— Худей! — прошептал старый цыган со сгнившим носом Вильяму Халлеку, когда Халлек с женой вышел из здания суда. Всего одно слово с дуновением тошнотворной сладости дыхания цыгана.

— Худей!

Прежде чем Халлек успел отпрянуть, старый цыган потянулся и провел по его щеке искривленным пальцем. Губы цыгана раздвинулись словно рана, обнажив несколько стертых зубов, торчащих из черно-зеленых десен. Язык цыгана, извиваясь, выскользнул изо рта, облизнул усмехающиеся губы.

— Худей!

Тот случай иска по поводу компенсации за ущерб — процесс, который тянулся более трех лет и грозил затянуться еще настолько же в той или иной форме, получил неожиданное и благоприятное завершение в полдень, когда ответчик во время перерыва согласился выплатить сумму, ошеломившую всех. Халлек, не теряя времени, предложил ответчику, изготовителю краски и своему клиенту, подписать заявление доброй воли в кабинете судьи. Адвокат ответчика с отчаянием и неверием смотрел, как его клиент — президент компании по производству красителей «Добрая Удача» царапает свою фамилию на шести копиях заявления и как судебный клерк заверяет каждую копию, поблескивая лысиной. Вилли церемонно сидел, сложив руки на коленях, чувствуя себя так, словно выиграл нью-йоркскую лотерею. К обеду все, кроме перебранки, было окончено, Вилли пригласил своего клиента к О'Лунни, заказал мартини, а потом позвонил домой Хейди.

— Мохонк, — сказал он, когда она сняла трубку. Это был милый курорт неподалеку от Нью-Йорка, где они давным-давно провели медовый месяц. Оба влюбились в то местечко и с тех пор дважды отдыхали там.

— Что?

— Мохонк, — повторил он. — И если ты не захочешь поехать, я приглашу Джулиан из конторы.

— Только попробуй! Вилли, что произошло?

— Ты хочешь поехать или нет?

— Конечно, да! На выходные?

— Завтра, если договоришься, чтоб миссис Бин зашла проведать Линду и убедилась, что посуда вымыта, а в гостиной перед телевизором не происходят оргии. И если…

Восторженный визг Хейди оглушил его.

— Тебе улыбнулась удача! Пары краски и нервные расстройства… психопатия…

— Кэнли согласился заплатить. Фактически все уже договорились. После четырнадцати лет судебного дерьма и долгих, ничего не значивших дискуссий, твой муж окончательно победил всех плохих парней. Чисто, решительно и без сомнений. Кэнли уступил, и я на высоте.

— Вилли! Боже! — она завизжала снова, на этот раз так, что засвистела мембрана. Широко улыбаясь, Вилли убрал трубку подальше от уха.

— Сколько получает твой клиент?

Вилли назвал цифру, а потом держал трубку подальше от уха секунд пять.

— А как ты думаешь, Линда позволит нам сбежать на пять дней?

— Она получит возможность смотреть телевизор до часу ночи и пригласит Джорджию Дивер поболтать о парнях. Они будут сидеть и обжираться шоколадом. Ты шутишь? Как она сможет отказаться? А в Мохонке в это время года не холодно? Ты хочешь, чтоб я взяла твой зеленый свитер? Или взять твою парку? А может, то и другое? Ты…

Вилли предоставил ей самой решать, что брать и вернулся к клиенту, который уже наполовину прикончил мартини и был в настроении рассказывать польские анекдоты. Клиент выглядел так, словно попал под молот. Халлек пил мартини и выслушивал стандартное острословие о польских плотниках и польских ресторанах вполуха, обдумывая другие вопросы. Выигранное дело могло иметь далеко идущие последствия. Слишком рано говорить, что оно повлияет на его карьеру, но можно помечтать. Не тот случай, когда крупные фирмы…

…первый удар бросает Хейди вперед. Она на миг стискивает его член, но он только смутно осознает боль в паху. Машину встряхивает так, что защелкивается ее ремень безопасности. Брызгает кровь — три пятна размером с монету, а потом кровь расплескивается по смотровому стеклу красным дождем. Цыганка даже не успела закричать. А Хейди станет кричать позже. Вилли даже не успел сообразить, что произошло. Он начинает понимать со вторым толчком. И он…

…проглатывает остаток своего мартини одним глотком.

— Вы в порядке? — спросил его клиент, Дэвид Дуганфилд.

— В порядке. Вы даже не поверите… — он склонился над столом к клиенту. — Мои поздравления, Дэвид.

Он не будет больше думать о происшествии, не будет думать о цыгане с гнилым носом. Он — славный парень: это очевидно, это доказывает крепкое рукопожатие Дэвида, его усталая, глуповатая улыбка.

— Спасибо, дружище, — ответил Дуганфилд. — Такое огромное спасибо, — он неожиданно потянулся вперед и обнял Вилли Халлека. Вилли ответил собственными объятиями. Но когда рука Дуганфилда обняла его за шею, ладонь скользнула по щеке, Вилли подумал о противоестественной ласке старого цыгана. «Он коснулся меня», — подумал Халлек и, даже обнимая старого клиента, он не смог сдержать дрожь.

Вилли старался думать о Дэвиде Дуганфилде по дороге домой. Дуганфилд был безопасной темой для размышления. Но вместо этого он обнаружил, что к тому времени, как добрался до моста Триборо, стал думать совсем о другом, о Джинелли.

Вилли с Дуганфилдом провел большую часть дня у О'Лунни, но первым импульсом Вилли было привести клиента в «Три брата», где негласным хозяином являлся Ричард Джинелли. Прошло уже несколько лет с тех пор, как Вилли последний раз был в «Трех братьях». Учитывая репутацию Джинелли, это было разумно. Но все же в случае неприятностей, Вилли в первую очередь вспоминал именно его. В прошлом Вилли хорошо проводил там время, хотя Хейди никогда не изъявляла восторга по поводу ресторана и самого Джинелли. «Джинелли пугает ее», — считал Вилли. Он выехал с дороги Ган-Хилл на Нью-Йоркскую Сквозную, когда его мысли снова вернулись к старому цыгану, как лошадь возвращается в свое стойло.

Это о Джинелли ты сразу подумал, когда в тот день пришел домой. А Хейди плакала на кухне. Но ты первым делом подумал о Джинелли.

— Эй, Рич, я сегодня прикончил старую цыганку, можно приехать в город, поговорить с тобой?

Но Хейди была в соседней комнате, и она не поняла бы его. Рука Вилли потянулась к телефону, но потом вернулась на место. Ему неожиданно стало ясно: он — благополучный юрист из Коннектикута, который, когда дела принимали нежелательный оборот, мог позвонить одному-единственному человеку: нью-йоркскому гангстеру, у которого уже давно вошло в привычку отстреливать конкурентов.

Джинелли был высоким, не таким уж жутко привлекательным, но вполне элегантным. Он обладал сильным и мягким голосом, совсем не таким, который ассоциируется с наркотиками, развратом и убийствами. Но если бы вы заглянули в полицейское досье, вы бы удивились, узнав, что он связан с первым, вторым и третьим. Однако именно голос Джинелли Вилли хотел бы услышать в тот кошмарный полдень, когда Дункан Хопли, шеф полиции Фэрвью, разрешил ему покинуть участок.

— … или просто сидеть весь день?

— А? — вздрогнув, спросил Вилли. Он понял, что находится в одной из кабинок для сбора платы за проезд, а сзади уже выстроилась очередь машин.

— Я сказал, вы собираетесь ехать, или просто…

— Хорошо, — Вилли дал кассиру доллар, забрал сдачу и поехал дальше. Дуганфилд не смог его отвлечь, попробуем Мохонк. Давай-ка позабудем старую цыганку и старого цыгана на время, что скажешь?

Но его мысли продолжали возвращаться к Джинелли. Вилли познакомился с ним через фирму, которая несколько лет назад помогала Джинелли решать ряд юридических вопросов. Вилли тогда был младшим сотрудником фирмы и получил это задание. Никто из старых адвокатов и юристов не рискнул заняться этим. Уже тогда репутация Джинелли выглядела достаточно подмоченной. Вилли никогда не спрашивал Кирка Пеншли, почему фирма вообще взяла Джинелли в клиенты. Если бы он спросил, ему посоветовали бы заниматься своими бумажками, а вопросы политики оставить боссам. Вилли предполагал, что Джинелли разузнал о старых грешках кого-то; Джинелли считали человеком, державшим ухо у самой земли.

Вилли три месяца проработал на Ассоциацию «Три брата», ожидая возникновения неприязни, а возможно, и страха перед клиентом, но вместо этого обнаружил влечение к нему. Джинелли оказался обаятельным, приятным человеком, умевшим славно провести время. Более того, Вилли нашел в нем больше самоуважения и достоинства, чем в боссах собственной фирмы за четыре последующих года.

Вилли притормозил у автомата в Норвалке, бросил в автомат тридцать восемь центов и вернулся в поток машин. Совершенно непроизвольно он открыл бардачок для перчаток, где под картами и документами на машину лежали два пакетика хлебцов. Распечатав один из них, Вилли начал быстро есть, роняя крошки на грудь.

Его работа на Джинелли закончилась задолго до того, как Высший Суд Нью-Йорка осудил итальянца за то, что тот отдал распоряжение на серию убийств, связанных с междоусобной «войной наркотиков». Приговор был вынесен Нью-Йоркским Верховным Судом осенью 1980 года и предан забвению весной 1981 года, благодаря пятидесятипроцентной смертности среди свидетелей обвинения. Один взорвался в полицейской машине с двумя из трех полицейских детективов, назначенных в его охрану. Другому проткнули горло расщепленным концом ручки зонтика, когда он устроился в кресле чистильщика обуви на Центральном Вокзале. Не вызвав ни у кого удивления, два других очевидца решили, что точно не знают о том, что Ричи «Молот» Джинелли отдал приказ убить бруклинского барона наркотиков Ричевски.

Вестпорт. Саутпорт. Скоро дома. Вилли снова наклонился, шаря в бардачке для перчаток… ага! Вот едва начатый пакетик с пончиком, черствым, но вполне съедобным. Вилли Халлек начал жевать, не ощущая вкуса, как и тогда, когда пережевывал хлебцы.

Они с Джинелли обменивались новогодними поздравительными открытками и при случае ужинали в «Трех братьях». Потом из-за того, что Джинелли неизменно называл «мои юридические проблемы», ужины прекратились. Частично тут была виновата Хейди. Она непримиримо относилась ко всему, что касалось Джинелли. Но главной причиной стал сам Джинелли.

— Тебе лучше пока не заходить, — сказал он Вилли.

— Что? Почему? — невинно спросил тот, словно у него не было спора по этому вопросу с Хейди прошлой ночью.

— Окружающие считают меня гангстером, — просто ответил Джинелли. — А молодые юристы, связавшиеся с гангстерами, не пойдут далеко, Вильям. Вот в чем дело. Тебе лучше оставаться чистым и двигаться вперед, делая карьеру.

— И только-то?

Джинелли странно улыбнулся.

— Ну, есть и другие причины.

— Какие же?

— Надеюсь, Вильям, ты этого никогда не узнаешь. Но время от времени заглядывай выпить кофейку. Мы еще потреплемся и повеселимся. Не пропадай насовсем.

Он и не пропадал. Заглядывал иногда (хотя сознавал, что интервалы между визитами становились все длиннее и длиннее), а когда он оказался нос к носу с обвинением, выдвинутым против него — дорожное убийство из-за небрежного управления транспортным средством, — он в первую очередь подумал о Джинелли.

«Но старый, добрый любитель пощупать чужих жен — Гари Россингтон позаботился обо всем, — так нашептывал внутренний голос Вилли. — Зачем же думать о Джинелли сейчас? Мохонк — вот о чем следует призадуматься. И о Дэвиде Дуганфилде, который лишь подтвердил, что славные парни всегда выигрывают. К тому же удалось сбросить еще несколько фунтов».

Но когда Вилли сворачивал в свой проезд, он не мог отделаться от воспоминаний. Он хорошо помнил слова Джинелли: «Вильям, я надеюсь, ты этого никогда не узнаешь».

«Узнаю что?» — задумался Вилли, а потом из дверей вылетела Хейди, расцеловала его, и он забыл обо всем.

Третья ночь в Мохонке. Они только что кончили заниматься любовью. Шестой раз за три дня. Головокружительный переход с привычного режима — дважды в неделю. Вилли лежал рядом с ней, наслаждаясь жаром ее тела, наслаждаясь запахом ее духов — «Анаис», — перемешанным с запахами ее пота и их любви. На мгновение Вилли снова увидел старую цыганку за миг до того, как Оулдо врезался в нее. Потом видение погасло. Он повернулся к жене и крепко обхватил ее. Она обняла его одной рукой, другой пошарила по бедру.

— Знаешь, если я еще раз так безумно кончу, то сойду с ума.

— Выдумки, — усмехнулся Вилли.

— Что можно сойти с ума, когда кончаешь?

— Нет. Это правда. Но тебе это не грозит.

— Как сказать, как сказать, — она поудобнее устроилась, прижавшись к нему, провела рукой по бедру, легко и нежно коснулась его пениса, поиграла пальцами в заросли его паховых волос (в прошлом году он был печально удивлен, заметив первые седые пряди в том, что его отец любовно называл Рощицей Адама), потом погладила горку его живота.

Неожиданно она привстала на локтях, слегка напугав его. Он еще не спал, но уже начал дремать.

— Ты действительно похудел!

— Да?

— Вилли Халлек, ты похудел!

Вилли хлопнул ладонью по животу, который некогда называл «Домом, который построил Будвайзер», и рассмеялся.

— Не так уж сильно я похудел. Я все еще похож на единственного в мире мужчину на седьмом месяце беременности.

— Ты все еще толстый, но гораздо тоньше, чем раньше. Я знаю. Когда ты в последний раз взвешивался?

Вилли покопался в памяти. В последний раз он взвешивался в то утро, когда Кэнли согласился уступить. Он весил 246 фунтов.

— Я ведь говорил, что потерял три фунта, помнишь?

— Ну тогда первым делом утром снова взвесься, — попросила Хейди.

— Здесь в ванной нет весов, — с удовольствием ответил Вилли.

— Шутишь.

— Нет. Мохонк — цивилизованное место.

— Тогда зайдем куда-нибудь…

Он задремал.

— Если тебе так хочется…

— Да.

«Хейди — хорошая жена», — подумал Халлек. За последние пять лет, когда появилась ощутимая и постоянная прибавка в весе, он то и дело объявлял о том, что садится на диету или начинает заниматься гимнастикой. Но в периоды диеты он использовал массу всевозможных уловок. Пирожок с сосиской или два в придачу к легкому обеду, или наскоро съеденный шницель — другой в субботний полдень, когда Хейди уходила на аукцион или дворовую распродажу. Несколько раз он спускался даже до отвратительных на вид горячих сэндвичей, которые продавали в закусочной в миле от дома. Мясо в этих сэндвичах выглядело как только что пересаженная кожа. Но Вилли не мог припомнить, чтобы он хоть раз оставил порцию недоеденной.

Гимнастикой он мог заниматься неделю. Потом вмешивался его рабочий распорядок или же он просто терял к гимнастике интерес. Набор гирь и гантелей перекочевал в подвал и ныне грустно размышлял в углу, покрываясь пылью и ржавчиной. Их вид укорял его каждый раз, когда он спускался вниз. Вилли старался не смотреть на них.

Каждый раз, сильно втягивая живот, он объявлял Хейди, что сбросил двенадцать фунтов и стал весить 236, а она кивала, говорила, что рада за него, заметила перемену и тем не менее все время знала истину. Она видела в мусорном бачке пустые пачки Доритос. А с тех пор как в Коннектикуте приняли закон о возврате банок-бутылок, пустая посуда в буфете стала почти таким же источником вины, как и пылящиеся гири.

Хейди видела его, когда он спал. Еще хуже: она видела его, когда он ходил в туалет. Ведь нельзя втянуть живот, выливая из себя жидкость.

Однажды он попробовал, и это оказалось просто невозможным. Хейди знала, что Вилли мог сбросить фунта три, максимум четыре. Вы можете дурачить свою жену относительно другой женщины, по крайней мере временно, но не относительно своего веса. Женщина, которая время от времени держит на себе этот вес по ночам знает, сколько вы весите. Но Хейди всегда улыбалась и говорила: «Конечно, дорогой, ты выглядишь лучше».

Все это не приводило Вилли в восторг. Он оказался вынужден примириться с ее сигаретами; это был способ сохранить самоуважение.

— Вилли?

— Что? — он дернулся во второй раз, немного с любопытством, немного с раздражением.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Я чувствую себя отлично. А в чем дело?

— Ну… иногда врачи говорят, что незапланированная потеря веса может быть признаком чего-нибудь…

— Я чувствую себя замечательно. Если ты дашь мне поспать, я докажу это, снова взгромоздившись на твои кости.

— Буду только приветствовать.

Вилли притворно застонал. Хейди засмеялась. Скоро оба они уснули. А во сне Вилли снова ехал в машине с Хейди, только он знал, что в этот раз спит. В этот раз он знал, что должно произойти, и хотел сказать Хейди, чтобы она прекратила. Ему нужно было все свое внимание сосредоточить на машине. Ведь скоро старая цыганка вынырнет между двух припаркованных машин. Между желтым Сурабу и темно-зеленой «Жар-птицей», если быть точным. Цыганка не станет глазеть по сторонам. Вилли хотел сказать жене, чтоб та перестала. Вот он — шанс все изменить, вернуть на прежнее место, выправить.

Но Вилли не мог говорить. Снова ее пальцы дарили ему удовольствие; сначала их прикосновения были игривы, а потом стали серьезнее (пенис Вилли отвердел во сне). Вилли, сидящий за рулем, слегка наклонил голову при звуке металлического шуршания молнии на ширинке. Она расстегивалась зубец за зубцом. К удовольствию примешивалось чувство ужасной неизбежности. Он уже видел впереди желтый Сурабу за зеленой «Птицей». Он попытался закричать: «Прекрати, Хейди! Сейчас выйдет цыганка! Я снова могу ее убить, если ты не перестанешь. Пожалуйста, Хейди, прекрати!»

Вот из-за машин показалась цыганка. Халлек попытался убрать ногу с газа и надавить на тормоз, но нога застыла на месте, удерживаемая жуткой, непосильной тяжестью. «Бешеный клей неизбежности», — мелькнула дикая мысль. Вилли попробовал повернуть руль, но колесо не поворачивалось. Оно было намертво заблокировано. Вилли сжался в ожидании удара, и тогда голова цыганки повернулась. Это оказалась не старуха. Нет! Цыган со сгнившим носом! Только глаз у него не было. За мгновение до того как Оулдо ударил его и погреб под собой, Халлек увидел пустые, впавшие глазницы и губы, раздвинувшиеся в непристойной ухмылке под гнилым кошмаром носа. А потом двойной стук. Одна рука вяло промелькнула над капотом Оулдо. Морщинистая рука, унизанная языческими кольцами стертого металла. Три капли крови на смотровом стекле. Халлек едва сознавал, как рука Хейди судорожно сжалась на его вставшем члене, приводя к оргазму, смешавшемуся с потрясением; неожиданное наслаждение — боль…

А потом откуда-то снизу он услышал шепот цыгана, пробившийся через покрытый ковром пол машины; приглушенный, но вполне отчетливый шепот:

— Худей!

Судорожно дернувшись, Вилли проснулся, повернулся к окну и едва не закричал. Над холмом взошел брильянтовый полумесяц луны. На мгновение Вилли показалось, что это лицо старого цыгана, который, склонив набок голову, заглядывает в их окно, усмехаясь улыбкой, излучающей холодный болотный свет; улыбкой, сулящей возмездие. Вилли сделал глубокий вдох, крепко зажмурил глаза, потом снова их открыл. Луна стала просто луной. Устроившись поудобнее, Вилли через три минуты уснул.

Новый день выдался ясным. Наконец сдавшись, Халлек оделся и стал пробираться по лабиринту Трэйл с женой. Лабиринт классифицировался как «умеренный», в медовый месяц он с Хейди дважды забирался сюда. Он вспомнил, сколько радости доставило ему это раньше: карабкаться по крутому склону… а следом лезла Хейди, смеющаяся и подгоняющая его. Вилли вспомнил, как протиснулся сквозь узкий пещерный лаз в скале и прошептал жене: «Чувствуешь? Начинается землетрясение». Это произошло в самой узкой части лабиринта, там едва можно было шевельнуться, но она ухитрилась крепко шлепнуть его по заднице.

Халлек признался себе (но ни в коем случае не Хейди), что узкие лазы в скале сильно беспокоили его. В их медовый месяц он был подтянутым и стройным парнем, в хорошей форме от загородных путешествий. Теперь он постарел на шестнадцать лет и был намного тяжелее. И как с удовольствием сообщил ему доктор Хьюстон, он вступил на территорию сердечного приступа. Мысль о сердечном приступе после восхождения выглядела малорадостной, но все же маловероятной. Скорее он мог застрять в одной из каменных глоток. Он припомнил, что в четырех местах придется ползти на коленях. Или… только представьте себе! Старина Вилли застрял в одной из щелей, а потом у него случился сердечный приступ! Сразу то и другое! Но он согласился бы попытаться, если она согласится продолжить путь в одиночестве, если он окажется в не очень хорошей форме, чтобы добраться до вершины. Только они сначала спустятся в город купить кеды. Хейди охотно приняла оба условия.

В городке Вилли обнаружил, что кеды стали деклассе. Никто даже вспомнить не желал, что когда-то слышал о них. Тогда он купил пару щегольских альпинистских кроссовок и порадовался, так легко они сидели на ноге. Тут он понял, что последние пять лет у него не было спортивной обуви. Пять лет?.. Или шесть? Невероятно, но именно так.

Хейди была в восторге и сказала, что теперь он действительно выглядит так, словно похудел. Рядом с обувным магазином стоял платный автомат для взвешивания, один из тех, что определяет «Твой вес и судьбу». Халлек с детства не видел их.

— Залезай, герой, — попросила Хейди. — У меня есть пенни.

Халлек замялся, чуть нервничая.

— Поспеши. Я хочу посмотреть, сколько ты сбросил.

— Хейди, эти штуки такие неточные, ты же знаешь…

— Мне достаточно приблизительной цифры. Давай, Вилли. Не будь дурачком. — Он неохотно отдал ей пакет с новыми туфлями и ступил на весы. Она бросила пенни. Послышался щелчок и выскочили две серебристые металлические панельки. На верхней был обозначен его вес, а на нижней — версия его Судьбы, предложенная машиной. Вилли Халлек в удивлении вздохнул.

— Я так и знала! — выдохнула Хейди. В ее голосе звучало удивление и сомнение, словно она не была уверена, радоваться ли ей, пугаться или удивляться. — Я знала, что ты похудел.

Если она и услышала его хриплый вздох, подумал Халлек чуть позже, то она без сомнения приписала его числу, показавшемуся на шкале. Даже в одежде, с ножом в кармане вельветовых брюк, с плотным завтраком в брюхе стрелка остановилась точно напротив отметки 232. С того дня как Кэнли прекратил спор в суде, Вилли потерял четырнадцать фунтов.

Но не вес вызвал вздох. Табличка, предсказывавшая его Судьбу. Нижняя панелька открыла нетрадиционную надпись вроде: «финансовые затруднения скоро прояснятся», «жди визита старых друзей» или «не принимай важных решений в спешке».

На ней была строчка черных букв:

«поХудеть Удастся при Достатке Еды! эЙ!»

Большую часть обратного пути в Фэрвью они проехали молча. Хейди сидела за рулем, пока они не отъехали от Нью-Йорка. Движение на автостраде стало интенсивнее. Тогда она подрулила к обочине, и Вилли пересел за руль. Никаких причин, чтобы ему побездельничать: старая женщина погибла, совершенно верно. Одна рука почти оторванная от тела, живот вспорот, череп расколот как китайская ваза, брошенная на пол, но Вилли Халлек не получил ни одного прокола в водительских правах. И все благодаря любезности старого любителя потискать чужих жен — Гари Россингтона.

— Ты слышишь меня, Вилли?

Он посмотрел на жену только на секундочку, потом его глаза обратились к дороге. В эти дни он водил машину намного аккуратнее, и хотя не пользовался сигналом больше обычного, не размахивал руками, не кричал больше обычного; он лучше чувствовал промахи водителей, да и свои собственные промахи, чем когда-либо в прошлом, и не собирался быть снисходительным ни к другим, ни к себе. Убийство старой женщины сотворило чудо с его вниманием. Оно подгадило самоуважение и вызывало довольно омерзительные сны, но безусловно подхлестнуло уровень концентрации.

— Я немного задумался. Извини.

— Я поблагодарила тебя зато, что мы чудно провели время, — она улыбнулась Вилли и слегка коснулась его руки. Поездка действительно получилась чудесной, для Хейди во всяком случае. Безусловно, Хейди погребла все в прошлом: цыганку, предварительное слушание, на котором дело замяли, старого цыгана с гнилым носом. Для Хейди это стало неприятностью прежней жизни, как и дружба Вилли с итальянским гангстером из Нью-Йорка. Но что-то еще донимало ее. Это подтвердил второй косой взгляд. Улыбка поблекла, четче обозначились морщинки вокруг глаз.

— Всегда пожалуйста, — сказал он. — Всегда к твоим услугам, крошка.

— А когда мы вернемся домой…

— Я снова взгромозжусь на твои кости! — воскликнул он с поддельным энтузиазмом и изобразил похотливую улыбку. На самом деле ему казалось, что сейчас его член не сможет поднять даже парад далласских красавиц, марширующих перед ним в белье, смоделированном Фредериком из Голливуда. Ничего общего с тем, как часто они занимались любовью в Мохонке. Все дело в том предсказании, четком, как заголовок в «Нью-Йорк таймс».

— Можешь залезть на меня, если так хочешь, — сказала Хейди. — Но чего бы я действительно хотела, так чтоб ты сначала вскочил на весы в ванной.

— Перестань, Хейди. Я сбросил несколько фунтов. Ничего особенного.

— Я очень горжусь тем, что ты скинул несколько фунтов, Вилли, но мы были вместе последние пять дней, и будь я проклята, если понимаю, как ты их скинул.

Вилли внимательнее посмотрел на жену, но она не смотрела на него.

— Хейди…

— Ты ешь так же много, как обычно. Даже больше. Горячий воздух, наверное, добавил оборотов твоему мотору.

— Зачем сластить пилюлю? — спросил он, замедлив скорость, чтобы бросить сорок центов в пункте оплаты. Его губы сжались в тонкую белую линию, сердце колотилось слишком быстро. Он внезапно разозлился. — Ты просто хочешь сказать, что я — здоровенный жирный боров? Скажи прямо, если тебе так хочется! Какого черта! Я это вынесу.

— Не имела в виду ничего подобного! — воскликнула Хейди. — Почему ты хочешь сделать мне больно, Вилли? Почему ты хочешь это сделать после такого чудного путешествия?

На этот раз ему не нужно было смотреть на жену, чтобы понять: она почти плачет. Об этом говорил ее дрожащий голос. Ему было жаль, но сожаление не убивает гнев, не убивает страх, который спрятан за гневом.

— Я не хотел сделать тебе больно, — он так сжал рулевое колесо Оулдо, что побелели суставы. — Никогда не хотел. Но потеря веса — хорошая вещь, Хейди, почему ты не перестанешь травить меня из-за этого?

— Не всегда хорошо так неожиданно худеть! — закричала она, чуть напугав его, заставив слегка соскользнуть с прямой. — Это не всегда так, ты это знаешь! — Теперь она действительно заплакала и стала шарить в сумочке в поисках платочка в своей немного раздражительной и чуть трогательной манере. Он передал ей свой платок.

— Можешь говорить, что хочешь. Можешь злиться, можешь грубить мне, Вилли, можешь даже испортить эти чудесные каникулы, но я люблю тебя и должна сказать. Когда люди начинают терять вес, не находясь на диете, это может значить, что они больны. Это один из семи признаков рака. — Она бросила платок обратно ему.

Слово было произнесено. Рак. Рифмуется со словом «смак» и «позой раком». Бог свидетель, слово мелькало у Вилли в голове уже не раз с тех пор как он сошел с весов у обувного магазина. Вилли пытался отвернуться от него, как отворачиваются от неопрятных женщин с пакетами, которые сидят, покачиваясь в замызганных закутках Центрального Вокзала… или отворачиваются от резвящихся цыганят, которых полно в каждой цыганской шайке. Кажется, что у всех них либо кожная болезнь, либо косоглазие, либо заячья губа. Когда вы внезапно сталкиваетесь с подобной комбинацией резвости и уродства, что еще остается делать? Только отворачиваться. Женщины с пакетами, цыганята… и рак. Хаотический бег мыслей напугал его. И все же лучше, что слово выскочило.

— Я чувствую себя прекрасно, — повторил он наверное уже в шестой раз с той ночи, как Хейди спросила его о самочувствии. Но, черт возьми, он и правда чувствовал себя хорошо! — Я упражнялся…

Тоже верно… Если говорить о последних пяти днях, по крайней мере, они все-таки добрались до вершины лабиринта; хотя он пыхтел всю дорогу и втягивал живот, чтобы протиснуться через пару узких мест, но ни разу ничего даже близкого к тому, чтобы застрять. Получилось, что Хейди, чуть ли не задыхаясь, дважды молила о передышке. Вилли дипломатично не упоминал о ее злоупотреблении сигаретами.

— Не сомневаюсь, что ты себя прекрасно чувствуешь, — сказала она. — Великолепно. Но стоит провериться. Ты не был у врача уже полтора года. Я уверена, доктор Хьюстон по тебе соскучился.

— Думаю, он немного неосмотрителен с наркотиками, — пробормотал Вилли.

— Немного… что?

— Ничего.

— Но уверяю тебя, Вилли, нельзя скинуть двадцать фунтов за неделю одними упражнениями.

— Я не болен!

— Тогда просто сделай мне одолжение.

Остаток пути прошел в молчании. Халлек хотел прижать ее к себе, сказать, что, конечно, сделает все, как она хочет. Только одна мысль пришла к нему в голову, совершенно абсурдная мысль. Абсурдная, но тем не менее пугающая.

Может, появился новый вид цыганского проклятия? Как насчет этого, друзья и соседи? Раньше цыгане превращали тебя в оборотня или насылали демона, который мог открутить тебе голову в полночь… Что-то вроде этого, но ведь времена меняются, верно? А что, если тот старик коснулся меня и заразил раком? Хейди права: потерять двадцать фунтов подобным манером — это такой же признак, как канарейка шахтера, вдруг упавшая замертво. Рак… лейкемия?..

Безумие, но безумие отгоняла мысль: «Что, если он коснулся меня и заразил раком?»

Линда приветствовала их экстравагантными поцелуями, и к их обоюдному удивлению, извлекла из микроволновки весьма похвальную «лазанью», спросила, как прошел их вторичный медовый месяц, а потом воскликнула:

— О, чуть не забыла!

И стала засыпать их историями из школьной жизни — бесконечными рассказами, содержавшими больше очарования для нее, чем для Халлека с женой вместе взятых, но они пытались внимательно слушать ее, ведь в конце концов они отсутствовали почти неделю. А потом Линда упорхнула с двумя подругами, прежде чем они успели рассказать ей о своей поездке. Выбегая на улицу, она звонко поцеловала Халлека в щеку и крикнула:

— Пока, худощавенький!

Халлек видел, как она вскочила на велосипед и поехала по дорожке. Потом он повернулся к жене. Он был ошеломлен.

— Ну? — спросила она. — Теперь-то ты меня выслушаешь?

— Это ты ей сказала. Позвонила и подговорила так сказать. Женский заговор.

— Нет.

Вилли посмотрел Хейди в лицо и устало кивнул.

— Да, вижу.

Хейди потащила его наверх, где он принимал ванну, раздела, оставив лишь полотенце вокруг бедер. Вилли поразило сильное чувство Дежа Вю (уже виденного) — временное смещение, такое реалистическое, что его едва не вытошнило. Почти точное повторение того дня, когда он не так давно вставал на весы. Единственное, чего не хватало, так это доброго запаха поджаривающегося бекона. Все остальное осталось прежним. Хотя нет, не так. Еще одна вещь заметно отличалась. В тот день ему пришлось наклониться, чтобы прочесть дурную новость, ему пришлось сделать это из-за карниза живота. Карниз остался, но теперь он стал меньше. Без сомнения, теперь Вилли стоял на весах, смотрел вниз и читал цифры. Шкала показывала 229.

— Это решает наш спор, — без выражения сказала Хейди. — Я договорюсь о приеме с доктором Хьюстоном.

— Эти весы недовешивают, — слабо запротестовал Вилли. — Они всегда показывали меньше. Вот почему они мне нравились.

Хейди холодно посмотрела на мужа.

— Последние пять лет ты только и делал, что жаловался, будто они перевешивают, мой друг. Мы оба знаем, что это действительно так. — В строгом белом освещении ванны он видел, что его жена всерьез обеспокоена. Блестящая кожа туго обтягивала ее скулы. — Оставайся здесь! — приказала она и вышла.

— Хейди?!

— Не двигайся, — отозвалась она, спускаясь. Она вернулась через минуту с запечатанным пакетиком сахара, на котором стояла надпись: «Вес нетто 10 фунтов», и бросила его на весы. Мгновение подумав, весы показали 12 фунтов.

— Так я и думала, — угрюмо сказала Хейди. — Я тоже взвешиваюсь, Вилли. Эти весы не уменьшают и никогда этого не делали. Они перевешивают, как ты утверждал прежде. Я не просто так беспокоюсь, и мы оба это знаем. Любому человеку с лишним весом нравятся неаккуратные весы. Это помогает не замечать существующие факты. Если…

— Хейди…

— Если эти весы показывают 229, это означает, что ты в действительности весишь 227. А теперь позволь мне…

— Хейди…

— Позволь мне договориться о приеме у врача.

Вилли молчал, разглядывая свои босые ноги, потом покачал головой.

— Вилли!

— Я сам договорюсь, — сказал он.

— Когда?

— В среду. Хьюстон бывает в пригородном клубе каждую среду. Я лично договорюсь с ним.

— Почему бы не позвонить сегодня? Прямо сейчас?

— Хейди, хватит, — попросил Вилли.

Что-то в его лице убедило ее оставить его в покое. В этот день они больше не говорили на эту тему.

Воскресенье, понедельник, вторник.

Вилли умышленно избегал весов наверху. Он продолжал основательно набивать себя пищей, хотя, что бывало крайне редко в его взрослой жизни, не испытывал особого голода; он перестал прятать свою жвачку за банками в буфете; жевал пеперони с сыром и ватрушки, заедая пончиками, кукурузными хлопьями и хлебцами — одним из этих продуктов или всевозможными их комбинациями, что привело к довольно мучительному периоду постоянного выделения газов.

Во вторник Линда вышла из комнаты, объявив, что вернется, только если найдет противогаз. Вилли виновато улыбнулся, но не сдвинулся с места. Опыт научил его, что попытка избежать этого сорта зловоний ни к чему хорошему не приводит. Мерзкий запах приклеивался и преследовал повсюду.

Возвращаясь домой во вторник, Вилли подрулил у поворота в Норвалке и купил в закусочной пару бутербродов с салатом и шницелями. Он начал есть их, как всегда ел за рулем, не отдавая себе отчета в действиях, кусок за куском, и пришел в себя только у Вестпорта. Словно отделившись от своей земной оболочки, он увидел себя со стороны. И что же он увидел? Скорее всего что-то смешное, нежели страшное. Тридцатишестилетний американец с избыточным весом в трехсотдолларовом костюме и контактных линзах, сидящий за рулем Оулдо выпуска 1981 года, пожирающий шницель, роняя куски салата и майонеза на рубашку. Можете смеяться, покуда не заплачете. Или не завизжите.

Вилли выбросил остатки второго шницеля в окно, взглянул на испачканные соком руки и сделал единственно возможную вещь в данных обстоятельствах — рассмеялся и пообещал сам себе: «Хватит! Это должно прекратиться!»

В тот вечер, когда он сидел у камина, перечитывая журнал «Уолл-Стрит», к нему подошла Линда, чтобы одарить прощальным, перед сном, поцелуем. Слегка отстранившись, она сказала:

— Ты начинаешь смотреться как Сильвестр Сталлоне, папочка.

— О, боже! — простонал Халлек, закатив глаза, и они оба рассмеялись.

Вилли Халлек обнаружил, что процедура взвешивания приняла форму жестокого ритуала. В детстве он, время от времени, вскакивал на весы, бросал беглый взгляд на шкалу и соскакивал. Но в какой-то момент, когда его вес перекочевал от отметки 190 фунтов, как ни невероятно это звучит, до одной восьмой тонны, было положено начало этому ритуалу.

«Какой ритуал?» — спросил он сам себя. Привычка, вот и все. Просто привычка.

«Ритуал!» — повелительно шептало ему подсознание. Он был агностиком и не входил в двери ни одной церкви с девятнадцати лет, но мог распознать ритуал, когда его видел, а эта процедура взвешивания была почти священнодействием.

Обряд начинался в ванной. Снять одежду. Надеть зеленый велюровый халат. Бросить ношеное белье в корзину. Аккуратно повесить костюм в шкаф, если на нем нет неблагочестивых пятен. Пройти через холл к ванной. Вступить в нес с благоговением, трепетом, ужасом. Повесить халат. Опорожнить мочевой пузырь. Если кишечник выказывает хоть отдаленный позыв, пойти ему навстречу. Вилли не представлял, сколько может весить кал, но важен логический принцип: весь балласт за борт.

Хейди заметила этот обряд и как-то саркастически спросила, не хочет ли он страусиное перо в подарок на день рождения. Пером, сказала она, он сможет щекотать горло и блевать перед взвешиванием. Вилли приказал ей не корчить из себя «умную задницу»… но позже, ночью, обнаружил, что размышляет об определенной притягательности этой идеи.

В среду утром Халлек отказался выполнять ритуал, впервые за многие годы. В среду утром Халлек стал еретиком, совершил нечто богохульное, как дьяволопоклонник, который умышленно извращает религиозную церемонию, вешая крест низом кверху, и читает молитвы господа задом наперед. Халлек полностью изменил весь порядок своего священнодействия.

Он оделся, набил карманы мелочью, которую смог найти (плюс армейский нож, конечно), — обул самые грубые, тяжеловесные ботинки, съел огромный завтрак, упорно игнорируя пульсирующий мочевой пузырь, выпил апельсиновый сок и кофе (три кусочка сахара). Чувствуя в желудке всплески и переливания, Халлек угрюмо поднялся в ванную. На мгновение он задержался, разглядывая весы. Их вид никогда не приносил ему радости, но сейчас он их просто ненавидел. Потом Вилли сжался и шагнул на весы.

221 фунт.

«Этого не может быть!» Сердце усиленно застучало в груди. «Дьявол! Что-то не в порядке! Что-то…»

— Прекрати! — сам себе шепнул Халлек низким, хриплым голосом. Он попятился от весов, как человек пятится от собаки, готовой его укусить.

Он поднес ладонь ко рту и медленно провел ею взад-вперед.

— Вилли? — позвала снизу Хейди.

Халлек взглянул влево и увидел свое отражение. Белое лицо Вилли из зазеркалья испуганно смотрело на него. Под глазами вспухли багровые мешки, которых раньше никогда не было, а лесенка морщин на лбу, как казалось, стала глубже. «Рак», — подумал он, и, смешиваясь с этим словом, снова послышался шепот цыгана:

— Худей!

— Вилли? Ты наверху?

«Несомненно рак. Вот в чем все дело. Он проклял меня каким-то образом. Старуха была его женой… или сестрой… и он проклял меня. Возможно ли такое? Могло ли такое произойти? Может ли рак пожирать мое тело, как он сожрал его нос?»

От ужаса из его горла вырвался писк. Лицо человека в зеркале было переполнено страхом: измученное лицо инвалида. На мгновение Халлек поверил, что болен раком, переполнен раком.

— Ви-ил-ли!

— Да, я наверху, — его голос был ровным, почти.

— Боже, я целую вечность тебя зову!

— Извини.

«Только не входи сюда, Хейди, не смотри на меня, пока я в таком виде, иначе ты отправишь меня в психушку еще до полудня. Просто оставайся внизу. Пожалуйста».

— Ты не забудешь договориться о приеме с доктором Хьюстоном, хорошо?

— Нет, — ответил он. — Не забуду.

— Хорошо, дорогой, — ласково сказала Хейди и отошла, пощадив его. Халлек помочился, вымыл руки и лицо. Когда он решил, что снова похож на себя… более-менее, он пошел вниз, пытаясь насвистывать.

За всю свою жизнь он никогда так не пугался.

— Сколько веса потерял? — спросил доктор Хьюстон. Халлек, решившись быть до конца честным, сказал, что потерял за три недели около 30 фунтов.

— О! — только и сказал доктор Хьюстон.

— Хейди слегка обеспокоена. Ты знаешь, как жены могут…

— Есть из-за чего беспокоиться, — согласился Хьюстон.

Майкл Хьюстон был прототипом жителя Фэрвью: симпатичный доктор с седыми волосами и загаром Малибу. Бар рядом с бассейном, который звался «Источником Живительной Влаги», был местом, где Халлек встретил Хьюстона. Доктор имел жену и двух неестественно красивых детей. Они жили в одном из домов Фонарного проезда — недалеко от пригородного клуба. Этим Дженни Хьюстон всегда хвасталась, когда напивалась. Такое месторасположение означало, что их дом стоил свыше 150 тысяч. Сплетни Фэрвью, которые так часто оказывались правдой, говорили, что Майкл и Дженни Хьюстон достигли определенного «модус вивенди»; он вел жизнь одержимого распутника, а она начинала напиваться в три часа пополудни. «Просто типичная городская семья, — подумал Халлек, а потом добавил: — Кого ты пытаешься надуть? У самого рыльце в пушку».

— Я хочу, чтобы ты завтра заглянул ко мне на прием, — сказал Хьюстон.

— Я занят…

— Забудь про дела. Здоровье важнее. А пока скажи мне: у тебя были кровотечения? Заднепроходные? Изо рта?

— Нет.

— Как насчет болячек, которые не залечиваются? Или струпья, которые отпадают и снова образовываются?

— Нет.

— Отлично, — с облегчением вздохнул Хьюстон. — Между прочим, сегодня я выиграл в 84. Что думаешь?

— Если станешь продолжать еще пару лет в таком духе, станешь шулером.

Хьюстон рассмеялся. Подошел официант. Они сделали заказ. Халлек заказал «Миллера». «Легкого Миллера», чуть не сказал он официанту по привычке, но потом придержал язык. Легкое пиво спасет его как… ну, скажем, заднепроходное кровотечение.

Майкл Хьюстон наклонился вперед. Его глаза стали серьезными, и Халлек снова ощутил страх, тонкой стальной иглой прокалывающий ткани его живота. Он тоскливо осознал, что жизнь его переменилась, и совсем не в лучшую сторону. Серые глаза Хьюстона впились в него и Вилли показалось, что он услышал: «Шансы, что у тебя рак, пять из шести. Мне даже не нужен рентген, чтобы утверждать это наверняка. Ты написал завещание? Хейди и Линда хорошо обеспечены? Ты еще молодой и не веришь, что такое может с тобой произойти, но все так и есть».

Тихим тоном человека, говорящего что-то секретное, Хьюстон спросил:

— Сколько человек должно входить в похоронную процессию ниггера из Гарлема?

Вилли покачал головой и приготовился улыбнуться поддельной улыбкой.

— Шесть, — сказал Хьюстон. — Четверо для переноски гроба и двое, чтобы тащить радиоприемник.

Сам он рассмеялся собственной шутке, и Вилли вторил ему, но перед глазами у него маячил цыган, поджидавший его у выхода из здания суда Фэрвью. За цыганом у обочины, в зоне, запрещенной для стоянки, возвышался большой старый грузовик с самодельным брезентовым верхом. Брезент был разрисован странными знаками, сгруппировавшимися вокруг центрального рисунка, — не слишком хорошего изображения козерога, стоящего на коленях со склоненной головой перед цыганкой, державшей в руках гирлянду цветов. Цыган был одет в зеленый саржевый жилет с пуговицами, сделанными из серебряных монет. Глядя, как Хьюстон смеется над собственной шуткой, а аллигатор на его майке подпрыгивает в ритм его веселью, Вилли думал: «Ты помнишь гораздо больше, чем считал раньше. Ты думал, что запомнил только его нос, но это совсем не так. Ты помнишь почти все».

Дети. В кабине старого грузовика сидели дети и глядели на него темными, карими глазами, почти черными. «Худей!» — сказал старик и несмотря на то, что его палец оброс мозолями, его прикосновение было любовной лаской. «Номера Делавара, — неожиданно вспомнил Халлек. — Его развалюха имела номера Делавара. И наклейка на бампере… что-то вроде…» Вилли вспомнил, как он впервые увидел цыган, в тот день когда они только прибыли в Фэрвью.

Вдоль окраины общественного луга Фэрвью припарковали они свои машины, и стайка их малышей сразу же бросилась играть в траве. Цыганки вышли и остановились, наблюдая за ними и разговаривая между собой. Они были цветасто разодеты, но не в те пестрые тряпки, которые обычно ассоциируются с голливудской версией цыган. Женщины носили летние платья, короткие брючки, молодые девушки — джинсы. Цыгане выглядели оживленными, смышлеными и немного опасными.

Молодой парень выпрыгнул из микроавтобуса и стал жонглировать булавами. «Каждому нужно во что-то верить» — гласила надпись на его тенниске. «Сейчас я верю, что скоро выпью пива». Дети Фэрвью побежали к нему, словно их тянуло магнитом, возбужденно попискивая. Под тенниской парня перекатывались мускулы, а на груди подпрыгивало огромное распятие. Мамаши Фэрвью, подхватив детишек, потащили их прочь. Остальные оказались не так уж проворны. Дети старше подступили к подросткам цыганятам, которые прекратили игру.

«Горожане, — говорили их глаза, — мы видим везде детей городов; везде, куда нас приводят дороги. Мы знаем ваши глаза и прически. Мы видели, как скобки на ваших зубах поблескивают на солнце… Но мы не знаем, где будем завтра и где останетесь вы. Разве не надоедают вам одни и те же лица и те же самые места? Нам кажется, что надоедают. Нам кажется, из-за этого вы нас и ненавидите».

Вилли, Хейди и Линда Халлеки тоже оказались там в тот день, за два дня до того, как Вилли сбил машиной, убил старую цыганку, менее чем в четверти мили отсюда. Халлеки пообедали на воздухе и сидели в ожидании веселого представления. Многие из пришедших на луг остались тут как раз по этой причине, о чем, конечно, знали и цыгане.

Линда поднялась, почистила руками свою попку, затянутую в Левис и, словно во сне, направилась к парню, жонглирующему булавами.

— Линда, останься! — нервно сказала Хейди. Ее рука потянулась к вороту свитера, и она стала теребить его, как часто делала, когда была расстроена. Халлек был уверен, что она даже не замечает этого.

— Почему, мам? Это же праздник… Мне так кажется.

— Это же цыгане, — возразила Хейди. — Держись от них подальше. Они все помешанные.

Линда задумчиво посмотрела на мать, потом на отца. Вилли пожал плечами.

Улыбающаяся молодая девушка почти призрачной красоты легко соскочила с подножки автофургона, держа в руках мольберт. Она установила его. Халлек подумал: «Сейчас она продемонстрирует плохие пейзажи или портреты Президента Кеннеди». Но вместо рисунка она поставила на мольберт мишень. Кто-то из фургона бросил ей рогатку.

— Джина! — крикнул парень с булавами. Он широко улыбнулся, и оказалось, что у него не хватает нескольких передних зубов. Линда резко села. Ее понятие мужской красоты сформировало кабельное телевидение. В данный момент вся привлекательность молодого цыгана оказалась подпорченной. Хейди перестала теребить ворот свитера.

Девушка перебросила рогатку парню. Он уронил одну из булав и вместо нее стал жонглировать рогаткой. Халлек вспомнил свои прежние мысли: «Это, должно быть, почти невозможно». Парень перебросил рогатку несколько раз, а потом бросил ее девушке обратно и умудрился как-то поднять упавшую булаву, одновременно подбрасывая и остальные. Послышались первые жидкие аплодисменты. Некоторые из горожан улыбались, Вилли в их числе, но большинство глядело на цыган с опаской.

Девушка отошла от мишени на мольберте, вынула из нагрудного кармана несколько стальных шариков от подшипника и быстро выстрелила в мишень три раза подряд. Плоп, плоп, плоп. Все три прямо в яблочко. Вскоре ее уже окружили мальчишки (там даже оказалось несколько девочек). Подростки просили дать им попробовать. Джина выстроила их в очередь, организовав все быстро и деловито, как в яслях. Два подростка примерно одного с Линдой возраста вынырнули из прицепного вагончика и стали подбирать в траве использованные боеприпасы. Они были похожи на две горошины из одного стручка — очевидно, близнецы. Один носил золотой обруч — сережку в левом ухе, его брат — в правом. «Как их различает мать?» — подумал Вилли.

Никто ничего не продавал. Достаточно осторожно, вполне очевидно, никто ничем не торговал. Тем не менее вскоре появилась полицейская машина, из которой вышли два полицейских. Один из них был Хопли, шеф полиции, почти привлекательной грубости мужчина лет сорока. Оживление стихло. Некоторые мамаши воспользовались передышкой, чтобы вырвать из плена своих очаровательных детишек и оттащить их подальше. Некоторые из старших запротестовали, а несколько более младших, как заметил Халлек, расплакались.

Хопли заговорил с жонглером (его булавы, весело раскрашенные в красные и синие линии, сейчас лежали в траве у его ног) и с цыганом постарше. Тот цыган, что постарше, что-то сказал полицейскому. Хопли покачал головой. Потом заговорил и начал жестикулировать жонглер. Он подходил ближе и ближе к патрульному, сопровождавшему Хопли. Эта сцена что-то напоминала Халлеку. Через мгновение он понял, что именно. Это напоминало бейсбол, когда игроки спорят с судьей. Старший в комбинезоне потянул жонглера за рукав, оттаскивая его. Впечатления еще усилились: менеджер старается удержать молодых спортсменов от предупреждения… Парень снова заговорил. Хопли опять покачал головой. Парень стал кричать, но ветер дул не в ту сторону, и Вилли слышал только звуки, а не слова.

— Что там происходит, мам? — спросила Линда, откровенно завороженная.

— Ничего особенного, дорогая, — ответила Хейди и сразу нашла себе занятие, упаковывая вещи. — Ты не хочешь перекусить?

— Нет, спасибо. Что происходит, папочка?

Мгновение на кончике его языка трепетала фраза: «Ты наблюдаешь классическую сцену. Она называется „Изгнание Нежелательных“.» Но Хейди пристально смотрела на него, ее рот был сжат, и она явно давала понять, что сейчас не время для неуместного легкомыслия.

— Ничего особенного, — сказал он, — небольшое разногласие.

По правде «ничего особенного» и было правдой. Не спускались с привязи собаки, никаких размахиваний дубинками, ни «черных марий», подъезжавших к опушке. Почти театральным жестом возмущения жонглер сбросил руку старшего товарища и снова принялся жонглировать. Однако злость подгадила его рефлексы, и теперь это оказалось жалкое представление. Две булавы упали на землю почти одновременно. Одна ударила его по ноге, а кто-то из ребятишек засмеялся.

Напарник Хопли нетерпеливо пошел вперед. Хопли нисколько не выведенный из равновесия, придержал его так же как старший цыган придержал жонглера, а потом Хопли прислонился к сосне, засунув большие пальцы обеих рук за широкий пояс. Он сказал что-то другому копу, и тот вытащил из кармана записную книжечку, послюнявив палец, полистал книжечку, направился к ближайшей машине — переделанному из катафалка Кадиллаку начала шестидесятых и начал с преувеличенной тщательностью записывать номер. Закончив, он перешел к микроавтобусу — фольксвагену.

Старший цыган в комбинезоне подошел к Хопли и стал убежденно что-то доказывать. Хопли пожал плечами и отвернулся.

Патрульный перешел к старому седану Форда. Цыган, оставив Хопли, подошел ко второму полицейскому и горячо заговорил, размахивая руками. Вилли Халлек потерял к этой сцене тот малый интерес, что заставил его сначала следить за происходящим. Цыгане, совершившие ошибку, остановившись в Фэрвью по дороге из Ниоткуда в Никуда, перестали его интересовать.

Жонглер, резко повернувшись, пошел к микроавтобусу, оставив булавы валяться на траве (микроавтобус стоял сразу за грузовиком с нарисованными козерогом и цыганкой). Старший цыган нагнулся поднять булавы, не переставая убеждать Хопли. Хопли снова пожал плечами, и хотя Вилли Халлек никоим образом не владел телепатией, он знал, что Хопли наслаждается происходящим. Для Вилли это было несомненно, как и то, что у Хейди с Линдой за ужином не будет аппетита.

Молодая женщина, стрелявшая шариками в мишень, пыталась заговорить с жонглером, но он сердито отмахнулся и зашел в микроавтобус. Мгновение девушка смотрела на старшего цыгана, чьи руки были заняты булавами, потом пошла в автобус. Халлек мог выбросить из головы остальных, но ее не мог не замечать. Ее волосы были длинными и от природы курчавились. Ничто их не сдерживало. Волосы ниспадали ей на лопатки черным, почти варварским потоком. Блуза и простая юбка в складку произошли из дешевого магазина, но тело выглядело так же экзотически, как у редкой кошки — пантеры, снежного леопарда. Когда она поднималась в фургон, складка ее юбки на миг раздвинулась, и Вилли увидел, изящное очертание ее бедра. В этот момент он страстно возжелал ее, увидел себя на ней в самый черный час ночи. Такое желание показалось ему очень древним. Взглянув на Хейди, Вилли увидел, как плотно сжаты ее губы (они аж побелели), а глаза стали напоминать тусклые монеты. Она не заметила взгляда мужа, но видела разрез той юбки, видела, что приоткрыл он, и прекрасно все поняла.

Коп с блокнотом наблюдал, пока девушка не скрылась, потом закрыл блокнот, положил его в карман и присоединился к Хопли. Цыганки созывали своих детей обратно к каравану. Старший цыган с охапкой булав снова подошел к Хопли и что-то сказал. Хопли покачал головой с выражением окончательной непреклонности. Этим все и кончилось.

Вторая патрульная машина Фэрвью подрулила к опушке. На ней лениво вращалась мигалка. Старший цыган взглянул на нее, потом оглядел луг Фэрвью с детской площадкой, набитой дорогостоящим оборудованием, и концертной открытой эстрадой. Ленточки все еще качались на молодых побегах деревьев — остатки пасхальных забав прошлого воскресенья.

Старший цыган вернулся к своей машине, которая стояла во главе каравана. Когда взревел ее мотор, одновременно включились и остальные. Большинство машин закашляло и захлебнулось. Халлек прикинул, сколько поршней недостает в моторах, и увидел сизые облака выхлопов. Первая машина тронулась, рыча и отхаркиваясь. Остальные последовали за ней лавиной, не обращая внимание на движение, мимо луга шло шоссе к городу.

— Они все включили огни! — воскликнула Линда. — Похоже на похороны.

— Осталась еще пара Ринг-Дингов, — быстро сказала Хейди.

— Съешь один.

— Больше не хочу, желудок забит до отказа, мамочка. А эти люди…

— У тебя никогда не будет 38-дюймового бюста, если ты не станешь есть, — сказала ей Хейди.

— Я решила, что больше не хочу 38-дюймового бюста, — сказала Линда в манере взрослой дамы. Этот тон всегда разил Халлека наповал. — В наше время в моде большая задница.

— Линда Джоан Халлек!

— Я съем один Ринг-Динг, — объявил Халлек.

Хейди бросила на него краткий холодный взгляд.

— Ах… вот чего тебе хотелось, — и перебросила Ринг-Динг Вилли, сама же закурила свой «Вантиж 100». Вилли закончил тем, что съел оба Ринг-Динга. Хейди выкурила полпачки сигарет, прежде чем концерт на летней эстраде закончился. Она игнорировала все неуклюжие попытки Вилли растормошить ее. Но по дороге домой она оттаяла, цыгане были забыты. По крайней мере до ночи.

Когда он зашел в спальню Линды поцеловать ее на ночь, она спросила:

— Полиция выгоняла тех парней из города, да, папочка?

Вилли вспомнил, как внимательно посмотрел на дочь, чувствуя раздражение, но в то же время был польщен ее вопросом. Когда ей хотелось узнать, сколько калорий в немецком шоколадном торте, она шла к Хейди, но за более нелицеприятной информацией приходила к нему, и он понимал, что это неоправданно.

Вилли присел на постель Линды, думая, что она еще совсем маленькая и слишком уверена, что отец находится по ту сторону черты, где стоят только славные парни. Ей могло быть больно. А ложь могла отвести эту боль. Но ложь по поводу вещей, похожих на то, что случилось сегодня на лугу Фэрвью, могла иметь и обратное действие.

Вилли ясно помнил, как отец в детстве говорил ему, что онанизм приведет к заиканию. Его отец казался отличным во всех отношениях человеком, но Вилли никогда не простил ему той лжи. Линда уже заставила Вилли пройти суровый курс; они перебрали гомосексуалистов, онанизм, венерические болезни и то, что бога могло и не существовать. Необходимо заиметь ребенка, чтобы понять, насколько утомительной может оказаться правда.

Неожиданно Вилли подумал о Джинелли. Что сказал бы Джинелли своей дочери, окажись он на его месте? «Мы должны удалить из нашего славного городка нежелательные элементы». Ведь все затеяно было лишь с одной целью: выдворить из города нежелательных гостей. Но в таком объяснении таилось гораздо больше правды, чем ей по силам осознать.

— Да. Мне кажется, их хотели выгнать. Но они же цыгане, родная моя. Бродяги.

— Мама сказала, что они мошенники.

— Многие из них занимаются мошенническими играми и дают лживые предсказания. Когда они приезжают в город типа Фэрвью, полиция приказывает им ехать дальше. Обычно они закатывают представление, делают вид, что взбешены… Но на самом деле это для них ничего не значит.

Щелк! Маленький флажок взметнулся в его голове. Ложь № 1.

— Обычно они раздают плакатики с указанием, где будут находиться. Они обычно договариваются и платят какому-либо фермеру, который владеет полем за городом. Спустя несколько дней они уезжают.

— Зачем они вообще приезжают? Чем они занимаются?

— Ну… всегда есть люди, которые хотят узнать свою судьбу. И потом есть еще игры, где есть шанс выиграть. Азартные. Как правило, они, цыгане, действительно мошенничают.

«Или кто-то захочет по-быстрому и экзотично поиметь цыганку», — подумал Халлек. Он снова увидел разрез юбки девушки, когда она шагнула в фургон. «Как она двигалась?» И сам же ответил: «Как океан, готовящийся к шторму».

— Люди покупают у них наркотики?

«В наши дни необязательно покупать наркотики у цыган, дорогая. Их всегда можно приобрести на школьном дворе».

— Гашиш, наверное, — сказал он, — или опиум.

Еще подростком Вилли Халлек приехал в эту часть Коннектикута и с тех пор жил тут — в Фэрвью и соседнем Нортпорте. У же лет двадцать пять он не видел цыган… с тех пор как ребенком рос в Северной Калифорнии и потерял пять долларов. Он копил их три месяца на подарок матери, а потерял за минуту на Колесе Судьбы. На Колесе Судьбы не позволяли играть детям до шестнадцати лет, но, конечно, если у тебя есть монета или зеленая бумажка, ты всегда можешь поставить. Некоторые вещи не меняются никогда, и главное среди них присказка: «когда горят деньги, все встают». Если бы раньше его спросили, он бы пожал плечами и ответил, что путешествующих цыганских караванов больше не существует. Но, конечно, кочующее племя никогда не вымрет. Они не оставляли нигде корней — человеческое перекати-поле, заключали какие-то сделки и исчезали из города с долларами — засаленными бумажками. Они пытались выжить. Гитлер пытался уничтожить их вместе с евреями и гомосексуалистами, но они переживут тысячу Гитлеров — так полагал Вилли.

— Я думала, что луг является общественной собственностью, — сказала Линда. — Мы проходили это в школе.

— Ну, некоторым образом это так, — согласился Халлек. — Общественная собственность означает общее владение всех городских жителей. Налогоплательщиков.

Щелк! Ложь № 2. Налоги не имели никакого отношения к владению или пользованию общей землей в Новой Англии.

— Налогоплательщики, — протянула Линда задумчивым тоном.

— Для пользования общественной собственностью требуется разрешение.

Щелк! Ложь № 3. Идея была опровергнута в 1931 году, когда кучка обедневших фермеров, занимавшихся выращиванием картофеля, построила хранилище в сердце парка Левинстона, штат Мэн. Город обратился к Рузвельтовскому Верховному Суду и даже не добился слушанья. Все случилось потому, что гувервильцы выбрали Петтингил-Парк — общественную собственность.

— Точно так же, когда приезжает цирк Шрайна, — добавил он.

— Почему же цыгане не взяли разрешения, папочка? — Линда говорила уже сонным голосом. Слава богу!

— Ну, может, они забыли.

«Такой же шанс как у снеговика в Аду, Лин. Только не в Фэрвью. Пока общественный луг виден с Фонарного проезда и из пригородного клуба, пока этот вид — часть того, за что платят — вместе с частными школами программного обучения и чистым воздухом и тишиной по ночам. Цирк Шрайна совсем другое дело. Пасхальные забавы еще лучше. Но цыгане! Вот ваша шляпа, вас зовут. Мы знаем, что такое грязь, когда ее видим. Конечно, мы ее не касаемся. Господи помилуй! У нас есть служанки и домработницы, которые избавляют нас от грязи в наших домах. А когда она появляется на общественном лугу, у нас есть Хопли».

