Венсан (одиннадцать лет). Знаешь, мама, чтобы мир стал прекрасным, надо…

Я. Да?

Венсан. Надо сначала уничтожить комаров.

Я. Вот как?

Венсан. Да, и еще гадюк.

Я. Это почему?

Венсан. Потому что из-за ядовитых змей страдают ужи. Их путают — когда видят ужа, кричат: «Ох, гадина!» И ему обидно. А если на земле из всех змей останутся только ужи, ты будешь твердо знать, что они не кусаются, и скажешь: «Ах, какая красивая маленькая змейка!» И ужу будет приятно. Если бы я мог переделать мир…

Я. А ты считаешь, что он сделан плохо?

Венсан. Нет. Я ведь не привереда.

Я. Ну и кого бы ты еще уничтожил?

Венсан. Из животных почти никого. Львов и крокодилов я бы, например, оставил…

Я. Ну да?

Венсан. Да, оставил. Из-за путешественников. По-моему, им бы не понравились путешествия без всякого риска. Что это за приключения без львов и крокодилов?

Я. Само собой.

Венсан. А вот некоторых субчиков, знаешь, хорошо бы вжик, вжик, вжик… Это уж точно.

Я. Каких таких субчиков?

Венсан. Сначала надо их как-то распределить. Во-первых, это те, что затевают войны, мятежи, потом те, что злобные…

Я. А это не одни и те же?

Венсан. Не обязательно. Есть еще обжиралы…

Я. А это кто такие?

Венсан. Те, что норовят заглотнуть побольше, даже если не голодают, но главное, конечно, те, что воюют. И с соседями, и дома. Я хочу сказать, в собственной семье.

Я. Ты считаешь, что на них все-таки можно найти управу?

Венсан. А почему не попробовать? Тут нужен Глаз.

Я. Глаз?

Венсан. Да. Глаз — в каждом доме. Как только он увидит, что затевается свара, он даст им послушать какую-нибудь приятную музыку, чтобы они перестали.

Я. А если они не перестанут?

Венсан. Тогда нужен Глаз-начальник, его предупредит электронное устройство, и он пошлет к ним очень добрых жандармов, которые их успокоят.

Я. А разве такие бывают?

Венсан. Кто?

Я. Очень добрые жандармы?

Венсан. Их специально подготовят. По всем правилам науки.

Я. А тебе не кажется, что это противоречит свободе совести?

Венсан. Когда не даешь людям ругаться?

Я. Да.

Венсан. Возможно. И все же Глаз не помешает. Синий. Вот если б я был богатый и мог купить все на свете…

Я. Что бы ты купил?

Венсан. Все. Но я могу и понарошку…

Я. Как это?

Венсан. Я говорю себе: я могу купить все. Но мне не к спеху, и я не покупаю ничего. Это одно и то же.

Я. Почти.

Венсан. И еще я бы хотел быть при Воскресении.

Я. Вот как?

Венсан. Да, и задать кое-кому несколько вопросов.

Я. Кому именно?

Венсан. Например, Жерару де Нервалю. Я бы спросил у него, что он на самом-то деле имел в виду в своем стихотворении, которое ты не смогла мне объяснить. «Амур я или Феб»… Только, наверное, у него всякая охота пропадет оживать, если к нему станут приставать с такими вопросами.

Я. Вполне возможно.

Венсан. А может, он вообще захочет стать бакалейщиком для разнообразия… И еще я бы с удовольствием поговорил с первобытным человеком. Я спросил бы: правда, что рисунки в пещерах — бизоны и всякое такое — волшебные… Я бы вызвал его прямо сюда и спросил. Нет, может, и не сюда, тут машины ездят, он испугается. Лучше в поля за город, ему будет привычнее. А тех, кто станет брать у него интервью, нужно одеть в шкуры, такие, как у него. И подобрать народ покрепче.

Я вот все думаю, если бы первобытный человек увидел наш, современный мир, ну там машины, телевизоры и так далее, что бы он предпочел: жить в наше время или вернуться в пещеры? Диплодоки и плезиозавры, тьма непроглядная, конечно, не подарок. Но машины и рак тоже.

Я. А ты что бы ему посоветовал?

Венсан. Знаешь, в конце концов, наверное, диплодоков. Только я бы подарил ему коробок спичек, если он еще не изобрел огонь, и еще, пожалуй, флейту.

Я. Так ты нарушишь ход мировой истории.

Венсан. Ты так считаешь?

Я. Конечно. Чтобы добыть огонь, ему нужно было думать годы и годы. Ты даешь ему спички, и думать теперь не надо. Лучше уж позволь ему добыть огонь самому.

Венсан. Но пока он будет его добывать, он промерзнет до костей.

Я. Что правда, то правда.

Венсан. И может, ему будет совершенно все равно, сам он изобрел огонь или нет, если он замерзнет?

Я. Да, наверное.

Венсан. И вообще, хоть я и не собираюсь никого критиковать, но Господь Бог все же мог бы дать ему огонь с самого начала. Про флейту я не говорю, хотя по вечерам, без электричества, с музыкой все-таки веселее. Но огонь! Как подумаешь, что были люди, которые совсем не знали, что это такое. Представляешь? У меня от одной этой мысли мороз по коже.

Я. Но ведь и теперь у многих людей нет самого необходимого.

Венсан. Конечно, но теперь люди хотя бы знают, что оно существует.

Я. Разве это утешение?

