антония, любившего возвышенный стиль. Поговаривали, правда, о стойкости и отваге, проявленной им в Испанской войне, но Антоний этому, пожалуй, не верил и был склонен отнести слухи на счет симпатии, которую питал Цезарь к внучатому племяннику. Короче, Антоний юношу всерьез не принял.

Октавиан тотчас поставил его на место, выступив в роли правоверного цезарианца и критикуя от имени своего великого деда уклончивую и осторожную политику Антония; он вскоре показал себя незаурядным демагогом и не замедлил сообщить плебсу, что готов выплатить по двести сестерций каждому римскому гражданину согласно завещанию Цезаря (как если б эта плата еще не состоялась). Таким образом, он сделал все возможное, чтобы изобразить Антония недостойным продолжателем дел Цезаря.

Тогда Антоний попытался продемонстрировать, что пойдет дальше Октавиана. Он стал готовить воистину революционные проекты. И туг он открыл, что, пытаясь ему противодействовать, молодой человек вступил, не смущаясь, в сговор с республиканской партией, с Цицероном, с убийцами Цезаря, которых еще вчера сам клеймил позором.

В этих перипетиях минул 44 год. Ветераны Цезаря заставили Антония и Октавиана публично помириться, но публичное примирение отнюдь не помешало молодому человеку взять под свою руку легионы Антония, которые, как он надеялся, будут ему верны. Зимой соперничество обострилось. Цицерон возглавил антиантониевскую партию в сенате и заклеймил противника в страстных речах, получивших название «Филиппик». Антоний; чей консульский срок истек, потребовал себе в качестве провинции Цизальпинскую Галлию, рассчитывая, несомненно, восстановить там свои силы, весьма ослабленные Октавианом, и, закрепившись на севере, форсировать затем, подобно Цезарю, Рубикон. Но ему пришлось вступить в открытый бой с войсками Октавиана, и, понеся тяжелые потерн под Мутиной (нынешняя Модена), он вынужден был бежать через Альпы в надежде воссоединиться с Лепидом, правителем Нарбонской Галлии, верным сподвижником Цезаря.

Через год после отъезда Клеопатры у самого ее непримиримого врага Цицерона были все основания торжествовать. Антоний понес поражение, теперь ему не ускользнуть от Октавиана. Республиканская партия побеждает.

Цицерон купается в лучах славы. Ему устраивают овации, торжественно провожают домой. Это, несомненно, самый счастливый период его жизни.

Анархия в Риме поставила Клеопатру в трудное положение. Она принадлежала к партии победителей, но Октавиан и Цицерон парализовали ее действия. Однако пассивность была опасна. Четыре оставленных Цезарем легиона все еще находились в Александрии, и противоборствующие партии, собирая войска, могли попытаться использовать эти силы.

Клеопатра не теряет присутствия духа. Не впервые Рим входит в полосу междоусобиц, и потому на Востоке к этому приспособились: стараются брать на себя как можно меньше обязательств, а если уж берут, так перед двумя враждующими сторонами одновременно. Выяснилось, что Клеопатра правильно поступила, заблаговременно избавившись от своего брата-супруга. В Сирии внезапно появился самозванец, претендующий на то, что он Птолемей XIV, чудом спасшийся после падения в Нил. Оставалась еще, правда, одна из ее сестер, та самая Арсиноя, которую Цезарь провел в цепях по Риму, — она стала жрицей Артемиды в Эфесе.

В непосредственной близости от Египта враждебные Риму силы сплотились меж тем вокруг Кассия, одного из убийц Цезаря; Кассий засел в Сирии и обзавелся небольшим флотом. Ему противостоял зять Цицерона Долабелла, любовник предыдущей жены Антония; принявший на себя одновременно с ним обязанности консула в 44 году, он разделял его политические взгляды.

Чтобы схватиться с Кассием, Долабелле была необходима поддержка Египта. Он заручился ею в самом начале 43 года. Предварительно, однако, Клеопатра заключила с Ним хитроумную и весьма любопытную сделку. Она потребовала, чтоб сначала Долабелла признал ее сына Цезариона в качестве царя Египта и ее соправителя.

У Клеопатры не было, вероятно, намерения досадить этим Октавиану, хотя, возможно, она пыталась создать такое впечатление у Долабеллы. Главное было укрепить свою власть. Признание Цезариона сторонниками Цезаря имеет немалое значение и для египтян и для ветеранов Цезаря, которых все стремятся перетянуть на свою сторону и от которых зависит в конечном итоге исход войны. Кроме всего прочего, это признание — подобие удостоверения в невиновности Клеопатры, выданного римлянами в связи с исчезновением последнего сына Авлета.

В обмен на это признание Долабелла не получает тем не менее существенных выгод. Антоний впадает в раздражение, а Октавиан становится союзником республиканцев, то есть Кассия. Как бы то ни было, но четыре александрийских легиона отправляются воевать на стороне Долабеллы, неизвестно, по приказу Клеопатры или без него, однако вскоре они присоединяются к Кассию. Затем, в одно и то же время, и Кассий и Долабелла требуют у царицы предоставить в их распоряжение свой флот. Клеопатра — о, интриганка! — отказывается, ссылаясь при этом на возникшую, по ее словам, эпидемию чумы. Впрочем, подчиненный царице правитель Кипра передает находящийся в его ведении флот Кассию, причем невозможно установить, действует ли он по собственному усмотрению или же с молчаливого согласия своей повелительницы.

Такой, во всяком случае, видят ситуацию современные исследователи. Слов нет, Кассий — это убийца любовника Клеопатры, но в то же время Кассий — политическая сила, которой Клеопатра не может пренебречь, тем более что за его спиной стоит Октавиан. Она знает, политика жестока, и убийство является одним из ее средств, к которому с готовностью прибегают, если считают, что это принесет пользу. Ни Клеопатру, ни Октавиана нельзя обвинить в эту минуту в пренебрежении памятью Цезаря. Поступок Клеопатры не имеет никакого отношения к тем чувствам, какие она питала по отношению к покойному диктатору. Он умер, и у Клеопатры нет возможности покарать тех, кого не считают нужным преследовать даже официальные наследники Цезаря.

Клеопатра блестяще извлекает выгоды из того, что она женщина, в остальном же она такой же беззастенчивый, беспринципный, не брезгующий никакими средствами политик, как Брут, Цицерон, Антоний или Октавиан. Брут, который не поколебался в 49 году присоединиться к Помпею, то есть к тому человеку, который тридцатью годами ранее велел умертвить его отца, — это ли не лицо демократов?

Что же творится в этот миг на свете? Вторая половина 43 года дает нам следующую картину. Антоний и Лепид сосредоточили войска в Нарбонской Галлии. Октавиан, в свою очередь, спохватился: его ветераны, с неприязнью поглядывая на Цицерона и республиканцев, которые подняли вдруг голову, ожидают, когда же он в соответствии с недавними обещаниями выступит в качестве наследника Цезаря, Октавиан во главе своих войск срочно отправляется в Рим, чтобы добиться своего избрания консулом, поскольку оба консула 43 года погибли в борьбе с Антонием. Но тут он натыкается на сопротивление Цицерона, который считает себя господином положения и, не давая сенату опомниться, вырывает у него отмену закона об амнистии убийц Цезаря. Антоний, можно в этом не сомневаться, принимает участие в охоте за бывшими заговорщиками. На почве раздела наследства Цезаря соперники сближаются друг с другом, и в октябре 43 года Антоний, Лепид и Октавиан встречаются на островке при слиянии двух рек поблизости от Бононы (нынешняя Болонья).

В ходе этой встречи, знаменитой теми предосторожностями, к каким прибег каждый из политиков, опасаясь, как бы партнеры его не убили, был образован новый триумвират. Триумвиры приняли на себя управление Римом и Италией. Антоний получил всю Галлию, кроме Нарбонской, которая вместе с Испанией досталась Лепиду; Октавиану определили Сицилию, Сардинию и Северную Африку. Грецию и Восток предстояло еще отвоевать, в основном у Брута и Кассия, которые там укрепились.

Достойная троица воспользовалась возможностью составить подробный список тех, с кем надлежало расправиться, не забыв при этом и наиболее богатых римлян, не выразивших явной симпатии их делу. Встреча завершилась 2 ноября, и уже через несколько дней началась охота на людей в Риме и его окрестностях. Предприятие было рассчитано не менее чем на месяц и охватило всю Италию. Не спасся и Цицерон. Тит Ливий пишет о невзгодах, обрушившихся на него в течение жизни, и добавляет: «Из всего этого он перенес с твердостью, достойною мужа, одну лишь смерть»[30]. Вновь головы сотнями появлялись на рострах, с той только разницей, что в эпоху Суллы аристократия занималась истреблением популяров, тогда как сейчас солдаты таскали мешками головы богачей. Крутой поворот колеса Фортуны! При этом была уничтожена значительная часть семей, составлявших правящую прослойку Рима в эпоху формирования империи.

Меж тем Кассий схватился в Сирии с Долабеллой, осадив его в Лаодикее. Клеопатра помогала Долабелле и снабжала его продовольствием, однако, по-видимому, недостаточно, ибо Долабелла был побежден и, не желая попасть в руки врагов, покончил самоубийством. Казалось, теперь Клеопатре не избежать войны. В самом деле, руки у Кассия были развязаны, и он стал готовиться к вторжению в Египет, не дожидаясь, пока этот богатый край попадет в руки цезарианцев.

В счастью для Клеопатры, весной 42 года Кассий получил известие о том, что Антоний готовится захватить Македонию и выгнать оттуда Брута, в связи с чем ему пришлось отказаться от Египта и отправиться в Смирну с намерением поддержать соратника. Сражения между цезариаицами и республиканцами не ограничились одной только сушей, и тут опять встал вопрос о египетском флоте. Клеопатра вновь медлила, но все же выступила на этот раз на стороне Антония против Кассия и направила флот с приказом вести согласованные операции с флотом цезарианцев, обеспечивая безопасность перевозок между Италией и Грецией. Однако в последний момент адмирал Кассия, которому надлежало воспрепятствовать объединению флотов, с облегчением вздохнул, ибо внезапно узнал, что Клеопатра тяжело занемогла, а ее флот, потрепанный бурей, с большими потерями вернулся в Александрию.

Очевидно одно: Клеопатра не пожелала выступить на чьей-либо стороне и дождалась сообщения о решительной битве, состоявшейся 2 октября при Филиппах. Кассий погиб в сражении, Брут покончил с собой. Роль Антония в этом сражении была значительнее роли Октавиана. Лепид тем временем увяз в Риме, став игрушкой в руках супруги Антония, властолюбивой Фульвии. Власть теперь фактически делили между собой Октавиан и Антоний. Октавиан вернулся в Италию, чтоб обеспечить землей ветеранов. Антоний отправился в поездку по Востоку с целью собрать средства для армии. В самом деле, понадобились немалые суммы, чтоб удовлетворить аппетиты распускаемого войска, а также оплатить услуги тех, кто оставался еще в строю. Думал Антоний, несомненно, и о финансировании собственных политических начинаний.

В эту зиму 42–41 года Клеопатра поняла, что пути ее и Антония пересекутся. Кто думает о деньгах, тот не может не вспомнить про Египет. Клеопатра ждет Антония, исполненная спокойствия. Она вела свое судно правильным курсом. Ни разу не выступила она на стороне Кассия, даже тогда, когда тот ей всерьез угрожал. Вместе с тем ее связи с Долабеллой, оказанное ему содействие, попытка отправить флот на помощь Антонию были всем известны. Кто ж виноват, что всякий раз обстоятельства препятствовали оказанию помощи? Ей, единственной из венценосцев Востока, удалось удержаться в стороне от республиканской партии. Более того, теперь, когда цезарианцы победили, Октавиана, возможно, будет раздражать существование Цезариона. Значит, не было никакой ошибки в том, что Долабелла признал Цезаря отцом ребенка как бы от имени Антония.

В невероятных хитросплетениях тех лет Клеопатра преуспела в своих маневрах, в то время как даже такая старая лиса, как Цицерон, угодил в капкан. Дело тут вовсе не в женской изворотливости, как полагают иные, дело в дипломатии, в искуснейшей дипломатической игре. Впрочем, не только таким образом упрочила свое будущее Клеопатра. Цезарион, который был ей так нужен при Цезаре, теперь мешал держать равновесие между двумя претендентами на высшую власть. Она как бы обречена выбрать Антония в ущерб Октавиану. Но выбор, кажется, не так уж плох. Актоний, которому исполнился сорок один год, куда здоровее своего юного соперника. Он неподражаем на поле битвы. Он собирает урожай войны. Клеопатра знает, как ей следует взяться за дело. Лазутчики Клеопатры, уже давно доносящие ей о вкусах и привычках властителей Рима, хоть и не пользуются при этом лексикой Плутарха, сообщают ей примерно то же, о чем напишет впоследствии историк: цари, владыки и князья Востока собирались у дверей Антония, готовые расточать ему знаки внимания, «царицы наперебой старались снискать его благосклонность богатыми дарами и собственной красотою»[31]. Но здесь Клеопатра конкуренции не боится, тем более что у нее было время хорошенько подготовиться, да и Антония она знает давным-давно.

Поездка Антония по Востоку пришлась на весну и лето 41 года. То было время неистовых увеселений. Шествующие впереди него женщины одевались нимфами и вакханками, мужчины — сатирами и фавнами. Чтоб достойно приветствовать победоносного полководца Антония, Малая Азия отождествила его с Дионисом, или, если угодно, с Вакхом, богом вина, досуга и наслаждений. По крайней мере в приветственных речах постоянно звучала эта тема. Нам и здесь не обойтись без Плутарха: «Всякие там кифареды Анаксеноры, флейтисты Ксуты, плясуны Метродоры и целая свора разных азиатских музыкантов, наглостью и гнусным шутовством далеко превосходившие чумной сброд, привезенный из Италии, наводнили и заполнили двор Антония и все настроили на свой лад, всех увлекли за собою — это было совершенно невыносимо! Вся Азия» точно город в знаменитых стихах Софокла, была полна

Это шествие, обозначающее свой путь оргиями, не в состоянии было заслонить собой другого шествия — более будничного, состоящего из сборщиков податей, опустошающих сундуки, налагающих руку на все ценное, подлежащее продаже, возможное к употреблению. Нелепость пьяного разгула переплетается со злоупотреблениями. Есть данные, свидетельствующие о том, что Антоний велел дважды собрать налог со всей Малой Азии. Случилось также, что он из пустой прихоти подарил повару дом зажиточного горожанина, поскольку тот сумел ему угодить. Впрочем, Плутарх склонен преуменьшить здесь вину Антония. Вот что он говорит:

«Почти ни о чем, что творилось вокруг, он просто не знал — не столько по легкомыслию, сколько по чрезмерному добродушию, слепо доверяя окружающим. Вообще он был простак и тяжелодум и поэтому долго не замечал своих ошибок, но раз заметив и постигнув, бурно раскаивался, горячо винился перед теми, кого обидел, и уже не знал удержу ни в воздаяниях, ни в карах»[33].

Клеопатра с величайшим вниманием следит за этой эпопеей. В начале года Антоний «отправил к Клеопатре гонца с приказом явиться в Киликию и дать ответ на обвинения, которые против нее возводились: говорили, что во время войны царица помогала Кассию и деньгами и иными средствами»[34]. Двойственность в поведении Клеопатры давала, конечно, для этого основания. В ближайшем окружении Антония, среди царьков и кокетничающих напропалую цариц, которые добивались расположения всесильного римлянина, нашлись, разумеется, лица, поторопившиеся выступить с обвинениями против Клеопатры. Другое дело, как отнесся к этому Антоний. Скорее всего, ему не терпелось прояснить ситуацию и заставить Клеопатру откровенно высказаться. Существование Цезариона, как для Антония, так и для Октавиана, представляет собой проблему. Суровый тон приглашения мог лишь способствовать улучшению отношений между Антонием и Октавианом. И Антоний посчитал, что с давней любовницей Цезаря, которая, казалось, не без чувства превосходства наблюдала за событиями последних полутора лег, церемониться необязательно.

Посланец Антония, молодой человек по имени Квинт Деллий, один из помощников Долабеллы в Сирии (попав в плен, он отказался служить Кассию), был потрясен, согласно Плутарху, красотой Клеопатры и понял, что царица сумеет соблазнить Антония и что лучше служить ей, чем с ней ссориться. Это весьма похоже на правду. Клеопатра не опасалась, что претендующий на наследие Цезаря Антоний всерьез обвинит ее в отсутствии доброй воли: позиции Клеопатры были для этого слишком прочны. Египетская царица не спешила принять приглашение, и Деллий возвратился без ответа. Последовал оживленный обмен письмами. Клеопатра потребовала гарантий безопасности. Нетерпение и любопытство Антония возрастали.

Поражает, с какой тщательностью, с какими предосторожностями Клеопатра готовилась к встрече с Антонием. Теперь у нее не было надобности спешить, как в ту ночь восемь лет назад, когда Аполлодор Сицилиец сложил ее к стопам Цезаря, теперь ей двадцать семь и она, как говорит Плутарх, «перед Антонием предстанет в том возрасте, когда и красота женщины в полном расцвете и разум ее всего острей и сильнее»[35]. То, что неистовая импровизация юности сменилась обстоятельностью зрелого возраста, представляется нам вполне естественным. И все же мелькает как бы легкая тень неуверенности.

Тем не менее неприязненный тон первого приглашения, кажется, уже забыт. Клеопатра убеждена: ее примут со всеми почестями, и занимается тем, что собирает украшения и сокровища, в первую — очередь Золото и серебро. Может, она хочет, чтобы забыли о спасавшейся некогда бегством девчонке, спрятанной в тюке с покрывалами, может, желает поразить воображение Антония роскошью, то ли ощущая все же Свою неполноценность, то ли желая подчеркнуть превосходство над триумвиром и пустить пыль в глаза? Для чего, в конце концов, эта пышность? Стоит ли ей соперничать с роем провинциальных цариц? Когда Клеопатра общалась с Цезарем, которого, как и себя, считала богом, ей не требовалось облекаться в личину богини. Оба были богами, и необходимость игры отпадала. Теперь она тщательно подготовила свой выход на сцену. Корма ее корабля позолочена, паруса — пурпурные, весла — серебряные, и движется судно под музыку флейт, арф и лютен. На таком корабле она отправляется к Антонию в Тарс — большой город, расположенный в изломе побережья, где современная Турция смыкается с Сирией. Это был очаг просвещения и научной мысли, известный школам философии и ораторского искусства, Афины Малой Азии. Антоний отзывался о нем с почтением и доброжелательностью. Сорока годами позднее в Тарсе родился апостол Павел.

Клеопатра возлежала в золотой беседке, облеченная в тунику, в какой художники античного времени писали Венеру, вокруг располагались одетые амурами дети с опахалами в руках. «…Самые красивые рабыни, — пишет Плутарх, — были переодеты нереидами и харитами и стояли кто у кормовых весел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам»[36]. В это время Антоний давал на городском форуме собственное представление: он воссел на царский трон перед любопытствующей толпой. Но не он оказался в центре внимания. Понемногу форум обезлюдел, и с Антонием осталась лишь его свита…

Он попытался загладить неловкое впечатление, пригласив царицу, едва она ступила на землю, к себе на ужин, но Клеопатра, приготовившая небывалую иллюминацию, зазвала его на корабль.

Антоний попал в неловкое положение. Клеопатра доказала, что она не из роя азиатских цариц, тщеславных очаровательниц, она поднялась на один уровень с римским полководцем, может, даже чуть выше, как это пристало египетской царице. Впрочем, неравенства не было.

Быть может, Клеопатра соблазнила Антония, так сказать, случайно, и ее Венера была скорее светской львицей, чем сексуальной богиней. Однако лицо и облик играли, конечно, в политике Востока огромную роль. И в этом смысле появление Клеопатры на сцене — это прежде всего появление политическое, это средство продемонстрировать в первую очередь не очарование, а могущество, силу, свое богатство, свой подлинный уровень.

В конце концов она и Антоний давным-давно знают друг друга и разбираются в ситуации. В этот 41 год, когда Антоний составляет, путешествуя, реестры сокровищ Востока, данного ему во владение, он, может, еще не совсем понял, какое место занимает здесь Клеопатра. Много утекло воды со времен мартовских ид 44 года. Многое изменилось для царицы, правившей в сложнейшей ситуации и без конца боровшейся с трудностями. Однако она не только провела свой корабль между соперничающими римлянами, но еще добилась бесспорного признания своей власти в той области, которую мы зовем сейчас Ближним Востоком. Именно это она дает понять Антонию Летним вечером в Тарсе. Вот в чем причина ее честолюбивых. приготовлений. Антонию необязательно делаться ее любовником, однако их любовная связь определяет главное: устанавливает характер политических отношений между царицей и римским военачальником.

Впрочем, устроенный Венерой прием носил скорее протокольный характер. На следующий день, когда пир давал Антоний, все повернулось по-другому. Антоний понял, что его положили на обе лопатки, как в смысле роскоши, так и в отношении хорошего вкуса. Поскольку состязаться в элегантности не приходилось, он оценил ситуацию в выражениях солдафона.

К его изумлению, Клеопатра сбросила маску божественного величия и ответила ему в тон, тоже на солдатском жаргоне, и сделала это с той же легкостью и свободой, с какой говорила на всех наречиях своих разноязыких подданных — эфиопов, бедуинов, евреев, сирийцев, персов…

Рядом с обычным смертным, сорокадвухлетним прожигателем жизни, царица явилась обыкновенной женщиной (не сказать, чтоб недотрогой), она отпускала сальные шуточки, она снизошла на землю. Пиршество продолжалось, и убранство сияло прежним великолепием. Палуба корабля была так густо усыпана розами, что образовался как бы толстый ковер. Показав вначале свои царственные возможности, Клеопатра нащупала затем слабое место Антония, она сумела ему понравиться. Он понял, что если он еще не повелитель Рима, то, по крайней мере, властитель Востока. А следовательно, и Египта.

Но предоставим слово Антонию. Девять лет спустя, в письме, написанном Октавиану, но предназначенном, несомненно, для публики, он объяснился вполне откровенно: «С этого момента я… царицу». Приношу извинения, но мне кажется, что в современном языке это, пожалуй, единственный эквивалент глагола ineo, который он употребил.

Если и были какие-то сомнения по поводу роли Клеопатры, то они вскоре рассеялись. Через несколько недель царица заставила Антония отказаться от путешествия через Сирию и Палестину и отправиться вместе с ней морем в Египет.

Обольщение продолжается. Вспомним попутно о встрече с Цезарем в Александрии. В 48 году интересы Цезаря и Клеопатры совпали, было много точек соприкосновения помимо любви. Здесь иное, здесь женщина играет ва-банк, отождествляет себя с мужчиной, который ей необходим, опускается до его уровня. В результате победа, успешное предприятие, триумф несравненной Клеопатры.

Теперь оба хотят насладиться жизнью, и создается общество, получившее греческое название «амиметобиой» — «Союз неподражаемых». Клеопатра существует в нем на тех же правах, что и остальные спутники Антония. Целью этого общества было продолжить начатое в Тарсе в бесконечной череде пиршеств, где все по очереди принимают друг друга, блистая взапуски изобретательностью и роскошью. От своего прадеда Плутарх слышал такую историю: некий молодой человек, друг точильщика при доме Антония, войдя за ним следом как-то на кухню, обнаружил там «среди прочего изобилия… восемь кабанов, которых жарили разом, и удивился многолюдности предстоящего пира. Его знакомец засмеялся и ответил: «Гостей будет немного, человек двенадцать, но каждое блюдо надо подавать в тот миг, когда оно вкуснее всего, а пропустить этот миг проще простого»[37]. Короче, повар, не зная точного часа, когда явится орава прожигателей жизни, распределил туши таким образом, чтобы в любой момент можно было подать жаркое к столу.

А вот еще один анекдот. Желая похвастаться перед Клеопатрой талантами рыболова, Антоний нанял рыбаков, которые, подныривая под его удочки, насаживали на крючки больших рыбин. Клеопатра тотчас обнаружила подлог и приказала одному из своих людей нырнуть раньше и нацепить на крючок вяленую рыбу. А мораль такова: Клеопатра дала понять Антонию, что его дело завоевывать города и государства, а не ловить рыбу.

Не в таких только штучках проявляет себя Клеопатра в ту пору. Если прежде она демонстрировала Цезарю великолепие Нила, то теперь демонстрирует Антонию Александрию, с ее соблазнами, с ее обширным портом, — место встречи всех цивилизаций той эпохи. «Неподражаемые» ходят по городу, по его переулочкам инкогнито, ночью, в одежде слуг, царица порой в мужском платье. Развлекаясь, как школяры, они стучат в окна, будят людей, шутят, иногда заходят в кабачки, где Клеопатра не брезгует общаться со всяким сбродом, она пьет не хуже Антония, играет в кости, всюду таскается за ним следом. Она ведет себя с той свободой, какая дозволительна лишь для женщин вне общества: для куртизанок, столь любезных сердцу Антония, только на этот раз их роль берет на себя царица. Плутарх, который видит в Клеопатре причину падения Антония, утверждает, что она изобрела множество способов льстить его уму и сердцу, каких не предвидел и Платон, и, «всякий раз сообщая все новую сладость и прелесть любому делу или развлечению, за какое ни брался Антоний, ни на шаг не отпуская его ни днем ни ночью, крепче и крепче приковывала к себе римлянина»[38].

Желаем мы того или нет, Клеопатра далека здесь от образа роковой женщины. Перед нами двадцатисемилетняя красотка, которая пытается всеми способами окрутить сорокадвухлетнего мужчину, она борется лишь за себя. Она пускает в ход все возможности, ни перед чем не останавливается, ибо ей нельзя проиграть — на этот раз в особенности. Дело не в том, чтобы заполучить Антония, а в том, чтобы стать его супругой. Действительно, Клеопатра ведет себя скорее не как обольстительница, а как жена, существующая на равных с мужем-кутилой, она вновь достойный партнер, как прежде была достойным партнером в политических играх Цезаря.

Но это еще не значит, что она не любила Антония, не была им увлечена. Этого мы никогда не узнаем. Трудно, отметим кстати, играть долгое время такую роль и не проникнуться ею. Антоний был красавец-мужчина. Тут на чашу весов можно бросить все. С самого начала нам следует отказаться от предвзятого взгляда: Клеопатра, так же как во времена Цезаря, лишена возможности выбора. Мать Цезариона должна стать супругой Антония. А то, что им нравилось быть в обществе друг друга, совсем иная история.

В то время супругой Антония была властолюбивая Фульвия, ведавшая его римскими делами. Заменить Фульвию в постели — это, в сущности, еще не так много, важно связать Антония с Востоком, завершив поездку по сбору богатств как бы возведением его в сан правителя, короче, оторвать от Рима.