«Вся эта правда не годится для девушки из начальной школы, — решил Халлек. — Эту правду проходят в высшей школе и колледжах. Может быть, тебе поведают ее подруги, а может, сама догадаешься. Она придет к тебе как радиопередача извне. Не нашего сорта, дорогая, держись подальше».

— Спокойной ночи, папочка.

— Спокойной ночи, Лин.

Он снова поцеловал ее и вышел.

Резкие порывы ветра пригнали тучи. Дождь застучал в окно его кабинета. Халлек очнулся от дремы. «Не нашего сорта, дорогая», — подумал он снова и неожиданно рассмеялся в тишине. Звук напугал его, потому что только психи смеются в пустых комнатах. Психи только и смеются, и именно из-за этого их называют психами.

«Не нашего сорта». Если он не верил в это раньше, то поверил теперь.

Теперь, когда похудел.

Халлек смотрел, как ассистентка Хьюстона набрала две ампулы крови из его левой руки и поместила их в коробку с ячейками, словно яйца в картонку. Раньше Хьюстон дал ему три баночки для стула и сказал прислать их почтой. Халлек угрюмо убрал их и заполнил графы, страшась скорее унижения, нежели неудобств.

— Спокойнее, — сказал ему Хьюстон, натягивая тонкие резиновые перчатки. — Пока чувствуешь обе мои руки на плечах, можешь быть спокоен, — и рассмеялся здоровым смехом.

Халлек зажмурился.

Он пришел к Хьюстону только через два дня. Врач сказал, что проследит и анализы крови сделают в первую очередь. Теперь Халлек оказался в уютном кабинете (фото клипперов на стенах, глубокие кожаные кресла, мягкий серый ковер), а Хьюстон проверял результаты. Сердце Халлека стучало, словно молот, на обоих висках собрались капли пота. «Я не расплачусь перед человеком, который рассказывает польские анекдоты, — говорил Вилли сам себе с мрачным бешенством уже не в первый раз. — Если появится такая необходимость, я поеду за город, припаркуюсь и только там расплачусь».

— Все выглядит чудесно, — мягко произнес Хьюстон.

Халлек заморгал. Страх пустил корни слишком глубоко, и он был уверен, что неверно расслышал.

— Что?

— Все выглядит чудесно, — повторил Хьюстон. — Мы можем провести дополнительные тесты, если пожелаешь, Вилли, но сейчас не вижу в этом смысла. Фактически анализ крови лучше, чем во время двух последних проверок. Холестерин понижен, белков в моче нет. Ты еще немного потерял в весе, — сестра отметила — 217 фунтов этим утром, но что я могу сказать? Ты все еще превышаешь оптимальный вес на тридцать фунтов. Не хочу, чтобы ты об этом забывал, но… — он ухмыльнулся, — хотел бы знать секрет.

— У меня его нет, — сказал Халлек. Он чувствовал и смятение, и облегчение одновременно — точно так же, как в колледже, когда сдал два экзамена, к которым не готовился.

— Мы отложим вынесение приговора до получения результатов твоей серии Хаймана-Рейхлинга.

— Моей чего?

— Анализа банок дерьма, — ответил Хьюстон и опять сердечно рассмеялся. — Там может что-нибудь обнаружиться, но в лаборатории я прогнал двадцать три теста на твоей крови, и все чудесно. Это убеждает.

Халлек протяжно, тяжело вздохнул.

— Странно, — произнес он.

— Не боятся только те, кто умирает молодыми, — ответил Хьюстон. Он открыл ящик стола и достал бутылочку с прикрепленной к крышке цепочкой-ложечкой. Ручка ложечки, как заметил Халлек, была сделана в форме Статуи Свободы. — Не хочешь?

Халлек покачал головой. Его вполне устраивало сидеть здесь, сложив руки на животе, на своем уменьшившемся животе, и наблюдать, как самый благополучный из семейных докторов Фэрвью втягивает кокаин сначала в одну ноздрю, потом в другую. Он поставил бутылочку в ящик стола и вытащил другую с пакетиком тампонов. Окунув тампон в бутылочку, он вогнал его себе в нос.

— Дистиллированная вода, — пояснил он. — Для защиты пазух, — и подмигнул Халлеку.

«Наверное, он лечит младенцев от пневмонии этим дерьмом», — подумал Халлек, но мысль не имела продолжения. Сейчас он не мог не любить Хьюстона, ведь доктор одарил его Добрым Известием. Сейчас все, что хотелось: сидеть со сложенными на брюхе руками и исследовать всю глубину своего облегчения, пробовать свое тело как новый велосипед или как испытательный трек на новой машине. Ему пришла мысль: когда он выйдет от Хьюстона, он будет новорожденным. Такая мысль заставила его улыбнуться.

— Поделись, над чем смеешься, — сказал Хьюстон. — В этом печальном мире нам нужны все забавы, какие сможем найти, — он пофыркал носом и вставил в ноздри новые тампоны.

— Ничего особенного, — ответил Вилли. — Просто я перепугался… знаешь ли. Я уже подумал о встрече со Всевышним. Пытался…

— Можешь продолжать, — перебил его Хьюстон. — Только не в этом году. Честно говоря, мне даже не нужны результаты Хаймана-Рейхлинга, чтобы это сказать. Рак умеет себя показать. По крайней мере, когда сожрет тридцать фунтов веса. Умеет показать.

— Но я ем как всегда. Хейди я сказал, что стал больше заниматься спортом, но она говорит: упражнениями столько не сбросить. Она говорит, что от этого только жир твердеет.

— Неверно. Последние тесты показывают, что упражнения намного эффективнее диеты. Но для парня, который был таким… тяжелым, как ты, в этом есть доля истины. Возьми толстяка, который радикально увеличивает дозы упражнений… и что получишь? Хороший, добротный тромбоз второго класса. Не такой, что может убить, а такой, что после, играя в гольф, не обойдете и восемнадцати лунок.

Вилли решил, что кокаин делает Хьюстона разговорчивым.

— Ты не сможешь этого понять, — проговорил он. — Но и я не могу. Работая тут, я перевидел много вещей, которых не мог уразуметь. Один мой друг, который работает нейрохирургом в большом городе, три года назад показал мне один необычный рентгеновский снимок черепа. Молодой студент института Джорджа Вашингтона пришел к нему с жалобой на слепящие головные боли. Моему коллеге случай показался типичной мигренью. Пациент описал все типичные симптомы, но в таком деле рисковать нельзя, ведь такие же симптомы при возникновении опухоли головного мозга, даже если пациент не ощущает иллюзорных обонятельных явлений — запаха экскрементов, гнилых фруктов, прогорклых кукурузных хлопьев… и все в таком роде. Значит мой приятель проводит серию рентгеновских снимков, энцефалограмм и ведет его в госпиталь для томографии. И знаешь, что он обнаружил?

Халлек покачал головой.

— Они обнаружили, что парень, который стоит третьим в своем классе и каждый семестр появляется в списке декана, почти совсем не имеет мозга. У него лишь узловатая полоса мозговой ткани, проходящая через центр черепа — на снимке она выглядела, как веревка макраме. Вот так. Эта веревка, по-видимому, управляла всеми его непроизвольными рефлексами, начиная от дыхания и сердечного ритма и кончая оргазмом. Всего лишь одна полоска мозговой коры. Остальная часть головы парня была заполнена церебрально-спинномозговой жидкостью. Каким-то образом (это мы пока не в силах раскусить) эта жидкость управляла его мышлением. Во всяком случае, он продолжает учиться и имеет приступы мигрени. Если его не доконает сердечный приступ лет в тридцать, то приступы мигрени прекратятся годам к сорока.

Хьюстон открыл ящик стола, повторил операцию с кокаином, предложил Халлеку. Халлек покачал головой.

— Потом, — снова заговорил Хьюстон, — лет пять назад ко мне на прием пришла пожилая дама, которая страдала от боли в деснах. Сейчас она уже умерла. Если бы я назвал имя старой суки, ты бы ее вспомнил. Так вот, осмотрев ее, я не поверил своим глазам! Она потеряла последний зуб лет десять назад. Я хочу сказать, что, когда она пришла ко мне, ей было около девяноста лет. И у нее оказались растущие заново зубы! Всего пять. Ничего удивительного в том, что у нее болели десны, Вилли! У нее прорезались новые зубы в восемьдесят восемь лет.

— И что же ты сделал? — поинтересовался Халлек. Он слышал эти рассказы краем уха. Звуки обволакивали его, успокаивали, как музыка, плывущая с полок магазина уцененных товаров. Он размяк от облегчения. Безусловно, кокаин Хьюстона — жалкий наркотик по сравнению с облегчением, которое он испытывал. Халлек вспомнил старого цыгана со сгнившим носом, но образ потерял свое гнетущее, грозное могущество.

— Что я сделал? — переспросил Хьюстон. — Во имя Христа, что я мог сделать! Я выписал даме рецепт на препарат, который накладывают на десны младенцев, когда у них режутся зубки. Прежде чем она умерла, она успела отрастить еще три зуба — два коренных и резец. Мне пришлось насмотреться всякого. Любой врач порой имеет дело с необъяснимыми вещами. Но хватит: «Хотите верьте — хотите нет». Дело в том, что мы слишком мало понимаем в человеческом метаболизме. Вот есть такой парень — Дункан Хопли… Знаешь Дункан?

Халлек кивнул. Шеф полиции Фэрвью. Гонитель цыган.

— Он ест так, словно больше его никогда кормить не будут, — продолжал Хьюстон. — Святой Моисей, я еще никогда не видел такого любителя пожевать. Но его вес держится на 170 фунтах, а поскольку в нем 6 футов росту, это вполне нормально. У него ускоренный обмен веществ; он сжигает калории вдвое быстрее, чем, скажем, Ярд Стивенс.

Халлек снова кивнул. Ярд Стивенс владел и оперировал единственной в городе парикмахерской «Выше головы». В нем было, пожалуй, фунтов 200. Посмотрев на него, начинаешь задумываться: не жена ли завязывает ему шнурки.

— Ярд примерно того же роста, что и Хопли, но я видел, как он обедает. Скажу честно, он едва скребет по тарелке. Скажу еще кое-что. Они оба курят. Стивенс уговаривает, по его словам, пачку в день, что, вероятно, означает полторы, а то и две. Дункан говорит о двух пачках Кэмела, что может означать две — три с половиной. Ты когда-нибудь видел Хопли без сигареты в зубах?

Вилли подумал и покачал головой. Тем временем Хьюстон воспользовался еще одной порцией кокаина.

— Ага, на сегодня хватит, — сказал он и решительно захлопнул дверцу стола. — Итак, Ярд обрабатывает полторы пачки в день, а Дункан — три пачки чернил для легких. Но кто в действительности приглашает рак легких в гости, так это Ярд Стивенс. Почему? Потому что метаболизм у него дохловат, а уровень обмена веществ каким-то образом связан с раком. Есть врачи, которые заявляют, что мы сможем лечить рак, разгадав генетический код. Некоторые его виды, может быть. Но нам никогда не излечить его окончательно, покуда мы не поймем все тайны метаболизма. Что приводит нас обратно к Вилли Халлеку, невероятно худеющему человеку, — Хьюстон рассмеялся странным и довольно глупым всхлипывающим смешком, и Вилли подумал: «Если такое творит с тобой кокаин, я лучше буду придерживаться Ринг-Дингов».

— Ты не знаешь, почему я теряю вес?

— Абсолютно, — Хьюстон даже казался доволен этим фактом. — Но моя догадка состоит в том, что ты сам мысленно заставляешь себя худеть. Обычно их гонит страх — учащенное сердцебиение, головокружение во время игры в теннис или бадминтон, вроде этого. Я прописываю им умеренную успокоительную диету, от которой они теряют от двух до пяти фунтов в неделю в течение пары месяцев. Таким образом ты можешь потерять от шестнадцати до сорока фунтов без мучений и напряжений. Отлично. Но получается, что большинство обычно теряет намного больше. Они следуют моим рекомендациям, но теряют больше веса, чем можно объяснить диетой. Словно некий часовой в организме, который спал многие годы, вдруг просыпается и начинает вопить: «Пожар!» Метаболизм сам подстегивает себя… потому что часовой приказывает ему эвакуировать лишние фунты до того, как сгорит целый дом.

— Ладно, — пробормотал Халлек. Его почти убедили. В этот день он взял выходной и теперь больше всего хотел пойти домой и рассказать Хейди, что все в порядке, отвести ее наверх и заняться любовью, пока солнце светит в окна их спальни. — Мне все понятно.

Хьюстон встал и проводил его до дверей. Халлек с умеренным удивлением заметил у доктора под носом следы белого порошка.

— Если станешь и дальше терять вес, мы проведем всю серию анализов на метаболизм, — сказал Хьюстон. — Я невольно мог навести тебя на мысль, что от этих тестов никакой пользы, но иногда они много могут показать. И все же я сомневаюсь, что нам придется этим заниматься. Мое предположение: ты сам по себе перестанешь худеть. Пять фунтов на этой неделе, три на следующей, еще один через неделю. А потом ты встанешь на весы и обнаружишь, что набрал фунт-другой.

— Ты меня успокоил, — сказал Халлек и крепко пожал ему руку.

Хьюстон самодовольно улыбнулся, хотя всего лишь представил Халлеку негативы: нет, мы не знаем, что неправильно с Халлеком, но это не рак.

— Для этого мы тут и сидим, Вилли!

Вилли пошел домой к своей жене.

— Он сказал, что с тобой все в порядке?

Халлек кивнул.

Она обняла и крепко прижала к себе. Он почувствовал соблазнительную упругость ее бюста на своей груди.

— Может, пойдем наверх?

Она игриво посмотрела на Вилли.

— Бог мой, с тобой действительно все в порядке!

— Можем поспорить…

Хейди поднялась наверх. Они великолепно потрахались. Едва ли не в последний раз…

Потом Халлек заснул и увидел сон.

Цыган превратился в огромную птицу — стервятника со сгнившим клювом. Он летал над Фэрвью и ронял вниз коптящую золу, похожую на сажу из труб. Она сыпалась у него из-под крыльев.

«Худей!» — каркал цыган-стервятник, паря над лугом, пригородным клубом, над «Кота-Еста» — сравнительно хорошим итальянским ресторанчиком Фэрвью, над публичной биолиотекой, современным зданием со стеклянными стенами, удаляясь к соляным болотам и заливу.

«Худей!» — всего одно слово, но этого оказалось достаточно. Все в этом зажиточном городе, расположенном в сердце страны Джона Чивера, все в Фэрвью умирали от голода.

Вилли шел по главной улице — очевидно невидимый (логика снов, в конце концов это и требуется от сна) и ужасался последствиям проклятия цыгана. Фэрвью превратился в город, заполненный оставшимися в живых после освобождения концлагеря. Большеголовые младенцы с крошечными телами визжали в дорогих колясках. Две женщины в дорогостоящих платьях, сшитых на заказ, спотыкаясь и пошатываясь, выбрались из мороженицы. Их лица — только скулы и выступающие надбровные дуги, поверх которых натянута блестящая, как пергамент, кожа. Декольте платьев соскользнуло с обтянутых кожей костей в отвратительной пародии на соблазн.

Вот шел Майкл Хьюстон. Его тонкие, как у пугала, ноги заплетались. Рукой он похлопывал по невероятно исхудалому телу в деловом костюме, а в руке-то держал бутылочку с кокаином.

— Не хочешь? — завизжал он, обращаясь к Халлеку. Его голос напоминал визг крысы, попавшей в ловушку и прощающейся со своей жалкой жизнью. — Не хочешь? Это подстегнет твой метаболизм, Вилли. Не желаешь?..

С ужасом Халлек увидел, что рука, протягивающая бутылку, была не рукой, а только связкой стучащих костей. Он повернулся, чтобы бежать, но как это бывает в кошмарах, никак не мог набрать скорость. Хотя он находился на главной улице, он чувствовал, что бежит по липкой, вязкой грязи. В любой момент скелет, который был Майклом Хьюстоном, мог дотянуться до него, коснуться плеча. Или та когтистая рука схватила бы его за горло. Голос звучал все ближе. Халлек знал, что если повернет голову, призрак окажется совсем рядом, совсем близко — искромечущие глаза, торчащие из глазниц голой кости: обнаженные челюсти, щелкающие зубами.

Он увидел Ярда Стивенса, выпавшего из «Выше головы». Халат был обернут вокруг несуществующего живота. Ярд кричал жутким сиплым голосом:

— Где мое тело? — кричал он. — Где мое тело?

— Худей! — вдруг прошептал Майкл Хьюстон в ухо Халлека, и то, чего так долго страшился Вилли, случилось: эти кости коснулись его, дергая за рукав.

— Худей! Худей посильней! Худей! А во всем виновата твоя жена. Твоя жена, Вилли-мальчик. Ох, какие тебя ждут неприятности из-за нее! Ох, какие неприятности, крошка!..

Вздрогнув, Вилли проснулся, зажал себе рот и замер, тяжело дыша. Хейди мирно спала рядом, укутавшись одеялом. Весенний ветер пробегал по карнизам снаружи.

Халлек быстро окинул взглядом спальню, убедившись, что Майкл Хьюстон или его скелетообразная версия, не присутствует поблизости. Это была просто его спальня, где знаком каждый угол. Кошмар начинал гаснуть… но страх еще остался, поэтому Вилли пристроился рядом с Хейди. Он не касался жены. Она легко просыпалась, но проник в зону ее тепла, выкрал кусочек ее одеяла.

«Всего лишь сон».

— Худей! — неумолимым голосом прозвучало у него в голове.

Снова пришел сон.

Наконец.

Наутро после кошмара весы в ванной показали 215 и Халлек преисполнился надежды. Только два фунта. Хьюстон оказался прав, кокаин или нет. Процесс начал замедляться. Вилли, посвистывая, спустился вниз и съел яичницу с полдюжиной сосисок.

По дороге к вокзалу кошмар вернулся, но более смутно, больше как чувство Дэжа Вю, нежели чем как настоящие воспоминания. Проезжая «Выше головы», Вилли выглянул из окна машины, на мгновение напрягся, ожидая увидеть пошатывающиеся скелеты, словно комфортабельный Фэрвью вдруг превратился в Виафру. Но люди на улицах выглядели даже лучше, чем Ярд Стивенс, который выглядел лучше, чем обычно. Вилли помахал ему в ответ и подумал: «Твой метаболизм предупреждает о вреде курения, Ярд». Мысль заставила улыбнуться, а когда его поезд втянулся в Центральный Вокзал, последние остатки сна были забыты.

Халлек не взвешивался, не задумывался над вопросом потери веса следующие четыре дня… и тут с ним чуть не приключилось очень неприятное происшествие. Все случилось в суде перед судьей Хилмером Бойнтоном, который обладал чувством юмора не больше, чем средняя черепаха. Глупое происшествие. Оно напоминало дурные сны раннего детства.

Халлек встал, чтобы возразить, а его штаны стали соскальзывать вниз. Он приподнялся, почувствовал, как они скользят по бедрам и ягодицам, собираются в складки у колен, и очень поспешно сел на место. Потом Халлек понял, что его движение выглядело как некий экзотический прыжок. Вильям Халлек — поверенный в делах, исполняет трюк Питера-Кролика. Халлек почувствовал, как краска заливает его щеки.

— Это возражение, мистер Халлек, или сердечный приступ?

Зрители, к счастью немногочисленные, захихикали.

— Ничего, Ваша Честь, — пролепетал Халлек. — Я передумал.

Бойнтон хмыкнул. Процедура продолжалась, а Халлек, потея, размышлял, как ему удастся встать.

Через десять минут судья объявил перерыв. Халлек сидел за столом ответчика, притворяясь, будто пролистывает стопку бумаг. Когда зал слушаний почти опустел, он встал, засунул руки в карманы пиджака, надеясь, что жест выглядит небрежным. На самом деле он поддерживал брюки.

В уединенной кабинке мужского туалета он снял пиджак, посмотрел на брюки и вытащил пояс. Его штаны, все еще застегнутые на пуговицу и молнию, соскользнули по лодыжкам, а мелочь в кармане приглушенно звякнула о кафельный пол. Он сел на крышку унитаза, держа перед собой как свиток рукописи, и всмотрелся в него. Он смог прочитать историю, которая была еще более тревожной. Пояс был подарком Линды ко Дню Отца два года назад. Вилли развернул его, вчитываясь, и почувствовал, как сердце побежало испуганным галопом.

Дочь купила слишком короткий пояс, и Халлек вспомнил, как подумал — с грустью, — что с ее стороны это было простительным оптимизмом. Тем не менее, когда он сделал лишнюю дырку, пояс стал вполне пригоден. Только когда он бросил курить, стало немного тяжело его застегивать, даже используя вспомогательное отверстие. После того как он бросил курить… но до того как сбил старую цыганку.

Теперь на его поясе появились новые складки: за второй дыркой… четвертой… и пятой… и наконец шестой, последней.

С возрастающим отчаянием Халлек видел, что каждая складка была ровней предыдущей. Его пояс рассказывал более краткую и правдивую историю, чем Майкл Хьюстон. Он, не переставая, терял вес. Процесс не замедлялся, а ускорялся. Вилли добрался до последней дырки пояса, который хотел выбросить как слишком маленький всего два месяца назад. Теперь нужно было проколоть седьмое отверстие.

Вилли взглянул на часы и увидел, что пора возвращаться. Но теперь для него некоторые вещи стали гораздо важнее, чем решение судьи Бойнтона… утверждать или не утверждать новое завещание…

Халлек прислушался. В туалете он был один. Он поднял брюки одной рукой и вышел из кабинки, потом снова опустил брюки и посмотрел на себя в зеркало, висевшее над раковиной, потом поднял подол рубашки, чтобы лучше разглядеть живот, который совсем недавно был причиной его мучений.

Жалкий писк вырвался из его горла. Избирательное восприятие не смогло выдержать. Халлек увидел, что то скромное брюшко, что пришло на смену его выступающему карнизу, тоже исчезло. Несомненно, но факт, несмотря на всю смехотворность его позы. Но факты могут принимать разнообразную форму — этому быстро учатся, занимаясь юридическим бизнесом. Но произошедшая метаморфоза выглядела убедительно, неопровержимо. Халлек выглядел как подросток, обрядившийся в одежду своего отца. Он стоял в комической позе перед рядом раковин, истерически рассуждая: «У кого есть карандаш? Мне срочно нужно нарисовать поддельные усы».

Захлебывающийся желчный хохот вырвался из его горла при виде птенцов, спавших на ботинках и носках, обтягивающих его волосатые лодыжки. В этот момент он внезапно просто поверил всему. Цыган проклял его. Да, это не рак. Рак более милостиво отнесся бы к нему. Тут что-то другое, и события только начинают разворачиваться.

Голос кондуктора прозвучал у него в голове: «Следующая остановка — Анорексия Невроза! Вилли Халлек, приготовьтесь к выходу!»

Звук не утихал в его горле: смех, звучавший воплем, или вопль, звучавший воплем, или вопль, звучавший смехом, какая разница?

«Кому можно рассказать? Можно рассказать Хейди? Она решит, что я свихнулся». Но Халлек чувствовал себя совершенно здравомыслящим.

Хлопнула дверь туалета, и перепуганный Халлек быстро вернулся в кабинку, защелкнув задвижку.

— Вилли? — это был Джон Паркер, его ассистент.

— Здесь я.

— Бойнтон скоро вернется. У тебя все нормально?

— Отлично, — ответил Вилли. Глаза его были крепко сжаты.

— У тебя газы? Что-нибудь с животом?

«Да, все дело в моем животе, верно».

— Мне осталось только пришлепнуть марку на конверт. Через минуту буду на месте.

— Хорошо.

Паркер вышел.

Халлек задумался о своем ремне. Он не мог вернуться в зал заседаний, придерживая брюки через карманы пиджака. Какого дьявола ему теперь делать? Он неожиданно вспомнил свой армейский нож, который раньше всегда вынимал из кармана перед взвешиванием. В те старые добрые дни, до приезда цыган в Фэрвью.

«Кто просил вас сюда соваться? Почему вы не выбрали Вестпорт или Стратфорт?»

Вилли быстро вынул нож и проковырял седьмую дырку в ремне. Она получилась неаккуратной, некрасивой, но сделала свое дело. Халлек вышел из кабинки. Впервые он заметил, что брючины свисают вокруг его ног — его худых ног. «Видят ли остальные?» — подумал он со смущением. Побрызгав водой на лицо, он покинул туалет.

Когда он вернулся в зал, туда, шурша темной материей, входил Бойнтон. Он зловеще посмотрел на Вилли, который сделал неопределенный, уклончивый жест, словно извиняясь. Лицо Бойнтона осталось суровым: извинение определенно не было принято. Томительная процедура возобновилась. Каким-то образом Вилли удалось дождаться конца.

Этой ночью, после того как Хейди и Линда уснули, Вилли забрался на весы. Долго стоял он, вглядываясь в шкалу и не веря своим глазам. Долго-долго.

Вес 195 фунтов.

На следующий день он пошел в магазин и купил новую одежду. Он покупал ее в спешке, словно новая одежда, одежда, которая будет ему впору, разрешит все проблемы. Еще он купил новый, более короткий ремень. Он заметил, что люди перестали поздравлять его с потерей веса. «Когда это началось?» Он уже не помнил.

Он носил новую одежду, ездил на работу и возвращался домой, пил гораздо больше, ел добавочные порции, хотя есть не хотел. Прошла неделя, и новая одежда уже не казалась такой подогнанной и аккуратной. Она стала мешковатой.

Вилли подошел к весам в ванной с тяжело бьющимся сердцем. У него начало резать в глазах и заломило в голове. Позже он обнаружил, что так сильно прикусил нижнюю губу, что она кровоточит. Образ весов принял детские оттенки ужаса — весы стали людоедом.

Вилли стоял перед ними наверное минуты три, покусывая нижнюю губу, не замечая ни боли, ни соленого привкуса во рту. Был вечер. Внизу Линда смотрела телевизор, а Хейди подводила домашний баланс в его кабинете.

Он вступил на весы, как на эшафот.

Вес 188 фунтов.

Одним корявым кувырком перевернулся его желудок. В этот момент Вилли очень удивило, почему его не вырвало. Он сосредоточенно боролся, пытаясь сохранить ужин внутри себя — ему была необходима эта пища — теплые, здоровые калории.

Наконец, тошнота прошла. Вилли посмотрел вниз на шкалу и ему вспомнилось, как говорила Хейди: «Они не уменьшают, а прибавляют вес». Вилли вспомнил, как Майкл Хьюстон говорил, что при 217 фунтах он на тридцать фунтов все еще превышает свой оптимальный вес. «Но не теперь, Майкл, — подумал он устало. — Теперь я …худей».

Сойдя с весов, Вилли почувствовал облегчение. То облегчение, которое наверное может испытывать узник в камере смертников, увидев появившегося охранника и священника за две минуты до 12, зная, что пришел конец и не будет указа о помиловании. Оставались еще некоторые формальности, но приговор останется неизменен. Вот — действительность. Если бы Вилли кому-то рассказал о том, что с ним происходит, все бы решили, что он либо шутит, либо помешался — ведь ныне никто не верит в цыганские проклятия, а может, никогда и не верил. Ведь цыгане — деклассе и мире, который наблюдал возвращение домой из Ливана сотен морских пехотинцев в гробах; в мире, который видел, как пятеро узников ИРА (Ирландской Революционной Армии) обрекли себя на смерть голодовкой… и другие сомнительные чудеса, которые на поверку оказались правдой. Вилли убил жену старого цыгана с гнилым носом, а его старый дружок по гольфу позволил ему остаться безнаказанным. Тогда старый цыган решил призвать к своей собственной разновидности справедливости и отомстить одному жирному юристу из Фэрвью, чья жена выбрала неверный день, чтобы в первый и единственный раз в жизни развлечь его рукоделием в движущейся машине. Цыган воззвал к справедливости, которую вполне мог оценить человек типа его прежнего дружка Джинелли.

Халлек выключил свет в ванной и пошел вниз, думая об узнике из камеры смертников, проходившем свои последние мили.

Хейди сидела за столом, освещенная светом настольной лампы. Отодвинув счета влево, она раскрыла перед собой чековую книжку, как партитуру на пюпитре. Но она не выписывала чеки и не подсчитывала цифры. Она только сидела с сигаретой в руке, а когда повернулась к нему, Вилли заметил такое уныние в ее глазах, что едва не пошатнулся.

Халлек опять подумал об избирательности восприятия, том забавном способе, каким ваше сознание не замечает того, чего не хочет замечать… например, когда вы туже и туже затягиваете пояс на убывающей талии, чтобы удержать сползающие штаны… или коричневые круги под глазами жены… или вопрос отчаяния в ее глазах…

— Да, я продолжаю терять вес, — сказал он.

— О, Вилли, — только и сказала она, выдохнув. Но она стала выглядеть намного лучше, и Халлек понял, что она рада, что тема стала открытой. Раньше она не осмеливалась затронуть ее, точно так же как никто дома не замечал: «Твоя одежда выглядит так, словно куплена в магазине палаток… Скажи-ка, мальчик Вилли, ты чем-то болен? Никто не ударил тебя резиновой дубинкой по голове, Вилли? А может, у тебя внутри опухоль, такая черная и сочная, посасывающая твои кишки?» Нет, никто ничего подобного не говорил. Они предоставили это тебе самому. Однажды в суде ты встанешь и потеряешь штаны, сказав: «Я возражаю, Ваша Честь» в лучшей традиции Перри Мэйсона. Тогда ни у кого точно не найдется слов.

— Да, — сказал он и чуть хихикнул, чтобы прикрыть стыд.

— Сколько?

— Весы говорят я спустился до 188 фунтов.

— О, боже!

Он указал на сигареты.

— Можно одну?

— Да, если хочешь. Вилли, ты не должен говорить Линде… Линде ни одного слова!

— Мне и не нужно ничего говорить, — ответил он, закуривая. Первая затяжка вскружила ему голову. Это хорошо. Приятное головокружение. Лучше, чем тот тупой ужас, который сопровождал крах его избирательного восприятия. — Она тоже знает, что я продолжаю терять вес. Я видел это у нее на лице. Я просто не знал, что я вижу.

— Ты должен снова повидаться с Хьюстоном, — попросила Хейди. Его жена выглядела испуганной, но смешанное выражение сомнения и уныния ушло с ее лица. — Метаболические тесты…

— Хейди, послушай, — сказал он… и замолчал.

— Что? — спросила она. — Что, Вилли?

В какой-то миг он чуть не рассказал ей все, но что-то остановило его. Позже он не мог понять, что это было… только на одно мгновение он почувствовал вспышку бешеной ненависти. Он ненавидел Хейди?

Воспоминание о том, что произошло — что происходило за минуту до того, как старая цыганка вынырнула на проезжую часть, вернулось к нему с полной ясностью. Хейди прильнула к нему и левой рукой обняла за плечи… а потом, прежде чем он понял, что она собирается сделать, расстегнула ему брюки. Он почувствовал ее пальцы легкие и такие искусные, скользнувшие в щель, в ширинку его брюк.

Подростком Вилли Халлек от случая к случаю перелистывал (потеющими пальцами и со слегка выпученными глазами) те журналы, которые его одногодки называли «учебниками ласок». Иногда в этих «учебниках» какая-нибудь «жаркая детка» обхватывала своими образованными пальчиками член какого-нибудь парня. Все бы ничего, кроме отпечатка эротических снов… но вот Хейди, его жена ухватилась за его собственный, напрягшийся член. Черт возьми, она начала его теребить. Тогда Вилли удивленно посмотрел на нее и увидел игривую улыбку у нее на губах.

— Хейди, что ты?..

— Ш-ш-ш. Не говори ни слова.

Что на нее нашло? Она никогда не делала этого прежде, и Халлек мог бы поклясться, что подобное даже не приходит ей в голову. Но она это сделала, и старая цыганка выскочила…

«…Давай уж говорить только правду. Раз уж чешуйки начали ссыпаться с твоих глаз, смахни их до конца. Никакого смысла лгать самому себе; слишком поздно. Только факты, мэм».

Ну ладно. Факты так факты. Факт то, что неожиданная выходка Хейди чрезвычайно возбудила его. Наверное, потому что была неожиданной. Вилли потянулся правой рукой к жене, а она подтянула вверх свою юбку, открывая совершенно обыкновенную пару нейлоновых чулок. Эти чулки никогда не волновали его прежде, но взволновали сейчас… а может, все дело в том, как она потянула юбку. Такого она раньше тоже не делала. Факт в том, что на 85 процентов его внимание отвлеклось от управления машиной, хотя, вероятно, в девяти из десятка параллельных миров все кончилось бы благополучно. В рабочие дни улицы Фэрвью выглядели неоживленными, они откровенно засыпали. Но Вилли находился не в девяти из десятка параллельных миров, он был в одном-единственном. Факт: старая цыганка выскочила между Сурабу и «Жар-птицей»; факт: она просто вышла между двух машин, держа сетку с покупками в узловатой темной руке. Вилли даже помнил, что в той сетке была пачка стирального порошка. Цыганка не посмотрела по сторонам, это верно. И последнее: Халлек делал не более 35 миль в час. До цыганки было полторы сотни футов, когда она вышла из-за машины. Масса времени, чтобы остановиться и взять положение под контроль. Но Вилли находился на грани оглушительного оргазма, все его внимание переместилось ниже талии к руке Хейди, которая сжималась и разжималась, скользя вверх и вниз. Его реакция была безнадежно замедленной, безнадежно запоздалой, а рука Хейди сжалась в тот момент, душа его оргазм, который на одну бесконечную секунду, полную боли и жуткого неизбежного удовольствия, принес смерть цыганке.

Вот какие факты. Но, друзья и соседи, задержитесь на секундочку! Есть еще два факта, разве не так? Первое: если бы Хейди не выбрала тот день для опробования автоэротизма, Халлек, как водитель моторно-транспортного средства, оказался бы на высоте. Машина остановилась бы в пяти футах от старой цыганки, остановилась бы со скрежетом тормозов, заставивших прохожих поднять головы. Тогда Халлек закричал бы старухе: «Чего не смотришь, куда прешься?!» А она смотрела бы на него с тупым испугом и непониманием. Он с Хейди проследил бы за спешащей через улицу старухой; может, Хейди поворчала бы из-за рассыпавшихся на заднем сиденье покупок.

И все оказалось бы в порядке. Не было бы слушанья, старого цыгана с поганым носом, ждущего, чтобы приласкать щеку Халлека и шепнуть то проклятие. Первый вспомогательный факт. Второй факт, который вытекает из первого, относился непосредственно к Хейди. Ее вина, вся, целиком! Вилли не просил ее ничего делать, не говорил ей: «Эй! Почему бы тебе не облегчить меня, пока мы едем домой, Хейди?! Еще три мили, у тебя есть время». Нет, она сама взяла и сделала это… и, как вы поняли, выбрала неподходящее время.

Да. Тут ее вина. Ведь старый цыган этого не знал, поэтому Халлек принял его проклятие, а теперь потерял в целом 61 фунт. Вот она сидит с коричневыми кругами под глазами и потускневшей кожей на лице. Но ведь эти круги под глазами не убьют ее, верно? Как и тусклая кожа. Старый цыган не коснулся ее.

Поэтому в то мгновение, когда он мог открыть ей все свои страхи, когда мог просто сказать: «А теперь я теряю вес из-за того, что проклят»… момент прошел, был упущен. Мгновение тяжелой и неразбавленной ненависти — эмоциональный валун, сброшенный с его плеч какой-то грубой и примитивной катапультой.

— Послушай, — сказал он, и Хейди как послушная жена ответила:

— Что, Вилли?

— Я снова пойду к Майклу Хьюстону, — сказал он совсем не то, что намеревался сказать. — Позвони ему, пусть приготовится взять все пробы на метаболизм. Как любил говаривать Альберт Эйнштейн: «Какого хера?»

— О, Вилли! — протянула Хейди и вытянула к нему руки. Он нырнул в ее объятия, потому что там ждало успокоение. Теперь он стыдился той ненависти, что овладела им всего несколько мгновений назад… но когда потекли дни, весна в Фэрвью неторопливо превратилась в лето, ненависть стала возвращаться все чаще, несмотря на все его попытки заглушить ее.

Доктор Хьюстон выглядел менее оптимистично, услышав, что продолжается неуклонная потеря веса, и Халлек со дня последней проверки потерял еще 29 фунтов.

— Все же я уверен, что для этого найдется абсолютно нормальное объяснение, — сказал Хьюстон, позвонив три часа спустя после разговора с ним.

Абсолютно нормальное объяснение, как одна из излюбленных версий Хьюстона, ставивших, как всегда, на темные лошадки.

— Угу, — сказал Халлек, глядя туда, где когда-то находился его живот. Он никогда бы не поверил, что станет тосковать по своему брюху; брюху, которое выросло настолько, что скрывало кончики его ботинок. Он научился наклоняться вперед, чтобы проверять, нужно ли чистить туфли. Все верно, он тосковал по своему проклятому брюху, которое теперь казалось ему утраченным другом.

— Если существует объяснение, то какое оно? — спросил он Хьюстона.

— Об этом тебе расскажут, — сказал Хьюстон. — Я на это надеюсь.

Хьюстон договорился об обследовании в клинике Генри Гласмана, небольшом частном институте Нью-Джерси. Им для проверки понадобится три дня. Приблизительная стоимость его пребывания там и меню тестов, которые они собирались провести над Халлеком, заставили его порадоваться, что он давно закончил все формальности по оформлению медицинской страховки.

— Пришлите мне открытку и пожелайте хорошего здоровья, — уныло проговорил Халлек и повесил трубку.

Начало обследования назначили на двенадцатое мая. Тем временем Халлек наблюдал за тем, как постепенно таяло его тело, и старался перебороть панику, которая медленно подтачивала его решимость и мужество.

— Папочка, ты слишком похудел, — взволнованно заметила Линда как-то за ужином. Халлек мрачно проглотил три свиные отбивные с соусом и две порции пюре с подливкой. — Если это диета, то пора ее прекратить.

— Разве похоже на диету? — спросил Халлек, указывая на свою тарелку вилкой, с которой капала подливка. Он говорил вполне спокойно, но на лице Линды боролись разные эмоции. Наконец, разрыдавшись, она вскочила из-за стола, прижав к лицу салфетку. Халлек тупо посмотрел на жену, а та непоминающе ответила ему взглядом.

«Вот так рушится мир, — бессмысленно подумал Вилли. — Без грохота, постепенно».

— Я поговорю с ней, — сказал Вилли, поднимаясь.

— Если ты покажешься ей в таком виде, то напугаешь ее до смерти, — проговорила Хейди, и Вилли снова ощутил прилив жгучей, металлической ненависти.

Вес 186 фунтов.

Вес 183 фунта.

Вес 181 фунт.

Словно кто-то — старый цыган с поганым носом, например, — пробовал на нем какую-то дикую, сверхъестественную резинку, стирая с Халлека фунт за фунтом. Когда он в последний раз весил 180 фунтов? В колледже? Нет… пожалуй, в выпускном классе.

В одну из бессонных ночей между 5 и 12 мая он вспомнил объяснение колдовства, которое где-то читал. Колдовство срабатывает потому, что жертва уверена, что оно не может сработать. Никаких сверхъестественных явлений — просто сила внушения.

«Может, Хьюстон прав, я сам мысленно заставляю себя худеть… потому что так хотел старый цыган. Только я теперь не могу остановиться». Но рассудок Вилли допускал, что идея внушения была просто чепухой. Все, что сказал цыган — «Худей!» Он не сказал: «Дарованным мне могуществом я заклинаю тебя терять от шести до десяти фунтов в неделю до самой смерти». Он не сказал: «Или-мили-чили-вили, скоро тебе потребуется новый ремень, иначе ты будешь объявлять возражение в трусах». Черт возьми, Вилли, ты вспомнил, что он сказал, только тогда, когда начал терять вес.

Если все дело в психологии, если все дело в силе внушения, остается лишь выяснить: что теперь делать? Что он может этому противопоставить? Каким образом можно мысленно разжиреть? Допустим, он пойдет к гипнотизеру… черт, к психиатру! И объяснит свою проблему. Психиатр может загипнотизировать его и внедрить в сознание уверенность, что проклятие цыгана недействительно. Может, сработать. А может, и нет.

За два дня до начала обследования в клинике Гласмана Вилли встал на весы, в отчаянье глядя на табло, — сегодня 179 фунтов. Пока он стоял на весах, ему в голову закралась мысль: как часто они приходят в голову, после того как их неделями глушит подсознание. Человек, с которым ему стоит побеседовать о своих страхах, — судья Гари Россингтон.

В пьяном виде Россингтон был похабником, но в трезвом виде — симпатичным и понимающим парнем, по крайней мере, до определенной степени. Кроме того, он не болтлив. Халлек допускал, что на одной из пьяных вечеринок (как и с другими составляющими вселенной — восходом солнца на востоке, заходом на западе, возвращением кометы Галлея — вы можете быть уверены, — существуют вечеринки, где люди напиваются коктейлями, выуживают маслины из мартини и, вполне вероятно, щупают чужих жен) он сможет проговориться о параноидально-шизоидной идее старины Вилли Халлека относительно цыган и проклятий, но он подозревал, что Россингтон дважды призадумается, прежде чем прольет свет на эту историю, даже пребывая навеселе. Ведь это будет иметь отношение к чему-то незаконному, произошедшему на слушании. Не было вызвано ни одного свидетеля, не представлено ни одного доказательства, даже судебное разбирательство не начиналось. Дело выглядело спящей собакой, а старые знатоки своего дела типа Гари Россингтона не пинают таких животных. Всегда возможно — маловероятно, но возможно, — что может всплыть вопрос о неправильном ведении дела. Или о том, что ведущий следствие офицер не потрудился провести с Халлеком тест на безалкогольный выдох, после того, как увидел, кто водитель (и кто жертва). Так же как Россингтон не спросил, почему пренебрегли такими фундаментальными принципами судебной процедуры. Были и другие вопросы, которые он мог задать, но не задал.

Нет, Халлек был уверен, что его история окажется в безопасности рядом с Гари Россингтоном, по крайней мере, пока ее свежесть не померкнет лет этак на пять или, скажем, на семь. А Халлека заботил только нынешний год. При таком темпе похудения он превратится в беглеца из концлагеря еще до конца лета.

Халлек быстро оделся, сошел вниз, вытащил куртку из шкафа.

— Куда ты идешь? — спросила Хейди, выходя из кухни.

— Прогуляться, — ответил Халлек. — Постараюсь вернуться пораньше.

Леда Россингтон открыла дверь и взглянула на Халлека так, словно не видела его прежде. Свет из холла обрисовывал ее худощавые, не аристократические скулы, черные волосы, туго стянутые назад, с первыми признаками белых прядей («Нет, — подумал Халлек, — не белых — серебристых… У Леды никогда не будет ничего столь плебейского, как белые волосы»), зеленое, как лужайка, платье от Диора, скромную небольшую вещицу, которая стоила, наверное, больше пятнадцати сотен долларов.

Ее взгляд заставил Халлека забеспокоиться.

«Неужели я настолько исхудал, что она даже не узнает меня?» — но даже с новоявленной паранойей по поводу внешнего вида в это было трудно поверить. Лицо Вилли вытянулось еще больше, вокруг рта обозначились новые тревожные линии, а под глазами висели бесцветные мешки — безмолвные свидетели бессонницы, но в остальном это было лицо Вилли Халлека. Фигурная лампа в конце прихожей (выкованная из железа, копия нью-йоркского уличного фонаря образца 1880 года, коллекция. Хорошо. 687 долларов плюс доставка) тускло светила, и Халлек был в куртке. Конечно, она не могла видеть, сколько веса он потерял… или могла?

— Леда? Это я, Вилли. Вилли Халлек…

— Конечно, Вилли. Привет.

Все же ее рука потянулась к подбородку. Пальцы полусжаты в кулак. Она стояла в странной задумчивости. Черты ее лица были невероятно гладкими для ее 58 лет, но пластическая операция не очень помогла ей с шеей; кожа выглядела отвислой, не полностью подобранной.

«Она пьяна, похоже. Или… — Вилли вспомнил Хьюстона, аккуратно втягивающего снеговую порошу в ноздри. — Наркотики? Леда Россингтон? Трудно поверить, что такой искусный и везучий игрок в покер… — и по пятам догнала еще одна мысль. — Она напугана. В отчаянье. Что это? Не связано ли это с тем, что происходит со мной?»

Безумие, конечно… и все-таки он ощутил такую бешеную потребность узнать, почему так крепко сжаты ее губы. Почему, несмотря на тусклое освещение и лучшую косметику, какую можно купить за деньги, круги у нее под глазами хоть и бесцветные, но все же проступают, как и его собственные? Почему рука, которая сейчас теребила ворот ее платья от Диора, слегка дрожит?

Вилли и Леда Россингтон разглядывали друг друга секунд пятнадцать в полном молчании, а потом одновременно заговорили.

— Леда, а Гари…

— Гари здесь нет, Вилли. Он…

Леда замолчала, но Халлек жестом предложил ей продолжить.

— Его вызвали в Миннесоту. У него серьезно заболела сестра.

— Интересно, — заметил Халлек. — У Гари нет никаких сестер.

Жена Гари улыбнулась. Она попыталась изобразить воспитанную, немного обиженную улыбку, которую вежливые люди приберегают для тех, кто неумышленно бестактен. Улыбка не сработала, так как оказалась просто гримасой, а не улыбкой.

— Сестра, я сказала? Это и для меня оказалось печальной новостью. Я имела в виду его брата…

— Леда, Гари был единственным ребенком в семье, — мягко сказал Халлек. — Мы как-то за выпивкой перебрали всех ваших родственников. Должно быть… года четыре назад. Хастур сгорел вскоре после той пьянки. На его месте теперь магазин «Король в черном». Моя дочь покупает там себе джинсы.

Он не знал, почему говорит все это, но смутно чувствовал, что это может успокоить ее. Вдруг в свете холодного и тусклого фигурного фонаря он заметил яркую дорожку от слезы, побежавшей из уголка правого глаза к уголку рта. Арка под ее левым глазом начала поблескивать. Пока он смотрел, а его слова непринужденно текли, заплетаясь друг за друга… но наконец, он пришел в замешательство и замолчал, дважды моргнул. Слезы побежали по ее левой щеке.

— Уходи, — попросила она. — Просто уходи, Вилли, хорошо? Не задавай вопросов. Я не хочу отвечать.

Халлек посмотрел на нее и увидел в ее глазах некую неумолимость. Она не собиралась говорить, где Гари. Импульсивно, без определенного намеренья поразить ее и воспользоваться этим, Вилли потянул вниз молнию куртки, распахнул ее и услышал ее удивленный вздох.

— Посмотри на меня, Леда. Я потерял семьдесят фунтов. Слышишь? Семьдесят фунтов!

— Это не имеет ко мне ни малейшего отношения! — выкрикнула она низким, охрипшим голосом. Ее лицо приобрело болезненный, глиноподобный оттенок. На нем проступили следы косметики, как пятна на щеках клоуна. Ее губы обнажили безупречные зубы в ужасном оскале.

— Не имеет, но я должен поговорить с Гари, — настаивал Халлек. Он поднялся на первую ступеньку крыльца, все еще держа куртку распахнутой. «Я это сделаю, — подумал он. — Я не был уверен раньше, но теперь не сомневаюсь». — Пожалуйста, скажи мне, где он, Леда. Он здесь?

Ее ответ был вопросом, и на мгновение Вилли задохнулся. Он нащупал перила крыльца окаменевшей рукой.

— Это были цыгане, Вилли?

Наконец, Халлек вздохнул. Он почувствовал, как воздух с мягким шуршанием втягивается в его легкие.

— Где он, Леда?

— Сначала ответь. Это были цыгане?

Теперь, когда действительно он получил шанс сказать об этом вслух, он обнаружил, что необходимо усилие, чтобы произнести приговор. Сглотнув, он с трудом кивнул.

— Да. Думаю, что так. Проклятие. Что-то вроде проклятия, — он остановился. — Нет, не «что-то вроде». Я думаю, что на меня наложили проклятие.

Он ожидал, что она зальется насмешливым смехом — так часто рисовалась реакция слушателей на его откровение в снах. Но она лишь опустила плечи и склонила голову, рисуя живописную картину скорби. Несмотря на свой ужас, Халлек ощутил такую едкую, болезненную симпатию-сожаление к ней. Он поднялся на вторую, третью ступеньки крыльца, мягко коснулся ее руки… и был поражен ослепляющей ненавистью, исказившей ее лицо, когда она подняла голову. Он отшатнулся, моргая, и был вынужден ухватиться за перила, чтобы не покатиться вниз со ступенек. Выражение ее лица оказалось точным отражением его чувства к Хейди прошлой ночью. Но по отношению к нему… он нашел это необъяснимым и пугающим.

— Это твоя вина! — зашипела она на него. — Целиком твоя вина! Зачем тебе понадобилось сбивать ту цыганскую п…у?

Вилли смотрел на Леду и не мог вымолвить ни слова. «П…у? Неужели я услышал, что Леда Россингтон сказала „п…а“? Кто бы мог подумать, что она может такое произнести?» А второй мыслью Вилли было: «Все не так, как ты думаешь, Леда. Не моя вина… во всем виновата Хейди… А она себя великолепно чувствует, вся в розовом и голубом.»

Тут лицо Леды изменилось. Она посмотрела на Халлека с вежливо-безучастным выражением.

— Заходи, — сказала она.

Леда принесла ему мартини, который он попросил, в огромном бокале — две оливки и две крошечные луковички были нанизаны на коктейльную палочку, сделанную в форме крошечного позолоченного меча. А может, и целиком из золота? Мартини оказался очень крепким, но против этого Халлек не возражал… хотя по опыту трех последних недель знал, что окажется в заднице, если станет слишком налегать. Его способность много выпить таяла вместе с его весом.

Все же для начала он сделал большой глоток и благодарно закатил глаза, когда напиток разлил тепло по желудку. «Джин. Чудный, высококалорийный джин», — подумал он.

— Гари действительно в Миннесоте, — глухо заговорила Леда, опускаясь в кресло. В руках у нее тоже был бокал с еще большей порцией. — Только он не родственников навещает. Он в клинике Майо.

— В клинике?

— Он решил, что у него рак, — продолжала она.

— Майкл Хьюстон не смог определить, какого рода это заболевание, как и городской дерматолог, но он все еще убежден, что это рак. Сперва он вообразил, что это лишай, решил, что я заразила его лишаем.

Вилли, смутившись, опустил глаза, но на самом деле в этом не было необходимости. Леда глядела поверх его головы, словно рассказывала свою историю стене. То и дело она отпивала мелкими глотками жидкость из своего бокала. Уровень жидкости медленно, но неуклонно понижался.

— Я засмеялась, когда он в первый раз сказал это вслух. Рассмеялась и сказала: «Гари, если ты думаешь, что это лишай, тогда ты знаешь о венерических заболеваниях еще меньше, чем о термодинамике». Мне не следовало бы смеяться, но это был способ… способ снять напряжение, что ли. Напряжение и беспокойство. Нет, не беспокойство. Ужас… Майкл Хьюстон дал ему кремы, которые не подействовали; дерматолог дал ему кремы, которые тоже не подействовали; потом они стали его колоть, но тоже без результата. Именно я вспомнила старого цыгана с полусгнившим носом, как он вышел из толпы на «блошином рынке» в Рэйнтри на выходных после слушанья твоего дела, Вилли. Цыган вышел из толпы и прикоснулся к нему… прикоснулся к Гари. Он коснулся его лица и сказал что-то. Я спросила Гари тогда, спрашивала и позже, после того как он заболел, но он не хотел мне говорить. Просто тряс головой.

Вилли сделал второй глоток, когда Леда поставила свой бокал на столик рядом со своим креслом.

— Кожный рак, — сказала она. — Гари убежден в этом, потому что рак кожи может быть вылечен в девяноста случаях из ста. Я знаю, как он думает… Было бы забавно, если бы я этого не знала после двадцати пяти лет совместной жизни, наблюдая, как он сидит на судейском месте и ведет дела о недвижимости, пьет, гоняется за чужими женами и ведет… О, дерьмо, я вот сижу и думаю, что сказала бы на его похоронах, если бы кто-нибудь впрыснул мне дозу пентотала за час до службы. Мне кажется, это звучало бы так: «Он скупил массу земли в Коннектикуте, где сейчас расположились торговые центры, сорвал массу одежды с чужих жен, выпил море спиртного и оставил меня богатой вдовой. Я прожила с ним лучшие годы своей жизни, имела больше соболиных шуб, чем оргазмов, поэтому давайте выберемся отсюда и закатим в какой-нибудь придорожный кабак, будем плясать, а потом так напьемся, чтобы мой бл…й подбородок задирался над моими бл…и ушами три раза: дважды в Мехико-сити и один раз в Германии. Тогда кто-нибудь сорвет мое бл…е бра. Е…ь все это!» Зачем я все это говорю? Единственное, что понимают такие люди, это, как вести дела в суде и делать ставки на футбольных матчах.

Она снова заплакала. Вилли Халлек только сейчас понял, что та порция выпивки, которую она только что прикончила, была не первой за этот вечер. Неловко заерзав в кресле, он сделал крупный глоток из своего бокала. Жидкость стекла в желудок, обдавая все жаром, не вызывающим доверия.

— Гари убежден, что это рак, потому что не может позволить себе поверить в нечто такое смехотворно древнее, такое предрассудочно-суеверное, такое дешевое из бульварных романов-ужасов; как цыганское проклятие. Но я видела страх в глубине его глаз, Вилли. Я видела, как он испуган. Особенно по ночам. С каждой ночью он все отчетливей понимал, что происходит. Я думаю, это одна из причин, почему он уехал. Он видел, что это вижу я. Налить еще?

Вилли отупело покачал головой. Он проследил, как она прошла к бару и смешала себе новый мартини. Леда готовила очень простые мартини: просто наливала в бокал джина, а потом бросала туда пару олив, которые оставляли за собой две дорожки пузырьков по пути ко дну. Даже со своего места, сидя в другом конце комнаты, Вилли ощущал сильный запах джина.

Что же произошло с Гари Россингтоном? Часть сознания Вилли определенно хотела это знать. Хьюстон безусловно не провел связи между Вилли и Россингтоном. С какой стати? Хьюстон же не знал о цыганах. К тому же Хьюстон бомбардировал свой мозг тяжелой артиллерией через регулярные интервалы. Леда вернулась на свое место.

— Если он позвонит и скажет, что возвращается, — продолжала она, — я уеду в наш дом в Каптиве. Там зверски жарко в это время года, но я выяснила, что, когда джина в достатке, я едва замечаю разницу температур. Думаю, что больше никогда не смогу остаться с ним наедине. Я люблю его, да, по-своему, но не думаю, что смогу еще выдержать такое. Представляю его в постели рядом… что он может… может коснуться меня… — она передернула плечами. Ее напиток чуть расплескался. Она выпила его одним махом и тяжело вздохнула, фыркнула, как запыхавшаяся лошадь, только что утолившая жажду.

— Что с ним, Леда? Что с ним случилось?

— Случилось? Случилось? Вилли, дорогой мой, я думала, что сказала тебе. Думала, ты сам уже все понял.

Вилли покачал головой. Ему показалось, что теперь он вообще ничего не понимает.

— У него растет чешуя. Гари отпускает чешую.

Вилли разинул рот.

Леда рассмеялась сухим задыхающимся смехом, мотая головой.

— Нет. Немного не так. Его кожа превращается в чешую. Он — случай деволюции, ярмарочный уродец. Он превращается то ли в рыбу, то ли в рептилию…

Она неожиданно расхохоталась визгливым, хриплым смехом, от которого кровь в жилах Халлека похолодела. «Она на грани безумия, — подумал он, и это открытие еще больше заледенило его кровь. — Ей нужно уехать из Фэрвью, независимо от того, как обернется дело, чтобы сохранить рассудок».

Леда зажала рот обеими руками, словно извиняясь за непристойные звуки, скорее напоминавшие звуки рвоты, чем смеха. Вилли поднялся и пошел к бару, чтобы все-таки налить себе выпить. Ей, казалось, было легче говорить, когда он смотрел на нее, чем когда он стоял у бара спиной к ней. Но он намеренно остался стоять к ней спиной.

Гари был взбешен — совершенно взбешен, когда к нему прикоснулся старый цыган. Он отправился к шефу полиции Рэйнтри, Аллену Чалкеру, на следующий день. Чалкер был его приятелем по покеру, и отнесся к нему с симпатией.

Цыгане прибыли в Рэйнтри прямо из Фэрвью, рассказал Гари Аллен. Чалкер решил дождаться, когда цыгане сами уберутся. Они же проторчали в Рэйнтри уже пять дней, а хватило бы и трех — вполне достаточно для того, чтобы все подростки города узнали свое будущее, а несколько отчаявшихся импотентов и столько же неудовлетворенных женщин города пробрались к их табору под прикрытием темноты и купили любовные настои, панацеи и загадочные маслянистые кремы. Через три дня интерес горожан к приезжим убывал. Чалкер под конец решил, что цыгане дожидаются «блошиного рынка» в воскресенье. Это было ежегодное событие в Рэйнтри, притягивающее толпы из четырех близлежащих городков. Если подумать, почему они задерживаются…

— Цыгане могут быть такими же пакостными, как земляные осы, если их растормошить, — так сказал Аллен Гари. Но он решил позволить цыганам остаться, обработать толпу, собравшуюся на «блошиный рынок». Но если они не двинутся с места в понедельник утром, он поможет им отправиться дальше.

Однако необходимости прогонять цыган не возникло. Настало утро понедельника, и поле, где разбили лагерь цыгане, опустело. Остались только борозды от колес; пустые банки из-под пива и соды (цыгане, очевидно, не заинтересовались новым законом Коннектикута о возврате посуды), почерневших кострищ и четырех одеял, настолько завшивленных, что помощник, которого Чалкер послал на расследование, только ковырнул их палкой — длинной палкой. Где-то между закатом и восходом цыгане оставили поле, покинули Рэйнтри. Уехали, как сказал Чалкер своему дружку Гари. И слава Всевышнему!

В воскресенье, в полдень старый цыган коснулся лица Гари, в ночь на понедельник они уехали, а утром в понедельник Гари пришел к Чалкеру с жалобой (каким было юридическое обоснование жалобы, Леда не представляла). Утром во вторник начались неприятности. Выйдя из душа, Гари спустился вниз к завтраку в одном халате и сказал:

— Посмотри на это.

«Это» оказалось пятном огрубевшей кожи точно над солнечным сплетением. Участок казался светлее остального тела, которое имело привлекательный оттенок кофе со сливками (гольф, теннис и плавание, ультрафиолетовая лампа зимой сохраняли его загар неизменным). Огрубевшая кожа показалась Леде желтоватой, того оттенка, что принимают мозоли на пятках в очень сухую погоду. Она прикоснулась к ней (здесь голос Леды дрогнул) и быстро отвела палец. Ткань кожи оказалась грубой, шероховатой и на удивление жесткой. «Бронированной» — всплыло непрошеное слово в ее голове.

— Ты не думаешь, что этот чертов цыган мог меня чем-то заразить? — обеспокоенно спросил Гари. — Кожной сыпью, стригущим лишаем или еще какой-то чертовой заразой?

— Он коснулся твоего лица, а не груди, дорогой, — ответила Леда. — А теперь быстренько одевайся. У нас сегодня прием. Надень темно-серый костюм с красным галстуком, как и положено во вторник. Какой ты молодец.

Два дня спустя он позвал ее в ванну похожим на вопль голосом. Леда примчалась бегом. («Все наши худшие откровения являются в ванной», — подумал Вилли.) Гари стоял, сняв рубашку.

Забытая бритва жужжала у него в руке, а широко раскрытые глаза уставились в зеркало.

Пятно отвердевшей желтоватой кожи расползлось — оно стало напоминать кляксу-дерево, которое вытянулось вверх между его сосков и пустило корни вниз, к его пупку. Эта изменившаяся плоть приподнялась над нормальной кожей его живота почти на восьмую часть дюйма. Леда увидела, что через нее пробегают глубокие трещины. Некоторые выглядели такими глубокими, что туда можно было сунуть мелкую монету. Впервые она подумала, что ее муж начинает выглядеть… ну, чешуйчатым. Она почувствовала, как затрепетал ее желудок.

— Что это? — завизжал он на нее. — Леда, что это?

— Не знаю, — ответила она, заставив свой голос оставаться твердым. — Но ты должен повидаться с Майклом Хьюстоном. Определенно. Завтра зайди к нему, Гари.

— Нет, не завтра, — проговорил он, все еще разглядывая себя в зеркало, уставившись на выпуклость жесткого кожистого покрова. — Послезавтра, если не пройдет. Но не завтра.

— Гари…

— Дай мне тот крем, «Нивеа», Леда…

Она нашла ему крем и задержалась еще немножко, но вид мужа, размазывающего белую пену по желтоватой поверхности, звук пальцев, трущихся о чешую… Она не смогла этого вынести и скрылась в своей комнате. Такое случилось впервые, сказала она Халлеку, когда она еще радовалась тому, что теперь они не спят в одной постели. Она радовалась, что не сможет повернуться во сне и случайно коснуться… Долго она не могла заснуть (так рассказывала она), лежала и слушала, как пальцы мужа шуршат по чужеродной плоти.