Венсан. Не знаю. Но если бы первобытные люди хотя бы могли сказать себе: когда-нибудь у нас будет огонь…

Я. Но тогда им не надо было бы его изобретать.

Венсан. А разве мы живем, чтобы изобретать?

Я. В каком-то смысле.

Венсан. Мы об этом еще поговорим.

Но сначала, кто такой Венсан? Сейчас ему уже четырнадцать, для меня же он все еще малыш. Мой малыш. Мой младший сын. Старший — Даниэль, в этом году ему исполнилось двадцать. Еще у меня есть Альберта одиннадцати лет и Полина — ей девять. Мои дети.

Чаще всего меня спрашивают, пожалуй, вот о чем. «Как это вам удается писать?» Или: «Я вами просто восхищаюсь, у вас четверо детей, и вы умудряетесь писать». Как правило, те самые люди, что спрашивают об этом, через минуту уже просят меня выступить с лекцией в Ангулеме, прочесть рукопись двоюродного брата или набросать статью о жизни Флобера, а то и о мадам де Лафайет: «У вас это отнимет несколько минут».

И я не знаю, что им отвечать. Отделываюсь банальностью: «Главное — уметь организовать свое время». А что еще я могу сказать?

И второй вопрос, иногда с оттенком снисходительной иронии, иногда словно восхищаясь спортивными достижениями: «Наверное, очень удобно быть верующей?» Или: «Я восхищаюсь вашей верой!» Или же: «Это ведь большое счастье — верить…»

И я опять не знаю, что отвечать. Опять отделываюсь банальностью: «Не так уж и удобно. — Потом спохватываюсь: — Да, конечно, удобно, в каком-то смысле».

Я не умею отвечать на вопросы. Точнее, я не умею отвечать словами. Я смотрю на своих детей, на свою работу, на свою веру. Я говорю себе: «Вот они», — как говоришь перед зеркалом: «Вот мое лицо». Пускай другие дают им характеристики. А меня, пожалуйста, увольте…

В тот день, когда у меня с Венсаном состоялся этот разговор — я записала его, потому что он показался мне забавным, — мы отправились с ним выпить чаю в английское кафе возле Сен-Северина, где такие вкусные лимонные пирожные. Наш поход вовсе не был наградой Венсану: никакой награды он не заслужил. Нам просто захотелось поговорить, вот и все. Венсан в свои одиннадцать лет: плохой ученик, непоседа, забияка, сорвиголова, хлебом не корми, дай забраться куда-нибудь повыше, страшно ранимый, попробуй упрекнуть его — сразу в слезы, неисправимый мастер-ломастер, вечно весь в клею и краске, страстный пожиратель книг по естественным наукам и большой поклонник Арсена Люпена, порой немного педант, редкий грязнуля, с прекраснейшими на свете глазами и кое-какими познаниями в теологии. Но и ему тоже я не берусь давать характеристику.

То, что Венсану захотелось поговорить со мной: «Пойдем куда-нибудь, где можно спокойно поболтать», — моя маленькая радость, пустяк, на вид не стоящий упоминания, но такие пустяки протягивают для меня путеводную нить сквозь хаос перелистанных рукописей и перемытой посуды, сообщают жизни ее истинный смысл и ценность. Как тот день, когда Альберта впервые выступала в концерте (с пьесой для фортепьяно) или, возвращаясь из детского сада, прихватила с собой какого-то малыша; или когда Полина (ей было тогда пять!) заявила: «Сегодня я обедаю в ресторане»; тот день, когда она получила награду по чистописанию — на ней был новый фартучек, и выглядела она таким воспитанным ребенком! Или первое стихотворение Даниэля, его первая вечеринка; или саксофон, который он только что купил, и мы застыли в восхищении перед новеньким инструментом, поблескивающим в футляре, обитом бархатом; или когда он, нежась в ванне (на бортике — сигарета, в мыльнице — надкушенное печенье), сказал мне: «Я видел сегодня потрясающий сон. Я совершил долгое и опасное путешествие и возвратился, увенчанный славой, чтобы жениться на замечательной девушке». Из его глаз, огромных и зеленых, смотрела вся прямодушная молодость мира, молодость песен и стихов, смотрела радостная готовность к чуду, неизменная со времен Крестовых походов. Это светлые мгновения — в них то же счастье, какое дарит творчество. И вера. Есть и другие минуты, омраченные муками творчества и веры. И они слиты воедино, эти мгновения. Они слиты воедино, но разве это ответ на те два вопроса?

В тот вечер я сказала Жаку:

— Ты должен нас нарисовать. Сделать большой портрет всех членов семьи. Мы, дети, звери, Долорес. Все художники так делают. Selbstbildnis.[1] Художник и его семья.

— К сожалению, сейчас я тяготею к абстрактной живописи, — заметил он, жуя свою трубку.

— Ну конечно. Значит, взваливаешь это, как всегда, на меня.

— Какое лицемерие!..

Я напишу эту картину. Но может ли картина дать ответ?

Полина. Ты любишь папу?

Я. Да.

Полина. И будешь любить всегда?

Я. Конечно.

Полина. А почему ты в этом так уверена?

Я. …

Полина. Вдруг ты однажды скажешь себе: ох, какой у него огромный нос!

Я. Но я люблю папу не за нос!

Полина. А я за нос. Мне его нос очень нравится. Но может и разонравиться.

Я. И что же ты будешь делать, если он тебе разонравится?