«Союз неподражаемых» в Александрии обретает вдруг символический смысл: город должен превратиться в столицу Антония. Из всех политических авантюр Клеопатры эта — наиболее рискованная, наиболее чреватая последствиями. Нечто вроде осуществления облегченного варианта ее мечты о Цезаре, который сместил центр римской политики на Восток, мотивируя это необходимостью победы над парфянами, чем вызвал, роковым образом, собственное падение. Теперь Клеопатра вынуждена повторить ту же игру, и не в тени Цезаря, а у всех на виду, без чего, по ее убеждению, египетскому царству рано или поздно придет конец, а это будет означать исчезновение Цезариона и ее собственное.

Цезарион… С наступлением 41 года, то есть с того самого момента, как между Клеопатрой и Антонием начались переговоры, приведшие к встрече в Тарсе, в египетском политическом протоколе обнаруживается одна особенность. Птолемей по прозвищу Цезарь по-прежнему упоминается в политических актах рядом с Клеопатрой, но теперь нет и речи о его царствовании, речь лишь о правлении Клеопатры, о ее одиннадцатой годовщине на престоле. Цезарион низведен, таким образом, до того же уровня, что и братья Клеопатры, когда она желала подчеркнуть, что правит единолично.

Такова мера предосторожности, направленная на то, чтобы сделать отношения между Антонием и Клеопатрой более приемлемыми для Октавиана, официально назначенного наследником Цезаря. Этому компромиссу с устранением Цезариона из публичной жизни, что несомненно поможет Антонию в Риме, соответствует и приказ умертвить Арсиною в Эфесе, где она состояла жрицей в храме. Отныне у Клеопатры нет больше ни сестры, ни брата. Она обезопасила свою жизнь и жизнь своего сына от династических посягательств, но одновременно сожгла за собой мосты. Нет более выбора между египетским царством в том виде, в каком его олицетворяют она и Цезарион, или безоговорочной аннексией его Римом. Хотят того александрийцы или не хотят, в ней воплотилась свобода и независимость Египта.

И Антоний, как ни странно, выступает гарантом.

Жители Александрии находят меж тем весьма забавными ночные похождения «Союза неподражаемых», и злые языки, вероятно, не слишком зло шутят, когда благодарят повелителя Рима за то, что, передав в руки италийцев проскрипционные списки, он наделил их трагической ролью, а александрийцам предоставил комедию.

Антоний, как некогда Цезарь, решил перезимовать в Александрии. Он даже не искал для этого предлога — пассатные ветры или что-либо другое. Но из Рима внезапно прибыла депутация ветеранов, зовущая его на родину. Антоний меж тем жил на широкую ногу, примерно так же, как в Риме. Он облекался в греческую хламиду, и в этом отказе от римской тоги многие видели не простую смену одежды, приспособленной к более жаркому климату, но символ, своего рода единение с Востоком, с Египтом.

Антоний был одним из двух властелинов Рима.

Вначале его миссия состояла в том, чтобы собрать средства для устройства ветеранов. Желал он этого или нет, но он олицетворял собой одну из тех сил, которые борются за власть над Римом. Ему предстояло поделить с Октавианом не только наследие Цезаря, но и власть, то есть воплотить в жизнь противоречивые зачастую интересы. Сделано было пока что еще очень мало. В начале 40 года Лабиний, один из уцелевших вождей республиканской партии, вторгся во главе парфян (персов) в Сирию и Малую Азию. В тот же самый момент в Риме вновь вспыхнула гражданская война.

Напомним, что у Антония осталась там властолюбивая супруга Фульвия и брат Луций. Похождения «неподражаемых» в Александрии должны были серьезно повлиять на дела в Риме. Отношения с Клеопатрой не могли не возбудить ревности надменной патрицианки, но куда важнее оказалось то, что египетские пристрастия Антония встревожили всех, кто, делая на него ставку, решили противостоять демагогии Октавиана.

Все это было связано с разделением власти между предводителями после победы под Филиппами. Чтобы воссоздать формации ветеранов и опереться на них, Октавиану пришлось обратиться вновь к социальным проектам Цезаря, повести политику преобразований и ударить по крупным землевладельцам, в то время как обогатившийся на Востоке Антоний был, разумеется, покровителем состоятельного класса, надеждой знатных фамилий, которые рассчитывали на его снисхождение и умеренность в деле восстановления порядка. Поскольку Антоний покинул

Рим ради Востока, точнее, ради Египта, у Октавиана и его ветеранов руки были развязаны.

Это побудило Фульвию и Луция выступить против Октавиана, такое выступление диктовалось жизненными интересами партии порядка, порядка в широком смысле слова, ибо соблюдение правил в брачных делах слилось, несомненно, в сознании Фульвии с политическими традициями. Обостряя отношения с Октавианом, она вынуждала тем самым Антония вернуться.

Клеопатра ничего не могла противопоставить этому. А еще ее беспокоила угроза вторжения со стороны парфян. А еще она ждала ребенка от Антония. Впрочем, династические проблемы были решены.

Несколько месяцев назад какой-то авантюрист пытался, правда, в Александрии, потрясая золотым доспехом ее брата, выдать себя за Птолемея XIV, спасшегося из Нила во время битвы с Цезарем. Вскоре разоблачили двух-трех вдохновителей, в том числе одного военачальника египетской армии. Полетели головы. Как самозванцы, так и законные наследники Птолемея Авлета окончательно покинули сцену. Антоний собрался в путь. Клеопатра его отпустила. Она сделала все возможное, чтобы с его помощью укрепить трон и власть. Ей не пришлось платить контрибуции и не понадобилось давать денег на устройство ветеранов.

Все же это было непохоже на отъезд Цезаря восемь лет назад. И скорее всего не по той причине, что Клеопатра стала старше, не потому, что она лишилась многих иллюзий, а потому, что ее самолюбие было уязвлено. Не бывать ей повелительницей Рима.

Хоть она еще не рассталась окончательно с прежней мечтой, она понимала, что если раньше у нее были шансы стать супругой Цезаря для Востока, то теперь она, возможно, сумеет сделаться всего лишь женой римского представителя в этой части мира, в лучшем случае римского властителя восточных областей.

Антонию трудно было прийти к окончательному решению. Пребывание в Александрии было составной частью его хмельных развлечений. Но одно он понимал ясно: выбор между неприятностями, которые сулит ему встреча с Фульвией, и удовольствиями, которые приносит Клеопатра, — это, по существу, выбор между Римом и Востоком, между той политикой, которая сулит ему стать первым в Риме, и той, которая делает его властителем Александрии, то есть врагом Рима.

И он решает отправиться против парфян, чтоб упорядочить таким образом свои римские дела. Этому человеку приходилось многократно разрываться не только между двумя женщинами, двумя городами, двумя империями, но и между множеством других дел, выпавших ему на долю. Галлия, к примеру, всегда была областью его интересов, и вот теперь Октавиан принялся за обработку галльских легионов.

Не исключено, что Антонию его проблемы представлялись в упрощенном виде. Два тысячелетия спустя нам, конечно, не понять атмосферы того века. Может быть, мы слишком поспешно отождествляем Рим с современным государством, с той его административной машиной, где сложные комплексы обстоятельств беспрерывно требуют новых решений. Мог же, в конце концов, Цезарь в трудное для него время пребывать в течение многих месяцев вне Рима и вести войну в осажденной Александрии без каких-либо катастрофических последствий для себя лично. После битвы при Филиппах Антоний посвятил более трети своего досуга Клеопатре, и если его представляли пленником «восточной колдуньи», Гераклом у ног Омфалы, то это лишь плод позднейших демагогических маневров Октавиана. Тогда, значит, и Клеопатра не более чем молодая дама, прилагающая немалые усилия, чтоб соблазнить пожилого полководца.

И, в общем, это ей удается. Так же, наверно, увлечь Антония могла бы какая-нибудь актриса, отчасти куртизанка, в общем, Цитера. Для женщины царской крови это большой шаг в ее развитии. Клеопатра и здесь опережает римлянок своей эпохи: завлекая мужчину в сети, она прибегает к приемам женщины простого звания. Впрочем, с ее точки зрения, ничего нового она не изобретает, и с Антонием и с Цезарем она ведет себя, как женщина из династии Лагидов вела бы себя с братом, дядей, отцом или сыном, дающим ей возможность удержаться на троне. Она более, чем кто-либо другой, пытается преодолеть неравенство полов, неполноценность женщины. Они с Антонием сумели найти наиболее удачную форму любовного сосуществования, где отношения с окружающим миром и политическая необходимость идеально сочетаются с личными вкусами и удовольствиями.

Итак, Антоний отбывает. Он является в Тир, обнаруживает, что город осажден парфянцами, однако пока еще может обороняться. Он отплывает в Грецию, чтобы набрать там солдат. В Греций узнает, что его брат Луций, осажденный Октавианом в Перузии, был вынужден в конце концов сдаться. Октавиан сохранил ему жизнь, но жестоко расправился с его сторонниками. Мать Антония Юлия бежала, напуганная, в Сицилию к Сексту Помпею, главе республиканской Партии, блокировавшему с помощью пиратского флота Италию. Его супруга Фульвия бежала, в свою очередь, в Брундизий и готовится отплыть оттуда в Грецию.

Секст Помпей, что весьма забавно, стал заигрывать с Антонием, который уклончиво ему отвечал, боясь разрушить свой союз с Октавианом. Меж тем Октавиан не бездействовал. Разведясь с Клодией (дочерью Фульвии и приемной дочерью Антония), Октавиан взял в жены зрелую матрону, уже дважды побывавшую замужем, единственным достоинством которой являлось то, что она была теткой жены Секста Помпея, — это давало возможность наследнику Цезаря вступить в семью одного из главных убийц его благодетеля.

Но и Антоний не выпускал из поля зрения Секста Помпея. Он гарантировал безнаказанность тем, кто не был непосредственно замешан в убийстве. Одновременно он заключил соглашение с Домйцием Агенобарбом, еще одним предводителем республиканских корсаров, действовавшим независимо от Секста. Вот что напишет позднее Кассий Дион по поводу женитьбы Октавиана и его переговоров с Антонием: «Облеченные властью люди живут вопреки велениям справедливости. И друзей и врагов они избирают по Требованию минуты; тех же самых людей они полагают то союзниками, то недругами зависимо от сегодняшних выгод».

Октавиан взял под свое начало галльские легионы Антония, но в то же время назначил Луция претором в Испанию. Результатом всех этих маневров и контрманевров было то, что противники встретились осенью лицом к лицу на юге Италии. Антоний высадился там со значительным войском, и Октавиан поспешил преградить ему дорогу. Секст Помпей тоже высадился неподалеку и захватил на всякий случай Сардинию. Но это, вопреки видимости, была еще не война. Просто каждый демонстрировал силу, обеспечивая себе переговоры с наиболее выгодных позиций: политика оправданного риска, как выразились бы мы теперь. И Антоний и Октавиан не упускали удобного случая напомнить, что не питают неприязни друг к другу, а всего лишь хотят выяснить некоторые обстоятельства.

Существенную роль играла при этом Фульвия. Со своей властолюбивой супругой Антоний встретился в июле в Афинах. Встреча, надо полагать, была не из мирных, политические разногласия возросли, между супругами стояла и Клеопатра.

Антоний проявил, по-видимому, не лучшие качества своего характера, ибо Фульвия очутилась внезапно в семидесяти милях от Афин — в Коринфе. Настроение у нее было скверное.

И вот осенью, когда Антоний, Октавиан и Секст пребывали в разгаре своей военно-дипломатической деятельности, пришла внезапная весть, что Фульвия скончалась. Никогда еще смерть не была более своевременной, к тому же ни Антония, ни Октавиана, ни кого бы то ни было не приходилось подозревать в том, что они помогли Фульвии отправиться на тот свет.

Октавиан срочно сообщил Антонию, что отныне между ними нет разногласий, и просил прощения, что присвоил себе командование галльскими легионами. Антоний, в свою очередь, извинился за свою покойную супругу, причину всех раздоров. Таким образом лед недоверия в самый подходящий момент был сломан, и все радовались неожиданной удаче.

В начале октября на нейтральной территории состоялась встреча Антония и Октавиана под приветственные клики их войск. Заключенное между ними соглашение любопытно в той мере, в какой оно отражает политические реалии момента. Октавиан становился повелителем западной части Римского государства: Галлия, Испания, побережье Далмации и Италия. Антонию доставался Восток, а также Греция и Киренаика. Они поделили между собой в равной степени войско и флот. Октавиан обязался помочь Антонию в войне против Парфянского царства.

Заключив соглашение за спиной у Секста Помпея, они договорились выступить против него единым фронтом, если он станет сопротивляться.

На первый взгляд, Клеопатра одержала полную победу. Столицей Антония будет, разумеется, Александрия, тот город, который так же, как и весь Египет, оставался вне сферы его власти. Стоит Антонию сделаться супругом Клеопатры, как он воссоздаст империю, и та в единый миг обернется географической реальностью.

Но в действительности это ничего не решило, ситуация была более сложной. Рим поделили между двумя властителями. Однако не существовало Западной и Восточной империи, было только две ее половины. Кроме того, соглашение пришлось скрепить браком Антония с Октавией, сводной сестрой Октавиана, которая овдовела примерно в то же самое время, что и Антоний. Она была матерью малолетних детей и ожидала третьего ребенка.

Итак, Рим принял Антония. Тогда же Клеопатра одарила его двумя близнецами: мальчиком, названным Александр Гелиос (Солнце), и девочкой, нареченной Клеопатра Селена (Луна).

Политический брак между Антонием и Октавией был заключен не только под влиянием общественного мнения — нынешняя фразеология, — но и по настоянию легионеров. Октавия была чуть старше Октавиана и немного моложе Клеопатры. Она обожала сводного брата и блистала всеми римскими добродетелями — честностью, грацией, благоразумием, к тому же она была на редкость красива. Во всяком случае, в глазах современников она в этом превосходила Клеопатру. Итак, это был тонко задуманный союз. Рим одарил Антония женщиной, для него несомненно привлекательной, которая, будучи супругой властителя, не станет раздувать политических страстей, как Фульвия, напротив, постарается поддержать согласие между двумя триумвирами.

Сенат дозволил Октавии не дожидаться истечения предписанных законом десяти месяцев со смерти супруга и вновь вступить в брак. Вскоре после свадьбы Октавия родила. Произошло это в ноябре. Толпы римлян неистовствовали, приветствуя Антония и Октавию после стольких лет неуверенности и неурядиц, всеми владела радость. Теперь для полного счастья необходимо было, чтобы Секст Помпей снял морскую блокаду и наладилось бы снабжение продовольствием.

Римляне открыто выражали свои чувства Антонию и Октавии. Кричали, что их ждет всеобщее презрение, если брачные обеты будут нарушены. Однажды на играх в цирке чуть не дошло до бунта. В начале торжеств пронесли в религиозной процессии статую Нептуна. Зрители встретили ее овацией, ибо было известно, что Помпей выводит свой род от этого бога. Когда Антоний и Октавиан велели унести статую, их не только освистали, но появились все признаки мятежа. Мужество покинуло Октавиана, что касается Антония, то римляне не пожелали его слушать, и обоим пришлось дать обещание немедленно начать переговоры.

Римский путь пролегал, таким образом, через мир. Антоний видится как умиротворитель, посредник. В Этом духе начинаются его приготовления к кампании Против парфян. Он назначает Домиция Агенобарба, республиканца, наместником в Вифинию, а Вентидию Бассу, плебею, верному стороннику Цезаря, который возвысился некогда благодаря его протекции, дает в управление Сирию и поручает армию, направляемую против парфян. Антоний проявил себя как чемпион по установлению союзов между демократами и республиканцами.

В семейном плане тоже все было в порядке — уже в январе выяснилось, что Октавия ждет нового ребенка. Но были и кое-какие тучки. Октавиан и Секст не спешили договориться. Весна минула в переговорах, и соглашения подписали лишь летом.

Заслугу в том, что гражданская война прекратилась, все приписывали Антонию. И если сгруппировавшиеся вокруг Секста Помпея многочисленные беглецы видели в Антонии своего противника, то в Октавиане они видели ренегата, непрестанно лавирующего между цезарианцами и республиканцами и предающего и тех и этих,

Антоний, возможно, рассматривал свою женитьбу и пребывание в Риме как своего рода компромисс, необходимый для воплощения в жизнь великих планов на Востоке: захвата Парфянского царства, то есть осуществления замысла Цезаря, которому помешало его убийство. Трудно сказать, какова была роль, предназначенная египетской царице в их проектах, во всяком случае, Цезарь стремился привлечь к этому союзу Клеопатру более, чем Антоний, который считал ее союзницей, помощницей, но не ключевой фигурой в достижении своей цели. Таков вывод, сделанный не только на основании его брака с Октавией, но и в связи с его действиями вообще.

Летом 39 года обстоятельства изменились. Интерес к парфянской экспедиции сохранился, но падение популярности Октавиана указало Антонию более прямой путь к власти, к владычеству над империей, путь исключительно римский. Это было похоже на преддверие победы, на первое мгновение взлета. Мир и покой — это он, Антоний. Отнюдь не этот болезненный и непривлекательный на вид юноша, с которым он делит высшую власть, существо жестокое и опасное, лживое и изменчивое, с головы до ног запятнанное кровью тех, на кого пало его подозрение, лицемер, притворщик, то и дело повергаемый наземь и встающий, чтобы вновь рвануться к успеху. И рядом с ним Антоний, человек почтенный, благодетель народа — скорее, правда, вследствие серии счастливых случаев, чем в результате расчета.

Соблазн утвердиться в этой роли огромен. Октавия и дети от всех их браков дополняют картину примирения и благополучия.

Едва Октавия в начале осени родила, как Антоний отплыл вместе с ней в Грецию. Предстояло решить парфянский вопрос и тем самым претворить в жизнь ту едва ли не священную миссию, о которой мечтал Цезарь.

Но эти успехи, это нарушение равновесия в пользу Антония пришлись кое-кому не по вкусу. Например, Октавиану, который сразу задумал воспользоваться отсутствием соправителя. Но более всего это не поправилось Клеопатре, склонной примириться с браком Антония как с уступкой римским приличиям, согласиться со всеобщим миром, посмотреть сквозь Пяльцы на сближение республиканцев с демократами, но не стерпеть раздел власти над Римом между двумя тесно сотрудничающими триумвирами, а еще менее одобрить, чтоб власть сосредоточилась в руках одного из них, будь он даже Антонием.

По мере того как Антоний продвигается к власти по принятому в Риме порядку, где Октавия играет свою роль, Клеопатра все явственнее ощущает нависшую над ней угрозу. Это не столько унижение женщины, сколько опасность для царицы. Она вновь очутилась во власти римского компромисса. Антоний может пожертвовать ею ради укрепления своих позиций. И Клеопатра становится решительной противницей мира. Поскольку один из римских властителей, Октавиан, является ее непримиримым врагом, а другой оказался неверен, Клеопатре необходим теперь Рим, раздираемый враждой, ей нужна борьба между соперниками.

Хоть роль египетского золота не просматривается явно, ощущается работа тайных посланцев царицы. По крайней мере, мы знаем про одного из них, астролога при дворе Антония, в чью задачу входило убеждать своего влиятельного клиента, что он может быть самим собой лишь вдали от Октавиана. А сколько других подливало еще масла в огонь! Мы убеждаемся, что с тех пор, как египетская дипломатия начала манипулировать различными римскими партиями, она добивается успеха. Клеопатре необходимо было создать у Антония трудности, вынудить его прибегнуть к ее содействию. Надо только придумать ситуацию, подобную той, какая существовала во время осады Александрии, когда Египет был не приютом успокоения, а силой, способной повлиять на исход событий. «Неподражаемые» улетучились из Александрии. Наступил новый период, на первый взгляд устойчивый, но слишком невыносимый для двух антагонистов — Октавиана и Клеопатры, — чтоб это могло продолжаться долго.

осадно, не правда ли, что из колоссальной дали в две тысячи лет мы не слышим голосов главных героев, чьи страсти движут интригой этой драмы. Снарядив армию против парфян, Антоний поставил во главе нее Вентидия Басса. И вот в ушах уже зазвучала известная трагедия Джона Драйдена «Все ради любви», где автор, современник Людовика XIV, реконструирует где-то на грани исторической развязки диалог между Антонием и Вентидием:

Но оставим Вентидия. Вот на сцене появляются Октавия и Клеопатра:

Октавия

Не спрашиваю, ты ли, Клеопатра,

Твоя осанка…

Впору лишь царице.

Клеопатра

Я догадалась, кто ты.

Октавия

Я дочь Рима.

То ставит, то свергает он цариц.

Клеопатра

Супруг твой римлянин, и он мне служит.

Октавия

Был римлянином, стал рабом в Египте.

Однако вырву, вызволю я мужа.

Клеопатра

Уймись, уймись, Юнона моего Любовника.

Он путы дел домашних

Сменил на узы легкие в Египте.

Но оставим эти поэтические домыслы времен английской Реставрации и вымышленные препирательства между Октавией и Клеопатрой. Мы считаем, что голос Клеопатры был по-настоящему услышан на столетие ранее Уильямом Шекспиром. Как нам отделаться от этих властных звуков? Как забыть?

Клеопатра

Скажи мне, был он грустен или весел?

Алексас

Как день, когда ни холодно, ни жарко,

Антоний был не грустен и не весел.

Клеопатра

Вот человек! Заметь же, Хармнана,

Заметь, как он разумно вел себя.

Он не был грустен, чтоб не приводить

Сподвижников в унынье, не был весел,

Свидетельствуя этим, что в Египте

Оставил помыслы свои и радость.

Смешенье дивное веселья с грустью!

А кто сравнится с ним в том и в другом?

Никто! — Встречал ли ты моих гонцов?

Алексас

Да, госпожа, — не меньше двадцати.

Зачем ты посылаешь их так часто?

Клеопатра

Тот день, когда ему не напишу,

Да будет злополучнейшим для мира!

— Бумаги и чернил мне, Хармиана. —

Благодарю, Алексас. — Хармиана,

Ну разве Цезаря я так любила?

Хармиана

О Цезарь доблестный!

Клеопатра

Что? Подавись

Восторгом этим, глупая. Скажи —

Антоний доблестный!

Хармиана

Отважный Цезарь!

Клеопатра

Клянусь Исидой, разобью тебе

Я губы в кровь, коль с Цезарем еще раз

Равнять посмеешь мужа из мужей.

Хармиана

Прости за то, что песню я запела

На твой же старый лад.

Клеопатра

Тогда была

Девчонкой я неопытной, незрелой,

Была холодной кровь моя тогда[39].

Итак, у нас в голове бушуют неистовые вихри, а тут еще Паскаль: «Нос Клеопатры. Будь он чуть покороче, лик земли стал бы иным». И вдобавок Ренан: «Антоний, этот огромный ребенок…» И ничего. Молчание и молчание, к тому же в решающий момент, когда жизнь Антония круто поворачивается, когда перед нами, знающими заключительное слово истории, маячит будущее, Клеопатра, кажется, исчезает. Такое впечатление, словно все разыгрывается между Антонием и Антонием, между Антонием и великим замыслом эпохи — парфянской авантюрой, в которую Красс вложил свои несметные богатства и обрел взамен гибель в тот самый год, когда Клеопатре исполнилось пятнадцать, авантюрой, в которой Цезарь усмотрел ступень к трону и пал под кинжалами заговорщиков, когда царица Клеопатра была его любовницей.

Парфяне обитали на территории современного Ирака и Ирана, в тех самых местах, где возникали друг за другом древнейшие цивилизации, начиная с шумеров, — 3000 лет до P. X. Шумеры были, кстати, еще не первой из этих цивилизаций, впитавших в себя вековой, тысячелетний опыт человечества. Это не очень ясное для них Парфянское царство римляне воображали себе как Эльдорадо тех времен, военачальниками и простыми легионерами владела лихорадка конкистадоров, они жаждали, ступив на порог славы, распахнуть врата неведомого. Лишь Александру удалось пройти сквозь эту страну и вступить в Индию. Парфяне держали в своих руках ключи вселенной. Они были властелинами непознанной географии. Это они принимали медлительные и таинственные караваны, бредущие пустыней из Китая и других мест, где цвели цивилизации Азии. А еще вспомним о легендах бессчетных народов, поселившихся в лабиринте гор и долин между Средиземноморьем и Черным морем, между Каспием и Персидским заливом, о легендах, смутно теплившихся в сознании не только жителей Лагаша, Ниневии или Вавилона, но и среди тех, кого мы зовем хеттами, хурритами, обитателями царства Урарту, в памяти наследников великих царств — Ассирии, вознесшейся при Саргоне И, Мидии эпохи Навуходоносора II Великого, Персии времен Дария и Ксеркса.

Сокровища при этом подразумеваются. Потоку римлян суждено обрушиться на форпост парфянской Пустыни в Осроене, примерно в том самом месте, где нынче сходятся границы Турции, Сирии и Ирака. И еще мертвецы, за которых надлежит отомстить, армия Красса, истребленная в битве при Каррах.

На первых порах бои под началом Вентидия Басса Происходят вдалеке от сердца Парфянской империи. Это даже похоже отчасти на гражданскую войну, ибо парфянами командует Лабиен, а военные действия разворачиваются в Малой Азии и в Сирии. Решающее сражение происходит в горах Тавра под Тарсом, в сентябре. Лабиен разгромлен. Он бежит на Сицилию, выслежен, схвачен и казнен как предатель.

Парфянские полчища ушли за сирийские пустыни, сняв осаду с Тира, покинув Палестину и освободив сухопутную дорогу из Малой Азии в Египет. Средиземное море превратилось во внутреннее море Римской державы и страсти пока улеглись.

Антоний вне себя от счастья. Прорицатель Клеопатры оказался прав. Вдали от Октавиана его дела пошли успешнее. На волне общественного восторга Антоний блеснул широтой своей натуры, устроив празднества, посвященные победе Вентидия. «Антоний, — пишет Плутарх, — задавал грекам пиры и исполнял обязанности афинского гимнасиарха. Оставляя дома знаки своей высочайшей власти, он появлялся на людях в греческом плаще, в фекадах, с тростью гимнасиарха и, схватываясь с молодыми борцами, ловким приемом валил их наземь»[40]. Пока Вентидий зимовал в Тарсе, Антоний тем временем веселился в Греции, он распоряжался на Востоке по-своему.

По примеру Цезаря после победы над Фарнаком, Антоний стал, одолев парфян, возводить на престол и свергать монархов. Он не разменивался ыа мелочи и не вникал в козни малоазиатских царьков, в общем потоке дел он утвердил на троне Клеопатру, однако признал Иудею за известным нам по Евангелию Иродом Великим, который еще всплывет в нашем повествовании.