На следующий вечер он сказал, что все стало лучше, а еще через день — еще лучше. Ей показалось, что она видит ложь в его глазах… он больше лгал сам себе, чем ей. Даже в такой чрезвычайной ситуации Гари оставался таким же сукиным сыном, каким, как она полагала, он был всегда. Но не вся вина в этом была только его, добавила она резко, все еще не поворачиваясь от бара, где бесцельно перебирала бокалы. Она сама за годы развила собственный эгоизм. Она хотела, нуждалась в иллюзии почти так же сильно, как и он.

На третью ночь он вошел в их спальню только в пижамных брюках. Его глаза были полны боли, выглядел он оглушенным. Леда перечитывала детектив Дороти Сайерс — они всегда были ее излюбленным чтивом, когда увидела мужа. Книга выпала из ее рук. «Я бы закричала, — так сказала она Вилли, — но мне показалось, что весь воздух ушел из легких». У Вилли оказалось много времени, чтобы поразмыслить. Ни одно из человеческих чувств не является сугубо уникальным. Гари Россингтон, очевидно, прошел через тот же период самообмана, а потом у него наступило пробуждение. Вилли прошел через это.

Леда увидела, что твердая желтая кожа (чешуя — теперь нельзя было назвать ее как-либо иначе) покрыла почти всю грудь Гари и весь его живот. Она выглядела отвратительно и топорщилась, как сгоревшая ткань. Трещины расходились во все стороны, глубокие и черные, принимая розоватый оттенок там, где еще не закрепилась новая ткань, и куда, безусловно, было невозможно смотреть. И если сначала можно было подумать, что эти трещины разбросаны беспорядочно, как трещины разбомбленной воронки, через некоторое время глаза отмечали другую деталь. На каждой новой грани твердая желтая плоть поднималась чуть выше. Чешуя. Не чешуя рыбы, а крупная, плотная чешуя рептилий, таких как ящерицы, аллигаторы, игуаны.

Коричневая арка его левого соска еще была видна, но остальная часть исчезла, погребенная под желто-черным панцирем. Правый сосок пропал полностью, и искривленные отроги этого нового покрова тянулись под его рукой к спине, словно сжимающие клешни какого-то немыслимого, невообразимого чудовища. Пуп исчез. И…

— Он приспустил пижамные брюки, — проговорила Леда. Она уже заканчивала третий коктейль, потягивая его мелкими глотками. Слезы текли из ее глаз, но она сказала, что увидела под брюками. — Я тогда закричала, приказала ему остановиться, но прежде успела заметить, что в его промежности шевелятся щупальца. Но пениса превращения еще не коснулись… по крайней мере тогда. Все волосы на теле Гари исчезли, осталась только желтая чешуя. «Ты же говорил, что это проходит?» — сказала ему Леда. «Мне действительно так казалось», — ответил он, и на следующий день отправился с визитом к Хьюстону.

«А тот, вероятно, рассказал ему о парне из колледжа, который не имеет мозга, и о старой даме с третьей партией зубов, — подумал Халлек. — А потом добрый Хьюстон спросил: не желает ли Гари нюхнуть беленького „мозгокривителя“.»

Неделю спустя, Россингтон встретился с лучшей бригадой дерматологов Нью-Йорка. Они немедленно разобрались в его заболевании, сказали: все ясно, и прописали курс жесткого гамма-излучения. Чешуйчатый покров продолжал расползаться. Гари не чувствовал боли, только легкий зуд на границе между старой кожей и новым жутким панцирем. Новая кожа оказалась абсолютно не чувствительной. Улыбаясь призрачной, шокирующей улыбкой, которая стала теперь его постоянным выражением лица, Гари рассказал Леде, как выкурил сигарету и затушил ее о собственный живот… медленно. Он совсем не чувствовал боли, никакой боли.

В тот раз Леда зажала уши руками и завопила, велев ему прекратить.

Дерматологи сказали Гари, что чуть ошиблись. «Что вы хотите этим сказать? — поинтересовался Гари. — Вы говорили, что знаете, что уверены». — «Извините, — ответили ему. Такие вещи порой происходят. Редко, ха-ха, очень редко, но теперь мы все раскусили. Все тесты подтверждают новое заключение. Режим хиповитов — высокопотентных витаминов (для тех, кто не знаком с высокооплачиваемой медицинской болтовней) и впрыскивание железосекреций». Вот что пришло на смену облучениям. Одновременно с новым видом лечения первые пластинки чешуек показались на шее Гари… на нижней части подбородка… наконец на его лице. Вот тогда дерматологи признали, что потерпели поражение. Только временно, конечно. Неизлечимых болезней подобного характера не существует. Современная медицина… диетный режим… мамбл-мамбл… бла-бла-бла…

Гари больше не желал слушать, когда она пыталась заговорить с ним о старом цыгане. Так Леда сказала Халлеку. Один раз даже поднял руку, словно намереваясь ударить ее… и она увидела первые признаки появления жесткой перепонки между большим и указательным пальцами его правой руки.

— Рак кожи! — закричал он на нее. — Рак кожи! Рак кожи! Рак кожи! И не смей, ради бога, говорить о том старом оборванце!

Конечно же, это был Гари. Это он говорил разумно, а она говорила о том, что не сочли бы абсурдным разве что в веке четырнадцатом… но все-таки она знала, что это было творением старого цыгана, который вышел из толпы и коснулся лица Гари. Леда знала это, и в его глазах, даже когда он поднял на нее руку, она увидела, прочла, что и он понимает это.

Еще две недели… Леда едва смогла заставить себя рассказать о них Халлеку. Гари в разное время засыпал мертвым сном, иногда наверху, иногда в комнате, иногда в мягком кресле у себя в кабинете или за кухонным столом, уронив голову на руки. Часто он сидел в гостиной перед телевизором, вцепившись огрубевшей чешуйчатой рукой в горлышко бутылки виски, глядя все передачи подряд до двух или трех ночи. И все это время он пил виски как пепси-колу, прямо из бутылки.

Иногда по ночам он плакал. Леда заходила и видела его всхлипывающим, глядящим, как Вернер Андерсон, заключенный в их «Сони» с огромным экраном, кричал: «Давайте увлекаться видеокассетами!» Тогда на лице великого артиста появлялся энтузиазм человека, приглашавшего всех своих старых подружек отправиться с ним в круиз по странам Арабского Эмирата. В иные ночи (к счастью, таких было немного) Гари буйствовал как араб в последние дни «Пеквода»; шатаясь по дому, он крушил все подряд, не выпуская из руки бутылку с виски. Его руки уже перестали быть руками. А он все кричал, что у него рак кожи. Рак кожи, который он получил от е…й ультрафиолетовой лампы, и он пойдет в суд и подаст жалобу на грязных шарлатанов, которые сделали с ним такое, засудит их до самого корня, выжмет из них такую компенсацию, что у них не останется ничего, кроме зас…х подштанников, в которых они и выслушают приговор.

— Чуть позже я поняла, что эти приступы начались у него после вечера… когда миссис Марли приходила убирать квартиру, — продолжала Леда глухим голосом. — Тогда он обычно уходил на чердак. Если бы Марли его увидела, история мгновенно облетела бы весь город. Он бушевал после ее ухода. Ведь он вынужден был сидеть в одиночестве на чердаке, чувствуя себя отверженным и вдобавок еще уродом.

— Поэтому он и согласился уехать в клинику Майо, — сказал Вилли.

— Да, — согласилась Леда и, наконец, посмотрела на него. Ее лицо было обезображено ужасом. — Что с ним станет, Вилли? Что может с ним стать?

Вилли покачал головой. Он не имел ни малейшего понятия. Больше того, у него не осталось желания обсуждать этот вопрос, как если бы ему предложили обсудить хорошо известную фотографию южновьетнамского генерала, стреляющего в голову подозреваемому в сотрудничестве с Вьетконгом. Каким-то непонятным образом он увидел связь между этими вещами.

— Гари заказал частный рейс в Миннесоту, я тебе говорила? Он не мог вынести, если бы его кто-нибудь увидел. Я же тебе это говорила?

Вилли покачал головой.

— Что с ним может стать?

— Не знаю, — ответил Вилли, подумав: «И раз уж пошла об этом речь, что станет со мной, Леда?»

— Перед тем как он уехал, обе его руки превратились в клешни, а глаза были… двумя искорками голубого в провалившихся чешуйчатых впадинах. Его нос… — она встала и побрела к нему, по дороге ударившись ногой об угол кофейного столика так, что тот сдвинулся с места. «Она уже ничего не чувствует, — подумал Халлек, но у нее будет чертовски болезненный синяк на колене завтра, а если повезет, она вспомнит, где его получила и как».

Леда схватила Вилли за руку. Ее глаза были огромными поблескивающими лужицами неосознанного ужаса. С угнетающей доверительностью, от которой защекотало кожу на затылке, она заговорила. Ее дыхание было горьким от непереваренного джина.

— Теперь он похож на аллигатора, — сказала она почти интимным шепотом. — Да, вот на что он теперь похож, Вилли. На чудовище, выползшее из болота и обрядившееся в человеческую одежду. И я рада, что он уехал. Рада. Думаю, если бы он этого не сделал, я бы уехала сама. Да, просто упаковала бы вещи и… и…

Она наклонялась ближе и ближе. Вилли резко встал, не в силах этого вынести. Леда Россингтон качнулась назад на своих каблуках, Халлек только-только успел подхватить ее за плечи. Он тоже был сильно пьян. Если бы он промахнулся, Леда бы вполне могла раскроить себе череп о край кофейного столика (остекленное покрытие, бронзовая окантовка, пустячок, 587 долларов плюс доставка), о который уже расшибла ногу. Тогда вместо того, чтобы проснуться завтра с синяком, она проснулась бы мертвой. Глядя в полубезумные глаза, Вилли подумал, не хотела ли она смерти…

— Леда, я должен идти.

— Конечно, — ответила она. — Забегай, если захочется выпить. Почему бы и нет, Вилли?

— Извини, — сказал он. — Извини за все, что случилось. Мне очень жаль, поверь, — и только потом, спохватившись, как идиотски это звучит, добавил: — Когда будешь говорить с Гари, передай ему мои лучшие пожелания.

— С ним теперь трудно говорить, — тихо ответила она. — Это происходит и внутри у него. Понимаешь? У него твердеет язык и гортань. Я могу с ним говорить, но все, что говорит он — его ответы — выходят неразборчивыми звуками.

Халлек вышел в прихожую, торопясь прочь от нее… освободиться от ее мягкого, безжалостного тона, от этих унылых, тусклых глаз.

— Он действительно превращается в аллигатора. Думаю, им придется поместить его в резервуар, чтобы смачивать ему… кожу.

Слезы полились из ее глаз, и Вилли заметил, что она капает джином на свои туфли.

— Спокойной ночи, Леда, — прошептал он.

— Зачем, Вилли? Зачем ты сбил ту старуху? Зачем ты принес проклятие Гари и мне? Зачем?

— Леда…

— Приходи через пару недель, — продолжала она, все еще наступая на него, пока Вилли, обезумев, шарил за спиной в поисках дверной ручки, удерживая вежливую улыбку ценой огромного волевого усилия. — Приходи и дай мне посмотреть на тебя, когда ты скинешь еще 40 или 50 фунтов. Я посмеюсь… посмеюсь… посмеюсь…

Он нащупал ручку двери и повернул ее. Прохладный воздух освежил его разгоряченную покрасневшую кожу как благословение.

— Спокойной ночи, Леда. Мне жаль…

— Прибереги для себя свои сожаления! — завизжала она и швырнула в него бокалом мартини. Тот ударился о дверную ручку справа от Вилли и разбился. — Зачем тебе понадобилось сбивать ее, ублюдок? Почему ты навлек это на нас всех? Почему? Почему? Почему?

Вилли добрался до угла Парковой улицы и Фонарного проезда, а потом свалился на скамью в укрытии автобусной остановки, дрожа, как от лихорадки, чувствуя, как голова гудит от джина. Он думал: «Я убил ее и теперь теряю вес. Не могу остановиться. Гари Россингтон проводил слушание и оправдал меня, даже не бросив укоризненного взгляда, и попал в клинику. Если верить Леде, сейчас он выглядит, как сбежавший из фильма „Аллигаторы повсюду вокруг нас“. Кто еще замешан в этом? Кто мог участвовать в том, что старый цыган решил бы отметить возмездием?»

Вилли вспомнил двух копов, выгонявших цыган из города, когда те решили заняться трюками на общественном лугу. Один из них был всего лишь патрульным жокеем, исполняющим… исполняющим приказы.

Чьи приказы? Ну, конечно же, шефа полиции, Дункана Хопли. Цыгане были изгнаны потому, что не имели разрешения устраивать спектакль на общественной собственности. Но, конечно, они понимали, что мысль имеет гораздо более широкое значение. Если хотят избавиться от цыганской орды, всегда издается множество указов и постановлений муниципалитета. Бродяжничество. Приставание к гражданам. Плевки на тротуар. Назовите, что хотите.

Цыгане договорились с фермером с западной окраины города, угрюмым, пожилым человеком по имени Арнкастер. Всегда находилась ферма, угрюмый фермер, и всегда цыгане договаривались с ним. «Должно быть, они натренировались вынюхивать парней типа Арнкастера», — думал сейчас Вилли, сидя на скамье, прислушиваясь, как первые капли весеннего дождя стучат по крыше автобусной остановки. «Достаточно простая эволюция. Требуется всего лишь пара тысяч лет непрестанных гонений. Вы говорите с несколькими людьми, возможно, мадам Азонка безвозмездно прочтет одно-два предсказания. Вы вынюхиваете имя парня в городе, который владеет землей, но задолжал, парня, который не испытывает великой любви к городу или городским постановлениям; парня, который во время охотничьего сезона объявляет свой сад закрытым из чистой блажи, потому что предпочтет, чтобы олени сожрали его яблоки, нежели охотники подстрелили их. Вы вынюхиваете имя и всегда находите его, потому что в богатых городах всегда найдется свой Арнкастер, а то и два-три для большего выбора».

Потом цыгане расставят кругом свои машины, как их пращуры ставили в круг телеги и кибитки двести, четыреста, восемьсот лет назад. Они получали разрешение на разведение огня и по ночам болтали и смеялись, безусловно передавая из рук в руки бутылку-другую.

Об этом думал Халлек. Но согласился ли с этим Хопли? Так он позволил бы цыганам некоторое время существовать. Те, кто хотел купить, что бы там ни продавали цыгане, мог выехать по западной дороге к местечку Арнкастера. По крайней мере, оно не было на виду. Сама ферма Арнкастера была чем-то вроде бельма на глазу — фермы, которые находили цыгане, всегда считались такими. А потом цыгане поехали в Рэйнтри и исчезли из поля зрения.

Но только после инцидента, после того, как старый цыган сделал нежелательный шаг, появившись на ступеньках здания суда и коснувшись Вилли Халлека, их присутствие перестали терпеть.

Хопли дал цыганам два дня, вспомнил Халлек, и, когда они не выказали желания отправиться дальше, «отправил» их сам. Сначала Джи Роберто отменил их разрешение на разведение огня. Хотя почти каждый день всю предыдущую неделю шли проливные дожди, Роберто заявил, что угроза пожаров резко повысилась. И кстати, сообщил, что те же самые правила, которые касались лагерных костров и огня для приготовления пищи, касаются пропановых плиток, угольных жаровень и светильников.

Потом Хопли посетил несколько местных бизнесменов, у которых Ларс Арнкастер пользовался кредитом — обычно просроченным кредитом. Он побывал в магазине сельскохозяйственной техники, магазине продуктовых товаров, в фермерской кооперации и еще кое-где. Хопли даже заглянул в коммерческий банк… банк, который держал закладные на земли Арнкастера.

Все это было только частью служебного долга. Чашка кофе с одним, случайная встреча за ленчем с другим, бутылка пива с третьим.

К закату следующего дня каждый, каждый, кто имел право на чек хоть с крошечной части задницы Ларса Арнкастера, нанесли ему визит, вскользь замечая, как хорошо было бы, если бы эти чертовы цыгане тронулись дальше… и как все были бы благодарны.

Результат оказался именно таким, как рассчитывал Хопли. Арнкастер пошел к цыганам, возместил баланс заранее обговоренной суммы за аренду и, отказавшись слушать протесты, выгнал цыган (Халлек подумал о молодом жонглере, который, очевидно, еще не совсем сознавал непостоянство своей жизненной позиции). Оказалось, что у цыган не было подписанного договора, который мог бы выдержать разбирательство в суде.

В трезвом виде Арнкастер мог сказать им, что им еще повезло. Честный человек возместил неиспользованную часть того, что они оплатили. В пьяном виде (Арнкастер употреблял две бутылки за ночь) он мог быть чуть выразительнее и многословнее. Появились силы, которые желали убрать цыган из города, так мог сказать он. На него оказали нажим, давление, которое не под силу бедному, грязному фермеру типа Арнкастера. В особенности, когда половина так называемых «добропорядочных жителей» уже вытащила ножи.

«И никто бы из цыган (за исключением жонглера), — подумал Халлек, — не нуждался бы в подобном пояснении».

Вилли поднялся и вяло побрел домой под холодным дождем. В спальне горел свет: Хейди ждала его.

Не патрульный жокей. Тут не было нужды в возмездии. И не Арнкастер… отвернулся от денег, потому что не мог поступить иначе.

Дункан Хопли?

Хопли, возможно. «Очень возможно, — поправил себя Вилли. — С одной стороны, Хопли всего лишь некая порода натренированного пса, чьи инстинкты направлены на сохранение хорошо смазанного деньгами Статус Кво Фэрвью.» Но Вилли сомневался, что старый цыган примет во внимание такую хладнокровную социологическую точку зрения, и не только потому, что Хопли так успешно отправил их восвояси сразу после слушания. Изгнание было только частью дела. К изгнаниям они привычны. Промахи Хопли с расследованием инцидента, который отнял жизнь старой цыганки…

А вот это уже посерьезней, не так ли?

«Промахи с расследованием? Черт, Вилли, не смеши меня! Упущение в расследовании — это грех невнимательности. А что сделал Хопли, так это облил грязью жертву, объявив ее виновницей происшествия. Начав с подозрительного отсутствия анализа выдоха. Явно покрывательство. Ты знал это, и Гари Россингтон знал». Ветер становился все сильнее. Дождь — безжалостнее, Вилли видел, как капли молотят по лужам улиц. Вода имела необычный, полированный вид под янтарным освещением высоконадежных уличных светильников Фонарного проезда. Наверху потрескивали, жаловались сучья деревьев, Вилли встревоженно поднял голову.

«Я должен повидаться с Дунканом Хопли».

Что-то блеснуло. Что-то, что могло стать искоркой идеи. Потом Халлек вспомнил одурманенное, изможденное лицо Леды Россингтон… «С ним сейчас трудно говорить, это происходит и внутри у него, понимаешь?»

Не сегодня. На сегодня достаточно.

— Где ты был, Вилли?

Она лежала в постели. Лампа для чтения освещала ее лицо. Сейчас она отложила книгу на покрывало, взглянула на него, и Вилли увидел темные, коричневые провалы у нее под глазами. Эти провалы не переполнили его жалостью… по крайней мере, сегодня.

Мгновение он раздумывал, не сказать ли: «Я заходил к Гари Россингтону, а поскольку его не было, я прикончил несколько порций мартини с его женой. Столько выпивки, что хватило бы Зеленому Великану, будь он в настроении. И ты никогда не отгадаешь, что она рассказала мне, Хейди, милая. Оказывается, Гари Россингтон, который как-то в полночь на Новый год ухватил тебя за молочную железу, превратился в аллигатора. А когда он помрет, они смогут сделать на нем бизнес: новые бумажники из кожи судьи!»

— Нигде, — ответил он. — Просто гулял. Бродил.

— Ты пахнешь так, словно свалился в можжевеловый куст.

— Образно говоря, ты права. Только я свалился в пивную.

— Сколько ты выпил?

— Пару.

— По запаху ближе к пяти.

— Хейди, ты ведешь перекрестный допрос?

— Нет, дорогой, но я хотела бы, чтобы ты не тревожился так. Эти врачи определят, что с тобой, когда изучат результаты тестов на метаболизм.

Халлек хмыкнул.

Она повернула к нему взволнованное, испуганное лицо.

— Я благодарю бога, что это не рак.

Он подумал… и едва не сказал, что ей легко оставаться снаружи, только наблюдать за градацией ужаса. Но он не сказал этого, его чувства, наверное, проявились на лице, потому что ее выражение усталости усилилось.

— Извини, — сказала она. — Это… уже, кажется, трудно сказать что-то, что было бы верным.

Снова сверкнула ненависть, горячая и жгучая. Вдобавок к джину, это только заставило его почувствовать себя более угнетенным и физически нездоровым. Потом чувство дискомфорта исчезло, оставив стыд. Кожа Гари превращается в бог знает что, пригодное только для показа в балагане. Дункан Хопли может чувствовать себя великолепно, или же Вилли поджидает там еще что-то похуже.

Черт, потеря веса, это ведь не самое плохое, а?

Вилли разделся, позаботившись сначала выключить лампу, обнял Хейди. Она сперва казалась застывшей, но потом, когда он уже начал думать, что из его затеи ничего не выйдет, размякла. Он услышал ее рыдания, которые она пыталась сдержать в себе, и бесстрастно подумал, что если все книги правы, если можно обрести благородство в бедствии и выковать характер в несчастье, тогда он оказался паршивым работником как в приобретении благородства, так и в укреплении характера.

— Извини, Хейди, — попросил он.

— Если бы я могла сделать хоть что-нибудь, — всхлипнула она. — Если бы я только смогла, Вилли, ты же знаешь.

— Ты можешь, — сказал он и коснулся ее груди.

Они занялись любовью. Он начал думать: «Этот раз будет только для нее», но обнаружил, что в конце концов занялся собой. Вместо того, чтобы видеть испуганное лицо Леды Россингтон, ее блестящие в темноте глаза, он уснул.

Утром весы показали 176 фунтов.

Вилли договорился о кратком отпуске для проведения серии анализов на метаболизм. Кирк Пеншли почти сразу с неприличной поспешностью согласился посодействовать его просьбе, оставив Халлека лицом к лицу с правдой, о которой он еще недавно не подозревал: они хотели от него избавиться. Со своими исчезнувшими двумя из трех подбородков, с выступившими скулами, проступившими костями лица, он превратился в привидение — призрак своей формы.

— Конечно, да! — ответил Пеншли почти прежде, чем Вилли успел выговорить свою просьбу. Пеншли говорил с чрезмерно сердечной интонацией, голосом, который люди приобретают тогда, когда знают, что имеют дело с чем-то серьезным, но не желают это показывать. Опустив глаза туда, где раньше находилось брюхо Вилли, Пеншли добавил: — Берите отпуск на любой срок, Вилли.

— Трех дней вполне хватит, — ответил Халлек, а потом перезвонил из платного телефона кофейни Баркера, сказать, что потребуется еще три дополнительных дня. Может быть, больше трех дней, да… но может быть, не для тестов метаболизма… Идея вернулась, поблескивая… Еще не надежда, что-то обещающая, но уже что-то.

— Сколько еще дней? — спросил Пеншли.

— Не знаю точно, — ответил Халлек. — Может, две недели или месяц.

На другом конце линии замолчали. Халлек понял, что Пеншли разбирает подтекст. «Что я хочу сказать, Кирк, так это то, что не вернусь никогда. Они окончательно поставили диагноз рака. Когда вы увидите меня, Кирк, я буду лежать в длинном ящике с шелковой подушкой под головой».

И Вилли, который за последние шесть недель в основном только боялся, почувствовал первые гневные позывы.

«Это совсем не то, что я хочу сказать, черт возьми!»

— Никаких проблем, Вилли. Дело Худа придется передать Рону Бейкеру, но все остальное может пока подождать, я думаю.

«… ты думаешь. Ты начнешь передавать мои дела персоналу сегодня же в полдень, а разбирательство Худа перешло к Бейкеру еще на той неделе. Ты же звонил во вторник спросить, куда Салли задевала документацию Кон-Газа. А что касается твоей мысли насчет подождать, то подождать могут только жареные цыплята в субботу на твоей вилле в Вермонте. Так что не пытайся нае…ь».

— Я присмотрю, чтобы к нему перешла вся документация, — сказал Вилли, и не смог удержаться, чтобы не добавить: — Мне кажется, что папка Кон-Газа уже у него.

Задумчивая тишина на конце провода.

— Ну… если я смогу чем-нибудь помочь…

— Можете, — ответил Вилли. — Хотя это будет звучать немного в духе «Мелодии Лунатика».

— В чем дело? — теперь голос Пеншли звучал настороженно.

— Вы помните неприятности ранней весной? Случившийся инцидент?

— Д… да…

— Женщина, которую я сбил, была цыганкой. Вы это знали?

— Это было в газетах, — неохотно ответил Пеншли.

— Она была членом… э… чего? Шайки… думаю, так можно сказать. Цыганской шайки. Они стояли лагерем здесь в Фэрвью. Они договорились с местным фермером, которому нужны были наличные…

— Подождите, подождите секунду, — заговорил Кирк Пеншли голосом, в котором зазвучали деловые нотки, совершенно не похожие на его прежний траурный тон платного плакальщика. Вилли слегка ухмыльнулся. Он знал этот тон, и этот тон нравился Вилли бесконечно больше. Халлек мог представить себе сорокапятилетнего Пеншли, лысого, едва ли пяти футов ростом, хватающего записную книжку и авторучку. Переключаясь на первую скорость, Кирк был самым ярким и деятельным человеком, которого Халлек знал. — Хорошо, давайте дальше. Кто был этим фермером?

— Ларс Арнкастер. После того, как я сбил женщину…

— Как ее звали?

Вилли прикрыл глаза, вытягивая имя из памяти. Забавно… столько всего. Он даже не вспоминал ее имя со дня слушания.

— Лемке, — сказал он наконец. — Ее имя было Сюзанна Лемке.

— Л-е-м-п-к-е?

— Без «п».

— Хорошо.

— После инцидента цыгане обнаружили, что Фэрвью для них очень негостеприимен. У меня есть основания считать, что они отправились в Рэйнтри. Я хочу знать, не можете ли вы проследить их путь, дальнейший путь. Мне нужно знать, где они сейчас. Я заплачу за расследование из своего кармана.

— Черта с два вы будете платить, — добродушно возразил Пеншли. — Если они направились на север в Новую Англию, мы найдем их след, но если они двинулись на юг в Джерси, вряд ли. Вилли, тебя беспокоит тот процесс?

— Нет, — ответил Халлек. — Но я должен поговорить с мужем той женщины. Если это, конечно, был муж…

— Да… — протянул Пеншли, и снова Вилли смог прочесть его мысли так же ясно, как если бы он высказал их вслух. «Вилли Халлек подводит баланс, устраивает свои земные дела. Может, он хочет вручить старому цыгану чек, а может, только извиниться и дать человеку возможность врезать ему в глаз».

— Спасибо, Кирк, — сказал Халлек.

— Не стоит благодарности, — ответил Пеншли. — Просто постарайся скорее выздороветь.

— Ладно, — ответил Вилли и повесил трубку. Его кофе остыл.

Он действительно не слишком-то удивился, узнав, что в полицейском участке делами заправляет Ранд Фоксворт, помощник шефа. Фоксворт приветствовал Халлека вполне сердечно, но, видимо, спешил, а опытному глазу Халлека показалось, что стопка поступивших дел на его столе выглядит гораздо толще стопки уже законченных дел. Униформа Фоксворта была безупречной… но глаза воспалены.

— У Дунка легкий грипп, — ответил он на вопрос Халлека — ответ имел запашок, от частого употребления. — Последние две недели он не появляется на службе.

— О! — только и смог сказать Вилли. — Грипп?

— Совершенно верно, — подтвердил Фоксворт, и вопросительно посмотрел на Халлека, словно желая узнать, не слишком ли много Вилли почерпнул из его ответа.

Секретарь приемной сказал Вилли, что доктор Хьюстон занимается пациентом.

— Это срочно. Пожалуйста, передайте ему, что хватит нескольких слов.

Было бы легче выяснить все при личной встрече, но Халлек не хотел ехать через весь город. В результате он уселся в телефонной будке (вот чего он давным-давно не мог делать) через улицу напротив полицейского участка. Наконец, Хьюстон взял трубку.

Его голос звучал холодно, чуть раздраженно, и Халлек, который либо стал экспертом в чтении подтекстов, либо действительно стал параноиком, услышал то, что не высказали вслух:

«Ты перестал быть моим пациентом, Вилли. Я чую в тебе необратимую дегенерацию, и это очень, очень меня нервирует. Приходи ко мне с чем-нибудь, на что я смогу поставить диагноз и прописать рецепт, вот все, о чем я прошу. Если ты не можешь этого сделать, то всякое сотрудничество между нами пропадает. Мы славно поиграли в гольф в свое время, но не думаю, что нас можно было бы назвать друзьями. У меня есть приемник Сони для вызова, на 200 тысяч диагностического оборудования, и набор препаратов таких возможностей… ну, если мой компьютер отпечатает список, лист можно будет растянуть от дверей пригородного клуба до перекрестка Парковой и Фонарного. Со всем этим, работающим на меня, я чувствую себя великолепно. Я чувствую себя полезным. А потом являешься ты и заставляешь меня выглядеть знахарем семнадцатого века с бутылкой пиявок от повышенного давления и с долотом для трепанации — лекарством от головной боли. А мне не хочется так выглядеть, бывший Большой Вилл. Совсем не хочется. Ничего не хочется. Поэтому скройся с глаз моих. Я умываю руки. Но зайду, взгляну, как ты будешь смотреться в гробу… если только не забибикает мой Сони и у меня не будет срочного вызова».

— Современная медицина, — пробормотал Вилли.

— Что, Вилли? Ты должен говорить громче. Мне хотелось бы уделить тебе больше времени, но заболел мой ассистент, и с утра меня буквально рвут на части.

— Всего один вопрос, Майк, — сказал Вилли. — Что с Дунканом Хопли?

Мертвая тишина на другом конце провода. Почти десять секунд. Потом:

— Откуда ты взял, что с ним что-то произошло?

— Его нет в участке. Ранд Фоксворт говорит, что у него грипп, но Фоксворт врет так же ловко, как сношаются старики.

Снова долгая пауза.

— Как юристу, Вилли, мне не требуется говорить тебе, что ты спрашиваешь о закрытой информации. От этого моя задница может оказаться в петле.

— Если кто-нибудь наткнется на ту маленькую скляночку, которую ты держишь в своем отделе, твой зад тоже окажется в петле. В такой петле, что у циркового канатоходца вызовет боязнь высоты.

Снова тишина. Когда Хьюстон заговорил снова, его голос дрожал от гнева… но в нем слышались и скрытые нотки страха.

— Это угроза?

— Нет, — устало ответил Вилли. — Просто брось церемонии. Ты же говоришь со мной, Майкл. Скажи мне, что плохого случилось с Хопли, и дело с концом.

— Что ты хочешь знать?

— Ради бога. Ты — живое доказательство тому, что человек может оказаться настолько тугодумом, насколько ему заблагорассудится, ты это знаешь, Майкл?

— Не имею ни малейшего понятия, что…

— За последний месяц ты наблюдал в Фэрвью три очень странных заболевания. Ты не провел между ними никакой связи. Некоторым образом, это понятно: все они различаются по своей специфике. С другой стороны, они похожи друг на друга, так как очень странные. Стоит призадуматься, не сможет ли другой врач, который не познал радости ежедневного всасывания кокаина на пятьдесят долларов, провести параллель, несмотря на столь различные симптомы.

— Черт… подожди-ка минутку…

— Нет, не буду ждать. Ты спросил, почему я хочу узнать, и я, клянусь господом, тебе скажу. Я продолжаю упорно терять вес, даже когда заталкиваю по восемь тысяч калорий себе в глотку. Гари Россингтон подцепил довольно экзотическую кожную болезнь. Его жена говорит, что он превращается в балаганного уродца. Сейчас он в клинике Майо. А теперь я хочу знать, какого сюрприза дождался Дункан Хопли, и во-вторых, я хочу знать, имеются ли у тебя другие необъяснимые случаи?

— Вилли, дело совсем не в этом. Ты говоришь так, словно на тебя нашла какая-то шальная мысль. Я не знаю, что это…

— Не знаешь! Меня это устраивает. Просто ответь мне. Если я не получу ответа от тебя, я поищу в другом месте.

— Подожди секунду. Раз уж мы об этом заговорили, я пройду в кабинет. Там будет удобнее.

— Отлично.

Послышался щелчок, когда Хьюстон нажал кнопку связи. Вилли потел, сидя в будке, гадая, не решился ли Хьюстон просто избавиться от назойливого пациента. Потом раздался второй щелчок.

— Все еще на проводе, Вилли?

— Да.

— Ладно, — продолжал Хьюстон. Нота разочарования в его голосе звучала так же безошибочно, как и комично. Хьюстон вздохнул. — У Дункана Хопли случай прогрессирующего воспаления сальной железы.

Вилли встал на ноги и открыл дверь будки. Неожиданно в ней стало слишком жарко.

— Сальной? В чем это выражается?

— Прыщи, фурункулы, угри. Вот и все. Доволен?

— Что-нибудь еще?

— Нет. И, Вилли, я не считаю прыщи чем-то необыкновенным. Вы тут чуть ли не развели тему для романа Стивена Кинга, но это совсем не так. Дункан Хопли имеет временно гландьюларное разбалансирование, вот и все. И в этом нет ничего нового. Его историю проблем с прыщами можно проследить до седьмого класса.

— Весьма рациональное объяснение. Но добавь к этому Гари Россингтона с его кожей аллигатора и приплюсуй Вильяма Халлека. Халлека с его непроизвольной анорексией невроза, и тогда история действительно зазвучит как тема для романа Кинга, что скажешь?

Хьюстон терпеливо продолжал:

— У тебя проблема обмена веществ, Вилли. Гари… здесь я не знаю. Мне приходилось видеть некоторые…

— Странные вещи, да, я знаю, — сказал Вилли. «Неужели этот начиненный кокаином пустозвон действительно был доктором его семьи на протяжении десяти лет? Боже дорогой, неужели это правда?» — Ты в последнее время видел Лapca Арнкастера?

— Нет, — нетерпеливо ответил Хьюстон. — Он не входит в число моих пациентов. Мне кажется, ты сказал, что у тебя один вопрос?

«Конечно, он твой пациент, — подумал Вилли, прислушиваясь к звону в ушах. — И он все время оплачивает счета? А теперь вроде тебя, с дорогостоящими вкусами не может позволить себе ждать, так?»

— Теперь действительно последний вопрос, — продолжал Вилли. — Когда ты в последний раз видел Дункана Хопли?

— Две недели назад.

— Благодарю тебя.

— В следующий раз договаривайся о приеме заранее, Вилли, — сказал Хьюстон недружелюбно и повесил трубку.

Хопли жил, конечно, не на Фонарном проезде, но служба в полиции тоже приносит свои плоды. Хопли имел аккуратный домик в ново-английском стиле в Ленточном переулке.

Вилли остановил машину, подошел к дому и нажал на звонок. Ответа не последовало. Он позвонил снова. Ответа не было. Вилли подержал палец на кнопке звонка. Безрезультатно. Тогда он подошел к гаражу, загородил ладонями лицо и посмотрел внутрь через стекло. Машина Хопли, серый Вольво, стояла в гараже. Второй машины не было. Хопли был холостяком. Вилли вернулся к двери и начал по ней барабанить. Он стучал минуты три. Его руки начали уставать, когда хриплый голос изнутри выкрикнул:

— Убирайтесь отсюда! Проваливайте!

— Впустите меня! — закричал в ответ Вилли. — Мне нужно с вами поговорить!

Ответа не последовало. Переждав минуту, Вилли снова стал стучать. В этот раз ответа не последовало… но когда он неожиданно прекратил барабанить, то услышал шорох по другую сторону двери. Внезапно он представил Хопли, стоящего там, притаившегося, ожидающего, когда непрошеный гость уйдет и оставит его в покое. В покое, точнее в кошмаре, который, видимо, преследовал Хопли эти дни.

Вилли помассировал сведенные от ударов ладони.

— Хопли, я знаю, что вы там, — негромко заговорил он. — Вы можете ничего не говорить, просто выслушайте меня. Это — Вилли Халлек. Два месяца назад я сбил цыганку, которая невнимательно переходила дорогу…

Движение за дверью теперь стало отчетливее. Шорох-шуршание.

— Я сбил ее, и она умерла. Теперь я теряю вес. Я не на диете, или на чем-либо подобном: я просто теряю вес. Около семидесяти пяти фунтов с того времени. Если это не прекратится, скоро я смогу играть роль скелета в дешевом шоу… Гари Россингтон… Судья Россингтон проводил предварительное слушание и объявил дело закрытым. У него развилась необычная кожная болезнь…

Вилли показалось, что он услышал вздох удивления.

— … поэтому он сейчас в клинике Майо. Доктора заверили его, что это не рак, но они не знают, что с ним. Россингтон все же предпочитает верить, что у него рак, нежели то, что, как он догадывается, произошло в действительности.

Вилли сглотнул, и у него в горле что-то болезненно щелкнуло.

— Это цыганское проклятие, Хопли. Я знаю: звучит безумно, но это так. Среди цыган был один старик. Он коснулся меня, когда я выходил из зала суда. Россингтона он коснулся в Рэйнтри на «блошином рынке». Вас он не касался, Хопли?

Наступила долгая пауза, потом слово выплыло из почтовой щели, как письмо, полное дурных сообщений.

— Да.

— Когда? Где?

Без ответа.

— Хопли, вы знаете куда направились цыгане из Рэйнтри? Вы знаете?

Без ответа.

— Я должен поговорить с вами! — в отчаянье произнес Вилли. — У меня появилась идея. Я думаю…

— Вы не сможете ничего сделать, — зашептал Хопли. — Это зашло слишком далеко. Вы понимаете, Халлек? Слишком… далеко…

Снова вздох — шелестящий, угнетающий.

— Это шанс! — яростно произнес Халлек. — Неужели вам уже безразлично, что с вами произойдет?

Без ответа. Вилли подождал, выискивая убедительные слова, другие аргументы. Он не смог ничего найти. Хопли просто не собирался его впускать. Вилли уже начал поворачиваться, когда услышал щелчок открывающейся двери. Вилли взглянул в черную щель между дверью и косяком, снова услышал шуршащий звук движения, теперь кто-то отошел в глубину затемненного холла. Вилли почувствовал озноб и уже готов был уйти. «Черт с ним, с Хопли, — подумал он. — Цыгана может найти и Кирк Пеншли, поэтому забудь о Хопли. Зачем он тебе нужен? Зачем тебе нужно знать, во что он превратился?»

Стараясь не слышать этот голос, Вилли схватился за ручку входной двери, открыл ее и вошел.

Он узнал неясную тень в дальнем конце холла. Открылась дверь слева: тень вошла туда. Зажегся тусклый свет. По полу холла протянулась длинная вытянутая тень, преломляющаяся на подъеме стены, где висела фотография Хопли, получающего награду клуба Кружок Фэрвью. Бесформенная тень головы легла на фотографию, как предзнаменование.

Вилли прошел по холлу, начиная пугаться… Какой смысл дурачить себя самого? Он уже наполовину приготовился, что дверь у него за спиной захлопнется… «А потом из темноты выскочит цыган и схватит меня сзади, как в финальной сцене из дешевых фильмов-ужасов. Вот сейчас! Давай, ублюдок, твой выход!» Но трепыхающееся сердце Вилли не думало успокаиваться.

Он вдруг понял, что в небольшом доме Хопли царит неприятный запах — запах медленно портящегося мяса. Вилли замер у открытой двери. Комната походила на кабинет, но света было так мало, что наверняка сказать было нельзя.

— Хопли.

— Заходите, — прошелестел бумажный голос.

Вилли вошел.

Это действительно был кабинет Хопли. Он увидел довольно много книг, больше, чем мог ожидать, на полу лежал теплый, турецкий ковер. Комната была небольшая, при других обстоятельствах, вероятно, удобная и уютная. В центре стоял стол белого дерева с лампой Тензора. Хопли так изогнул шейку лампы, что колпак находился всего в дюйме от поверхности стола, высвечивая яркий концентрический кружок на листе бумаги. Остальная комната — холодная страна теней. Сам Хопли выглядел человеческим контуром, сидящим в кресле.

Вилли переступил порог и сел в углу, сознавая, что выбрал самый дальний от Хопли стул. Тем не менее он обнаружил, что напрягает зрение, чтобы увидеть Хопли отчетливей. Это было невозможно. Человек был всего лишь силуэтом. Вилли показалось, что Хопли вот-вот вскинет лампу, так что свет вонзится в его Вилли, глаза, а потом, наклонившись вперед, закричит, как коп из фильма сороковых: «Мы знаем, что это сделал ты — Макгониган! Не пытайся отрицать! Признавайся! Признавайся, и мы дадим тебе сигарету! Признавайся, и мы дадим тебе холодной воды!»

Но Хопли сидел, откинувшись в своем кресле. Послышалось мягкое шуршание, когда он положил ногу на ногу.

— Ну? Вы хотели войти. Вы здесь. Выкладывайте вашу историю, Халлек, и убирайтесь. Вы не тот, кого я люблю.

— Я и у Леды Россингтон в любимчиках не ходил, — ответил Вилли. — Если откровенно, мне плевать, что она думала обо мне и что думаете вы. Она была уверена, что во всем виноват я. Вероятно, вы тоже так думаете…

— Сколько вы выпили, когда сбили ее, Халлек? Я догадываюсь, что если бы Том Рэйнджли провел контрольную пробу выдоха, маленький баллончик взлетел бы под самые небеса.

— Ничего я не пил. Никаких наркотиков, — ответил Вилли. Его сердце все еще стучало, но теперь им управляло скорее бешенство, чем страх. Каждый удар отзывался рикошетом болью в голове. — Вы хотите знать, что произошло? Да? Моя жена из шестнадцати лет совместной жизни выбрала именно этот день, чтобы отдрочить меня в машине. Она никогда ничего подобного не делала раньше, и я не имею малейшего понятия, почему она решила все сделать именно в этот день. Так что пока вы и Леда Россингтон, как вероятно и Гари Россингтон, занимались тем, как бы свалить всю ответственность на меня, ведь я находился за рулем, я занимался тем, что валил всю ответственность на нее, поскольку ее рука находилась в моих штанах. А она, вероятно, во всем обвинила бы Судьбу, Рок, или что-нибудь в этом роде, и перестала бы беспокоиться.

Хопли хмыкнул.

— Или вы хотите, чтобы я рассказал вам, как на коленях молил Тома Рэйнджи не брать у меня контрольного теста на виски и анализа крови? Или как я плакался на вашем плече, упрашивая не напирать на расследование и вышвырнуть цыган из города?

В этот раз Хопли даже не хмыкнул. Он просто сидел молчаливым истуканом в своем кресле.

— Не слишком ли поздно искать виноватых? — спросил Вилли. Его голос охрип. Он с удовольствием заметил, что едва не плачет. — Моя жена дрочила меня, верно. Я сбил старую цыганку, убил ее, верно. Она сама находилась по меньшей мере в пятидесяти футах от ближайшего перехода и вышла между двух машин, верно. Вы притормозили расследование и выпроводили цыган из города, как только Гари Россингтон закончил отбеливать меня. Верно? И никто не сможет против этого возразить. Но если вы хотите сидеть здесь в темноте и распределять вину, мой друг, не забудьте наложить себе полную тарелку.

— Великолепный финал, Халлек. Великолепный. Вы когда-нибудь видели Спенсера Троси в фильме о судилище обезьян? Должно быть, видели.

— Ну и… с вами, — сказал Вилли и встал.

Хопли вздохнул.

— Сядьте.

Вилли Халлек нерешительно постоял, сознавая, что часть его хотела использовать этот гнев для собственных менее чем благородных целей. Та часть его «я» желала, как можно скорее выбраться отсюда, воспользовавшись искусственно созданным раздражением, потому что темная тень в кресле пугала его до уср…и.

— Не будьте столь лицемерны, — продолжал Хопли. — Сядьте, ради бога.

Вилли сел, чувствуя, как пересохло во рту. В ногах он почувствовал ноющую боль; они так и хотели пуститься в пляс.

— Думайте, что хотите, Халлек. Я больше похож на вас, чем вы думаете. Я тоже люблю помахать кулаками после драки. Вы правы — я не задумывался, я просто так сделал. Они были не первой шайкой пришлых, которых я выдворял из города. Всегда приходится проделывать некие косметические поправки, если, кто-то из уважаемых граждан попадал в неловкое положение. Конечно, я не стал бы ничего предпринимать, если бы упомянутый житель города нагадил за пределами правомочий Фэрвью… но вы были бы удивлены, узнав, скольких наших сиятельных светочей так и не могут научиться, что нельзя срать там же, где ешь…

— Не удивляюсь.

Халлек усмехнулся с присвистом, от которого рука Вилли покрылась гусиными пупырышками.

— Все — часть службы. Если бы ничего не случилось, никто бы из нас — ни вы, ни я, ни Россингтон, не помнили бы, что цыгане вообще существуют.

Вилли уже открыл рот, чтобы горячо возразить, сказать Хопли, что он запомнит двойной стук удара на всю жизнь… а потом вспомнил четыре дня в Мохонке с Хейди, как они смеялись, как обжирались, словно лошади, их прогулки, занятия любовью по ночам, а иногда и в полдень. Сколько времени прошло тогда после инцидента? Две недели? Он закрыл рот, ничего не сказав.

— Что случилось, то случилось. Мне кажется, единственная причина, по которой я вас впустил, — необходимость знать, что кто-то еще верит в случившееся, неважно, насколько оно немыслимо. А может, я впустил вас потому, что мне одиноко… Страшно… Очень страшно. А вы боитесь, Халлек?

— Да, — просто признался Вилли.

— Знаете, что пугает меня больше всего? Я могу жить таким образом довольно долго. Вот что пугает меня. Миссис Каладжи все мне покупает, приходит дважды в неделю убирать в доме и стирает. У меня есть телевизор, я люблю читать. За годы у меня скопился сносный счет в банке, и если я буду бережлив, смогу спокойно дожить до глубокой старости. А как много соблазнов у человека в моем положении? Может, мне купить яхту, Халлек? А может, самолет и слетать с подружкой в Монте-Карло, посмотреть за гонками на гран-при в следующем месяце? Что думаете? На сколько вечеринок пригласили бы человека со сгнившим лицом?

Вилли только отупело помотал головой.

— Итак. — я мог бы жить здесь… и это просто продолжалось бы. Все вот так, как сейчас, каждый день, каждую ночь. Это пугает меня, потому что нельзя продолжать жить таким образом. Каждый день я едва удерживаюсь от самоубийства, каждый день я сижу здесь в темноте, глядя в телевизор, а цыганский хор на экране смеется надо мной.

— Тогда… когда он?..

— Коснулся меня? Около пяти недель назад, если это имеет значение. Я поехал в Милфорд навестить своих родителей, отвез их на ленч, выпил несколько бутылок пива перед этим и добавил еще во время еды, и зашел в туалет. Дверь оказалась закрыта. Я подождал, когда она откроется. Потом вышел он. Тот самый старик с гнилым носом. Он коснулся моей щеки и что-то сказал.

— Что?

— Я не расслышал. Как раз в этот момент кто-то на кухне уронил целую груду тарелок на пол. Но мне не нужно было слышать это. Все, что мне нужно сделать, — это посмотреть на себя в зеркало.

— Вы не знаете, они останавливались в Милфорде?

— По этому вопросу я специально справился у местного шефа на следующий день, — сказал Хопли. — Назовите это профессиональным любопытством. Я узнал старого цыгана: никогда не забыть это лицо, если видел его однажды.

— Да, — сказал Вилли.

— Они стояли лагерем на восточной окраине Милфорда четыре дня. Такая же сделка, как та, что они заключили с Арнкастером. Коп, с которым я разговаривал, сказал, что следил за ними довольно пристально. Уехали они именно в то утро.

— После того, как старик коснулся вас.

— Именно.

— Вы не думали, откуда он мог знать, где вы появитесь? Почему именно в том ресторане?

— Раньше я никогда не возил туда своих стариков, — ответил Хопли. — Этот ресторан только открылся после ремонта. Обычно мы посещаем итальянский ресторан в другой части города. Это была идея матери. Она хотела посмотреть, как оформили ресторан, ковры, панно и прочее. Вы же знаете, каковы женщины?

— Вы не ответили на мой вопрос. Вы не думали, что цыган мог знать, куда вы поедете?

Полулежащая в кресле фигура долго молчала.

— Да, — наконец сказал Хопли. — Да, я думал. Снова безумие, Халлек, верно? Хорошо, что никто не записывает нашу беседу?

— Да, — согласился Вилли. — Наверное так.

Своеобразное тихое хихиканье, напоминающее скорее жалобное поскуливание, вырвалось из его горла.

— Что у вас за идея, Халлек? Я не очень хорошо сплю. Обычно в это время я начинаю вертеться в постели.

Вилли почувствовал всю абсурдность мысли, которую хотел высказать, ее слабость и необоснованность… даже не конкретную мысль, а всего лишь слабую идею.

— У юридической фирмы, где я работаю, заключен договор с компанией детективов, — сказал он. — «Частное сыскное бюро Бартона».

— Я слышал о них.

— Они считаются лучшими в своем деле… Я… как бы вам сказать… — Он почувствовал нетерпение, волнами излучаемое этим человеком, хотя Хопли совсем не двигался. Вилли собрал все оставшееся достоинство, говоря себе, что имеет полное право высказаться, ведь, в конце концов, это происходит и с ним.

— Я хочу найти цыгана, — сказал Вилли. — Хочу встретиться с ним лицом к лицу и рассказать обо всем, что произошло. Думаю… думаю, что нужно быть до конца откровенным, хотя мне кажется, если он такое с нами сделал, он должен и сам все знать.

— Да, — согласился Хопли.

Чуть приободрившись, Вилли продолжал:

— Я расскажу ему свою часть истории. Это была моя вина. Я должен был успеть вовремя остановиться, и при обычных обстоятельствах остановился бы. Это была вина моя и моей жены. Вина Россинггона в том, что отбелил это дело, а ваша — в непринужденном расследовании и изгнании цыган из города.

Вилли сглотнул.

— Потом я скажу, что это была и ее вина. Она считала ворон, Хопли, а посему это не то преступление, за которое наказывают газовой камерой. Смысл в том, что это противоречит закону, потому что может привести нас к смерти, как привело ее.

— Вы хотите сказать все это ему?

— Я не хочу, но мне придется это сделать. Она вышла между двух припаркованных машин. В третьем классе учат, что это не рекомендуется делать.

— Не думаю, чтобы она проходила курс правильного поведения на улице в третьем классе, — сказал Хопли. — Не думаю, что она вообще ходила в третий класс.

— Все равно, — упрямо сказал Вилли. — Элементарный здравый смысл…

— Халлек, вам не хватает вашего наказания? — спросила тень. — Сейчас вы теряете вес — хотите получить гран-при? В следующий раз он может остановить вашу кишечную деятельность, поднять температуру вашего тела до ста десяти градусов или…

— Но я не собираюсь просто сидеть в Фэрвью и ждать! — яростно сказал Вилли. — Возможно, он сможет дать этому обратный ход, Хопли. Вам это приходило в голову?

— Я перечитал много литературы на эту тему, — сказал Хопли. — Думаю, я догадался, что происходит, когда первые прыщи появились у меня на бровях, там, где у меня они всегда появлялись в первую очередь еще в школе. Как я сказал, я люблю читать. Должен заметить, Халлек, что написаны сотни книг о том, как насылают проклятия и наваждения, но почти нигде ничего не говорится о том, как повернуть процесс вспять.

— Что ж, может, цыган и не сможет ничего сделать. Но я все же пойду к нему, черт возьми! Я посмотрю ему в лицо и скажу: «Вы отрезали мало кусков от пирога. Вам следовало бы отрезать один для моей жены и один для своей, раз уж мы принялись за дело. А как насчет порции для себя? Где вы находились, когда она выходила на улицу, не глядя по сторонам? Если она была непривычна к городскому движению, вам следовало бы это знать. Так где же были вы? Почему вы не взяли ее под руку и не довели до ближайшего перехода? Почему вы…»

— Достаточно, — сказал Хопли. — Если бы я входил в состав судейского жюри, вы бы убедили меня, Халлек. Но вы забыли о других факторах.

— О чем же?

— Человеческая природа. Мы можем быть жертвами сверхъестественных сил, но с чем мы фактически имеем дело? С человеческой натурой. Как полицейский офицер, прошу прощения, бывший полицейский офицер, я не могу согласиться, что существует что-то абсолютно верное или абсолютно неверное. Есть просто один серый тон, переходящий в другой оттенок, более светлый или более темный. Но уж не думаете ли вы, что ее муж купится на ваши речи?

— Я не знаю, — ответил Халлек.

— Я знаю, — продолжал Хопли. — Я знаю, Халлек. Я могу читать мысли того парня так хорошо, что иногда мне кажется, будто он посылает мне мысленные радиограммы. Всю свою жизнь он находится в движении, его гонят с места на место, как только «добропорядочный народ» закупит марихуану или гашиш, когда проиграет свои лишние четвертаки на Колесе Удачи. Всю свою жизнь он только и слышал, как его называют грязным цыганом. Этот парень, Халлек, видывал, как сжигали ради шутки их брезентовые палатки в тридцатых и сороковых, а может, в какой-то из палаток сгорели младенцы и старики. Он видел, как его дочери и дочери его друзей подверглись нападению, а может, и изнасилованию, потому что «добропорядочный народ» знает, что цыгане сношаются как кролики. Его участие ничем не поможет… Пое…ь! Чтобы вы лучше эту фразу усвоили. Цыган видел, как его сыновей или сыновей его друзей избивают чуть ли не до смерти… и за что? За то, что они дети, чьи отцы крутили Колесо Удачи. Всегда одно и то же: они приезжают в город, «добропорядочные жители» берут у них все, что им нужно, а потом вышвыривают. Иногда вам позволяют пожить с неделю на одной из пригородных ферм. А потом, Халлек, раздается щелчок хлыста. Один разгоряченный юрист стремя подбородками и щеками, как у бульдога, наезжает на улице на вашу жену. Ей лет семьдесят, может, семьдесят пять. Она полуслепая. Наверно, она так быстро шла, чтобы побыстрее добраться до своего лагеря пока не обмочилась, а старые кости ломаются так легко, как стекло. И вы задерживаетесь в городе, надеясь, что в этот раз, может быть, в единственный раз, восторжествует справедливость… правосудие, которое искупит унижения всей вашей жизни…

— Перестаньте, — хриплым голосом сказал Вилли Халлек. — Прошу вас перестаньте, — он непроизвольно коснулся щеки, думая, что выступил пот. Но это был не пот — слезы.

— Нет, вы этого не заслужили, — говорил Хопли с отчаянным весельем в голосе. — Я хочу высказать вам все сразу. Я не говорю вам, чтобы вы не занимались этим понапрасну, Халлек — Даниель Вебстер сумел убедить жюри Стараны, потому что какого черта! Думаю, все возможно. Но я считаю, что вы питаете чересчур много иллюзий. Цыган в ярости, Халлек. Он взбесился от гнева. Он стал мстить, а когда вы хотите мстить, вы же не видите, темный или светлый оттенок у серого? Когда ваша жена и дети погибают в авиакатастрофе, вы не желаете слушать, как цепь А не включила реле Б, а пилот В выбрал неудачное время, чтобы сходить в сортир Г. Вы просто хотите отыскать виновного и привлечь его… или убить из своего дробовика. Вам нужен козел отпущения, Халлек. Вы хотите, чтобы он пострадал. Вот мы и пострадали. Нам плохо. Ему хорошо. Возможно, я лучше понимаю такие вещи, чем вы, Халлек.

Медленно, медленно рука протянулась к узкому кружку света, который отбрасывала лампа Тензора, и повернула колпак так, что он осветил его лицо. Халлек смутно услышал вздох ужаса и понял, что этот вздор исходит от него. Он услышал слова Хопли: «На сколько вечеринок пригласили бы человека со сгнившим лицом?»

Лицо Хопли напоминало чужеродный грубый ландшафт. Красные воспаления ядовитого оттенка размером с донышко кофейной чашки покрывали, наползая друг на друга, его подбородок, шею, кисти рук. Более мелкие язвы усыпали щеки и лоб. Нос превратился в зачумленное королевство угрей. Желтоватый гной сочился и тек по каналам-трещинам между взрыхленными дюнами бывшей кожи, здесь и там смешиваясь с кровью. Грубые волосы бороды росли беспорядочно спутанными прядями. Халлек сразу понял, что брить их при таком катаклизме, смещении пластов плоти невозможно. А из центра этой, беспомощно погруженной в струящийся пейзаж катастрофы, пристально смотрели глаза Хопли. Он смотрел на Вилли очень долго, вчитываясь в отвращение и откровенный ужас на лице своего гостя. Наконец, кивнув с удовлетворением, он отвел лампу.

— О, Иисус! Хопли, мне так жаль…

— Не жалейте, — ответил Хопли с прежней веселостью. — Ваше дело продвигается медленнее, но и вы в конце концов туда доберетесь. Мой служебный пистолет лежит в третьем ящике этого стола, и, когда станет совсем нестерпимо, я воспользуюсь им, независимо от баланса на банковском счету. Бог ненавидит трусов, как говорил мой отец. Я хотел, чтобы вы увидели меня и поняли. Мне понятны чувства старого цыгана. Поэтому я и не стал утруждать себя долгими речами. Я не стал беспокоиться о причинах. Я просто хотел бы убить его за то, что он сделал со мной, Халлек.

Жуткая тень пошевелилась в кресле. Халлек услышал, как Хопли провел пальцем по щеке, услышал невыразимо тошнотворный звук лопающихся прыщей, выплескивающих гной. «Боже милостивый, пусть это будет сном, пусть будет просто безумием… но только не реальность».

— Я убил бы его очень медленно, — продолжал Хопли. — Но пощажу вас и не стану вдаваться в подробности.

Вилли попытался заговорить, но смог только захрипеть пересохшим горлом.

— Я не надеюсь на вашу миссии, — глухо говорил Хопли. — Почему бы вам вместо этого просто не прикончить его, Халлек? Почему бы вам…

Но Халлек пересек черту. Он выбежал из темного кабинета Хопли, больно ударившись бедром об угол стола. У него возникла безумная уверенность, что вот сейчас Хопли протянет свою кошмарную руку и схватит его.

Хопли не сделал этого.

Халлек выбежал в ночь и остановился, глубоко втягивая полные легкие свежего воздуха, ожидая, когда перестанут дрожать колени.

Оставшуюся часть недели Халлек беспокойно гадал, не позвонить ли Джинелли в «Три брата». Вилли казалось, что Джинелли знает ответы на любые вопросы, только какой вопрос нужно задать Джинелли Вилли не знал. В конце концов, он просто зарегистрировался в клинике Гласмана и начал проходить курс проверок на метаболизм. Если бы он был не женат и одинок как Хопли (прошлой ночью Хопли нанес несколько визитов в его сны), он послал бы все к чертям. Но была Хейди, о которой необходимо думать… и Линда — Линда, которая была лишь невинным наблюдателем, ничего не понимающим. Поэтому Вилли приехал в клинику, скрывая безумную правду, как наркоман скрывает тягу к наркотикам. Пока же он тут находится, Кирк Пеншли и Бюро Детективов Бартона позаботятся о его деле. Так он надеялся.

Итак, у него взяли анализы. Он пил противные растворы бария, отдающие мелом. Его облучали, просвечивали, проводили полный обзор. Доктора разглядывали его как редкостного зверя в зоопарке. «Как гигантскую панду или последнюю птицу Додо» — думал Вилли, сидя в солярии, держа в руках нераскрытый «Уолл-Стрит». У него были перебинтованы оба запястья, туда врачи воткнули кучу игл.

На второй день в Гласмане, когда его подвергли очередному туру вкалываний, вливаний и анализов, он заметил у себя двойную лесенку ребер, впервые за… за сколько лет? Нет, впервые за всю жизнь. Его кости напоминали о своем существовании, с триумфом пробиваясь на свет божий, отбрасывая тени на коже. «Рукоятки любви» над бедрами исчезли, проступили берцовые кости. Дотронувшись до одной из них, он подумал, что она кажется шишковатой, как ручка передач его первого автомобиля, Понтиака выпуска 57 года.

Вилли посмеялся немного, потом почувствовал, как покалывают налившиеся слезами глаза. Теперь вся его жизнь такая — то жарко, то холодно — неустойчивая погода с постоянной угрозой дождя.

«Я убил бы его очень медленно, — снова услышал он слова Хопли. — Но пощажу вас и не стану вдаваться в подробности».

«Почему? — подумал Вилли, без сна лежа в больничной постели. — Ведь ты в какой-то степени пощадил меня?»

За время своего трехдневного пребывания в Гласмане Вилли потерял семь фунтов. «Не так уж много, — думал он со своим новоприобретенным весельем висельника. — Совсем немного, не больше, чем весит средний пакет сахара. В таком темпе я окончательно испарюсь до… — Возрадуйся! Протяну почти до октября! Сто семьдесят два, — напевал он про себя. — Сто семьдесят два. Если бы ты был боксером, то сейчас перешел бы из тяжеловесов в средневесовую категорию… А как насчет легковеса? А потом веса пера? Как насчет взлетного веса?»

Принесли цветы: от Хейди и из фирмы. Маленький букетик прислала Линда. На карточке ее размашистым почерком было нацарапано: «Вилли Халлеку. Папочка, пожалуйста, выздоравливай поскорей. Люблю тебя. Лин». Вилли Халлек немного всплакнул над этим посланием.