Полина. Ой! Бедный папа! Придется притворяться.

Долорес живет с нами уже четыре года. Четыре года с перерывами: время от времени ее уносит буря страстей, и мы вступаем в период междуцарствия.

Долорес. Меня нужно звать не Долорес, это по-французски, а Долорес. Долорес значит «страдания», самое красивое имя на свете.

Я. Вот как?

Долорес. Но поскольку это слишком грустно, меня называют Лоло. Так современнее и похоже на кинозвезду.

Я. Долорес, я принимаю ванну.

Долорес. Ничего, меня это не смущает.

Она усаживается на табурет спиной ко мне — уступка моей стыдливости и правилам хорошего тона.

Долорес. Сигарету?

Я. С удовольствием.

Она раскуривает две сигареты, одну протягивает мне. В ванной царит первозданный хаос. Сквозь облезлые витражи весь дом напротив разглядывает меня в свое удовольствие. Витражи делали двенадцать лет назад, еще до нашей с Жаком свадьбы, когда наше зарождающееся чувство купалось в его сказочных проектах. И я тешила себя иллюзией, что такой мастер на все руки, как Жак, устроит для нас райский уголок, не уступающий экспозициям мебельных салонов.

Долорес. Пока вы принимаете ванну, я хоть передохну минут пять.

Я не решаюсь ей сказать, что лелеяла такую же мечту.

Долорес. Вчера я перестирала груду белья высотой с человека. Ох и умеют же они пачкать, эти дети! Вечером зато здорово повеселилась. Сегодня дел мало, и я загрустила. У меня в семье не любят прохлаждаться.

Я. Но ведь иногда так приятно отдохнуть.

Долорес. А вы разве когда-нибудь отдыхаете?

Я. Я… я стараюсь.

Долорес. Да вы даже в ванне книгу читаете.

Я. Но ведь это не работа.

Долорес. Самая настоящая работа! Когда я думаю, я так устаю. А вот сегодня всю ночь не спала и ничуть не устала. Ходила со своими испанцами из кафе в кафе, болтали.

Я. А ты встречаешься только с испанцами?

Долорес. С испанцами или марокканцами. Мы отлично ладим, от добра добра не ищут. У Кристины — у той одни португальцы. Зато она по крайней мере знает национальность своего сына, хоть ей и неизвестно, кто его отец.

В ванную незаметно начинает стекаться народ.

Хуанито[2] играет на полу с собачьим поводком, который потом придется разыскивать по всему дому. Полина исследует мою туалетную сумочку и посыпает себя тальком. Альберта слушает наш разговор. Пес и кошка Тэкси беззлобно дерутся.

Альберта (с интересом). Ей неизвестно, кто отец кого?

Долорес внезапно срывается с серьезного, сдержанного тона на пронзительный, типично испанский фальцет. Она вопит во все горло, но лицо ее, красивое и большое лицо испанской крестьянки, остается безмятежным.

Долорес. Вы когда-нибудь оставите вашу маму в покое, паршивцы вы этакие?

Паническое отступление. Пес стрелой вылетает из ванной, опрокидывая Полину, которая падает в облаке талька. Слезы. Альберта ретируется за дверь, но ушки у нее на макушке. Хуанито вцепляется в кошку.

Долорес (берет еще одну сигарету). Ох уж эти дети! Все-таки должно же быть у них хоть какое-то воспитание. Хуан не капризничал ночью?

Когда Долорес отправляется «слегка проветриться», она оставляет на мое попечение Хуана, красивого серьезного бутуза, немного мрачноватого и по-испански высокомерного; он устраивается в кровати между Полиной и Альбертой и покорно терпит материнские ласки моих дочерей.

Я. Нисколько не капризничал.

Полина (вновь появляется как по волшебству, вся белая с головы, до ног; пронзительным голосом). Еще как капризничал, я сказала ему: «Спи, мой золотой», — и спела колыбельную, а он как завопит, и тогда Альберта меня ущипнула.

Альберта (за дверью). Она пела ему прямо в ухо!

Полина (рыдая, в ярости). Нет! Нет! Она врет!

Я (слабым голосом, примиряюще). Может быть, он не любит музыку?

Долорес (возмущенно). Как? Кто, кто это не любит музыку? А вот мы сейчас посмотрим!

Взмахом руки она отшвыривает кошку, которую ее отпрыск терпеливо засовывал в полиэтиленовый мешок, ставит Хуанито прямо перед собой, кричит ему «Оле» и запевает какую-то дикую песню. Малыш послушно щелкает пальцами и подпрыгивает на месте, не теряя при этом своей врожденной серьезности. Некоторое время Долорес с восхищением любуется им, потом сгребает в охапку, покрывает поцелуями, кусает за щечку, но, заметив, что он весь мокрый, так же резко отшвыривает его на пол.

Долорес. Ох! Мое сокровище! Ох! Какой стыд!

Хуанито плюхается на пол, как тюфяк, на лету подхватывает кошку и принимается опять засовывать ее в мешок, в котором я наконец узнаю мешок от своей губки.

Я. Долорес, это мешок от моей губки.

Долорес (очень твердо). Все равно, губка теперь пропала. Так о чем мы говорили? Ах да, о Кристине. Она позорит Испанию.

Я. Из-за португальцев?

Долорес. Нет, не в этом дело… Она немножко блаженная, понимаете? И даже не замечает, как у нее дружки меняются. Она ни читать, ни писать не умеет.