Возможно, ничего особенного в поведении Антония не было, но неожиданно появился новый оттенок. Приспособившийся к чужим нравам кутила, он как бы преображается в великого властителя, превращается в пародию на Цезаря, но главное в том, что он решительно порывает со своим римским прошлым. На уцелевших еще республиканцев это, вероятно, особого впечатления не производит, однако Октавиан цепляется за возможность дискредитировать Антония, изобразить его зачинщиком мятежей, устроителем опасных новшеств. Ему надо, чтоб подзабылись его собственные трешки.

Как раз в этот момент Октавиан разводится со своей прежней супругой Скрибонией, это происходит в тот самый день, когда она рожает ему сына. Октавиана толкает к разводу важная политическая необходимость: он намерен порвать с Секстом Помпеем и таким образом выражает свои намерения. Но скандал этим не исчерпывается. Октавиан собирается жениться на Ливии, в настоящее время жене Тиберия Клавдия Нерона, которой предстоит в скором времени родить ребенка. Отец Ливии, республиканец, покончил с собой после поражения при Филиппах, муж Ливии тоже республиканец, но реабилитированный. Хотя Ливия уже на сносях, ее муж активно участвует в связанных с заключением брака переговорах, появляется на свадьбе и, кроме того, наделяет свою экс-супругу приданым, словно она ему не жена, а дочь.

Когда ребенок появляется на свет, Октавиан препровождает его с поздравлениями к предыдущему мужу. К такой свободе отношений еще не привыкли, и сторонники нравственности встревожены. Дион Кассий сообщает, что статуя божественной Добродетели рухнула с пьедестала, зарывшись головой в землю — вероятно, чтоб спрятать лицо. Когда в Остию прибыла процессия очистить статую от скверны, все увидели, как ожившая статуя бросилась в море. Что по этому поводу думал Антоний, нам неизвестно. Впрочем, ему было трудно играть роль блюстителя морали, и если он на что-то досадовал в начале 38 года, то лишь на одно: Октавиану удалось овладеть Сардинией и подчинить себе те войска, которые оставил там Секст Помпей. Секст воззвал к Антонию, сетуя, что мирный договор нарушен, и приступил к блокаде Рима.

Как раз в этот момент Антоний намеревался соединить свои силы с армией Вентидия Басса и, приняв на себя командование, начать новую кампанию против парфян, однако вынужден был вернуться в Италию. Но Октавиан, направив ему выдержанное в резких тонах послание, от свидания уклонился.

Можно себе представить, как эти новости были восприняты при дворе Клеопатры. Однако Антоний покинул вскоре Италию, чтобы возобновить военные действия против парфян. 38 год начинался для Клеопатры удачнее, чем какой-либо другой с момента отъезда Антония из Александрии. Его отношения с Октавианом становились все хуже и хуже, к тому же им все более владела мысль о войне с парфянами.

Надежда Клеопатры растет.

Но вторая парфянская кампания состоялась тоже без Антония. Вступив в бой с парфянами в северной части Сирии, Вентидий Басс полностью их разгромил. Битва переросла в побоище. Среди убитых был Паркор, сын парфянского царя. Рим отомстил за страшное поражение пятнадцатилетней давности, завершившееся гибелью Красса.

Вентидий осадил Самосату — город, расположенный примерно в том самом месте, где Евфрат пересекает нынешнюю турецко-сирийскую границу. Самосата была тогда столицей Коммагены, небольшого царства, правитель которого состоял в союзе с парфянами. Несмотря на то что войска Антония соединились теперь с армией Вентидия, осада длилась до середины лета. В сентябре Антоний направился в Палестину, чтоб посадить в Иудее на трон Ирода, и осадил Иерусалим.

Однако, предоставив Вентидию брать город самостоятельно, он отправился на встречу с Клеопатрой, которая состоялась, по всей видимости, где-то вблизи Пелусия. Каков был их разговор, неизвестно. Антоний, вероятно, уверял египтянку, что женился на Октавии ради возможности поддержать Клеопатру. Политические вопросы играли, по-видймому, в этой встрече главную роль. Двум любовникам было, несомненно, приятно повидаться друг с другом, хотя помимо личных у них были и другие темы для беседы. Клеопатра желала узнать из первых уст, каковы отношения Антония с Октавианом. В самом деле, срок заключенного пять лет назад триумвирата истекал в этом году, и Антонию, так же как и Клеопатре, нужно было выработать согласованный план на будущее: отказаться ли от союза или же заключить его снова. Заодно решалась судьба Октавии, ибо ее существование в прежнем качестве подтверждало союз между двумя повелителями Рима. После недавней победы Вентидия над парфянами позиции Антония значительно укрепились. Не исключено, что к тому моменту весть о поражении, какое нанес флоту Октавиана Секст Помпей близ Сицилии, дошла уже до Сирии и Египта. Возможно, это сообщение побудило Антония и Клеопатру ускорить встречу.

Поражение было серьезным. Октавиан попытался вторгнуться на Сицилию, но его флот был перехвачен вблизи знаменитых скал — Сциллы и Харибды — кораблями Помпея и пущен ко дну. В разгар сражения Октавиан совсем потерял голову и поспешил на берег, бросив своих товарищей. Нет, решительно, 38 год во всем благоприятствовал Клеопатре!

Антоний вскоре отправился в Иерусалим и поручил сирийскому наместнику восстановить Ирода на престоле, затем вместе с Вентндием Бассом он отплыл в свою штаб-квартиру в Афинах, откуда легче было руководить событиями.

В Афинах Антоний обнаружил поселившуюся там вместе с их общим ребенком Октавию. Как ни в чем не бывало он возобновил с ней супружеские отношения. Туда же явилось вскоре посольство Октавиана во главе с Меценатом, в составе которого были Гораций и Вергилий. Речь шла о продлении срока триумвирата, в чем Октавиан после своего поражения в Сицилии нуждался более, чем когда бы то ни было. Антоний медлил. Он отослал в Рим Вентидия Басса, чтоб тот справил свой триумф над парфянами, бурно одобренный сенатом. Таким образом Антоний без труда продемонстрировал свою скромность. Каждый знал, что это триумф его оружия, и каждый ведал, что Октавиан был против празднеств. Пребывая в Афинах, Антоний мог без конца затягивать переговоры о продлении триумвирата, в то время как в Риме, в присутствии Октавиана, осуществлять это было бы сложнее.

Антоний не надеялся, судя по всему, на разрыв. Он рассчитывал на календарь. Срок триумвирата истекал первого января будущего года, и, согласно традиции, с этого момента триумвиры будут обязаны держаться вне Рима, пока не войдет в силу новое соглашение. Удаление от Рима нисколько не вредило Антонию, зато наносило ущерб Октавиану. К тому же Антоний не нуждался в триумвирате, чтоб собрать новое войско для завершения парфянской кампании; сенат без промедления даст ему на это согласие. Положение же Октавиана после разгрома близ Сицилии становилось все хуже. Таковы были соображения Антония. Сенат, однако, не пожелал сохранять диспропорцию в силах между Октавианом и Антонием. В начале 37 года они вновь встретились как два будущих полководца. Октавиан — командующий войсками против Секста Помпея, Антоний — предводитель новой кампании против парфян.

Пришлось изрядно поторговаться, ибо Антонию понадобилось дополнительное количество закаленных в боях легионеров, в противном случае у него было мало шансов проникнуть в сердце Парфянского царства и вернуться триумфатором в Рим. И он предложил Октавиану корабли в обмен на ветеранов. Октавиан согласился, но при условии, что триумвират будет восстановлен.

Переговоры затянулись до середины весны. Антоний, желавший вовремя начать кампанию против парфян, далее ждать уже не мог. Тут он узнал, что Октавиан распорядился приступить к строительству нового флота взамен уничтоженного Секстом Помпеем и что работы близки к завершению. Промедли он еще какое-то время, ему нечего будет предлагать сопернику. Таким образом, ему пришлось отправиться в мае в Италию. Не все шло гладко, но в конце концов благодаря посредничеству Октавии разрыв был не только предотвращен, но заключили даже новый триумвират сроком на пять лет, считая с января 37 года.

Антоний получил свои легионы, но потерял при этом прежние преимущества перед своим младшим соперником и оказался с ним на равных.

Как дипломат Антоний оказался у разбитого корыта. Клеопатра не замедлила поставить это на вид своему другу, подчеркнув, что Октавия в качестве примирительницы принесла пользу только своему брату. Антонию нечем было гордиться. Он торопился с приготовлениями, поскольку кампания и так уже значительно задержалась. Выяснилось, что перегруппировка войск в горах Армении будет сопряжена с большими трудностями, отчего наступление на парфян в их собственной стране не принесет успеха. Прибыв на Корфу, Антоний решил отложить войну до будущей весны и одновременно отослал Октавию обратно в Рим под предлогом, что очередного ребенка ей будет легче выносить в родных стенах. Заодно Антоний отослал в Италию всех детей, проживавших вместе с Октавией.

Это означало, конечно, разрыв, хотя Антоний постарался сделать все от него зависящее, чтоб сгладить неприятное впечатление. В 37 году, летом, Антоний круто поворачивает свою жизнь. Он не оспаривает преимущество Октавиана в узко римских рамках, в пределах триумвирата. Он стремится решить все силовыми приемами, подсказанными ему Клеопатрой. Тронув невидимый рычаг, он переключает свою политику на Александрию. На покорение Парфянского царства Антоний отправляется как один из повелителей Рима и одновременно как властитель Египта.

Направляясь в Сирию, он вновь встречается с Клеопатрой, с намерением увидеться с ней тотчас после прибытия из похода.

Жребий брошен. Наконец-то Клеопатра одержала верх.

Время мчится. Клеопатре уже тридцать два года. Она мать семилетнего мальчика, сына Цезаря, Птолемея по прозвищу Цезарион, чье царское имя исчезло из официальных актов четыре года назад. Близнецам от Антония по три года.

Тридцать два — это еще молодость, но для Египта — возраст уже почтенный. Девятнадцать лет назад она наблюдала, как отрубают голову ее старшей сестре Беренике; восемнадцать лет назад она впервые повстречалась с Антонием. Вот уже четырнадцать, как она царица, одиннадцать лет она правит единовластно.

Подводя летом 37 года, когда вновь решается ее судьба, итоги прежней жизни, она не может не гордиться своей прозорливостью, своим политическим чутьем, своим умением ловить благоприятный ветер в паруса Египта, который не потерпел ущерба после смерти Помпея, после убийства Цезаря, после падения Брута. Клеопатра правит как самодержица. Но при этом ей необходимо опереться на реальную силу.

Пока что успехи покупаются не слишком дорогой ценой. Ценой одиночества. Сколько времени она провела с Цезарем? Немногим более года? Позже несколько месяцев с Антонием. Остальное окутано мраком. Впрочем, похоже, Клеопатра, вопреки легенде, не была женщиной любвеобильной. Если видеть в ней политика, то ее символическая верность Цезарю, ее желание быть в глазах стороннего наблюдателя верной Антонию свидетельствуют, что она не желала рисковать приобретенным. И не ради славы, не во имя добродетели, а потому — и вся ее жизнь подтверждает это, — что мысль о политической выгоде, а не стремление к наслаждению или уязвленное самолюбие владели ею. А уж самолюбие страдало, конечно, не раз. Если измерять неделями срок, посвященный ей Цезарем, то этих недель он подарил ей, конечно, больше, чем какой-либо другой женщине, но если учесть, что ей было двадцать, а ему пятьдесят, то подарок не такой уж лестный. Что же до брака Антония с Октавией, то Клеопатре пришлось проглотить горшую обиду, чем та, какую ей нанес Цезарь: мало того, что он женится на Октавии, Антоний еще переходит от любовницы к любовнице, а ведь она уже учредила для него «Союз неподражаемых» в Александрии. Если мы признаем обольщение одним из дипломатических маневров Клеопатры, то придем к выводу, что успех покупался немалой ценой.

Ей тридцать два. Возраст, когда, даже не будучи царицей, женщине пора остановиться на достигнутом, собрать воедино приобретенное, возраст, когда пускаться в авантюры рискованно. В особенности, если удача сама идет в руки. Раскусившая в свое время Цезаря, Клеопатра читала в Антонии, как в открытой книге. Она понимала, что, торопясь в парфянский поход и предоставив Октавиану увязнуть в трясине второстепенных дел, он стремится разделаться таким образом с соперником. Позже он уже, однако, вынужден считаться с Октавианом. Затем новый поворот событий: он отсылает Октавию в Рим и устремляется в Сирию. А это значит, что для похода ему понадобятся деньги, много денег.

Теперь у Клеопатры не те трудности, что в 41 году. Превратности гражданской войны канули в прошлое. Да и дети… Клеопатре достаточно взглянуть на детей, чтобы понять, какие козыри у нее в руках. Цезарион, которого можно противопоставить Октавиану как наследника Цезаря, Клеопатра-Луна и Александр-Солнце, чье существование само по себе скрепляет ее союз с Антонием. Еще парфянский поход. Успехи Вентидия Басса не ослепили царицу. Она лучше знает парфян, чем все римляне вместе взятые, и понимает разницу между победой над их войском вдали от исконных рубежей и успехами в глубине страны, где-нибудь между Тигром и Евфратом. Но если придет вдруг день, когда Парфия будет побеждена, чем станет тогда Египет, если не заурядной римской провинцией? Существование Парфии превращает Египет во врата, ведущие в неведомый мир, и Египет, чтоб не потерять своего значения в римском Средиземноморье, должен остаться этими вратами.

Единственная существенная угроза, которую надо ликвидировать, — это союз между Октавианом и Антонием, столь окрепший после женитьбы на Октавии. Раньше или позже Клеопатре придется оплачивать счета по этому союзу, символизирующему единство Рима. Клеопатра не склонна к самообману, ее еще могут отдать на закланье. При встрече с ней Антоний будет, разумеется, клясться и божиться, что не в силах существовать вдали от Египта, что рад избавиться от Октавии, и оба они вволю похулят Октавиана. Это будет искренним примирением, тем более что она ему с легкостью подыграет, ибо этот хмельной Геркулес задел в ней чувственную струну, и Клеопатра уверена, что он еще более захмелеет после встречи с нею. Это ее муж, который возвращается к ней, потому что она ему необходима. Он умеет добиваться прощения.

Таковы свойства старого брака. Если смотреть на это глазами древних фараонов — это унизительное заискивание. Но если придерживаться взглядов дочери Птолемея Авлета — это головокружительная общественная и политическая карьера.

Разумеется, пока еще ничего не произошло. Антоний пригласил ее всего-навсего в Антиохию, город вблизи Тарса — неважно. Он просто не хочет выглядеть попрошайкой. Он представит, конечно, положение в радужных красках, расхвалит свою армию и разоблачит подлости Октавиана. Он предстанет опытным игроком, оратором, отнюдь не хвастуном, он продемонстрирует данную ему природой силу. И он будет нежен, очень нежен. Даже слишком нежен. Вновь ему предстоит забрать все, без остатка. Да, все. Ему нужны гарантии территориальные и политические. Он готов жениться.

А что же Клеопатра? У нее, как никогда прежде, большие запросы. В этом Антоний может не сомневаться. И вот он появляется. Ему кажется, его появление — уже подарок, одно лишь это усилие с его стороны должно быть оценено по достоинству. Что ж, ему следует преподать урок, причем поскорее. Вот и все.

Прибыв в конце сентября в Антиохию, Клеопатра застает Антония в превосходном расположении духа, он в восторге от тех вестей, которые получены в связи с подготовкой похода против парфян. Наконец-то пал Иерусалим и Ирод возведен на трон Иудеи. Шесть легионов, отправленных на Кавказ с целью обеспечить вторжение в Парфию с севера, беспрепятственно прибыли в Армению.

Но Клеопатра поводов для радости не ощущает. Ирод в качестве независимого монарха в Иудее ей не по нраву. Существование буферного государства между римской провинцией Сирией и Египтом сулит в будущем осложнения. Клеопатра недовольна, но Антоний не уступает. Впрочем, в предвкушении великой победы он идет навстречу остальным ее требованиям. Египет получает все восточное побережье Средиземного моря до той местности на территории современной Турции, что расположена напротив Кипра. Исключение составляют лишь вольные города Тир и Сидон. Клеопатра получает также западную Сирию с Дамаском и часть нынешней Иордании с Иерихопом в придачу. Эти территории опоясывали новое государство — Иудею. Кроме того, Клеопатра вновь приобрела Кипр и восточную часть Крита.

То было возрождение Великого Египта, господство над Восточным Средиземноморьем, а также контроль над всеми базами парфянской войны. Клеопатра, разумеется, заверяла Антония, что лучше обеспечит безопасность в тылах армии своего возлюбленного, нежели все эти царьки и владыки, рассеянные по обширной территории побережья. Так в недрах римской империи возникло, составленное из мозаики прежних завоеваний, большое царство.

Дело было не только в престиже. Тут сказали еще свое слово купцы и судовладельцы Александрии. К политической стратегии примешалась стратегия торговая. Египет превращался теперь в главный порт Востока, становился хозяином всех путей, всех караванных троп. Более того, властителем всех сопряженных с Египтом областей, обильных пшеницей и прочими злаками, богатых лесами, как, к примеру, Киликия, поставляющая материал для судов, Иордания 6 ее бальзамическими тополями, дающими сок, из которого готовят столь ценные благовония.

Антоний легализовал в политическом плане свою Любовную связь с Клеопатрой. Он не принял титула царя Египта — титул соправителя остался за Цезарионом, — Антоний стал отныне зваться автократором, абсолютным владыкой, римским императором без обозначения границ власти и сроков полномочий. На египетских монетах Антоний появляется рядом с царицей, фактически как ее супруг, хотя непонятно, как была решена проблема о юридической точки зрения. Не приобретя того, что в свое время хотел, но не успел приобрести Цезарь, а именно утвержденного сенатом права иметь несколько жен сразу, Антоний ограничился тем, что, оставшись супругом Октавии в глазах римского закона, стал супругом Клеопатры в глазах закона египетского. Таким образом, он сделался опекуном юного Цезариона, египетского царя, который являлся одновременно сыном Цезаря.

Клеопатра извлекла максимум того, что можно было извлечь из обстоятельств. К отсчету своего собственного царствования она присоединит отныне тот самый 37 год, когда она начала править совместно с Цезариоиом, — новый краткосрочный период в истории Египта. Хоть не сразу все это поняли, но любовники сожгли за собой мосты. Только полное поражение парфян могло извинить теперь в глазах римлян вольность Антония в отношении Египта. Однако Антоний предвкушает победу, Рим у его ног, его ждет великолепный триумф, тот самый, до которого не суждено было дожить Цезарю. Не находится ли под его началом сильнейшая армия, не располагает ли он впервые в римской истории, до конца и без остатка, всеми сокровищами Египта? Клеопатра сумеет восстановить на развалинах Рима ту самую империю, какая принадлежала основателю ее династии. Нужно только сохранить Великий Египет, сперва против Рима и против Октавиана, а после позаботиться о том, чтобы Антоний ей не изменил и не вошел в соглашение с Римом точно так же, как он вошел недавно в соглашение с Клеопатрой.

В ожидании событий Клеопатра может соблюдать спокойствие. Парфяне еще не побеждены. Пока что Антоний слишком в ней нуждается, чтоб быть чем-то иным, кроме как галантным прожигателем жизни, который возобновляет в Антиохии былые александрийские развлечения.

Меж тем осенью Октавия разрешается от бремени девочкой. Но это уже не имеет значения. Зима в Антиохии — это ночь накануне сражения. Антоний стремится взять от жизни все возможное, ибо парфянский поход — это либо величайшая его победа, либо полное поражение.

Зима отдохновения и мечтаний. Клеопатра близится к цели; Антоний наблюдает за подготовкой к огромной экспедиции, которую он затеял. Погода вначале ласковая, затем дни становятся холоднее. С первым ярким лучом солнца Антоний дает сигнал к выступлению, и колоссальная военная машина легионов, более ста тысяч человек, из них сорок тысяч ветеранов, начинает свое движение к Евфрату. Каждый сознает: настал решительный час. Клеопатра провожает Антония до Евфрата, сделав сто тридцать Миль от Антиохии в глубь материка. Она вновь ожидает ребенка, и ехать дальше неблагоразумно. Кроме того, она полагает, сделано все возможное. Она возвращается в Египет кратчайшим путем через Апамею, Оронт и Дамаск.

Это путешествие через вновь приобретенные владения приводит ее к Ироду в Иудею, в то самое царство, которое она так жаждет заполучить.

Став в тридцать шесть лет царем Иудеи, Ирод прошел через те же примерно испытания, что и Клеопатра. Не будучи, подобно Клеопатре, отпрыском царского рода, он был тем не менее сыном главного претендента на престол и подвергался бесчисленным опасностям, слозно истинный наследник трона. Крошечное царство, по существу княжество, Иудея, подобно Египту, прошла через жестокие кризисы. И вот теперь это сопредельные государства. Чтоб управлять Иудеей в конце первого века до Рождества Христова, нужно иметь поддержку Рима, иными словами, Ироду, так же как Клеопатре, пришлось выбирать между Помпеем и Цезарем, затем между цезарианцами и республиканцами. Разница состояла лишь в близости Парфянского царства, которое тоже стремилось влиять на дела в Иудее.

Своим возникновением Иудейское царство обязано было восстанию Маккавеев, которое столетием ранее привело к основанию независимого государства. Когда в 73 году до P. X. родился Ирод, власть находилась в руках престарелой царицы Александры. Отец Ирода Антипатр был всего лишь главой одного из самых богатых, семейств Идумеи — арабской страны, расположенной на юг от Иудеи, жители которой были насильно обращены в иудаизм после покорения в начале столетия.

Желая стать преемником царицы, Антипатр тайно участвовал в придворных интригах более всех других вельмож. В период восточной кампании Помпея он превратился в союзника римлян. В кампанию Га-биния, наводившего в Сирии порядок, он вновь поддержал римлян. Любопытно, что во время этого похода, завершившегося окончательной передачей Птолемею Авлету его трона, шестнадцатилетний воитель Ирод свел знакомство с начальником конницы Габиния, Марком Антонием, что ознаменовало начало их дружбы.

Пройдя школу Антипатра, Ирод получил лучшие для своего времени уроки политической интриги. Тонкий и дальновидный дипломат, человек незаурядного ума, Антипатр обладал даром выпутываться из самых сложных положений. Когда, к примеру, после сокрушительного разгрома парфянами Красса при Каррах престиж римлян впервые серьезно пошатнулся, появился великий соблазн махнуть рукой на далекую западную державу и протянуть руку дружбы могущественному восточному соседу, Антипатр своей позиции не изменил. Он поддержал Помпея, бывшего в те годы повелителем Рима, затем Цезаря. Несмотря на все сложности, он остался на выгодном для себя пути. А ведь всякий политический деятель, демонстрируя в еврейском государстве дружеские чувства к Риму, сильно при этом рисковал. Во-первых, у жителей Иудеи была еще свежа память недавнего столкновения, в котором они завоевали независимость, а во-вторых, все помнили, что Помпей, захватив Иерусалим, осквернил храм. Правда, победитель Помпея, Цезарь, искупил в какой-то степени вину римлян. Этот человек умел завоевывать популярность и, действуя то ли по расчету, то ли по велению сердца, приобрел признательность иудеев. Покинув в Александрии Клеопатру и отправившись в поход против Фарнака, Цезарь по пути в Антиохию распорядился отдать Иудею под начало Антипатру и позволил восстановить стены Иерусалима, разрушенные шестнадцать лет назад Помпеем.

Двадцатишестилетний Ирод появился тогда на политической сцене в качестве правителя Галилеи. Од-нахо у него вскоре возникли трения с синедрионом, высшим жреческим собранием иудеев. Несмотря на поддержку римлян и собственный авторитет, ему пришлось убраться в Галилею. Вскоре произошло убийство Цезаря и началась гражданская война. Ирод познал на время участь Клеопатры, ему пришлось искать поддержки у сильной стороны.

Рост влияния помпеянцев в этой части Средиземноморья подбодрил врагов Антипатра и Ирода. Антипатра отравили. Ирод снискал себе расположение Кассия, который дал ему войска, боевые корабли и пообещал престол Иудеи, как только с Антонием и Октавианом будет покончено. Однако после сражения при Филиппах Ироду, вопреки враждебности знатнейших граждан Иерусалима, удалось упрочить власть над страной с помощью своего старого друга Антония. Он усилил свои позиции в глазах традиционалистов-иудеев, ибо посватался к красавице Мариамне, дочери царицы Александры, обретя тем самым возможность приобщиться к древней династии. В начале 41 года Ирод предстает во всех отношениях победителем.

Но вскоре, зимой 40 года, отверженный всеми, он становится беглецом, его принимает у себя Клеопатра. Это объясняется вторжением парфян. Трон захватывает потомок Александры — Антигон. Антигон имел права на престол по своему происхождению, кроме того, поддержка парфян сделала из него своего рода символ иудейской независимости в противовес Ироду, чужаку к ставленнику иноземцев.

Нам мало известно о первой встрече Ирода с Клеопатрой. Они во многом походили друг на друга, оба чужие по крови тому народу, которым правили, однако Иудея — это не Египет, и положение Ирода представляется более сложным и менее прочным, чем положение Клеопатры.

Торжественно приняв Ирода, Клеопатра оказала ему честь. Разве Иудея не была некогда владением Лагидов? Когда-то Клеопатра пыталась снискать расположение красавца-араба и уговорить его отправиться в планируемый поход на Эфиопию. Когда Ирод отказался, Клеопатра стала убеждать его провести зиму в Александрин. Впервые она встретила человека, прошедшего ту же ни с чем не сравнимую школу жизни. Узнав, что Антоний находится в Брундизии, что он заключил союз с Октавианом и готовится вступить в брак с Октавией, Ирод тотчас отвергает все соблазны и посулы Клеопатры и отправляется в морское путешествие. Он высаживается на Родосе, едва не потерпев в пути кораблекрушение, затем прибывает в Брундизий. Он тотчас признан Антонием и вслед за ним Октавианом в качестве царя Иудеи. Это решение вскоре единодушно подтверждено римским сенатом, что вполне понятно в связи с предстоящей экспедицией в Парфию. Если вторжение парфян превратило Антигона в независимого царя иудеев, то оно же сделало из него врага Рима. Так же неизбежно Ирод превращается в признанного Римом монарха, и ему остается лишь подчинить себе свою страну.

Клеопатра поняла: она недооценила идумейского красавца, тем более что тот начинает всюду распускать слухи, якобы Клеопатра пыталась его соблазнить с намерением впоследствии отравить и завладеть Иудеей.