На третий день, уже одетым, он предстал перед тремя врачами, взявшимися за его случай. Он почувствовал себя гораздо менее уязвимым в джинсах и тенниске «До встречи в Фэрвью». Просто поразительно узнать, насколько легче себя чувствуешь, выписываясь из больницы. Он слышал врачей, вспоминал Леду Россингтон и мрачно улыбался.

Врачи совершенно точно знали, что с ним не в порядке, выглядели совершенно уверенно. Или напротив, так взволнованы, что уже написали в штанишки. Хотя… тут следует добавить осторожную нотку. Может, они абсолютно точно знали, что с ним не в порядке. Одним из объяснений происходящего с Халлеком было редкое заболевание, связанное с утратой веса, никогда прежде не виданное за пределами Индонезии. Другим — редчайшая болезнь, связанная с нарушением обмена веществ, никогда раньше не описанная. Третьим (только вероятным, заметьте!) психологическая форма Анорексии Невроза, настолько редкостная, что ее существование даже и доказано не было, а лишь подозревалось. Вилли мог видеть по жаркому сиянию в их глазах, что они предпочли бы третье объяснение. Ведь таким образом они смогли бы вписать свои имена в историю медицины. Но в любом случае Вилли Халлек был определенным папа авис, а его доктора вели себя как ребятишки в рождественское утро.

Главным выводом из вышесказанного оказалось то, что они хотели попридержать его в клинике на неделю-другую (максимум третью). Они собирались окончательно определить, что же с ним творится, задумали провести курс мегавитаминов (для начала, конечно!), плюс впрыскивание протеинов (безусловно!) и проведение новых тестов (несомненно!).

Потом последовал период профессиональных стенаний от отчаяния (стоны в буквальном смысле слова), когда Вилли спокойно сказал, что благодарит их, но вынужден откланяться и уехать. Врачи протестовали, уверяли, убеждали. И Вилли, который недавно стал задумываться все чаще и чаще, не сходит ли он с ума, решил, что троица докторов подозрительно смахивает на «Трех Посмешищ». Он даже не удивился бы, если бы они стали пихать друг друга локтями, путаясь в полах белых халатов, опрокидывая и ломая дорогостоящее оборудование кабинета и крича с бруклинским акцентом.

— Сейчас вы безусловно чувствуете себя превосходно, мистер Халлек, — сказал один из них. — Но я должен заметить, что это — временно. Если вы продолжите терять вес, вы можете получить воспаление во рту, кожное раздражение…

«Если хотите взглянуть на настоящее кожное раздражение, — подумал Халлек, — обратитесь к шефу полиции Фэрвью. Прошу прощения, к экс-шефу». Вилли вдруг решил, неожиданно для себя самого, снова начать курить.

— …

— … болезни, схожей с цингой и бери-бери, — строго продолжал говорить врач. — Вы станете необычайно восприимчивы к инфекциям, всем, начиная от простуды и бронхита и кончая туберкулезом. Туберкулезом, мистер Халлек, — выразительно подчеркнул он. — Но если вы останетесь здесь…

— Нет, — отрезал Халлек. — Пожалуйста, поймите, что это невозможно.

Один из врачей осторожно схватился пальцами за виски, словно у него разыгралась головная боль. Насколько мог понять Вилли, так и было. Это был тот врач, который отдавал предпочтение психическим заболеваниям.

— Что мы можем сделать, чтобы убедить вас, мистер Халлек?

— Ничего, — ответил Вилли. Образ старого цыгана снова непрошено вошел в его мысли. Он опять почувствовал шершавое прикосновение мозолистого пальца к своей щеке. «Да, — подумал он, — я снова начну курить. Что-нибудь дьявольское, типа Кэмела или Пэл Мел, или Честерфильда. Почему бы нет? Когда врачи выглядят лекарями, пора что-то делать».

Врачи попросили у Халлека немного подождать и вместе вышли. Вилли согласился подождать, начиная чувствовать ко всей этой дикой пьесе отупелое равнодушие, думая только о сигаретах, которые он вскоре будет курить, возможно, по две сразу.

Врачи вернулись с угрюмыми и несколько торжественными лицами. Люди, которые решились на последнюю жертву. Они позволят ему не платить за курс лечения, так сказали они. Ему придется оплатить только лабораторные исследования.

— Нет, — терпеливо ответил Вилли. — Вы не поняли. Моя медицинская страховка позволит мне все это в любом случае оплатить: я это выяснил. Смысл в том, что я уезжаю. Просто уезжаю. Сматываюсь.

Они недоумевающе уставились на него, начиная сердиться. Вилли подумал, не сказать ли им, до чего они похожи на Трех Посмешищ, но отбросил идею, решив, что это только осложнит их отношения. Такие парни не привыкли к отказам, не привыкли, когда отвергают их покровительство. Существовала вероятность, что они могут позвонить Хейди и затеять разговор о его неправомочности. А Хейди могла их послушать.

— Мы оплатим и лабораторные исследования, — наконец сказал один из них таким тоном, чтобы всем стало ясно — это их последнее предложение.

— Я уезжаю, — сказал Вилли. Он говорил вполне спокойно, но заметил, что они наконец поверили ему. Вероятно, удивительное спокойствие, звучавшее в его голосе, убедило их, что тут дело не в деньгах. Врачи решили, что Халлек бесспорно безумен.

— Но почему? Почему, мистер Халлек?

— Потому что, — сказал Вилли. — Хотя вы думаете, что можете помочь мне… э… вы не в состоянии это сделать.

По дороге домой Халлек остановился у табачной лавки и купил пачку Честерфильда. Первые три затяжки вызвали такое головокружение и тошноту, что он выбросил пачку.

— Для начала хватит, — сказал он, смеясь и плача одновременно. — Вернемся к прерванному занятию.

Линды дома не было.

Хейди, у которой обычные морщинки вокруг глаз и в уголках рта стали теперь глубокими от напряжения (она дымила, как паровоз, — как увидел Вилли, один Вантидж 100 за другим) сказала Халлеку, что отослала Линду к тетке в Вестчестер.

— Я сделала это по двум причинам, — объяснила Хейди. — Во-первых… ей нужно отдохнуть от тебя, Вилли. От того, что с тобой происходит. Она ведь с ума сходит от беспокойства. Дошло до того, что я не смогла убедить ее, что это не рак.

— Ей следует пообщаться с Гари Россингтоном, — пробормотал Вилли, заходя на кухню, чтобы приготовить кофе. Ему срочно требовалась чашка крепкого и черного кофе без сахара. — Похоже, у них обнаружилось духовное родство.

— Что? Я тебя не слышу.

— Не обращай внимания, просто дай мне выпить кофе.

— Она не могла спать, — Хейди беспокойно выкручивала пальцы. — Ты это понимаешь?

— Да, — ответил Вилли, и он действительно понимал… Но все равно чувствовал, будто где-то внутри него засел острый шип. Он задумался, понимает ли Хейди, что ему сейчас требуется присутствие Линды, как части его душевной поддержки. Но часть системы или нет, он не имеет права лишать Линду уверенности, ее психологического равновесия. Здесь Хейди права. Она права, несмотря на то, как это тяжело для него.

Вилли снова почувствовал, как ненависть снова вспыхивает в его сердце. Мамочка отправила дочку к тетушке, как только Вилли позвонил и сказал, что едет домой, потому что пугало-папочка уже в дороге.

«Почему в тот день она это сделала? Почему тебе приспичило выбрать именно тот день?»

— Вилли? Ты себя хорошо чувствуешь? — ее голос был странно нерешительным.

«Боже! До чего тупая сука! Смотрит на Невероятно Худеющего человека и все, что может ей прийти в голову, это спросить, хорошо ли он себя чувствует?»

— Да так. А что?

— Ты только что выглядел так… странно.

«Во как! Странно? Почему в тот день, Хейди? Почему ты выбрала именно тот день и час, чтобы забраться мне в штаны, после стольких лет целомудренных сношений в темноте?»

— Ну, как я полагаю, теперь я всегда чувствую себя несколько странно, — ответил Вилли, думая: «Ты должен прекратить это, дружок. Никакого смысла. Очень трудно, когда она вытягивает одну сигарету за другой, и выглядит при этом прекрасно… Но все-таки надо остановиться, Вилли».

Хейди отвернулась и затушила сигарету в хрустальной пепельнице.

— Второе заключается в том, что ты скрываешь от меня что-то. Что-то связанное с этим. Иногда ты говоришь во сне. Ты отсутствовал по ночам и я хочу знать, где ты был. Я заслужила знать это, — она начала плакать.

— Хочешь знать? — спросил Вилли. — В самом деле этого хочешь?

— Да! Да!

И Вилли ей рассказал.

Хьюстон позвонил на следующий день и после долгого и бессмысленного пролога добрался до сути. У него находилась Хейди. Он и Хейди уже долго разговаривали («Ты не предлагал ей нюхнуть из своей склянки», — хотел спросить Халлек, но решил промолчать). Результатом их продолжительной беседы была простая мысль: они посчитали Вилли сумасшедшим.

— Майкл, — сказал Вилли. — Старый цыган существовал в действительности. Он коснулся нас трех: меня, Россингтона и Хопли. Человек вроде вас не верит в сверхъестественное. Я это допускаю. Но вы наверняка обладаете способностью к рассуждениям, потому что не должны исключить вероятности. Он коснулся нас троих, и мы все втроем заболели загадочными недугами. Теперь, ради Христа, прежде чем решишь, что я свихнулся, вдумайся…

— Вилли, этого быть не может. Я говорил с Ледой Россингтон. Она сказала мне, что Гари лечится в клинике Майо от рака кожи. Она сказала, что болезнь зашла довольно далеко, но они уверены, что он поправится. И еще она сказала, что не видела тебя с рождественского вечера у Гордона.

— Она лжет!

Хьюстон замолчал… А тот звук в отдалении… Плач Хейди? Рука Вилли сжала трубку так, что побелели суставы.

— Ты говорил с ней лично или по телефону?

— По телефону. Не понимаю, какая разница?

— Если бы ты увидел ее, ты бы понял. Она выглядит как женщина, которая перенесла шок, которого ей хватит на всю жизнь.

— Ну, когда ты узнаешь, что у мужа рак кожи, и болезнь уже достигла опасной стадии…

— Ты говорил с Гари?

— Он в отделении интенсивного ухода. А людям, находящимся в таком отделении, телефонные разговоры разрешены только при крайне чрезвычайных обстоятельствах.

— Я уже вешу 170 фунтов, — сообщил Вилли. — В целом, потеря составляет 83 фунта, и я назвал бы это чрезвычайными обстоятельствами.

Молчание на другом конце провода. Слышалось только всхлипывание Хейди.

— Ты будешь говорить с ним? Хотя бы попытаешься?

— Если ему разрешат доктора и если он сам захочет говорить со мной. Но Вилли, тебе все это кажется…

— Нет… Мне не кажется!

«Не кричи, ради бога, не делай этого».

Вилли закрыл глаза.

— Ну хорошо, хорошо, — успокаивающе заговорил Хьюстон.

— У тебя навязчивая идея. Так лучше? Все, что я хочу сказать, что эта идея не поможет тебе выздороветь. Фактически, она может быть коренной причиной психоанорексии, если это то, от чего ты страдаешь, как полагает доктор Янт. Вы…

— Хопли, — сказал Вилли. Пот выступил на его лине, и Вилли вытер его платком. Перед его глазами мелькнул образ Хопли… лицо, которое уже не было лицом, а стало рельефной картой ада. Немыслимое воспаление, стекающая жидкость и звук, невыразимый звук, когда он провел ногтями по щеке. Со стороны Хьюстона наступило молчание.

— Поговори с Дунканом Хопли. Он подтвердит…

— Не могу, Вилли. Дункан Хопли покончил жизнь самоубийством два дня тому назад, когда ты находился в клинике Гласмана. Застрелился из служебного револьвера.

Вилли плотно зажмурился и покачнулся. Он чувствовал себя, словно снова пытался закурить. Ему пришлось сильно ущипнуть себя за щеку, чтобы не свалиться в обмороке прямо у телефона.

— Тогда ты знаешь, — сказал он, все еще не открывая глаз. — Ты знаешь или кто-то знает — тот, кто видел его.

— Гранд Лолор видел его, — сказал Хьюстон. — Я звонил ему несколько минут назад.

Гранд Лолор. На мгновение испуганный рассудок Вилли не смог понять, ему показалось, что Хьюстон произнес искаженную версию фразы «гранд жюри». Затем он понял. Гранд Лолор был местным следователем по делам насильственных смертей. Когда Вилли еще был юристом, он тоже пару раз давал показания перед большим жюри.

Такая мысль вызвала бессмысленный приступ хихиканья. Вилли закрыл ладонями нижний конец трубки, надеясь, что Хьюстон не услышит хихиканья; иначе он наверняка поверит в его безумие.

«А ведь тебе бы очень хотелось поверить, что я свихнулся, правда, Майк? Ведь если бы я свихнулся, я начал бы что-то лепетать о маленькой скляночке с ложечкой слоновой кости, никто никогда не поверил бы мне, а? Боже упаси».

И мысль сделала свое дело. Приступ смеха прошел.

— Ты расспросил его?..

— О некоторых деталях, касающихся смерти? После той истории ужасов, которую рассказала мне твоя жена, будь уверен, что я расспросил, — голос Хьюстона медленно стал чопорным, — следует удовольствоваться тем, что, когда он поинтересовался, каким боком это должно касаться меня, я просто повесил трубку.

— Что он сказал?

— Что лицо Хопли действительно воспалено, но ничего похожего на ту картину ужасов, которую ты обрисовал Хейди. Описание Гранда только подтвердило мою мысль, что это одно из тех воспалений, от которых я лечил Дункана еще в 1974 году. Эти вспышки крайне его расстраивали, и не были для меня сюрпризом. Должен заметить, что воспаление сальной железы у взрослых иногда достигает серьезной формы и считается наиболее влияющим на психику заболеванием из всех, которые я знаю.

— Значит, ты полагаешь, что он расстроился тем, как выглядит, и застрелился?

— Да.

— Тогда давай проясним все до конца, — сказал Вилли. — Ты сказал, что у Хопли ординарное воспаление, которое он уже имел в прошлом… но в это же время ты утверждаешь, что он убил себя из-за того, как он выглядел в зеркале. Очень двусмысленный диагноз, Майк.

— Я и не думал утверждать, что к этому привело только воспаление кожи, — сказал Хьюстон, начиная звучать раздраженно. — Самой худшей вещью в отношении проблем является то, что они, как правило, приходят парами, трио, целыми шайками. Никогда по одной. Психиатры имеют самый большой процент самоубийств на 10 тысяч человек, Вилли, но копы от них ненамного отстают. Вероятно, появилась целая комбинация факторов. Последнее воспаление могло явиться той соломинкой, которая переломила спину верблюду.

— Ты не видел его, — угрюмо ответил Вилли. — Это была не соломинка. Это был… мировой торговый центр.

— Он не оставил записки, по которой мы могли бы что-то узнать.

— Христос, — произнес Вилли, проведя рукой по волосам. — Христос!

— Но причины самоубийства Хопли не тема для нашего разговора. Мы ведь говорили о другом?

— Только не я, — пробормотал Вилли. — Только не для меня…

— Мне кажется, что мы должны поговорить о том, что сознание сыграло с тобой, Вилли, злую шутку. Оно завлекло тебя в ловушку. У тебя разыгралось воображение… относительно цыганского проклятия… и когда ты зашел той ночью к Хопли, ты просто увидел то, чего не было, — теперь голос Хьюстона приобрел доверительные нотки, чего раньше в нем не было. — Ты случайно заглянул к нему, а до этого зашел к жене Гари. И все только для того, чтобы немножко взбодриться?

— Нет.

— Ты уверен? Хейди говорит, что ты стал выпивать.

— Если бы это было так, меня бы видела Энди, твоя жена. Ведь так?

Последовала долгая пауза. Потом Хьюстон бесцветно проговорил:

— Это удар ниже пояса, Вилли. Но именно такого замечания я ожидал бы от человека, который пережил сильный стресс…

— Психологический стресс. Апсихо-анорексия. Вы, врачи, напридумывали имен для чего угодно. Но если бы ты видел Хопли. Ты бы… — Вилли остановился, вспомнив пламенеющие прыщи на щеках Хопли, сочащиеся угри, нос, который стал совсем неприметным на фоне жуткого, вулканического пейзажа этого лица.

— Вилли, неужели ты не видишь, что твой разум пытается найти логическое объяснение тому, что с вами происходит. Ты чувствуешь, что виновен в смерти цыганки…

— Проклятие перестало действовать, когда он застрелился, — услышал Вилли свой голос. — Может быть, именно по этому он не выглядел столь уж отвратительно. Это как в фильмах про оборотней, которые мы смотрели в детстве, Майкл. Когда убивают оборотня, он снова превращается в человека!

На смену замешательству, которое он ощутил при известии о смерти Хопли и его более-менее нормального раздражения кожи, пришло возбуждение. Мысли Вилли устремились по новой тропе, исследуя новые вероятности и возможности, отметая предположения. «Куда девается проклятие, когда проклятый наконец получает свое? С таким же успехом можно спросить, куда исчезает последний вздох умирающего. Куда отлетает его душа? Она уходит прочь, прочь, прочь! Может, существует способ, каким его можно отогнать прочь?»

Россингтон — это во-первых. Он отчаянно цепляется за идею, что у него рак кожи, потому что альтернатива намного хуже. Когда умрет Россингтон, не превратится ли он снова?.. — Вилли вдруг понял, что Хьюстон уже давно молчит. А вдалеке на том конце провода слышались всхлипывания, такие неприятные, знакомые… Рыдания? Наверное это Хейди!

— Почему она плачет? — прохрипел Вилли.

— Вилли…

— Дай ей трубку!

— Вилли, если бы ты только слышал себя…

— Дай ей трубку, черт тебя возьми!

— Нет, не дам. Пока ты…

— Слушай, ты, кокаиновый…

— Вилли, перестань!

Хьюстон рявкнул так громко, что на мгновение Вилли убрал трубку подальше от уха. Когда он снова поднес ее к уху, рыдания прекратились.

— А теперь послушай, — сказал Хьюстон. — Таких вещей как оборотни и цыганские проклятия в жизни не существует. Я чувствую себя нелепо, когда говорю тебе об этом.

— Майк, а разве ты не видишь, что в этом и есть часть проблемы? — мягко спросил Вилли. — Разве ты не понимаешь, что этот народ благодаря подобным представлениям сумел не привлечь к себе внимания последние двадцать веков или около того?

— Вилли, если на тебя и наложено проклятие, оно наложено твоим собственным подсознанием. Старый цыган не может проклясть. Но твой собственный разум, маскируясь под старого цыгана, может.

— Меня, Хопли и Россингтона прокляли, — глухо сказал Халлек. — Всех в одно время. Слепцом оказываешься ты, Майкл.

— Это не более чем совпадение. Сколько нам еще ходить хороводом вокруг куста, Вилли? Вернись к Гласману. Дай им помочь тебе. Не своди с ума свою жену.

На мгновение Вилли захотелось поддаться соблазну и сдаться, поверить Хьюстону — разумному и рациональному предложению в его голосе, который звучал утешительно, несмотря на раздражение. Потом он вспомнил Хопли, поворачивающего лампу, и его слова. «Я убил бы его очень медленно. Но пощажу вас, не стану вдаваться в подробности».

— Нет, — тихо сказал Вилли. — Они не смогут помочь мне, Майкл.

Хьюстон тяжело вздохнул.

— Тогда кто сможет? Старый цыган?

— Да, наверное, если я найду его, — ответил Халлек. — Но только наверное. И есть еще один парень, который может мне помочь. Такой же прагматик как и ты.

«Джинелли».

Имя выросло в его сознании, когда он произносил последнюю фразу.

— Но главным образом, я думаю, что должен сам себе помочь.

— Именно об этом я и говорил!

— О… а у меня сложилось впечатление, что ты советовал мне снова отправиться к Гласману.

Хьюстон вздохнул.

— Мне кажется, твой мозг тоже теряет вес. Ты думал, что станет с твоей женой и ребенком? Ты вообще об этом думал?

«Хейди не говорила тебе, чем она занималась, когда я сбил цыганку?» — чуть не выпалил Вилли.

— Вилли?

— Я поговорю об этом с Хейди, — ровно сказал Вилли.

— Но ты не?..

— Я думаю, что ты был прав относительно, по крайней мере, одного.

— Хоть на этом спасибо. И в чем же я был прав?

— Что мы достаточно крутились вокруг одного и того же, — сказал Вилли, вешая трубку.

Но они не говорили об этом.

Вилли попробовал пару раз, но Хейди только качала головой. Ее глаза обвиняюще глядели с белого, застывшего лица. Она ответила только один раз.

Это произошло на третий день после разговора с Хьюстоном, того самого, где она выступала в роли рыдающего аккомпанемента в отдалении. Они как раз заканчивали ужинать. Халлек только что расправился со своей огромной порцией, но не чувствовал ни малейшего аппетита. Но он обнаружил новый тревожный факт: если он ел, то терял меньше веса. Хейди после разговора — спора с Хьюстоном вернулась домой бледной и молчаливой, с распухшим от слез лицом. Крайне расстроенный и удрученный Вилли в тот день пропустил ленч с обедом… а когда взвесился на следующее утро, то увидел, что сбросил пять фунтов, до 167. Он глядел на весы, чувствуя, как в желудке трепыхаются холодные мотыли. «Пять фунтов за один день! Христос!» И с этого раза он не пропустил ни одного обеда.

Сейчас он указывал на свою пустую тарелку.

— Это напоминает тебе анорексию невроза, Хейди? — спросил он. — Напоминает?

— Нет, — неохотно ответила она. — Нет, но…

— Таким же образом я ел весь последний месяц и в прошлом месяце потерял около 60 фунтов. Ты не можешь объяснить, как мое подсознание оказалось способным на такой трюк? Потерять ежедневно около двух фунтов при приблизительном поглощении шести тысяч калорий каждые двадцать четыре часа?

— Я… я не знаю… но Майкл… Майкл говорит…

— Ты не знаешь, и я не знаю, — продолжал Вилли, сердито швырнув салфетку в свою пустую тарелку. Его желудок стонал не в силах вместить такое количество пищи. — И Майкл Хьюстон не знает.

— Но если это проклятие, то почему со мной ничего не происходит? — вдруг завизжала она на мужа, и хотя ее глаза сверкали от ярости, он увидел, как в них скапливаются слезинки.

Уязвленный, испуганный и временно неспособный сдержать себя, Халлек закричал в ответ:

— Потому что он не знал, вот почему! Это единственная причина. Потому что он не знал!

Рыдая, она отодвинула свое кресло от стола, едва не опрокинувшись вместе с ним, и вылетела из-за стола, закрыв руками лицо, словно у нее разыгралась чудовищная головная боль.

— Хейди! — закричал он, вставая так быстро, что опрокинул стул. — Хейди, вернись!

Ее шаги стихли. Он услышал, как хлопнула дверь — дверь не их спальни, а то ли комнаты Линды, то ли спальни для гостей. Халлек был готов поручиться скорее, что дверь спальни для гостей. Он был прав. С того дня Хейди больше не спала с ним.

Та неделя — последняя — носила характер беспорядочного кошмара, для Вилли, по крайней мере, когда он пытался позже вспомнить все подробности. Погода стояла жаркой, воздух удушливым. Даже Фонарный проезд, который всегда казался прохладным, свежим, аккуратным, несколько поблек. Вилли Халлек ел и потел, потел и ел… а его вес продолжал уменьшаться и уменьшаться. В конце недели, когда он в арендованном Ависе выехал по направлению к Мейну, он сбросил еще 11 фунтов. Вес стал 156 фунтов.

В течение этой недели беспрерывно звонили доктора из Гласмана. Беспрерывно звонил Майкл Хьюстон. Хейди глядела на Вилли, курила и ничего не говорила. Когда он захотел позвонить Линде, она сказала мертвым голосом:

— Я бы предпочла, чтобы ты этого не делал.

В пятницу за день до того, как он уехал, снова позвонил Хьюстон. Вилли выслушал новую информацию Хьюстона без особого удивления, с глубоким, тупым ощущением ярости и боли от предательства. Он это предчувствовал. К Хьюстону снова приходила Хейди. Они долго разговаривали и все кончилось слезами. Потом состоялся долгий разговор Хьюстона с тремя Посмешищами из клиники Гласмана. («Абсолютно не о чем беспокоиться, Вилли, всего лишь доверительный, профессиональный разговор»). Они решили, что психиатрическая проверка принесет только пользу.

— Я бы настоятельно рекомендовал, чтобы ты решился на это по доброй воле, — закончил Хьюстон.

— А если я откажусь?

— Хейди имеет юридическое право обратиться за помощью, — осторожно сказал Хьюстон. — Ты понимаешь?

— Понимаю, — ответил Вилли. — Ты говоришь, что ты и Хейди вместе с Тремя Посмешищами из Гласмана сговорились и готовы отправить меня в Участок Солнечной Долины, где основная специальность — плетение корзинок.

— Зачем столь мелодраматично, Вилли? Твоя жена беспокоится о Линде, так же как и о тебе.

— Мы оба беспокоимся о Линде, — отрезал Вилли. — А я еще беспокоюсь о Хейди. Я хочу сказать, что бывают моменты, когда я сердит на нее невероятно, но все равно по-прежнему ее люблю. Поэтому я беспокоюсь. Понимаешь, она в какой-то степени неправильно тебя информировала, Майкл.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Я знаю, что не понимаешь. И я не собираюсь тебе ничего рассказывать. Она бы могла, только я в этом сомневаюсь. Все, что она хочет, это поскорее обо всем забыть. Пусть поговорит с тобой о деталях, которые она пропустила в первом разговоре. Может, тогда ты станешь понимать, что к чему. Скажем просто, ей надо преодолеть свой комплекс вины. Она вместо пачки сигарет в день теперь выкуривает до двух с половиной.

Пауза затянулась… а потом Майкл Хьюстон вернулся на прежний курс.

— Как бы то ни было, Вилли, вы должны понять, что эти тесты отвечают интересам всех заинтересованных лиц.

— До свидания, Майкл, — сказал Вилли и мягко повесил трубку.

Вилли провел остаток дня, парясь в доме, расхаживая взад-вперед и ловя отражения своей новой личности в зеркалах и на полированных поверхностях мебели.

«Мы гораздо сильнее зависим от восприятия своего физического состояния, чем обычно думаем».

В этой мысли он не нашел ничего утешительного.

«То, как мы воспринимаем действительность, гораздо больше зависит от нашего физического состояния, чем мы думаем».

Вот это уже гораздо ближе к существу дела. Когда вы наблюдаете, как исчезает фунт за фунтом ваше тело, словно сложное уравнение, стираемое с доски линия за линией, это заставляет вас задуматься о реальности. Вашей персональной реальности.

Он был толстым — не увесистым, но несколько перегруженным, совершенно жирным, как боров. Потом стал плотным, приблизительно нормальным (если такое состояние вообще существует), затем худощавым. Но теперь его худощавость начинала превращаться… в худобу. Что последует дальше? Очевидно, истощение. А потом — нечто, не способное уложиться в границы его воображения.

Его не слишком беспокоила та возможность, что его могут утащить на «веселую ферму»: такие процедуры требуют времени. Но последний разговор с Хьюстоном ясно показал ему, насколько далеко зашло дело и насколько мала возможность того, чтоб ему поверили — теперь или потом. Он хотел позвонить Кирку Пеншли — тяга была почти непреодолимой, хотя он знал, что Кирк сообщит ему сразу же, как только детективное бюро что-то раскопает.

Вместо этого он набрал один нью-йоркский номер. Имя Ричарда Джинелли никак не могло выскочить у него из головы с самого начала этого дела. Вот теперь было самое время звонить. Просто позвонить, на всякий случай.

— «Три брата», — сказал голос на другом конце линии. — Специальный ассортимент меню на сегодня включает говядину Марсала и нашу собственную версию Феттучине Альфредо.

— Мое имя Вильям Халлек, и я хотел бы говорить с мистером Джинелли, если он сможет уделить мне время.

Через мгновение тихий голос произнес:

— Халлек?

— Да.

В трубке раздался щелчок. Кто-то ругался на итальянском. Кто-то смеялся. Как и все в его нынешней жизни, все это казалось очень далеким. Наконец трубку взяли в руки.

— Вильям! — Вилли снова подумал, что Джинелли был единственной персоной на всем свете, кто называл его полным именем. — Как твои дела, пайзан?

— Я худею.

— Хорошо, — ответил Джинелли. — Ты был чересчур большим мальчиком, Вильям, слишком большим. Сколько ты скинул?

— Двадцать фунтов.

— Хэй! Мои поздравления! Твоему сердцу должно быть большое облегчение. Тяжело приходилось, а? Можешь мне не говорить, я знаю. Чертовы калории никак не хотят отцепляться. У ирландцев, вроде тебя, они все время откладываются на поясе. У нас, итальяшек, они рвут сиденья наших штанов каждый раз, когда мы завязываем шнурки.

— Мне было совсем не трудно похудеть.

— Ну ладно. Пора тебе заглянуть к «Братьям», Вильям. Я устрою тебе мое собственное блюдо. Цыпленок по-неаполитански. Одна порция за присест вернет тебе весь утраченный вес.

— Надо бы поймать тебя на слове, — сказал Вилли, слегка улыбнувшись. Он увидел свое отражение в зеркале кабинета, слишком много зубов засверкало, когда он улыбнулся. Слишком тонкими стали его губы и щеки. Вилли перестал улыбаться.

— Я скучал. Это было слишком давно. А жизнь такая короткая, пайзан. Я говорю, жизнь коротка, верно?

— Да, я тоже так думаю.

Джинелли заговорил тоном ниже.

— Я слышал, у тебя были неприятности в Коннектикуте, — он говорил «Коннектикут», словно это было в Гренландии. — Мне было печально это слышать.

— Как ты об этом узнал? — откровенно испуганно спросил Вилли. В «Репортере» Фэрвью была напечатана небольшая статейка — пристойная, без упоминания имен. Вот и все. Ничего в нью-йоркских газетах.

— Держу ухо у самой земли, — ответил Джинелли.

— У меня возникли дополнительные проблемы, — сказал Вилли, осторожно подбираясь слева. — Они несколько… выходят за рамки легального характера. Женщина — ты слышал о женщине?

— Да. Я все знаю. Она была цыганкой.

— Верно. Ее муж… причинил мне некоторые хлопоты…

— Как его зовут?

— Лемке, кажется. Я собирался сам заняться этим делом, но если не сумею справиться…

— Конечно, конечно. Ты мне позвонишь. Может, я смогу что-нибудь сделать, может — нет. Может, я решу, что мне не захочется. Я хочу сказать, друзья всегда друзья, а дела всегда дела. Ты меня понимаешь?

— Да, понимаю.

— Иногда друзья не мешают делам, а иногда наоборот. Я прав?

— Да.

— Этот парень пытается давить на тебя?

Вилли заколебался.

— Я бы не хотел говорить слишком много сейчас, Ричард. У этого дела слишком специфический характер. Но все же… да, он давит на меня и довольно крепко.

— Вильям, мы должны немедленно поговорить!

Озабоченность в голосе Джинелли появилась внезапно и была отчетливой. Вилли почувствовал, как слезы начали пощипывать ресницы, и резко провел ладонью по щеке.

— Я тебе признателен… очень… в самом деле. Но сначала я хочу попробовать справиться в одиночку. Я даже не знаю, чего бы я хотел от тебя.

— Если захочешь позвонить, Вильям, я всегда возьму трубку. Ладно?

— Ладно. И спасибо, — он поколебался. — Скажи мне. Ричард… ты суеверен?

— Я? Ты спрашиваешь итальянца, суеверен ли он? Меня, который вырос в семье, где вся родня молилась всем святым, о которых ты знаешь, и еще тем, о которых ты никогда не слышал, и покрывала зеркала всякий раз, когда кто-нибудь умирал, тыкала знаком от злого глаза, от всех ворон и черных кошек, которые попадались на дороге? Ты задал мне подобный вопрос?

— Да, — ответил Вилли, слегка улыбнувшись, несмотря на свои чувства. Голос Джинелли, твердый, решительный и абсолютно лишенный, юмора произнес — Я верю только в две вещи, Вильям: оружие и деньги. Вот и все, во что я верю. Можешь меня цитировать. Суеверный? Только не я, пайзан. Ты имел в виду кого-нибудь другого?..

— Хорошо, — ответил Вилли, и его улыбка стала чуть шире Это была первая настоящая улыбка, появившаяся на его лице за последний месяц. Ее было приятно видеть чертовски приятно.

В этот вечер, вскоре после того, как вернулась Хейди, позвонил Пеншли.

— Ваши цыгане заставили нас побегать, — сказал он. — У нас уже набралась куча чеков на тысячу долларов, Вилли. Не пора ли бросить?

— Сначала скажите мне, что вы узнали? — попросил Вилли. Его руки вспотели. И Пеншли начал говорить своим сухим тоном старшего чиновника.

Цыганская орда перекочевала сначала в Грино, городок в тридцати милях от Мэлфорда, потом в Атлборо, в Массачусетсе. В Атлборо один из них был арестован за нарушение спокойствия, а потом скрылся, не внеся залога.

— Произошло примерно следующее, — рассказывал Пеншли. — Один из горожан, типа забияки, потерял десять долларов, делая ставки на Колесе Удачи. Он сказал цыгану, крутившему колесо, что тут пахнет жульничеством и что он свое вернет. Через пару дней он узнал парня, когда тот выходил из магазина. Они перекинулись парой слов и подрались на стоянке автомобилей. Несколько свидетелей заявили, что драку спровоцировал местный житель, столько же подтвердило, что драку начал цыган. Во всяком случае, арестовали цыгана. Когда он не явился в суд, это только порадовало местных копов. Сохранило им стоимость судебного процесса и помогло выдворить цыган из города.

— Сработало все в обычном порядке, верно? — спросил Вилли. Он почему-то был уверен, что арестовали жонглера.

— Да, — согласился Пеншли. — Цыгане знают правило: когда они уходят, копы счастливы. Ни обвинений, ни преследований. Все равно, что удалить соринку из глаза. Пока она там, ты не можешь думать ни о чем другом. Но когда ты проморгаешься и боль уйдет, тебе безразлично, куда делась грязь, верно?

— Соринка, — повторил Вилли. — Новое определение человека.

— Для полиции Атлборо все именно так. Хотите совет, Вилли, или еще поговорим о бедственном положении некоторых национальных меньшинств?

— Давайте дальше.

— Потом цыгане останавливались в Линкольне, Массачусетсе. Они продержались там три дня, прежде чем получили пинок под зад.

— Та же самая группа? Вы уверены?

— Да. Одни и те же машины. У меня есть список регистрационных номеров. В основном машины из Техаса и Делавара. Зачитать?

— Потом. Не сейчас. Продолжайте.

— Дальше немного. Цыгане объявились в Ривере, к северу от Бостона, проторчали там дней пять и двинулись дальше по собственной охоте. Четыре дня в Портсмуте… а потом они исчезли из виду.

— Мы можем снова выйти на их след, если хотите, — сказал Пеншли. — Мы отстали от них только на неделю. В деле участвуют три детектива из Бюро Бартона и они ручаются, что сейчас цыгане где-то в Мэйне. Они двигаются параллельно 95 дороге от Каролины, почти как в цирковом турне. Они, вероятно, хотят обработать туристские зоны южного Мэйна и закончить в Бар-Харбор. Потом, когда спадет наплыв туристов, они отправятся на зиму во Флориду или на Техасское побережье.

— Среди цыган есть старик? — спросил Вилли. — Старик лет восьмидесяти? С жутким носом. Язва, рак или что-то вроде этого?

Шуршание бумаг продолжалось бесконечно.

— Тадеуш Лемке, — спокойно произнес Пеншли. — Отец женщины, которую вы сбили машиной.

— Отец! — воскликнул Вилли. — Это невозможно, Кирк! Женщина была старухой лет семидесяти пяти…

— Тадеушу Лемке сто шесть лет.

Несколько мгновений Вилли вообще не был в состоянии говорить. Его губы шевелились, но это было все. Он напоминал человека, поцеловавшего призрак. Потом он все же сумел заговорить:

— Это невозможно!

— Возраст, которому можно позавидовать, но совсем не невозможный. У нас есть данные на всех — цыгане ведь больше не шляются таборами по Восточной Европе, хотя мне кажется, что некоторые из старших, вроде этого парня, Лемке, хотели бы. У меня для вас полный набор — фотографии, номера социальных страховок, отпечатки пальцев, если вам это требуется. Лемке в разное время заявлял свой возраст 106, 108 и 120, но я предпочел бы поверить в 106, потому что это соответствует социальной страховке, которую смогли раскопать оперативники Бартона. Сюзанна Лемке была его дочерью, никаких сомнений на этот счет нет. И если это чего-то стоит, он зарегистрирован как президент Тадеуш-Компани в разрешении на разные игры, которые он проводит… это означает, что он во главе этого племени или отряда, или как его там называют.

Его дочь? Для Вилли это меняло все. Представьте, что кто-то ударил Линду. Представьте, что кто-то переехал на улице Линду, как дворняжку.

— …записали?

— А-а? — он заставил себя мысленно вернуться к Кирку Пеншли.

— Вы уверены, что не хотите покончить с этим делом? Это обойдется в копеечку, Вилли.

— Пожалуйста, попросите их продолжать. Я позвоню через четыре… нет, через три дня, узнать, обнаружили ли их.

— Нет нужды это делать. Если… когда люди Бартона найдут их, вы узнаете первым.

— Меня не будет в городе, — медленно произнес Вилли.

— Да? — Пеншли постарался произнести это как можно более безразлично. — А где вас можно будет найти?

— Я буду в разъездах, — неопределенно ответил Вилли и сразу повесил трубку. Он сидел совершенно спокойно, только в голове его бушевали вихри мыслей, а его пальцы — его худые пальцы — беспокойно барабанили по краешку стола.

На следующий день часов в десять Хейди отправилась за покупками. Она не заглянула к Вилли сказать, куда она собралась или когда вернется. Эта старая дружеская привычка исчезла. Вилли сидел в своем кабинете, глядя, как Сулдо задом выезжает на улицу. На одно мгновение голова Хейди повернулась, и Вилли показалось, что их взгляды встретились, его испуганный, смятенный и ее — открыто обвиняющий: «Ты заставил меня отослать дочь, ты отказался от профессиональной помощи, в которой нуждаешься. Наши друзья начинают шептаться. Ты очевидно не захотел в одиночестве отправляться в страну Ха-Ха и выбрал меня в сопровождающие… Ладно, но пое…ь тебя, Вилли Халлек. Оставь меня в покое. Гори, если тебе так хочется, но у тебя нет права требовать, чтобы я присоединилась к тебе…»

Просто иллюзия, конечно. Хейди не могла видеть его с такого расстояния. Но иллюзия болезненная.

После того как Сулдо скрылся из виду, Вилли вогнал лист бумаги в свою Оливетти и напечатал: «Дорогая Хейди» на верхушке листа. Это была единственная часть письма, которая далась ему легко. Он печатал одно болезненно рожденное предложение за другим, в паузах опасаясь, что Хейди вернется и застанет его за этим занятием. Наконец Вилли вытащил письмо из печатной машинки и перечитал его.

Дорогая Хейди,

К тому времени, как ты прочитаешь это письмо, я уеду. Я не знаю точно, куда и насколько, но надеюсь, что, когда я вернусь, со всем этим будет покончено. Я имею в виду тот кошмар, в котором мы жили последние дни.

Хейди, Майкл Хьюстон неправ. Неправ во всем. Леда Россингтон действительно рассказала мне, что старый цыган (кстати, его имя Тадеуш Лемке) коснулся Гари, она действительно рассказала мне, что Гари стал покрываться чешуей. А Дункан Хопли действительно был в прыщах… Это все намного хуже, чем ты можешь себе представить.

Хьюстон не решился провести серьезное расследование, последовать за моими логическими рассуждениями. Он отказался связать эту логическую цепь с необъяснимыми происшествиями (утром во мне было 155, теперь уже около 150 фунтов). Он не смеет этого сделать, потому что это собьет его с привычной орбиты. Он скорее предпочтет, чтобы меня на всю жизнь заключили в места тебе известные, нежели всерьез призадуматься о возможности происходящего, как о результате цыганского проклятия. Сама мысль, что такая абсурдная вещь, как проклятие, может существовать вообще, а в особенности в Фэрвью, Коннектикуте. Такая мысль — анафема всему, во что когда-либо веровал Майкл Хьюстон. Его боги живут в склянках, а не в реальном мире.

Но я верю, что где-то, в глубине души, ты также веришь, что это возможно. Я думаю, что часть твоего гнева, направленного против меня прошлой неделей, была обращена против моей настойчивой уверенности, что твое сердце знает правду. Можешь обвинить меня в игре в психиатра-любителя, если хочешь, но я рассуждаю следующим образом: поверить в проклятие — значит поверить в то, что только один из нас был наказан за то, в чем оба сыграли немаловажную роль. Я говорю об увиливании от своей части вины с твоей стороны… и Бог свидетель, Хейди, темной и трусливой частью своей души я понимаю, что раз уж я качусь по этому дьявольскому склону, было бы справедливо, если бы ты покатилась следом… убожество нуждается в компании, и мне кажется, что в каждом из нас засел стопроцентный ублюдок, так крепко запутавшись в нашей лучшей части, что мы никогда не сумеем от него освободиться.

Есть во мне и другая часть, та часть, которая любит тебя, Хейди, и никогда не пожелает тебе никакого вреда. Эта лучшая часть имеет свою интеллигентную, логическую сторону, и вот поэтому я уезжаю. Я должен найти того цыгана, Хейди. Я должен разыскать Тадеуша Лемке и рассказать ему, через что мне довелось пройти за последние шесть недель. Нетрудно обвинить, нетрудно жаждать возмездия. Но если взглянуть на вещи попристальней, начинаешь видеть, как каждое событие переплелось с другим событием, что иногда странные вещи случаются. Никто не хочет считать, что это так, потому что тогда мы не сможем ударить другого, чтобы облегчить собственную боль. Нам придется искать другие способы, а ни один из других способов не явится настолько же простым или настолько удовлетворяющим. Я хочу сказать ему, что не имел злобных намерений. Я хочу попросить его, чтобы он отвратил от меня проклятие… если это в его власти. Но больше всего мне хочется извиниться перед ним. За себя… за тебя… за весь Фэрвью. Теперь я знаю о цыганах намного больше, чем раньше. Можно сказать, у меня открылись глаза. Если Лемке не сможет или не захочет помочь мне, я, по крайней мере, буду знать, что сделал все, что было в моих силах. Тогда я вернусь домой и со спокойной совестью отправлюсь в клинику Гласмана, если ты все еще этого хочешь.

Я не возражаю, если ты покажешь это письмо Майклу Хьюстону или врачам в Гласмане. Я думаю, что они согласятся. То, что я делаю, может оказаться лучшей терапией. Они рассудят: если я делаю это из-за чувства собственной вины, свидание с Лемке станет достаточным искуплением. Или, решат они, вступит в действие несколько других факторов: первое, Лемке рассмеется и скажет, что за всю свою жизнь не сумел наложить ни одного проклятья. Так он разрушит весь фундамент моей мании. А может, Лемке, увидев возможность заработать, солжет и скажет, что действительно проклял меня, а потом назначит цену за какое-нибудь шарлатанское лечение — но врачи будут уверены, что шарлатанский курс лечения от шарлатанского проклятия может оказаться эффективным.

Через Кирка Пеншли я нанял детективов и установил: цыгане сейчас движутся на север. Я надеюсь выйти на их след в Мэйне. Если что-нибудь случится, я дам тебе знать как можно скорее, а пока постараюсь не беспокоить тебя. Но верь, я люблю тебя всем сердцем.

Твой Вилли.

Он положил письмо в конверт, написал на конверте «Хейди» и оставил его на кухонном столе, потом вызвал такси. На ступеньках он ждал такси, все еще надеясь, что Хейди вернется раньше, и они смогут поговорить о том, что он попытался изложить в письме.

Но лишь шлепнувшись на заднее сиденье такси, он признался, что разговор с Хейди вовсе нехорошая идея. Разговоры с Хейди — часть прошлого, часть того времени, когда он жил в мирном городке Фэрвью. Если такие разговоры и ждут его в будущем, то… Если было впереди будущее, то оно лежало за развилкой дорог. Он должен был сделать правильный выбор, прежде чем раствориться в воздухе.

Ночью Вилли остановился в Провиденсе. Он позвонил в контору и продиктовал послание для Кирка Пеншли: не вышлет ли он все имеющиеся фотографии цыган и номера их машин в отель Шератон в Южном Портланде, Мэйн?

Поездка из Фэрвью в Провиденс — сто пятьдесят миль. Вилли был на грани изнеможения. Впервые за неделю он спал без снов. На следующее утро он обнаружил, что в ванне номера нет весов. «Слава богу! — подумал Вилли. — Благодарю хозяев отеля, за эту маленькую любезность».

Вилли быстро оделся, с удивлением услышав свое прерывистое дыхание. В 8.30 он был в пути и вписался в отель Шератон к 18.30. Там его поджидало послание от Пеншли: «Информация добывается, но с трудом. Может занять день или два».

«Великолепно, — подумал Вилли. — Два фунта в день, Кирк, какая малость. Пять дней, и я сброшу всего лишь эквивалент весу пакета муки средних размеров».

Отель оказался круглым зданием, и комната Вилли напоминала своей формой отрезанный кусок круглого пирога. Его перегруженный мозг, который до сих пор справлялся со всем, нашел почти невозможным иметь дело со спальней с острым углом, Вилли подумал, что если форма зала ресторана такая же, лучше ему заказать обед в номер.

Он только вышел из ванной, когда послышался стук официанта. Надев халат, который администрация предусмотрительно снабдила карточкой, вложенной в карман: «Не укради», Халлек открыл дверь… и впервые его посетило неприятное ощущение балаганного уродца. Официант был молодым парнем не более 19 лет, с всклокоченными волосами и впалыми щеками, словно пародия на британских панк-музыкантов. Ничего выдающегося. С отсутствующим видом он посмотрел на Вилли. За каждую смену он видел сотни людей в халатах отеля: может, его заинтересованность слегка изменилась бы, если бы он посмотрел на счет и сосчитал размеры чаевых. Потом глаза официанта слегка расширились в испуге, который выглядел почти ужасом. Выражение лишь на миг промелькнуло у него на лице, потом выражение безучастности снова вернулось. Но Вилли все заметил.

Ужас. Почти ужас.

А выражение испуга осталось — скрытое, но осталось.

Вилли решил, что заметил перемену только потому, что к выражению лица официанта добавился новый элемент — завороженность.

Они оба замерли на мгновение, сплетенные неприятным, не желательным соучастием зеваки и объекта, на который стоило поглазеть. Вилли смутно вспомнил Дункана Хопли, сидящего в уютном домике с выключенным освещением.

— Заносите, — грубо сказал Вилли, прервав слишком свирепо затянувшееся молчание. — Или собираетесь так стоять весь день.

— Извините, — произнес официант. Краска залила его лицо, и Вилли пожалел о своей грубости. Официант не был панк-рокером или каким-то подрастающим преступником, зашедшим в цирк поглазеть на живых крокодилов. Просто студент, подрабатывающий в летнее время. Студент, который удивился при виде настолько худого человека, чья худощавость могла быть, а могла и не быть, результатом какого-то заболевания.

«Старик проклял меня несколькими способами, не одним», — подумал Вилли. Не вина официанта, что Вилли Халлек, в прошлом респектабельный житель Фэрвью, Коннектикут, потерял достаточно веса, чтобы претендовать на статус уродца. Он наградил официанта дополнительным долларом и поскорее спровадил его из номера. Потом он прошел в ванную и взглянул на себя, медленно распахнув полы халата, как любитель стриптиза, практикующийся в уединении своей комнаты. Для начала он свободно завязал халат поясом, открыв большую часть груди. Вполне можно было понять шок официанта, даже ограничиваясь этим. Еще лучше понять молодого человека можно было, распахнув халат.

Все ребра проступали совершенно отчетливо. Ключицы были двумя аккуратными грядами, покрытыми кожей. Скулы выпирали. Грудина была перепутавшимся узлом. Живот — впадиной. Таз мог служить анатомическим пособием.

«Сто фунтов, — думал он. — Вот и все, что требуется, чтобы выманить из кладовки костяного человека. Теперь ты знаешь, что такое тонкая грань между тем, что ты всегда принимал за должное и был уверен в его неизменности и между полным безумием. Если ты когда-нибудь и гадал, теперь ты точно знаешь. Ты пока выглядишь нормально — ну, относительно нормально — в одежде… Но сколько времени пройдет, пока ты начнешь привлекать взгляды, подобные тому, которым одарил тебя официант, даже когда ты будешь полностью одет? Неделя? Две недели?»

У него разболелась голова, и, хотя он раньше чувствовал голод, едва смог приняться за ужин. Он плохо спал и встал рано.

Вилли решил, что Кирк Пеншли и детективы из бюро Бартона правы — цыгане должны двигаться и дальше вдоль побережья. Летом в Мэйне только на побережье наблюдалось оживление из-за наплыва туристов. Туристы усеяли все побережье, привезли с собой доллары, которые им не терпелось вытащить из своих бумажников. Вот где должны быть цыгане — но где точно?

Вилли отметил более пятидесяти прибрежных городов, затем спустился вниз. Бармен был уроженцем Нью-Джерси и знал только об Азбури-Парк, но Вилли нашел официантку, которая прожила в Мэйне всю жизнь, была знакома с побережьем и любила о нем рассказывать.

— Я ищу некоторых людей и уверен, что они должны остановиться в прибрежном городке, но не в шикарном, а скорее в… э…

— В оживленном. Но с туристами среднего достатка?

Вилли кивнул.

Официантка просмотрела его список.

— Очард Бич, — сказала она. — Это самый живой из них. Там до самого Дня Труда[1] все так и бурлит. Ваших друзей там даже не заметят, если только у них не по три головы у каждого.

— А еще где?

— Ну… большинство городков на берегу летом становятся шумными. Возьмите к примеру Бар Харбор. Каждый, кто о нем слышал, представляет себе шикарный курорт, респектабельный, где богатые люди разъезжают в Роллс-Ройсах…

— На самом деле это не так?

— Да. Французский Залив, может быть, но не Бар Харбор. Зимой это просто вымерший городок, где прибытие парома становится самым увлекательным событием за весь день. А летом Бар Харбор сходит с ума. Это как Форт Лодердэйл во время военных каникул — полно зевак, чудаков и престарелых хиппи на пенсии. Вы можете зайти на территорию городка, глубоко вздохнуть и забалдеть от наркоты, если ветер дует в вашу сторону. Все городки в вашем списке таковы. Разве Дак-Хабор чуть переплюнул остальные. Вы понимаете?

— Да, — отозвался Вилли, улыбнувшись.

— Раньше я часто приезжала туда в июле или августе, но не теперь. Теперь я стала слишком старой.

Улыбка Вилли стала задумчивой. Официантка выглядела на все свои двадцать три года. Вилли дал ей пять долларов, и она пожелала ему приятного лета и успеха в поисках друзей. Вилли кивнул, но впервые его уверенность в успехе поколебалась.

— Вы не обидитесь за совет, мистер?

— Вовсе нет, — ответил Вилли, думая, что сейчас она присоветует, откуда лучше начать поиски, а это он уже сам решил.

— Вам следует чуть поправиться, — сказала девушка. — Ешьте побольше мучного. Так сказала бы моя мать. Побольше мучного. Вам нужно поправиться на несколько фунтов.

Бумажный конверт с фотографией и сведениями о машинах прибыл на третий день пребывания Вилли в Портланде. Халлек медленно перебрал фотографии, разглядывая каждую. Здесь был и молодой парень, жонглировавший булавами; его фамилия тоже была Лемке. С бескомпромиссной открытостью взирал он в объектив, готовый как на дружбу и добрые отношения, так и на вражду и ненависть. Здесь была хорошенькая молодая девушка, которая стреляла по мишеням — и да, она выглядела не менее красивой, чем запомнил ее Вилли на лугу в тот день. Анджелина Лемке. Он положил рядом их фотографии. Брат и сестра. Внуки Сюзанны Лемке? Правнуки Тадеуша Лемке? Пожилой человек в комбинезоне — Ричард Кроскилл. Еще Кроскиллы. Станчфилды. Стабберды. Еще Лемке. И потом… почти в самом конце…

Это был он. Глаза, пойманные в двойную сеточку морщин — темные и уверенные, полные ясного понимания. На голову был натянут платок, повязанный узлом на правом ухе. Сигарета воткнута в глубоко потрескавшиеся губы. Нос был влажным, раскрытым ужасом, гнойным и жутким.

Вилли глядел на фотографию словно загипнотизированный. Было что-то знакомое в облике цыгана, существовала какая-то связь, в которую Вилли не мог провести параллели. Потом он понял. Тадеуш Лемке напомнил ему фото стариков в рекламах сыра из кислого молока Даннона, стариков из Грузии, которые курили сигареты без фильтра, пили водку, от которой разламывался череп, и жили до 130, 150 лет. Потом всплыла строчка из песни Джерри Волкера: «Он посмотрел на меня глазами времени…»

Да. Вот что увидел в лице Тадеуша Лемке Вилли Халлек. В глазах старого цыгана Халлек увидел глубокое знание, в котором век двадцатый представал всего лишь тенью. И тут Вилли задрожал.

Той ночью, когда он встал на весы в ванной, примыкающей к его клинообразной спальне, его вес был 137 фунтов.

«Очард Бич, — сказала официантка. — Это самый живой из них». Клерк в приемной согласился, как и девушка в будке «Справки для туристов» подтвердила это, хотя и отказалась выразиться столь откровенно. Вилли повернул арендованную машину к Очард Бич, городку, который лежал в 18 милях южнее. Машины на трассе уткнулись бамперами друг в друга в миле от пляжа, передвигаясь почти ползком. Большинство машин на этом параде носило канадские регистрационные номера. Многие из них были вернувшимися в строй ветеранами, настолько огромными, что вполне могли бы пригодиться для перевозки целых футбольных команд. Основная масса людей, как заметил Вилли, и в едва ползущих машинах и на обочине, была одета только-только в пределах, разрешенных законом, а иногда и того меньше. Вилли видел массу ниточных бикини, плотно облегающих купальных плавок — выставка блестящей от крема плоти.

Сам Вилли был одет в синие джинсы, белую рубашку с распахнутым воротом и спортивную куртку. Он сидел за рулем и потел, несмотря на работающий во всю мощь кондиционер. Но он не забыл того взгляда, который бросил на него официант. Вилли был настолько раздет, насколько мог себе позволить, даже если он окончит день в тапочках, насквозь мокрых от пота. Ползущий поток пересек пустырь, потом начал извиваться среди летних домиков, прижатых друг к другу, плечом к плечу, бедром к бедру. Полуголые люди сидели на газонах перед домиками, кушали, читали или просто разглядывали бесконечный поток транспорта.

«Боже, — подумал Вилли, — как они в состоянии выносить выхлопные газы. Наверное, именно загазованность напоминает им о доме?»

Домики уступили место мотелям с вывесками, говорившими: «Здесь говорят по-французски», «Канадская валюта в размере до 250 $», «Три минуты до океана».

Мотели уступили место торговому центру, который состоял в основном из фотомагазинов, лавок сувениров и ларьков порнографических изданий. Пешеходами была полуголая молодежь, некоторые держались за руки, некоторые глазели в пыльные витрины с полным отсутствием интереса, иные катались на скейте, прокладывая извилистый путь между прогуливающимися с видом томной скуки. Завороженным, отчаявшимся взглядом Вилли Халлек следил за толстыми. Все они казались ему толстыми — даже подростки, катающиеся на скейте, и все что-то ели. Пиццу там, картофельные хлопья из пакетика здесь. Он увидел толстяка в незаправленной белой рубашке и широких зеленых шортах, пожирающего сосиску длиной в фут. Между пухлых пальцев он держал еще пару сосисок, и Вилли он показался фокусником на сцене, демонстрирующим публике предметы, которые вскоре исчезнут.

Следующей стала зона аттракционов. Гигантская американская горка затмила небо. Карусель с ладьями викингов раскручивала визжащих пассажиров, то подбрасывая их к небу, то швыряя до земли. Звенели звонки и вокруг вспыхивали фонари, справа от Вилли подростки устроили гонки в миниатюрных электромобилях. Сразу за аркадой целовались парень с девушкой. Ее руки обвили его шею. Одна рука ухватила девушку за ягодицы, а в другой он держал банку «Будвайзеров».

— Да, — прошептал про себя Вилли. — Это, должно быть, то самое место.

Вилли припарковал машину на автостоянке, заплатил служителю семнадцать долларов за полдня, переложил бумажник из кармана джинсов во внутренний карман куртки и отправился на поиски.

Сначала он думал, что потеря веса резко увеличилась. Все его разглядывали. Но потом рациональная часть его рассудка подсказала: все из-за одежды, а не из-за того, какой он под одеждой.

«Точно также люди станут глазеть на тебя, если в октябре ты тут появишься в одних плавках, Вилли. А пока здесь и без тебя есть достаточно того, на что посмотреть».

И это несомненно было верно. Вилли увидел толстую женщину в черном бикини, с блестящей от масла загорелой кожей. Ее живот выступил далеко вперед, а переливы мышц бедер выглядели почти мифически и странным образом возбуждали. Она двигалась по белому пляжу как океанский лайнер, поигрывая волнообразно перекатывающимися ягодицами. Вилли видел гротескно-толстого пуделя с подстриженной на лето шерстью. Язык собаки — скорее серый, чем розовый, вывалился из пасти. Вилли видел две уличные драки и еще, как чайка с мертвыми глазами спикировала и выхватила пончик из кулачка младенца в коляске.

А за всем этим лежал мертвенно-белый полумесяц пляжа. Но сейчас его белизну почти полностью скрыли загорающие. Пляж и море за ним выглядели обедненными, уменьшенными эротической пульсацией подступов к ним — гулом людей, на чьих руках, губах и щеках засыхала пища, криками торговцев («Отгадайте свой вес! — услышал Вилли откуда-то слева. — Если я ошибусь больше чем на пять фунтов, вы заработаете доллар!»), хриплой рок-музыкой, выплескивающейся из баров.

Вилли вдруг охватило чувство нереальности. Имена: Хейди, Пеншли, Линда, Хьюстон — зазвучали для него тонко и фальшиво, как имена, придуманные для плохого рассказа в последний момент. Звуки стали доноситься будто издалека, как пересекающие огромный пустой зал.

«Ты уже готов для солнечного удара, мой друг? — спросил внутренний голос. — Смешно, но ведь у тебя никогда еще не было солнечного удара. Я так думаю, что когда ты скинешь 120 фунтов, это подействует. Сейчас тебе приходится избегать солнца, иначе ты преждевременно очутишься в приемной палате больницы».

— Хорошо, уговорили, — пробормотал Вилли, и проходивший рядом парнишка, жующий соломинку, повернулся и окинул его внимательным взглядом. Впереди Вилли увидел бар с названием «Семь морей». К дверям было прикреплено две таблички. «Прохладно, как на льду», — говорила одна и «Незабываемый часок», — манила другая.

Вилли вошел.

«Семь морей» был не только прохладен, как лед, он был благословенно тих. На музыкальном автомате была приклеена записка: «Какая-то жопа пнула меня ногой прошлой ночью, поэтому сейчас я не работаю». Внизу был приписан французский перевод. Но Вилли показалось, что пожелтевшая от старости записка и пыль на автомате могли перенести упомянутую «прошлую ночь» на много лет назад. В баре было несколько посетителей, в основном пожилые люди, одетые точно так же как Вилли — скорее для улицы, чем для пляжа. Некоторые играли в карты, почти все были в шляпах.

— Чем могу?.. — спросил подскочивший официант.

— Пиво, пожалуйста.

— Хорошо.

Вилли медленно пил пиво, наблюдая за водоворотом людей за окнами, прислушиваясь к разговорам стариков. Он почувствовал, как часть его силы, часть чувства реальности начинает возвращаться.

Бармен вернулся.

— Еще разок?

— Пожалуйста. И я бы хотел перекинуться с вами парой слов, если у вас найдется время.

— О чем?

— О людях, которые могли бы находиться здесь.

— Где здесь? В «Морях»?

— Нет, в Очард Бич.

Бармен рассмеялся.

— Насколько мне известно, все в Мэйне и пол-Канады хоть раз за лето побывают здесь.

— Меня интересуют цыгане.

Бармен хмыкнул и поставил перед Вилли новую бутылку пива.

— Хотите сказать, кочующее племя. Все, кто приезжает в Очард летом — кочевники. Мой бар — другое дело. Большинство из моих клиентов живут тут круглый год. Люди вон там, — он взмахнул рукой, едва удостоив их движением кисти, — пришлые. Как и вы, мистер.

Вилли аккуратно налил пива в свой стакан и положил перед барменом десятидолларовую бумажку.

— Мне кажется, мы не поняли друг друга. Я говорю о настоящих, подлинных цыганах, а не туристах или приезжающих на лето.

— Настоящих… Тогда вы имеете в виду тех парней, что стояли лагерем у Соляного Ручья.

Сердце Вилли усиленно заколотилось.

— Может, показать вам фотографии?

— Нет, толку не будет. Я сам их не видел, — он посмотрел на десятку и позвал: — Лон! Лонни! Подойди на минутку.

Один из стариков, сидящих у окна, поднялся и, шаркая, подошел к бару. Он носил серые полотняные брюки и белую рубашку, которая была слишком велика, и короткополую шляпу. Усталое лицо, но живые глаза.