Я. Теперь понятно.

Долорес. Только это тоже не оправдание. Честности не учатся, она в крови, как пасодобль. А Кристина нечиста на руку.

Я. Неужели?

Долорес. Да. Она ворует даже у друзей. Зато не выносит подарков. Попробуйте сделать ей подарок — она сразу обозлится. А вот стащить — пожалуйста. Сколько угодно. Я очень смеялась, когда она забеременела. Я сказала ей: «Уж от этого подарка ты не отвертишься».

Серебристый смех Альберты из-за двери. Долорес вскакивает.

Долорес. Ах ты паршивка! Шпионишь! У дверей подслушиваешь! Вот я тебе сейчас уши надеру! Без обеда останешься… Я тебе…

Альберта (холодно, высокомерно, чуть побледнев, принимает бой). Ты обязана, — бросает она, прекрасно зная, что накликает бурю.

Долорес (впадая в неистовство). Что значит — обязана? А тебе известно, сколько я могла бы получать в Марселе? Сто тысяч франков, и еще больше, да два выходных, да свой телевизор… А я до сих пор здесь торчу, потому что маму твою жалею.

Альберта (не сдаваясь). Все равно ты обязана кормить меня.

Долорес (обезумев). Никому я ничего не обязана! И никто меня не заставит. И почему это, скажи на милость, я обязана?

Альберта (с достоинством). Потому что я ребенок.

На мгновение Долорес столбенеет, пораженная неопровержимостью довода, но тут же гнев как маска слетает с нее, и она разражается смехом.

Долорес (призывая меня в свидетели). Ну что за прелесть эта девчушка!

Она хватает Альберту, целует. Альберта не сопротивляется, она невозмутима, как боксер, который, послав противника в нокаут, вынужден терпеть надоедливый, но неизбежный восторг толпы. Кошка задыхается в полиэтиленовом пакете. Хуан пытается сесть на нее верхом.

Долорес (совсем растрогавшись). Вы только взгляните на эту парочку, что за душки!

Я. Мне кажется, кошка вот-вот задохнется.

Долорес. Нет, нет… Сейчас я их разниму. Не стоит так волноваться по пустякам. (В порыве чувств.) Со следующего жалованья я куплю вам новую губку.

Я. Спасибо, Долорес.

Я вылезаю из ванны при большом стечении народа, отчаявшись обрести здесь отдохновение от превратностей жизни.

Долорес, оказавшись в период своих злоключений проездом во Франкфурте, купила там два пояса для чулок — купила исключительно из любви к прекрасному, потому что пояса она ненавидит и не носит. Пояса черные, по ним порхают розовые бабочки. В неудержимом порыве чувств: «Вот, возьмите! Я их ни разу не надевала. На блондинке они будут еще эффектнее». Теперь их ношу я.

— У испанок в Марселе, — говорит Долорес, — отдельные комнаты с телевизором и горячей водой. Они могут принимать гостей.

— Но ведь и к тебе приходят гости, Долорес…

— Какие это гости? Две-три подружки, пару раз в неделю. И каждый раз я должна просить у вас серебряный поднос. А в Марселе у меня было бы свое серебро, складной столик, скатерти в цветочек, кожаный красно-черный диван-кровать с куклой на подушке. И на стене — настоящая картина.

— А что такое настоящая картина, Долорес?

— Настоящая — вроде той, что я привезла из Мон-Сен-Мишель, — отвечает Долорес. — Не хочу сказать ничего плохого про вашего мужа. Не понимаешь — не суди. Только то, что рисует ваш муж, — может, это и живопись, но не картины.

Анита, Кристина, Конча… Я натыкаюсь в своем доме на множество испанок, которых толком даже не знаю; в нашей тесной квартире это довольно неудобно (правда, они ведут себя очень деликатно и всегда стараются меня ободрить, когда встречают разгуливающей в одной комбинации).

В поисках свитера я забредаю в ванную и застаю их там вчетвером или впятером; вхожу на кухню, где они пьют чай, у каждой на коленях по ребенку, а то и по два. Меня угощают печеньем. Анита, Кристина, Кончита, все носятся с одной легендой, одной мечтой — сказочная жизнь испанок в Марселе. Испанки в Марселе свободны в пять часов пополудни, они надевают атласные платья и весь вечер гуляют, разглядывая витрины. В изголовье кровати они держат электрические чайники и прямо в постели пьют свой утренний кофе (и это еще что, у кузины одной из Лолиных кузин у кровати стояла удивительная кофеварка: заведешь ее на определенное время, она тебя будит, и тебе остается только протянуть руку за чашкой горячего кофе; правда, Лола честно признается, что кузина кузины жила тогда в американской семье. Американцы из Марселя — это высочайшая вершина, венец всей карьеры, предел мечтаний). А еще испанки в Марселе имеют счет в банке, и это естественно: они просто не могут потратить все деньги, которые зарабатывают. Летом они ездят на пляж, устраивают пикники, ходят на танцы, а на танцах в Марселе гораздо веселее, чем в Париже, потому что там танцуют пасодобль. И имеют бурный успех, ведь в Марселе понимают толк в красивых женщинах, не то что в Париже, где все ходят в этих мини-юбках. Лола, Анита, Тереса единодушно против мини-юбок. В таких вопросах они очень строги. Мини-юбка неприлична, к тому же женщину она не украшает. Что может быть прекраснее красивой, стройной испанки, затянутой в атлас и утопающей в кружевах? Долорес, более восприимчивая к веяниям времени, купила себе платье в горошек, выше колен. Один из ее друзей, марокканец, маляр, обозвал ее шлюхой. «Вот вам мужчины, — жалуется она. — Стоит только женщине хоть немного приобщиться к прогрессу… Мракобес!» Каких только развлечений нет у испанок из Марселя! В кино они смотрят лучшие испанские или мексиканские фильмы; хозяйки берут их с собой в Байонну на бой быков; в колбасных продается готовая паэлья. И само собой разумеется, когда живешь как у Христа за пазухой, да и знакомых хоть отбавляй, ничего не стоит найти своим детям отца.