Таковы обстоятельства, предшествовавшие новой встрече Ирода и Клеопатры. Каждый видит другого насквозь. Ирод более не беглец, он полноправный повелитель Иудеи, супруг той самой Мариамны, о которой он так долго мечтал и которую повелит умертвить несколько лет спустя на основании пустых подозрений, что даст в будущем сюжеты многим драматургам от Кальдерона до Вольтера и от Александра Арди до Тристана д’Эрмита, более того, это тот самый Ирод, который, согласно Евангелию от Матфея, устроит избиение младенцев. Но и Клеопатра уже не брошенная любовница, какой она была весной 41 года. На этот раз в Иерихон направляется супруга Антония, женщина, одержавшая верх над Октавией, царица, властвующая ныне над Великим Египтом. Ирод — единственное ее поражение. Ей не разрушить той дружбы, какой дарит его Антоний, и не отменить решение сената, уже воплощенное в жизнь. Но Клеопатра не совсем безоружна. Иерихон был отдан в ее руки, и это признак силы, доказательство ее престижа. Если Ирод проявит достаточно благоразумия, она даст ему возможность вступить в переговоры с супругой автократора Востока и обсудить вопрос, навсегда или не навсегда Иерихон отойдет Египту.

Мы располагаем лишь той версией, которую оставил в своих мемуарах Ирод (да и они дошли до нас в пересказе Иосифа Флавия) и которая превращает Клеопатру в Потифара, а из Ирода делает нечто вроде Иосифа, сумевшего лишь благодаря любви к Мариамне найти в себе силы противопоставить искушениям Клеопатры крепость собственной добродетели. В действительности все это, несомненно, выглядело не столь лестно для Ирода, однако в те времена, когда Иосиф Флавий писал свой исторический труд, Клеопатра в глазах общественного мнения была пожирательницей мужчин. К тому же еще не доказано, что в момент своей первой встречи с Иродом, когда у Клеопатры были все основания считать себя не супругой Антония, а покинутой им любовницей, она и в самом деле не заигрывала с Иродом. Добавим: сколь ни поверхностны наши сведения об интимной жизни Клеопатры, нет все же причин полагать, что в свои тридцать три года она существовала одной только жаждой плотской любви. Остается предположить, что Клеопатра во что бы то ни стало желала спровоцировать инцидент и что наш прекрасный идумеянин сумел от нее отбиться. Клеопатра отдавала себе отчет, что Ирод не из тех, кто легко теряет голову от любви, и что связь с ним может поставить ее в зависимость от этого прожженного интригана.

Исторически засвидетельствовано, однако, следующее: Ирод намеревался умертвить Клеопатру. Для этого у него были все основания. Египетская царица открыто добивалась его свержения с престола. К тому же Иудея превратилась в государственное образование внутри Великого Египта, Долго ли будет Антоний сопротивляться нажиму со стороны супруги? Долго ли будет он считаться с решением римского сената? И еще одно. Раз Ирод вынашивал такую идею, значит, он сомневался в прочности уз, которые связывают Клеопатру с Антонием.

Иосиф Флавий сообщает: «От исполнения замысла Ирода < убить Клеопатру > Ирода однако удержали друзья его < сказав >, что ему, который имеет совершить более важные предприятия, вовсе не подобает подвергать себя такой важной опасности, а затем умоляя его не предпринимать ничего слишком поспешно, ибо Антоний не снесет этого спокойно, даже если ему кто-нибудь наглядно сумеет представить всю пользу такого поступка»[41]. Дальнейшее весьма лестно для Клеопатры: «При этом Ирод не будет в состоянии привести какое-либо достаточное основание того, что он рискнул поднять руку на женщину, обладавшую величайшим значением своей эпохи. А пользу, которая проистечет из этого, навряд ли кто-либо примет во внимание, несмотря на то, что Ирод добьется ее ценою такой смелости и риском потерять расположение < Антония >»[42]. Трудно себе представить, чтобы человеку с умом и политическим чутьем Ирода не казалась сомнительной попытка в 36 году оторвать Клеопатру от Антония. Разумеется, Ирод всем был обязан Риму, разумеется, он готов был услужить Октавиану, но, учитывая географическое положение Иудеи внутри державы Антония, Ирод опасался, конечно, вызвать каким-либо своим действием неудовольствие всесильного автократора.

Покушение не совершилось, Ирод прислушался к мнению своих советников, и небезопасное путешествие завершилось переговорами. Клеопатра дозволила Ироду управлять Иерихоном и его окрестностями, потребовав ежегодно выплачивать ей за это 200 талантов — сделка вполне разумная. Ирод старался скрупулезно соблюдать условия, и когда Клеопатра покидала Иудею, он щедро наделил ее дарами, снабдил достойным эскортом и сам проводил до границы. Все было в лучших традициях дипломатической благопристойности. Клеопатра не приобрела никаких выгод, и это, конечно, ее отрезвило. Вскоре она навела справки и дозналась, что обязана жизнью советникам Ирода. Слухи, ходившие при дворе Ирода, ее не задели. Трудно, в самом деле, представить себе, как женщина на последних месяцах беременности покушается на сердце мужчины. Скорее всего, она боялась возбудить не ревность, а недоверие Антония, вызванное ее пребыванием при дворе иудейского царя как раз в ту минуту, когда более всего надлежало бы думать о делах. Как бы то ни было, но посланцы Ирода постарались посильней очернить Клеопатру в далекой Парфии, куда углублялся Антоний со своей армией.

Это были, ясное дело, козни провинциалов, заговор людишек, не имеющих ясного представления о ее отношениях с Антонием и наносящих свои удары вслепую. Но в этом был и один существенный момент. Крохотный двор Ирода показал Клеопатре ее собственное отражение в зеркале действительности. Когда Клеопатра расставалась в Пелусии с Иродом, она, несмотря на улыбки и заверения в искренней дружбе, никак не могла отделаться от чувства, что имеет дело с опаснейшим врагом. Целой и невредимой прибыла она в свой александрийский дворец, чтобы вскоре разрешиться от бремени. Во внешнем мире царило благополучие. Клеопатра совершила триумфальную поездку, она подарила своим подданным Великий Египет, предоставила им леса, которые дадут возможность строить флот, предназначенный господствовать на морях, открыла все порты для их торговли. Но было ясно, что окончательное решение еще не пришло. Если, к примеру, Антоний сокрушит парфян, если он отправится добывать себе верховную власть в Риме, то что, собственно, случится тогда с ней, с Клеопатрой?

Словно затем, чтоб навсегда оставить в памяти это путешествие в Иудею, она велела высадить перед своим дворцом саженцы бальзамического тополя, привезенные ею из Иерихона.

Гонцы, приносящие вести от Антония к Клеопатре, преодолевали свой путь более чем за два месяца. Когда царица, покинув Иудею, направлялась в Александрию, римская армия вступила в горы к югу от Каспийского моря и очутилась вблизи Фрааспы, столицы Мидийской Атропа-тены, в семидесяти милях к западу от нынешнего Тегерана. Супруги были разделены теперь полутора тысячами миль, если мерить пространство напрямую, и двумя тысячами, если двигаться через горы Армении. Гонцов на вражеской территории и в Сирийской пустыне подстерегали опасности и лишения, и вести были редки, зачастую противоречили друг другу. В тот момент, когда Клеопатра их получала, они безнадежно устаревали: Антоний мог уже одержать решающую победу, мог понести сокрушительное поражение.

Вторжение в Парфию через Армению началось в июле. Войско Антония насчитывало сто тысяч человек, в основном римские и галльские легионы, а также солдаты из восточных провинций и шестнадцать тысяч армянской конницы, имеющей навык войны с парфянами. Свои услуги завоевателю предложил и кое-кто из парфянской знати, которая ссорилась с царем Фраатом, пришедшим к власти после убийства своего отца и большинства родственников.

Без особых приключений Антоний дошел до Фрааспы. Он полагал, что без труда возьмет столицу, и намного опередил свой обоз, где, как пишет Плутарх, «на трехстах повозках везли осадные машины, в том числе восьмидесятифутовый таран, но если какая-нибудь из них получала повреждения, починить ее было невозможно, потому что во внутренней Азии нет леса нужной твердости и длины…»[43].

Приблизилась середина августа. Город был тщательно укреплен. В то время как Антоний готовился к осаде, парфяне совершили нападение и уничтожили весь арьергард римской армии, вместе с осадными машинами, которые он сопровождал. Выследить его путь не представляло труда, поскольку боевые колоссы потрясали воображение местных жителей. Узнав о разгроме, Антоний немедленно бросился на место битвы, оставив вблизи Фрааспы меньшую часть своей армии. Но он обнаружил лишь обломки и трупы. Хуже того, при вести о поражении армянский царь поспешил покинуть его стан вместе с шестнадцатью тысячами своих всадников.

Не в состоянии взять укрепления штурмом, Антоний приступил к беспощадной осаде Фрааспы, намереваясь удушить столицу голодом. Но его армию стали беспокоить со всех сторон набеги парфян. Так продолжалось весь сентябрь. В октябре появились трудности с продовольствием. Антоний делал попытки уничтожить армию врага, но его легионы уступали в маневренности парфянской коннице, и успеха он не достиг. Меж тем вылазки осажденных способствовали вспышкам мятежа, даже бегству солдат из рядов римской армии. Антоний употребил крайнее средство и велел произвести децимацию — казнь по жребию каждого десятого в провинившихся центуриях. В конце концов ему пришлось пойти на условия, предложенные парфянским царем. Он получал возможность беспрепятственно удалиться, если только сделает это немедленно. Антоний попытался получить обратно орлов, взятых у легионов Красса, а также находившихся в плену солдат, но в этом ему отказали.

В сущности, парфяне не менее Антония опасались зимы, и Плутарх уверяет, что предложения Фраата были не более чем уловкой, так как ему казалось, что сдача столицы неизбежна. Вскоре Антонию пришлось убедиться, что обещания о беспрепятственном проходе были обманом. Предупрежденный о предстоящей атаке парфян на открытой местности, Антоний двинулся через горы Армении, что, кстати, не помешало парфянской коннице постоянно совершать на него набеги.

Единственное серьезное сражение обернулось катастрофой. Часть армии попала в засаду, и Антоний в течение дня потерял три тысячи убитыми и пять ранеными. «Вообще можно утверждать, — говорит Плутарх, — что ни один из полководцев в те времена не собирал войска крепче, выносливее и моложе. Что же касается глубокого почтения к своему императору и соединенного с любовью послушания, что касается общей для всех — знатных и незнатных, начальников и рядовых бойцов — привычки ставить благосклонность Антония и его похвалу выше собственного спасения и безопасности, то в этом его люди не уступали и древним римлянам. К тому было много оснований, как уже говорилось раньше: знатное происхождение, сила слова, простота, широкая и щедрая натура, остроумие, легкость в обхождении. А тогда сочувствием к страдающим и отзывчивой готовностью помочь каждому в его нужде он вдохнул в больных и раненых столько бодрости, что впору было поделиться и со здоровыми»[44].

После этого отзыва, самого похвального из всех, Плутарх пускается восхвалять Антония, распространяясь о его благородстве, красноречии, о присущей ему от природы простоте, терпимости, великодушии, способности смотреть на жизнь с лучшей стороны, об искусстве веселиться в компании, упоминает умение заботиться о своих людях, быть с ними на равных и делить все невзгоды, — все эти качества, хорошо известные, многократно испытанные в походах, замечательным образам проявились именно сейчас, в момент гибельного отступления.

Борьба не прекратилась даже тогда, когда римляне научились спасаться от наскоков парфян и наносить им ответные удары. По мере того как зима вступала в свои права и голод становился все ощутимее, движение армии замедлялось. Вновь обратимся к Плутарху: «Воины искали трав и кореньев, но знакомых почти не находили и, поневоле пробуя незнакомые, натолкнулись на какую-то травку, вызывающую сперва безумие, а затем и смерть. Всякий, кто ел ее, забывал обо всем на свете, терял рассудок и только переворачивал каждый камень, который попадался ему на глаза, словно бы исполняя задачу величайшей важности. Равнина чернела людьми, которые, склонясь к земле, выкапывали камни и перетаскивали их с места на место. Потом их начинало рвать желчью, и они умирали, потому что единственного противоядия — вина — не осталось ни капли. Римляне погибали без числа, а парфяне все шли за ними следом, и рассказывают, что у Антония неоднократно срывалось с уст: «О, десять тысяч!» — это он дивился Ксенофонту и его товарищам, которые, отступая из Вавилонии, проделали путь еще более долгий, бились с неприятелем, превосходившим их силою во много раз, и, однако, спаслись»[45].

Оставив наконец за спиной более четырехсот миль Я испытав свое мужество в девятнадцати сражениях, уцелевшие переправились через Араке и вошли в Армению. Они с восторгом приветствовали эту землю, словно ступили на долгожданную сушу после опасного морского путешествия, они плача обнимали друг друга и рукоплескали Антонию, своему вождю. Вскоре изголодавшиеся солдаты стали жертвами изобилия, и их начала косить дизентерия. Когда Антоний пересчитал свое войско, он выяснил, что поход стоил ему двадцати тысяч пехотинцев и шести тысяч всадников.

Антоний намеревался возобновить военные действия ближайшей весной и потому не изъявил неудовольствия армянскому царю, покинувшему его со своей конницей в самом начале осады. Антоний крайне нуждался в кавалерии, способной отражать наскоки парфянских лучников с помощью их же приемов. Ему пришлось сделать хорошую мину при плохой игре, и он велел своей армии маршировать в торжественном строю, точно после победы. Затем, вместо того чтобы перезимовать в Армении, он направился в Сирию, желая избрать, по-видимому, в будущем важный путь для вторжения в Парфянское царство.

Антонию пришлось пробиваться через горы, и зима с неслыханной силой обрушила на его армию метели и морозы, болезни унесли восемь тысяч жизней, таким образом, путь через горы стоил армии тех же жертв, что и двадцать семь боевых дней при отступлении от Фрааспы.

Именно в этот момент Клеопатра, вероятно, узнала о жестоком похмелье, выпавшем на долю ее супруга. Невзирая на то что она только что разрешилась сыном, Клеопатра в середине зимы пустилась в дорогу с намерением поддержать Антония. По существу, только ей одной дано было оценить истинное положение вещей, понять, что нужно вновь составлять обозы, набирать продовольствие, запасаться всяческим имуществом, реорганизуя таким образом армию, а точнее, восстанавливая ее остатки. Она не посмела осудить истинно римский замысел Антония, воспротивиться его желанию отомстить за Красса и сравняться с Цезарем, она была не в состоянии сердиться на своего супруга, который к тому же так в ней нуждался. Сев на корабль, царица устремилась в Бейрут, где ее ждал Антоний.

В начале 35 года в их жизни появляется нечто новое, не похожее ни на похождения «неподражаемых» в Александрии, ни на дипломатические уловки, предшествовавшие их последней встрече. Антоний, кажется, не предполагал, что Клеопатра так ему предана. Он пустился было в пьянство, дал волю отчаянью после пережитого — и вот, пожалуйста, она несет ему утешение.

Собственно, тут-то и начинается их супружеская жизнь. Они связывают свои судьбы на счастье и несчастье, тридцатичетырехлетняя женщина, мать четверых детей, и сорокавосьмилетний мужчина, неистовый прожигатель жизни, который, впрочем, последние двадцать лет не выпускает из рук меча. Прошло ровно двадцать лет со дня их первой встречи, И он и она избежали многочисленных опасностей, не угодили в расставляемые им силки, не стали жертвой заговора, они вскарабкались на вершину славы, познали высочайшие почести, о которых не смели мечтать, когда Марк Антоний командовал конницей Габиния, а Клеопатра была четырнадцатилетней девочкой. Молодость улетела, и судьба превратила их постепенно в супружескую пару. Выход Антония из Парфии и ловушки, подстроенные Иродом Клеопатре, преподали им схожий урок и научили, что нужно жить и бороться вместе, не внимая наговорам со стороны, не обращая внимания на Рим, отбросив ревность, интриги. Теперь они бесконечно далеки от показного великолепия и хмельных выходок в Тарсе. В их браке преобладает элемент разума, они научились понимать друг друга и обрели в этом счастье.

У Клеопатры тотчас возникло желание увезти Антония в Александрию. Необходимо было поддержать свое достоинство супруги и матери.

Египтянам надлежало увидеть автократора, а тому предстояло познакомиться со своими детьми. Да и поездка не могла ни в коей мере воспрепятствовать приготовлениям к новому парфянскому походу. Однако поспешность Клеопатры была вызвана в основном вестями из Рима.

Во-первых, триумвират распался. Пока Антоний сражался в Парфии, Октавиан начал военные действия против Секста Помпея. Хотя Лепид увел целый ряд легионов в Северную Африку и Октавиану пришлось туго, он в конце концов все же одолел Помпея. Зато теперь против Октавиана выступил Лепид. Октавиану, однако, вскоре удалось отвести его происки и отстранить Лепида от политической деятельности.

Итак, Октавиан существенно усилил свои позиции. После триумфального въезда в Рим он заявил, что откажется от всех особых полномочий, если только Антоний по возвращении из парфянского похода сделает то же самое. Короче, инициатива перешла к Октавиану. Сенат отметил младшего соперника Антония почестями, и отныне ведущая роль в союзе перешла к Октавиану.

Успех в войне с парфянами и покорение Востока стали теперь для Антония главным условием его победы в Риме. Клеопатра не могла не понимать этого, она чувствовала: всякая новая почесть, оказанная Октавиану, подталкивает Антония к реваншу. Расплатиться за этот реванш предстоит ей, Клеопатре, и лишь Александрия с ее престижем, ее богатством, ее славой способна заслонить собой мечту о Риме в душе Антония, убедить его, что лучше быть властелином Востока, чем полувластелином Рима.

В то же время Клеопатра не пренебрегала сношениями с Римом. Туда доставили весьма подробные сведения о рождении сына Антония. После антиохийского брака это произвело впечатление и на Октавию и на Октавиана. И только после этого в Рим пришло известие о том, что» Антоний поспешил вместе с Клеопатрой в Александрию…

Клеопатре не понадобилось больших усилий, чтоб убедить Антония действовать в русле ее политики. Во-первых, он не хотел, не добившись успеха в Парфии, осложнять свои отношения с Октавианом, а во-вторых, Клеопатре помог случай. В тот самый момент, когда Антоний был уже готов отплыть с Клеопатрой в Александрию, ему донесли, что Секст Помпей намерен укрепиться в Малой Азии, завязать отношения с парфянами и таким образом продолжить военные действия. Это создавало определенную связь между борьбой, которую вел Октавиан с Помпеем, и походами Антония на парфян, Антоний послал против Секста Помпея одного из своих полководцев и взошел на корабль с намерением отдохнуть в Александрии, удовлетворенный тем, что неотложные дела решены и что не существует пока напряженности в его отношениях с Римом и, следовательно, с Октавианом.

Такое половинчатое решение полностью устраивало Клеопатру. Ей нужна была не вражда между Октавианом и Антонием, а своего рода противостояние, она не желала поражения своему мужу в Парфии, но одновременно опасалась, как бы он там не одержал решительную победу. Помимо всего прочего, и она и Антоний были приятно поражены посланием царя Мидии, вассала Фраата, который ополчался на своего сюзерена. Мидийский царь предлагал Антонию вернуться с войском на Восток и завоевать сообща Парфию. Плутарх сообщает: «Новые и самые радужные надежды открывались Антонию. Если в прошлый раз, чтобы одолеть парфян, ему недостало, по-видимому, лишь одного — многочисленной конницы, вооруженной луками и стрелами, то теперь она была в его распоряжении, и вдобавок без всяких Просьб с его стороны, напротив, он еще оказывал услугу другому…»[46]. Антоний решает немедленно вести войска в Армению. Клеопатра следует за ним в Сирию. Здесь им становится известно, что Секст Помпей, о судьбе которого Антоний заранее не распорядился, был взят в плен и предан смерти. Выходило, что Октавиан никак не может считать себя полководцем, он не одержал ни одной значительной победы, в то время как Антоний, казалось, может вот-вот сделаться повелителем Парфии. Но действительность разрушила его надежды. Армия, как убедился Антоний, в материальном, а главное, в моральном отношении не готова к походу. Дружеские чувства армянского царя оставались под сомнением, к тому же картина отступления из Парфии, особенно перехода через горы, была еще слишком жива в памяти солдат. Да и на чисто дипломатические приготовления, на согласование действий с индийским и армянским царями требовалось еще какое-то время. Кроме того, надо было дождаться подкреплений из Италии, прислать которые повелел Антоний. И он переносит кампанию на будущую весну.

Таким образом, дела Октавиана стали поправляться. До сих пор все складывалось так, что Антоний и Клеопатра были хозяевами на Востоке, в то время как у погрязшего в римских делах Октавиана не было сил вмешиваться в их предприятия. Теперь Октавиан становится их помощником: он присылает Антонию из Италии две тысячи отборных конников, цвет римского войска. Одновременно он отправляет деньги, продовольствие, делает все необходимое, чтобы поднять дух армии и доказать, что Рим не забывает о своих солдатах. Более того, не кто иной, как Октавия, везет его дары в Египет.

Клеопатра от удивления бурно реагировала на предполагаемое появление Октавии. Плутарх уверяет, что она ломала комедию. Царица постоянно плакала, похудела. В это время она удвоила свое внимание к Антонию. Впрочем, если учесть, сколь высока была ставка в игре, то в искренность Клеопатры можно поверить. Ей надлежит во что бы то ни стало воспрепятствовать сближению Антония и Октавии. И она использует свое женское оружие, может, делает это слишком демонстративно, с дурным вкусом, но не скажешь, что глупо. Но проигрыш слишком опасен, и направленный Октавианом под видом дружественной помощи удар так хорошо рассчитан, что страх Клеопатры не лишен оснований. Вероятно, в интересах Антония было бы примириться с Октавией и использовать те возможности, какие давал ему союз с Октавианом. Можно пуститься в предположения, «что было бы, если бы…», и представить себе иной вариант событий. Но с точки зрения Клеопатры уход Антония из сферы влияния означал бы полную катастрофу. Ситуация для нее была иной, чем зимой 40 года после встречи в Тарсе. Ее подданные тогда считали, что она забавлялась с Антонием, рожая ему близнецов, как некогда забавлялась с Цезарем. У Антония, Так же, впрочем, как у Цезаря, была жена римлянка, И он заменил ее Клеопатрой, когда та умерла, так что ничего особенного в этом не усматривали. Но сейчас, когда Антоний женился на Клеопатре, бросил ради нее Октавию, его возвращение к прежней жене означало бы охлаждение к царице-египтянке. Приключения в Иудее были слишком памятны Клеопатре, чтобы усомниться в опасности: с исчезновением Антония заговоры будут зреть один за другим. Ирод и прочие враги воспользуются ситуацией, чтобы разделаться с нею, возникнут тысячи угроз, Египет станет предметом чужих вожделений, Цезарион и остальные ее дети обречены на гибель. Тем боже что Октавиан не остановится на полпути. Он не удовлетворится видимостью примирения между Антонием и Октавией, он добьется того, что Антоний окончательно порвет с Египтом.

Не вдаваясь в раздумья, Антоний написал Октавии, чтоб та остановилась в Афинах и дожидалась там его возвращения из нового парфянского похода. Хорошие отношения между Антонием и Октавианом все же сохранились. Вряд ли даже после этого недружелюбного жеста Антония Клеопатра намеревалась всерьез спровоцировать разрыв между своим супругом и усыновленным внуком Цезаря.

Мир в Риме был таким образом сохранен, но и союз между Антонием и Клеопатрой упрочен. Подобно тому как Клеопатра осталась верна Антонию после парфянской авантюры, Антоний остался верен Клеопатре, когда Октавиан попытался их поссорить. Они доказали друг другу, что их союз сильней их самих, что перед лицом Востока они связали себя узами великой прочности и разобщение приведет к падению обоих. Для Антония это означает, что ему предстоит теперь действовать без оглядки на Рим, посвятить все свои силы Востоку. Даже если в глубине души он полагает, что Восток — это не более чем ступень к абсолютной власти.

Политические изменения станут ощутимы лишь после возвращения Антония и Клеопатры в Александрию.

35 год, как его ни рассматривай, — это год затишья. Октавиану необходим мир: он увяз, воюя в Иллирии и Паннонии. Получив письмо Антония, Октавия не проявила нервозности. Она сохранила спокойствие и с достоинством осведомилась у мужа, куда ей следует отослать солдат, снаряжение и подарки. Клеопатра была не совсем права, когда во всех начинаниях Октавии усматривала руку Октавиана. Разумеется, он способствовал поездке сестры, предпринятой для «вызволения» Антония, однако это соответствовало также тайным намерениям самой Октавин. Но она не желала, чтобы положите обострилось. Спору нет, она супруга политическая, однако у нее есть от Антония дети, под ее присмотром также его дети от Фульвии. К тому же нетрудно представить, как она томилась ночами на своем одиноком ложе, в то время как Клеопатра… В глазах Антония Октавия является символом его вынужденного компромисса с Октавианом, она толкает его к необходимости поминутно следить за каждым своим шагом, считаться со всеми римскими делами и интригами, она как бы обязывает его учитывать живучие антимонархические тенденции Рима. Зато Клеопатра — это независимость, свобода, это счастье ощущать себя автократором, который сам себе закон, это счастье быть царем.

Образ Антония, опутанного чарами Клеопатры, не находит себе, по существу, подтверждения. Он соответствует не столько вымыслам Октавиана, сколько духу римского патриотизма. Как, в самом деле, можно было объяснить, что один из двух повелителей Рима предпочел ему Александрию, выбрал вместо Италии Египет, вместо Запада — Восток? Заметим, что пять лет тому назад Клеопатре не удалось удержать Антония с помощью своих чар. А ведь она с тех пор постарела… Постарела, конечно, в Октавия, постарела быстрее Клеопатры и утратила то преимущество красоты, которое всеми за нею признавалось. В таком случае и Антония надо полагать человеком в возрасте, хотя многие его поступки этому противоречат.

Когда в самое лучшее для Александрии время, в конце осени, Антоний является туда вместе с Клеопатрой, он это делает не для того, чтобы вести жизнь «неподражаемых», но для того, чтобы начать царствовать всерьез.

Не стоит забывать о пристрастности римлян, изображающих Антония со скипетром в одной и державой — в другой руке, в одеянии, усеянном драгоценными каменьями, и — о ужас! — с царской короной на голове. Но в Александрии автократор и супруг Клеопатры, преемник пышного двора фараонов, обязан играть надлежащую роль, предписанную церемонией. Нет сомнений, что эта роль пришлась ему по вкусу.