— Это — Лон Эндерс, — объяснил бармен. — Он живет на западной окраине, в той же стороне, что и Соляной Ручей. Лон знает обо всем, что происходит в Очарде.

— Меня зовут Вилли Халлек.

— Приятно встретиться, — сказал Лон Эндерс шелестящим голосом и присел на стул рядом с Вилли. Он не совсем присел, Вилли показалось, что его колени застопорило в тот момент, когда его ягодицы нависли над сиденьем.

— Не захотите выпить пива? — спросил Вилли.

— Не могу, — прошуршал бумажный голос, и Вилли слегка отвернул голову, чтобы избежать приторного запаха его дыхания. — Уже выпил одну сегодня. Доктор говорит, что больше нельзя. Кишки не выдержат. Если бы я был машиной, меня уже давно отправили бы на свалку.

— О, — неловко протянул Вилли.

Бармен отвернулся от них и начал загружать стаканы для пива в мойку. Эндерс взглянул на десятидолларовую бумажку, потом на Вилли.

Халлек опять принялся объяснять, пока Эндерс устало и мечтательно разглядывал затененную часть «Семи морей» и прислушивался к перезвону колокольчатой аркады по соседству. Звуки сновидений.

— Они были здесь, — наконец заговорил он, когда Вилли закончил. — Они были здесь, верно. До этого цыгане не появлялись у нас лет семь или больше. А эта шайка лет двадцать не показывалась.

Рука Вилли сжала бокал с пивом, и он, только напрягшись изо всех сил, сумел ослабить хватку, чтобы не разбить его. Осторожно поставил он бокал на стойку.

— Когда? Вы уверены? Куда они могли направиться дальше?.. Может, вы?.. — Эндерс поднял руку. Она была белой, словно рука утопленника, вытащенного из колодца, и показалась Вилли матово-прозрачной.

— Полегче, мой друг, — заговорил он шепотом. — Я расскажу вам, что знаю.

Вилли стоило больших усилий заставить себя молчать и ждать.

— Я заберу десятку, потому что вы похожи на того, кто может это себе позволить, друг мой, — пролепетал Эндерс. Он убрал деньги в карман рубашки, потом сунул большой и указательный пальцы левой руки в рот, чтобы поправить верхнюю челюсть. — Но говорить я буду бесплатно. Черт, когда вы состаритесь, то обнаружите, что нужно платить за то, чтобы вас послушали… Попросите Тимми дать мне стакан холодной воды. Выходит, что даже одного пива много — оно выжигает остатки моего желудка, уж больно оно свирепое. Но человеку трудно отказаться от былых удовольствий, даже если теперь они совсем уж и не удовольствия…

Вилли позвал бармена, и тот принес Эндерсу воды со льдом.

— Ты в порядке, Лон? — спросил он, ставя стакан.

— Бывало лучше, бывало хуже, — прошептал Лон, берясь за стакан. На мгновение Вилли показалось, что стакан окажется для него слишком тяжел, но старик все же сумел поднести его ко рту, хотя и расплескал немного по дороге.

— Ты хочешь разговаривать с этим парнем? — спросил Тимми. Холодная вода как будто приободрила Эндерса. Он поставил стакан, поглядел на Вилли, потом обратно на бармена. — Думаю, ты должен с ним поговорить, — сказал он. — Парень пока выглядит не так уж плохо, но, по-моему, у него что-то случилось…

Эндерс жил в маленькой колонии престарелых у Скалистой дороги. Он сказал, что это место — часть «настоящего Старого Очарда — того, который толпа обходит вниманием». Эндерс знал всех, кто был связан с летним карнавалом, в который Очард превращался: торговцев, рабочих, продавцов сувениров, пиротехников, владельцев аттракционов, проституток и сутенеров. Большую их часть он знал десятилетиями. Они возвращались каждый год на лето, как мигрирующие птицы, или жили здесь круглый год в ожидании сезона. Они сформировали устойчивую, в основном дружелюбную компанию, которую никогда не замечали приехавшие на лето.

Он еще знал большую часть тех, кого бармен называл пришлыми. Они появлялись на неделю-другую, делали свои дела в охваченном летней лихорадкой городке и двигались дальше.

— И вы их всех помните? — с сомнением спросил Вилли.

— Я бы не запомнил, если бы они менялись из года в год, — прошептал Эндерс. — Но это не в их привычках. Все пришлые регулярно появляются здесь, но у них свои законы. Допустим, один парень продает хулахупы с рук в 57 году. Вы снова видите его в 60 году, продающим дорогие часы по три доллара за штуку. Его волосы могут быть черными вместо светлых, поэтому он уверен, что люди не узнают его. И я так думаю, что летние приезжие его действительно не узнают, даже если они и были тут в 57-м, поэтому снова приходят к нему и выкладывают доллары. Но мы-то его знаем. Мы узнаем кочевников. Ничего не меняется, кроме их товара, и то, что они продают, всегда чуть за чертой закона.

— Продавцы наркотиков?

— Здесь иначе. Их слишком много. Они либо попадают в тюрьму, либо вымирают. А шлюхи слишком быстро стареют, чтобы хотеть их помнить. Но вы хотели поговорить о цыганах. Думаю, это самые старые кочевники из всех, если покопаться в памяти.

Вилли вынул конверт с фотографиями из кармана куртки и положил их на стойку одну за другой, как раскладывают карты в покере: Джина Лемке, Самюэль Лемке, Ричард Кроскилл, Маура Старберд… Тадеуш Лемке.

— А! — старик резко вздохнул, когда Вилли выложил последнюю фотографию, а потом заговорил, обращаясь прямо к фотографии, отчего по коже Вилли пошли мурашки: — Тедди, старый ты бл…н!

Он поднял глаза на Вилли и улыбнулся, но Вилли не был одурачен — старик был напуган.

— Думаю, что это был он. Я не видел его — только тень в темноте недели три назад. Но я подумал… нет, я знал…

Он опять поднес стакан с водой ко рту, пролив больше чем в первый раз, и в этот раз прямо на рубашку, потом поперхнулся ледяной водой.

Бармен придвинулся к ним и поглядел на Вилли враждебным взглядом. Эндерс отсутствующе поднял руку, показывая, что он в полном порядке. Тимми снова занялся мойкой. Эндерс перевернул фотографию Тадеуша Лемке, на оборотной стороне было написано: «Фото снято в Атлборо, Масс, середина мая 1983 года».

— А он ни на день не постарел с того дня, когда я видел его с дружками в 1963 году, — закончил Эндерс.

Они разбили лагерь за Соляной Хибарой Херка у 27-й дороги. Стояли там четыре дня и четыре ночи. На пятое утро они просто исчезли. Скалистая дорога проходила неподалеку, и Эндерс сказал, что на второй вечер (на следующий день после их приезда) он прошагал полмили (Вилли было трудно представить, как этот человек может прошагать квартал, но он ничего не сказал), чтобы поглядеть на цыган, потому что они напоминали ему старые дни, когда человек мог еще делать свой бизнес, если у него что-то было в голове, а Закон стоял в стороне и не вмешивался.

— Я постоял немного возле дороги, — рассказывал Эндерс. — Это было обычное цыганское диковинное сборище — чем больше вещи меняются, тем больше они остаются прежними. Раньше это были одни палатки, а теперь фургоны, трейлеры, но то, что происходит внутри, остается прежним. Женщины предсказывают будущее. Две-три женщины продают порошки для дам… двое-трое мужчин — порошки для мужчин. Я думаю, они остались бы дольше, но я слышал, что они собирались организовать собачьи бои для каких-то богатых бездельников, а копы это учуяли.

— Собачьи бои!

— Люди любят ставить деньги, мой друг, а кочующее племя всегда готово организовать то, на что можно поставить, — это одна из вещей, для которых они и существуют Собаки или петухи со стальными шпорами или даже два парня с острыми ножами, больше похожими на мечи, каждый из них закусывает кончик платка, и тот, кто выпустит свой кончик из зубов первым, тот и проиграл. Это цыгане называют честной схваткой.

Эндерс поглядел на себя в зеркало за стойкой бара — на себя и сквозь себя.

— Все было, как в старые дни, — мечтательно произнес он. — Я чувствовал, как они готовят мясо, своим особым способом, и зеленый перец, и то оливковое масло, которое им нравится, которое кажется прогорклым, когда раскрываешь банку, и сладким, когда на нем готовишь. Я слышал, как они говорят на своем забавном языке, и это тук-тук-тук, когда они бросали ножи в доску. Кто-то там пек хлеб старым способом, на горячих камнях… Все было, как прежде, только я уже не был прежним. Я был напуган. Ну, цыгане меня всегда немного пугали… разница в том, что прежде я все-таки подошел бы к ним. Черт, я все-таки белый человек, правда? В прежние времена я подошел бы прямо к их костру и купил бы выпить или самокрутку — не из-за того, что я хотел бы выпить или покурить марихуаны, а просто, чтобы поглазеть вокруг. Но прежние дни состарили меня, а когда пугается старик, он не ходит без оглядки, как в те времена, когда он только учится бриться. Поэтому я просто постоял там в темноте, наблюдая, как они расхаживают перед своим костром, слушая, как они разговаривают и смеются и пробуют свою пищу. А потом открылась задняя дверь одного фургона — на нем был рисунок женщины и белой лошади с рогом, торчащим из головы… как она там называется?..

— Козерог, — подсказал Вилли, и его голос, казалось, исходил откуда-то из глубины тела. Он отлично знал этот фургон. Он видел его в первый день приезда цыган на общественном лугу Фэрвью.

— И оттуда кто-то вышел, — продолжал Эндерс. — Только тень, тлеющий кончик сигареты… но я знал, кто это был, — он указал пальцем на фото старика с головой, повязанной платком. — Он. Ваш знакомый.

— Вы уверены?

— Он глубоко затянулся, и я увидел… это. — Эндерс указал на то, что осталось от носа Лемке, но не коснулся глянцевой поверхности, словно прикосновение могло грозить заражением.

— Вы говорили с ним?

— Нет, — сказал Эндерс. — Но он говорил со мной. Я стоял в темноте. Клянусь господом, он даже не глядел в мою сторону, просто сказал: «Скучаешь по своей жене Флеш, а? Ничего, скоро ты будешь рядом с ней». А потом выбросил окурок и пошел к костру. Я увидел, как блеснула серьга в его ухе в свете костра, и это — все, — он вытер капельки воды с подбородка и взглянул на Вилли. — Меня прозвали Флешем, когда я работал на пирсе в 50-х, мой друг. С тех пор никто не звал меня этим именем. Я стоял в темноте, но он увидел меня и назвал старым именем… цыгане сказали бы, тайным именем, так мне кажется. Стоит серьезно поразмыслить, когда цыгане знают твое секретное имя.

— Думаете? — спросил Вилли, обращаясь скорее к себе самому.

Снова подошел Тимми-бармен. В этот раз он заговорил с Вилли почти сердечно… как будто Лона Эндерса рядом и вовсе не было:

— Он заработал свою десятку, приятель? Оставьте его в покое. Он нездоров, а беседа с вами, похоже, здоровья ему не прибавляет.

— Я в порядке, Тимми, — сказал ему Эндерс.

Томми не посмотрел на него, он продолжал смотреть на Вилли.

— Я хочу, чтобы вы шли своей дорогой, — сказал он Вилли тем же рассудительным, почти добродушным тоном. — Мне не нравится ваш вид. Вы напоминаете мне дурное происшествие, которое ищет, где бы ему приключиться. Ваше пиво бесплатно. Только уходите.

Вилли посмотрел на бармена испуганно и несколько приниженно.

— Ладно, — сказал он. — Всего один вопрос, и меня здесь нет. — Он повернулся к Эндерсу. — Куда они направились?

— Я не знаю, — сразу ответил тот. — Цыгане не оставляют адресов, мой друг.

Плечи Вилли поникли.

— Но я уже был на ногах, когда они отъезжали на следующее утро. Я теперь совсем дерьмово сплю, а большинство их машин к тому же не позаботилось о глушителях. Я видел, как они выехали на 27 магистраль и повернули к северу. Моя отгадка будет… Рокленд, — старик глубоко вздохнул, и Вилли озабоченно склонился к нему. — Рокленд или Бутбэй Харбор. Да. И это все, что я знаю, мой друг, не говоря о том, что, когда старик назвал меня Флешем, когда он назвал меня моим тайным именем, я описался, замочив штанину и левую теннисную туфлю, — и Лон Эндерс неожиданно заплакал.

— Мистер, вы что, не уходите? — спросил Тимми.

— Уже иду, — вздохнул Вилли и пошел, задержавшись только на миг, коснувшись хрупкого, почти воздушного плеча старика.

Солнце ударило словно молот. Наступил полдень, солнце перекатило в западную часть неба, и когда Вилли поглядел налево, он увидел собственную тень, костлявую, как детский рисунок человечка, нарисованный на горячем белом песке.

Вилли набрал код: 203.

«Стоит серьезно призадуматься, если цыгане знают твое тайное имя».

Он набрал: 555.

«Мне не нравится ваш вид. Я хочу, чтобы вы пошли своей дорогой».

Он набрал: 923. Услышал, как зазвонил телефон дома, в Жирном Городе.

«Вы напоминаете мне дурное происшествие, которое ищет, где бы ему приключиться…»

— Привет? — голос ожидающий и немного запыхавшийся, он принадлежал не Хейди, а Линде. Лежа на постели в своем клиновидном номере, Вилли прикрыл глаза, когда их защемило от слез. Он увидел ее ясно, как в тот день, когда вел ее по Фонарному проезду и говорил ей о наезде, вспомнил ее старые шорты и длинные, жеребячьи ноги.

«Что ты можешь рассказать ей, Вилли? Как ты провел день на пляже, исходя потом, что обед твой состоял из двух кружек пива, и несмотря на обильный ужин, коронным номером которого был не один, а два бифштекса, ты потерял сегодня три фунта вместо обычных двух?»

— Алло!

«Что ты — дурное происшествие, которое ищет, где бы ему приключиться? Что тебе жаль, что приходилось лгать, но ведь все родители это делают».

— Алло! Кто там? Это ты, Бобби?

Все еще не раскрывая глаз, Вилли сказал:

— Это отец, Линда.

— Папочка?

— Милая, я не могу говорить, — сказал он. «Потому что чуть не плачу». — Я все еще теряю вес, но я вышел на след Лемке. Передай это матери. Передай, что я вышел на след Лемке. Ты запомнила?

— Папочка, пожалуйста, приезжай домой! — она плакала. Рука Вилли побелела на телефоне.

— Я соскучился по тебе, но когда я вернусь домой, мы больше никогда не расстанемся.

Смутно он услышал голос Хейди:

— Лин? Это отец?

— Я люблю тебя, куколка, — проговорил Вилли. — И я люблю маму.

— Папочка… — мешанина мелких звуков. Потом в трубке раздался голос Хейди:

— Вилли? Вилли, пожалуйста, прекрати это и вернись к нам.

Вилли осторожно повесил трубку, перевернулся на постели и положил лицо на скрещенные руки.

Он выписался из «Шератона» на следующее утро и отправился на север по длинной прибрежной магистрали, которая начиналась в Форте Кэй в Мэйне и оканчивалась в Кэй Вест, во Флориде. Рокланд или Бутбэй Харбор сказал старик в «Семи морях», но Вилли не собирался упускать ни одного шанса. Он останавливался у каждой второй заправочной станции на дороге; он останавливался у универсамов, перед которыми на складных стульях сидели старички, жующие зубочистки или спички. Он показывал фотографии каждому, кто соглашался взглянуть; он разменял два стодолларовых дорожных чека на двудолларовые купюры и раздавал их как чаевые, словно человек, привлекающий к радиошоу сомнительного качества. Четыре фотографии он показывал чаще других: фотографии девушки, Джины, с чистой оливковой кожей и темными, зовущими глазами; переделанный из катафалка фургон; грузовичок-фольксваген с женщиной и козерогом на борту и портрет Тадеуша Лемке.

Как и Лон Эндерс, люди не хотели разглядывать последнюю фотографию или притрагиваться к ней. Но все были готовы помочь, и Вилли Халлек без затруднений шел по следам цыган вдоль побережья. Не из-за номеров других штатов (летом в Мэйне можно увидеть множество машин со всех концов страны; они двигались, почти упираясь бамперами в соседей), сам живописный вид цыган, рисунки на бортах машин привлекали внимание. Большинство людей, с которыми говорил Вилли, утверждало, что женщины и дети цыган воровали вещи, но никто не мог сказать определенно, что именно украдено, и ни один, как установил Вилли, не вызвал копов в связи с этими предполагаемыми кражами. Чаще всего вспоминали цыгана с гниющим носом — если они видели его, то запоминали лучше остальных.

Сидя с Лоном Эндерсом в «Семи морях», Вилли отставал от цыган на три недели. Владелец бензозаправочной «Скоростное обслуживание у Боба» не мог припомнить день, когда цыгане заправляли у него свои машины, одну за другой. Они только воняли «как индейцы». Вилли подумал, что Боб сам отдает переспевшим запашком, но решил, что такое замечание было бы неблагоразумие. Студент, подрабатывающий в пивной, напротив Боба, смог точнее указать день — это было 2 июня, его день рождения, и он очень расстраивался, что приходилось работать. Вилли говорил с ними 20 июня, то есть отставал на 18 дней. Цыгане пытались найти место для стоянки севернее Бранвика, но их отправили дальше. 4 июня они остановились в Бутбэй Харбор. Не на самом берегу, конечно, но смогли найти фермера, который сдал им скошенный луг за 20 долларов в день.

Они задержались там только на три дня — летний сезон только начинался, и урожай был очевидно не очень богатым. Фермера звали Валбурн. Когда Вилли показал ему фото Тадеуша Лемке, тот кивнул головой и перекрестился, быстро и (Вилли в этом был уверен) бессознательно.

— Я еще не встречал старика, который был бы так резв, как этот, и я видел, как он нес охапку дров, которая была бы не по силам моим сыновьям, — Валбурн поколебался и добавил: — Он не понравился мне. И не только из-за своего носа. Черт, мой дед имел рак кожи и прежде чем сойти в могилу, рак прогрыз в его щеке дыру, размером с пепельницу. Туда можно было заглядывать и видеть, что дед пережевывает. Конечно, нам это не нравилось, но мы все равно любили деда… вы понимаете, что я хочу сказать. — Вилли кивнул. — Но этот… мне он не понравился. Я подумал, что он смахивает на душегуба.

Вилли уже хотел спросить перевод этого нового американизма, но потом решил, что душегуб, везде душегуб. Перевод читался в глазах Валбурна.

— Он и есть душегуб, — сказал Вилли с полной откровенностью.

— Я уже подумывал, не отправить ли их дальше. 20 долларов за ночь, если не считать уборку мусора после них — вполне приличная плата, но моя жена боялась их, да и я сам побаивался. Поэтому я пошел к Лемке тем же утром сказать, чтоб они убирались, прежде чем я перетрушу окончательно. Но они уже укатили. Облегчили мне задачу.

— Они поехали дальше на север?

— Точно. Я стоял на вершине того холма, — он указал, — и видел, как они свернули на шоссе. Я смотрел, пока они не скрылись с глаз долой, и очень обрадовался, когда их не стало.

— Да. Ручаюсь, что обрадовались.

Валбурн бросил на Вилли оценивающий, довольно критический взгляд.

— Не хотите ли пройти в дом выпить стакан сливок, мистер? Вы нехорошо выглядите.

— Спасибо, но мне нужно добраться до Совиной Головы до захода солнца, если смогу.

— Разыскиваете его?

— Да.

— Что ж, если найдете, надеюсь, он не сожрет вас, мистер, потому что мне он показался голодным…

Вилли говорил с Валбурном 21-го — в первый день официального лета, хотя дороги уже задыхались от туристов. Вилли пришлось проехать в глубь материка до Типскота, прежде чем ему удалось найти мотель со свободным номером. А ведь цыгане выкатились из Бутбэй Харбор утром 8-го.

Разрыв сократился до тринадцати дней.

Вилли провел два плохих дня. Ему казалось, что цыгане провалились под землю. Их не видели ни в Совиной Голове, ни в Рокланде, хотя оба города были забиты туристами. На заправочных станциях и придорожных кафе глядели на фотографии и качали головами.

Угрюмо борясь с желанием выблевать драгоценные калории за борт — он никогда хорошо море не переносил, Вилли на пароме перебрался из Совиной Головы в Виналхавен, но цыган там не было.

Вечером 23-го он позвонил Кирку Пеншли, надеясь на свежую информацию, и когда Кирк снял трубку, послышался интересный двойной щелчок, как раз в тот момент, когда Кирк спросил:

— Как дела, Вилли? Где вы пропадаете?

Вилли быстро покрылся потом и повесил трубку. Он снимал номер в отеле Рокланда и знал, что вероятно больше не сможет найти свободного номера до Вангора, но сразу решил ехать дальше, даже если придется провести ночь посреди пастбища. Двойной щелчок. Ему совсем не понравился двойной щелчок. Такой щелчок можно услышать, когда линия прослушивается или используется оборудование, прослеживающее связь.

«Хейди подписала бумаги на твою отправку, Вилли».

«Ничего более глупого никогда не слыхал раньше!»

«Она подписала их, а Хьюстон утвердил».

«Дай мне отдышаться!»

«Сматывайся отсюда, Вилли».

Он выехал. С учетом Хейди, Хьюстона и прослушивающей аппаратуры, повесить трубку — самое лучшее, что он мог сделать. Приехав в отель «Рамонда» в Вангоре, он первым делом показал фото портье. Тот сразу кивнул.

— Да. Я отвел к ним свою подружку. Она хотела узнать будущее, — взяв в руки фото Джины Лемке, он закатил глаза. — С рогаткой она могла творить чудеса и выглядела так, словно может пользоваться ею и для других целей… вы меня понимаете, — он сделал движение, словно стряхивал воду с кончиков пальцев. — Моя подружка заметила, как я на нее смотрел, и сразу утащила меня оттуда. — Он рассмеялся.

Вилли чувствовал себя таким уставшим, что мог думать только о постели, но адреналин в крови не дал ему отдохнуть.

— Где? Где они были? Или они еще не уехали?

— Нет. Тут их больше нет. Они останавливались у Парсонса, но уже точно отбыли. Я был там на другой день.

— Это ферма?

— Нет. Раньше там была Распродажа Парсонса, пока не сгорела в прошлом году, — он беспокойно посмотрел на обвисшую рубашку Вилли, скулы которого теперь уже напоминали лезвия. В глубине глазниц свечами горели глаза. — Хм… вы хотите взять номер?

Вилли нашел Распродажу Парсонса на следующее утро. Это оказался обуглившийся каркас здания посреди того, что казалось заброшенной автостоянкой. Вилли медленно прошелся по потрескавшемуся асфальту. Здесь были банки пива и соды, кусок сыра с копошащимися в нем червями, сверкающий шарик от подшипника («Ай да Джина!» — воскликнул про себя Вилли), лежали лопнувшие воздушные шары и пара использованных троянов, так похожих на воздушные шары с усиками. Да, цыгане были здесь.

«Я чую тебя, старик», — прошептал Вилли, повернувшись к пустому каркасу здания, и пустые глазницы — прежние окна, уставились на этого костлявого человека-пугало, с холодным отвращением. Место выглядело обителью призраков, но Вилли не чувствовал страха. К нему вернулась злость, окутала его плащом. Он злился на Хейди, на Тадеуша Лемке, на так называемых друзей, вроде Кирка Пеншли, от которых он ждал, что они будут на его стороне, но которые оказались во враждебном лагере. Уже оказались или скоро там окажутся. Не имеет значения. Даже в одиночестве при своих 130 фунтах, он еще достаточно силен, чтобы бросить вызов старому цыгану. А что будет потом? Что ж, посмотрим, верно?

— Я чую тебя, старик, — снова проговорил Пеншли и подошел к стене здания, на которой висело объявление агента по торговле недвижимостью, и записал адрес.

Агента звали Фрэнк Квигли, но он настоял на том, чтобы Вилли звал его Биффом. На стенах висели фотографии в рамках, где Бифф был запечатлен в возрасте выпускной школы в футбольном шлеме. На столе Биффа лежала отлитая из бронзы кучка собачьего дерьма с прикрепленной к ней маленькой надписью: «Водительские права француза».

— Да, — сказал Бифф. — Я сдал площадку старому цыгану с разрешения мистера Парсонса. Он рассудил так, что после цыган она все равно хуже смотреться не будет, — объяснил Бифф. — И, по-моему, он прав.

Откинувшись на спинку вращающегося стула, Бифф изучал лицо Вилли, измерял пробел между воротом рубашки Вилли и его шеей. Рубашка свешивалась складками, как флаг в безветреный день. Потом Бифф сплел пальцы за головой, качнулся назад на своем стуле и положил ноги на стол возле кучи бронзового дерьма.

— Но не то, чтобы ее цена оказалась недоступной для покупателя, понимаете? Это прекрасная индустриальная зона, и рано или поздно человек, имеющий дар предвидения, заключит со мной сделку. Да…

— Когда цыгане уехали, Бифф?

— Не сочтите дерзостью, если я пожелаю узнать, почему вас это интересует?

Губы Вилли Халлека, теперь они стали тоньше, оскалились в ухмылке неземной худобы.

— Да, Бифф, сочту.

Бифф вздрогнул, потом кивнул, закинул ногу за ногу и задумчиво погладил кучку бронзового дерьма.

— Прекрасно, Вилли. Дела человека — его бизнес. А мотивы поведения — его личная жизнь.

— Хорошо, — сказал Вилли. Он чувствовал, как возвращается озлобленность, и пытался с ней бороться. — Поскольку мы согласились…

— Тем не менее, это обойдется вам сотни в две.

— Что? — рот Вилли раскрылся от удивления. На мгновение он так сильно разозлился, что не в состоянии был шевельнуться или что-нибудь сказать. От этого выиграл только Бифф Квигли, потому что, если бы Вилли мог пошевелиться, он бы прыгнул на него. Его сдержанность тоже порядочно похудела за последние два месяца.

— Не за ту информацию, которой я поделюсь с вами. Этот пустячок ничего не стоит. Я прошу две сотни за то, что скрою от них.

— Скроете от… кого? — наконец выговорил Вилли.

— От вашей жены, — сказал Бифф. — И вашего доктора, человека, который представился детективом Бартона.

Теперь Вилли все понял. Дела обстояли не так плохо, как он вообразил себе; они были гораздо хуже. Хейди с Майклом Хьюстоном пошли к Кирку Пеншли и убедили его в том, что Вилли спятил. Пеншли все еще использовал агентство Бартона для поисков цыган, но теперь все они уподобились астрономам, следящим за Сатурном только для того, чтобы увидеть Титан — и вернуть Титан в клинику Гласмана.

Он мог представить оперативника Бартона, сидящего в этом кресле несколько дней назад, рассказывающего Биффу Квигли, что скоро объявится очень худощавый человек по имени Вилли Халлек, и когда он объявится, вот номер, чтобы позвонить. Вслед за этим последовало еще более ясное предвидение: он увидел, как прыгает через стол Биффа, хватая по дороге бронзовое дерьмо, которое врезается в череп Биффа. Вилли увидел это с полной ясностью: лопающаяся кожа, брызги крови, белая вспышка треснувшей кости.

Квигли, должно быть, увидел это — или часть этого — не осунувшееся лицо Вилли, потому что на его собственном лице появилось тревожное выражение. Он поспешно убрал руки из-за головы.

— Но я думаю, мы сумеем договориться… — начал он, и Вилли увидел, как наманикюренная рука потянулась к интеркому.

Ярость Вилли резко испарилась. Остался лишь холодный озноб. Ему представилось, как он вышибает мозги человеку, и не как-то смутно, а так же живописно, как если бы это было снято на цветной пленке. «Что случилось со стариной Вилли, который жертвовал в Объединенный фонд и веселился каждое Рождество?» Мысленно он сам ответил на свой вопрос: «То был Вилли Халлек, который жил в Жирном городе, но теперь он переехал. Отбыл, не оставив адреса».

— Этого не потребуется, — сказал он, кивнув на интерком.

Рука агента по недвижимости потянулась к ящику стола, будто он был первоначальной целью. Бифф вынул пачку сигарет.

— Даже не думал об этом. Ха-ха-ха! Курите, мистер Халлек?

Вилли взял одну сигарету, разглядел ее, потянулся за огнем. Одна затяжка — и голова пошла кругом.

— Благодарю.

— Насчет двух сотен, может, я и ошибся.

— Нет. Вы были правы, — отрезал Вилли. Он обратил в наличные на три сотни дорожных чеков по пути сюда, думая, что, быть может, придется смазывать полозья, но никогда бы он не подумал, что придется смазывать их по такой причине. Вилли вынул бумажник, достал четыре по 50$ и положил рядом с собачьим дерьмом. — И вы не раскроете рта, если позвонит Пеншли?

— Да, — Бифф убрал деньги в ящик вместе с сигаретами. — Вы ведь все сами понимаете?

— Надеюсь, что так. А теперь расскажите о цыганах.

Эта часть разговора прошла намного легче. Цыгане прибыли 10 июня. Самюэль Лемке — молодой жонглер и человек, отвечавший описанию Ричарда Кроскилла, пришли в контору Биффа. После звонка мистеру Парсонсу и шефу полиции было подписано краткосрочное соглашение об аренде. Кроскилл подписался как секретарь Тадеуш-Компани, в то время как молодой Лемке стоял на пороге конторы Биффа, скрестив мускулистые руки.

— И сколько вам удалось выжать из них? — спросил Вилли.

Бифф поднял брови.

— Не понял?

— Две сотни вы получили от меня, вероятно, сотню от моей озабоченной жены и друзей через человека Бартона. И я только что призадумался, на сколько вы раскачали цыган. Вы хорошо подзаработали на этом, с какой бы стороны ни взглянуть, верно, Бифф?

Бифф помолчал, потом, не отвечая на вопрос Вилли, закончил свой рассказ.

Кроскилл приходил два следующих дня возобновить договор, подписанный на 24 часа. На третий час он пришел снова, но к тому времени Биффу позвонил шеф полиции Парсонса. Начали поступать жалобы от жителей. Шеф решил, что цыганам самое время двигаться дальше. Парсонс думал так же, но был согласен позволить им остаться на день-другой, если они не против добавить тридцать долларов в день до пятидесяти. Кроскилл выслушал это, покачал головой и молча ушел. Бифф, ради интереса, подъехал к сгоревшему зданию в полдень и застал отъезжающий караван.

— Они отправились в сторону моста Чамберлейн, и это все, что я знаю. А теперь, Вилли, вам пора? Честно говоря, вы смотритесь как реклама летнего отдыха в Биафре. У меня мурашки по телу идут от вашего вида.

Вилли все еще держал в руке сигарету, хотя больше не затягивался. Он склонился вперед и ткнул ею в бронзовую кучку дерьма. Тлеющая сигарета скатилась на стол Биффа.

— Честно говоря, — сказал он Биффу, — у меня от вас такое же впечатление.

Ярость снова возвращалась к нему. Он быстро вышел из конторы Биффа, прежде чем она повернула бы его в неверном направлении, заставила бы его руки заговорить на некоем диком языке, который они недавно освоили.

Это было 24 июня. Цыгане выехали из Бангора 13-го. Теперь он отставал только на 11 дней. Ближе, ближе… но все еще далеко.

На дороге он больше не останавливался в первоклассных отелях и не разговаривал с агентами по недвижимости. Если люди Бартона обогнали его, Кирк Пеншли мог к тому же добавить людей к делу о его розыске. 13-го цыгане проехали 44 мили, там им разрешили на три дня остаться на ярмарочной площади, затем пересекли реку Пенобскот и на три дня задержались в Бакспорте, прежде чем двинуться к побережью. Вилли узнал об этом 25-го. Цыгане выехали из Бакспорта в полдень 19-го. Теперь их разделяла всего неделя.

Бар Харбор оказался невероятно оживлен, как и предупреждала официантка, и Вилли подумал, что его существенным отличием был нескончаемый уличный карнавал. Вилли сидел на садовой скамеечке в джинсах и спортивной куртке, которая свисала с костлявой вешалки его плеч. Он ел мороженое и привлекал к себе много взглядов. Он устал — и к тому же с тревогой обнаружил, что сейчас чувствует усталость всегда, за исключением тех моментов, когда на него накатывали вспышки ярости. Когда он остановил машину утром, выбрался из нее и начал показывать свои фотографии, он пережил момент кошмарного Дэжа Вю, когда его штаны стали соскальзывать по бедрам «Вот тебе и на!» — подумал он. Это были вельветовые брюки, которые он купил в Рокланде, у них была талия 28 дюймов. Продавец, немного нервничая, сказал тогда Вилли, что для такого покупателя, как он, трудно подбирать одежду в магазине готового платья. Его ноги, однако, оставались 38-го размера, но в мире не так-то много 13-летних подростков, которые выросли до шести футов и 2-х дюймов.

Сейчас он ел мороженое, ожидая, когда вернется часть его силы, и пытаясь решить, что же особенно угнетающего в этом прелестном маленьком городке, где невозможно припарковать машину и почти невозможно пройти по тротуару.

Очард был вульгарен, но его вульгарность была откровенной и некоторым образом бодрила. Вы понимали, что призы, выигранные на аттракционах, — мусор, который почти немедленно разваливается в руках, что сувениры — мусор, который разваливался почти в тот момент, когда вы отъезжали на столько, чтобы не иметь желания разворачиваться и возвращаться обратно, поднимая шум, требуя обратно деньги. В Очарде многие женщины были старыми и большинство из них — толстыми. Некоторые носили крошечные бикини, но многие были одеты в купальники, выглядевшие пережитком 50-х. Проходя по тротуару мимо этих переливающихся волнами женщин, вы чувствовали, что их костюмы подвергаются такому же жуткому давлению, как субмарины, спустившиеся намного ниже своей расчетной глубины. Если бы красочная чудо-материя их купальников не выдержала бы, то во все стороны брызнул бы жир.

Среди запахов правил аромат пиццы, а еще пахло мороженым, жареным луком, иногда рвотой (многие малыши перекрутились на каруселях). Большинство машин, ползущих бампер к бамперу по улицам Очарда, были старыми, с проржавевшими снизу дверцами, и невероятно большими. У многих текло масло.

Очард был вульгарен, но имел атмосферу некоторой наивности, которая, похоже, отсутствовала в Бар Харбор. В Бар Харборе было столько вещей, казавшихся полной противоположностью общему виду Очарда, что Вилли решил, не мерещится ли ему: здесь было совсем мало старых женщин, совсем не было толстых чрезмерно, почти никто не носил купальников. Униформа Бар Харбора — теннисные платья с белой обувью или выцветшие джинсы и рубашки для регби. Вилли не видел старых машин и машин американских. Большинство было Шаабы, Вольво, Датсуны, БМВ, Хонды. У всех на бамперах были наклейки типа: «Расщепляйте дерево, а не атомы», «США, вон из Салввадора» и «Узаконьте травку». Много велосипедистов — они вливались и выливались из медленно ползующей на дорогих десятискоростных машинах толпы, сверкая голливудскими улыбками. В гавани за городом поднимался лес мачт. Не грубые тусклые мачты рыбацких лодок, а изящные белые прогулочные суда.

Большинство приехавших в Бар Харбор, были молодыми, мозговитыми, модно либеральными и богатыми. И, похоже, веселились все ночи напролет. Вилли заранее заказал номер по телефону. Он решил остановиться в отеле «Френчман-Бэй» и без сна лежал до раннего утра, слушая противоборствующую рок-музыку, выливающуюся из шести или восьми разных баров. Подсчет разбившихся машин и дорожных происшествий в местных газетах впечатлял и внушал опасения. Вилли сидел на скамье и думал: «Хочешь знать, почему тебя угнетает это место? Я тебе скажу. Оно напоминает Фэрвью. Люди, живущие тут, учатся жить в местах типа Фэрвью. Они оканчивают школы, женятся и живут в Фонарных переулках по всей Америке. Они носят красные штаны, играя в гольф, а в каждый канун Нового года щупают чужих жен».

— Без сомнения, это угнетает, — пробормотал он, и пара прохожих с опаской на него посмотрели.

«Они все еще здесь».

Да. Они все еще здесь. Мысль была такой естественной, такой уверенной, что не удивляла, не волновала особенно. Он отставал от цыган на неделю. Они к этому времени могли уже быть в Мэритаймс. Их стиль передвижения допускал, что они выехали отсюда, и конечно Бар Харбор, где даже сувенирные лавки выглядели как дорогие залы аукционов Ист-Саида, был слишком шикарным, чтобы с ним могла долго тягаться шайка замызганных цыган. Все верно. Только они еще были здесь и он это знал. «Старик, я чую тебя», — прошептал он, затем встал, выбросил остатки мороженого в мусорную бочку и снова подошел к торговцу мороженым. Тот без особой радости воспринял возвращение Вилли.

— Я подумал, не сможете ли вы мне помочь, — сказал Вилли.

— Нет, я в этом не уверен, — ответил продавец, и Вилли заметил отвращение в его глазах.

— Я могу вас удивить, — Вилли был совершенно спокоен и уверен в себе. Торговец мороженым хотел отвернуться, но Вилли удержал его взглядом. Он обнаружил, что теперь способен на такое, словно сам стал некой разновидностью сверхъестественного существа. Вилли вынул пачку фотографий, уже потертых и засаленных и привычно сдал колоду знакомых картинок, раскладывая ее вдоль прилавка. Торговец взглянул на фото, и Вилли не удивился, заметив, что он их признал, но не с удовольствием, а с тем слабым страхом, который возникает в предвкушении боли, когда кончается действие местного наркоза.

— Этот парень, — проговорил торговец, завороженно глядя на фото Тадеуша Лемке: — Этот парень… ну и страшилище!

— Они еще здесь?

— Да. Да, думаю, что здесь. Копы дали им пинка на второй день, но они арендовали землю у фермера в Текноре — это следующий городок в глубь материка. Копы добиваются результата, когда начинают переписывать номера за неисправные габаритные огни и все такое прочее. Те поняли намек.

— Спасибо, — Вилли начат собирать фотографии.

— Хотите еще мороженого?

— Нет, спасибо.

Страх Вилли вырос, но и злость усилилась, стала навязчивым фоном ко всем остальным чувствам.

— Тогда вы не могли бы отойти, мистер? Вы отнюдь не привлекаете ко мне покупателей.

— Да, — ответил Вилли.

Он вернулся к своей машине. Усталость оставила его.

Этим вечером, в четверть десятого Вилли остановил машину на пологой насыпи дороги 37-А, уходящей от Бар-Харбора на северо-запад. Он стоял на вершине холма, и морской бриз трепал его волосы и свободно свисавшую вокруг тела одежду. Сзади ветер приносил звуки рок-н-рольного веселья, начинавшегося в Бар-Харборе. Внизу, с правой стороны, он видел большой лагерный костер, окруженный грузовиками, фургонами и прицепами. Ближе к костру расположились люди — иногда один из них проходил перед пламенем, как черный картонный силуэт. Он слышал разговоры, вспышки смеха. Он догнал их.

«Старик ждет тебя внизу, Вилли… он знает, что ты здесь».

Да. Да… конечно. Старик мог бы угнать свою шайку за край света — по крайней мере, так казалось Вилли — если бы захотел, но не в этом заключалось его удовольствие. Вместо этого он заставил Вилли протрястись от Очарда до этого места. Вот чего ему хотелось.

Снова страх, как дым, заполняющий все его впадины, а теперь в нем было так много впадин. Но и злость тоже была.

«Это то, чего я хотел. Я могу удивить его. Конечно, он ожидает страха. А гнев… гнев может стать сюрпризом».

Вилли оглянулся на машину, затем покачал головой. Он начат спускаться по травянистому склону холма к лагерному костру.

Он задержатся позади грузовичка с нарисованными на борту козерогом и девой, узкая тень среди других теней, но более постоянная чем те, которые отбрасыватись языками пламени. Он стоял, вслушиваясь в их неторопливый разговор, прерываемый взрывами смеха, в треск взрывающихся в костре сучков.

«Я не могу идти туда», — упорствовал его разум с полной убежденностью в своей правоте. В этой убежденности таился страх, но к нему примешивалось также чувство стыда и… в конце концов он был обидчиком, он был…

Потом в его сознании сформировалось лицо Линды. Он услышал, как она плачет и просит его вернуться домой. Он был обидчиком, да, но ведь не единственным обидчиком. В нем снова стала подниматься волна ярости. Вилли постарался подавить ее, утихомирить, превратить в нечто более полезное. «Простой строгости будет достаточно», — подумал он. Потом он вышел между грузовичком и стоящим рядом фургоном, шурша ботинками по сухой траве, направляясь прямо в сердце табора.

Там действительно было два концентрических круга: первый — неровный круг машин и внутри него людей, мужчин и женщин, сидящих у костра, горящего в вырытом углублении, обложенном кучками камней. Рядом срезанная ветвь футов шести длиной была воткнута в землю. Желтый листок бумаги — разрешение на разведение огня, как понял Вилли, был наколот на ее кончик.

Мужчины и женщины помоложе сидели на траве или надувных матрасах, более пожилые люди — на складных стульях из трубчатого алюминия и плетенными из полос синтетического материала сиденьями. Одна старая женщина сидела в шезлонге, покуривая самокрутку.

Три собаки на другой стороне костра зарычали без особой злобы. Один из молодых цыган резко поднял голову и откинул полу жилета, открыв никелированный револьвер в наплечной кобуре.

— Енкельт! — сказал один из пожилых, удерживая молодого цыгана за руку.

— Бодде Хар!

— Позови Хан оч Тадеуш!

Молодой человек посмотрел на Вилли, который стоял, совершенно не вписываясь в окружение со своей мешковатой спортивной курткой и дорогими ботинками. На его лице промелькнуло выражение не испуга, а мимолетного удивления и (Вилли мог бы поклясться) сострадания. Потом молодой цыган ушел, задержавшись лишь на мгновение, чтобы пнуть одного из псов и проворчать «енкельт». Пес коротко тявкнул, и все стихло.

«Парень пошел за стариком», — подумал Вилли.

Он огляделся. Разговоры прекратились. Цыгане разглядывали его темными глазами и не говорили ни слова.

«Вот так же чувствуешь себя, когда штаны падают в зале суда во время выступления», — подумал Вилли, но это было не совсем верно. Теперь, когда он оказался среди цыган, вся противоречивость его эмоций исчезла. Страх остался, как и гнев, но теперь они затаились где-то в глубине, дожидаясь своего времени.

«Они не удивились, увидев тебя… И они не удивлены тем, как ты выглядишь».

Значит, все правда. Ни психологической формой анорексии, ни экзотическим раком это не было. Вилли подумал, что даже Майкл Хьюстон был бы убежден взглядом этих темных глаз.

Цыгане знали, что происходит с ним. Они знали, почему это происходит и чем закончится.

Они смотрели друг на друга: цыгане и худой человек из Фэрвью. Неожиданно, совсем без всякой причины, Вилли начал улыбаться. Старая женщина в шезлонге застонала и сложила из пальцев знак от дурного глаза.

Приближающиеся шаги и голос молодой женщины, говорящей быстро и сердито:

— Bad са хан! Очт плотолигт браст хан диббук, папа! Альсклин грант инте! Сналла диббук! Та миг мамма!

Тадеуш Лемке, одетый в ночную рубашку, достающую до костлявых колен, босиком вступил в свет костра. Рядом с ним, в ночном халате, мягко округлявшемся вокруг ее бедер при ходьбе, шла Джина Лемке.

— Та миг Мамма! Та миг… — она увидела стоящего в центре круга Вилли, в обвисающей спортивной куртке, чуть ли не ниже которой свисало сиденье его штанов. Она вскинула руку в его направлении и обернулась к старику, словно собираясь наброситься на него. Остальные наблюдали в молчаливом безразличии. Еще один сучок лопнул в костре. Искры взметнулись вверх крошечным циклоном.

— Та миг Мамма. Ва диббук! Та миг инте тил мормор! Ордо. Ву дерлаг.

— Са хон лагт, Джина, — ответил старик. Его лицо и голос оставались безмятежными. Одна его скрюченная рука погладила черный поток ее волос, спадающих до талии. До сих пор Тадеуш Лемке даже не взглянул на Вилли. — Ви сна станна.

На мгновение девушка поникла, и несмотря на пышные очертания своего тела, она показалась Вилли очень юной. Потом она снова развернулась к нему, с разгорающимся вновь лицом, будто кто-то снова плеснул бензина в потухающий костер.

— Вы не понимаете нашего наречия? — крикнула она Вилли. — Я сказала моему старому папе, что вы убили мою старую маму! Я сказала, что вы демон и вас нужно убить!

Старик положил руку на ее плечо, но девушка сбросила руку старика и подбежала к Вилли, едва обогнув костер.

— Джина, верклиген глад! — встревоженно крикнул кто-то, но никто больше не заговорил. Безмятежное выражение лица старика не изменилось. Он глазел, как Джина приближалась к Вилли, словно снисходительный родитель следил за расшалившимся ребенком.

Джина плюнула в лицо Вилли — огромное количество теплой белой слюны. Вилли почувствовал ее на своих губах. Ему показалось, что это слезы, ее слезы. Она взглянула на него огромными, черными глазами, и, несмотря на то, что случилось, несмотря на всю свою потерю веса, он понял, что все еще жаждал ее. И она это тоже поняла — в ее глазах вспыхнуло презрение.

— Если это поможет вам ее вернуть, можете плевать в меня, пока я не утону в вашей слюне, — гордо сказал Вилли, на удивление сильным и чистым голосом. — но я не диббук. Не диббук, не демон, не чудовище. То, что вы видите… — он поднял руки, и на мгновение свет костра высветил его куртку. Теперь Вилли походил на большую летучую мышь. Он снова опустил руки. — Это все, что от меня осталось…

На мгновение Джина застыла в нерешительности, может быть, даже испуганная. Хотя слюна все еще стекала с его лица, презрение в ее глазах исчезло, за что Вилли был ей благодарен.

— Джина! — это был Самюэль Лемке, жонглер. Он появился вслед за стариком, на ходу застегивая брюки. Он носил тенниску с изображением Брюса Спрингтона. — Енкельт мен тильгаглигт!

— Ты ублюдок и убийца, — сказала Джина, обращаясь к Вилли, и пошла прочь. Ее брат пытался обнять ее, но она смахнула его руку и скрылась в темноте. Старик следил за ее уходом и потом, наконец, обратил внимание на Вилли.

Мгновение Вилли вглядывался в гниющую дыру посреди лица Лемке, а потом его глаза встретились с глазами старого цыгана. Глаза времен, так ему показалось. В них было что-то большее… и что-то меньшее, приземленное. Вилли видел их пустоту. Пустота стала их фундаментальной истиной, а не то поверхностное знание, которое светилось в них, как лунный свет на черной воде. Пустота, такая глубокая и бездонная, каким должен быть космос между галактиками.

Лемке согнул палец, поманив Вилли, и как будто во сне Вилли медленно пошел вокруг костра к старику в серой ночной рубашке.

— Вы знаете романский язык? — спросил цыган, когда Вилли встал прямо перед ним. Его интонации звучали почти интимно, каждое слово отчетливо слышалось в тишине лагеря, где единственным посторонним звуком был треск огня, пожиравшего сухое дерево. Вилли покачал головой.

— На романском языке мы зовем вас скумаде игеном, что означает белые люди из города, — старик усмехнулся, обнажив почерневшие от табака зубы. Темная дыра на месте его носа растянулась и искривилась. — Но это также означает невежественное отребье, — его глаза отпустили взгляд Вилли. Лемке словно потерял к нему всякий интерес. — А теперь уходи, белый человек из города. Нам нет до тебя дела. Если оно и было, то все уже сделано. Возвращайся в свой город, — старик начал отворачиваться.

Мгновение Вилли стоял с открытым ртом, смутно понимая, что старик просто загипнотизировал его. Цыган сделал это с такой легкостью, как фермер усыпляет цыплят, закладывая им голову под крыло.

«И это все? — вдруг закричал он про себя. — Столько езды, ходьбы, расспросов, дурных снов, бессонных дней и ночей… и это все? Ты так и собираешься уйти, не сказав ни слова? Ты позволишь ему называть тебя невежественным отребьем и вернешься в постель?!»

— Нет, это не все! — сказал Вилли хриплым, грубым голосом. Кто-то втянул удивленный вздох. Самюэль Лемке, который помогал старику подняться по ступенькам подножки прицепа, испуганно обернулся. Через мгновение обернулся и сам Лемке. Его лицо выглядело заинтересованным, но это продолжалось лишь один миг. Когда пламя снова вспыхнуло, проглотив очередной сучок, на лице старика было только удивление. Молодой человек, который первым увидел Вилли, снова потянулся к своему револьверу. — Она очень красива, — сказал Вилли. — Джина…

— Заткнись, белый человек из города, — проговорил Самюэль Лемке. — Я не хочу, чтобы имя моей сестры произносилось тобой.

Вилли игнорировал его. Он смотрел на Лемке.

— Она ваша внучка? Правнучка?

Старик изучал лицо Вилли, пытаясь определить, что скрывается за этим вопросом. Потом снова начал поворачиваться.

— Задержитесь, только на одну минутку, пока я запишу адрес моей дочери, — продолжал Вилли, чуть повысив голос. Он говорил не очень громко, кричать не было нужды, в его словах и так звучал повелительный оттенок. Он говорил так, как приучил говорить себя во время многочисленных судейских заседаний. — Моя дочь не так красива, как ваша Джина, но мы считаем ее хорошенькой. Возможно, они завяжут переписку на тему несправедливости. Как вы считаете, Лемке? Смогут ли они поговорить об этом, после того как я умру? Кто сможет потом определить, что справедливо, а что — нет? Дети? Внуки? Только одну минуту, я запишу адрес. Я напишу его на обороте вашей фотографии. Если же они не сумеют разобраться в этой мешанине: справедливо-несправедливо, то, может, соберутся, постреляют друг в друга, а потом и их дети попробуют поразвлечься тем же способом, как ты думаешь, старик? Может, в этом будет больше смысла?

Самюэль положил руку на плечо Лемке, но старик смахнул ее и медленно пошел обратно к Вилли. Теперь его глаза были наполнены слезами от ярости. Его узловатые руки медленно сжимались и разжимались. Все остальные, испуганные и притихшие, наблюдали.

— Ты переехал на дороге мою дочь, белый человек, — сказал цыган. — Ты переехал мою дочь и получил сполна… Боряде рулла, чтобы прийти сюда и говорить из своего рта в мои уши. Я знаю, кто что сделал. Я позаботился об этом. Очень часто нас выгоняют из города. Часто, да. Но иногда и мы получаем возможность восстановить справедливость, — старик протянул скрюченную руку к лицу Вилли, и она вдруг неожиданно сжалась в кулак. Мгновение спустя из кулака закапала кровь. Остальные забормотали, но не в страхе и удивлении. Гул одобрения. — Романское правосудие — скумнаде игеном. О двух других я уже позаботился. Судья, тот выпрыгнул из окна своей палаты две ночи назад. Он… — Тадеуш Лемке щелкнул пальцами, а потом подул на свой кулак, будто это был одуванчик.

— Это вернуло вашу дочь, господин Лемке? Она вернулась к вам, когда Гари Россингтон ударился о землю в Миннесоте?

Губы Лемке искривились.

— Я не ожидал ее возвращения. Правосудие не возвращает мертвых, белый человек, оно предназначено для живущих. Вам лучше убраться отсюда, покуда я не устроил вам кое-что другое. Я знаю, чем занимались вы и ваша женщина. Вы думаете, у меня нет зрения. У меня есть тайное зрение. Можете спросить любого из них. У меня есть тайное зрение, по крайней мере, сто лет, — Вилли услышал одобрительный ропот собравшихся вокруг костра.

— Мне безразлично, сколько лет вы имеете свое тайное зрение, — сказал Вилли. Он намеренно подался вперед и схватил старика за плечи. Отовсюду вокруг послышался ропот ярости. Самюэль Лемке двинулся вперед. Тадеуш Лемке обернулся и бросил единственное слово на романском. Молодой цыган остановился в нерешительности и замешательстве. На лицах, окруживших костер, было такое же выражение, но Вилли не видел этого, он видел только Лемке. Он склонился к нему, ближе и ближе, покуда его нос едва не коснулся сморщенного, губчатого остатка того, что было когда-то носом Лемке. — Е…ь мне ваше правосудие, — сказал он. — Вы так же разбираетесь в правосудии, как я в реактивных турбинах. Снимите с меня проклятие.

Глаза Лемке уставились на него. Жутковатая пустота под тонкой поверхностью знания.

— Уйди или будет хуже, — сказал спокойно цыган. — Настолько хуже, что первое проклятие покажется вам благоговением.

На лице Вилли внезапно появилась ухмылка — костлявая такая ухмылка, которая напоминала опрокинутый лунный серп.

— Давай, — попросил он. — Попробуй. Но знаешь, я думаю, что тебе слабо.

Старик без слов уставился на Вилли.

— Ведь я сам тебе помог это сделать со мной, — продолжал Вилли. — Относительно этого врачи были правы — это соучастие, верно? Соучастие проклинающего и проклинаемого. Но я больше не участвую в этом, старик. Моя жена дрочила меня в большой, дорогой машине, точно, в моей большой, дорогой машине, а твоя дочь вышла между двух машин, стоящих посреди квартала, как самая обычная разиня. Это тоже точно. Если бы она переходила на перекрестке, сейчас она была бы жива. Вина была с обеих сторон, но она мертва, а я никогда не смогу уже вернуться к прошлой жизни. Это уравнивает. Не лучший баланс в истории мира, может быть, но уравнивает. В Лас-Вегасе есть присказка — они называют это — сквитались. Мы квиты, старик. Пусть это здесь и кончится.

И тогда Вилли заулыбался, а в глазах Лемке появилась тень затаенного страха, однако постепенно его вытеснило упрямство, каменное и непреклонное.

— Я никогда не сниму его, белый человек из города, — проговорил Лемке. — Я умру с проклятием на устах…

Вилли медленно склонил голову к лицу Лемке, пока их лбы не соприкоснулись. Он почувствовал запах старика — запах паутины, табака и мочи.

— Тогда сделай еще хуже. Давай! Сделай так, как ты сказал!

Лемке глядел на него еще мгновение. Вилли почувствовал, что теперь Лемке заворожен. Потом Лемке резко повернулся к Самюэлю.

— Енкельт аю лакан оч каноне альскаде! Быстро!

Самюэль и парень с пистолетом оторвали Вилли от Тадеуша Лемке. Впалая грудь старика вздымалась и опадала, его жидкие волосы взъерошились.

«Он не привык, когда прикасаются к нему, не привык, когда с ним говорят гневно».

— Мы квиты, — проговорил Вилли, когда цыгане оттаскивали его прочь. — Ты слышишь меня?

Лицо Лемке исказилось. Неожиданно, жутко, оно стало на триста лет старше, словно лицо мумии.

— Не квиты! — закричал он Вилли, взмахивая кулаками. — Не квиты, и никогда не будем квиты, городской человек. Ты умрешь тонким! Ты умрешь вот таким! — он свел вместе оба своих кулака, и Вилли почувствовал страшную боль в боках, словно стал толщиной с эти два кулака. Мгновение он не мог дышать, чувствовал, как все его внутренности сжались в один ком. — Ты умрешь худым!

— Мы квиты, — снова проговорил Вилли, стараясь не задохнуться.

— Никогда! — завизжал старик. От ярости его лицо покрылось тонкими красными линиями — сеткой трещин. — Уберите его отсюда!

Цыгане потащили Вилли. А Тадеуш Лемке наблюдал, упершись руками в бедра, с застывшим, как каменная маска, лицом.

— Прежде чем меня уволокут, старик, знай, что мое собственное проклятие падет на твою семью, — закричал Вилли, и несмотря на тупую боль в боках, его голос зазвучал сильно, спокойно, почти весело. — Проклятие белых людей из города.

Ему показалось, что глаза Лемке расширились от страха. Уголком глаза он заметил, как старуха в шезлонге снова ткнула в него знаком от дурного глаза. Два парня на мгновение остановились. Самюэль издал короткий недоумевающий смешок, вероятно, представив себе, как белый представитель среднего класса юристов из Фэрвью проклинает наверное старейшего цыгана Америки. Вилли и сам бы расхохотался два месяца назад. Тадеуш Лемке, однако, не смеялся.

— Ты думаешь, что люди, подобные мне, не наделены могуществом проклятий? — спросил Вилли. Он развел руки в стороны и раздвинул пальцы, как ведущий в варьете-шоу, просящий аудиторию прекратить аплодисменты. — У нас тоже есть свои тайные силы. Мы можем неплохо проклинать, если серьезно за это возьмемся, старик. Не заставляй меня за это браться.

Позади старика кто-то появился. Мелькнула белая сорочка и черные волосы.

— Джина! — крикнул Самюэль Лемке.

Вилли увидел, как она шагнула в свет костра. Увидел, как она подняла рогатку, оттянула резинку и выпустила ее, как художник, набрасывающий первую линию на белом листе. Вилли показалось, что он увидел текучий, прочерченный всплеск в воздухе, когда стальной шарик пролетел круг, но это наверняка нарисовало его воображение. В левой руке возникло ощущение обжигающей боли, но тут же пропало. Он услышал, как стальной шарик ударился о железный борт прицепа, и в этот же момент понял, что видит разъяренное лицо Джины не через раздвинутые пальцы, а сквозь свою ладонь, посреди которой сейчас появилась аккуратная круглая дырка.

«Она подстрелила меня из рогатки. Боже милостивый!» Кровь в свете костра была черной, как деготь. Она текла, пропитывая рукав куртки Вилли.

— Енкельт! — закричала Джина. — Убирайся отсюда, апелак! Убирайся, убийца и ублюдок! — она бросила рогатку, которая упала почти в огонь, и, рыдая, убежала. Никто не шевельнулся. Стоящие вокруг огня молодые парни, старик, сам Вилли — все замерли без движения. Послышалось хлопанье двери и рыдание девушки стихло. А Вилли все еще не чувствовал боли. Неожиданно, сам того не сознавая, Вилли протянул руку к старику. Лемке отшатнулся назад и окрестил Вилли знаком от дурного глаза. Вилли сжал руку в кулак, как сделал раньше Лемке, и из его сжатого кулака тоже закапала кровь.

— Проклятие белого человека легло на вас, господин Лемке. Об этом не написано ни в одной книге, но я говорю вам, что это — правда. И вы в это верите…

Старик разразился потоком на романском. Вилли потащили дальше. Что-то щелкнуло в его шее. Его ноги оторвались от земли. «Они решили бросить меня в костер. Наверное, они хотят меня поджарить в нем…»

Но вместо этого его потащили тем же путем, которым он пришел, через круг у костра (Цыгане падали со стульев, стараясь подальше держаться от него) и между двух пикапов. Из одного пикапа доносились звуки работающего телевизора — там кто-то хохотал.

Парень в жилете поднатужился и швырнул Вилли как мешок с зерном (очень легкий мешок с зерном). Мгновение Вилли летел. Он приземлился в траве за припаркованными машинами с глухим стуком. Намного хуже, чем дыра в ладони. У Вилли больше не осталось мягких мест, и кости его тела застучали, словно незакрепленные дрова в грузовике. Вилли попытался подняться и не смог этого сделать. Белые огоньки заплясали у него перед глазами. Он застонал.

К нему подошел Самюэль Лемке. Красивое лицо парня было гладким, лишенным всякого выражения и оттого смертоносным. Сунув руку в карман джинсов, он что-то достал. Вилли показалось, что это палка, и только когда, щелкнув, выскочило лезвие, Вилли понял, что это.

Вилли вытянул вперед свою кровоточащую руку, и Лемке заколебался. Теперь у него на лице появилось выражение, которое Вилли видел в зеркале своей ванны в доме в Фэрвью. Страх! Спутник Самюэля что-то пробормотал. Лемке остановился, глядя на Вилли, потом убрал лезвие в черное тело ножа. Он плюнул Вилли в лицо, и оба цыгана ушли. Вилли полежал, пытаясь восстановить все события, докопаться до главной сути… но все, что произошло, выглядело трюком юриста, который сослужил службу в темном месте. Его рука громко заговорила о том, что с ней произошло, и Вилли подумал, что скоро боль станет намного сильнее. Если только цыгане не передумают и не вернутся сюда за ним. Тогда со всякой болью будет покончено, раз и навсегда.

Такие мысли заставили его зашевелиться. Он перевернулся, подтянул колени к тому, что осталось от его живота, потом переждал мгновение, прижав щеку к земле, задрав зад к небу. Лишь только волна слабости схлынула, Вилли поднялся на ноги и стал карабкаться по склону холма к припаркованной машине. По дороге он дважды упал. Во второй раз ему показалось, что он больше не сможет подняться. Но каким-то образом, думая в основном о Линде, спокойно спящей в своей постели, ему это удалось. Теперь в его руке как будто завелась какая-то красная, горячая инфекция, прогрызающая себе путь к локтю.

Прошла целая вечность, прежде чем он добрался до арендованного форда и начал возиться с ключами. Вилли положил их в левый карман и теперь вынужден был шарить там правой рукой. Обрывок какой-то старой песни кружился у него в голове:

Медленно поднес он к лицу левую руку. Призрачный зеленый свет от приборной доски машины… Вилли смотрел на приборную доску через дырку в ладони.

«Она тебя околдовала, не сомневайся, — сказал сам себе Вилли, а потом включил первую передачу. С отрешенностью он подумал: — Сумею ли я добраться до мотеля „Френчман-Бэй“.»

Каким-то образом ему это удалось.