— А что, дети у них тоже заводятся?

Конечно, в Париже это дело обычное. Но я думала, что в Марселе…

— Помилуйте! — возмущается Долорес. — Они такие же женщины, как вы и я.

Я интересуюсь, как живут в Марселе писатели. Долорес была бы рада и мне уделить хоть немного от своей мечты, но если честно, про писателей она мало чего знает.

Каждый год в первых числах июля мы отбываем в Нормандию под грохот кастрюль — ничего не поделаешь, феномен их внепространственной транспортировки, известный в науке под названием «прокат», выявил свою полную несостоятельность (смотри главу о занавесках). Мы везем любимые книги, музыкальные инструменты, кошку, собаку, двенадцать кукол-голышей, везем даже перец, но забываем плащи и вилки. Не беда. Когда нам с Жаком осточертеет есть рис ложкой, мы бросим наших детей на зеленых лужайках и рванем в Париж, сладострастно ступим на асфальт, ринемся в первое попавшееся кино, потом (с острым чувством вины) в первый попавшийся ресторан и вернемся в Ге-де-ла-Шен поздно ночью с вилками и плащами, правда, без плаща Полины, который, как сообщает нам Долорес, висит в шкафу, чего мы никак не могли предположить. Нас с нетерпением поджидает Даниэль, и по его радостному, но серьезному лицу мы понимаем: свершилось. Он написал стихотворение, ежегодное стихотворение о деревне. Эти стихи — некий ритуальный акт, священнодействие. Резвый ветерок, гуляющий на Першских холмах, пробуждает у Даниэля вдохновение — пробуждает регулярно, но только один-единственный раз в году. Дух поэзии оставляет его до следующего лета.

— Так я прочту?

— Давай.

Легкий румянец на щеках, руки слегка дрожат — Даниэль читает свои стихи. Они всегда начинаются одинаково, что подчеркивает их ритуальный характер. «Утром, едва я пробуждаюсь…» — и засим следует описание красот природы, которые вызывают особенный восторг после нескончаемого учебного года. Даниэль превозносит чистоту воздуха, величественные очертания холмов, прелесть одиночества, птичьи трели; порой вставляет более приземленную деталь (звуковой фон в виде плюхающихся коровьих лепешек) или снисходит до голого практицизма (негодует по поводу ущерба, который вороны наносят только что засеянным полям, рассуждает об искусстве дойки коров), что выдает его приверженность фламандской школе. Размер не соблюдается, ассонансов больше, чем настоящих рифм. Даниэль долго волновался по этому поводу.

— Ты уверена, что это все-таки настоящие стихи?

— Совершенно уверена.

— А кто-нибудь еще так писал?

Я ссылаюсь на авторитеты — Аполлинер, Милош. Даниэль доволен. Значит, он в самом деле написал стихи, которые отвечают определенным правилам. Чистая лирика его не устраивает, ему нужен социальный резонанс. Он не просто пишет стихи, он вещает. Мне импонирует такое отношение к поэзии, так же как и полное отсутствие литературных претензий, ведь в течение года Даниэль не напишет больше ни слова. «Не вижу в том необходимости», — говорит он, как Талейран. А я вижу в этом преклонение перед таинством, бескорыстие, понимание важности и значения поэзии. Вижу склонность к созерцательности, благородный отказ от эксплуатации своего дара. Перед этим единственным творением Даниэля я даже чувствую себя несколько униженной своей каждодневной возней с рукописью, всеми этими переписываниями, переделками, творческими поисками. Даниэль перестал писать стихи, когда ему исполнилось пятнадцать. В тот же год он перестал посещать церковь. И то и другое огорчило меня почти в равной мере.

У Альберты тоже была пора поэтического взлета, более интенсивная и более короткая. Она длилась всего два месяца, ей в то время было пять лет. Это было устное творчество: писать она тогда еще не умела и просила меня записывать ее сочинения. Я по обыкновению работала у себя в комнате на втором этаже; услышав крик, высовывалась в окно: внизу стояла Альберта, подняв ко мне свое маленькое личико, в восхищении от собственного открытия:

— Мама! У меня опять стих получился!

Когда мы купили эту маленькую ферму в Нормандии («дом без всякой обстановки» — таким он и остается), я была тронута, увидев, что над входной дверью, маленькой и низкой, чья-то неизвестная рука начертала крест. Своего рода «добро пожаловать» — так принимал нас этот незнакомец, которого, может быть, уже не было в живых. Маленький крестик, нанесенный известью, постепенно почти совсем стерся, и в этом году я его подновила, использовав краску, оставшуюся на дне банки после ремонта в ванной. Я сделала это не раздумывая. Сомнения пришли потом: а может, это неуместно? Претенциозно? Ведь осталось так мало домов, на которых есть кресты. Словно хочешь сказать: вот божий дом, образцовая христианская обитель, зрелище, достойное восхищения, а ведь на самом деле это всего-навсего значит — «входите».