Зимой 35 года Антонин постепенно вживается в образ восточного царя. Именно этого и добивалась Клеопатра. Он повелитель огромнейшей и богатейшей империи. Стоит ли ставить на карту приобретенное ради риска сделаться единоличным повелителем Рима? Дорога к абсолютной власти лежит через Парфию, но он не позабыл горькие уроки недавней кампании. Ему скоро пятьдесят. Одно дело разбить парфян в битее, другое — завоевать Парфию, захватить ее, подчинить, править ею. Можно ли осуществлять это из Рима? Парфия больше Галлии, она дальше от баз снабжения, чем эта провинция, завоеванная Цезарем. А сколько лет потребовалось ему для этого?

На успех можно рассчитывать лишь в случае, если повезет, если армянский царь останется верен, если индийский царь… Но армии Антония не перенести повторного испытания. Его империи тем более. Однажды ему удалось замаскировать свою неудачу, ну а людские потери, а деньги? Все яснее рисуется непоправимый ущерб, и все туманнее предполагаемый выигрыш.

Зима проходит под знаком неуверенности. Клеопатра призывает к благоразумию, тем более что экспедицию придется оплачивать из египетской казны, а ее царство вместе с нею не переживет нового разгрома — ни царство, ни ее дети, ни она сама.

Стоит ли стремиться к чему-либо помимо того, чем они уже обладают? Зима в Александрии стоит на удивление мягкая, вести из Рима внушают надежду, успокаивают. Октавия возвратилась домой в. похоже, отказывается от всего. Октавиан изъявил желание, чтоб она покинула дом Антония, но она не согласилась и продолжает принимать, как прежде, просителей и друзей Антония — всех, кто обращается к вей. Все успокаивается, приходит в норму.

Возможно, на Антония влияет возраст, на Клеопатру — материнские заботы, их политические горизонты неумолимо сужаются.

И все же это не так. Они ни от чего не отказываются. А если и отказываются, то от самых грандиозных предприятий. Антоний не станет завоевывать Парфию. Но нагонит страху на парфян. Ему нужна убедительная победа, добыча, нужно вернуть отнятых у Красса орлов.

Что же до Клеопатры» то вести, дошедшие, зимой из Иродова царства, наполнили ее сердце радостью. Миг отмщения, в которое она уже перестала верить, внезапно приблизился. Антоний будет вынужден отступиться от своего любимца, и тот останется один.

Безвестный арфист приблизился к Клеопатре и вручил ей послание от Александры, тещи Ирода, матери его жены Мариамны. Египетскую царицу просили воздействовать на Антония, чтобы тот велел Ироду назначить Аристобула, юного брата Мариамны, первосвященником иудеев.

Иудея была государством теократическим. Если Клеопатра, обладая политической властью и официально считаясь богиней, ведала и религиозными делами, то Ирод, будучи светским монархом, обязан был в принципе подчиняться авторитету первосвященника. Антнпатр и его преемник Ирод укрепили свою власть при содействии первосвященника Гиркана, но их противники, воспользовавшись вторжением парфян, совершили акт надругательства над жрецом и отрезали ему уши, что, согласно существующим воззрениям, полностью исключало для него возможность отправлять свои обязанности. Однако Ирод, сместив Гиркана, сохранил при этом его влияние: назначив первосвященником преданного ему человека и вызволив Гиркана из парфянского узилища, он передал ему фактически его прежние полномочия.

Однако формальное отстранение Гиркана от дел пришлось не по вкусу Александре, его дочери, опасавшейся, что таким образом сан первосвященника отойдет к другому роду. При назначении Аристобула у Александры появлялась к тому же возможность вмешиваться в интриги своего зятя.

Вряд ли что-либо более могло обрадовать Клеопатру, чем предложение повлиять на дела в Иудее. Она кинулась уговаривать Антония исполнить просьбу Александры, но он вновь отказался хоть в чем-либо ущемить власть своего друга Ирода. Избегая открытой ссоры, Антоний прибег к тактике проволочек.

И тут в нашей истории появляется любопытный персонаж, красавец Квинт Деллий, человек из свиты Антония. Злые языки утверждают, что Клеопатра была к нему неравнодушна. Деллий объявился в Иерусалиме как раз в ту пору, когда Александра уже начала терять терпение. Отправился ли он туда по собственному почину, по поручению Антония, или по просьбе Клеопатры, выяснить теперь уже невозможно. Однако Квинт Деллий объяснил Александре положение вещей, а затем, покоренный красотой Мариамны и Аристобула, посоветовал Александре послать Антонию портреты обоих своих детей. Они должны были, по мнению Деллня, непременно понравиться Антонию, а Антоний, коль скоро ему кто-то понравится, с готовностью исполнит всякую просьбу.

Александра пришла в восторг от мысли посодействовать таким образом успеху своих детей. Не удовольствовавшись посылкой одних только портретов, она присовокупила к ним составленные ею самою описания нравственных качеств обоих детей, где превознесла их вровень с богами.

Дело пошло на лад. Был получен ответ. Не проявив особого интереса к Марками® — то ли потому, что та была супругой Ирода, то ли потому, что он боялся гнева Клеопатры, ревновавшей ко всякой претендентке на престол, — Антоний заявил, что в надлежащее время он охотно познакомится с молодым человеком, о котором ему сообщили столько хорошего. Возможно, Клеопатра была в курсе обмена посланиями: близость супруга с мальчиками не препятствовала в ту пору семейному счастью, будь эти мальчики рабами или профессиональными любовниками.

Теперь слово было за Иродом. Встретившись впервые с Антонием в шестнадцать лет, то есть в возрасте Аристобула, Ирод, надо сказать, не питал никаких иллюзий по поводу доброты автократора. Он тотчас разгадал план Александры, но более всего его испугало, как бы Антоний, спутавшись с Аристобулом, не передал ему в благодарность иудейский престол. И он ответил своему высокому другу: Аристобул настолько популярен в Иудее, что его отъезд из страны может вызвать народные волнения. Все же Ироду пришлось уступить настояниям Александры а возвести в достоинство первосвященника юношу, от которого, по его словам, столь зависел мир в Иудее.

Казалось, у Александры не было больше оснований для беспокойства, однако она слишком хорошо знала характер своего зятя. Поняв по каким-то признакам, что ее жизнь в опасности, она вновь обратилась к Клеопатре. Царица предложила ей и ее сыну в качестве убежища Египет. В лице Аристобула она не видела соперника. Что, в самом деле, грозило царице, если Антоний вдруг увлечется Аристобулом? Он только глубже вникнет в дела Иудеи, а влияние Клеопатры еще более возрастет.

Александра допыталась меж тем отделаться от соглядатаев, которыми окружил ее Ирод. Она задумала спрятаться в пустой гроб и велела сделать то же самое Аристобулу. Очевидно, эти приготовления к путешествию привлекли чье-то внимание, во всяком случае, тайна открылась, и один из приближенных Александры помчался к Ироду с донесением. В свое время этот человек был замешан в дело отравления его отца и теперь рассчитывал, выслужившись, подучить прощение. В этом нелепом положении Ирод захватил обоих врасплох и позволил себе роскошь простить и тещу и шурина.

Итак, Ирод вновь обошел Клеопатру, которой не Оставалось ничего иного, как беситься с досады, тем более что она была уверена: на полпути Ирод не оставшихся. Время шло. Готовясь к новой войне с парфянами, Антоний вступил меж тем в Сирию. В Иерусалиме приблизился праздник Кущей, посвященный странствованию евреев по пустыне после исхода из Египта. Аристобул явился на нем впервые в качестве первосвященника. Народ приветствовал юношу, видя в нем асмонеянина, потомка законных царей Маккавеев, завоевавших некогда независимость Иудеи. Восторги толпы были косвенным осуждением Ирода, узурпатора, царя, навязанного иудеям римлянами.

Праздник завершился пиршеством во Дворце Александры в Иерихоне. Дружески беседуя с женой, тещей и шурином-первосвященником, Ирод, казалось, примирился с новым разделом власти в семье. После пиршества он отправился вместе с Аристобулом в сад. Они подошли к пруду, где купались придворные. Ирод предложил Аристобулу последовать их примеру, но молодой человек сказал, что достоинство первосвященника не дозволяет ему обнажаться в публичном месте. Он подождал, пока стемнеет, и вошел в воду. Придворные окружили его, смеясь и заставляя нырять. Внезапно заметили, что юноша не появляется более на поверхности.

«Случайная» смерть Аристобула повергла Ирода в глубочайшую скорбь, и он устроил ему великолепные похороны. Александре не оставалось ничего иного, как слать нового гонца к Клеопатре. Та потребовала от Антония призвать к себе Ирода и лично произвести расследование. Антоний повиновался и призвал Ирода в Апамею.

Вскоре Клеопатре стало известно, что Ирод вернулся в Иерусалим, очищенный от всех подозрений, мало того, теперь он распускает слухи, будто Антоний просил Клеопатру ни в коем случае не вмешиваться более в дела Иудеи. Одновременно Клеопатра получила призыв о помощи от Мариамны, которой пришлось спасаться бегством из Иерусалима. Ирод, как выяснялось, велел своему дяде Иосифу умертвить Мариамну в случае, если он не вернется со встречи в Апамее, но Иосиф сообщил об этом приказе Мариамне.

И тут до Клеопатры дошли новые вести. Ирод велел заковать Александру в цепи, а Иосифа умертвить. Антоний отправился меж тем воевать на Восток. Впавшую было в немилость Мариамну Ирод вновь простил, и она вернулась в Иерусалим.

Итак, против Ирода Клеопатра оказалась бессильна. Тот выворачивался из любого положения и в душе, казалось, издевался над ней. Умей, однако, Клеопатра читать будущее, она знала бы, что после ее смерти эти победы дорого обойдутся Ироду: на основании ложных подозрений иудейский царь умертвит Мариамну, но не сможет вырвать из сердца любви к этой женщине, и ее призрак, являясь убийце, доведет его до безумия. Но это уже другая история. Для нас важно, что дружба между Антонием и Иродом дала новые аргументы противникам брачного союза Антония с Клеопатрой. Перипетии этой истории вновь напоминают нам о политической уязвимости Клеопатры, заговор Мариамны и Александры раскрывает механизм супружеских отношений, демонстрирует, вели можно так выразиться, независимость Антония. Уж если он не посчитался с желаниями Клеопатры в таком сравнительно малом вопросе, как ссора в царской семье в Иудее, вряд ли бы он позволил помыкать собой, когда дело коснулось будущности его империи и его отношений с Римом.

Таковы обстоятельства. Отношения между автократором и египетской царицей в момент второй парфянской кампании трудно охарактеризовать как любовь-страсть. Подстраиваясь к своему стареющему мужу, Клеопатра потакает всем его прихотям, всем, разумеется, кроме тех, которые сулят ей беды. Тем не менее они по-своему, очевидно, любят друг друга, их ссоры, пусть жестокие, служат подтверждением этой мысли, напоминая странным образом отношения четы Антоний — Фульвия, когда у женщины, что, впрочем, нетипично для той эпохи, появились общественные права и она не желает, чтобы дела решались помимо ее воли. Возможно, Антоний ощущал потребность в такой ситуации.

Но это еще не значит, что он не умеет поставить на своем, — примером тому может послужить все та же Фульвия. Самостоятельной тактики он придерживался при встрече с Иродом в Апамее. Самостоятелен он и сейчас, углубляясь с войском в Армению.

С той поры как Антоний и Клеопатра поженились, царицу не покидает горькое чувство, что она царствует в одном только Египте. Разумеется, царство изрядно увеличилось, оно приблизилось к границам некогда Великого Египта; разумеется, для дочери незадачливого Птолемея Авлета достижение было значительным, взлет впечатляющим, но ведь все держится, по существу, на ее союзе с Антонием. Октавиан, Октавия и Ирод единодушно считают это слабостью Антония и преимуществом Клеопатры.

Вот уже семь лет, как они живут вместе. Она дала Антонию двух близнецов и маленького Птолемея. Не тара ли подумать о том, чтоб оформить династические интересы? Надежней всего было бы обеспечить будущее, упрочив ее личный союз с Антонием. Когда будет провозглашено, что после ее ухода Цезарион наследует такое-то и такое-то царство, а Клеопатра Селена и Александр Гелиос другое, а маленький Птолемей еще одно, когда об этом будет заявлено громогласно, с соблюдением надлежащих формальностей и церемоний, тогда приутихнут все интриги. Да и к тому же ее союз с Антонием будет рассматриваться как совершившийся факт, а не как преходящее обстоятельство.

Клеопатре были знакомы политические уловки: затаиться и ждать, — это тактика, которую по отношению к ней практиковал все тот же Ирод. Разве не прибегала она к ней, пока не встретила Цезаря, да и позже, когда после мартовских ид наступили тяжелые времена? Ей ведомы были все козни и происки дворцов, где обитали цари, чья судьба зависела от воли могущественного соседа: Так повелось в этом уголке света с незапамятных времен. В прошлом, удаленном от Клеопатры более, чем Клеопатра удалена от нас, Египет был великой державой, ему случалось мериться силами с другими великими державами по ту сторону сирийской пустыни, доводилось побеждать и терпеть поражения, с бегом столетий города и государства росли, рушились, исчезали, на их месте возникали новые. Устоял один лишь Египет. Теперь ему предстояло сыграть свою прежнюю роль и обрести былое могущество, начертать это знаками столь же вечными, сколь вечны знаки, начертанные на гранитных обелисках.

То были, несомненно, идеи зрелого возраста. Необходимость упрочить будущее делалась все настоятельнее. Тридцать пять лет для египетской царицы — это долголетие, к тому же вступление в опасный возраст. Антония не станут уже прельщать ни Мариамной, ни беднягой Аристобулом. Клеопатра Луна станет угрожать матери не ранее чем лет через двенадцать. Не существует такой царевны из рода Лагидов, которую кто-то мог бы подсунуть Антонию вместо Клеопатры. Она сотворила вокруг пустоту. Но есть еще Октавия и Рим.

Однако в этом ощущается своего рода преимущество: Клеопатра может быть уверена, что ее старший сын Цезарион никогда не выступит против нее. Если сын Цезаря попытается пойти на сговор с Римом, это может стоить ему жизни. Впервые в истории она отвратила рок, тяготевший над Лаги дамп, разорвала цепь семейных убийств, нарушила хоровод кровосмесительных браков, толкавших сестру на умерщвление сестры и дочь на уничтожение матери. Более того, ее судьба не зависит теперь от Рима, но от нее самой, от ее умения создать политическое устройство, способное противостоять Риму. Она уже не пугается теперь при мысли, что Антоний вдруг переменится к ней. Речь не о том, чтобы поссориться с Римом или же уговорить Антония отказаться от Октавии. Речь о том, каким образом устроить их жизнь вне Рима. Как если бы Рим не существовал вовсе. Или скажем по-иному: как если бы Рим существовал там, где правит Антоний.

Пока что Антоний устремляется из Александрии на восток. Если рассмотреть сейчас, с перспективы времени, его армянскую кампанию 34 года, то следует отметить в ней элементы, противоречащие римскому духу. И это не систематическое ограбление Армения, захват царской сокровищницы, изгнание самого царя и всей его семья, что было бы обусловлено местью за отвод армянской конницы в момент кампании против парфян и еще более продиктовано желанием укрепить своя финансы. Нечто подобное совершил бы Крас с, будь он в состоянии это сделать. Да и Цезарь не побрезговал бы добычей. Нет, более всего удивляет то, что завоевание не соответствует стратегии римлян. Антоний подчинил Армению своему новому союзнику, дарю Мидии, оставил там римские легионы, чтоб подготовить таким образом новую кампанию против парфян, а также упрочить положение Римской империи. Создается впечатление, что главной его задачей была видимость блистательной акции, призванной укрепить его, Антония, позиции и заставить забыть о его недавнем поражении. Антоний старается сделать так, чтоб о Парфии не было больше речи, и находит для этого великолепное средство. Он договаривается с мидийским царем о браке Александра Гелзюса с Истапой, малолетней дочерью царя, которому предстоит в будущем усыновить Александра и сделать наследником армянского и мидийского престола с перспективой владеть впоследствии всей Нарфией вплоть до границ Индии. Предприятие в духе Пикрошоля[47]. Итак, эта кампания принесла Антонию и добычу и деньги. Кроме того, он определил то царство, которое пожалует старшему из своих сыновей от Клеопатры. Короче, Антоний обеспечил своего потомка за счет будущего Римской империи. Интересы своей династии он поставил таким образом выше интересов Рима, и оставленные в Армении римские легионы — не что иное, как гарантия выполнения мидийским царем своих обязательств. На фоне всего этого формальная зависимость Армении и Мидии от Римской империи не играют никакой роли. Империя — это Антоний. Вот верное средство, не вступая в явную вражду с Римом, защищаться от нападок Октавиана.

Клеопатра должна испытывать удовлетворение. Вдали от нее Антоний осуществляет их совместные цели. Их общие интересы с блеском продемонстрированы всему миру. Антоний намерен справить свой триумф в Александрии, а не в Риме.

Но триумф — это церемония, предусмотренная Великим Городом для одного из своих сынов, и немыслимо, чтоб она состоялась где-то вне Рима. Желание Антония говорит о многом. Оно означает, что Александрия является для него центром империи, столицей империи. Тем самым также подразумевается, что только он одерживает подлинные победы, что он один увеличивает территорию империи. И наконец, борясь за первенство, он намекает, что Италия и Рим не более чем одна из частей империи. Рассматривать его желание как дань уважения Клеопатре — значит поддаться на уловки Октавиана, который стремится доказать, что Антоний покорился чужеземке. Но это отнюдь не дань уважения Клеопатре или кому бы то ни было вообще, это акт самоутверждения автократора, превращающего титул в реальность. Клеопатра сыграла свою роль в триумфе. Она предстала супругой Антония. Александрия была ее столицей. Александрия, город Александра Македонского, предоставлял триумф Антонию и, следовательно, заменял собой Рим. Будем помнить, что в конце концов и сам Рим не так уж безоговорочно разрешал Цезарю все его триумфы. Цезарю приходилось порой добиваться их с помощью уговоров. То же было с Антонием. Теперь все поняли, что Клеопатра прочно и навсегда связана с его политикой. Это торжество так же, как и вся армянская кампания, подтверждает незыблемость союза Антоний — Клеопатра.

В золотом сиянии осени триумфальная процессия шествует по морскому побережью вдоль белых дворцов, катятся повозки, заваленные добычей; везут армянского царя вместе с семьей, все закованы в серебряные цепи; движется целая выставка восточных сокровищ, сопровождаемая той самой силой, которая ими овладела. Антоний устроил зрелище, способное поспорить с самыми пышными представлениями Рима, и сделал это в единственном городе мира, который, соперничая с ним, превосходит его пышностью дворцов, богатством и великолепием. Предполагалось, что армянский царь, проходя мимо золотого трона, где восседала Клеопатра, продемонстрирует покорность, но царь отказался совершить это и лишь обратился к Клеопатре по имени.

В ту пору в римских обычаях было по окончании церемонии предавать подобных узников смерти. Вспомним хотя бы судьбу Верцингеторига. Однако Антоний помиловал армянского царя, как Цезарь помиловал некогда Арсиною, и царь воспользовался впоследствии досугом в тюрьме и описал трагические перипетии своей судьбы.

Таким образом, Антоний поступил сообразно своему желанию. Клеопатра усмотрела, разумеется, в поведении армянского даря вызов. Но ей приходилось считаться с супругом я потому она отсрочила расплату за оскорбление. Она еще велит умертвить гордого царя. Но не будем забегать вперед. Сейчас Клеопатра упивается апофеозом своего величия.

Александрийский триумф был, однако, всего лишь прелюдией, зрелищем, подготавливающим главное торжество, не отмеченное, кстати, досадным эпизодом наподобие того, какой устроил армянский царь. Несколько дней спустя александрийская знать и народ были приглашены в гимласий. Там на двух золотых тронах восседали Антоний и Клеопатра. Рядом с ними, на четырех тронах поменьше, четверо детей: Цезарион, Александр Солнце, Клеопатра Луна и маленький Птолемей.

В произнесенной на греческом языке речи Антоний объявил, что Клеопатра, супруга божественного Цезаря и его вдова, царица Египта, Ливия, Сирии и Кипра, будет носить отныне титул царицы царей. Законный сын Цезаря и Клеопатры Цезарион будет, согласно египетскому обычаю, царствовать совместно с матерью и носить титул царя царей. Александру Солнце предстоит стать царем Мидии, Армении и Парфии. Клеопатра Луна станет царицей Киренаики, и Птолемей — царем Киликии. Клеопатра явилась вскоре в одеянии богини, Исиды-Венеры, сошедшей на землю, и состоялась коронация. Цезариону, если считать, что он родился вскоре после отъезда Цезаря из Александрии, было тринадцать лет или же десять, если полагать, что он произошел на свет после мартовских ид. Близнецам исполнилось по шесть лет, малышу Птолемею было два года. Дети сыграли те роли, которым их старательно обучили.

Кто знает, была ли Клеопатра уверена в том, что будущее сложится по намеченному плану. Да и в этом ли был главный смысл церемоний? Существеннее, чем триумф, чем распределение царств и титулов, была необратимость преобразований. Это означало безопасность, которая была мечтой Клеопатры, означало прочность ее позиции, это был апогей.

Шагнуть выше было нельзя, существовал только путь вниз. Но это пугало меньше, чем мысль, что предстоит бороться с происками тех, кто попытается настроить Антония против нее, что предстоит распутывать клубок интриг и заговоров, призванных рассорить египетскую царицу и автократора. Она была царицей царей. Этот титул, пожалованный ей Цезарем для Востока, давал соответствующие почести, но и требовал сделать выбор: либо смириться с ситуацией, либо попытаться изменить ее с помощью войны. Войны, которая неразрывно свяжет ее с Антонием.

Вызов, брошенный Антонием в его заявлении о том, что Цезарнон является законным сыном Цезаря, предназначался одному-единственному человеку, способному вести эту войну — Октавиану. Клеопатре не оставалось ничего иного, как ждать, предвкушая победу.

Поведение Антония в этот критический период определяется его союзом с Клеопатрой. Он неожиданно проявляет удивительное почтение к сенату. Некогда, покидая Италию, он добился от сената одобрения всех своих действий на будущее. Теперь он посылает сенату отчет о своей деятельности, включая и распоряжения по поводу армянского царя, приводит список вассальных государств, которые намеревается создать, более того, Антоний домогается от сената ратификации своих решений особым декретом. И самое удивительное: он уверяет, что поступит так и только так, как это предпишет ему сенат, даже если для этого ему придется сложить с себя полномочия полководца, при условии, разумеется, что Октавиан поступит аналогичным образом.

Но если приглядеться, то станет ясно, что это самоуничижение имеет одну вполне определенную цель: Антоний добивается, чтобы Рим проглотил уже осуществленный на деле раздел восточной империи между Клеопатрой и ее детьми. Прикидываясь овечкой, Антоний мало чем рискует. На основании существующего между ним и Октавианом соглашения два консула 33 года являются ставленниками Антония. Более того, польстить сенату — значит, намекнуть на свою верность республиканским традициям и создать для Октавиана трудности как раз в той области его деятельности, где тот рассчитывает на преимущества. Если поймать Антония на слове и он лишится формально права распоряжаться войском, то это еще не значит, что он утратит реальную власть в Египте, или на Востоке вообще, в то время как Октавиан, потеряй он эту возможность, превратится в частное лицо.

Хотя прожектора истории направлены сейчас на одного только Антония, роль Клеопатры в этом его предприятии можно обнаружить, присмотревшись к дальнейшему поведению автократора. Всякий раз по завершении военной кампании или после принятия важного решения Антоний «расслабляется». Зима 34–33 года — это зима оргий. Антоний без продыху пьет. Он менее, чем когда бы то ни было, заботится об официальном протоколе, но все более и более утверждается в роли супруга египетской царицы, иначе говоря, в роли царя.

Окружая Клеопатру охраной из римских солдат, он вместе с тем без стеснения приобщает себя к пантеону богов. Антоний становится воплощением Диониса, вернее, Осириса, который, обладая способностью воскресать, сливается воедино с греческим богом Дионисом (Вакхом). Художники и скульпторы пытаются перещеголять друг друга, создавая божественную чету Клеопатра-Венера-Исида — Антоний-Вакх-Осирис. В Александрии начинают строить для них храм.

Никто не может остановить Антония на этом пути. И Клеопатра менее, чем кто-либо другой, ибо удовольствия автократора облекаются в форму почитания египетского царства и самой Клеопатры. Антоний ведет себя точно так же, как в Малой Азии после победы при Филиппах, и Клеопатре не остается ничего другого, как восхищаться, что она включена в его персональный Пантеон. Это, конечно, не вяжется с тем почтительным тоном, каким Антоний разговаривает с сенатом. Клеопатра была достаточно дальновидна и благоразумна, чтобы противоречить, но что может она сделать против все растущей «египтизации» своего соправителя? Следовать за ним с одного пиршества на другое, как во времена «неподражаемых», сопровождать его на соревнования атлетов, где он, возглавляя церемонию, одновременно пытается доказать, что пятьдесят лет не положили еще предела его стати и силе? Она погружается в вихри жизни, которые этот человек творит вокруг себя, и погружается с готовностью, ибо хочет доказать, что она в свои тридцать семь все еще молода, что ей не страшна любая пьяная оргия. Она знает, что люди, дивясь, приписывают ей обладание волшебным перстнем, благодаря чему она пьет, не пьянея; многие убеждены, что она владеет тайнами магии, и объясняют этим ее власть над Антонием, ее умение удержать его при себе и слить воедино их судьбы.

Но достаточно внимательнее взглянуть на вещи, чтобы понять: не существует иного чуда, кроме женщины, царицы по призванию, научившейся делить наслаждения и разнузданные вакханалии с новоявленным Дионисом, с этим повелителем мира, который был прежде ее любовником, а потом, девять лет назад, сделался мужем. Нужно бороться не за то, чтоб соблазнить Антония, а за то, чтоб его удержать. Не существует волшебницы, а есть женщина, которая защищает свое счастье, царица, которая отстаивает свое царство, свою династию, а таким образом и себя самое и своих детей. Ради этого она готова на все, даже на участие в разгулах супруга.

Необходимо говорить о ней в мужском роде, если хочешь представить себе все то возмущение, какое охватило Рим в связи с поведением Клеопатры. Канули уже в вечность нравы римских матрон, не дозволявших себе того, что дозволяет Клеопатра, но расхожая мораль велит твердить о верности суровым принципам прошлого, да и потом, какие могут быть разговоры, если есть свидетельства, как уверяет Плутарх, что «Антоний отравлен ядовитыми зельями и уже не владеет ни чувствами, ни рассудком»[48].