— Вильям? Что случилось? — голос Джинелли неразборчивый. Видимо, Вилли его поднял. Джинелли готов был рассердиться, и был сильно обеспокоен. Вилли нашел домашний номер Джинелли в своей записной книжке под номером «Братьев». Набрал этот номер Вилли без всякой надежды. Ведь за те годы, что они не виделись, номер мог не раз измениться.

Его левая рука, закутанная в платок, лежала на коленях. Рука превратилась в своего рода радиостанцию и сейчас работала примерно с мощностью 50 тысяч ватт. Малейшее движение — и все эти ватты поднимались вверх по руке. Капли пота выступили на лбу Вилли. У него перед глазами то и дело появлялись образы всевозможных распятии.

— Извини, что звоню тебе домой, Ричард, — сказал Вилли. — И так поздно…

— Пое…ь, что случилось?

— Непосредственная проблема в том, что мне прострелили руку из рогатки… — Вилли немного поерзал. Его рука вспыхнула, губы разошлись в оскале. — … шариком от подшипника.

На другом конце провода молчали.

— Я знаю, как это звучит, но это правда. Женщина стреляла в меня из рогатки.

— Боже! Что?.. — женский голос.

Джинелли сказал что-то на итальянском, потом вернулся к телефону.

— Это не шутка, Вильям? Какая-то шлюха прострелила твою руку шариком от подшипника, выстрелив из рогатки?

— Я не звоню людям посреди… — он взглянул на часы. Новая вспышка боли. — … в три часа ночи, чтобы шутить. Я сижу тут уже более трех часов, пытаясь дождаться утра. Но боль… — он рассмеялся болезненным, беспомощным, уязвленным смехом. — Но боль слишком сильная.

— Это имеет какое-то отношение к тому, что ты рассказывал мне раньше?

— Да.

— Цыганка?

— Да, Ричард…

— Да? Ладно, обещаю тебе одно. После этого им больше не захочется связываться с тобой.

— Ричард, я не могу пойти с этим к врачу, и я… я действительно очень сильно страдаю от боли. — «Вилли Халлек — Великий Мастер Преуменьшений», — подумал он. — Ты можешь кого-нибудь прислать? Скоро будет Федеральный Экспресс. Что-нибудь болеутоляющее?..

— Где ты находишься?

Вилли только на мгновение заколебался, потом помотал головой. Все, кому он доверял раньше, решили, что он спятил. Потом он решил, что его жена и его босс уже наверняка сделали все необходимое для того, чтобы его заключили в лечебницу в штате Коннектикут. Теперь его выбор оказался очень прост и поразителен по своей ироничности: либо довериться дельцу от наркотиков, с которым не виделся почти шесть лет, либо полностью сдаться.

Закрыв глаза, он сказал:

— Я в Бар-Харбор, штат Мэйн. «Френчман-Бэй» — мотель, номер 37.

— Одну секунду, — Джинелли отошел от телефона. Вилли смутно услышал, как он говорит по-итальянски. Потом он снова взял трубку. — Моя жена сейчас сделает пару телефонных звонков. В Норвалке проснется несколько парней, пайзан. Надеюсь, ты удовлетворен?

— Ты — джентльмен, Ричард, — произнес Вилли. Слова вырвались из горла глухим, неразборчивым звуком, и Вилли пришлось прочистить горло. Ему было очень холодно, губы были очень сухими. Вилли попробовал облизать их, но язык тоже оказался сухим.

— Веди себя спокойно, мой друг, — продолжал Джинелли. В его голосе снова послышалось беспокойство. — Ты меня слышишь? Очень спокойно. Завернись в одеяло, если хочешь, но не двигайся. Тебя подстрелили. Ты в шоке.

— Я был в шоке почти два месяца, — ответил Вилли и снова засмеялся.

— О чем ты говоришь?

— Не бери в голову.

— Ладно. Но мы должны поговорить, Вильям.

— Да.

— Я… подожди секунду, — снова послышатся приглушенный итальянский. Вилли снова прикрыл глаза и стал прислушиваться. Потом Джинелли опять взял трубку. — К тебе приедет человек, с болеутоляющим. Он…

— Ричард, это не…

— Не рассказывай мне о моих делах, Вильям, просто слушай. Его зовут Фандер. Он не врач, по крайней мере больше не врач, но он осмотрит тебя и решит, не потребуются ли антибиотики. Он будет у тебя до рассвета.

— Ричард, я не знаю, как благодарить тебя, — сказал Вилли. По его щекам бежали слезы. Не замечая, он смахивал их правой рукой.

— Я уверен, что не знаешь, — сказал Джинелли. — Ты ведь не итальяшка. Помни, меньше двигайся.

Фандер прибыл около шести часов. Он оказался невысоким человеком с преждевременно поседевшими волосами и имел при себе саквояж деревенского врача. Он долго, без комментариев, разглядывал исхудавшую, изнуренную фигуру Вилли, потом начал разматывать платок с его левой руки. Вилли пришлось приложить другую руку ко рту, чтобы заглушить крик.

— Поднимите ее, пожалуйста, — попросил Фандер, и Вилли поднял. Рука сильно распухла. Туго натянулась блестящая кожа. Мгновение он и Фандер разглядывали друг друга через дыру в ладони, которую окаймляла темная кровь. Фандер вынул из саквояжа одоскоп и просветил рану.

— Чисто и аккуратно, — подытожил он. — Если это действительно был шарик от подшипника, шанс получить инфекцию много меньше, чем если бы руку прострелила свинцовая пуля. — Он задумался. — Если, конечно, девушка не окунула его во что-нибудь перед выстрелом.

— Успокаивающая мысль, — прохрипел Вилли.

— Мне платят зато, чтобы я успокаивал людей, — прохладно ответил Фандер, — особенно, когда приходится выскакивать из кровати в полчетвертого, переодеваться из пижамы в костюм уже в самолете, кувыркающемся на высоте 11 тысяч футов. Вы сказали, это был стальной шарик?

— Да.

— Тогда вы, вероятно, правы. Стальной шарик нельзя как следует пропитать ядом, как пропитывают индейцы Дживаро деревянные наконечники своих стрел кураре, и вряд ли женщина окунала его куда-нибудь, если это произошло под влиянием мгновенной вспышки, как вы рассказали. Но такая рана быстро заживет, без осложнений, — он вынул дезинфектор, марлю и эластичную повязку. — Я хочу обработать рану и потом перевязать ее. Обработка будет чертовски болезненной, но поверьте, что будет намного больнее в итоге, если я оставлю ее открытой.

Он оценивающе посмотрел на Вилли. «Не слишком ли безжалостно смотрит на меня этот врач, — подумал Вилли. — Его взгляд скорее напоминает взгляд врача, которому поручили первый раз в жизни сделать аборт».

— Рука окажется не самой сложной частью проблемы, если вы снова не начнете есть.

Вилли промолчал.

Фандер внимательно посмотрел на Вилли, потом начал работать над раной. Теперь разговор был невозможен: болепередающая станция в его руке скачком повысила мощность до 250 тысяч ватт. Вилли закрыл глаза, стиснул зубы и стал ждать, когда это кончится.

Наконец все закончилось. Он сидел с пульсирующей, перевязанной рукой и наблюдал, как Фандер роется в своем саквояже.

— Если оставить все остальные рассуждения в стороне, ваше радикальное истощение станет проблемой, когда придется заняться облегчением боли. Вам придется пережить больше неудобств, нежели, если бы ваш вес был нормальным. Я не могу оставить вам дарвон или дарвосет, потому что в вашем состоянии они могут привести к потере сознания или сердечной аритмии. Сколько вы весите, мистер Халлек? 125 фунтов?

— Около того, — пробормотал Вилли. В его ванне были весы. Он залезал на них перед тем как отправиться в лагерь цыган, пытаясь таким образом укрепить свой дух, как он полагал. Стрелка тогда остановилась на 118. Вся эта беготня под жарким летним солнцем содействовала потере веса…

Фандер кивнул с легким признаком неприязни.

— Я хочу оставить вам довольно сильнодействующий эмпирин. Если вы не начнете дремать через полчаса и если рука все еще очень, очень болит, примите еще полтаблетки. Продолжайте принимать их еще три-четыре дня. — Он покачал головой. — Пролететь шесть сотен миль, чтобы прописать человеку эмпирин. Я не могу в это поверить. Жизнь может оказаться весьма своеобразной. Но, учитывая ваш вес, даже эмпирин может оказаться опасным. Вам нужно принимать аспирин для младенцев. — Фандер вынул еще один пузырек из саквояжа. — Ауреомицин, — объяснил он. — Принимайте через каждые шесть часов. Но запомните хорошенько: если у вас начнется понос, сразу же, немедленно прекращайте прием антибиотиков. В вашем состоянии понос намного опаснее раны на руке.

Защелкнув саквояж, он встал.

— Один последний совет, ничего не имеющий общего с вашими приключениями в этом приморском городке. Как можно скорее приобретите таблетки потаосиума и начинайте принимать их по две в день. Одну утром, вторую перед сном. Вы найдете их в любой аптеке в секции витаминов.

— Зачем они мне?

— Если вы еще чуть-чуть похудеете, у вас начнутся периоды сердечной аритмии, независимо от того, принимаете ли вы дарвон или какое-нибудь другое лекарство. Такая аритмия начинается при чересчур интенсивной потере веса, потере калия в организме. Мне кажется, от этого умер Карен Карпентер. Всего хорошего, мистер Халлек.

Фандер вышел в первых робких лучах рассвета. На мгновение он задержался, взглянув в сторону океана, который был очень спокоен в этот ранний час.

— Вам лучше прекратить голодовку, чем бы она ни была вызвана, мистер Халлек, — сказал он, не оборачиваясь. — Во многих отношениях, мир — это груда дерьма. Но еще он может быть очень красив… прекрасен.

Доктор подошел к голубому шевроле, ожидавшему его возле здания, и забрался на заднее сиденье.

— Я и стараюсь прекратить этот процесс, — сказал Вилли вслед исчезающей машине. — Я очень стараюсь.

Он закрыл дверь и вернулся к маленькому столику рядом с креслом, потом посмотрел на медицинские склянки и задумался, как же открыть их одной рукой?

Вилли заказал в номер невероятный завтрак. Хотя за всю свою жизнь у него никогда не было плохого аппетита, он съел завтрак полностью. Покончив с едой, Вилли рискнул принять три эмпирина, рассудив, что они окажутся на вершине огромной кучи пищи.

Таблетки подействовали убийственно. Он понял, что передатчик в руке сразу снизил мощность всего до 5 тысяч ватт, а потом Вилли заснул. Лихорадочная серия снов. Обнаженная Джина плясала в одном из них, сверкая золотым обручем в ухе — единственной частью туалета. Потом он полз по длинной дренажной трубе навстречу круглому светлому отверстию, которое, сводя с ума, постоянно маячило на одном и том же расстоянии от него. Что-то преследовало его. У Вилли появилось жуткое ощущение, что это — крыса. И очень большая крыса. А потом он все-таки выбрался из канавы-трубы. И если он и думал, что означает это освобождение, то оказался неправ — он снова был в умирающем от голода Фэрвью. Трупы лежали друг на друге повсюду. Ярд Стивенс лежал посреди общественного луга, а его ножницы парикмахера были глубоко воткнуты в то, что оставалось от его горла. Дочь Вилли лежала, упершись спиной в столб уличного фонаря, — связка костей, скрепленных ее костюмом для прогулок. Невозможно сказать, была ли она мертва, как и остальные, или всего лишь просто потеряла сознание. Сверху опустился стервятник и сел ей на плечо. Его когти сжались, а голова дернулась вперед, вырвав огромный пучок волос гниющим клювом. Окровавленные обрывки кожи все еще держались на их концах, как комки земли цеплялись за корни грубо вырванного дерева. И его дочь не была мертва. Вилли услышат ее стон и увидел, как слабо зашевелились ее пальцы. «Нет!» — закричал во сне Вилли, и неожиданно стервятник превратился в Тадеуша Лемке. Гулкий стук послышался откуда-то…

Вилли подумал, не сердечная ли аритмия?

«Я никогда не снимаю его, белый человек из города», — сказал Лемке, и неожиданно Вилли перенесся в другое место, а стук все продолжался и продолжатся.

Вилли дико оглядел комнату мотеля, сперва подумав, что это — очередная декорация нового сна.

— Вильям, — звал кто-то из-за двери. — Ты там? Открой, иначе я высажу дверь. Вильям! Вильям!

«Хорошо», — попробовал сказать Вилли, но ни одного звука не вылетело из его рта. Его губы засохли, склеились между собой. Тем не менее, он испытывал чувство огромного облегчения. Это был Джинелли.

— Вильям? Виль… О-о, бл…ь, — последнее слово было сказано чуть тише, тоном, каким обычно говорят сами с собой, потом последовал глухой удар, когда Джинелли приналег плечом на дверь.

Вилли привстал и тут же все у него перед глазами закружилось. Он открыл было рот, губы его раздвинулись с тихим потрескиванием, которое он скорее почувствовал, чем услышал.

— Все в порядке, — едва выговорил он. — Все в порядке, Ричард. Я здесь. Я уже проснулся, — дрожа, он подошел к двери и открыл.

— Боже, Вильям, я уже думал что ты…

Джинелли замер и уставился на него. Карие глаза итальянца округлились, а Вилли подумал: «Сейчас он убежит. Нельзя так смотреть на кого-то или что-то, а потом не убежать, но убежать, только когда спадет оцепенение».

Потом Джинелли поцеловал свой большой палец правой руки, перекрестился и спросил:

— Ты собираешься впустить меня, Вилли?

Джинелли привез с собой гораздо лучшее лекарство, чем Фандер. Он достал бутылку из своего портфеля телячьей кожи и налил две солидные порции. Потом притронулся краешком своего пластмассового стаканчика к стакану Вилли.

— За лучшие дни, — сказал он. — Каков тост?

— Просто великолепно, — ответил Вилли, опрокинув в себя содержимое одним глотком. После того, как взрыв в желудке угас, превратившись в простой пожар, Вилли извинился и прошел в туалет. Он не хотел, чтобы Джинелли увидел его слезы.

— Что он с тобой сделал? — спросил Джинелли. — Отравил?

Вилли засмеялся. Это был первый настоящий смех за долгое время. Сидя в кресле, он смеялся до тех пор, пока еще больше слез не потекло по его щекам.

— Ты мне нравишься, Ричард. Я люблю тебя, — произнес он, когда его смех превратился в хихиканье. — Все вокруг, включая мою жену, уверены, что я свихнулся. В прошлый раз, когда ты меня видел, я на сорок фунтов превышал оптимальный вес, а теперь я выгляжу так, словно претендую на роль Страшилы в постановке «Волшебника страны Оз». Первое, что пришло тебе в голову: «Отравил».

Джинелли отмахнулся от его полуистерического смеха и комплимента. Вилли подумал: «Ай да Майк! Как схожи наши мысли. Когда дело доходит до мести и контрмести, мы теряем чувство юмора».

— Ну и что же? Действительно отравил?

— Думаю, что да. Некоторым образом, отравил.

— Сколько ты сбросил, Вильям?

Глаза Вилли метнулись к зеркалу в противоположном углу комнаты. Он вспомнил, как читал в романе Дж. МакДональда как будто каждый современный номер в отеле в Америке кажется заполненным зеркалами, хотя пользуются этими номерами, в основном, грузные бизнесмены, которые ни в малейшей степени не заинтересованы в созерцании себя в голом состоянии. Его же состояние было полной противоположностью грузности, но он прекрасно понимал это антизеркальное настроение.

Вероятно, его лицо, нет, вообще внешний вид так напугал Ричарда. Размеры его черепа остались прежними, в результате чего голова качалась на верхушке его исчезающего, тающего тела, как чудовищно разросшаяся голова подсолнуха. «Я никогда не сниму его с тебя, белый человек из города», — снова послышались слова Лемке.

— Сколько ты сбросил, Вильям? — повторил Джинелли. Его голос был спокойным, даже мягким, но глаза поблескивали очень своеобразно. Вилли никогда не видел, чтобы человеческие глаза блестели таким странным образом. Это его немного нервировало.

— Когда это началось… Когда я вышел из здания суда, и старик коснулся меня. Я весил 250 фунтов. Сегодня утром перед завтраком я взвесился: 116 фунтов. Сколько получается я сбросил? 134 фунта?

— Иисус Христос и Иосиф-плотник! — прошептал Джинелли и снова перекрестился. — Он коснулся тебя?

«Вот когда он уйдет… в этом месте все они уходят…» — подумал Вилли и на одну отчаянную секунду решил солгать, просто солгать, сочинить какую-нибудь безумную историю про систематическое отравление еды. Но если раньше и было еще возможно врать, то теперь все время вышло. Если Джинелли согласится ему помочь, он пойдет вместе с этим гангстером. По крайней мере, до его машины. Тогда, в крайнем случае, Вилли просто распахнет перед ним дверцу его же машины и сердечно поблагодарит за приезд. Сделает это, потому что Джинелли выслушал его среди ночи и прислал своеобразную замену доктора, а потом и сам приехал. Но главным образом он станет учтив потому, что глаза Джинелли расширились и становились шире и шире с того момента, как Вилли открыл ему дверь. И Джинелли никуда не уходил.

«Скажи ему правду. Он говорил, что единственное, во что он верит, — это деньги и оружие. Это наверняка так. Но ты должен открыть ему правду, потому что это — единственный способ отплатить старику».

«Он коснулся тебя?» — спросил Джинелли, и, хотя он спросил всего секунду назад, испуганному, беспорядочному разуму Вилли показалось, что прошло много больше времени. Тогда он сказал то, что сказать для него было самым трудным:

— Он не просто коснулся меня, Ричард. Он проклял меня!

Вилли подождал, когда потухнет безумный блеск в глазах Джинелли. Он ждал, что сейчас Ричард посмотрит на часы, вскочит на ноги, схватит свой портфель.

«До чего же быстро летит время, верно? Я бы хотел задержаться, поговорить с тобой об этом деле, о проклятии, Вильям, по у меня в „Братьях“ дожидается тарелка горячей говядины из Марселя, и…»

Блеск не потух. Джинелли не вскочил на ноги. Он наоборот закинул ногу за ногу, разгладил складку брюк, достал пачку Кэмела и закурил.

— Расскажи мне обо всем, — попросил он.

Вилли Халлек все рассказал Джинелли. Когда он закончил, в пепельнице лежало четыре окурка Кэмел. Джинелли смотрел на Вилли, не отрываясь, словно загипнотизированный. Наступила долгая пауза. Беспокойная пауза. Вилли хотел прервать ее, но не знал как. Он уже потратил весь свой запас слов.

— Они сделали это с тобой, — наконец сказал Джинелли. — Это… — он неопределенно махнул рукой в сторону Вилли.

— Да. Я не ожидаю, что ты поверишь мне, но все же скажу: да! Сделали…

— Верю, — просто, почти отсутствующим тоном сказал Джинелли.

— Да? Что случилось с парнем, который верил только в деньги и оружие?

Джинелли улыбнулся, потом рассмеялся.

— Я сказал это, когда ты звонил в прошлый раз, верно?

— Да.

Улыбка исчезла.

— Что ж, есть еще одна вещь, в которую я верю, Вильям. Я верю в то, что вижу. Вот поэтому я относительно богатый человек. Вот почему я до сих пор жив. Большинство людей не верят в то, что видят.

— Да?

— Да. В том случае, если это расходится с тем, во что они уже верят. Знаешь, что я видел в аптеке, куда обычно захожу? Только на прошлой неделе это произошло…

— Что же?

— У них там стоит аппарат для измерения давления. То есть, в торговых центрах иногда попадаются такие, но в аптеках они бесплатные. Ты просовываешь руку в отверстие, нажимаешь кнопку и отверстие затягивается. Ты немного посидишь, думая о своих делах, потом рука освобождается, и сверху загорается результат красными цифрами. Ты смотришь по таблице, где говорится «низкое», «нормальное» или «высокое», соответственно цифрам. Представляешь?

Вилли кивнул.

— Ладно. Вот я и жду там, в аптеке, одного парня, который должен передать мне желудочное лекарство, которым моя мать лечит себе язву. И тут вперевалочку входит один парень. Выглядит он на все 250 фунтов, а его задница напоминает двух собак, дерущихся под одеялом. На носу и щеках у него написан хронический алкоголизм, а из кармана торчит пачка Мальборо. Он берет какую-то чепуху, и когда идет расплачиваться, ему на глаза попадается этот аппарат. Он садится, а машина делает свое дело. Появляются цифры. 220 на 130 — говорит эта штука. Должен сказать, что я не так много знаю о волшебном мире медицины, Вильям, но я знаю, что 220 на 130 — и уже можно составлять завещание. Я хочу сказать, что с таким же успехом можно расхаживать, вставив дуло заряженного револьвера себе в ухо. Я прав?

— Да.

— Так что же делает этот парень? Он глядит на меня и говорит: «Вся эта измерительная х… и дерьма простого не стоит». Потом он расплачивается и спокойно уходит. Ты знаешь, какая мораль этой истории, Вильям? Некоторые парни — множество парней — не верят тому, что они видят, особенно, если это может коснуться их питания, питья или их веры, мыслей. Что же касается меня, я не верю в Бога. Но если я увижу его, то поверю. Я не стану говорить: «Боже, это был великий случай в моей жизни. Все подстроено». Определение идиота: идиот — этот тот, кто не верит в то, что он видит. Можешь меня цитировать.

Вилли некоторое время задумчиво смотрел на Ричарда, потом расхохотался. Через мгновение ему вторил Джинелли.

— По крайней мере, когда ты смеешься, ты похож на прежнего Вильяма, — сказал он. — Вопрос в том, что нам делать со старым хрычом, Вильям?

— Не знаю, — Вилли снова рассмеялся. — Но делать что-то надо. В конце концов, я его проклял.

— Да. Ты мне говорил. Проклятье белого хлыща из города. Учитывая то, что удалось всем белым хлыщам из всех городов за последнюю пару лет, это может стать достаточно смешной шуткой, — Джинелли остановился, чтобы прикурить следующую сигарету, а потом сказал достаточно небрежно, при этом пуская дым кольцами. — Я мог бы пристукнуть его, ты знаешь.

— Нет, этого не будет, — проговорил Вилли, а потом его рот защелкнулся. Он мысленно представил, как Джинелли подходит к Лемке и бьет его в глаз. Потом Вилли неожиданно понял, что Джинелли говорил о чем-то более фатальном. — Нет, ты не должен этого делать, — закончил он.

Джинелли либо не понял, либо прикинулся, что не понимает.

— Конечно, могу. Я же могу привлечь кого-то другого, это точно. По крайней мере, кого-то, кому можно доверять. Но сейчас я способен на это, как и в тридцать лет. К делам это отношения не имеет. Мне просто хочется поразвлечься.

— Нет, я не хочу, чтобы ты убивал его или кого-то другого, — закончил Вилли. — Я это хотел сказать.

— Почему нет? — поинтересовался Джинелли по-прежнему рассудительным тоном, но в его глазах, как заметил Вилли, продолжали вспыхивать и разгораться безумные огоньки… — Тебя беспокоит, что ты станешь соучастником в убийстве? Это не будет убийством, это будет самообороной. Потому что он убивает тебя, Вилли. Еще неделя, и люди станут читать сквозь тебя газету, не прося отодвинуться в сторону. Еще пару недель, и ты не сможешь выйти в ветреную погоду без риска улететь.

— Твой сподвижник от медицины предположил, что я смогу умереть от сердечной аритмии, прежде чем это зайдет так далеко. Очевидно, мое сердце также теряет вес, вместе с остальными частями тела, — он сглотнул. — Ты знаешь, до каких пор мне не приходила в голову такая мысль… И я не хотел бы, чтобы она приходила.

— Видишь? Значит, он все-таки убивает тебя… но успокойся. Ты не хочешь, чтобы я его пристукнул, я его не трону. Может быть, это действительно не блестящая мысль. Это может кончиться с его смертью.

Вилли кивнул. Он тоже думал об этом.

— Вопрос в том, — задумчиво сказал Джинелли, — что его смерть может тебя не устроить, — он затушил сигарету и встал. — Мне нужно поразмыслить об этом, Вильям. Здесь есть масса вещей, о которых следует поразмыслить, и я должен привести себя в безмятежное состояние, понимаешь? Невозможно добиться рождения идеи, столкнувшись с таким замысловатым дерьмом. Каждый раз, когда я гляжу на тебя, пайзан, я хочу выдернуть член этого парня и воткнуть его в дырку, где раньше находился его нос.

Вилли поднялся, но чуть не опрокинулся. Джинелли подхватил его, и Вилли неуклюже обнял его здоровой рукой. Он не мог вспомнить за всю свою жизнь момента, когда обнимал здорового мужчину.

— Спасибо тебе за то, что приехал, — проговорил Вилли. — И за то, что поверил мне.

— Ты хороший парень, — ответил Джинелли, отпуская его. — Ты попал в дурное дело, но, может быть, нам удастся тебя вытянуть. В любом случае, мы доставим старому хрычу массу хлопот. А сейчас я хочу побродить один пару часов, Вилли. Привести себя в нормальное состояние. Кое-что обдумать. И еще мне надо позвонить в город.

— Насчет чего?

— Скажу чуть позже. Сначала немного подумаю. Ты будешь в порядке?

— Да.

— Полежи. У тебя совсем белое лицо.

— Хорошо.

Вилли действительно хотел поспать, чувствовал себя совсем изношенным.

— Та девица, которая подстрелила тебя, — продолжал Джинелли, — хорошенькая?

— Очень хорошенькая.

— Да-а? — Безумный огонек снова вспыхнул в глазах Джинелли еще ярче чем прежде. Это встревожило Вилли.

— Да.

— Ложись, Вилли. Поймай несколько снов. Не против, если я возьму твой ключ?

— Конечно.

Джинелли вышел. Вилли лег на постель, аккуратно положив рядом перебинтованную руку, прекрасно зная, что если заснет, то непременно перекатится на нее и снова проснется.

«Вероятно, он просто успокаивал меня, — подумал Вилли. — Вероятно, сейчас он говорит по телефону с Хейди. И тогда, когда я проснусь, человек с сачком для ловли бабочек будет сидеть рядом с кроватью. Он…» Но мыслей больше не было. Вилли заснул и как-то умудрился не перекатиться на больную руку. В этот раз не было дурных снов.

Когда он проснулся, в комнате не было человека с сачком. Только Джинелли сидел в кресле в противоположному углу. Он читал книгу под названием «Этот неистовый восторг» и пил пиво из банки. Снаружи было темно. На верхушке ведра со льдом, стоящего на телевизоре, находилось четыре банки пива, и Вилли облизал губы.

— Можно мне одну? — проскрипел он. Джинелли поднял глаза.

— А вот Рип Ван Винкл, воскресший из мертвых?! Конечно, можно. Сейчас я открою.

Он принес банку пива Вилли, и тот выпил половину, не останавливаясь. Пиво было вкусным и прохладным.

— Как рука? — спросил Джинелли.

— Лучше, — в какой-то мере это было ложью, потому что рука сильно болела. Но в какой-то мере это было правдой. Рядом с ним был Джинелли, а это снимало боль лучше аспирина. Когда ты в одиночестве, боль донимает сильнее, вот в чем дело. Это заставило его подумать о Хейди, потому что она должна была сейчас быть бы с ним, а не этот гангстер. Хейди пребывала в Фэрвью, прямо игнорируя все это, потому что, если дать всему этому пространство для размышлений, придется исследовать пределы собственной ответственности, а Хейди не хотелось этого делать. Вилли чувствовал глухое пульсирующее негодование. Как сказал Джинелли? «Определение идиота: идиот — это тот, кто не верит в то, что видит». Вилли постарается справиться со своим негодованием. В конце концов она — его жена. Все ее действия были направлены только на то, чтобы сделать ему лучше… не так ли? Негодование отступило, но не так далеко.

— Что в сумке? — спросил Вилли.

Сумка стояла на полу.

— Разные предметы, — ответил Джинелли. Он взглянул на обложку книги, которую читал, и бросил ее в мусорную корзину.

— Так что же там такое?

— Вещи для предстоящей поездки. Мне ведь придется съездить, навестить твоих цыган.

— Не валяй дурака, — строго сказал Вилли. — Хочешь кончить как и я? Или превратиться в подставку для зонтиков из нормального человека?

— Легче, легче, — сказал Джинелли. Его голос был веселым и успокаивающим, но тот огонек в глазах по-прежнему горел. И Вилли неожиданно понял, что его вспышка там, у цыган, не была пустой болтовней. Он действительно проклял Тадеуша Лемке. И то проклятье сидело напротив него в дешевом кресле из кожезаменителя и потягивало светлое пиво Миллера. И с равным восторгом и ужасом Вилли понял еще кое-что: возможно, Лемке и знал, как обратить вспять действие своего проклятья, но Вилли теперь не имел малейшего понятия, как снять проклятье белого человека из города. Джинелли собрался хорошо провести время. Позабавиться так, как он, наверняка, не развлекался многие годы. Его можно было сравнить с профессиональным игроком, вышедшим в отставку, и теперь приглашенным принять участие в благотворительном событии. Они могут серьезно поговорить, но их разговор ничего не изменит. Джинелли был его другом, довольно любезным, пусть не совсем образованным человеком, который предпочитает звать его Вильямом вместо Вилли или Вилла. Но он был также большой, способной на большие дела, охотничьей собакой, которая сейчас сорвалась с привязи.

— Больше не говори мне «легче», — сказал Вилли. — А лучше расскажи мне, что ты планируешь предпринять.

— Никто не пострадает, — ответил Джинелли. — Пусть эта мысль тебя успокаивает, Вильям. Я знаю, что это для тебя важно. Я понимаю, что ты продолжаешь придерживаться принципов… э… которых больше не можешь себе позволить, но я обязан с этим примириться, потому что ты этого хочешь и потому что ты — пострадавший. Никто не пострадает. Ладно?

— Ладно, — согласился Вилли. Он был немного успокоен… но не до конца.

— Во всяком случае, пока ты не передумаешь, — добавил Джинелли.

— Я не передумаю.

— Ты можешь передумать.

— Что в сумке?

— Бифштексы, — ответил Джинелли и действительно достал один, запакованный в полиэтилен. — Хорошо смотрится, а? У меня их четыре штуки.

— Для чего они?

— Давай все по порядку, — проговорил Джинелли. — Я вышел отсюда, прогулялся по городу. Какое жуткое зрелище! Нельзя даже пройти по тротуару. Все носят очки Феррари и аллигаторов на сосках. Похоже, что у всех в этом городе раньше были скобы на зубах и большинство делало пластические операции на нос.

— Я видел.

— Послушай, Вильям. Я видел одну парочку, и рука парня была в заднем кармане ее шорт. Я хочу сказать, что прямо на публике он щупал ее задницу. Если бы это была моя дочь, она бы не смогла сидеть на том, что щупал ее дружок, недели полторы. Итак, я понял, что не смогу привести свои мысли в порядок в подобном месте, и решил на это плюнуть. Я нашел телефонную будку, сделал несколько звонков. Да, чуть не забыл. Будка стояла перед аптекой, поэтому я зашел туда и купил тебе вот это, — он достал из кармана баночку пилюль и перебросил их Вилли, который поймал ее здоровой рукой. Это были таблетки потассиума.

— Спасибо, Ричард, — сказал Вилли слегка дрожащим голосом.

— Не стоит благодарности. Лучше прими одну штучку. Не хватало сердечного приступа ко всему прочему.

Вилли принял одну и запил глотком пива. Сейчас его голова начала тихонько гудеть.

— Итак, я отправил пару парней принюхаться, а сам направился к гавани, — продолжал Джинелли. — Полюбопытствовал немного. Вильям, там должно быть на 20… 30… может, даже на 40 миллионов долларов разных посудин! Ялики, вельботы, чертовы фрегаты, насколько я мог судить. Я не так разбираюсь в корабельных делах, но я люблю смотреть на суда. Они… — он остановился и задумчиво взглянул на Вилли. — Ты не думаешь, что кое-кто из этих парней в аллигаторовых майках и очках Феррари перевозит наркотики в тех красавчиках?

— Ну, я как-то читал в прошлом году в «Таймс», что рыбак с одного из островков нашел 20 тюков, плавающих под городским пирсом, а в тюках оказалась довольно приличная марихуана.

— Да. Да, вот что я подумал. Все это место имеет такой запашок. Чертовы дилетанты. Им бы следовало кататься в своих игрушках и оставить бизнес тому, кто в нем разбирается. Я хочу сказать, иногда они путаются под ногами и приходится принимать меры, после чего какой-нибудь парень обнаруживает вместо тюков с травкой несколько тел, плавающих под причалом. И это чертовски нехорошо.

Вилли отпил еще глоток и поперхнулся.

— Но это не относится к делу. Итак, я прогуливался, смотрел на лодки и постепенно обрел душевное равновесие. А потом наметил, что мне нужно сделать… по крайней мере, для начала, и прикинул, как примерно должно пойти дело дальше. Я пока не отработал все детали, но это пойдет позже.

— Потом я вернулся к основной теме и еще несколько раз позвонил — по горячим следам. Ордера на твой арест нет, Вильям, но этот твой доктор с носом-насосом и твоя жена в самом деле подписали кое-какие бумаги, — он вынул листок из нагрудного кармана. — «Принудительное лечение по возвращении». Так это должно звучать?

Челюсть Вилли отвисла. Из его глотки вырвался болезненный стон. На мгновение он был совершенно оглушен, а потом ярость, уже оставившая его, снова овладела им. Он думал, что это могло произойти, да, он предполагал, что Хьюстон способен на это, он даже воображал, что Хейди могла согласиться. Но представлять что-то — одно, а узнать, что это стало фактом — совсем другое, узнать, что твоя жена предстала перед судьей, свидетельствуя, что ты помешался, и потребовала ордера на твое принудительное лечение, подписала его…

— Трусливая сука, — пробормотал он хрипло, а потом мир стала застилать красная пелена. Непроизвольно он сжал руки в кулаки, застонал и взглянул на повязку на левой руке, на которой расцветали красные цветы.

«Я не верю, что ты только думал, будто Хейди способна на такое», — проговорил голос в его мозгу.

«Это потому, что мой разум не безмятежен», — ответил он сам себе.

А потом мир на некоторое время стал серым.

Это был не совсем обморок. Вилли быстро пришел в себя. Джинелли сменил повязку на руке и обработал рану, действуя неуклюже, но вполне эффективно. Занимаясь этим, он продолжал говорить.

— Мой человек сказал, что пока ты не вернешься в Коннектикут, можешь наплевать на него, Вильям.

— Не в этом дело. Разве ты не видишь? Моя жена…

— Не бери это в голову, Вильям. Это не имеет значения. Если мы прижмем старого цыгана, и ты начнешь набирать вес, их дело автоматически прекратится. Когда это произойдет, у тебя будет много времени решить, что ты желаешь сделать со своей женой. Может, ей требуется хорошая взбучка, чтобы слегка поумнеть, а может, будет достаточно простого разговора. В этом дерьме ты сам разберешься, когда мы расколем старого цыгана. А если нам не удастся его расколоть, тебе придется умереть. Так что, зачем так кипятиться из-за какой-то бумажки на твою голову?

Вилли с трудом улыбнулся побелевшими губами.

— Из тебя бы получился великий юрист, Ричард. Ты наделен уникальным даром представлять вещи в перспективе.

— Да-а? Ты думаешь?

— Думаю.

— Ну, спасибо. Следующим делом я позвонил Кирку Пеншли.

— Ты говорил с Кирком Пеншли?

— Да.

— Боже, Ричард!

— А что, ты думаешь, он бросил трубку, когда узнал, что звонит дешевый гангстер вроде меня? — Джинелли умудрился проговорить это уязвленно и гордо, одновременно. — Он взял трубку, поверь мне. Конечно, я использовал свою кредитную карточку. Он не допустил бы, чтобы мое имя появилось на счете телефонной компании, это верно. Но я провел через твою фирму за все эти годы массу дел, Вильям.

— Вот это новость, — удивился Вилли. — Я думал, тот раз был единственным.

— В этот раз дело можно было вести в открытую, и ты подходил для него в самый раз, — сказал Джинелли. — Пеншли и его племенные партнеры никогда не позволили бы тебе влипнуть во что-то нечистое, Вильям. Ты был в то время еще черной лошадкой. С другой стороны, мне кажется, они знали, что рано или поздно ты столкнешься со мной, если задержишься в фирме, и эта первая работа на меня станет хорошей вступительной разминкой. Так и случилось. Как для тебя, так и для меня, можешь мне поверить. И если бы что-нибудь не поладилось, если бы наши дела в тот раз повернулись бы не тем концом или вроде этого, ты был бы принесен в жертву. Им бы это не понравилось, но по их мнению лучше пожертвовать незнакомым новичком, чем племенным быком-юристом.

— Какие еще дела проводились через мою фирму? — спросил Вилли, откровенно завороженно глядя на Джинелли. Происходящее напоминало ему тот случай, когда узнаешь, что жена изменила тебе, после того как ты давным-давно развелся с ней по другим причинам.

— Да много разных дел… и не только через твою фирму. Скажем, они вели легальный посреднический бизнес для меня и моих друзей, и оставим тему на этом. Как бы то ни было, я знаю Кирка достаточно хорошо, чтобы позвонить ему и попросить об одолжении. Мою просьбу он сразу исполнил.

— Какое одолжение?

— Я попросил его позвонить шайке Бартона и приказать им оставить тебя в покое на неделю. Отвалить от тебя и от цыган. Фактически, меня больше волновали цыгане, если хочешь знать правду. Мы можем сделать это, Вильям, но будет намного легче, если никто не станет путаться под ногами.

— Ты позвонил Пеншли и велел ему отвалить, — задумчиво произнес Вилли.

— Нет, я позвонил ему и велел отвалить Бартону, — поправил Джинелли. — И не совсем в таких выражениях, кстати. Я могу быть чуть дипломатичнее, когда это требуется, Вильям. Признай это к моей чести.

— Признаю. С каждой минутой все больше признаю.

— Ну, спасибо. Спасибо, Вильям. Ценю, — он закурил сигарету. — Кстати, твоя жена и ее приятель доктор будут продолжать получать доклады, но те будут чуть неточными. Я хочу сказать, они будут походить на версию, достаточно правдоподобную, типа того, что печатают в «Национальном справочнике» и «Читательском Чтиве». Улавливаешь?

Вилли рассмеялся.

— Да, пожалуй.

— Итак, у нас есть неделя. И недели должно хватить.

— Что ты собираешься делать?

— Все, что ты мне позволишь. Я собираюсь припугнуть их, Вильям. Я собираюсь припугнуть его. Я собираюсь так его припугнуть, что он поставит движок от трактора Делько в свою колымагу, только бы побыстрее удрать. Я собираюсь довести их, пока не произойдет одно-два события. Или же он прекратит упрямиться и снимет проклятие, то, что наложил на тебя, или же мы поймем, что он не испугался… Если так, я вернусь к тебе и спрошу, не передумал ли ты насчет крутых мер. Но может, до этого не дойдет.

— Как ты собираешься припугнуть его?

Джинелли коснулся кончиком туфли сумки, лежащей на полу, и рассказал, с чего собирается начать. Вилли был в ужасе. Вилли спорил с Джинелли, как он это и предвидел. Потом он говорил с Джинелли, и хотя Джинелли ни разу не повысил голоса, его глаза продолжали разгораться и вспыхивать с тем безумным огоньком, что Вилли понял, с таким же успехом он может убеждать человека с луны.

Когда боль в руке уменьшилась до прежнего болезненно-пульсирующего уровня, он снова почувствовал сонливость.

— Когда ты уходишь, — спросил он, сдаваясь.

Джинелли взглянул на часы.

— Сейчас десять минут одиннадцатого. Я дам им еще часов пять. Они неплохо проворачивали тут свой маленький бизнес, как мне рассказали в городе. Прочитали массу предсказаний. А эти собаки — пит-буллы! Те псы, которых ты видел, были не пит-буллы?

— Я никогда не видел пит-буллов, — сонно сказал Вилли. — Те скорее походили на охотничьих собак.

— Пит-булл выглядит как помесь бульдога с терьером. Они стоят кучу денег. Если ты хочешь посмотреть их драку, тебе придется заплатить за мертвого пса еще до того, как сделаешь ставку. Они здесь тянут на высший класс, верно, Вильям? Очки Феррари, парусина с наркотиками, собачьи бои.

— Будь осторожен, — предупредил Вилли.

— Обязательно. Не беспокойся.

Вскоре Вилли заснул. Когда он проснулся, было десять минут пятого, а Джинелли еще не вернулся. Его начинала тревожить уверенность, что Джинелли мертв, но Джинелли явился в четверть шестого, такой живой, что номер показался ему слишком мал. Его одежда, лицо и руки были забрызганы грязью, отдающей морской солью. Он ухмыльнулся, а в глазах плясали бешеные огни.

— Вильям, — проговорил он. — Сейчас мы упакуем твои вещи и вывезем тебя из Бар-Харбор. Почти как свидетеля государства мы должны отправить тебя в безопасное место.

Вилли встревоженно спросил:

— Что ты сделал?

— Без паники, без паники. Только то, что и собирался, ни более, ни менее. Но когда ты расшевелишь осиное гнездо палкой, лучше перебраться в другое место, Вильям. Ты не считаешь?

— Да, но…

— Сейчас нет времени. Я могу говорить и одновременно упаковывать твои вещи.

— Куда ты меня отправишь? — почти застонал Вилли.

— Недалеко. Я расскажу тебе по дороге. А теперь в дорогу. И лучше тебе начать с того, что поменять рубашку. Ты хороший парень, Вильям, но от тебя уже попахивает.

Вилли собирался направиться в контору гостиницы, отдать ключи, когда Джинелли коснулся его плеча и мягко вынул ключи из его руки. — Я оставлю их на столике в твоей комнате. Ты зарегистрировался по кредитной карточке, верно?

— Да, но…

— Тогда мы удалимся без формальностей. Им нет никакого убытка, а к нам меньше внимания, верно?

Женщина, направлявшаяся к выходу, небрежно глянула на них, обратно на дорогу… и затем ее голова дернулась назад. Глаза расширились. Джинелли это заметил, но, к счастью, не заметил Вилли.

— Я даже оставил десять долларов горничной, — сказал Джинелли. — Мы возьмем твою машину. Поведу я.

— Где твоя? — Вилли знал, что Джинелли арендовал машину, и теперь запоздало вспомнил, что не слышал, как тот подъехал. Все происходило слишком быстро. Он не успевал идти в ногу с событиями.

— Все в порядке. Я оставил ее в трех милях отсюда и прошелся пешком. Вытащил ротор распределителя и оставил на ветровом стекле записку, что неисправен мотор и что вернусь через несколько часов, на случай, если кого-нибудь начнет разбирать любопытство. Но я так не думаю. Посреди той дороги росла трава, понимаешь?

Мимо проехала машина. Водитель глянул на Вилли и снизил скорость. Джинелли увидел, как он оборачивается и вытягивает шею.

— Пойдем, Вилли. На тебя начинают глазеть. Следующий парень может оказаться слишком разговорчивым.

Час спустя Вилли сидел перед телевизором в номере другого мотеля — обшарпанной маленькой комнатке «Голубой луны» в Норт-Ист Харборе. Они были менее чем в пятнадцати милях от Бар-Харбор, но Джинелли казался доволен. На телеэкране дятел Вуди пытался всучить страховой договор говорящему медведю.

— Все в порядке, — сказал Джинелли. — Дай отдохнуть своей руке, Вильям. Меня не будет весь день.

— Ты собираешься обратно?

— Что, обратно в осиное гнездо, пока осы летают? Только не я, мой друг. Нет, сегодня я поиграю в машины. Сегодня вполне хватит времени устроить вторую фазу. Может, мне и удастся заглянуть к тебе, но на твоем месте я бы на это особенно не рассчитывал.

Вилли не видел Джинелли до десяти часов утра, когда тот объявился, приехав на темно-голубой Шеви Нова, которая, явно, не была арендована у Хертца или Ависа. Краска на машине потускнела и облупилась, со стороны пассажира переднее стекло потрескалось, а на багажнике красовалась большая вмятина.

В этот раз Вилли считал его покойником целых шесть часов и с дрожью приветствовал Джинелли, когда тот вернулся. Было похоже, что Вилли теряет контроль над своими эмоциями, так же как он теряет вес… и в это утро, когда взошло солнце, он присутствовал на первых гонках собственного сердца. Вилли задыхался, стучал в грудь здоровым кулаком. Сердцебиение, наконец, выровнялось, но это был он: первый приступ аритмии.

— Я уже думал, что ты мертв, — с этими словами Вилли встретил Джинелли.

— Ты продолжаешь на этом настаивать, а я продолжаю возвращаться. Я бы хотел, чтобы ты не тревожился так за меня, Вильям. Я умею побеспокоиться о себе, я уже большой парень. Если ты полагаешь, что я недооценил того старого пердуна, другое дело. Но я никогда не ошибаюсь. Он умен, он опасен.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Объясню позже.

— Сейчас!

— Нет.

— Почему нет?

— По двум причинам, — терпеливо заговорил Джинелли. — Первое: потому что ты можешь отказаться от затеи. Во-вторых, я так не уставал уже лет двенадцать. Я собираюсь пойти в спальню и отключиться часов на восемь. Потом я проснусь, съем три фунта чего попадется на глаза. — Джинелли действительно выглядел устало, почти изнуренно, но глаза его по-прежнему сверкали огнями, как пара карнавальных колес с лампочками.

— Предположим, я предложу тебе замять дело? — спокойно спросил Вилли. — Ты сделаешь это?

Джинелли задумчиво разглядел его и потом дал Вилли тот ответ, в котором он не сомневался, еще впервые увидев бешеный блеск в глазах Джинелли.

— Теперь я уже не могу, — просто ответил он. — Ты болен, Вильям. Это захватило тебя… Сейчас трудно сказать, понимаешь ли сам, в чем твои интересы…

«Другими словами, ты решил меня подвергнуть принудительному лечению своего рода». Вилли открыл было рот, чтобы высказать эту мысль, но снова его закрыл. Потому что Джинелли не имел это в виду, он только сказал то, что звучало разумным.

— И еще потому, что это уже дело профессиональной гордости, так?

— Да, — ответил Джинелли. — Теперь дело профессиональной гордости. — Он пошел в спальню и заснул через пять минут.

Вилли налил себе стакан воды, проглотил таблетку эмпирина и выпил воду, стоя на пороге спальни. Он смотрел на брюки Джинелли, небрежно брошенные на стул. Джинелли прибыл в безупречных хлопковых брюках, но за последнюю пару дней раздобыл где-то голубые джинсы. Ключи от Новы, безусловно, должны были находиться в них. Вилли мог бы забрать их и уехать… только он знал, что не сделает этого, иначе он подписал бы себе смертный приговор. Но теперь смерть казалась Вилли второстепенным событием. Самым важным стало то, где и когда это произойдет.

В полдень, когда Джинелли все еще спал в другой комнате, Вилли перенес второй приступ аритмии. Вскоре после этого он сам заснул. Ему даже приснился сон. Сон был коротким и совершенно не относящимся к делу, но сон наполнил его странной смесью ужаса и ненавистнического удовольствия. Во сне он и Хейди сидели на кухне в доме в Фэрвью, а между ними лежал пирог. Хейди отрезала большой кусок и передала его Вилли. Пирог был яблочным. «Это поможет тебе потолстеть», — сказала она. «Я не хочу толстеть, — ответил он. — Я решил остаться худым», и он передал Хейди кусок пирога, протянул руку, которая была не толще кости. Она взяла пирог, а он следил, как кусок за куском она его ест, и с каждым проглоченным ею куском росла радость Вилли.

Новый приступ аритмии разбудил его. Вилли сидел, тяжело дыша, дожидаясь, когда сердце вернется к своему нормальному ритму. Он был охвачен ощущением, что видел нечто большее, чем просто сон — некое видение. Но такое чувство часто сопутствует ярким снам, а когда сон забывается, то же происходит и с чувством. Это случилось и с Вильямом Халлеком, хотя в скором будущем у него появилась причина вспомнить свой сон.

Джинелли поднялся в шесть вечера, принял душ, натянул джинсы и темный свитер.

— Ладно, — проговорил он. — Увидимся завтра утром. К тому времени мы будем все знать.

Вилли снова спросил, что он собирается делать, и снова Джинелли отказался отвечать.

— Завтра, — сказал он. — А тем временем я передам ей, как ты ее любишь.

— Кому передашь?

Джинелли улыбнулся.

— Прекрасной Джине. Шлюхе, которая прострелила тебе руку.

— Оставь ее в покое, — попросил Вилли. Когда он вспомнил ее темные глаза, то не смог больше сказать ничего другого, несмотря на то, что она сделала.

— Никто не пострадает, — повторил Джинелли и ушел.

Вилли услышал, как загудел мотор Новы, и подумал, что «никто не пострадает» отнюдь не означает, что Джинелли оставит девушку в покое. Совсем не означает…

На этот раз Джинелли вернулся в полдень. На лбу и руке его были глубокие порезы, Вилли увидел, что рукав свитера его правой руки болтается двумя половинами.

— Ты еще потерял вес, — сказал он Вилли. — Ты ел что-нибудь?

— Пытался, — ответил Вилли. — Но волнения не слишком-то способствуют аппетиту. Я вижу, ты ранен?

— Немного. Но все в порядке.

— Ты собираешься рассказать мне, какого черта там делал?

— Да. Как только приму душ и перевяжусь. Сегодня вечером ты встречаешься с ним, Вилли. Вот что важно. Вот на что тебе нужно настроиться.

Укол смеси страха и возбуждения кольнул Вилли в желудок, как осколок стекла.

— С ним? С Лемке?

— С ним, — подтвердил Джинелли. — А теперь дай мне принять душ, Вильям. Я, оказывается, не так молод, как думал. От всех этих приключений у меня зад по земле волочится. — А потом он добавил через плечо: — И закажи кофе. Много кофе. Пусть парень сунет чек под дверь, а кофе оставит на пороге.

Вилли с раскрытым ртом наблюдал за Джинелли, который исчез в ванной. Когда он услышал звук льющейся воды, он щелчком захлопнул рот и пошел к телефону заказывать кофе.

Вначале Джинелли рассказывал быстро, ненадолго замолкая после очередной порции, словно обдумывая, что выплеснуть дальше. Но все же он казался усталым, если сравнивать с его первым появлением в номере отеля в Бар-Харбор в понедельник. Он не слишком пострадал во время своих приключений — его раны оказались всего лишь глубокими царапинами, но Вилли понял, что события сильно потрясли его. Постепенно бесноватый отблеск начал возвращаться в его глаза, вначале робко вспыхивая и пропадая, словно только что включенная неоновая лампа, потом он засверкал постоянно. Джинелли вынул флягу из внутреннего кармана и плеснул хорошую порцию Шивас в свой кофе. Он предложил и Вилли, но тот отказался — он уже не мог поручиться, что выпивка не сотворит что-нибудь с его сердцем. Джинелли сел в кресле более прямо, откинул волосы со лба и заговорил в более нормальном ритме.

В три часа ночи во вторник Джинелли припарковал машину на лесной дороге, ответвляющейся от маршрута 37-А, возле лагеря цыган, и немного поигрался с бифштексами. Высокие облака скользили по полумесяцу луны, как занавески. Джинелли подождал, когда они разойдутся, и разглядел круг машин. Потом он пересек дорогу и двинулся в том направлении.

— Я парень городской, но мое чутье направления не так уж плохо, как могло бы быть. Я могу довериться ему даже в кромешной тьме. И я не собирался заявиться к ним тем же манером, что и ты, Вильям.

Он прошел пару полей, редкую рощицу деревьев, провалился в мелкое болотце, которое воняло, как выразился Джинелли, словно двадцать футов дерьма в десятифунтовой таре. Он порвал седалище своих штанов о какую-то колючую проволоку, которую не разглядел в темноте.

— Если все это зовется загородной жизнью, Вильям, то пусть так живут фермеры, — сказал он.

Джинелли не ожидал никаких неприятностей от собак, опыт Вилли послужил ему уроком. И действительно, собаки не издали ни звука, пока он не вошел в лагерь, хотя наверняка его учуяли задолго до этого.

— От цыган следовало бы ожидать лучшей тренировки сторожевых псов, — сказал Вилли. — По крайней мере, таково мое представление о них.

— Нет, — возразил Джинелли. — Те, кому требуется прогнать цыган, найдут и так достаточно причин и без тех, что предоставляют им сами цыгане.

— Вроде собак, рычащих всю ночь напролет?

— Да, вроде того. Ты умнеешь на глазах, Вильям. Скоро народ начнет принимать тебя за итальянца.

Все же Джинелли не желал рисковать. Он медленно двигался позади припаркованных машин, избегая тех, где могли спать люди, высматривая только легковые машины и пикапы. Он увидел то, что хотел, проверив три машины, — старый пиджак, брошенный на сиденье.

— Машина не была заперта, — рассказал он Вилли. — И пиджак был пригодным для носки, если не считать того, что пах он так, словно в каждом кармане сдохло по хорьку. Я подобрал пару старых тапочек. Они оказались маловаты, но я все же их напялил. В другой машине я нашел шляпу, которая походила на остатки после пересадки почки. И ее я тоже надел.

Он хотел пахнуть как цыган (по его же собственным словам), но не для того, чтобы подстраховаться от тех беспородных псов, что дрыхли у догорающего костра. Его интересовала другая порода. Дорогостоящие псы. Пит-буллы. Пройдя три четверти пути по кругу машин, он разглядел прицеп, маленькое заднее окно которого было не стеклянным, а затянуто проволочной сеткой. Внутри было совершенно пусто.

— Но оттуда пахло собаками, Вильям. Тогда я глянул в другую сторону, рискнув на миг зажечь фонарик-карандаш, который захватил с собой. По траве была протоптана тропинка которая начиналась от задней дверцы этого прицепа. Чтобы это заметить, нужно было быть Даниэлем Буном. Они убрали собак из конуры на колесах и перетащили куда-то в другое место, чтобы местный уполномоченный по собачьим делам или дама из общества защиты животных не смогли их обнаружить, если кто-то проболтается. Только они умудрились проложить тропу, которую заметил бы и городской мальчуган. Глупее не представишь. Вот когда я действительно начал верить, что мы сможем выставить несколько блоков у них на дороге.

Джинелли прошел параллельно тропинке до опушки небольшой рощи.

— Я потерял тропу, — сказал он. — Я просто стоял там минуту-другую, думая, что же делать дальше. И вдруг я услышал это, Вильям. Громко и ясно. Иногда действительно можно полюбить собак.

— Что же ты услышал?

— Скажем так: собаки пускали газы, — произнес Джинелли.

— Громко и отлично было слышно, так, словно кто-то учился играть на трубе с заглушкой.

Менее чем через двадцать фунтов он наткнулся на грубый загон на полянке. Загон был сооружен из толстых сучьев, воткнутых в землю и обмотанных колючей проволокой. Внутри было семь пит-буллов, пять спало, два равнодушно взирали на Джинелли.

Выглядели они одурманенными, потому что и были одурманены.

— Я предвидел, что их должны поддерживать на наркотиках, хотя рассчитывать на это было небезопасно. Натренировав собак драться, получаешь на свою задницу много хлопот. Собаки передерутся до ринга, погубив таким образом все капиталовложения. Их нужно или сажать в различные клетки, или накачивать наркотиками. Наркотики дешевле, и их легче прятать. Если бы псы были в нормальном состоянии, тот халтурный загон никогда не удержал бы их. Те, которым досталось в драке, улепетывали бы даже в том случае, если при этом половина их шкуры осталась бы на колючей проволоке. Цыгане приводят их в норму только тогда, когда ставки достаточно высоки, чтобы оправдать риск. Сначала дурман, потом представление, потом еще дурман, — Джинелли рассмеялся. — Видишь? Пит-буллы все равно что рок-звезды, то есть быстро изнашиваются. Цыгане даже не поставили сторожа.

Джинелли открыл сумку и достал бифштексы. Потом впрыснул в них то, что он назвал Пит-булл-коктейлем Джинелли — смесь мексиканского коричневого горошка со стрихнином. Сперва он помахал ими в воздухе, пока сонные псы не ожили. Один из них громко зарычал. Его рычание больше походило на храп человека с воспалением носоглотки.

— Заткнитесь или не получите ужина, — дружелюбно сказал Джинелли. Он побросал бифштексы за ограждение. Псы встретили их довольно равнодушно. Некоторые рычали, но глухо. Джинелли мог с этим ужиться. Кроме того, если бы кто-то и пошел проверить загон, он воспользовался бы фонариком, и у Джинелли хватило бы времени, чтобы забраться поглубже в лес. Но никто не появился.

Содрогаясь от ужаса, Вилли слушал, как Джинелли спокойно рассказал о том, как сидел рядом, курил Кэмел и наблюдал, как дохнут псы. Большинство умерло без мучений, по словам Джинелли («Не было ли в голосе Джинелли слабой нотки сожаления?» — с беспокойством подумал Вилли). Очевидно, все дело было в наркотиках, которыми их уже напичкали. Только у двух псов наблюдались слабые судороги. Вот и все. Джинелли решил, что им повезло — цыгане уготовили им худшую участь, а здесь все закончилось менее чем за час.

Когда он убедился, что все псы околели, он вынул долларовый банкнот, на котором написал: «В следующий раз это будут твои внуки, старик. Вильям Халлек приказал снять проклятие». Он засунул доллар под веревку, служившую ошейником одному из псов, и нацепил ему на голову шляпу, сбросил тапочки, достал из кармана собственные туфли, надел их и ушел. На обратном пути он слегка заблудился и снова провалился в трясину. Наконец, он увидел огни фермы и сориентировался, нашел дорогу, забрался в машину и отправился обратно в Бар-Харбор.

Джинелли проехал полдороги, когда что-то в машине начало беспокоить его. Он не смог выразить это яснее или лучше — просто в ней что-то стало казаться не в порядке. Не в том, как она слушалась руля или пахла как-то иначе, просто что-то казалось неверным. У него и раньше возникали такие ощущения, и в большинство, они ничего не значили. Но в паре случаев…

— Поэтому я решил расстаться с машиной, — сказал Джинелли. — Меня не устроил бы даже слабый шанс, что один из них, который, к примеру, страдал бессонницей, мог бродить вокруг и увидеть ее. Я не хотел, чтобы они потом узнали машину, потому что они могли рассыпаться, искать меня, найти меня. Найти тебя. Видишь? Я воспринимал их вполне серьезно. Гляжу на тебя, Вильям, и приходится воспринимать.

Итак, он оставил машину на другой, заброшенной дороге, вытащил распределительный колпачок и вернулся в город пешком. Когда он добрался до отеля, начинало рассветать.

Перевезя Вилли в Норт-Ист-Харбор, он вернулся в Бар-Харбор на такси, сказав водителю ехать медленно, потому что он хочет взглянуть на кое-что. Через пару миль он увидел Нову со знаком «продается» на стекле. Он убедился, что хозяин дома, возле которого стояла Нова, на месте отослал такси и заключил сделку, отдав владельцу наличные. За двадцать долларов сверху, хозяин — молодой парень (а у этого парня вшей в голове было больше, чем баллов в Коэффициенте Интеллекта) согласился оставить на Нове номера Мэйна, приняв обещание Джинелли прислать номера через неделю.

— И я даже могу это сделать, — задумчиво сказал Джинелли. — Если, конечно, мы останемся в живых.

Вилли внимательно посмотрел на него, но Джинелли просто продолжал свой рассказ.

Он направился обратно в Бар-Харбор, но обогнул сам город, проехав прямо к лагерю цыган. Останавливался он лишь однажды, чтобы позвонить человеку, которого назвал Вилли как «делового сотрудника». Он велел «деловому сотруднику» находиться в определенной телефонной будке Нью-Йорка в 12.30 — это была будка, которой он сам часто пользовался, и, благодаря его влиянию, она была одной из немногих в Нью-Йорке, которая редко не работала.

Проехав мимо стоянки цыган, Джинелли заметил признаки активной деятельности, потом он через милю повернул назад. Через скошенное поле к лагерю цыган была проложена колея, и к 37-А по ней возвращалась машина.

— Порше-турбо, — рассказывал Джинелли. — Игрушка богатых сынков. Картинка на заднем стекле говорила: «Университет Брауна». Два мальчика спереди, трое на заднем сиденье. Я подъехал и спросил у ведущего машину парня, на месте ли цыгане, как мне говорили. Он сказал, что они еще там, но если я хочу узнать свое будущее, мне не повезло. Парни приехали за своим предсказанием, но их быстро спровадили вот-ваша шляпа, вам-на-выход. После пит-буллов меня это не удивило. Цыгане собирались сматываться. Я направился обратно в Бар-Харбор и подрулил к заправочной станции — эта Нова жрала бензин, ты не поверишь как, Вильям, но могла двигаться вполне прилично, когда я жал на газ. Я также перехватил пепси с парой таблеток бензедрина. К тому времени я стал слегка уставать.

Джинелли позвонил в Нью-Йорк и велел своему «сотруднику» встретить его в аэропорту Бар-Харбор в пять вечера. Затем вернулся в Бар-Харбор, оставил машину на общественной стоянке и побродил по городу, высматривая одного человека.

— Какого человека? — спросил Вилли.

— Человека. Человека, — терпеливо повторил Джинелли, будто говорил с идиотом. — Такого парня, Вильям, всегда узнаешь, когда увидишь его. Он выглядит как все прочие летние щеголи, будто решает, не оставить ли ему сцену Бар-Харбора, чтобы слетать на летний фестиваль в Аспене на собственном Транс-Аме. Но он отличается от остальных, и достаточно двух беглых взглядов, чтобы это выяснить. Ты смотришь на его ботинки, это раз. У него плохие ботинки. Они начищены, но все же это плохие ботинки. В них нет класса, и, глядя на то, как он ходит, становится понятно, что они натерли ему ноги. Потом ты смотришь ему в глаза. Эти парни никогда не носят очков Феррари, и их глаза всегда можно увидеть. Это большой номер два. Их глаза служат им рекламой. Они словно говорят: «Когда я смогу в следующий раз поесть? Где я смогу раздобыть денег? Где тот парень, которому я могу понадобиться?» Улавливаешь?