Но ничего не поделаешь. Дело сделано.

— Вы молитесь за меня в церкви, Франсуаза? — спрашивает Долорес.

— Конечно. Я всегда это делаю.

— Как мило с вашей стороны. И я тоже, знаете, о вас не забываю. Когда я выхожу вечером «слегка проветриться», я думаю: бедняжка Франсуаза, одна в кровати с книжкой!

Его звали Роже, и было ему за пятьдесят, круглая голова северянина, глаза ярко-синие с притворно тупым выражением. Он появился однажды вечером, около пяти, с намерением продать мне метелки из перьев, которыми мы почти не пользуемся. Я вяло отказывалась.

— Да ведь я же сирота! — вскричал он с надрывом.

— Что ж, в вашем возрасте это неудивительно! — (В тот день у меня был приступ бессердечия.)

— Да, но я принимаю все так близко к сердцу…

Я купила одну метелку. Роковая покупка. Весь год мой дом был завален метелками всех цветов радуги. Коммерческая операция («у меня осталось всего три») чередовалась с дарами («не отказывайтесь, вы меня так огорчите, сочтемся когда-нибудь потом». Счет предъявлялся довольно быстро). Порой мой дом становился складом («оставляю вам свой товар, я очень скоро его заберу». Это «скоро» длилось иногда три-четыре дня, иногда десять минут). Метелки превращались в детские игрушки, разноцветными букетами украшали прихожую, заполоняли и так битком набитые шкафы. «Не забывайте время от времени прыскать их антимолью», — напоминал мне Роже. Я покорно прыскала. «Вы стали для меня матерью», — говорил мне мой сирота. Мне было тогда двадцать пять лет, и подобное материнство казалось мне несколько неожиданным и весьма обременительным. А потом Роже зачастил к нам, повел форменную осаду. Обнаружив, что в прихожей, примыкавшей к нашей спальне, удобно, чисто и тепло, он повадился там отсыпаться, когда оставался без крыши над головой: не долго думая, растягивался прямо на полу. Когда он впервые завел об этом разговор, я ничего не поняла: своим ласковым, протяжным, довольно хмельным голосом он рассказывал мне какую-то историю о полицейской облаве в маленькой гостинице, о том, что в суматохе пропали его ботинки, о патенте, который у него требовали и которого у него не было. Он говорил и говорил, как человек, для которого время давным-давно перестало существовать; так говорят, когда хотят любой ценой завоевать чье-то расположение; так говорят с полицейскими, с палачом, с Богом: тут и фамильярность, и страх, и хитрость, и детская доверчивость, и презрение. А глаза его с вожделением были устремлены на эти четыре-пять квадратных метров паркета, четыре-пять кубических метров тепла, безопасности, сна. «У вас здесь прелестная комнатка», — говорил он с каким-то робким бесстыдством. Или: «Как у вас тепло». Я было решила, что отделаюсь от него под предлогом, что у меня нет лишних одеял и матраса.

— О! Это не имеет значения.

— Подушки тоже нет.

— Да мне и не нужно, — сказал он, — мне не привыкать.

Больше возразить было нечего. Он улегся в прихожей на полу, в обнимку с бутылкой красного вина, поджал ноги, чтобы занимать поменьше места, и накрылся вместо одеяла своим пальто, задубевшим от грязи.

— Ну, если теперь к вам нагрянут воры, им придется пройти через мой труп, — сообщил он, сияя.

— У нас и красть-то особенно нечего, — заметил Жак.

— О! Всегда что-нибудь найдется.

Сюзанна, Мария, Консоласьон — нежнейшее из имен, Мари-Лу — фламандка, Гислена, Франка, Луизетта, Мари-Анж — в течение пятнадцати лет вы по очереди были моими подружками. А потом появились Кати и Долорес, они еще дороже моему сердцу. Когда вскакиваешь ни свет ни заря и вылетаешь из дома (сумрачным зимним утром приятно волнуют слух первые городские шумы, красивы тускло освещенные автобусы, спокойны кафе, где гарсон-марокканец, засучив рукава, поливает пол жавелевой водой или посыпает опилками… Потом все это переменится к худшему) и чувство у тебя такое, что тебе предстоит горы своротить, когда ты возвращаешься без сил, а на столе непрочитанная рукопись, телефон надрывается и хнычет больной ребенок, а вечером ты мечтаешь только об одном — поскорее вытянуть ноги на постели и дождаться рассвета, который вернет тебе силы, тогда женщина, которая окажется рядом с тобой, обязательно должна быть тебе другом. И потому мы с ними выбирали друг друга по взаимной симпатии, не придавая слишком большого значения хозяйственным способностям, с их стороны зачастую весьма спорным, или жалованью, более чем умеренному, — с моей. В этой системе можно найти много уязвимых мест. Но как прикажете жить в трехкомнатной квартире, да еще когда двери вечно распахнуты, с человеком, который тебе не симпатичен? Сюзанна несколько раз обручалась. Консоласьон, отправляясь погулять в город, надевала мои платья. Мария ждала ребенка. Мари-Лу вышла замуж, и мне пришлось поселить у себя ее мужа; у Гислены бывали нервные припадки; Луизетта ни с того ни с сего ушла от нас 15 августа; Мари-Анж исчезла с частью моей библиотеки; Франка пила. Но все они были добры, любили моих детей и многому меня научили. Все они принимали участие в моей работе, по-своему проявляли к ней интерес. Поэтому я считаю их моими самыми близкими подружками. «Сколько страниц сегодня?» — спрашивала Сюзанна. Мари-Анж: «А конец хороший?» Луизетта, хлопотунья и чистюля: «До чего у вас красивый почерк!» Долорес же окидывала меня одним оценивающим взглядом, сразу чувствовала, что я работаю через силу, без радости, без вдохновения, запутавшись в бесконечных «зачем» и «почему», бросала небрежно: «Я тоже сегодня что-то не очень», — и разом возвращала мне спокойствие духа, приравнивая мой труд к самой жизни.