Беда Клеопатры заключалась в том, что все ее усилия сохранить и упрочить союз с Антонием истолковывались ей во вред, и вдобавок сыпались обвинения в том, что она потакает слабостям Антония, его стремлению к праздной жизни и наслаждениям. А в Риме верховодит меж тем мастер политической интриги Октавиан, который в пору своей молодости, хоть и далек еще от Августа-повелителя-своих-чувств-и-вселенной, не упускает из виду, в отличие от собственных недостатков, ни одной чужой слабости, и непрерывно ткет свою паутину.

Антоний недооценил опасность, грозившую ему со стороны его недруга. По-прежнему беспечный, он отправляется весной 33 года в новую военную экскурсию в сторону Парфии. Не исключено, что все с той же беспечностью он лелеет мечту прежних лет и желает повернуть судьбу в свою пользу, одержать наконец решительную победу и сделаться таким образом бесспорным преемником Юлия Цезаря.

Его поступки дают основание для любых гипотез. Сперва он прибыл в Армению, где оставил свои легионы, затем нанес визит царю Мидии, чтоб укрепить связующий их союз. Царь возвратил ему знамена, захваченные у римских солдат во время нападения на обоз с осадными машинами, которое стало причиной столь плачевного поражения Антония под Фрааспой, а также вверил ему юную И от any, невесту Александра Солнце, которой надлежало отныне воспитываться вместе с будущим мужем в Александрии. И наконец, Антоний получил под свое командование отряды конницы, столь необходимой, чтоб дойти до дальних пределов Парфянской державы.

Вот тогда-то, по всей видимости, до него и докатились вести из Рима и стала известна реакция Октавиана на решения прошлой осени. Октавиан обрушился на Антония со всевозможными обвинениями. Из предполагаемого раздела царств и, так сказать, «египизации» Антония Октавиан сделал вывод, что тот желает превратить Александрию в столицу империи. Он горько сетовал на забвение Антонием римских традиций и обычаев, обвинял Клеопатру в том, что она околдовала Антонием, и затем вел речь об Октавии, которой надлежало бы покинуть римский дом Антония, о том, что она этого все же не сделала, — короче, использовал самым выгодным для себя образом достоинства своей сестры.

Антоний перешел в контратаку. Вот как они, эти властелины мира, перемывали, согласно Плутарху, свое грязное белье: во-первых, утверждал Антоний, «отняв у Помпея Сицилию, Цезарь[49] не выделил части острова ему, Антонию. Во-вторых, он не вернул суда, которые занял у Антония для войны с Помпеем. В-третьих, лишил власти и гражданского достоинства их общего соправителя Лепида и ныне сам распоряжается его войском, его провинцией и назначенными ему доходами. И, наконец, чуть ли не все земли в Италии он поделил между своими воинами, солдатам же Антония не оставил ничего. Оправдываясь, Цезарь заявлял, что Лепида он отрешил от власти за наглые бесчинства, что военною добычею готов поделиться с Антонием, если и тот поделится с ним своим завоеванием — Арменией, а что на Италию у солдат Антония никаких притязаний быть не может: ведь в их распоряжении Мидия и Парфия, земли, которые они присоединили к Римской державе, отважно сражаясь под начальством своего императора»[50].

Октавиан включился в эту игру Пикрошоля. Раз уж Мидия (союзное государство) и Парфия (подлежащая завоеванию) составляют часть империи, то почему бы не раздать тамошние земли ветеранам? Вместо ответа Антоний как можно скорее вернулся в Сирию и привел в боевую готовность все силы, которыми располагал. Два триумвира подвергали публичному обсуждению личную жизнь соперника. Тут было все: и странные связи юных лет, и любовницы, и распутство. Как раз в момент этого обмена любезностями Антоний написал свое выдержанное в казарменном духе письмо, которое я уже отчасти цитировал и в котором с жаром доказывает, что не Октавиану выставлять себя в качестве блюстителя морали. Вот перевод этого письма в несколько, правда, смягченных выражениях:

«Отчего ж это ты, Октавиан, изменил ко мне свое отношение? Оттого, что я сплю с царицей? Но она моя законная жена, к тому же не со вчерашнего дня. И это продолжается девять лет, не так ли? Но за эти девять лет ты преуспел не с одной только Ливией, правда? Что ж, на здоровье. Может, сейчас, читая эти строки, ты милуешься с Тертуллой, или Терентиллой (жена Мецената) или Руфиллой или с Сальвией Титизенией, а может, с кем-то еще? Какое мне, в конце концов, дело, на кого капают твои слюни?»

Этот резкий тон — признак разрыва. И Октавиан и Антоний ощутили в себе достаточно силы, чтобы перейти к решающему бою, во всяком случае, им хочется разделаться с неопределенностью. Схватка, в которую они вступают — это война между Антонием и Октавианом. Но в силу обстоятельств это также личная война Клеопатры.

Любопытно, что все сведения о готовности Клеопатры вступить в решительную схватку с Октавианом ограничиваются сообщениями самого Октавиана, а также его подпевал. Все прочее — догадки и теоретические выкладки наших современников. Вейгал, к примеру, пишет:

«С точки зрения Клеопатры предстоящая война была в высшей степени желательна, ибо она, означая ликвидацию триумвирата и исчезновение Октавиана, не только возводила ее любовника и соправителя Антония вместе с нею на престол вселенной, но превращала также официально се сына Цезариона в наследника божественного Цезаря».

Не располагая, к сожалению, никакими достоверными данными на этот счет, можно тем не менее предположить, что весь накопленный Клеопатрой опыт свидетельствует как раз об обратном.

Во времена Цезаря в Риме еще возможна была вторая супруга диктатора, царица грядущей восточной империи. Но для того, чтобы сделаться первой в Риме, надо было там родиться. Клеопатра и так уже царица всей Азии, царица царей, и она ни с кем не делит Антония. Меж тем как в Риме ей противостоит верная Антонию Октавия, с которой ему тем или иным способом придется еще мириться, если доведется одолеть Октавиана, ибо он знает: без примирения с Римом ему не стать высшим и единственным повелителем Города и самой Империи. И потому сомнительна мечта Клеопатры о вселенском троне и ее планы создать для Цезариона иное будущее помимо того, какое уже предусмотрено, то есть египетский престол, титул царя царей и положение второго Антония. Все, что касается Клеопатры, сводится к укреплению династии и подтверждению ее независимости от Рима. Нет оснований предполагать, что она носится с планами подчинить себе Рим со всеми вытекающими отсюда опасными последствиями, ничего не выигрывая при этом. Да еще соправитель в образе Антония, беспечный игрок, Пикрошоль. Из них двоих только ее отличает благоразумие, стремление к накопительству — не она ли добывает деньги, не она ли привыкла к азиатской политике выжидания, к длительным и сложным переговорам, не она ли избегает ставить все на одну карту?

Единственные сведения, почерпнутые нами о приготовлениях к кампании против Октавиана и Рима, исходят все из того же «Жизнеописания Антония» Плутарха: послушавшись советов Домиция Агенобарба, старого помпеянского пирата, ставшего другом и союзником Антония (консулом на 33 год в Риме), Антоний велел Клеопатре отправляться в Египет и дожидаться там исхода войны. Клеопатра меж тем, согласно все тому же Плутарху, взяла на себя снаряжение четверти флота для своего супруга, истратив на это двадцать тысяч талантов, а также обеспечила продовольствием и оружием всю армию Антония. «Опасаясь, как бы Октавия снова не примирила враждующих, — продолжает Плутарх, — царица, подкупивши Канидия (военачальник из свиты Антония. — Авт.) большою суммою денег, велела ему сказать Антонию, что, прежде всего несправедливо силою держать вдали от военных действий женщину, которая столь многим пожертвовала для этой войны, а затем, вредно лишать мужества египтян, составляющих значительную долю морских сил»[51].

Главное тут не в сообщении о том, что Антоний дал себя убедить Клеопатре, ибо и так «все должно было устроиться наивыгоднейшим для Цезаря (то есть Октавиана) образом», а главное в том, что Плутарх невольно выдает здесь свою сокровенную мысль: Клеопатра, пусть она даже примет участие в войне и будет препятствовать Антонию тайно договориться с Октавианом и Октавией, все равно ничего не добьется. Клеопатра платит, снабжает продовольствием армию, снаряжает флот, но достаточно консулу из Рима дать Антонию совет обойтись без нее, как тот готов идти навстречу. Как ни перестраивай тексты, как ни толкуй их по своему усмотрению, не Клеопатра определяет ход событий, все решает Антоний. Клеопатра в двойственном положении: она не желает, чтоб военные действия разворачивались без ее участия, и в то же время даже под угрозой отстранения от дел не может отказать Антонию в помощи, ибо результатом тогда будет новый компромисс Антоний — Октавиан — Октавия, тем более опасный, что действия Антония тесней сопрягаются с ее судьбой, с ее династией, нежели в ту пору, когда был заключен договор в Брундизии и было объявлено о браке Антония с Октавией.

Клеопатра, конечно, сознавала, что, беря на себя наряду с Антонием руководство войной, она тем самым оказывает ему дурную услугу, но из двух зол ей приходилось выбирать меньшее, она оборонялась от любого покушения на свой престиж, от малейшей попытки отодвинуть ее в тень, оберегала себя от легкой трещинки в отношениях с Антонием и прежде всего от разлуки, ибо, если она наступит, всякие там Ироды, все эти бдительные, тайные приспешники Октавиана тотчас примутся за дело, чтобы вбить клин между нею и Антонием. Это последнее испытание.

Чета Антоний — Клеопатра существует постольку, поскольку обстоятельства делают их союзниками и поскольку Клеопатра зорко охраняет интересы обоих.

А в Риме в конце 33 года триумвират испускает последнее дыхание, сторонники обеих партий начинают четвертый акт трагедии. Консулы, друзья Антония, вступают в должность на 32 год и Созий пользуется этим, сообщая сенату, что Антоний готов сложить с себя военные полномочия, если Октавиан последует его примеру. Намеренно отсутствующий на заседании Октавиан созывает вскоре сенат с умыслом ответить на вызов соперника и приводит с собой такое количество вооруженных приспешников, что оба консула и явные приверженцы Антония покидают без проволочки Рим и отправляются на судах в Брундизий с намерением присоединиться к своему патрону.

И тогда Октавиан обрушился на Клеопатру, утверждая, что она намеревалась покорить Рим и распоряжаться на Капитолии; одновременно он объявил: всем, кто желает стать на сторону Антония, он не станет чинить никаких препятствий. Четыреста сенаторов воспользовались предоставленной возможностью. В те самые дни два собутыльника Антония проделали путь в обратном направлении, понарассказав — и в этом можно не сомневаться — чистейшей воды ужасы про Антония и Клеопатру.

Хотя оба лагеря готовились к схватке, военные действия еще не начались. В эти первые месяцы 32 года поход Антония превращается в увеселительную прогулку. Антоний созвал весь свой двор, царей, царьков и прочих владетелей на Самос. Туда прибывают царь Верхней Киликии Таркондимот, царь Каппадокии Архелай, обязанный престолом чарам своей матери Глафиры, а также Филадельф, Аминт, Дейотар и прочие цари Малой Азии, царь Коммагены Митридат и, наконец, Богуд, тот самый мавретанский царь, чья супруга так приглянулась когда-то Юлию Цезарю. Были там и другие властители. Осторожный и дальновидный Ирод не торопился, он ограничился тем, что послал войско. На Самос созвали также актеров, фокусников, кифаредов и прочих музыкантов. Нетрудно себе вообразить, каков был концерт. Каждый старался превзойти соседа пышностью праздника и приятной изобретательностью, дни текли в атмосфере всеобщей беззаботности, весьма похожей на ту, какая существовала в путешествии, устроенном Антонием после победы при Филиппах.

Затем Антоний перенес свой двор с Самоса в Афины. И тут Плутарх сообщает: «Ревнуя к почестям, которые город оказал Октавии, — афиняне горячо полюбили супругу Антония, — Клеопатра щедрыми подарками старалась приобрести благосклонность народа. Назначив почести и Клеопатре, афиняне отправили к ней домой послов с постановлением Собрания, и одним из этих послов был Антоний — в качестве афинского гражданина; он произнес и речь от имени города. В Рим он послал своих людей с приказом выдворить Октавию из его дома…»[52].

Эта связь между событиями или, вернее, отсутствие всякой связи в рассказе Плутарха говорит о многом. Военные действия пока не начались. Может показаться, что это был еще один вызов со стороны Клеопатры, на самом же деле она лишь стремилась воспрепятствовать заключению компромисса. Однако любое действие с ее стороны давало Октавиану основание представить ее вдохновительницей военной кампании, зачинщицей гражданской смуты. Таким образом он влиял на сторонников Антония, настраивая их против Клеопатры.

Кольцо все тесней смыкалось вокруг царицы, но она была не в силах противодействовать. Единственный возможный для нее выход — не воевать. И в этом, вероятно, — причина пассивности Антония в 32 году. Но если бы даже Антонин ограничился демонстрацией силы — что он, впрочем, и сделал, — если бы даже его удовлетворил некий modus vivendi[53] в конце этого года, то все равно триумвират вот-вот уже распадется, и теперь не кто иной, как Октавиан, жаждет войны. Он использовал промедление Антония для подготовки. Он тем более хочет войны, что ощутил свою силу. К тому моменту, когда Антоний уже собрал войска, у Октавиана еще ничего не было готово. Реквизиции и налоги, к которым он вынужден был прибегнуть, возбудили в Италии величайшее недовольство, вся страна была в волнении. «Поэтому, — пишет Плутарх, — одной из величайших ошибок Антония считают промедление: он дал Цезарю время приготовиться, а волнениям — улечься, ибо пока шли взыскания, люди негодовали, но, заплатив, успокоились»[54].

Ответственность за этот вывод я возлагаю, естественно, на Плутарха. И все-таки история изготовила для Клеопатры западню. Вмешайся она в войну — у Октавиана готовы доводы, разоблачающие намерения Антония, убеди она Антония воздержаться от боевых действий, чтобы тем самым отодвинуть непоправимое, — и Октавиан тотчас получает стратегическое преимущество. Если же остаться в стороне, то она сама откроет путь к примирению, которое не может не обернуться против нее.

Отныне она для Рима враг номер один. Октавиану остается лишь объявить войну. По всей форме.

Как известно, Октавиан-политик был не слишком разборчив в средствах. Узнав от перебежчиков, что перед отъездом в Армению Антоний тайно передал в руки весталок свое завещание, Октавиан завладел этим документом. В сенате он прочитал отрывки. Там содержались распоряжения Антония по поводу детей Клеопатры, которых он назначил сонаследниками, вновь подтверждалось происхождение Цезариона и выражалась воля, чтобы тело Антония после смерти было отправлено в Александрию и покоилось в гробнице рядом с телом Клеопатры.

Эффект оказался невелик. Многие сенаторы высказывали удивление, как это можно обращаться с какими бы то ни было упреками к живому человеку в связи с его посмертной волей. Но Октавиана это не обескуражило. Он велел одному из своих приспешников составить список проступков, совершенных Антонием ради Клеопатры: тот передал ей во владение свитки пергамского книгохранилища; на одном из пиров он вскочил и, выполняя условия какого-то проигранного им спора, на глазах у гостей принялся растирать ей ноги; он позволил жителям Эфеса называть Клеопатру своей царицей, что могло означать лишь одно — эту часть Малой Азии он намеревался отдать ей во владение; множество раз, верша суд, он принимал от Клеопатры любовные послания, начертанные на ониксовых и хрустальных табличках, и читал в своем императорском кресле; однажды он внезапно прервал судебное заседание, в то время как некто Фурпий, достойный всяческого уважения адвокат, держал перед ним речь, и бросился к Клеопатре, которую проносили поблизости в носилках…

Обеспокоенные всем эти друзья Антония направили к нему Геминия, которому предстояло сказать автократору, что Клеопатра разрушает его репутацию. Стоило Геминию высадиться в Афинах, как он тотчас оказался в поле зрения Клеопатры которая подвергла его публичным унижениям, вынудив в конце концов на пиру сообщить о цели прибытия. Геминий был откровенен.

— Я вижу, ты предусмотрителен, Геминий, — холодно заметила Клеопатра, — ты сказал правду прежде, чем тебя подвергли пытке.

И Геминий проявил благоразумие, тайно удалившись вскоре после этого в Рим.

Клеопатра наблюдала, как римская партия росла, перестраивалась, набирала силу. Четыреста римских сенаторов представляли собой ядро этой партии, состоящей из неудачливых консуляров, политиканов, честолюбцев, тайных приверженцев Октавиана. Это было средоточие интриг, оппозиция царице, и к тому же — что всего серьезней — все они входили существенным элементом в окружение Антония.

По мере того как война приближалась и принятые решения становились уже необратимыми, маски спадали, иллюзии развеивались, фальшь обнажалась. Речь шла о чисто римских делах, о сведении счетов между римлянами, о кризисе римской политики. Под личиной автократора обнаружился император, под сброшенной хламидой оказалась тога. Все «фараонство» Антония слетело с него во мгновение ока, к тому же он был всего лишь фараон-консорт. Пред миром предстал один из двух властелинов Рима.

Если вдуматься, то роль Клеопатры свелась к функции жены, которая платит, плачет, закатывает сцены по поводу расходов, проверяя счета, выясняя куда идут денежки, отданные на продовольствие, снаряжение, на оснащение флота. Антоний, само собой разумеется, входит в ее положение, но делать ему это с каждым днем все трудней, переносить Клеопатру все тяжелее, Рим становится как бы ближе… Вспоминается, что характер у Октавии мягче, она больше его любит. Толпа приспешников не устает ему нашептывать об этом. Клеопатра — обуза, Октавия — это победа. Ему казалось, что путь к абсолютной власти лежит через Парфянское царство, потом он думал, что через Египет, полагал, что Александрия превратится в столицу мира, что Рим примет его с распростертыми объятиями. Рим и в самом деле готов это сделать, но при условии, что он удалит от себя Клеопатру. Антонию не устают твердить о непопулярности его соперника, молчаливое смущение сената во время чтения его завещания доказывает, что Антонию не стоит опасаться ни за своих детей, ни за Клеопатру при условии, что он подтвердит свою принадлежность Риму.

Что могла противопоставить этому Клеопатра? Стать более дерзкой, менее уживчивой, заставить почувствовать, что это она несет расходы, что это она способствовала созданию гигантской армии, что ей тоже принадлежит слово. Все оборачивается против нее, против женщины-чужестранки, дочери Востока. Она живет от отсрочки до отсрочки, напряжение все нарастает. Клеопатра парализует Антония. А ей хочется одного: пусть все ограничится демонстрацией силы, словами, пусть Антоний к ней возвратится, отказавшись от римских притязаний, поумнев в свои пятьдесят с лишним лет, пусть потратит остаток сил на укрепление их восточной империи, на гарантии для их детей и, наконец, на благополучие их собственной старости.

В те долгие дни ожидания пиршества Антония затягивались все больше, одно празднество сменяло другое, царьки старались изо всех сил. Римская клика без устали интриговала, и Клеопатра не могла, разумеется, не заметить, что существует некий сговор между Октавианом и этими римлянами, утверждающими, что именно она творит из Антония царя. Можно себе представить, как был бы верен Антоний римским обычаям, не будь он супругом царицы. Клеопатре, разумеется, известно, что Цезаря убили за то, что он желал стать восточным царем, но разве не Цезарь восторжествовал над своими врагами и убийцами в лице Антония? Кто сокрушил Брута и Кассия? Кто скажет, что автократор Антоний — не истинный царь? А Октавиан, кто он, в сущности, такой? Но Клеопатра не в состоянии высказать своих мыслей по этому поводу, опровергнуть обвинения, хотя это не более чем уловки римских риторов, политиканов, словесная пыль. Гораздо серьезнее признаки сговора между римлянами из окружения Антония и сторонниками Октавиана.

А как же иначе, если Октавиан отказался от предложения римского сената считать Антония врагом общества и в то же время не поколебался объявить Египту войну, как иностранной державе, с соблюдением всех формальностей? Октавиан ограничился тем, что высказал официально те же доводы, какие Домиций Агенобарб и прочие влиятельные римляне без конца повторяли Антонию. Октавиан лишил Антония всех его полномочий под тем предлогом, что тот передал их царице-чужеземке, и римляне из окружения Антония, неизменно осуждавшие неведение Октавиана, пришли на этот раз к выводу, что Антоний, если он не поведет войну против Рима без Клеопатры, подтвердит тем самым, что сражается с Римом в пользу чужеземной державы, поскольку личным нападкам не подвергался и ничем не затронут.

Атмосферу этого 32 года в лагере Антония можно представить себе по двум анекдотам. Первый касается того самого Деллия, который был некогда посредником между Мариамной и Александрой с одной стороны и Клеопатрой — с другой и чью красоту, как есть основания думать, Клеопатра по достоинству оценила. Так вот Деллий бежал, обвинив Клеопатру в том, что она намеревалась его умертвить. Утверждают, что Деллий заслужил ее нерасположение тем, что на пиру заявил, будто гостям приходится пить не вино, а кислятину, в то время как Сармент пьет в Риме фалернское. (Сармент, по объяснению Плутарха, «был у Цезаря (то есть, у Октавиана) один из мальчишек-любимчиков, которых римляне зовут «диликиа».)

Другой анекдот куда примечательнее. Отношения между Клеопатрой и Антонием обострились до такой степени, что Антоний поверил наговорам своих клевретов, якобы Клеопатра вознамерилась его отравить. Узнав об этом, царица в знак добрых отношений с изысканной любезностью протянула ему кубок, из которого только что отпила вина. Чтоб еще более подчеркнуть свое отношение к Антонию, она окунула в кубок один из тех цветов, которыми была убрана ее прическа. В тот момент, когда Антоний поднес кубок к губам, Клеопатра его остановила.

— Цветок отравлен. Я могла бы убить тебя в любой день, если бы только пожелала.

Такова уж история: единственные дошедшие до нас слова Клеопатры имеют отношение к отравлению, убийству, к пытке.

Если воину затевают два соперника, то и колеблются на ее грани тоже двое. Окончательный разрыв между Антонием и Октавианом произошел где-то ранним летом 33 года, а боевые действия начались лишь зимой 32–31 года, то есть примерно двадцать месяцев спустя. Историки приписывают эту отсрочку чарам Клеопатры, сдерживавшей Антония, но забывают при этом, что и Октавиан занимался интригами и кознями всю вторую половину 32 года, иначе говоря, в тот период, когда его военные приготовления были завершены.

Неразбериха нарастала всю зиму. Поскольку Октавиан объявил Египту войну, можно было ожидать, что он начнет военные действия в Малой Азии и вынудит тем самым Клеопатру вернуться в свое царство. Вместо этого полководец Октавиана Агриппа, разгромивший в свое время Секста Помпея, внезапно устремился в Грецию и высадил свои войска в Эпире. Тогда Антоний переместился на север Пелопоннесского полуострова и учредил свою штаб-квартиру на берегу Коринфского залива, в Патрах. Армии двинулись навстречу друг другу и сошлись на полпути вблизи Амбракийского (ныне — Артского) залива, где стоял в боевой готовности флот Антония. Агриппа приказал разбить лагерь на берегу. Антоний прибыл с войском позже и окружил Агриппу. Одновременно флот Октавиана блокировал залив, преградив выход флоту Антония. Таким образом каждый сковал силы своего противника. Так они и замерли.

Многие полагают, что в битве при Акции, состоявшейся 2 сентября 31 года, все решилось в один день. Нет, Акций означает фактически восемь месяцев напряженного ожидания в Амбракийском заливе и на его берегах, и все это время соперники стояли, уставясь друг на друга подобно двум фаянсовым собачкам. Октавиан, впрочем, не сдвинулся с места до самого конца. Уверяли, что он просто принял битву, навязанную Антонием, и все. Сам же не принимал никакого решения, а просто стоял и ждал. Стратегический расчет, если это в самом деле полагать расчетом, был превосходен, ибо ожидание подтачивало силы Антония и его союзников.

Возможности Октавиана и его политические преимущества за этот срок возросли. В то же время в стане Антония обострились противоречия между царьками, а также между военачальниками его армии, и ненависть к Клеопатре возросла. Клеопатра пожелала теперь вернуться в Египет. Ее больше не страшил компромисс между Антонием и Октавианом. Дело зашло слишком далеко, и она считала, что двум претендентам на высшую власть уже не помириться у нее за спиной. Но именно теперь не было возможности вернуться в Александрию, поскольку флот заперт в заливе. Самые ярые сторонники возвращения царицы высказываются за то, чтобы дать решающее сражение на суше, иначе говоря, создать ситуацию, которая вынудит Клеопатру остаться с Антонием. А сам Антоний? Он пытается примирить непримиримых. Однако ничего не добивается, восстанавливает против себя всех и при этом пьет напропалую.

Противоречия между фараоном-супругом и кандидаткой в римские царицы достигают своего апогея. Если Антоний победит Октавиана, что делать ему с этой победой? Он овладеет Римом вместе с толпой своих приверженцев, которые ненавидят Клеопатру и начнутся гонки с препятствиями к почестям и должностям. Клеопатра при этом вряд ли что-нибудь потеряет. Она укрепится в Великом Египте, захватив попутно две-три новых области. Но можно ли себе представить, что римские сторонники Антония благосклонно посмотрят на самостоятельность Египта, на независимость восточных областей, столь чреватую опасностями для Рима? Клеопатра, подчиненная Риму, такая, какой она была при Цезаре, для них куда выгоднее. Если же Антоний вздумает вдруг отправиться вслед за царицей, если победив, он пожелает, чтоб эта победа пошла на пользу его восточной империи, то реальных выгод из этого его римские друзья не извлекут. Антонию предстоит сделать выбор чисто военного характера. Дать ли ему сражение на суше, как того добиваются его приверженцы-римляне или же схватиться на море, как того требует Клеопатра? Это она, Клеопатра, дает деньги, снабжает армию, и ее слово кое-что значит.

У царьков и владетелей полно меж тем своих забот. Опасаясь, что особых преимуществ им уже не добиться, и боясь, что Клеопатра, выпутавшись из затруднений, сделается несравненно сильнее, они перебегают во вражеский лагерь и изъявляют свою покорность Октавиану.

Да и римляне — а таких немало — совершают то же самое, да еще в тот момент, когда Антоний высказывается в пользу морского сражения. Среди них даже Домиций Агенобарб и Деллий, которые покидают своего военачальника накануне битвы, и, надо полагать, оба раскрывают при этом последние планы Антония Октавиану. Впрочем, хронология большинства эпизодов туманна, и порой непонятно, что относится к 32, а что к 31 году.