— Да. Думаю, что да.

— В большинстве случаев их глаза спрашивают: «Как тут можно заработать?» Как, ты говорил, тот старик в Очарде назвал толкачей и артистов быстрого доллара?

— Кочевники. Кочующее племя,

— Да! — в глазах Джинелли снова вспыхнули огоньки. — Кочевники, верно. Хорошо! Человек, которого я искал, должен был быть кочевником высокого класса. Эти парни в курортных городках болтаются как шлюхи, ищущие постоянного клиента. Они редко падки на крупное дело, все время в разъездах. Неглупы… Если не считать их ботинок. У них рубашки Дж. Пресса, спортивные куртки Пола Стюарта и пошитые на заказ джинсы, но их ботинки говорят: «Меня можно нанять. Я сделаю за вас любую работу». Со шлюхами — их блузки. Всегда шелковые блузки, хоть отучай их от этого… И наконец, я увидел человека, знаешь? Для начала, я завязал с ним беседу. Мы посидели на скамейке у публичной библиотеки и обговорили все дело. Мне пришлось заплатить ему чуть больше, потому что у меня не было времени уламывать его, но он выглядел достаточно голодным и, казалось, заслуживал доверия. Для краткого найма, во всяком случае. Для подобных парней длительное трудоустройство нестерпимо.

— Сколько ты ему заплатил?

Джинелли махнул рукой.

— Я обхожусь тебе в приличную сумму, — заметил Вилли.

— Ты — друг, — ответил Джинелли чуть обиженно. — Мы сможем посчитаться позже, но только если ты захочешь. А я прекрасно провожу время. На этот раз я сделал забавный трюк: «Как ты провел свои летние каникулы?» А теперь дальше… У меня во рту сохнет, а еще долго рассказывать, да и потом многое еще предстоит сделать.

— Продолжай.

Парень, которого подобрал Джинелли, назвался Франком Спертоном. Он сказал, что учится в Университете Колорадо, но Джинелли он показался староват для студента. Но это было неважно. Джинелли хотел от него, чтобы он добрался до заброшенной дороги, где остался поврежденный форд, а потом поехал за цыганами, когда те снимутся с места. Спертон должен был звонить в мотель Бар-Харбор, когда будет уверен, что цыгане остановились на ночлег. Джинелли не думал, что они отъедут очень далеко. Имя, которое должен был назвать Спертон, звоня в мотель, было Джон Три. Спертон записал его. Деньги сменили хозяев — шестьдесят процентов оговоренной суммы, следом последовали ключи зажигания и распределительный колпачок. Джинелли спросил Спертона, сможет ли он правильно вставить колпачок, и тот с улыбкой автомобильного вора ответил, что как-нибудь управится.

— Ты подвез его туда? — спросил Вилли.

— За те деньги, что он получил от меня, он мог подъехать туда на попутной.

Джинелли вернулся в мотель Бар-Харбор и вписался под именем Джона Три. Хотя было только два часа дня, он снял последний свободный номер, и клерк подал ему ключи с видом оказания величайшего одолжения. Летний сезон был в разгаре. Джинелли выспался в номере до 4-30, а потом поехал в аэропорт.

В 5.10 небольшой частный самолет, тот же, что привозил из Коннектикута доктора Фандера, приземлился, и с него сошел «деловой сотрудник». Из багажного отсека достали три маленьких свертка и один большой и уложили их на заднее сиденье и в багажник Новы. Потом «сотрудник» вернулся на борт самолета. Джинелли не стал дожидаться его отлета. Он вернулся в мотель и выспался до восьми вечера, когда его разбудил телефон.

Звонил Франк Спертон с заправочной станции Ванкертона, городка в сорока милях к северо-западу от Бар-Харбор. Около семи, так рассказал Спертон, цыганский табор свернул в поле сразу за городом. Похоже, что они договорились заранее.

— Вероятно, Старберд, — прокомментировал Вилли. — Он у них в авангарде.

Спертон говорил беспокойно… даже нервно.

— Он решил, что его раскусили, — объяснил Джинелли. — Он все время держался сзади, и это было ошибкой. Один из цыган свернул заправиться или что-то в этом роде. Спертон этого не заметил, так как ехал, делая около сорока миль в час, просто не отставая. Тут вдруг два фургона с прицепом проезжают мимо, бам-бунг-бам. Вот тогда-то он в первый раз понял, что оказался в середине табора, вместо того, чтобы держаться у них в хвосте. Выглянув из бокового окна, когда фургон проезжал мимо, он увидел на сиденье грузовика этого старика без носа. Тот глядел на него и двигал руками. Не махал, а делал какие-то знаки, словно творил заклинания. Я не буквально передаю слова этого парня, Вильям. Буквально: «Делал пальцами знаки, словно насылал проклятье».

— Боже, — пробормотал Вилли.

— Плеснуть тебе кофе?

— Нет… да…

Джинелли долил Шивас в чашку Вилли и продолжил. Он спросил Спертона, видел ли он рисунок на борту фургона. Да, видел. Девка с козерогом.

— Боже, — снова повторил Вилли. — Ты в самом деле думаешь, что они узнали машину? Что они предприняли поиски, обнаружив собак, и увидели ее на дороге, где ты оставил?

— Думаю, да, — мрачно сказал Джинелли. — Он назвал мне дорогу, на которой они находились. Финсон-роуд, и номер дороги штата, по которой нужно свернуть, чтобы туда добраться. Потом он попросил меня оставить остаток причитающейся ему суммы в конверте на его имя в сейфе мотеля. «Я хочу завязать», — вот что он сказал.

Джинелли выехал из мотеля в Нове в 20.50 и пересек городскую черту Бакспорта в 21.30. Через десять минут он миновал бензозаправочную станцию, уже закрывшуюся на ночь. Рядом была припаркована линия машин, дожидающихся ремонта или продажи. В конце ряда он увидел арендованный форд. Он проехал мимо; развернулся и проехал еще раз.

— Я сделал это два раза, — сказал он. — У меня не возникло чувство, о котором я говорил, поэтому я проехал дальше, остановился и вернулся пешком.

— И?

— В машине сидел Спертон. За рулем. Дыра во лбу, прямо над правым глазом. Мало крови. Мог быть сорок пятый калибр, но не думаю. На сиденье сзади не было крови. Что бы ни убило его, оно осталось в голове. Пуля сорок пятого калибра прошла бы весь путь и вышла бы сзади, оставив дыру с суповую банку. Я думаю, что кто-то убил его шариком из рогатки, как подстрелили тебя. Возможно, что и на этот раз это сделала она.

Джинелли помолчал, размышляя.

— На его коленях лежал мертвый цыпленок. Выпотрошенный. И одно слово было написано на лбу Спертона, кровью. Кровью цыпленка, как я догадался, хотя у меня не было времени провести точный лабораторный анализ.

— Какое слово? — спросил Вилли, хотя уже знал, что ответит Джинелли.

— «Никогда».

— Христос, — проговорил Вилли и ощупью отыскал свою чашку кофе. Он поднес чашку ко рту, затем снова поставил на место. Если бы он выпил хоть глоток, его тут же вырвало бы. А он не мог себе этого позволить. Мысленно он уже представил себе Спертона за рулем форда, с запрокинутой назад головой, во лбу которого зияла дыра, комок перьев у него на коленях. Видение оказалось столь ярким, что Вилли удалось разглядеть даже желтый птичий клюв, полуоткрытый клюв… остекленевшие куриные глаза…

Мир поплыл в поблекших тонах… затем послышался шлепок, и по щеке разлился притупленный жар. Вилли открыл глаза и увидел, как Джинелли садится на место.

— Извини, Вильям, но это, как говорится в рекламе крема после бритья: «Вам было необходимо». Я догадываюсь, что ты начал терзаться угрызениями совести из-за этого парня… Спертона, и я хочу, чтобы ты это бросил… слышишь? — его голос звучал спокойно, но глаза были сердиты. — Ты представляешь вещи в искаженном свете, как те судьи с обливающимися кровью сердцами, которые готовы обвинить кого угодно вплоть до президента США, если какой-то наркоман просто возьмет и пришьет женщину, чтобы украсть ее чек социального обеспечения. Они готовы обвинить всех подряд, кроме того подонка, который это сделал, и стоит перед ними, дожидаясь, когда ему вынесут условный приговор, чтобы он мог пойти и сделать это снова.

— Не вижу ничего общего… — начал Вилли, но Джинелли резко его обрезал:

— …ты не видишь, — сказал он. — Не ты убил Спертона, Вильям, а кто-то из цыган. И кто бы это ни сделал: первопричина — старый цыган, и мы это оба знаем. Никто не выкручивал Спертону руки, предлагая взяться за дело. Он сделал это за деньги, вот и все. Простая работа. Но он сглупил, и они его накрыли. Теперь скажи мне, Вильям, ты хочешь, чтобы проклятие было снято или нет?

Вилли тяжело вздохнул. Его щека все еще полыхала в том месте, где его хлопнул Джинелли.

— Да. Я по-прежнему хочу, чтобы это прекратилось.

— Тогда забудем о Спертоне.

— Ладно, — Вилли позволил Джинелли закончить свою историю, не прерывая. По правде говоря, он был слишком изумлен, чтобы прерывать.

Джинелли зашел на станцию заправки и присел на кучу старых шин. Чтобы привести голову в порядок, так сказал он. Джинелли просидел там минут пять, разглядывая темнеющее небо, на котором угасал последний дневной свет. Джинелли пытался подумать о чем-нибудь безмятежном. Когда он почувствовал, что успокаивается, он вернулся к Нове и отъехал, не включая огней. Потом он вытащил тело Спертона из арендованного форда и впихнул его в багажник Новы.

— Они хотели оставить мне послание, может, просто подвесить меня за ноги, когда владелец станции обнаружил бы мертвеца в машине, арендованной на мое имя, и с документами об аренде в отделении для перчаток. Но это было глупо, Вильям, потому что парень был убит шариком, а не пулей, и копы только по-быстрому принюхались бы ко мне, а потом обратили бы все внимание на них, потому что представлением с рогаткой занимается их девушка. При других обстоятельствах, я бы с удовольствием понаблюдал, как они сами загнали бы себя в угол, но мы в забавном положении и должны полагаться только на себя. Кроме того, я рассчитывал, что копы станут разбираться с ними по другому вопросу, если мое дело выгорит, а труп Спертона только осложнил бы ситуацию. Поэтому я забрал тело. Слава богу, что станция находится на почти пустынной дороге, иначе мне ничего не удалось бы сделать.

С телом Спертона в багажнике, окруженный тремя свертками, которые доставил «сотрудник», Джинелли поехал дальше. Он нашел Финсон-Роуд менее чем в миле от заправочной станции. На маршруте 37-А, современной магистрали, цыгане имели возможность для бизнеса. Финсон-Роуд — неасфальтированная, ухабистая и местами поросшая травой дорога, исключала всякую деятельность. Цыгане зарывались в землю.

— Это несколько затрудняло задачу, как например подчистка за ними на заправочной станции, но я был доволен, Вильям. Я хотел припугнуть их, и они вели себя как люди, которые были напуганы. Напугав людей один раз, становится все легче поддерживать их в этом состоянии.

Джинелли погасил огни Новы и проехал четверть мили по дороге, пока не увидел поворот, ведущий к заброшенной разработке гравия.

— Не могло быть лучше, даже если бы я захотел, — сказал он.

Джинелли открыл багажник, вытащил тело Спертона и забросал гравием. Потом, вернувшись к Нове, он принял две таблетки бензидрина и вскрыл большой сверток, уложенный на заднее сиденье. На коробке было напечатано: «Мировая книжная энциклопедия». Внутри находился АК-47, десантный автомат «Калашникова» с четырьмя сотнями патронов, нож с выскакивающим лезвием и дамская вечерняя сумочка, набитая свинцовой дробью, катушка ленты Скоча и банка с темной мазью. Джинелли зачернил лицо и руки и лентой прикрепил нож к лодыжке. Катушку с лентой он убрал в карман и отправился в путь.

— К этому времени я уже чувствовал себя как супергерой из комикса. Спертон говорил, что цыгане стали лагерем в двух милях вверх по дороге.

Джинелли прошел в лес и направился параллельно дороге, не выпуская ее из виду, так как боялся потеряться.

— Я продвигался медленно и все время или наступал на сучья, или натыкался на ветви. Я только надеялся, что не пройдусь по ядовитому плющу, Вильям. Я очень восприимчив к ядовитому плющу.

После двух часов утомительной прогулки по густому лесу с восточной стороны дороги Джинелли увидел темный силуэт на узкой обочине. Сначала он подумал, что это дорожный знак или какой-то пост, но через мгновение понял, что это — человек.

— Он стоял там так же непринужденно, как мясник в морозильнике, но я был уверен, что он поджидает меня, Вильям. Я старался двигаться как можно тише, но я вырос в Нью-Йорке, и Гайаваты из меня не получилось как ты понимаешь. Я решил, будто он притворился, что не слышит мое приближение, а сам тем временем подготовился к встрече. Когда подойдет время, он должен будет обернуться и взяться за меня. Я мог вышибить его из носков с того места, где стоял, но это означало бы разбудить всех в радиусе километра полутора миль, а кроме того, я обещал тебе, что никто не пострадает. Поэтому я и остановился там. Минут пятнадцать я стоял и думал, что если я тронусь с места, то обязательно наступлю на ветку, вот тогда и начнется потеха. Затем он отошел к кювету облегчиться. Не знаю, где этот парень брал уроки стоять на часах, но это явно было не в Форт-Брэгге. Он имел при себе самый старый дробовик, что я видел за двадцать лет. То, что корсиканцы называют «лупа»; а на ушах у него были стереофоны Вокмана! Я мог бы подойти сзади и заорать во весь голос, а он даже не шелохнулся бы! — тут Джинелли рассмеялся. — Скажу тебе еще одну вещь, ручаюсь, что старик и не подозревал, что его парень рок-н-роллит в то время, когда от него ждали совсем другого.

Когда часовой вернулся на прежнее место, Джинелли начал подходить к нему, более не беспокоясь за тишину, снимая на ходу пояс. Что-то предупредило часового — что-то, что он заметил краем глаза, в последний момент. Последний момент не всегда бывает поздним моментом, но в этот раз он был именно таковым. Джинелли набросил пояс ему на горло и стянул его. Последовала короткая схватка. Молодой цыган боролся; он бросил ружье и пытался схватиться пальцами за пояс гангстера. Наушники соскользнули с его ушей, и Джинелли услышал Роллинг-Стоунз, распевавший «Под моим ногтем». Парень начал захлебываться, его сопротивление слабело и вскоре он и дергаться перестал. Джинелли сжимал ремень еще секунд двадцать (чтобы парень не чувствовал себя потом одураченным, — серьезно объяснил Вилли Джинелли). Потом итальянец оттащил цыгана в кусты. Цыган оказался симпатичным парнем лет двадцати двух в джинсах и ботинках Динго. По описанию Джинелли, Вилли решил, что это Самюэль Лемке. Джинелли нашел достаточно толстое дерево и прикрутил к нему парня липкой лентой.

— Это будет звучать нелепо, если скажешь, что приклеил кого-то к дереву лентой, только не в том случае, когда это проделывают с тобой. Если накрутить достаточно этого дерьма, то можно забыть об освобождении, если кто-то не появится и не разрежет ленту. Клейкая лента достаточно крепкая. Так что ее не развязать, а тем более не разорвать.

Оторвав кусок от майки молодого Лемке, Джинелли запихнул его ему в рот, а потом закрепил липкой лентой.

— Потом я перевернул кассету в его плейере и натянул наушники ему на голову. Я не хотел, чтобы он скучал, когда проснется. — Дальше Джинелли пошел по обычной дороге, по обочине. Он и Лемке были одного роста, и по его расчету он смог бы подобраться ко второму часовому прежде чем его окликнули бы. Кроме того, за последние сорок восемь часов ему не удалось хорошенько выспаться, не считая двух коротких перерывов, когда он вздремнул в номере.

— Не выспишься как следует, и ты уже не в форме, — объяснял Джинелли. — Если играешь в карты, ничего страшного, но когда имеешь дело с подонками, убивающими людей, а потом пишущими на лбу мертвецов возмутительные послания… это может кончиться смертью. Как оказалось, я действительно сделал ошибку, и мне едва-едва повезло, чтобы не расплатиться за нее. Иногда господь нам прощает.

Ошибка заключалась в том, что он не заметил второго часового, пока не прошел мимо. Все получилось потому, что второй часовой укрылся в кустах, а не стоял у обочины как Лемке. К счастью для Джинелли, тут было еще похлеще, чем с магнитофоном.

— Этот не слушал магнитофон, — сказал Джинелли. — Он спал мертвым сном. Вшивая охрана, но именно такая, как я ожидал. Они еще не поняли, что для них я стал серьезными, долговременными неприятностями. Когда знаешь, что кто-то серьезно собирается кольнуть тебя в зад, это заставляет не спать. Такой человек не заснет, даже если ему очень хочется спать.

Джинелли подошел к спящему часовому, выбрал место на его черепе и приложился «к нему прикладом „Калашникова“.» Часовой, который сидел, опираясь о дерево, сполз в траву. Джинелли наклонился и пощупал пульс. Пульс бился медленно, но не прерывисто. Тогда Джинелли пошел дальше.

Пять минут спустя он подошел к вершине низкого холма. Покатое поле, уходящее вниз, открылось слева. Джинелли увидел темный круг машин, поставленных в двух сотнях ярдов от дороги. Сегодня костер не был разожжен. Тусклые, прикрытые занавесками огоньки в нескольких прицепах, но это было все.

Джинелли прополз полпути с холма на брюхе и локтях, держа автомат перед собой. Он нашел бугорок, который позволял прочно установить оружие, и открывал хороший вид на лагерь.

— Луна только стала всходить, но я не собирался ее дожидаться. Да и без того было достаточно хорошо видно, к тому времени я находился примерно в семидесяти пяти ярдах от машин. К тому же мне не нужно было вести снайперский огонь. «Калашников» в любом случае для такого дела не подходит. С таким же успехом можно удалять аппендицит пилой. «Калашников» хорош, чтобы попугать народ. И я их попугал, это точно. Могу поручиться, что почти все наделали лимонад в простыни. Но только не старик, Вильям.

Приняв положение упор лежа, Джинелли глубоко вздохнул и навел автомат на передние колеса фургона с козерогом. Грохот «Калашникова» разорвал тишину ночи. Огонь завис над кончиком дула, когда обойма — тридцать пуль 30 калибра из патрона длиной с сигару кинг-сайз, каждый снабженный 140 зернами пороха — полетели к лагерю. Передние шины фургона не просто лопнули. Они разлетелись в клочья. Джинелли провел ревущим оружием вдоль всей длины фургона, но по низу.

— Ни одной дырки в человеке, — сказал он. — Взрыл всю землю под машиной, держась подальше от бензобака. Видел когда-нибудь как взрывается фургон? Мне как-то довелось видеть на повороте в Нью-Джерси.

Задние шины фургона взорвались. Джинелли выбросил пустую обойму и вставил следующую.

Послышался шум. Кто-то кричал. Испуганно завопили женщины. Некоторые, Джинелли не мог сказать точно, сколько человек, стали выпрыгивать из фургонов и прицепов. Большинство цыган было в пижамах и сорочках. Все бежали в разные стороны. А потом Джинелли впервые увидел Тадеуша Лемке. Старик выглядел почти комично в развевающейся ночной сорочке. Пряди спутавшихся волос выбились из-под съехавшего набок ночного колпака. Он обошел фургон с козерогом, посмотрел на остатки шин, а потом глянул точно в ту сторону, где залег Джинелли. В горящем взгляде старика ничего комичного не было.

— Я знал, что он не может меня видеть, — проговорил он. — Луна еще не взошла, а лицо и руки у меня были зачернены. Я мог быть только одной тенью среди многих, но… Мне показалось, что цыган увидел меня, Вильям, и это охладило мой пыл.

Старик повернулся к своим людям, которые начали сбегаться к нему, лепеча и размахивая руками. Он закричал на них на романском и указал рукой на табор. Джинелли не понимал языка, но смысл был вполне ясен: «Скройтесь под прикрытие, идиоты».

— Слишком поздно, Вильям, — самодовольно проговорил Джинелли. Он выпустил вторую очередь прямо над их головами. Теперь завизжали все: и мужчины, и женщины. Некоторые попадали на землю и начали ползти, зарываясь головой в землю и подняв к небу зады. Остальные побежали в разных направлениях, кроме того, откуда я стрелял. Лемке уже был на месте, надрывая глотку. Его ночной колпак свалился. Бегуны бежали, ползуны ползли. Обычно, видно, Лемке правил ими стальной рукой, но теперь цыгане были в панике. Прицеп, откуда я прошлой ночью утащил пиджак и тапочки, стоял рядом с фургоном. Я вставил третью обойму в АКМ. А потом снова открыл огонь. Прошлой ночью в этом фургоне никого не было и, судя по запаху, я решил, что и сегодня там никого не будет. Тот прицеп я прикончил. Я хочу сказать, я стер его с лица земли… АКМ-47 — очень гадкое оружие, Вильям. Люди, которые насмотрелись фильмов про войну, думают, что автоматическое оружие оставляет в теле аккуратную линию дырок, но это не так. Все происходит быстро, грубо и без всякой аккуратности. Сначала вылетели стекла и вогнулась внутрь стенка, потом пули подхватили ее и унесли прочь. Все шины взорвались. Я не видел, как льется вода из радиатора, я слышал. Когда кончилась обойма, этот сукин фургон выглядел так, будто на всем ходу влетел в каменную стенку. Все время, пока вокруг летали куски металла, старик даже не шелохнулся. Только смотрел на пламя из дула, чтобы послать за мной людей, если я буду глуп и останусь ждать там, чтобы он смог собрать отряд. Я решил исчезнуть раньше.

Джинелли побежал к дороге, пригибаясь, как солдат второй мировой, наступающий под огнем неприятеля. Оказавшись там, он разогнулся и побежал со всех ног. Он миновал первого охранника, к которому приложился прикладом, едва бросил взгляд в его сторону. Но когда добрался до места, где оставил парня, слушавшего музыку, задержался и перевел дыхание.

— Отыскать его было не трудно даже в темноте, — сказал Джинелли. — Я услыхал шорох травы и потрескивание сучьев. А когда подошел поближе, то услышал и его самого — «ух-ух, ох-ох».

Лемке сумел проползти четверть толщины дерева, к которому был приклеен. Конечным результатом стало только то, что он запутался еще больше. Наушники слетели с головы и висели на шее, на проводе. Когда он увидел Джинелли, то прекратил вырываться.

— Я увидел в его глазах, что он решил, будто я собираюсь прикончить его. Он был здорово напуган. Это мне понравилось. Старый хрен не был перепуган, но этот парнишка искренне жалел, что они связались с тобой, Вильям.

Джинелли подошел к парнишке и поднял АК-47, чтобы тот рассмотрел, что это. Глаза Лемке выдали, что ему хорошо это известно.

— У меня мало времени, поэтому слушай меня внимательно, — проговорил Джинелли Лемке. — Ты скажешь старику, что в следующий раз я не буду стрелять выше или ниже по пустым машинам. Скажи ему, что Вильям Халлек велел снять проклятье. Ты понял?

Лемке кивнул так энергично, насколько это позволила лента. Джинелли вынул ему изо рта тряпку.

— Скоро тут станет оживленно. Ты закричишь, тебя найдут. Не забудь о послании.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Вы не понимаете, — хрипло сказал Лемке. — Он никогда его не снимет. Он последний из великих мадьярских вождей — его сердце, как кирпич. Пожалуйста, я все передам, но он никогда не снимет проклятия.

По дороге к лагерю цыган на большой скорости поехал грузовик. Джинелли проводил его взглядом, потом повернулся к парню.

— Кирпич можно разбить, — сказал он. — Это тоже передай.

Джинелли снова побежал к дороге, пересек ее и снова направился к карьеру гравия. Еще один грузовик проехал мимо, за ним следом три легковые машины. Люди, обуреваемые вполне понятным любопытством относительно выстрелов из автоматического оружия в их скромном городке в разгар ночи, не представляли для Джинелли проблемы. Свет приближающихся фар предупреждал Джинелли заранее, чтобы он успел спрятаться. Звук сирены он услышат в тот момент, когда добрался до ямы гравия.

Заведя Нову, он подогнал ее к выезду на дорогу, но огней не зажигал. Когда мимо проехала еще одна машина, он стер мазь с лица и поехал следом.

— Ты поехал за ней? — переспросил Вилли.

— Так было всего безопаснее. Если где-то стреляют, случайные прохожие сломя голову несутся к месту происшествия, чтобы увидеть кровь, пока не появились копы и не смыли ее с тротуаров. Люди, бегущие в обратную сторону, подозрительны. Очень часто они делают это из-за того, что в кармане лежит оружие.

К тому времени, как он снова приехал на поле, у обочины дороги уже выстроились полдюжины машин, освещая табор фарами. Люди бегали из стороны в сторону и кричали. Полицейская машина стояла возле того места, где Джинелли вывел из строя второго часового: голубой вращающийся пузырь наверху хлестал деревья вспышками голубого света. Джинелли опустил окно Новы.

— Что случилось, офицер?

— Ничего такого, о чем вам следует волноваться. Проезжайте дальше. — И на случай, если парень в Нове может говорить по-английски, но понимает только русский, он нетерпеливо махнул фонарем в том направлении, куда уходила Финсон-Роуд.

Джинелли медленно прошел между стоящих машин дальше по дороге. Перед фургоном, который он сам же расстрелял, Джинелли присоединился к одной из двух групп людей. Одна из групп состояла из цыган в пижамах и халатах, переговаривающихся между собой и оживленно жестикулирующих. Другая группа была кучкой городских жителей. Они молча стояли, засунув руки в карманы, разглядывая останки прицепа. Каждая группа игнорировала другую.

Финсон-Роуд тянулась на пять миль, и Джинелли пару раз чуть не влетел в кювет, когда мимо него на полной скорости к месту инцидента неслись местные жители. Наконец, он выехал на магистраль, которая вела в Бакспорт, и был в номере Джона Три в два часа ночи. Он поставил будильник на семь утра и улегся спать.

Вилли уставился на своего друга.

— Ты хочешь сказать, что, пока я тут беспокоился за тебя, ты спал в том же отеле, из которого мы выехали?

— Да, — в этот раз Джинелли выглядел чуть пристыженно, потом он ухмыльнулся и пожал плечами. — Отнеси это за счет неопытности, Вильям. Я не привык, когда за меня волнуются люди. Не считая моей матери, конечно, но это другое дело.

— Ты, наверное, проспал. Сюда ты приехал только к девяти.

— Нет. Я встал точно по будильнику, позвонил по телефону, потом прогулялся в город. Арендовал другую машину, в этот раз у Авис. С машинами Хертца мне не очень повезло.

— Тебя ждут неприятности по поводу той машины Хертца, верно? — спросил Вилли.

— Ничуть. Теперь все в порядке. Хотя могли быть. Вот почему я и звонил — по поводу той машины. Я попросил своего «сотрудника» еще разок прилететь из Нью-Йорка. В Еловорте есть небольшой аэропорт, и он высадился там. До Банкертона он добрался на попутной. Он…

— Эскалация прямо на глазах, — сказал Вилли. — Ты знаешь? Это начинает превращаться во Вьетнам.

— Что делать. Я никого здесь в Мэйне не знаю, а единственный человек, с которым я вступил в контакт, получил дыру в черепе. Во всяком случае, проблем не возникло. Прошлой ночью я получил полный отчет. Мой сотрудник прибыл на заправочную станцию в Банкертоне в полдень, и единственным человеком на станции оказался парень, у которого, похоже, не хватало нескольких кирпичей в общей постройке. Парень заправлял машины, когда кто-нибудь появлялся, но в основном занимался с машинами в гараже. Пока он там находился, мой человек замкнул провода зажигания и поехал прочь. Парень даже не оглянулся. Мой человек подъехал к аэропорту Бангора и оставил форд на одной из стоянок Хертца.

— А что с ключами? Ты сказал, что завел его, закоротив провода.

— Да, — сказал Джинелли. — Ключи-то и были проблемой все время. Это была еще одна ошибка. Я отношу ее за счет плохого сна, как и другую, но может, это просто старость начинает подбираться. Ключи остались в кармане у Спертона, а я забыл вытащить их, когда провожал его в последний путь. Но сейчас… — Джинелли вынул ключи с яркой биркой Хертца и позвенел ими. — Та-Да!

— Ты туда возвращался? — спросил Вилли чуть охрипшим голосом. — Боже милостивый, ты вернулся, откопал его и достал ключи.

— Ну, рано или поздно его выкопали бы медведи, — рассудительно ответил Джинелли. — Или охотники нашли бы его в птичий сезон, когда они охотятся с собаками. Для людей Хертца невелика потеря получить машину без ключей, но если кто-то найдет в карьере тело с набором ключей от машины, которую можно проследить и выйти на меня… плохо. Совсем плохо. Понимаешь?

— Да.

— Кроме того, мне нужно было обратно к цыганам и я не мог вернуться на Нове.

— Почему нет? Они же ее почти не видели.

— По порядку, Вильям, и ты все поймешь. Итак, рано во вторник… Помнишь? Во вторник ночью — тяжелая огневая подготовка. Теперь понадобился Седан Бьюик. Парень из Ависа хотел всучить мне Арис-К, он еще говорил мне, что это очень здорово, раз есть Арис-К, но мне это не подходило. Должен был быть Седан, неприметный, но достаточно большой. Двадцать долларов помогли ему переменить свое мнение, и я, наконец, получил машину, которую хотел. Я вернулся на нем в Бар-Харбор и позвонил пару раз, чтобы убедиться, что все идет по моему плану. Потом я вернулся сюда на Нове. Мне понравилась эта Нова, Вилли, — выглядит как помесь и пахнет коровьим дерьмом внутри, но у нее есть кости… Итак, я вернулся сюда и наконец успокоился. К этому времени я готов был сломаться. Мысль о возвращении в Бар-Харбор утомляла меня, поэтому я и решил весь день провести в твоей постели.

— Мог бы позвонить и сберечь, по крайней мере, одну поездку.

Джинелли улыбнулся.

— Да, мог бы позвонить, но звонок не подсказал бы мне, как твои дела, Вильям. Ты был не единственным, кто беспокоился.

Вилли наклонил голову и сглотнул с трудом. В последнее время он слишком часто плакал.

— Но вот, Джинелли восстает из мертвых, прыгает в Нову, которая пахнет навозом сильнее обычного, после того как изрядно постояла под солнцем, и едет в Бар-Харбор. Добравшись туда, он достает три маленьких пакета из багажника и открывает их в своей комнате. В одном находится 38-калиберный кольт с подплечной кобурой, а содержимое двух других свободно размещается в карманах его спортивной куртки. После этого он забирается в Седан и направляется в живописный Ванкертон, как он надеется, в последний раз. По дороге он делает всего одну остановку, у супермаркета. Он заходит и покупает две вещи: банку Болла, в которой обычно приготавливают консервы, и бутыль пепси-колы. Он приезжает в Банкерпорт почти одновременно с сумерками, проезжает к карьеру, зная, что застенчивость в данном случае не даст результатов, если тело было найдено в результате вчерашних переживаний, ему в любом случае попадать в суп. Но там никого нет, даже и признаков нет, что кто-то побывал. Поэтому он докапывается до Спертона, шарит у него в карманах и достает приз.

Джинелли излагал все это совершенно невыразительным голосом, но Вилли ощущал, что история прокручивается у него в голове вроде фильма… но не совсем приятного. Джинелли на корточках роется в гравии, нащупывает рубашку Спертона, его карманы… залезает внутрь. Роется в мелочи вперемешку с песком, которая никогда не будет истрачена. А за карманом охладевшая плоть, в смертном окоченении.

— Бру-у, — сказал Вилли и содрогнулся.

— Гляди на это в перспективе, Вильям, — сказал спокойно Джинелли. — Поверь мне, дело в том, откуда смотришь.

«Вот, что больше всего меня и пугает», — подумал Вилли, а затем с все возрастающим изумлением я выслушал окончание истории о поразительных приключениях Джинелли.

С ключами Хертца в кармане Джинелли вернулся в Бьюик Ависа. Он открыл пепси-колу, вылил ее в банку Болла, закрыл ее колпаком и поехал к лагерю цыган.

— Я знал, что они там, — сказал он, — не оттого, что им хотелось там остаться, а оттого, что полиция штата велит им оставаться там до окончания расследования. Представь себе шайку кочевников в мирном городке, по которой стреляет посреди ночи бог знает кто. Копы не могли не проявить интереса к подобному делу.

Они проявили интерес, точно. На опушке стояли два плимута и патрульный крейсер. Джинелли поставил машину между плимутов, вышел из машины и пошел с холма к лагерю.

Погибший трейлер утащили куда-то, очевидно туда, где им займутся люди из лаборатории. Посреди спуска с холма Джинелли остановил полицейский, поднимавшийся вверх.

— Вам тут нет никакого дела, — сказал коп. — Вам придется идти по своим делам.

— Я убедил его, что у меня тут маленькое дело, — сказал Джинелли, ухмыляясь.

— Каким образом?

— Показал ему вот это, — Джинелли залез в боковой карман и перебросил Вилли карточку в кожаной обертке. Вилли понял, что это было, едва взглянув. Он видел такую вещь пару раз на протяжении своей карьеры и видел бы гораздо чаще, если бы специализировался по уголовным делам. Это было удостоверение ФБР с фотографией Джинелли. На фото Джинелли выглядел лет на пять моложе, с коротко стриженными волосами. Удостоверение идентифицировало его как специального агента Эллиса Стонера. В голове Вилли все стало на свои места.

— Ты хотел получить бьюик, потому что он больше похож на…

— На правительственную машину, верно. Большой неприметный Седан. Я не собирался показываться в консервной банке, которую мне пытались навязать.

— Это… одна из вещей, которые привез тебе «сотрудник» во вторую поездку?

— Да.

Вилли перебросил ее обратно.

— Она выглядит почти настоящей.

Улыбка Джинелли поугасла.

— Она настоящая, за исключением фотографии.

На мгновение наступила тишина, когда Вилли продумывал эту фразу, стараясь не особенно задерживаться на мысли, что случилось со специальным агентом Стонером, и были ли у него дети. Наконец, он сказал:

— Ты поставил машину между двух полицейских и предъявил удостоверение копу спустя пять минут после того, как вытащил ключи из кармана трупа, закопанного в гравий?

— Нет, — ответил Джинелли. — Минут через десять.

На пути к лагерю Джинелли заметил двух небрежно одетых парней. Но наверняка это были копы, потому что они на коленях бережно рылись возле грузовика с козерогом. У каждого была маленькая садовая лопатка. Третий светил им фонариком.

— Постой, постой, вот еще, — сказал один из них. Он достал из земли пулю и положил ее в ведро. Два цыганенка, очевидно, братья, наблюдали за операцией.

Фактически Джинелли был доволен, что тут копы. Никто не знал, как он выглядит, а Самюэль Лемке видел только запачканное грязью лицо. Также вполне вероятно, что на месте инцидента главную роль сыграло русское автоматическое оружие. Тут мог появиться и агент ФБР. Но Джинелли уже проникся глубоким уважением к Тадеушу Лемке. Это было не только слово, написанное на лбу Спертона; это было то, как он стоял под пулями, летящими из темноты. И конечно, из-за того, что происходило с Вилли, Джинелли чувствовал, что старик мог бы его и узнать, он мог прочесть правду по глазам, или учуять по запаху кожи, или, кто знает как. Ни при каких обстоятельствах он не собирался позволить старику коснуться себя. Он хотел встретиться с девушкой.

Он вошел в круг машин и наугад постучал в дверь одного трейлера. Ему пришлось постучать вторично, прежде чем дверь открыла среднего возраста цыганка с недоверчивыми, испуганными глазами.

— Что вам нужно? У нас ничего нет, — сказала она. — У нас сейчас неприятности. Извините. Мы закрыты.

Джинелли махнул удостоверением.

— Специальный агент Стонер, мэм.

Ее глаза округлились. Она быстро перекрестилась и сказала что-то по-романски, а потом заговорила на английском:

— Боже, что же дальше-то будет? С тех пор как умерла Сюзанна, над нами словно повисло проклятие. Или…

Ее отодвинул в сторону муж, который велел ей замолчать.

— Специальный агент Стонер, — снова представился Джинелли.

— Да, я слышал, что вы сказали, — цыган спустился на землю со ступенек у задней дверцы. Джинелли дал бы ему лет сорок пять, но цыган мог быть намного старше. Он сутулился и выглядел почти горбатым. На нем была тенниска «Мир Диснея» и огромные мешковатые шорты. От него исходил запах дешевого вина и блевотины, которая, должно быть, только что вырвалась наружу. Да и по виду он напоминал человека, с которым это происходит довольно часто, например три-четыре раза в неделю. Джинелли показалось, что он узнает цыгана… это был один из тех, кто разбежался под огнем с грацией слепых эпилептиков, с которыми неожиданно случился сердечный приступ.

— Чего вы хотите? Копы не слезают с нашей задницы весь день. Копы всегда цепляются к нам, но сейчас это просто нелепо! — он говорил сердитым, раздраженным тоном, но жена попробовала его успокоить.

Он повернулся к своей жене.

— Дет кригиска ягхаллер! — сказал он ей и добавил для лучшего усвоения. — Заткнись, сука! — Женщина скрылась. Цыган снова повернулся к Джинелли. — Чего вы хотите? Почему вы не говорите со своими дружками, если вам нужно что-то узнать? — он кивнул в сторону парней из криминальной лаборатории.

— Разрешите узнать ваше имя? — спросил Джинелли все с той же безучастной вежливостью.

— Почему бы вам не узнать это от них? — цыган агрессивно скрестил на груди свои полные рыхлые руки. Под майкой заходила жирная грудь. — Мы сообщили им наши имена, мы уже дали показания. Кто-то стрелял в нас среди ночи, вот и все, что мы знаем. Мы только хотим, чтобы нас оставили в покое. Мы хотим убраться из Мэйма, из Новой Англии, со всего… восточного побережья, — и чуть более низким голосом цыган добавил: — И никогда не возвращаться сюда. — Два пальца его левой руки сложились в знак, который Джинелли хорошо знал от своей матери и бабки — знак от дурного глаза. Он не думал, что цыган сделал это сознательно.

— Мы можем выбрать одно из двух, — заговорил Джинелли, все еще играя роль уравновешенного агента ФБР. — Вы можете дать мне некоторые сведения или же отправиться в Центр Предварительного Заключения Штата и дождаться решения, предъявят вам или нет обвинение в препятствии проведению расследования. В случае, если будет доказано ваше нежелание содействовать органам правосудия, вам грозит пятилетнее заключение и штраф в пять тысяч долларов.

Еще поток романского из глубины фургона, на этот раз близкий к истерике.

— Енкельт! — хрипло крикнул человек, но, когда он снова повернулся к Джинелли, его лицо заметно побледнело. — Вы с ума сошли?!

— Нет, — ответил Джинелли. — Дело не в нескольких выстрелах. Речь идет о трех очередях, выпущенных из автоматической винтовки. Частное владение автоматическим и скорострельным оружием запрещено в США. К делу привлечено ФБР, и я вас должен искренне предупредить, что вы по пояс в дерьме, и погружаетесь все глубже, а я не уверен, что вы умеете плавать.

Цыган угрюмо посмотрел на него, а потом сказал:

— Мое имя Хейлиг. Трэй Хейлиг. Это вы могли узнать у тех парней, — он кивнул.

— У них есть своя работа, мне предстоит своя. Итак, вы собираетесь говорить со мной? — Человек обреченно кивнул.

Посреди их разговора один из детективов штата подошел поинтересоваться, кем был Джинелли. Он взглянул на удостоверение и быстро отошел со слегка обеспокоенным видом.

Хейлиг утверждал, что выскочил из своего трейлера при первых звуках выстрелов, увидел вспышки огня и побежал к вершине холма слева, чтобы зайти к стрелку с фланга. Но в темноте он наткнулся на дерево, упал и ударился головой о камень. На время он потерял сознание. В противном случае он наверняка схватил бы ублюдка. В подтверждение всей этой истории он указал на поблекший синяк, по крайней мере, трехдневной давности, вероятно, приобретенный в пьяной потасовке. «У-гу», — подумал Джинелли и перевернул еще страничку своей записной книжки. Достаточно фокусов, пора было переходить к делу.

— Большое спасибо, мистер Хейлиг, вы оказали мне большую помощь.

Пересказ этой истории привел цыгана в более милостивое расположение духа.

— Ну… вот и хорошо. Мне жаль, что я набросился на вас вначале. Но если бы вы были на нашем месте… — он пожал плечами.

— Копы, — сказала женщина из-за его спины. — Всегда копы, — она выглянула из-за дверцы трейлера, словно очень старая, очень усталая барсучиха, глядевшая из норы, нет ли поблизости собак. — Куда бы мы ни пошли. Но теперь еще хуже. Люди перепуганы.

— Енкельт, мамма, — сказал Хейлиг, но более мягким тоном.

— Я должен поговорить еще с двумя людьми, если вы мне их укажете, — Джинелли посмотрел на чистую страницу своей записной книжки. — Мистер Тадеуш Лемке и миссис Анджелина Лемке.

— Тадеуш сейчас спит вон там, — он указал на фургон с козерогом. Джинелли счел это отличной новостью, если это было правдой. — Он очень стар, и все это его сильно утомило. А Джина в своей машине вон там, хотя она и не миссис, — он указал на маленькую тойоту с аккуратным деревянным верхом.

— Большое спасибо, — сказал он и сунул записную книжку в задний карман. Хейлиг вернулся в свой трейлер (и к своей бутылке, вероятно) с заметным облегчением. Джинелли снова пересек круг машин в наступающих сумерках, в этот раз направляясь к машине девушки. Его сердце, как он признался Вилли, стучало тяжело и быстро. Он глубоко вздохнул и постучал в дверцу.

Немедленного ответа не последовало, и он уже поднял руку, чтобы постучать во второй раз, когда дверца открылась. Вильям говорил Ричарду, что Джина красива, но он не был готов к тому, что она так красива: темные прямые глаза с белками, настолько белыми, что они казались слегка голубоватыми, чистая оливковая кожа, чуть розовеющая глубоко внутри. Посмотрев на ее руки, Джинелли увидел, что они сильны, мускулисты. На ногтях не было лака, они были так же коротко острижены, как ногти фермера. В одной руке она держала книгу «Статистическая социология».

— Да?

— Специальный агент Эллис Стонер, мисс Лемке, — сказал Джинелли, и та ясная, прозрачная чистота ушла из ее глаз, словно их закрыли ставнями.

— Да? — повторила она, и в голосе ее было больше жизни, чем в машине, отвечающей по телефону.

— Мы расследуем инцидент со стрельбой, имевший место здесь прошлой ночью.

— Вы… и половина всего света, — сказала она. — Что ж, расследуйте, если это вам нужно, но если я не отправлю по почте к завтрашнему утру свои уроки заочного курса, мне снимут баллы за опоздание. Так что, если вы извините меня…

— У нас есть основание полагать, что за этим стоит человек по имени Вильям Халлек, — продолжал Джинелли. — Это имя говорит вам что-нибудь?

Конечно, оно говорило, потому что глаза цыганки на мгновение широко распахнулись и просто запылали. Джинелли подумал, что она невероятно красива, и еще… он больше не сомневался в том, кто убил Франка Спертона.

— Эта свинья! — она плюнула. — Хан сатте сиг па ен ав столарна!

— У меня есть несколько фотографий человека, в котором мы подозреваем Халлека, — невозмутимо сказал Джинелли. — Они были сделаны в Бар-Харбор агентом, использовавшим телефотообъектив…

— Конечно, это Халлек! — сказала девушка. — Эта свинья убила мою бабушку! Но ему недолго осталось нас беспокоить. Он… — она прикусила нижнюю губу и замолчала. Если бы Джинелли был человеком, за которого он себя выдавал, ее ожидал бы долгий и подробный допрос. Джинелли сделал вид, что ничего не заметил.

— На одной из фотографий видно, как из рук в руки передаются деньги. Если один из них Халлек, то другой наверняка стрелок, посетивший лагерь сегодня ночью. Я хотел бы, чтобы вы или ваш дед точно опознали Халлека.

— Он — мой прадед, — отсутствующе сказала Джина. — Сейчас он спит. Мне бы не хотелось его будить. У него последние дни выдались очень тяжелыми.

— Тогда мы сделаем так, — сказал Джинелли. — Вы посмотрите фотографии, и, если точно опознаете Халлека, мы не будем беспокоить старого мистера Лемке.

— Это меня устроит. Если вы поймаете эту свинью Халлека, вы его арестуете?

— Безусловно. У меня с собой федеральный ордер на его арест.

Это ее убедило. Когда она спрыгивала со ступеньки, подобрав юбку и мелькнув загорелыми ногами, она пробормотала слова, охладившие сердце Джинелли.

— Не так-то легко вам удастся его арестовать…

Они прошли мимо копов, все еще процеживающих землю в сгущающихся сумерках, прошли мимо цыган, в том числе и мимо двух братьев, одетых на ночь в одинаковые пижамы. Джина кивнула нескольким цыганам, и они кивнули в ответ, но все же старались держаться подальше — высокий человек с Джиной был из ФБР, а самое лучшее не впутываться в подобные дела.

Они вышли из круга и стали подниматься по холму к машине Джинелли. Вечерние тени постепенно поглотили их.

— Это было просто, как кусок пирога, Вильям, — рассказывал Джинелли. — Без сна третью ночь подряд и так же легко… почему бы и нет? Место кишело от копов. Разве вернулся бы тот парень, который устроил стрельбу тут прошлой ночью? Они так не думали… и сглупили, Вильям. Я ожидал этого бы от остальных, но только не от старика — нельзя ведь всю жизнь учиться ненавидеть и недоверять копам, а потом вдруг решить, что они защитят от того, кто грызет им задницу. Но старик-то спал. Он выдохся. И это было хорошо. Мы можем заставить его снять проклятие, Вильям. Заставить сделать это…

Они подошли к бьюику. Джинелли открыл дверцу водителя, пока девушка стояла рядом. И когда он наклонился, вынимая 38-калиберный пистолет из плечевой кобуры одной рукой и снимая крышку с банки Болла другой, он почувствовал, как настроение девушки резко переменилось от горькой раздраженности к внезапной опаске. Сам Джинелли ощущал вдохновение. Вся его интуиция и эмоции вывернулись наизнанку и достигли немыслимо тонкой степени. Он почти физически ощутил ее первые опасения, страх перед темнотой и близостью окружающего леса, страх перед той легкостью, с которой она отдалилась от соплеменников с человеком, которого никогда раньше не видела, в то время как ей не следовало бы доверять ни одному человеку. В первый раз она задумалась, почему «Эллис Стонер» не взял фотографии с собой в лагерь, если так жаждал опознать Халлека. Но было слишком поздно. Он назвал имя, и ненависть ослепила ее жаждой мести.

— А вот и мы, — сказал Джинелли и повернулся к ней с револьвером в одной руке и банкой в другой.

Ее глаза округлились, груди приподнялись, когда она втянула глубокий вздох.

— Можешь начинать кричать, — сказал Джинелли. — Но я гарантирую, что это будет последним звуком, который ты произнесешь и услышишь, Джина.

На мгновение ему показалось, что она закричит в любом случае… но вместо крика она выпустила воздух длинным выдохом.

— Значит, это ты работаешь на эту свинью, — проговорила она. — Ханс сатте сиг па…

— Говори по-английски, шлюха, — сказал Джинелли почти небрежно, и она дернулась, словно он дал ей пощечину.

— Не смей называть меня шлюхой, — прошептала она. — Никто не смеет называть меня шлюхой. — Ее руки, сильные руки, согнулись, пальцы сжались клешнями.

— Когда ты называешь моего друга Вильяма — свиньей, я называю тебя — шлюхой, а твоего отца — жополизом, — спокойно сказал Джинелли. Он увидел, как губы ее исказились в оскале, и ухмыльнулся. Что-то в его ухмылке заставило ее вздрогнуть. Она не то чтобы испугалась, но какое-то понимание появилось, понимание того, с кем она имеет дело.

— Ты что, думаешь, это игра? — спросил он. — Вы прокляли человека с женой и ребенком… и по-вашему это — игра? Вы думаете, он сбил эту женщину, твою бабку, умышленно? Заключил на нее контракт? Ты думаешь, Мафия решила объявить контракт на твою старую бабку? Дерьмо!

Девушка заплакала от бешенства и ненависти.

— Я знаю, чем он занимался в машине со своей женой, когда переехал ее на улице! А потом они… они отмазали все в суде. Но мы о нем позаботились. А ты будешь следующим. Неважно, что…

Он сбросил пальцем крышку с банки, и ее глаза впервые глянули туда. На банку он и хотел обратить ее внимание.

— Кислота, шлюха, — сказал Джинелли и выплеснул содержимое бутылки ей в лицо. — Посмотрим, скольких людей ты убьешь своей рогаткой, когда выгорят твои глаза.

Она тонко, протяжно вскрикнула, схватившись руками за лицо, но слишком поздно. Она упала на землю и Джинелли поставил ей на шею ботинок.

— Закричишь, и я убью тебя. Тебя и первых трех твоих приятелей, которые попадутся мне на глаза. — Он убрал ботинок.

— Пока это была пепси-кола.

Цыганка встала на колени, глядя на него сквозь расставленные пальцы. Точное, почти телепатическое чувство подсказало Джинелли, что она не нуждается в его объяснениях. Она знала, знала почти в тот же момент, несмотря на пощипывание кожи, что это не кислота. Мгновение спустя… едва не опоздав… он понял, что сейчас она кинется на него.

Когда она прыгнула кошачьим движением, он шагнул в сторону и ударил ее в бок. Ее голова ударилась о хромированную кромку открытой дверцы машины, и она сползла на землю бесформенной грудой, со стекающей по безупречной щеке струйкой крови.

Джинелли склонился над ней в уверенности, что она потеряла сознание, и она с шипением накинулась на него. Одна рука прочертила глубокую царапину у него на лбу, другая разорвала водолазку, разодрав кожу. Джинелли зарычал и опрокинул ее. Он уперся револьвером ей в нос.

— Давай еще, если хочешь напороться на это? Хочешь? Давай, шлюха! Ты испортила мне лицо! Я с радостью увижу, как ты это сделаешь.

Она лежала без движения, глядя на него глазами, которые сейчас были темны, как смерть.

— Ты бы это сделала, — сказал он. — Если бы это касалось только тебя. Ты бы снова прыгнула на меня. Но ведь это может убить его, верно? Убить старика?

Она молчала, но на мгновение свет мелькнул в глубине ее глаз.

— Что ж, тогда призадумайся, что случилось бы с ним, если бы это действительно была кислота? Задумайся, что станет со стариком, если я действительно плесну кислоту в лица тех двух парнишек в пижамах. Я мог бы это сделать, шлюха. Я мог бы сделать это, а потом вернуться домой и с аппетитом поужинать. Посмотри мне в лицо, и ты поймешь, что я мог бы это сделать, — и он наконец увидел замешательство, первые признаки того, что могло бы быть страхом, но страхом не за себя.

— Халлек проклял вас, — сказал Джинелли. — И этим проклятьем стал я.

— Пое…ь его проклятье, этой свиньи, — прошептала она и вытерла кровь с лица презрительным взмахом пальцев.

— Он сказал мне не причинять никому вреда, — продолжал Джинелли, будто и не слыша ее. — И я не причинял. Но это кончается сегодня ночью. Не знаю, сколько раз твой старый хрыч проделывал такое безнаказанно раньше, но в этот раз ему это не сойдет. Скажи ему это опять. Скажи, что к нему обращаются по-человечески в последний раз. Вот. Возьми.

Он вложил ей в ладонь клочок бумаги, на котором был написан телефон «безопасной будки» в Нью-Йорке.

— Ты позвонишь по этому телефону сегодня в полночь и скажешь о решении своего старика. Если тебе понадобится ответ, позвонишь по тому же телефону два часа спустя… если, конечно, ответ будет… Вот и все. Так или иначе, дверь закроется. После двух часов по этому номеру никто не поймет, о чем это ты говоришь.

— Он никогда не снимет проклятие.

— Что ж, может, и так, потому что твой брат вчера сказал мне то же самое. Но это ваше дело. Просто, будь со стариком откровенна, и пусть он сам решает, что ему делать, только постарайся убедить его, что в случае, если он скажет «нет», начнется настоящее «буги-вуги». Ты будешь первой, потом двое близняшек, следующим первый, на кого мы сумеем наложить руку. Передай это ему. А теперь залезай-ка в машину.

— Нет!

Джинелли закатил глаза.

— Ты не собираешься поумнеть? Я только хочу быть уверен, что у меня будет достаточно времени убраться отсюда без двенадцати копов на хвосте. Если бы я хотел убить тебя, я бы не передавал послание.

Девушка поднялась на ноги. У нее, наверное, кружилась голова, но она сумела сделать это. Она забралась на мое место за рулем, а потом передвинулась на сиденье пассажира.

— Дальше, — Джинелли вытер кровь со лба и показал ей окровавленный палец. — После этого я хочу, чтобы ты прижималась к той дверце, как девственница на первом свидании.

Она отодвинулась вплотную к дверце.

— Хорошо, — похвалил Джинелли, забираясь в машину. — Там и оставайся.

Джинелли вывернул на Финсон-Роуд, не включая огней. Колеса бьюика заскользили по траве, и Джинелли переключил скорости рукой с пистолетом, краем глаза заметил движение цыганки и направил оружие на нее.

— Неверно, — сказал он. — Не шевелись. Совсем не шевелись. Поняла?

— Я поняла.

— Хорошо.

Он проехал по дороге тем же путем, каким приехал сюда, наведя на нее пистолет.

— Всегда одно и то же, — горько сказала она. — Даже за крошечную справедливость нам приходится платить огромную цену. Он твой друг, эта свинья Халлек?

— Я уже говорил, чтобы ты не называла его так. Он не свинья.

— Он проклял нас, — проговорила она с некоторой долей изумления и презрения. — Передай ему от меня, что Господь проклял нас задолго до того, как появился кто-то из его племени.

— Прибереги это для официальной статистики, крошка.

Цыганка замолчала. За четверть мили до карьера гравия, где покоился Франк Спертон, Джинелли остановил машину.

— Хорошо. Теперь вылезай и убирайся.

— Конечно, — она посмотрела на Ричарда своими бездонными глазами. — Но есть еще одно, о чем тебе следует знать, мистер. Наши дороги еще пересекутся. И когда это произойдет, я тебя убью.

— Нет, — возразил он. — Ты не станешь меня убивать. Потому что сегодня ты мне обязана жизнью. А если этого недостаточно для тебя, неблагодарная сука, то добавь жизнь своего брата за прошлую ночь. Ты можешь говорить, что вздумается, но ты не представляешь, как обстоят дела. У меня есть друг, которым можно играть в воздушного змея, если привязать бечевку к его поясу. А что есть у вас? Я скажу. У вас есть безносый старик, который наложил на моего друга проклятие, а потом удрал, словно шакал.

Теперь она плакала. Плакала мучительно. Слезы стекали по ее лицу потоками.

— Ты хочешь, чтобы бог оказался на твоей стороне? — спросила она голосом таким хриплым, что слова были почти неразличимы. — Это то, что я услышала? Тебе придется гореть в аду за такое богохульство. Разве мы шакалы? Но если это и так, то такими нас сделали вы, люди, похожие на твоего друга. Мой прадед говорит, что проклятия нет, а есть только зеркала, которые мы подносим к душам мужчин и женщин.

— Убирайся, — сказал он. — Мы не можем говорить друг с другом. Мы даже не можем слышать друг друга.

— Верно.

Она открыла дверь и вышла, но, уходя, она прокричала:

— Твой друг — свинья, и он умрет худым!

— Но я так не думаю, — сказал Джинелли.

— Что ты хочешь этим сказать?

Джинелли посмотрел на часы. Было больше трех.

— Скажу тебе в машине. Тебе предстоит встреча в семь часов.

Вилли снова почувствовал, как в желудок кольнула острая игла страха.

— С ним?

— Верно. Собирайся.

Когда Вилли поднялся на ноги, произошел еще один приступ аритмии. В этот раз самый продолжительный. Вилли закрыл глаза, схватился за грудь… за то, что осталось от груди. Джинелли подхватил его.

— Вильям, с тобой все в порядке?

Вилли посмотрел в зеркало и увидел гротескный скелет в непомерной одежде. Аритмия прошла, сменилась более знакомым чувством: ощущением той перебродившей ярости, направленной против старика… и против Хейди.

— Хорошо, — сказал он. — Куда мы едем?

— В Вангор.

Они поехали на Нове. Джинелли оказался прав в обоих случаях. Машина действительно сильно пахла внутри коровьим пометом и пожирала дорогу между Норт-Ист-Харбор и Бангором огромными глотками. Джинелли остановился около четырех купить огромную корзинку свежих устриц. Они припарковались в придорожной зоне отдыха и разделили ее вместе с шестью банками пива. Две или три семейные группы за столиками для пикника бросали тревожные взгляды на Вилли Халлека, а потом пересели как можно дальше. Пока они ели, Джинелли закончил свою историю. Она не заняла много времени.

— Я вернулся в номер Джона Три к одиннадцати часам прошлой ночью. Мог бы добраться быстрее, но пришлось выполнить несколько петель и восьмерок, на случай, если кто-нибудь прицепился сзади. Из номера я позвонил в Нью-Йорк и послал парня к телефону, номер которого дал девушке. Я велел ему захватить диктофон и стенографирующий аппарат, типа тех приспособлений, которыми пользуются репортеры, когда берут интервью по телефону. Я не хотел полагаться на пересказ и еще, я велел, чтобы мне перезвонили, как только она повесит трубку. Ожидая звонка, я продезинфицировал царапины. Я хочу сказать, что у нее могла быть гидрофобия или что-то вроде того… А может, просто потому, что в ней было столько ненависти… Знаешь?

— Знаю, — угрюмо сказал Вилли и подумал: «Я действительно знаю. Потому что больше не худею. А даже как будто набираю вес».

Звонок прозвучал в четверть первого. Закрыв глаза и приложив пальцы правой руки по лбу, Джинелли сумел передать Вилли разговор почти дословно.

Человек Джинелли: — Здравствуйте.

Джина Лемке: — Вы работаете на человека, с которым я встречалась вечером?

Человек Джинелли: Да, можно так сказать.

Джина: Передайте ему, что мой предок сказал…

Человек Джинелли: Я подключаю стенографический аппарат. То есть, теперь все ваши слова записываются на пленку. Потом я проиграю ее человеку, которого вы упомянули.

Джина: Можете это сделать?

Человек Джинелли: Да. То есть, некоторым образом, вы обращаетесь сейчас прямо к нему.

Джина: Хорошо. Мой прадед сказал, что снимет это. Я сказала ему, что он сошел с ума. Еще хуже, что он — неправ, но он остался непреклонен. Он говорит, что больше не должно быть зла и страха для его народа. Поэтому он снимет проклятье. Но ему необходимо встретиться с Халлеком. Он не может снять проклятье, если они не встретятся. В семь часов вечера мой прадед будет в Бангоре. Там есть парк между двух улиц: Унион и Хаммонд. Он будет сидеть там на скамье. Он будет один. Итак, ты выиграл, большой человек. Ты выиграл, ми хе ла по клокан. Привози своего друга-свинью в Фермонт Парк, сегодня в семь.

Человек Джинелли: Это все?

Джина: Да, не считая того, что я желаю ему, чтобы его член почернел и отвалился.

Человек Джинелли: Ты ему это сама скажи, сестренка. Хотя ты бы не стала так говорить, если бы знала его получше.

Джина: Я тебя е…ь хотела, вместе с ним.

Человек Джинелли: Тебе нужно позвонить снова в два часа, узнать, есть ли ответ.

Джина: Я позвоню.

— Она повесила трубку, — сказал Джинелли. Он выбросил пустые скорлупки устриц в мусорную корзину, вернулся и добавил совершенно без жалости: — Мой парень говорил, что она плакала, когда говорила с ним.

— Боже! — только и пробормотал Вилли.

— А потом я сказал парню снова подключиться на запись и продиктовал послание, которое он проиграл ей, когда она позвонила в два. Примерно следующее:

«Привет, Джина. Говорит специальный агент Стонер. Я получил твое сообщение. Похоже, что мы сговорились. Мой друг Вильям придет в парк в семь вечера. Он будет один, но я буду следить. Ваши люди тоже станут следить, так мне кажется. Это замечательно. Пусть обе стороны наблюдают и ни одна не вмешивается в то, что происходит между нашими подопечными. Если с моим другом что-нибудь случится, вы заплатите высокую цену».

— И это было все?

— Да. Все.

— Старик уступает.

— Я тоже думаю, что он уступает. И все же это может быть западней, знаешь ли. — Джинелли серьезно посмотрел на Халлека. — Они знают, что я буду следить. Они могут решить убить тебя на моих глазах, в отместку мне, а потом рискнут посмотреть, что произойдет дальше.

— Они в любом случае убивают меня, — ответил Вилли.