Сюзанна уехала с мужем в Африку, Гислена и Женевьева устроились в парикмахерскую. Мария бросила работу. О Мари-Анж мне ничего не известно. Франка вернулась обратно на завод.

Я очень любила Франку, хотя вид у нее был довольно угрюмый, в сорок пять лет она уже выглядела старухой: тонкое увядшее лицо, жидкие волосы, прекрасные глаза, красивый, глубокий голос и полная внутренняя опустошенность, какая бывает у тех, кто на собственной шкуре испытал нищету и не в силах ее забыть. К нам она пришла с завода, спасаясь от страшного нервного напряжения, которое была уже не в состоянии выдержать. Она рассказывала о заводском труде — о невыносимой кабале, мелочной тирании, жестокости, рассказывала сдержанно и талантливо. С Франкой у нас началась эра клеенок, клеенки заполонили все, даже мой письменный стол покрылся клеенкой. Она была родом из Северной Италии, дочь шахтера. В кофе теперь добавлялся цикорий, смесь подолгу томилась на огне. Франка хлебнула и армейской службы — была маркитанткой при американских частях в Германии. Как ее угораздило туда попасть? Объяснить она не могла, только смотрела на нас со снисходительной жалостью, как на детей, которые думают, что могут распоряжаться собой, и не ведают, что они — игрушка в руках истории. Как и Роже, она очень мало верила в свободу воли, обстоятельства захлестывали ее, она отдавалась на их милость. У нее не было особых склонностей, пристрастий, желаний — на определенной стадии нищеты только такая аморфность и спасает. Мы сразу заметили, что Франка, спокойная и даже апатичная по утрам, когда она, усадив Венсана себе на колени, мечтательно смаковала кофе, к вечеру впадала в сильнейшее возбуждение. Она объясняла свое состояние мигренью. Мы в своей наивности долго принимали это за чистую монету, пока в один прекрасный день не попросили ее вынести к столу трехмесячную Полину и не увидели, как она шествует, покачиваясь, с ребенком на руках и ласково подбрасывает девочку (чтобы скрыть неловкость), перевернутую вверх ногами. Я испугалась последствий. Я умоляла ее бросить пить. Она прятала бутылки с ромом в ящике среди картошки, под матрасом, в корзине под бельем. К себе она относилась с таким же пренебрежением, как к фартукам, которые быстро бывали измяты, заляпаны, разодраны, — как к вещи, которая ей не принадлежит. Она никогда не отдыхала, не просила об отпуске. Воскресенья для нее не существовало, дни недели не имели названий. Лишь время от времени, изнуренная работой и пьянством, она просто не вставала с постели. Наступил день, когда мне пришлось сказать ей:

— Франка, или вы бросите пить, или нам придется расстаться.

Она повернула ко мне свое трагическое лицо, беспомощно пожала плечами.

— Франка, хотите, я найму кого-нибудь на несколько месяцев, а вас мы устроим в больницу, чтобы вы прошли курс лечения?

— Зачем? — проговорила она еле слышно.

— Но ведь у нас вам было хорошо, мы прекрасно ладили, вы привязались к детям…

Конечно, это так, словно говорил ее мрачный, безнадежный взгляд, но что значат все эти чувства по сравнению с потребностью забыться, исчезнуть, самоуничтожиться? Даже собственные чувства ей тоже не принадлежали. Нищета лишила ее всего, оставив лишь какую-то безликую доброту, смиренную жалость ко всему, — в своей обездоленности она даже внушала уважение. Она ушла от нас. Позднее я узнала, что, когда ее временный спутник поставил ей такой же ультиматум, она вот так же ни словом, ни жестом не попыталась его удержать. Да и как можно удерживать то, что не считаешь своим? Она стоит у меня перед глазами — словно изваяние из черного камня, забытое посреди пустыни, изъеденное эрозией. Чувства, желания, надежды — все кануло в песок. И только что-то трепетало внутри — может, это душа?

Доставая тарелки из буфета, Франка роняет одну, и та разбивается вдребезги.

— Франка! Осторожнее!

— Что такое тарелка? — говорит она со своей суровой кротостью.

Поначалу это кажется смешным. Потом становится не до смеха. Что такое жизнь, с таким же успехом могла бы она спросить. Ее жизнь? Она ценит ее так же мало, как эту тарелку. Чудовищно. Но если бы вдохнуть веру в эту загубленную, исковерканную жизнь, в этот остов — какое пламя бы вспыхнуло! И мало-помалу начинаешь завидовать ее отрешенности и ощущать рядом с ней свою материальность, свою приземленность, прикованность к вещам. Вот она моет посуду или стирает белье — полночь, настроение мечтательное, она слегка навеселе.