Но вот мы добрались до битвы. «Любопытное сражение» — пишет об этом в своей «Клевете истории» Эммануэль Берль. — Начинает Антоний. Какова его цель? По всей видимости, прорвать блокаду. Иной замысел трудно себе представить. Ибо если речь идет об уничтожении вражеских сил, то морской бой отнюдь не исключает сражения на суше. Много раз говорилось, что Антоний колебался между обоими вариантами, но никто еще не сказал, почему один исключает другой».

В самом деле, пока шел морской бой, обе армии стояли в полной боевой готовности на берегах залива, не приступая к битве. Еще одна существенная деталь. Антоний приказал капитанам своих тяжелых судов — а это могло лишь помешать им в сражении — поднять паруса, чтобы нагнать более легкие корабли Октавиана, когда те обратятся в бегство.

Продолжение нам известно. В течение трех дней бушевала буря, на четвертый, когда утром с моря потянул бриз, тяжелые галеры Антония устремились к выходу из залива. Сражение с легкими судами Октавиана, захваченными у пиратов Секста Помпея или же построенными для борьбы с ними, походило, по описанию Плутарха, на сухопутный бой или, точнее сказать, на осаду крепостей, потому что возле каждого корабля Антония увивалось три-четыре судна Октавиана, и солдаты сражались копьями, дротиками, секирами, метали зажигательные снаряды. Кроме того, Антоний располагал еще катапультами, установленными на деревянных башнях его огромных судов.

Когда проход открылся, корабли Клеопатры устремились на парусах в открытое море.

И здесь кончается ясность. Антоний, казалось, должен был бы отдать войскам приказ начать боевые действия на суше. То же самое, вероятно, должен был бы сделать Октавиан. Но на берегу царило спокойствие. Успех не склонялся пока ни на чью сторону, и битва продолжалась в заливе и у выхода из него. Внезапно Антоний велел изменить куре флагманского корабля и бросился вслед за Клеопатрой.

У Плутарха есть на этот счет свое объяснение:

«Вот когда Антоний яснее всего обнаружил, что не владеет ни разумом полководца, ни разумом мужа, и вообще не владеет собственным разумом, но — если вспомнить чью-то шутку, что душа влюбленного живет в чужом теле, — словно бы сросся с этой женщиной и должен следовать за нею везде и повсюду. Стоило ему заметить, что корабль Клеопатры уплывает, как он забыл обо всем на свете, предал и бросил на произвол судьбы людей, которые за него сражались и умирали, и, перейдя на пентеру, в сопровождении лишь сирийца Алекса и Сцеллия, погнался за тою, что уже погибла сама и вместе с собой готовилась сгубить и его»[55]. Какова бы ни была правда, повествователю явно не хватает здравого смысла. Прежде всего, в отъезде Клеопатры или, если угодно, в бегстве (дело не в слове) не было ничего неожиданного, как раз напротив. В течение многих месяцев, даже лет, такая возможность взвешивалась в доверительных разговорах между супругами и обсуждалась на военных советах. Для чего, собственно, был нужен морской бой, если не для того, чтобы вернуть Клеопатре свободу передвижения, дать ей возможность вернуться в Египет?

И потом. В самом ли деле Антоний потерял голову, когда увидел, как удаляется Клеопатра? Не решился ли он на морское сражение лишь для того, чтобы его проиграть, чтобы выйти из борьбы, как он уже сделал десять лет назад, воюя с республиканцами, когда его флот лег на обратный курс у того же самого побережья? Что выигрывала Клеопатра с поражением своего мужа? Столько вопросов, на которые нет ответа.

Почему же Октавиан, если у него было преимущество, позволил ускользнуть сначала Антонию, а затем Клеопатре? Почему он не попытался настичь обоих? Не потому ли, что их бегство отвечало его интересам? Но тогда вся блокада превращается в уловку, решающее сражение становится сплошным фарсом.

Не одну, а множество тайн хранит в себе эта битва при Акции, которая не решила судьбу войны в связи с бегством Антония. Логика подсказывает нам: Антоний ошибся в расчетах, недооценив значение прорыва морской блокады и вознамерившись, очевидно, перенести центр борьбы на сушу. Приказ, отданный им своему полководцу Канидию присоединиться к нему на Пелопоннесе, дает все основания для этого вывода. Но почему же, в таком случае, он не начал сражаться на суше сразу? Основываясь на утраченных «Комментариях» Октавиана, Плутарх сообщает, что к вечеру после битвы при Акции Антоний, потеряв пять тысяч человек и триста кораблей в морском бою, имел еще в своем распоряжении «девятнадцать нетронутых легионов и двенадцать тысяч конницы». Октавиан, возможно, пожелал приукрасить свои успех, однако это замечание свидетельствует об отсутствии каких бы то ни было боевых действий на суше.

Волг что сообщает Плутарх об агонии армии Марка Антония:

«Немногие видели бегство Антония собственными глазами, а те, кто об этом узнавал, сперва не желали верить, (что это совершил человек), столько раз испытавший на себе и милость и немилость судьбы и в бесчисленных битвах и походах узнавший капризную переменчивость военного счастья. Воины тосковали по Антонию и все надеялись, что он внезапно появится, и выказали при этом столько верности и мужества, что даже после того, как бегство их полководца не вызывало уже ни малейших сомнений, целых семь дней не покидали своего лагеря, отвергая все предложения, какие ни делал нм Цезарь. Но в конце концов однажды ночью скрылся и Канидий, и, оставшись совсем одни, преданные своими начальниками, они перешли на сторону победителя»[56].

Приходится констатировать едва ли не систематическое уничтожение флота, а затем исчезновение армии. Что же касается Антония, то он перебрался на корабль Клеопатры, но царица отказалась его видеть, и он сидел на палубе, в отчаянии обхватив голову руками. Таковы дошедшие до нас факты.

Соблазнительно, конечно, увидеть в этом острейший кризис семейных отношений Антония и Клеопатры, самую тяжелую ссору между неукротимыми супругами, которая возникла из-за того, что Антоний, по существу, без борьбы уступил Октавиану власть над миром. Но ведь все предыдущие годы Антоний, испытывая, по всей видимости, чувство благодарности за помощь деньгами и снаряжением, был тем не менее не слишком подвержен чарам Клеопатры. Объяснение их близости, основанное на «колдовстве» Клеопатры, представляется чересчур выгодным для Октавиана, чтоб его можно было принять без обсуждении.

Более вероятным кажется следующее: если войска остались Антонию верны, то рой местных владетелей и царьков, а также знатные римляне избрали в период длительного противостояния своим господином Октавиана, и Антоний увидел себя побежденным — без армии, без друзей, одиноким полководцем, проигравшим войну, в то время как он рассчитывал, быть может, пожертвовать одним только флотом для прорыва блокады.

В отказе Клеопатры увидеться с Антонием на борту ее корабля усматривают обычно доказательство существующего между ними с некоторых пор охлаждения. Гнев царицы можно объяснить также неодобрением бегства Антония. Впрочем, толком мы ничего не знаем, и возможно всякое, вплоть до того, что бегство было задумано ими совместно, но осуществлено не по плану, и неожиданная выходка Антония погубила все предприятие.

Известно, что, когда после поражения при Акции они впервые ступили на берег близ мыса Тенар (нынешний Метапан), на юге Пелопоннеса, к ним уже присоединилось множество спасшихся после разгрома судов и что в этот момент все были убеждены: армия на суше сдерживает натиск Октавиана, причем настолько успешно, что Антоний велел Канидию перебросить солдат в Малую Азию.

Вместе с остатками своего флота Антоний направился в Ливию, где намеревался стать во главе находившегося там римского войска. Убежденный в верности акцийских легионов, он был потрясен, узнав, что не только лишился этих легионов, но и его полководец в Африке уже перешел на сторону Октавиана. Только теперь осознал Антоний весь масштаб поражения.

Клеопатра, напротив, настолько утратила всяческие иллюзии, что единственной ее целью было предупредить мятеж. Не теряя хладнокровия, она по прибытии в Александрию объявила себя триумфатором и потребовала соответствующих почестей, после чего, наводнив дворец и город солдатами, принялась за систематическое уничтожение оппозиции, которая не замедлила бы, конечно, связаться с Октавианом при первой же вести об исходе сражения. Рука у Клеопатры была тяжелая, и полумерами она не ограничилась — многие поплатились жизнью.

Восстановив террором порядок, Клеопатра принялась наполнять казну, оскудевшую после военной экспедиции против Октавиана; она забирала имущество казненных, захватывала у храмов сокровища, восстановив с помощью добытого таким образом золота и серебра и армию и флот. Заодно она погасила кое-какие долговые обязательства. Мы помним, что Антоний подарил жизнь армянскому царю, хотя тот публично отказался выразить знаки покорности Клеопатре. Теперь она велела умертвить его в узилище, не заботясь более о том, как отнесется к этому Антоний.

Прибыв в Александрию, сообщает Плутарх, Антоний «встретился с Клеопатрой, занятой большим и отчаянно смелым начинанием. В том месте, где перешеек, отделяющий Красное море от Египетского и считающийся границею между Азией и Африкой, всего сильнее стиснут обоими морями и Уже всего — не более трехсот стадиев, — в этом самом месте царица задумала перетащить суда волоком, нагрузить их сокровищами и войсками и выйти в Аравийский залив, чтобы спасшись от рабства и войны, искать нового отечества в дальних краях. Но первые же суда сожгли на суше, во время перевозки, петрейские арабы, а вдобавок Антоний выражал надежду, что сухопутные силы при Акции еще держатся, и Клеопатра отказалась от своего замысла и выставила сильные сторожевые отряды на главных подходах к Египту»[57].

Все это происходило в конце октября 31 года. Восемнадцать лет тому назад Клеопатра, любовница Цезаря, после успешно снятой осады вновь завоевала свой трон.

Не стоит, кстати, дивиться заблуждениям Антония по поводу судьбы его армии — это свидетельствует о том, что последствия поражения при Акции проявились не сразу, и ошибается тот, кто полагает, что весть о битве была для людей подобна удару молнии.

Сам факт возвращения Антония и его непонимание реального положения вещей — единственное, что нам известно о нем в эту осень и зиму. Он удалился на Фарос, в специально построенный для него на берегу моря дом, где демонстративно вел жизнь отшельника, осуждая все на свете, и особенно род человеческий.

Клеопатру не расстроили и не обескуражили эти проявления отчаяния. Она продолжала действовать так, словно Антония поблизости не было. Клеопатра отослала голову армянского царя затребовавшему ее мидийскому царю и принялась усердно хлопотать о будущем своих отпрысков, о браке Александра Солнце с маленькой мидийкой Иотапой, о восточном троне для Цезариона.

В атмосфере поражения и враждебности, когда были уже убиты или сброшены с престола цари — союзники Антония, не изъявившие своевременно своей покорности Октавиану, Клеопатра проводила принципиально новую политику, к которой начала готовиться, когда выяснила на Самосе и в Патрах, то есть непосредственно перед Акцием, что римские пристрастия Антония непримиримы с интересами Египта. Что не на кого рассчитывать, кроме самой себя, ей давно это известно. Октавиану предстоит вернуться в Италию, чтобы подавить бунт в своих легионах. Таким образом, ей суждена передышка. Клеопатра намерена воспользоваться ею. Она правит единственной средиземноморской страной, на которую не распространяется власть нового повелителя Рима. И она подвергнется в ближайшее время нападению, ибо Рим торжественно объявил ей войну. Но существуют все же некие силы вне Римской империи. Мидийский царь. Парфяне. Африка.

Роль Антония в этом? Если он и потерял голову, то Клеопатре отлично известно, что отнюдь не из-за нее, а просто потому, что он по сути не политик, он не сумел превратиться в восточного владыку и противопоставить себя Риму, он сделал ставку одновременно и на Запад и на Восток и просчитался. Можно лишь досадовать по этому поводу. В сущности, ей нравятся лишь мужчины, способные консолидировать власть. Что же прикажете думать о таком, который ее растратил? Осенью 31 года исполняется десять лет с момента их первой встречи. Канули в прошлое забавы в Тарсе, игры, празднества, когда она представала в образе богини. Сгинули надежды. Тарс, как, впрочем, и вся Малая Азия, ныне в руках Октавиана.

Минуло тринадцать лет с того дня, как погиб Цезарь. Он был бы сейчас стариком, зато в мире царило бы спокойствие, а Цезариону была бы обеспечена его империя. Она не жалеет, что сумела завоевать Антония, что сохранила его для себя. Когда она была на вершине власти, когда ее уж величали царицей царей и будущее ее потомков казалось обеспеченным, дела вдруг пошатнулись. Впрочем, не все еще потеряно.

Потерян лишь Антоний.

У Клеопатры сохранилась большая армия, боеспособность которой она только что проверила в Аравийской пустыне, где Ирод, предводительствуя своим войском, приготовленным якобы в помощь Антонию, использовал его для сведения давних счетов с царем Малхом. Египетский военачальник Афенион врасплох напал на Ирода и разгромил его. Одновременно Иудею опустошило страшное землетрясение, унесшее более тридцати тысяч человеческих жизней. Клеопатра может свободно вздохнуть. Злейший враг повержен.

Тем не менее Антоний сохранил свою былую веру в Ирода и послал даже к нему посланцем Алекса, доверенного человека, который оказался, кстати, и доверенным лицом Клеопатры. Однако Алекс прибыл в Иудею в тот самый момент, когда Ирод уже принял решение перейти под покровительство Октавиана, что, однако, не помешало Октавиану отдать впоследствии приказ о его казни. Нелегко было Ироду вымолить себе прощение у Октавиана, но, когда он воспрепятствовал отряду гладиаторов отбыть в Египет, ему это удалось. Вскоре Ирод восстановил свою армию и повел успешную войну с арабами.

Весной 30 года до Клеопатры дошли вести, что поверженный Ирод уже окреп, что он без огласки перешел в лагерь Октавиана и что сам Октавиан прибыл на Родос с целью возглавить кампанию против Египта.

Антоний выходит из оцепенения. Он, очевидно, наконец постиг размеры катастрофы и примирился с нею. Плутарх полагает, что это случилось в ту минуту, когда Канидий доложил ему, что оставленная под Акцием армия исчезла. Антоний получает также сообщение, что его старый друг Ирод примкнул к Октавиану. Едва ли не в тот же самый день ему передают личное письмо Ирода, где тот советует ему как можно скорее отделаться от Клеопатры, если он желает спастись.

Странное все-таки это явление и малоизученное — быстрая деградация Антония, начавшаяся летом 33 года, когда он объявил о своем разрыве с Октавианом. Историки и хроникеры античного мира описали эти события в свете их развязки, поддержав тем самым культ Октавиана-Августа, идеализировав и обожествив его образ. Но это еще не объяснение. И еще менее соответствует фактам легенда о колдовском даре Клеопатры. Ход событий заставляет полагать, что Антоний, оказавшись между римской партией, с одной стороны, и египтянами — с другой, потерял ориентировку, стал игрушкой в руках интриганов из собственного окружения и в конце концов сделался жертвой заговора Октавиана. Он не проявил воли к борьбе в преддверии Акция.

Покинув свое пристанище на Фаросе в вернувшись в Александрию в обличье кающегося мужа, он умоляет Клеопатру простить ему его ошибки. И все становится на свои места. Мир вокруг рушится, империя разваливается на части, всюду хаос, ужас, смерть. Но настал тот час, когда супруги позабыли свои честолюбивые замыслы, когда Клеопатра ощутила себя сорокалетней женщиной, которая борется с судьбой и поглощена лишь мыслью о спасении своих детей, когда Антоний почувствовал прежнюю потребность погрузиться без остатка в пиры, празднества, оргии — этот час наступил, и они вновь становятся супружеской четой. Ему, римлянину, кажутся невыносимыми строгие рамки старой республики, он, подобно Цезарю, упивается абсолютной властью восточного деспота, а ей, последней представительнице династии Лагидов, не хочется жить иначе, как нарушив прежние кровосмесительные игры своей семьи и отказавшись от римского диктата, определяющего права наследования. Оба достигли того, о чем мечтали: стали самими собою. Теперь, когда все погибало, они судорожно уцепились за ту основу, которая составляла фундамент античного общества, за семью, построенную ими вне традиционных законов. Они стали супругами. Они решили сообща воссоздать то, что было изобретено ими десятью годами ранее, воскресить в очаровании александрийской весны «Союз неподражаемых», но уже в новом его варианте, играя на этот раз со смертью, которая медленно приближалась к ним в гипнотизирующем обличье Октавиана, они, играя греческим языком — языком их любви, заменяли «амиметобиой» — «неподражаемо живущие» — на «сюнапотанумеыой» — «умирающие вместе».

Но это, однако, не означает, что Клеопатра примирилась в душе с поражением. Она наблюдает за развитием событий и вникает в планы Октавиана. Ей хочется опьянить себя увеселениями, тем более что это доставит радость александрийцам и можно будет еще понадеяться на их мятеж, на их порыв к независимости, их желание схватиться с римлянами, которое столь ярко проявилось в борьбе с Цезарем и которое теперь, к сожалению, угасло.

Поводов для увеселений хватало. Но лучший вызов судьбе — это, конечно, торжественное празднование зрелости Цезари она. Не означало ли это, что ему, подобно Аитиллу, старшему сыну Антония и Фульвии, тоже исполнилось четырнадцать лет, а может, ему было тогда семнадцать, и он достиг возраста, когда римские мальчики облекаются в мужскую тогу?

Это был праздник общего опьянения, превративший Александрию в пляшущие сутками толпы. Антоний предстал подлинным автократором, божеством, Дионисом. Клеопатра, участвуя в торжествах, думала, надо полагать, о будущем. Раз Цезарион достиг соответствующего возраста, значит, согласно египетскому обычаю, он приобретает мужские права на троне. Следовательно, у нее есть возможность сделать вид, будто ее регентство завершилось, и тогда она противопоставляет Октавиану сына Цезаря, законно занявшего египетский престол. Из всех ее планов, построенных после Акция с намерением сохранить жизнь старшего сына, этот не был ни самым абсурдным, ни самым далеким от осуществления. Речь шла о том, чтоб спасти то, что еще можно было спасти: жизнь сына, собственную жизнь. Кто знает, может, династия Цезариона даст серьезные гарантии Октавиану, — с римской точки зрения, разумеется. Чем рискует при этом Октавиан, ставший единственным повелителем Рима?

Нужно было спешить. Ирод уже изъявил Октавиану свои верноподданнические чувства, он предстал перед ним без знаков царского достоинства, раскаиваясь в дружбе с Антонием и сообщая одновременно, что он подговаривал последнего убить Клеопатру. Октавиан торжественно вернул ему трон. Мало того, высадившись вместе с Иродом в Иудее, он в сопровождении пышной свиты направился вместе с ним к египетской границе.

Клеопатра отлично поняла, чем ей это грозит, — и выставленная напоказ дружба, и намек на будущее вторжение.

Октавиан объявлял ей войну от имени Рима, и тут не исключался, может быть, компромисс, но Ирод мстил, расплачиваясь за прошлое, и был беспощаден. Клеопатра старалась когда-то изо всех сил не допустить его к трону, участвовала в заговоре его родичей, унижала его, будучи на вершине власти. В ту пору он не осмелился ее убить. Теперь оснований сдерживаться у него не было.

Что делать, надо вновь попытать судьбу и поставить все на одну карту, попробовать договориться с новым повелителем Рима, пусть даже ценой уступок, ценой унижения женщины и царицы. Клеопатра делала Октавкану всякого рода предложения, оказывала знаки внимания. Она уверяла, будто готова передать бразды правления Цезариону, а сама отойдет от всех дел. Чтобы доказать свои намерения повторить судьбу Лепида, одного из прежних триумвиров, ставшего простым гражданином, она в знак покорности отослала Октавиану свой скипетр и корону.

Она уговорила Антония присоединиться к ней в этом деле, и автократор тоже пообещал уйти из публичной жизни и поселиться в Афинах. Любопытно, что, сообщая Антонию о своем решении, Клеопатра о скипетре и короне умолчала. Предложение Антония Октавиан оставил без внимания, а Клеопатру уведомил, что не откажет ей ни в одном из ее справедливых требований при условии, что она умертвит Антония или, по крайней мере, изгонит его из Египта.

Получив этот ответ, Клеопатра, наверное, вспомнила о том совете, какой несколько месяцев тому назад Ирод давал в связи с нею Антонию. Однако ей казалось, что враги действуют против нее порознь, не согласуя свои усилия. Ей хотелось уцепиться за соломинку, и Октавиан дал царице надежду. Впрочем, как недавно Антоний, так и она отказалась убить своего супруга или же выдать его врагам. Главное для Октавиана заключалось сейчас не в том, чтоб нанести им удар, а в том, чтоб их, спаянных общей бедой, разъединить. Антоний сейчас не представлял собой ровным счетом ничего, он был одним из двух бывших соправителей Рима; побежденный, он полностью утратил власть и все больше погружался в трясину хмельных увеселений. Клеопатра решила тайно возобновить переговоры.

Октавиан отправил к ней посланца, одного из своих вольноотпущенников по имени Тирс, про которого Плутарх пишет, что это был «человек весьма смышленый и сумевший самым убедительным образом говорить от имени молодого императора с надменною и непомерно гордившейся своей красотою женщиной»[58]. Царица хорошо его приняла и беседовала с ним долее, чем со многими другими, оказав ему почести столь значительные, что Антоний это заметил, оскорбился и заподозрил, что Клеопатра втайне от него что-то готовит. Он взялся за посланного всерьез, велел его схватить, хорошенько отхлестать плетьми и в таком жалком виде отправить обратно к Октавиану, объяснив, что Тирс привел его в раздражение своим высокомерием и что если Октавиан затаил в связи с этим против него обиду, пусть схватит поблизости вольноотпущенника Антония, подвесит за ноги и отхлещет так, чтоб никто не остался внакладе.

«Желая рассеять его подозрения, — продолжает Плутарх, — Клеопатра после этого случая ухаживала за ним с удвоенным усердием»[59]. Это усердие было столь велико, что собственный день рождения она справила в скромной и будничной обстановке, как, впрочем, и пристало в ее трудном положении, зато день рождения супруга велела отметить с обычной пышностью и великолепием, расточительствуя при этом под стать Антонию, и потому «многие из приглашенных, явившись на пир бедняками, ушли богатыми»[60]. У Клеопатры из головы не шло предложение Октавиана, ей все время казалось: не утрачена еще возможность договориться. Клеопатра отреклась от привитых ей с юности принципов борьбы за жизнь. Октавиан одержал верх. Он стал властелином, единственным властелином Рима. Египет он превратит отныне в провинцию Рима. Одно лишь могла еще спасти Клеопатра: свою собственную жизнь, жизнь Антония и детей. Надо было найти приемлемые для Октавиана гарантии, а времени было в обрез. Октавиан пересек уже границу между Сирией и Египтом, впустив заодно в страну Ирода. Еще одна римская армия прибывала меж тем в Триполитанию (северо-западная Ливия). Если бездействовать, ее осадят в Александрии, а затем закуют в цепи, как сестру Арсиною, с тем чтоб Октавиан достойно отпраздновал свой триумф в Риме. И еще неизвестно, умертвят ее после этого или нет.

Узнав, что армия Октавиана выступила из Киренаики, Антоний посадил войска на корабли и направился к границе. Он верил еще, вопреки очевидности, в свою власть над ветеранами, которые вчера состояли у него под началом, а сегодня подняли против него оружие. Он направился к захваченной противником крепости, не страшась стрел, в одиночку, чтоб обратиться к солдатам с речью. Но попытка не удалась. Трудно сказать, как отнеслись бы легионеры к предполагаемому обращению Антония, ибо начальник гарнизона велел заглушить голос Антония музыкой.

Последовавший затем бой был жестоким, но не дал преимущества ни одной из сторон. Антонию пришлось возвращаться на судах, которые у него еще остались. В Александрии он узнал, что, пока он сражался на западе, Пелусий, восточные ворота Египта, был без боя захвачен Октавианом, потому что комендант распахнул перед ним ворота. Отсюда лишь шаг до предположения, будто Пелусий велела сдать Клеопатра. Во всяком случае, такие подозрения, может быть, под влиянием слухов, появились у Антония. Клеопатра, чтоб оправдаться, передала в руки Антония жену и детей коменданта крепости, заявив, что он может делать с ними все, что ему заблагорассудится.

Что же до непосредственных сношений Клеопатры с Октавианом, то Плутарх рассказывает нам вот какую любопытную историю: «Клеопатра… приказала перенести все наиболее ценное из царской сокровищницы — золото, серебро, смарагды, жемчуг, черное дерево, слоновую кость, корицу — к себе в усыпальницу; это было высокое и великолепное здание, которое она уже давно воздвигла близ храма Исиды. Там же навалили груду пакли и смолистой лучины, так что Цезарь, испугавшись, как бы эта женщина в порыве отчаяния не сожгла и не уничтожила такое громадное богатство, все время, пока подвигался с войском к Александрии, посылал ей гонцов с дружелюбными и обнадеживающими письмами»[61]. Во второй половине июля под стенами Александрии появился Октавиан. Конница Антония немедленно его атаковала, обратила противника в бегство и преследовала вплоть до лагеря. Окрыленный успехом, Антоний вернулся к Клеопатре победителем и представил ей одного из военачальников, который особенно отличился, с просьбой дать ему награду. Клеопатра подарила воину золотой панцирь и шлем, но тот в ближайшую же ночь перебежал к Октавиану, решив, очевидно, что лучше сохранит свое сокровище в другом стане.

Удача заставила Антония пойти на крайность: несколько дней подряд он забрасывал лагерь Октавиана стрелами с записками, обещающими крупное вознаграждение тем, кто перейдет на его сторону, он вызывал Октавиана на единоборство — но все тщетно. Единственное, чего он добился, был отказ Октавиана от поединка: тот сказал, что у Антония будет еще много способов покончить свои счеты с жизнью.

Антоний решился на сражение. Он расположил свои войска таким образом, чтобы иметь возможность напасть на Октавиана с моря, сохраняя при этом свободу маневра на суше. Завершив приготовления, Антоний по традиции устроил пиршество. Собственно, это была уже оргия. Он пил и призывал собутыльников последовать его примеру, меланхолично убеждая их ни в чем себе не отказывать, ибо «еще неизвестно, — добавил он, — будете ли вы завтра служить мне или смените своего хозяина, а я превращусь, быть может, в бездыханное тело». Увидя, что растерянность вокруг растет, Антоний попытался сгладить впечатление и заметил, что не решился бы на битву, не будь убежден в победе. С этим Плутарх связывает следующую легенду: «Около полуночи…. среди унылой тишины, в которую погрузили Александрию страх и напряженное ожидание грядущего, внезапно раздались стройные, согласные звуки всевозможных инструментов, ликующие крики толпы и громкий топот буйных, сатировских прыжков, словно двигалось шумное шествие в честь Диониса. Толпа, казалось, прошла чрез середину города к воротам, обращенным в сторону неприятеля, и здесь шум, достигнув наибольшей силы, смолк. Люди, пытавшиеся толковать удивительное знамение, высказывали догадку, что это покидал Антония тот бог, которому он в течение всей жизни подражал и старался уподобиться с особенным рвением»[62].