— Или девка может что-то устроить по собственной инициативе. Она сумасшедшая, Вильям. Люди не всегда делают то, что им велят, когда они безумны.

Вилли задумчиво посмотрел на своего друга.

— Да, не всегда. Но в любом случае, мне не приходится выбирать?

— Да, думаю, что не приходится. Ты готов?

Вилли глянул в сторону людей, глазеющих на него, и кивнул. Он уже давно был готов. На полпути к машине он вдруг спросил:

— Ты действительно делаешь хотя бы часть этого ради меня, Ричард?

Джинелли остановился, посмотрел на него, чуть улыбнувшись. Улыбка была едва заметной… но те бурлящие, искрящиеся огни в его глазах были сейчас остро сфокусированы — так, что Вилли не мог на них смотреть. Он отвел взгляд.

— Какое это имеет значение, Вильям?

Они приехали в Вангор поздно днем. Джинелли повернул Нову у заправки, набрал бак и узнал дорогу у служителя. Вилли сидел в изнеможении на сиденье пассажира. Вернувшись, Джинелли взглянул на него с острой озабоченностью.

— Вильям, с тобой все в порядке?

— Я не знаю, — ответил он, а потом передумал. — Нет.

— Снова твоя стучалка?

— Да. — Он подумал о докторе Джинелли, о потассиуме, о том, от чего умерла Карен Карпентер. — Мне нужно съесть что-нибудь с потассиумом. Кокосовый сок. Бананы или апельсин. — Его сердце вдруг перескочило на неорганизованный галоп. Вилли откинулся назад, закрыл глаза и приготовился посмотреть, как он будет умирать. Наконец, сердце прекратило бунтовать. — Целую сетку апельсинов.

Впереди показался магазин, и Джинелли подрулил к обочине.

— Я сейчас же вернусь, Вильям. Держись.

— Конечно, — сказал Вильям и впал в легкую дрему, как только Джинелли вышел из машины. Он увидел сон. В сновидении он оказался дома в Фэрвью. Стервятник с гнилым носом спланировал на подоконник и стал вглядываться через окно внутрь дома. Внутри дома кто-то закричал.

Потом его кто-то грубо затряс. Вилли дернулся и проснулся.

— А? — Джинелли склонился над ним и протяжно выдохнул.

— Святая Мария, Вильям, больше не пугай меня так.

— О чем ты говоришь?

— Я подумал, что ты мертв. Держи, — он положил сетчатую сумку с апельсинами Вилли на колени. Вилли взялся за застежку худыми пальцами — пальцами, теперь напоминавшими белые паучьи лапки, и не смог развязать. Джинелли разрезал узел ножом, а потом разрезал один апельсин на четыре части и протянул его Вильяму. Вилли ел сперва медленно, как выполняющий обязанность, а потом жадно, словно обретя аппетит впервые за многие недели. Потом его потревоженное сердце успокоилось и снова забилось ровно… хотя это могло быть лишь плодом его воображения.

Наконец Вилли закончил первый апельсин и попросил у Джинелли нож, чтобы порезать другой.

— Лучше? — спросил Джинелли.

— Да, намного. Когда мы идем в парк?

Джинелли свернул на тротуар, и Вилли заметил указатель, гласивший, что они на углу Унион-стрит и Вест-Бродвея. Густая листва деревьев что-то шептала на легком ветру. Тени лениво шевелились на асфальте.

— Мы на месте, — просто сказал Джинелли, и Вилли почувствовал, как к его позвоночнику прикоснулся ледяной палец и заскользил вниз. — Подъехал так близко, как мне хотелось. Я бы высадил тебя в деловой части города, только ты станешь привлекать слишком много внимания, расхаживая там.

— Да, — согласился Вилли. — Как обморочные дети и преждевременно рожающие женщины.

— Да ты и дойти бы не смог, — добродушно сказал Джинелли. — Но это неважно. Парк прямо у подножия этого холма. В четверти мили. Выбери скамейку и дожидайся.

— Где будешь ты?

— Поблизости, — сказал Джинелли и улыбнулся. — Я понаблюдаю за тобой и за девицей, если она появится. Если же она увидит меня раньше, чем я увижу ее, мне больше рубашек менять не придется. Понимаешь?

— Да.

— Но я буду присматривать за тобой.

— Спасибо, — сказал Вильям, хотя он не был уверен, чувствует ли он благодарность, и насколько она сильна. Он ощущал к Джинелли сложное и трудное чувство, такое же сложное, как ненависть, которую теперь нес в себе. Ненависть к Хьюстону и своей жене.

— Пора, — сказал Джинелли и пожал плечами. Он нагнулся, обнял Вилли и крепко поцеловал его в обе щеки. — Будь потверже со старым ублюдком, Вильям.

— Хорошо, — устало пообещал Вилли и выбрался из машины. Помятая Нова отъехала. Вилли смотрел, как скрылась она за углом квартала, а потом зашагал вниз с холма, размахивая сеткой с апельсинами.

Едва ли он заметил маленького паренька, который шел навстречу. Паренек же круто развернулся, перескочил через ограждение и помчался куда-то задними дворами. Ночью этот парнишка с криком проснулся от кошмара, в котором спотыкающееся пугало с безжизненно растрепанными волосами на черепообразной голове склонилось над ним. Пробегая по коридору к его комнате, мать мальчика услышала его крик:

— Оно хочет заставить меня есть апельсины, пока я не лопну! Есть его апельсины, пока я не лопну! Есть, пока не лопну!

Парк оказался широким, прохладным, зеленым и густым. С одной стороны ребятишки карабкались по гимнастическим снарядам детской площадки и катались с горки. На аллее напротив играли в мяч — похоже, девочки против мальчиков. Ходили люди, пускали воздушных змеев, бросали тарелки. Это был разгар американского лета второй половины двадцатого века. На мгновение Вилли потянуло к ним.

«Единственное, кого не хватает, это цыган», — прошептал голос у него внутри. Тут Вилли зазнобило и он скрестил руки на своей ныне впалой груди. Старые фургоны с наклейками Национальной Стрелковой Ассоциации на ржавых бамперах. Грузовички с рисунками вдоль бортов, а еще Самюэли с булавами и Джины с их рогатками. Тут все и начинают сбегаться. Посмотреть на жонглирование, попробовать стрельнуть из рогатки, узнать Будущее, купить снадобье или мазь, переспать с девушкой — или хотя бы помечтать об этом — посмотреть, как псы рвут друг другу потроха. К ним всегда сбегается толпа. Только из-за их необычности. Конечно, нам необходимы цыгане. Всегда были нужны. Потому что, если время от времени не выгонять кого-то из своего города, как ты можешь знать, хозяин ли ты ему? Ладно, скоро появится старик, верно?

— Верно, — прохрипел он и сел на скамью, которая была почти в тени. Его ноги внезапно задрожали, лишились силы. Он вынул из сетки апельсин и после нескольких неудачных попыток все же сумел его очистить. Но к этому времени аппетит пропал. Вилли съел совсем немного.

Скамейка находилась на порядочном расстоянии от других, и Вилли не привлекал нежелательного внимания, как ему казалось. С такого расстояния он мог сойти за худого пожилого человека, решившего подышать чистым воздухом.

Он сидел, пока на него не наползла тень, сначала закрывшая его туфли, потом она поползла по ногам и наконец лужей собралась на коленях. Почти непомерное чувство отчаянья охватило его — чувство тщетности и безнадежности, неизмеримо более темное, чем эти невинные, дневные тени. Все зашло слишком далеко и это нельзя изменить. Даже Джинелли, с его психотической энергией не мог повлиять на происходящее. Он мог только обернуть все к худшему.

«Мне никогда не следовало…» — подумал было Вилли, но его мысли угасли, как затухающий радиосигнал. Он снова задремал. И снова оказался в Фэрвью, в Фэрвью, заселенном живыми мертвецами, в городе, где повсюду валялись оголодавшие трупы. Что-то клюнуло его в плечо.

— Нет!

Тук.

— Нет!

Но снова… тук… тук… тук…

Конечно, это был стервятник с гнилым носом, и Вилли не хотел поворачивать голову из страха, что он может выклевать ему глаза черными остатками своего клюва. Но…

Тук!

Да как настойчиво…

Тук! Тук!

Вилли медленно повернул голову, одновременно просыпаясь и видя…

…без особого удивления, что это Тадеуш Лемке сидит рядом с ним на скамейке.

— Проснись, белый человек из города, — сказал цыган и резко подергал Вилли за рукав искривленным, запятнанным никотином пальцем.

Тук!

— Ты видишь дурные сны. Их запах я чувствую в твоем дыхании.

— Я проснулся, — хрипло сказал Вилли.

— Ты уверен? — спросил Лемке с некоторым интересом.

— Да.

Старик был одет в двубортный саржевый костюм серого цвета, на ногах остроносые черные ботинки. Его редкие волосы были разделены на пробор и зачесаны назад со лба, который был таким же потрескавшимся, как кожа на ботинках. Золотая серьга поблескивала в одном ухе.

Гниение, как увидел Вилли, распространилось. Темные линии от руин носа побежали по всей левой щеке.

— Рак, — объяснил Лемке. Его яркие черные глаза — точь-в-точь птичьи, не отрываясь, следили за выражением лица Вилли. — Тебя это нравится? Тебя это радует?

— Нет, — сказал Вилли, все еще стараясь прогнать остаток сна, вернуть себя реальности. — Нет, конечно, нет.

— Не лги, — сказал Лемке. — В этом нет нужды. Это радует тебя… конечно, радует.

— Ничего меня больше не радует, — сказал Вилли. — Мне тошно от всего. Поверьте.

— Не поверю ни одному слову белого человека из города, — сказал Лемке. Он говорил с ужасающим добродушием. — Но ты болен, да? Ты думаешь так… Ты умираешь от своей худобы. Поэтому я принес тебе кое-что. Это добавит тебе жира, поправит твое здоровье… — его губы обнажили черные пни зубов в жуткой улыбке ходячего мертвеца. — Но только в том случае, если это кто-то съест.

Вилли взглянул на то, что лежало у него на коленях и увидел со смутным ощущением Дежа Вю, что это — пирог. Да, на толстой алюминиевой тарелке лежал пирог. Он вспомнил свои слова, те, что он говорил во сне: «Я решил, что больше не хочу быть толстым. Я предпочитаю остаться худым. Съешь его сама».

— Ты выглядишь испуганным, — удивился Лемке. — Слишком поздно пугаться, белый человек из города.

Он вынул карманный нож из жилета и открыл его, выполняя все движения с сосредоточенностью старого человека и уверенной в себе медлительностью. Лезвие было короче, чем у ножа Джинелли, но выглядело острее.

Старик воткнул лезвие в корку и провел им, сделав надрез дюйма три длиной, затем вытащил лезвие, с которого на корку пирога стали капать красные капли. Старик вытер лезвие о рукав пиджака, оставив на материи темно-красное пятно, потом сложил нож и убрал в карман. После этого он взялся искривленными пальцами за края гибкой тарелки и осторожно согнул. Разрез стал шире, открыв густую жидкость, в которой плавали темные пятна (вишни, наверное) — сгустки. Цыган расслабил пальцы. Разрез затянулся. Цыган снова выгнул края тарелки. Разрез раскрылся. От так и продолжал смыкать и размыкать щель, пока говорил. Вилли не мог отвести взгляда от пирога.

— Итак, ты убедил себя, что… как ты это назвал? Квиты. Что то, что случилось с моей Сюзанной, — не более твоя вина, чем моя или ее… или просто Бог виноват. Ты сказал себе, что возмездие не может быть спрошено с тебя. С твоей стороны нет вины, так ты сказал. Его надо снять, сказал ты, потому что твои плечи сломаны. Ты вот так говорил, говорил и говорил. Но мы не квиты, белый человек из города. Каждому приходится платить, платить даже за то, чего не совершал.

Тут Лемке на минуту задумался. Его пальцы сгибали и разгибали края тарелки. Разрез в пироге открывался и закрывался.

— Ты не захотел признать вину. Ни ты, ни твои друзья. Я заставил вас признать ее. Я прицепил ее к тебе, как знак. За мою дорогую умершую дочь, убитую тобой, сделал я это, за ее мать и за ее детей. Потом пришел твой друг. Он отравил собак, стрелял ночью из автомата, избил девочку, угрожал опрыскать ее и маленьких детей кислотой. Сними его, говорил он, сними и сними. И наконец, я сказал, ладно. Если он уберется, ладно, но не из-за того, что он сделал, а из-за того, что может сделать. Он — сумасшедший, этот твой друг. Он никогда не остановится. Даже моя Анджелина сказала, что видела безумие в его глазах, видела, что он не остановится. Но и мы не остановимся, сказала она. А тут я сказал: нет! Хватит! Потому что если не остановимся мы, то уподобимся безумному другу человека из города. Если мы не остановимся, тогда то, что сказал белый человек, — правильно: Бог мстит нам. Вот что случилось бы, если бы мы не остановились… Сними его, говорил твой друг и правильно говорил. Нельзя сказать: «Заставь это исчезнуть, сделай так, чтобы этого не было». Проклятье некоторым образом похоже на ребенка.

Старые, темные пальцы сжались. Разрез разошелся.

— Никто не понимает. Я тоже не понимаю, но я знаю больше. Проклятие — это ваше слово, но романское название лучше. Послушай: Пурпурфаргадэ ансиктет. Ты знал его?

Вилли медленно покачал головой, думая, что слово несет в себе темный и мрачный смысл.

— Это означает примерно «Дитя Ночных Цветов». Это все равно, что усыновить ребенка, принесенного феями. Цыгане говорят, что таких детей находят под лилиями, которые распускаются ночью. Сказать так лучше, потому что проклятие — это вещь. А то, что у тебя — не вещь. Это живое.

— Да, — сказал Вилли. — Это внутри меня, так? Это внутри, и пожирает меня.

— Внутри? Снаружи? — Лемке пожал плечами. — Повсюду. Эта вещь — пурнурфаргаде ансиктет — растет как ребенок, Только становится сильным быстрее, и ты не можешь уничтожить ее, потому что не видишь ее. Ты видишь только то, что она делает.

Пальцы цыгана расслабились. Щель затянулась. Темно-красный ручеек тек по неровной корке пирога.

— Это проклятье… ты меня избавишь от него?

— А ты все еще хочешь избавиться от него?

Вилли кивнул.

— Ты все еще думаешь, что мы квиты?

— Да.

Старый цыган с гнилым носом улыбнулся. Черные полосы гниения на его левой щеке углубились и искривились. Парк сейчас был почти пуст, солнце приближалось к горизонту. Сидевшие на скамейке прятались от всего мира в тени. Неожиданно в руке Лемке снова появился нож с открытым лезвием.

«Сейчас он пырнет меня ножом, — смутно подумал Вилли. — Ударит в сердце и убежит со своим вишневым пирогом под мышкой».

— Развяжи свою руку, — сказал Лемке. Вилли глянул вниз.

— Да…

— Ну то место, где она попала в тебя.

Вилли медленно размотал эластичную повязку. Внутри его рука выглядела совсем белой, только края раны были темно-красные. «Того же цвета, что и те штуки в пироге, — подумал Вилли. — Вишни… или что там еще».

Рана потеряла свою округлую форму, ее края сошлись. Теперь она походила на… «На порез», — подумал Вилли, и его глаза снова вернулись к пирогу. Лемке передал ему нож.

«Откуда я знаю, что ты не окунул его раньше в кураре или крысиный яд?» — решил спросить Вильям, но промолчал, вспомнив Джинелли. Джинелли и проклятие белого человека из города. Изношенная костяная рукоятка ножа была будто пригнана к его ладони.

— Если ты хочешь избавиться от пурпурфаргаде ансиктет, ты сначала должен передать его пирогу, а потом отдать пирог с проклятьем-ребенком кому-нибудь другому. Но ты должен торопиться, потому что оно вернется с удвоенной силой, если ты этого не сделаешь. Ты понял?

— Да.

— Тогда делай это, если можешь, — сказал Лемке. Его пальцы снова сжались. Темный разрез на корочке пирога снова раздвинулся. Вилли заколебался, но только на секунду, у него в уме встало лицо дочери. На мгновение он увидел ее с такой ясностью, словно на хорошей фотографии. Она оглядывалась на него и смеялась.

«Хейди за Линду. Мою жену за мою дочь. И тогда мы будем квиты, старик», — подумал он и воткнул лезвие ножа в дыру на своей ладони. Рана легко разошлась, и в разрез пирога брызнула кровь. Он смутно слышал, как Лемке быстро говорил что-то по-романски, не отрывая черных глаз от белого измученного лица Вилли.

Вилли повернул нож в ране, видя, как расходятся ее края и снова приобретают круглую форму. Кровь шла быстрее, но он не ощущал боли.

— Енкельт! Хватит!

Лемке вынул нож из руки Вилли. Вилли бессильно откинулся на скамье, чувствуя полную опустошенность и тошноту. «Наверное, так чувствует себя женщина, которая только что родила», — подумал он. Потом он взглянул на свою руку и увидел, что кровотечение уже прекратилось. «Нет — это невозможно». Потом он взглянул на пирог, что лежал на коленях у Лемке, и увидел еще одно чудо. Пальцы старика расслабились, порез закрылся… а потом просто исчез. Корочка выглядела неповрежденной, кроме двух дырочек для выхода пара в самом центре. Там, где раньше была щель, осталась морщинка в виде зигзага. Вилли снова взглянул на свою руку и не увидел ни крови, ни раны, ни открытой плоти. Место казалось зажившим полностью. Остался лишь небольшой белый шрам — тоже зигзагообразной формы, пересекающий линии его ладони, словно вспышка молнии.

— Теперь это твое, белый человек из города, — проговорил Лемке и положил пирог Вилли на колени. Его первым, почти неуправляемым импульсом было сбросить его, как сбрасывают паука, когда того положат на колени. Пирог был неприятно теплым и казался пульсирующим в своей алюминиевой тарелке, словно живое существо.

Лемке встал.

— Тебе лучше? — спросил он.

Вилли понял, что, не считая его чувств по отношению к вещи, лежащей у него на коленях, он действительно чувствует себя хорошо. Слабость прошла, сердце работало нормально.

— Немного, — осторожно сказал он.

Лемке кивнул.

— Теперь ты начнешь набирать вес. Но через неделю, может, две, если ты не найдешь, кому отдать пирог, это повторится, только на этот раз прекращаться не будет, если кто-то не съест пирог.

— Да.

Глаза Лемке не дрогнули.

— Ты уверен?

— Да, да! — воскликнул Вилли.

— Мне тебя немного жаль, — сказал Лемке. — Не очень, только немного. Ты мог бы быть сильным. Теперь твои плечи сломаны. Твоей вины нет… у тебя есть причины… у тебя есть друзья… — он невесело улыбнулся. — Почему бы тебе не съесть свой собственный пирог, белый человек? Ты умрешь, но ты умрешь сильным.

— Уходи, — сказал Вилли. — Я не хочу слушать. Наши дела окончены, вот все, что я знаю.

— Да. Наши дела закончены, — его взгляд переместился на пирог, потом снова на лицо Вилли. — Будь осторожен в выборе человека, который съест пирог, — проговорил он и пошел прочь. Пройдя немного по аллее, он повернулся, и Вилли в последний раз увидел его невероятно древнее, невероятно усталое лицо. — Не квиты, — пробормотал Тадеуш Лемке, — и никогда квиты не будем. — Он повернулся и ушел.

Вилли сидел, пока он не скрылся из виду, потом встал и пошел из парка. Пройдя шагов двадцать, он вспомнил, что забыл кое-что. Он вернулся к скамье и подобрал пирог. Пирог был еще теплым и пульсировал, но теперь его движения не вызывали тошноту. Вилли подумал, что человек может привыкнуть ко всему.

Тогда он пошел обратно на Унион-стрит.

На полпути к тому месту, где его высадил Джинелли, Вилли увидел голубую Нову, припаркованную у тротуара. И тогда он понял, что проклятие действительно снято.

Вилли все еще был страшно слаб, и время от времени сердце в его груди начинало стучать (как у человека, ступившего на что-то скользкое, — так решил он), но тем не менее оно сгинуло. Теперь, когда это произошло, Вилли ясно понял, что имел в виду Лемке, когда сказал, что проклятие — нечто живое, что-то вроде своенравного, капризного ребенка, забравшегося внутрь тела и кормящегося им. Дитя ночных цветов. Больше не существующее…

Но Вилли чувствовал, как пирог очень медленно подрагивал в его руке, и когда он поглядывал на пирог, то замечал, как ритмично пульсирует корка пирога. Дешевая, бросовая алюминиевая тарелка хранила его тепло. «Оно спит, — подумал Вилли, открывая дверцу и забираясь внутрь. — Все же…»

И тогда он увидел, что Джинелли нет в машине. По крайней мере всего его там не было. Из-за сгустившихся теней Вилли не заметил… чуть не сел на оторванную руку Ричарда. Это была даже не рука, а кисть — кулак, запачкавший потертое сиденье кровавыми комками размозженного запястья. Оторванный кулак, нафаршированный стальными шариками.

— Где ты? — голос Хейди был сердитым, испуганным, уставшим. Вилли был не особенно удивлен, обнаружив, что не испытывает совсем никаких чувств при звуках этого голоса. Даже удивления не было.

— Неважно, — ответил он. — Я возвращаюсь домой.

— Ты прозрел! Слава богу! Ты наконец увидел свет! Ты прилетишь в Ла Град или в Кеннеди? Я приеду за тобой.

— Я приеду на машине, — ответил Вилли. Он чуть помолчал. — Я хочу, чтобы ты позвонила Майклу Хьюстону и сказала ему, что передумала и изменила свое мнение по существу спорного вопроса.

— Что? Вилли, что?.. — но по неожиданной перемене ее тона он уверился, что она прекрасно поняла, о чем пошла речь. Это был испуганный тон ребенка, пойманного на краже конфет, и все его терпение мгновенно исчезло.

— Ордер на принудительное лечение, — сказал он. — Среди профессионалов он еще частенько называется «Приглашением на заседание клуба лунатиков». Я закончил свое дело и теперь с радостью готов обследоваться в любой клинике, которая тебе понравится… даже в клинике Гласмана, в Центре Изучения Козлиных Желез, где угодно, на твой выбор. Но если меня схватят копы, когда я въеду в Коннектикут, и отправят в психушку штата, тебе придется пожалеть об этом, Хейди.

Она заплакала.

— Мы делали только то, что считали будет лучше для тебя. Когда-нибудь ты сам все поймешь, Вилли…

В голове Вилли снова зашептал Лемке: «Ты убедил себя, что это не твоя вина… ты нашел причины… ты нашел друга…» Вилли затряс головой, чтобы заглушить этот голос, но прежде, чем он пропал, гусиная кожа поползла по всему его телу.

— Просто… — он остановился, услышав голос Джинелли: «Вильям Халлек говорит, что надо это снять. Сними проклятье, старик».

Рука. Рука на сиденье. Широкое золотое кольцо на втором пальце, кольцо с красным камнем, наверное, рубином. Тонкие черные волосы, растущие между вторым и третьим суставом.

Вилли сглотнул. В его горле что-то щелкнуло.

— Просто объяви этот документ лишенным юридической силы.

— Хорошо, — быстро сказала она и сразу же упрямо вернулась к оправданиям. — Мы только… Я лишь хотела лучше… Вилли, ты стал таким тонким… начал говорить безрассудно…

— Ладно, забудем.

— У тебя такой голос, будто ты ненавидишь меня, — сказала она и снова заплакала.

— Не говори глупостей, — ответил он, совсем не отрицая ее слов. — Где Линда? Она там?

— Нет. Она вернулась к моей тетке на несколько дней. Она… она была очень расстроена всем этим…

«Могу поручиться», — подумал он. Она раньше была у тетки и возвращалась домой. Он знал это, потому что говорил с ней по телефону. Теперь она снова уехала, и что-то в голосе Хейди подсказало ему, что это была ее идея. «Может, она обнаружила, что ты и старина Хьюстон пытались объявить ее отца ненормальным, Хейди? Но так ли это?» Однако, не имело значения Линды нет, вот что важно.

Вилли снова посмотрел на пирог, который лежал на телевизоре в его номере в мотеле Норт-Ист-Харбор. Корочка все еще пульсировала вверх-вниз, как переполненное злобой сердце. Было важно, чтобы его дочь даже близко не подходила к этому лакомству. Этот пирог был слишком опасен.

— Лучше ей оставаться там, пока мы не разрешим все проблемы, — сказал Вилли. На другом конце линии Хейди разразилась громкими рыданиями. Вилли спросил: что не так.

— Ты в порядке?… Ты говоришь так холодно…

— Я подогреюсь, — проговорил он. — Не тревожься.

Настал момент, когда она проглотила свои слезы и попыталась взять себя в руки. Вилли дожидался этого без раздражения, он не ощущал ничего. Тот поток ужаса, который нахлынул на него, когда он понял, что за предмет лежит на сиденье машины, прошел, унеся с собой все сильные эмоции, за исключением неестественного смеха, который напал на него чуть позже.

— В каком состоянии ты сейчас? — спросила она наконец.

— У меня было некоторое улучшение, — проговорил он. — Я поднял вес до 122 фунтов.

Она неожиданно вздохнула.

— Но это же на шесть фунтов меньше, чем когда ты уезжал из дома!

— А также на шесть фунтов больше, чем я весил вчера утром, — проговорил он, едва сдерживаясь.

— Вилли… Я хочу, чтобы ты знал, что мы сумеем разрешить все наши проблемы. В самом деле, мы сможем. Сейчас важно, чтобы ты поправлялся, а потом мы поговорим. Может быть, нам придется с кем-то посоветоваться… что-нибудь вроде брачной консультации, но мы… мы…

«О, боже, она опять собралась закатить истерику», — подумал он и неожиданно поразился своей черствости. А потом Хейди сказала то, что поразило его своей трогательностью. На мгновение ему показалось, что он говорит с той, старой Хейди… и вместе с этим ожили чувства прежнего Вилли Халлека.

— Я брошу курить, если ты захочешь, — сказала она.

Вилли посмотрел на пирог на телевизоре. Корка пирога медленно пульсировала. Вверх-вниз, вверх-вниз. Он вспомнил, каким темным был пирог внутри, когда старый цыган надрезал корочку.

Он подумал о комочках, которые могли быть просто вишнями или, может… несчастьями, человеческими душами, подумал о своей крови, попавшей в пирог, о руке Джинелли. Тепло ушло.

— Лучше не надо, — сказал он. — Если ты бросишь курить, ты растолстеешь.

Потом он лежал в постели, скрестив руки за головой, вглядываясь в темноту. Была четверть первого ночи, но меньше всего ему хотелось спать. Только сейчас начали возвращаться обрывки воспоминаний о времени, которое прошло между тем моментом, когда он обнаружил в машине руку Джинелли и тем, когда поговорил по телефону с женой.

А кроме всего прочего в его комнате кто-то дышал.

«Нет!»

Все время кто-то дышал.

«Нет… это не мое воображение!»

Да, это не воображение Хейди. Что-то вообразив, можно обвинить Хейди, но никак не Вильяма Халлека. Теперь он понял все намного лучше, теперь он знал, что многое, очень многое в его прежней жизни было лишь плодом его воображения. Во многое он верил раньше… А корка пирога шевелилась, словно пленка кожи, покрывающей живую плоть. Даже сейчас Вилли знал, что если дотронется до пирога, то почувствует его тепло. «Дитя ночных цветов», — прошептал он в темноте. Его слова походили на заклинания.

Когда он увидел руку, он просто увидел ее. Когда через секунду он понял, на что смотрит, он закричал и отшатнулся. Его движение заставило качнуться руку сперва в одну, потом в другую сторону. Это выглядело так, будто Вилли спросил у нее: «Как дела?», а она ответила жестом: «Так себе». Два стальных шарика выскользнули из кулака и закатились в щель между сиденьем и спинкой.

Вилли снова вскрикнул, схватился ладонями за отвисшую челюсть, вонзил ногти себе в щеку. Его сердце устроило слабый бунт, и только тогда Вилли понял, что пирог соскальзывает с сиденья, вот-вот он полетит вниз и разобьется о пол машины. Вилли схватил пирог, поправил его. Аритмия в груди успокоилась: он снова мог вздохнуть. И тот холод, который позже услышит Хейди в его голосе, начал наполнять его тело. Джинелли, вероятно, был мертв. Нет, при повторном размышлении можно было выкинуть слово «вероятно». Как он сказал? «Если же она увидит меня раньше, чем я увижу ее, мне больше рубашек менять не придется».

В таком случае, скажи это вслух!

Нет, этого он делать не хотел. И на руку снова смотреть не хотел. Потом он сделал и то, и другое.

— Джинелли мертв, — сказал он, а потом добавил: — Джинелли мертв, и я ничего не могу с этим поделать…

Вилли взглянул на рулевое колесо и увидел, что ключи зажигания в замке. Ярлычок ключа с изображением Оливии Ньютон Джон свисал на кожаном ремешке. Вилли подумал, что Джина вернула ключи на место, принесла руку — она устроила свое дело с Джинелли, но не собиралась нарушать обещание ее прадеда Джинелли, легендарному белому человеку из города. Ключи предназначались для него — Вилли. Вилли внезапно пришло в голову, что Джинелли уже один раз вынимал их из кармана мертвеца, и девушка наверняка проделала то же самое. Но мысль не вызвала озноба. Его разум и без того достаточно оледенел.

Вилли вылез из Новы, осторожно положил пирог на пол машины, перешел к дверце водителя и забрался внутрь. Когда он сел на сиденье водителя, рука Джинелли снова сделала тот же скверный жест. Вилли открыл перчаточное отделение, достал карту дорог Мэйна, разложил ее, накрыв руку. Потом он завел Нову и направился по Унион-стрит. Он ехал минут пять, прежде чем понял, что едет в неверном направлении — на запад, когда ему нужно было на восток. Но к тому времени он заметил золоченую арку МакДональда и его желудок заурчал. Вилли свернул и остановился у интеркома заказов.

— Приветствуем у МакДональда, — раздался голос в переговорном устройстве. — Будете заказывать?

— Да, пожалуйста. Я хотел бы три Больших Мака, две порции картофеля по-французски и кофе со сливками.

«Как в старые дни, — подумал он и улыбнулся. Сжевать все в машине, выбросить остатки и не говорить Хейди, когда вернусь домой».

— Какой-нибудь десерт?

— Конечно. Вишневый пирог, — он посмотрел на раскрытую карту рядом. Вилли был уверен, что бугорок чуть восточнее Аугусты — кольцо Джинелли. Волна сладости, зародившись в желудке, прокатилась по всему телу. — И коробочку выпечки для моего друга, — добавил он и рассмеялся.

Голос повторил заказ и закончил:

— Ваш заказ принят на 6.50. Пожалуйста, заезжайте и готовьте деньги.

— Можете не сомневаться, — вздохнул Вилли. — В том-то все и дело, верно? Просто заехать и подхватить на лету весь заказ, — он снова рассмеялся. Одновременно он чувствовал себя и очень хорошо, и его едва ли не тошнило.

Девушка вручила ему два теплых бумажных кулька через окошко раздачи. Вилли заплатил, получил сдачу и поехал дальше. Он остановился на конце квартала и взял руку, прихватив ее картой. Сложив концы карты, он высунулся в окно и бросил получившийся сверток в мусорный бачок, на котором были написаны слова: «Кладите мусор на место».

— В том-то все и дело, — проговорил Вилли. Он потирал рукой свою ногу и смеялся. — Просто положить мусор на свое место… и оставить его там. — Он развернулся на Унион-стрит и поехал в сторону Бар-Харбор, продолжая смеяться, пока ему не показалось, что он уже никогда не сможет остановиться, что вот так будет смеяться до самой смерти.

Чтобы никто не смог заметить, как он проделывает над Новой то, что его коллега юрист называл «массаж для отпечатков пальцев», Вилли свернул на безлюдную дорогу в милях сорока от Бангора. В его намерения не входило быть обнаруженным в связи с гибелью временного владельца машины. Вилли вышел, снял спортивную куртку, сложил ее пуговицами внутрь, а потом тщательно протер все поверхности, к которым прикасался и к которым мог прикоснуться.

Перед офисом мотеля горел свет: «Мест нет» и Вилли видел только одну свободную стоянку. Она находилась перед номером с темными окнами. Вилли нисколько не усомнился, что смотрит на комнату Джона Три. Он поставил Нову на место, вынул платок и вытер руль с рычагом передач. Выбравшись из машины, он захлопнул дверцу. Потом он оглянулся. Два старика стояли перед конторой разговаривая. Он не увидел ничего другого, не почувствовал, что кто-то приглядывается к нему. Он слышал, как работают телевизоры в комнатах мотеля и, из города, издалека доносились звуки рок-н-ролла. Вилли пошел к городу, ориентируясь по звукам самого громкого рок-н-ролла. Бар назывался «Просоленный моряк» и как надеялся Вилли, клиента всегда поджидало такси. Вилли переговорил с одним водителем. За 15 долларов тот согласился отвезти Вилли в Норт-Ист-Харбор.

— Я вижу, вы прихватили себе ленч, — заметил таксист, когда Вилли забирался в машину.

— Себе или кому-нибудь другому, — ответил Вилли и рассмеялся. — Ведь в том-то все и дело… верно? Всегда надо помнить, чтобы никто не остался без ленча.

Таксист с сомнением посмотрел на него в зеркало, потом пожал плечами.

— Как скажете, вам ведь платить по счетчику.

Полчаса спустя он позвонил Хейди.

Теперь он лежал и слушал, как пирог дышит в темноте. Пирог… или что-то похожее на пирог, но на самом деле похожее на ребенка, которого они со стариком породили вместе…

«Джина, — случайно подумал он. — Где она? Не причиняй ей зла, — вот, что сказал он Джинелли. Но если бы она сейчас попалась мне в руки, я бы сам… за то, что она сделала с Ричардом. Ее руку? Я бы преподнес старику ее Голову! Я бы набил ей рот стальными шариками и подбросил бы голову старику. И это хорошо, что я не знаю, где она может попасться мне под руку, потому что никто не знает точно, как начинаются такие вещи: начинаются споры, в которых всегда теряется правда, и чем она непристойнее, тем быстрее теряется. Но все знают, во что это выливается. Они делают шаг, мы делаем шаг. Они делают два, тогда мы делаем три… Они стреляют в аэропорту, а потом мы взрываем школу… и в канавы стекает кровь. Потому что в том-то все и дело, верно? Кровь в канавах. Кровь…»

Вилли спал, не зная, что спит. Его мысли просто продолжились и слились с серией старательно искаженных сновидений. В некоторых из них он убивал, в других убивали его, но во всех снах что-то дышало и пульсировало. Вилли никак не мог увидеть это что-то, потому что оно находилось внутри него самого.

В таинственной смерти, видимо, повинна новая война мафий.

Человек, найденный застреленным в подвале здания на Унион-стрит, был опознан как крупная фигура гангстерского мира Нью-Йорка. Ричард Джинелли, известный как «Ричи-Молот», в подпольных кругах был осужден трижды: за вымогательство, перевоз и продажу наркотиков и убийство федеральными властями штата Нью-Йорк. Совместное федеральное и государственное расследование дел Джинелли было прекращено в 1981 году, по причине насильственной смерти нескольких свидетелей обвинения. Из источника, близкого к офису генерального прокурора Мэйна, стало известно прошлой ночью, что мысль о так называемом «внутригангстерском убийстве» появилась еще до опознания жертвы, ввиду необычных обстоятельств убийства. Согласно источнику, одна рука была отсечена, а на лбу жертвы кровью было написано: «Свинья».

Очевидно, Джинелли был убит крупнокалиберным оружием хотя баллистические эксперты отказались сообщить результат своего исследования, только говорят о «несколько необычном оружии».

Эта история была изложена на первой странице «Вангор Дейли Ньюс», экземпляр которой Вилли купил этим утром. Он пробежал ее в последний раз, взглянул на фото здания, в подвале которого был найден его друг, потом сложил газету и бросил ее в мусорный бачок, с гербом Коннектикута на боку и надписью «Кладите мусор на свое место» на крышке.

— В том-то все и дело, — сказал он.

— Что, мистер? — это была маленькая девочка лет шести с ленточками в волосах и пятном засохшего шоколада на подбородке. Она прогуливала собачку.

— Ничего, — сказал Вилли и улыбнулся ей.

— Марон! — взволнованно позвала ее мать. — Сейчас же иди сюда!

— Ну тогда пока, — сказала Марси.

— Пока, малышка, — Вилли посмотрел, как девочка вернулась к матери, ведя на поводке маленького белого пуделя. Девочка не успела приблизиться к матери, как начались попреки — Вилли было жать девочку, которая напоминала ему Линду, когда той было лет шесть, но он также приободрился. Одно дело, когда весы говорят, что ты поправился на одиннадцать фунтов, и другое — более приятное — когда к тебе обращаются как к нормальной личности, даже если это шестилетняя девушка в придорожной зоне отдыха… маленькая девочка, которая, вероятно, считала, что на свете есть множество людей, которые выглядят как разгуливающий подъемный кран…

Он провел вчерашний день в Норт-Ист-Харборе, не столько отдыхая, сколько пытаясь сохранить ощущение здравомыслия. Он чувствовал, как оно понемногу возвращается… а потом видел пирог, лежащий на телевизоре на дешевой алюминиевой тарелке. Когда стало темнеть, Вилли положил пирог в багажник машины и почувствовал себя немного лучше.

С наступлением темноты, когда чувство здравомыслия и его одиночество в равной мере набрали силу, он нашел свою потертую записную книжку и позвонил Роде Симпсон в Вестчестер. Чуть позже он говорил с Линдой, которая была рада до исступления.

Она действительно узнала о принудительном лечении. Дальнейшую цепь событий было легко предсказать. Майкл Хьюстон рассказал обо всем своей жене. Его жена, будучи в подпитии, рассказала обо всем старшей дочери. У Линды и дочери Хьюстонов прошлой зимой возникли детские неурядицы, и Саманта Хьюстон чуть не сломала себе обе ноги, добираясь до Линды, чтобы порадовать ту сообщением, что ее дорогая мамочка собирается отправить ее дорогого папочку на фабрику плетеных корзинок.

— Что ты ей на это сказала? — поинтересовался Вилли.

— Я сказала, чтобы она вставила зонтик себе в задницу, — проговорила Линда и Вилли захохотал, пока из глаз не брызнули слезы… но не грусть звучала в этом смехе. Вилли отсутствовал неполных три недели, а его дочь говорила так, словно повзрослела на три года.

Потом Линда пошла домой и открыто спросила Хейди, правда ли это.

— Что было дальше?

— Мы серьезно поссорились, а потом я сказала, что хочу вернуться к тете Роде, а она согласилась; может, это не такая и плохая идея была тогда?..

Вилли чуть помолчал, а потом сказал:

— Не знаю, нуждаешься ли ты в моих словах утешения, как я в твоих.

— О, папочка, я сама не знаю! — воскликнула она, почти сварливо.

— Мне становится лучше. Я набираю вес.

Линда завизжала так громко, что Вилли отодвинул трубку от уха.

— В самом деле?

— Да.

— Папочка, это великолепно… Ты говоришь правду? Ты действительно толстеешь?

— Клянусь честью скаута, — ответил он с улыбкой.

— Когда ты вернешься домой? — спросила она.

И Вилли, который собирался выезжать завтра утром и войти в дверь собственного дома не позже десяти вечера, ответил:

— Примерно через неделю или около того. Сначала я хочу поднабрать вес. Я все еще выгляжу довольно костляво.

— О, — сказала Линда поникшим голосом. — Ладно…

— Но когда поеду, я позвоню тебе вовремя, чтобы ты добралась домой, по крайней мере, часов за шесть до меня и приготовила мне такую же лазанью, как в тот раз, когда мы вернулись из Мохонка, и подкормила меня еще немного.

— Заметано. — ответила Линда и чуть позже добавила. — Извини, папочка.

— Прощено, — сказал он. — А тем временем оставайся у тети Роды, котенок. Я не хочу, чтобы ты больше бранилась с мамой.

— Я тоже не хочу возвращаться, пока ты не приедешь, — проговорила она, и Вилли услышал сомнения в ее голосе. Почувствовала ли Хейди эту взрослую твердость в Линде? Он подозревал, что это так.

Он сказал Линде, что любит ее, и повесил трубку. Сон в эту ночь пришел легче, но сновидения были скверными. В одном из снов он услышал, как кричит Джинелли в багажнике машины, требуя выпустить его, но, когда Вилли открыл багажник, там оказался не Джинелли, а окровавленный голый младенец с нестареющими глазами Тадеуша Лемке и золотым обручем в ухе. Младенец потянул руки к Вилли, руки, запятнанные кровью, усмехнулся, а его зубы были серебряными иглами.

«Пурпурфаргадэ ансиктет», — сказал младенец завывающим, нечеловеческим голосом, и Вилли, дрожа, проснулся, увидел холодный серый рассвет атлантического побережья.

Он выписался через тридцать минут и снова направился на юг. Он остановился в четверть десятого для того, чтобы позавтракать, а потом едва притронулся к еде, только раскрыл газету в автомате перед закусочной.

«Однако, это не помешало мне пообедать, — подумал он, возвращаясь к арендованной машине. — Потому что дело также и в том, чтобы набрать побольше веса».

Пирог лежал на сиденье рядом с ним, пульсирующий, еще теплый. Вилли бросил на него взгляд, потом включил зажигание и выехал со стоянки. Он подумал, что дорога к дому займет не больше часа, и почувствовал странное, неприятное ощущение. Только проехав миль двадцать, он понял, в чем дело. У него стояло.

Он остановил арендованную машину позади своего собственного бьюика, взял сумку, которая была его единственным багажом, и пошел через лужайку. Белый дом с яркими зелеными ставнями, раньше служивший ему символом покоя, добра и безопасности, теперь выглядел странно — настолько странно, что казался почти чужим.

«Здесь проживал белый человек из города, — подумал Вилли. — Но я не уверен, что вернулся домой. Что он — этот парень, шагающий через лужайку. Он больше чувствует себя цыганом. Очень худым цыганом».

Передняя дверь с двумя грациозными фонарями по бокам отворилась, когда на крыльцо вышла Хейди. Она носила красную юбку и белую блузку без рукавов, которую Вилли и забыл, когда она одевала в последний раз. Еще она коротко остригла волосы.

На мгновение Вилли показалось, что он видит какую-то незнакомку, а не Хейди.

Жена посмотрела на него: лицо слишком белое, глаза слишком темные и ее дрожащие губы прошептали:

— Вилли?

— Он самый, — сказал Вилли и остановился. Они стояли и разглядывали друг друга. Хейди с выражением мучительной надежды, Вилли без всяких чувств. Все же, наверное, что-то было написано у него на лице, потому что через мгновение Хейди воскликнула:

— Вилли! Ради бога, Вилли, не смотри так на меня! Это невыносимо.

Он почувствовал, как на лице его расплывается непроизвольная улыбка. Она напоминала что-то мертвое, пробивающееся с великим трудом к поверхности безжизненного озера. Но теперь она выглядела нормально. На лице Хейди тоже расплылась робкая, дрожащая улыбка. По ее щеке потекли слезы.

«Но ведь ты всегда с такой легкостью пускалась в слезы, Хейди», — подумал он.

Она шагнула вниз по ступенькам. Вилли выронил сумку и пошел навстречу, не отпуская мертвую улыбку с лица.

— Что именно поесть? — спросил он. — Я проголодался.

Она приготовила ему огромный обед: бифштекс, салат, картофельную запеканку в форме гигантской торпеды, зеленый горошек, чернику в сметане на десерт. Вилли съел все. Хотя она ни разу не высказывала это, но каждое движение, каждый жест и каждый взгляд передавали одно и то же послание: «Дай мне другой шанс, Вилли — пожалуйста, дай мне второй шанс». Некоторым образом он нашел это чрезвычайно забавным, забавным настолько, что несомненно оценил бы старый цыган. Она переметнулась и теперь готова была признать всю вину, хотя раньше отказывалась признать даже малую ее толику. Мало-помалу, с приближением ночи, Вилли заметил еще кое-что в ее жестах: облегчение. Она почувствовала, что прощена. Это устраивало Вилли, потому что, чувствующая себя прощенной, Хэйди тоже была частью того, в чем, в общем-то, было дело.

Она сидела напротив, глядя, как он ест, иногда притрагиваясь к его изможденному лицу, и курила «Вантиж-100», одну сигарету за другой, пока Вилли говорил. Вилли тем временем рассказал, как гонялся за цыганами по побережью, как получил фотографии от Кирка Пеншли, как, наконец, приехал в Дар-Харбор. В этом месте правда и Вилли Халлек расстались.

Драматические события Вилли пересказал Хейди совсем по-другому. Начать с того, что старик посмеялся над ним. Они все над ним посмеялись. «Если бы я тебя проклял, ты был бы сейчас под землей, — заявил ему старый цыган. — Ты думаешь, что мы знаем магию… все вы, белые люди города, думаете, что мы знаем магию. Если бы мы ее знали, разве мы бы ездили в старых фургонах с глушителями, подвязанными проволокой? Если бы у нас были знания о потустороннем, разве спали бы мы в открытом поле? Мы оббираем бездельников, у которых деньги прожигают дыры в карманах, а потом едем дальше. Сейчас убирайся отсюда, пока я не спустил собак. А мои парни действительно знают одно проклятие — оно называется Проклятием Железного Кулака».

— Он действительно тебя так называл? Белый человек из города? — Вилли лишь улыбнулся.

— Да. Действительно.

Он рассказал Хейди, что вернулся в свой номер в отеле, и просто не выходил оттуда два следующих дня, слишком сильно угнетенный, чтобы вспомнить про еду. На третий день — три дня назад, он встал на весы и увидел, что набрал три фунта, несмотря на то, как мало он ел.

— Но, когда я все обдумал, я нашел это не более странным, чем когда съедал все, что лежит на столе, а потом обнаруживал, что потерял три фунта, — сказал он. — И эта мысль, наконец, вытащила меня из той пропасти, в которую я сам себя загнал. Следующий день я просидел в мотеле, проделав самую тяжелую мыслительную работу за всю жизнь. Я начал понимать, что те доктора в Гласмане могли оказаться правы. Даже Майкл Хьюстон мог оказаться частично прав, несмотря на мою неприязнь.

— Вилли! — Хейди коснулась его руки.

— Извини, — сказал он. — Я не стану душить его при встрече.

«Хотя мог бы угостить кусочком пирога», — подумал Вилли и рассмеялся.

— Что в этом смешного? — неуверенно улыбнулась Хейди.

— Ничего особенного, — сказал он. — Во всяком случае, проблема заключалась в том, что Хьюстон, те парни в Гласмане и даже ты, Хейди, хотели вогнать мне х… в глотку. Пытались устроить принудительное кормление правдой. А мне просто нужно было все обдумать самому. Простое ощущение вины, так мне кажется. Комбинация параноидальных заблуждений и упрямого самообмана. Но в конце концов, Хейди, и я оказался частично прав. Может, совсем не по тем причинам, но мне необходимо было повидаться с цыганами. Именно эта встреча оказалась тем, что смогло изменить процесс, повернуть его в обратную сторону. А старик оказался и не таким страшным, правда, говорил с бруклинским акцентом. Я думаю, именно этот акцент и помог мне избавиться от заблуждений. А потом я снял телефонную трубку и…

В гостиной над камином мелодично начали звонить часы.

— Уже полночь, — сказал Вилли. — Пора спать. Если хочешь, я помогу тебе вымыть посуду.

— Нет, я сама управлюсь, — проговорила Хейди и обхватила Вилли руками. — Я так рада, Вилли. Ступай наверх. Ты, наверное, устал.

— Нет, — возразил он. — Я просто…

Он неожиданно прищелкнул пальцами с видом человека, который только что вспомнил о чем-то.

— Чуть не забыл, — воскликнул он. — Я же кое-что привез.

— Что? Это не может подождать до утра?

— Да. Но я должен это принести. Это для тебя, — улыбнулся Вилли.

Он вышел, чувствуя, как тяжело стучит в груди сердце, выронил ключи на дорожке, потом стукнулся головой об машину, пытаясь в спешке подобрать их. Его руки так дрожали, что он начал думать, что не сможет вставить ключи в замок багажника.

«Что, если он еще пульсирует? Боже всемогущий, Хейди тогда с воплями убежит…»

Вилли открыл багажник и, когда ничего не увидел кроме домкрата и запасной шины, сам чуть не завопил. Потом он вспомнил. Пирог же лежит на переднем пассажирском сиденье. Захлопнув дверцу багажника, Вилли торопливо обошел машину. Пирог лежал там, где его оставили, а корка его была совершенно спокойной, как он и хотел.

Руки Вилли неожиданно перестали дрожать.

Хейди стояла на крыльце, наблюдая за ним. Он вернулся к ней и положил пирог ей на руки. Он все еще улыбался. «Доставка товара на дом», — подумал он. В том-то все и дело, чтобы вовремя доставить заказ. Его улыбка стала шире,

— Вуаля! — произнес он.

— О! — только и сказала она, наклонилась к пирогу и принюхалась. — Вишневый пирог… мой любимый!

— Я знаю, — сказал Вилли, улыбаясь.

— И все еще теплый! Ну, спасибо!

— Я остановился у поворота на Стратфорт заправиться и увидел, что на лужайке перед церковью распродажа печеных изделий, — объяснил Вилли. — И я подумал… ну, знаешь… если бы ты встретила меня у дверей с кочергой или чем-то вроде того, у меня с собой было бы подношение мира…

— Ах, Вилли… — Хейди снова заплакала, неожиданно обняла его одной рукой, другой, на пальцах, как делают это официанты, она держала пирог. Когда она целовала его, пирог накренился. Вилли почувствовал, как накренилось его сердце, сбиваясь с ритма.

— Осторожней! — вскрикнул он и едва успел подхватить начавший соскальзывать пирог.

— Боже, до чего я неловка, — сказала она, смеясь и вытирая уголки глаз передником. — Ты привозишь мне мой любимый пирог, а я чуть ли не роняю его на… — она склонилась на его грудь, рыдая. Он погладил ее короткие волосы одной рукой, держа пирог на ладони другой, подальше от жены, на тот случай, если она снова сделает неожиданное движение.

— Вилли, я так рада, что ты дома, — всхлипнула она. — Обещай, что ты не станешь ненавидеть меня за то, что я сделала. Ты обещаешь?

— Обещаю, — сказал он, нежно поглаживая ее волосы.

«Она права, — подумал Вилли. — Пирог все еще теплый».

— Не пора ли вернуться в дом?

На кухне она поставила пирог на полку над столиком и вернулась к раковине.

— Тебе не хочется попробовать? — спросил Вилли.

— Попробую, когда закончу с посудой, — ответила она. — Отрежь себе кусочек, если хочешь.

— После такого ужина? — удивился он и засмеялся.

— Тебе нужно как можно больше калорий.

— Это как раз тот случай, когда вакантных мест нет, — сказал Вилли. — Может, я высушу за тебя посуду?

— Я хочу, чтобы ты пошел наверх и забрался в постель. Я скоро приду к тебе.

— Ну, ладно…

Вилли поднялся наверх, не оглядываясь, зная что по всей вероятности она не удержится и отрежет себе кусочек, когда он уйдет. А может, и нет, может, все случится завтра. Сегодня она хотела быть в постели со своим мужем… может, они даже займутся любовью. Но Вилли казалось, что он знает способ, как отвадить ее от этого. Он просто ляжет в постель голым. И когда она увидит его…

А потом с пирогом будет покончено.

— Ля-ля-ля, — игриво пропел он. — Я съем пирожок завтра. Завтра будет день иной, — и рассмеялся над звучанием собственного унылого голоса. Он вошел в ванную и, встав на весы, посмотрел в зеркало, из которого на него глядели глаза Джинелли.

Весы показывали, что Вилли уже поправился до 131 фунта, но сам Вилли особого счастья не ощутил. Он ничего не ощущал, кроме усталости. Пройдя по коридору, который показался ему таким темным и незнакомым, он заглянул в свою спальню, наткнулся на что-то в темноте и чуть не упал. Хейди сделала тут перестановку. Она обрезала волосы, переставила стулья — видимо, лишь начало перемен, которые теперь произойдут здесь. Перемены происходили в его отсутствие, словно и Хейди была проклята, но каким-то более изощренным способом. Может, это глупая мысль? Но Вилли так не думал. Линда тоже почувствовала чужеродность этих перемен и уехала из дому.

Вилли медленно начал раздеваться.

Потом он лежал в постели, ожидая прихода жены. Он слышал звуки, хотя совсем слабые, но достаточно знакомые, чтобы поведать ему о происходящем. Скрипнула дверца шкафчика, там хранились тарелки для десерта. Стук ящика стола, перезвон ножей, вилок и ложек — это Хейди выбирала нож. Вилли вглядывался в темноту, его сердце чудовищно грохотало в тишине темной спальни.

Звуки ее шагов — она снова пересекла кухню, подошла к полке, на которую поставила пирог.

«Что он сделает с ней? Я стал тоньше… Гари превратился в животное, из шкуры которого выйдет пара добротных ботинок. Хопли стал человеком-пиццей. Что будет с ней?»

Доска на кухонном столе скрипнула, когда Хейди снова пересекла кухню. Он мысленно видел ее, с тарелкой в правой руке, сигаретой в левой… Видел кусок отрезанного пирога: вишни, лужица густого сока.

Вилли прислушался, ожидая слабого скрипа петель двери столовой, но их не было. Это не удивило его. Значит Хейди просто стоит у стола, глядит на дворик и поедает пирог экономными маленькими кусочками. Старая привычка. Вилли услышал скрежет вилки по тарелке.

А потом поймал себя на том, что едва не задремал.

«Заснуть? Нет, невозможно. Никто не сможет заснуть, убив человека». Но Вилли засыпал, хотя сквозь сон еще прислушивался к скрипу досок на кухне. Доски должны заскрипеть, когда Хейди вернется к раковине. Звук льющейся воды. Она моет тарелку. Ее шаги. Она прошлась по комнатам, выставляя термостаты и выключая свет, проверяя систему сигнализации, установленную у входной двери — ритуал белого народа из города.

Вилли лежал в постели, ожидая скрипа кухонной доски, а потом он оказался за своим столом в кабинете городка Джубили, в Аризоне, где занимался юридической практикой последние шесть лет. Вот как все просто. Он жил там вместе с дочерью и занимался практикой, которую называл «дерьмом корпораций», чтобы заработать денег на пропитание.

В те времена их жизнь была очень проста. Старые дни: гараж на две машины, садовник три раза в неделю, налоги двадцать пять тысяч долларов в год — все в далеком прошлом. Вилли не тосковал по всему этому. Тогда он занимался делами, которые могли появиться в городке, и лишь изредка выезжал в Юму или Феникс, но такое случалось редко.

Тогда они жили прекрасной жизнь, все шло замечательно, потому что обеспечить себя и своих близких — в этом все дело.

Тут Вилли услышал стук в дверь своего кабинета, встал из-за стола, повернулся и увидел Линду, стоящую на пороге, а нос у Линды исчез. Нет, не исчез. Он был в ее правой руке, вместо того, чтобы быть на лице. Из темной дыры над ее ртом капала кровь.

— Я не понимаю, папочка, — начала она гнусавым голосом.

— Он просто взял и отвалился.

Вилли проснулся, размахивая в воздухе кулаками, отбиваясь от ужасного сновидения. Рядом с ним Хейди вздыхала во сне, повернувшись на левый бок и закутавшись одеялом.

Понемногу Вилли стал возвращаться к реальности. Он снова был в Фэрвью. Яркие лучи утра текли через окна. Вилли взглянул на часы и увидел, что было 6.25. В вазе на столике стояло шесть роз.

Он встал с постели, снял с крючка халат и прошелся в ванную. Там, включив душ, он повесил халат на дверь, заметив, что Хейди купила новый халат — симпатичный синий халат. Он встал на весы и увидел, что набрал еще фунт, вошел в душ и начал мыться с тщательностью, вынужденный намыливать все части тела, ополаскивая, потом снова намыливал.

«Я должен следить за своим весом, — думал он. — Когда ее не станет, я не хочу быть таким же жирным, как раньше».

Он вытерся полотенцем, надел халат и стал возле двери, внимательно разглядывая новый халат Хейди. Протянув руку, он пощупал подкладку пальцами. Халат выглядел новым, но почему-то казался знакомым.

«Она просто купила себе новый халат, который напоминал бы ей о старом, — подумал Вилли. — Человеческая изобретательность не идет никогда дальше этого, друзья. В конце концов, мы просто повторяемся, а итог всегда остается тем же».

В голове Вилли раздался голос Хьюстона:

— Не боится только тот, кто умирает молодым.

Хейди:

— Ради бога, Вилли, не смотри на меня так! Это невыносимо!

Леда:

— Он похож на аллигатора… На что-то выползшее из болота и обрядившееся в человеческие одежды.

Хопли:

— Вы задерживаетесь, надеясь, что в этот, может быть, единственный раз, восторжествует справедливость, мгновение правосудия, которое искупит унижения всей жизни.

Вилли пощупал голубой нейлон, и жуткая мысль появилась у него в голове. Он вспомнил свой сон. Линда в дверях кабинета. Кровавая дыра на ее лице. Этот халат… он не выглядел знакомым, потому что что-то похожее когда-то было у Хейды. У Линды такой халат был совсем недавно.

Вилли повернулся и открыл ящичек справа от раковины. Там лежала щетка для волос с надписью: «Линда». Черные волосы на гребенке.

Словно человек, идущий во сне, Вилли спустился вниз к ее комнате.

«Кочующее племя всегда готово на такие вещи, мой друг, для того оно и существует».

«Идиот, Вильям, это тот, кто не верит в то, что видит».

Вилли Халлек толкнул дверь в конце коридора и увидел свою дочь. Линда спала в своей постели, закрыв одной рукой лицо. Ее старый плюшевый медвежонок, Амос, лежал под согнутым локтем другой.

«Нет! Нет! Нет! Нет!»

Вилли схватился руками за край двери, покачиваясь взад и вперед. Кем бы он ни был, но только не идиотом, потому что видел все. Ее серый замшевый жакет, брошенный на спинку стула, распахнутый чемодан, выплеснувший коллекцию ее джинсов, шортов, блузок и нижнего белья. И еще он увидел розы в вазе на столике их спальни. Роз там не было, когда он ложился спать. Да… розы привезла Линда. Как подношение мира. Она приехала домой раньше, чтобы помириться с матерью до возвращения отца.

Старый цыган с гнилым носом:

— За тобой нет вины, говоришь ты. Ты говоришь, говоришь и говоришь. Но мы не квиты, белый человек из города. Каждому приходится платить, даже за то, чего он не совершал. Не квиты.

Вилли покачнулся и побежал вниз по лестнице. Ужас лишил его разума, он качался, словно матрос в бурю.

«Нет, не Линда! Боже, пожалуйста, только не Линда!»

— Каждому приходится платить, белый человек из города. Платить, даже за то, что не совершал. Вот в этом-то все и дело.

Остатки пирога стояли на полке, аккуратно завернутые в фольгу. Почти половина пирога исчезла. Вилли взглянул на кухонный стол и увидел там кошелек Линды, к ремешку была приколота линия пуговок с портретами рок-звезд: Брюс Спрингстин, Джон Коугар Меланками, Пат Бенатар, Лиснел Ричи, Стинг, Майкл Джексон.

Он подошел к раковине. Две тарелки. Две вилки.

«Они сидели здесь и ели пирог, мирились, — подумал он. — Когда? Сразу после того, как я заснул? Должно быть, так».

Он услышал смех старого цыгана, и его ноги подкосились. Ему пришлось ухватиться за край стола, чтобы не свалиться на пол.

Когда к нему вернулись силы, он повернулся и пересек кухню, услышав, как скрипнула доска у него под ногами.

Пирог снова пульсировал: вверх-вниз, вверх-вниз. Его ненавистное, упрямое тепло затуманило обертку фольги. Вилли слышат легкий шуршащий звук.

Он открыл шкафчик, достал себе десертную тарелку и вынул нож с вилкой.

— Почему бы и нет? — шепнул он и сорвал обертку с пирога. Теперь он снова был спокоен. Теперь пирог снова походил на обычный пирог, выглядевший крайне соблазнительно, несмотря на столь ранний час.

И как сказала Хейди, ему все еще нужны были калории…

— Поесть от души, — прошептал Вилли Халлек и отрезал себе большую порцию цыганского пирога.

Вот такие пироги!

Этим томом редакционно-издательская фирма «Джой» начинает выпуск серии книг «HORROR», представляющей собой наиболее полное собрание сочинений СТИВЕНА КИНГА на русском языке.

Стивен Кинг — фантастически популярный американский писатель, прекрасно знакомый и российским читателям. На его счету свыше двух десятков книг. И не просто книг, а книг, из года в год лидирующих в списках бестселлеров: книг, суммарный тираж которых только на языке оригинала превышает сенсационный «потолок» в пятьдесят миллионов экземпляров. В первом томе его творчество представлено романами «Худей!» («Thinner!»), «Кладбище домашних любимцев» («Pet cemetary») и повестью «Жребий Салема» («Salem’s lot»). Второй том составят роман «Долгая прогулка» («The Long Walk»), сборник рассказов «Ночная смена» и ряд других произведений. В третий том включены романы «Ярость», «Бегущий человек» и рассказы.

В остальные книги серии «HORROR» войдут как все ранее публиковавшиеся на русском языке произведения мастера, так и значительное число новых переводов «страшных сказок Стивена Кинга».

Выпуск серии планируется осуществить в течение 1993–1994 годов. Книги серии «HORROR» хорошо иллюстрированы, издаются в твердом переплете и красочных суперобложках.

1 сентября — прим. переводчика