Толкование чуда не вызывает сомнений. Дионис, которого глубоко почитал Антоний и с которым стремился себя отождествить, покинул его, перейдя к Октавиану.

Когда на следующее утро Антоний стал наблюдать, как разворачивается его флот, которому предстояло сразиться с флотом Октавиана, он обнаружил, что его корабли при сближении с судами неприятеля ограничиваются салютом, на что суда Октавиана также отвечают салютом, и вскоре на месте предполагаемого сражения явился единый флот, устремившийся на Александрию. Антоний бросился к коннице. Но и та перешла уже на сторону Октавиана. Пехота продержалась немногим долее.

Внезапно его осенила догадка, ему стала ясна причина того, что произошло в Пелусин и повсюду. Клеопатра велела своим войскам не сопротивляться Октавиану. И Антоний бросился в город и стал орать, что Клеопатра предала его в той самой войне, которую он ради нее затеял.

Клеопатра, прячась от его гнева, бежала в гробницу, которую построила для себя. Запершись там, она послала сообщить Антонию, что ее уже нет в живых.

Антоний решил, что Клеопатра покончила с собой, не пережив его поражения. Он ощутил бездоказательность своих подозрений и пришел к мысли, что она, женщина, указывает дорогу ему, мужчине.

— О Клеопатра, — воскликнул он, — я не перенесу горести разлуки с тобой, скоро мы вновь встретимся. Позор мне: меня, великого военачальника и императора, превзошла своим великодушием и мужеством женщина!

Подобно многим другим властителям своего времени, Антоний заранее предусмотрел способы самоубийства, и драматические события последнего времени лишь способствовали его приготовлениям. При нем неотлучно находился раб, обязанный убить его, если возникнет такая необходимость. Этот раб по имени Эрот, тезка бога любви, услышав приказ исполнить свой долг, выхватил меч, направил его, казалось, на хозяина, но, отвернувшись, внезапно, пронзил самого себя и упал замертво к ногам Антония.

Тому пришлось закалываться собственноручно, но нанести себе смертельной раны он не смог. Он рухнул без чувств на ложе, а когда пришел в себя, узнал, что Клеопатра еще жива и что она велела слугам доставить Антония к себе.

Увидав из окна наглухо запертой гробницы процессию слуг, несущих на руках истекающего кровью Антония, Клеопатра не попыталась открыть дверь, но из прорезанного в вышине окна спустила цепи и веревки, которыми обвязали Антония. Затем с помощью двух служанок, находившихся вместе с нею в усыпальнице, Клеопатра втащила супруга наверх. «Залитого кровью, — сообщает Плутарх, — упорно борющегося со смертью, поднимали его на веревках, а он простирал руки к царице, беспомощно вися в воздухе, ибо нелегкое то было дело для женщин, и Клеопатра, с исказившимся от напряжения лицом, едва перехватывала снасть, вцепляясь в нее что было сил, под ободряющие крики тех, кто стоял внизу и разделял с нею ее мучительную тревогу»[63]. То была самая неожиданная и мучительная ловушка из всех, что расставила ей судьба. Конечно, за спиной Антония Клеопатра пыталась договориться с Октавианом, такой всегда была ее политика: опасаясь переменчивой фортуны, она избегала открытой схватки. Возможно, в этом сказалась женская психология, не знаю. Всю свою жизнь Клеопатра предпочитала дипломатию и переговоры борьбе, так бывало даже тогда, когда ее женские чары оказывались бессильны, вспомним хотя бы эпизод войны Антония и Октавиана с Брутом и Кассием. Впрочем, это не мешало ей проливать кровь в иных обстоятельствах, и об особой ее чувствительности говорить не приходится. Добавим к этому, что на исходе борьбы Антония с Октавианом у Клеопатры были веские основания сомневаться в мудрости, попросту говоря, в здравом смысле своего супруга, может быть, даже в его мужестве. Тот сложный процесс, который привел к Акцию, а также увертки Антония, его нерешительность, его бегство с места сражения — все это, с точки зрения Клеопатры не свидетельствовало о наличии духовных сил, о политических или военных способностях, а лишь говорило о том, что он замкнулся в мире собственных заблуждений, отказываясь верить в сокрушительность поражения, убежденный, как на границе Киренаики, так и под стенами Александрии, что достаточно его присутствия, его голоса, чтоб его бывшие легионеры к нему вернулись. Нет, он не Цезарь, Клеопатра знала это, поняла это лучше всех остальных. Но у них было так много общего — проведенные вместе годы, дети, увеселения в Тарсе, празднества во время их первого пребывания в Александрии, и потом еще слава, могущество их последнего союза. Потом они рассорились, ибо Антонию понадобилось выяснять отношения, а потом произошло худшее: желая остудить его гнев, заставить взглянуть на положение без лишних эмоций, она пошла на хитрость и толкнула Антония к самоубийству.

Клеопатра не подозревала, что Антоний так от нее зависим. И вот она одинока, без поддержки, перед лицом врага, рядом с умирающим мужем, которого ей принесла в этот знойный до изнеможения час в один из последних дней июля и которого она втянула наверх, в свою гробницу, превращенную в крепость. Впервые в жизни Клеопатра была сломлена. Ее охватило отчаяние. Она не потеряла голову в девятнадцать лет, когда заговор, устроенный ее младшим братом, вынудил ее бежать из дворца, не смутилась семью годами позже, когда после убийства Цезаря оказалась одна во враждебном Риме, не растерялась после поражения при Акции. Однако последнее испытание ее сокрушило. Тут смешалось все: ужасная неожиданность, безжалостная угроза, которая над ней нависла, растерянность при виде агонии любимого человека. На Клеопатру нашло безумие, она разорвала одеяния, разодрала ногтями лицо и грудь, невольно выражая тем самым свою скорбь, весь ужас своего траура, мистический страх перед смертью.

В этой гробнице она стала простой женщиной своего времени, рядом с мужчиной, который ее любил и который умирал теперь из-за ее просчета; она смывала кровь с его лица, называя его своим мужем, своим императором, будто тем могла возродить их великое прошлое, то счастье, которое они друг другу дарили. Ни с чем не сравнимый момент в жизни Клеопатры, когда она уже не царица, когда она отказалась от навязанной Лагидами роли, когда не взвешивает каждый жест, каждое слово, когда ограничения между нею и Антонием, налагаемые царским саном и этикетом, внезапно пали.

И Антоний заговорил. Он слегка оживает. Он просит вина. Это внушает надежду. Быть может, ей удастся спасти его жизнь без позора и унижения. Впрочем, речь не о том, что мы называем жалостью. Не был ли он самым славным, самым победоносным, самым могущественным человеком на земле? И если его победили, то римлянин одолел римлянина, и он не смалодушничал, он боролся.

Антоний умер как раз в тот момент, когда у гробницы появился посланец Октавиана.

Узнав о смерти Антония, Октавиан пролил приличествующую случаю слезу. Попутно он прочитал друзьям отрывки из своей переписки с Антонием, «чтобы они убедились, — по словам Плутарха, — как дружелюбно и справедливо писал он и с какою грубостью, с каким высокомерием всегда отвечал Антоний»[64]. Поспособствовав таким образом утверждению своего доброго имени в глазах современников и потомков, Октавиан отправил к Клеопатре для переговоров Прокулея, того самого, что прибыл к подножию гробницы в минуту смерти Антония. Он велел своему посланцу доставить Клеопатру живой, чтобы ее можно было провести в триумфальном шествии в Риме.

Любопытно, что Антоний успел перед смертью дать Клеопатре совет довериться Прокулею. Но Антоний сделал это напрасно, а Октавиан слишком понадеялся на красноречие своего посланца. Клеопатра отказалась впустить его в гробницу. Прокулей ограничился переговорами, прославляя доброту и милосердие Октавиана и не скупясь на обещания.

В этих трагических переговорах Клеопатра не требовала ничего для себя лично. Она просила лишь ручательства, что египетский трон перейдет по наследству к ее детям. В душе Клеопатры, надо полагать, произошел перелом. Весной она еще могла, мечтая о власти, цепляться за Цезариона, вступавшего в пору зрелости. Но сейчас она помышляла лишь о будущем династии. Себя она в расчет не принимала. Единственный козырь в переговорах с Октавианом — это возможность распорядиться собственной жизнью по своему усмотрению. Однако Октавиан стремился лишить ее этого преимущества. Он посылает следом другого приближенного, Галла, который тоже вступает в переговоры, тоже не скупится на обещания и вовлекает Клеопатру в дискуссию, в то время как Про-кулей приставляет лестницу с противоположной стороны усыпальницы, где находится то самое окно, через которое царица и ее служанки втянули наверх умирающего Антония. Хитрость удается. Прокулей врывается в комнату Клеопатры и успевает выхватить у нее из рук кинжал, которым она пыталась заколоться.

— Клеопатра, — взывает он к ней, — ты поступаешь так не только во вред себе, но и во вред Цезарю, ты лишаешь его возможности явить великую доброту в милость и даешь оружие в руки хулителям этого великодушнейшего и добрейшего из всех властителей, будто он безжалостный зверь, которому следует отказать в доверии.

Последующие события дадут всему свою оценку. Возможно, Прокулей верил в то, что говорил, возможно, в присутствии других римлян ему не оставалось ничего иного, как выполнять доверенные ему наказы. На всякий случай он без лишних церемоний удостоверился, не прячет ли она яд в складках одежды. Впрочем, Октавиан не замедлил дать царице первое доказательство своего великодушия, дозволив ей распоряжаться на похоронах Антония, хотя многие цари, властители и военачальники домогались этой чести; Клеопатра получила возможность сделать все по своему усмотрению.

Когда погребение совершилось, она решила умереть. Еще в момент смерти Антония она, как мы помним, в приступе отчаянья разодрала ногтями грудь, и теперь раны воспалились и объявилась сильная горячка. Посовещавшись со своим врачом Олимпом, Клеопатра решила под предлогом ограничений в пище, предписанных ей в связи с болезнью, уморить себя голодом.

Узница, она была теперь никто, она ничего из себя не представляла. Она заранее позаботилась, чтоб Цезариона отослали в Беренику — город, основанный ее пращуром на берегу Красного моря. Там он либо дождется, когда Октавиан вернет ему трон, либо, при неблагоприятных обстоятельствах, отправится морем в Индию в надежде на лучшие времена. Так он по крайней мере сохранит жизнь. Остальные дети пребывали во дворце под надзором воспитателей. Тут Клеопатра была бессильна. Возможно, Октавиан в ближайшее время повелит солдатам убить их, как он это уже сделал с Антиллом, старшим сыном Антония и Фульвии. Теперь ничто от нее не зависит. В прошлом она достигла таких высот, какие до сих пор женщине были недоступны. Одна из дочерей властителя вассального царства, она стала царицей, более того, царицей царей. Она бросила вызов Риму и восстановила Великий Египет предков, превратила Александрию в столицу мира. Ей не удалось оторвать Антония от Рима, и он потерпел неудачу. Ну а если бы Антоний победил, что тоже вполне могло случиться, разве можно было бы тогда исключить, что римляне не убили бы его, как они убили Юлия Цезаря? Он не мог быть в одно и то же время и повелителем Рима и супругом Клеопатры. Значит…

Рождение Цезариона направило ее жизнь в другое русло. Трудно предположить, кем в эти мгновения представлялся Клеопатре Цезарион: сыном Цезаря, сыном Антония, сыном кого-либо из ее любовников или же просто неведомым юношей. В голодном бреду у нее было время для размышлений. Судьба послала ей наследника Цезаря, официально призванного в этом качестве Антонием и ею, и теперь важно было предугадать, что намеревается сделать Октавиан с ее старшим сыном. И здесь тайна, окружающая рождение Цезариона, попадает в орбиту моральных принципов, провозглашенных Брехтом в «Кавказском меловом круге». Сейчас, на грани смерти, Клеопатра несомненно мать Цезариона, и Цезарион несомненно сын Цезаря, ибо так предначертано роком, ибо будущее Клеопатры — не будем иметь в виду смерть, которой она жаждет, — строится на мыслях об этом юноше и о том, что его ожидает.

Когда жизнь была уже на исходе, в гробнице появился посланец Октавиана, который заявил, что его повелитель не так наивен и отлично понимает, что Клеопатра намерена уморить себя голодом. Цезарион, кстати, вернулся в Александрию, доверившись своему воспитателю Родону, который убедил его, что Октавиан собирается отдать ему царский венец. Таким образом, все сводится к простой вещи: если Клеопатра покончит с собой, Октавиан предаст ее детей позорной смерти. «Угрозы эти, — пишет Плутарх, — словно осадные машины, сокрушили волю Клеопатры, и она подчинилась заботам и уходу тех, кто хотел сохранить ей жизнь»[65]. Вскоре исследовало посещение Октавиана. Достойный распространитель мифов времен Римской империи Кассий Дион изобразил в этом месте невероятную сцену обольщения, представив добродетельного Октавиана в конце концов в роли победителя. Мы видим Клеопатру в одном из самых роскошных залов ее дворца, на пышном ложе, предусмотрительно задрапированную в скромный хитон, который оттеняет ее красоту, не противореча, однако, трауру. Прижимая к груди письма, посланные ей когда-то Цезарем, она порхнула навстречу юному Октавиану, едва тот переступил порог, и воскликнула: «О господин мой! Боги дали тебе власть, которой меня лишили. Взгляни! Взгляни на этот портрет. Это Юлий Цезарь, твой отец. Он посещал меня здесь и посещал часто…» и т. д. и т. п. Чего только она не говорила. «Дорогой Цезарь (покойный), ты ж из в этом юноше (Октавиане)». После чего читатель, разумеется, ожидает падения Октавиана. Но он холоден как лед. Он отводит глаза от взгляда искусительницы, он нечувствителен к ее чарам. «Успокойся, женщина! Никто не причинит тебе зла». Римская империя спасена!

А вот как ту же сцену передает Плутарх, который, как мы уже не раз замечали, не питал особой слабости к Клеопатре, но родился, однако, двадцать четыре года спустя после описываемых событий, то есть на столетие раньше Кассия Диона, известного восхвалитсля времен поздней Римской империя:

«Она лежала на постели, подавленная, удрученная, и, когда Цезарь (т. е. Октавиан. — Ред.) появился в дверях, вскочила в одном хитона и бросилась ему в йоги. Ее давно не прибранные волосы висели клочьями, лицо одичало, голос дрожал, глаза потухли, всю грудь покрывали еще струпья и кровоподтеки, — одним словом, телесное ее состояние, казалось, было ничуть не лучше душевного. И однако ее прелесть, ее чарующее обаяние не угасли окончательно, ко как бы проблескивали изнутри даже сквозь жалкое это обличие и обнаруживались в игре лица»[66].

Истощенная борьбой и поражением, обреченная на жизнь угрозой гибели своих детей, эта сорокалетняя женщина собирает все свои силы, чтобы вступить в последнее единоборство с мужчиной, который, будучи на шесть лет моложе, явился перед ней во всем блеске и могуществе победы.

Клеопатра стала объяснять свои побуждения, извиняться и оправдываться, ссылаясь при этом на тот страх, который якобы внушал ей Антоний. Октавиан не сулил ей никаких выгод, да на это и не приходилось рассчитывать. Он, как и Антоний, был римлянином, она — чужеземкой, и он пустился с ней в переговоры, статья за статьей, пункт за пунктом. Это была отнюдь не сцена соблазнения, но беседа, предназначенная Октавианом для потомков, это было дополнение к слезам, пролитым по поводу гибели Антония — того самого человека, смерти которого он еще в апреле требовал от Клеопатры.

Клеопатра поспешно отказалась от спора, в который ее вовлекали. Стала умолять Октавиана простить ее, заговорив о том, как боится смерти и как ей хочется теперь жить. Зная, что по-настоящему волнует Октавиана, она вручила ему список своих драгоценностей. В этот момент, однако, один из ее казначеев как бы невзначай оказывается подле Октавиана, он пользуется случаем показать новому господину свое усердие и заявляет, что список неполон.

Тогда Клеопатра набрасывается на слугу, вцепляется ему в волосы и бьет кулаком по липу. Октавиан со смехом разнимает их, и царица принимается горько сетовать на подлость слуги.

— Эти драгоценности предназначены, Цезарь, отнюдь не для того, чтоб мне ими украшаться. Сам видишь, в каком я состоянии. Это мои скромные дары твоей сестре Октавии и Ливии, твоей жене. Может, благодаря их заступничеству ты будешь милосерднее ко мне…

Когда Октавиан покидает гробницу, Клеопатре кажется, что она одержала победу. Октавиан поверил, что она цепляется за жизнь. Чтоб подбодрить ее, он даже разрешил ей оставить те драгоценности, которые она пыталась утаить, — остальное-то он взял — и заверил ее в своем расположении.

Клеопатра добилась чего хотела. Следили за ней теперь уже не так строго. Сам того не сознавая, Октавиан обнаружил свои замыслы. По всем его словам и посулам было ясно: он во что бы то ни стало стремится сохранить ей жизнь даже после того, как завладел ее сокровищами. А это могло означать лишь одно: он желает, чтоб она прошла в цепях в его римском триумфе, он рассматривает Египет как завоеванную страну. Сохранит ока при этом жизнь или нет, на судьбе ее детей это не отразится. Итак, посулы Октавиана предвещают лишь унижения.

Клеопатра прикинулась, будто спокойна, будто хочет жить. Казалось, она во всем положилась на Октавиана, в действительности же лишь хотела удостовериться в своих подозрениях. Среди любимцев Октавиана был юноша по имени Корнелий Долабелла, его расположение к царице простиралось так далеко, что он обещал сообщить ей о планах Октавиана на ее счет, как только что-либо станет известно. 28 августа Долабелла тайно донес, что Октавиан поедет через Сирию в Рим и что туда же через три дня после его отъезда отправят ее вместе с детьми.

Тут Клеопатра вспомнила, что после смерти Антония еще не были принесены последние жертвоприношения, и попросила, чтоб Октавиан оказал ей честь к дозволил самой выполнить обряд у могилы. Октавиан не мог отказать ей в этой милости. И Клеопатра вместе со своими женщинами отправилась в носилках к гробнице.

Постенав у могилы, она велела, согласно обычаю, возложить к ее подножию гирлянды и букеты цветов, затем распорядилась приготовить купание и обед. Меж тем возле усыпальницы появился крестьянин с корзиной, наполненной смоквами. Солдаты хотели было остановить его, но он со смехом стал угощать их плодами, и его пропустили. Клеопатра написала на табличках послание Октавиану, запечатала, отослала и затем велела всем, кроме двух женщин, покинуть гробницу и запереть вход.

Она облеклась в царские одеяния и возлегла на золотое ложе в зале. Когда после поражения при Акции Клеопатра всячески добивалась восстановления военного могущества и готовилась к побегу, она изучала способы самоубийства, заставляя палачей испытывать бывшие в ее распоряжении яды на приговоренных к смерти преступниках. Еще тогда она выбрала укус аспида. Клеопатра раздразнила спрятанную в корзине со смоквами змею и протянула к ней руку. Голова, как она и ожидала, стала тяжелой-тяжелой, от внезапной дремы оцепенели члены. Царица успела лишь ощутить, как на лице проступил пот.

Получив послание Клеопатры, Октавиан поспешил направить к гробнице солдат. Тело Клеопатры стало уже коченеть, Ирада, одна из ее служанок, простерлась замертво у ног госпожи, другая, Хармиона, еще живая, поправляла диадему, сползшую со лба Клеопатры.

— Прекрасно, Хармиона, — заметил с иронией один из центурионов Октавиана.

— Прекрасно. И как это приличествует царице, наследнице стольких царей.

Тут она рухнула наземь.

Октавиан был игроком высокого класса. Он предоставил Клеопатре ту милость, о которой она просила в своем послании, и с царскими почестями похоронил ее рядом с Антонием. Ирада и Хармиона тоже удостоились почетных похорон, после чего Октавиан воздал должное мужеству и величию царицы- Затем он приказал убить Цезариона и велел изготовить статую, изображавшую Клеопатру в тот самый момент, когда ее жалит змея, с тем чтобы царица хотя бы в таком виде предстала в его римском триумфе.

Октавия присоединила к своим детям шестерых детей, оставшихся от Антония, в том числе троих младших от Клеопатры. Клеопатра Луна единственная среди них, чей жизненный путь нам известен. Октавиан выдал ее замуж за Юбу, царя Нумидии и Мавретании, а внучка Клеопатры, Друзилла, стала женой Феликса, прокуратора Иудеи времен Нерона, того самого Феликса, против которого выступил с обличениями апостол Павел.

Известно также, что на долю одной из дочерей Антония и Фульвии выпала редкая честь быть одновременно бабушкой императрицы Мессалины и императора Нерона и что одна из дочерей Антония и Октавии была матерью императора Клавдия, бабушкой императора Калигулы и императрицы Агриппины, то есть прабабушкой Нерона.

Слишком рискованно, конечно, черты этого доблестного потомства выводить из характера одного только Антония, основателя генеалогического древа. Тем не менее родственная близость достаточно объясняет причину, по которой все историки и литераторы, воспевающие потомков Антония, явившихся одновременно наследниками Октавиана, так ополчаются на Клеопатру. Началось это еще с битвы в Амбракийском заливе. Для Горация Клеопатра — гении зла, для Вергилия — божественное чудовище. Но уже вскоре уровень полемических выпадов снижается. Для Проперция, несколькими годами позже, она превращается в шлюху из трущоб Александрии.

Так изображают Клеопатру «чисто римские» авторы. В том же духе пишет и Иосиф Флавий, сторонник Ирода, который поспешил в Александрию, едва ему стало известно о смерти Клеопатры. Он привез с собой «пустяковую» сумму в восемьсот талантов, желая тем самым укрепить свою дружбу с Октавианом. В качестве ответного дара он получил Иерихон с его окрестностями, пожалованный некогда Антонием Клеопатре, несколько городов в Сирии, личную охрану Клеопатры и воспитателя ее детей в придачу, чтобы придать ему немного лоска, поскольку он превращался теперь в заметную персону.

Что до Октавиана, то через три года он становится императором Августом, чья мудрость, милосердие и прочие добродетели нам хорошо известны.

Здесь останавливается история и зарождается легенда. Одним из ее создателей можно считать самого Августа, уверяющего, что добродетель молодого Октавиана не поддалась колдовским чарам, которым простой смертный противиться был бы не в силах. Потрудились позднее и потомки Антония, ставшие наследниками Августа и желающие, чтобы преемники Октавиана-Августа были одновременно потомками богов. Клеопатра приобретает атрибуты богини Венеры, но происходит это как раз в тот момент, когда влияние христианства лишает ее былого очарования, уничтожает вкрадчивое обаяние язычества. Однако о ней вспоминает, естественно, Запад, когда изобретет романтическую любовь, любовь-страсть эпохи крестовых походов. В Сирии, в столь часто посещаемых Антонием и Клеопатрой местах, крестоносцы, прочтя сделанные по велению императоров надписи, увидят в них не свидетельство злых чар Клеопатры, а знаки куртуазного служения рыцаря своей даме.

И эта женщина-царица, которая получила в жизни, по существу, столь мало любви, которой приходилось искать в Риме таких соправителей, которые не грозили бы ей смертью, обманутая, покинутая пятидесятилетним Цезарем в возрасте двадцати лет и настрадавшаяся от выходок сорокалетнего Антония, когда ей было за тридцать, становится вдруг торжествующим воплощением любви, второй Еленой Троянской.

Поразительно, но благодаря этой репутации мнимой счастливицы создался культ Клеопатры, управлявшей своей судьбой и дерзнувшей действовать наподобие мужчины, взяв на себя весь груз ответственности. Она сравнялась по уровню с Цезарем и оказалась на целую голову выше единственной женщины античных времен, которую можно с ней сравнить, — Береники, возлюбленной Тита, чья участь дает нам основание вспомнить о том, как обходился с Клеопатрой Цезарь.

Но история дала Клеопатре реванш еще иного рода. Не египетская царица заставила бурлить тайные подземные реки на Востоке. Вряд ли она осознавала их силу и значение в будущем. Вероятно, для нее важнее всего было воссоздание Великого Египта, сотворенного некогда руками ее предков. Но роль Востока она понимала, конечно, до конца. Не менее, чем Цезарь, Антоний или Октавиан. Восток означал богатство, роскошь, особый стиль жизни, и Октавиан-Август в течение своего долгого правления пытался противопоставить ему традиции Рима — его религию, умеренность. Мы можем по достоинству оценить весомость аргументов в спорах давней эпохи. Наставник праведности, которого нам открыли кум-ранские рукописи, жил во времена деда и бабки Клеопатры и Ирода, и внукам Клеопатры суждено было столкнуться с первыми христианами. Рим превратился в оплот новой веры, но сперва им стала Александрия, напоенная соками Востока, которые одурманили в городе Клеопатры и Цезаря и Антония. Минет всего двести пятьдесят лет после смерти Клеопатры, и на римский престол взойдет сирийский жрец солнца, за свою красоту выбранный в четырнадцать лет императором, и его правление станет чередой безумств, жестокостей, безудержных оргий. Имя ему Гелиогабал. Лишь в 312 году, девяносто лет спустя после смерти Гелиогабала, христианство станет официальной религией империи.

Каков бы ни был нос Клеопатры, облик мира изменился. Давайте же отведем царице Египта достойное место в истории, припомнив при этом, что она смутно ощутила подземные толчки, которые были провозвестниками перемен. Она со своим «тонким умом» была достойна Цезаря. Она пала под ударами тех самых достопочтенных людей, которые завершили цезарианскую эпопею. Она приняла участие в той трагедии, которая определила пути развития всей Римской империи. Аспид в александрийской усыпальнице завершил то действо, которое началось в мартовские иды 44 года в сенате. Мы отчетливо видим Клеопатру лишь тогда, когда она в пышном одеянии вступает в смерть. Остальное — лицо, голос, взгляд, красота — канули в пустые глазницы на статуях Цезаря. У нас всего лишь силуэт, он дает, быть может, пищу нашим мечтам и побуждает нас сказать, подобно Хармионе, перед тем как опустится занавес в трагедии Шекспира:

Так надлежало поступить царице,

Наследнице славнейших государей,

Ах, воин!..[67]