— Франка, вы мало спите.

— Ну и что? — отвечает она с искренним удивлением, и я не решаюсь сказать, что она и мне мешает спать. Ну и что?

После Франки я стала размышлять о равнодушии. «Святое равнодушие» Франциска Сальского. Само слово поначалу обескураживает. Мы так привыкли путать веру с душевным порывом. Конечно, душевный порыв — это прекрасно… Но что дальше? Ясность вносит Жак одной случайной фразой: «Когда говорят, я был слишком добр, это значит, что ты был добр недостаточно». Если не рассчитываешь на благодарность, то по крайней мере хочешь видеть реальную отдачу. Ты одолжил деньги, убил время на утешения и советы, все так, но ты хочешь видеть плоды, конкретную пользу. Конкретную и ощутимую. Душевный порыв — это часто разновидность стяжательства.

— Долорес, мне нужно с вами поговорить, — объявляет Жак в девятом часу вечера, когда Долорес уже предвкушает близкое освобождение.

Взволнованная и смущенная, она идет за ним в столовую. Жак редко вмешивается в домашние дела, но если уж вмешивается, то самым ошеломительным и непредсказуемым образом. Я в смятении; мы усаживаемся в столовой, выставив детей за дверь.

— Долорес, вы знаете, как я ценю вас, — с серьезным видом начинает Жак. — Вы человек организованный, вы добры, мы к вам очень привязаны…

Этот поток комплиментов еще больше усугубляет наше волнение. Что-то на нас надвигается.

— Но у всех у нас есть недостатки. Вы, приходится признать, бываете резковаты… иногда позволяете себе слишком сильные выражения…

Долорес вспыхивает. Мы вопросительно смотрим друг на друга. Кто доносчик? Полина? Альберта? Долорес наподдала как следует кому-то из них? Или пропесочила, не стесняясь в выражениях?

— И иногда, понимаете, вы можете больно задеть кого-то особо ранимого… к тому же вы часто повышаете голос.

— С детьми… — начинает Долорес.

— Кто из них?!. — одновременно восклицаю и я. Жак примирительно поднимает руку.

— Речь не о детях, — мягко говорит он. — Речь о кошке.

— О кошке?

Мы ошеломлены.

— Видите ли, Долорес, наша кошка начала гадить.

— Истинная правда, — горячо подхватывает Долорес. — Только вчера эта паршивка описала Полинины туфли.

— Так вот, Долорес, наша кошка, как бы это сказать, начала гадить с тех пор, как здесь появились вы.

На лице у Долорес неподдельное изумление. Я давлюсь в приступе неудержимого смеха.

— Кошка как человек. Ей нужна ласка. Я-то знаю, Долорес, что у вас золотое сердце, но Тэкси этого не знает. Надо дать ей возможность это понять. Вы пугаете ее своими криками, не даете поваляться на кровати, и вот неизбежный результат: у кошки появился комплекс.

— Мать честная! — В восклицании Долорес прорезывается акцент, в котором больше от Бельвиля, чем от Мадрида.

— Кошка страдает без ласки. Она хочет привлечь ваше внимание, хочет отомстить. Она начинает гадить.

Мысль о мщении нравится Долорес. Это понятие ей близко.

— Так это она мне хочет нагадить? — спрашивает Долорес.

— Именно. И вам надо…

Дети, сгрудившись в спальне, с жадностью подслушивают у двери; выходя, я чуть не сбиваю их с ног.

— Что случилось? Что она сделала?

— Папа устроил ей взбучку, — объясняет Полина с назидательным видом. Альберта очень бледна.

— Бедная Долорес!

— Нет-нет, папа вовсе ее не ругает, он просто кое-что ей объяснил.

— Что объяснил?

— Как вести себя с кошкой.

— А я вот тоже буду везде писать, — заявляет Венсан, который все понял, — и тогда она будет звать меня не паршивцем, а мсье.

— Тебе это доставит удовольствие? — спрашивает Полина.

— Ну, если не каждый день…

В столовой продолжается обсуждение. Долорес всегда готова пойти навстречу, стоит только воззвать к ее сердцу и разуму.

— А что такое комплекс, Жак?

Жак объясняет. Одиннадцать часов, я иду спать.

Долорес — кошке, развалившейся на разобранной постели:

— Брысь отсюда, паршивка!

И тотчас же:

— Ой! Извиняюсь! Спускайся, моя милая кошечка.

Мы переглядываемся. Сдерживаем улыбку. Дань уважения хозяину дома.

У Тэкси родился котенок. Всего один. Мы назвали его Йо-Йо. Тэкси перестала гадить. Долорес:

— А ведь правда, у нее был комплекс.

Она смотрит на Жака, как на чародея.

Альберта, когда была самой младшей в семье при двух старших братьях, вечно жаловалась на всё и на всех.

— Даниэль ущипнул меня, Венсан взял мой карандаш…

Одержимая своим баснетворчеством, она как-то раз договорилась до такого:

— Кошка обругала меня дрянью!

Наш дом в Ге-де-ла-Шен стоял на опушке леса; час славы его пробил, когда кабаниха, преследуемая собаками фермера, выскочила на лужайку. Дети были в полном восторге. Альберта потом рассказывала:

— Плибежал кабан, плибежал маленький кабанчик. Кабан убил собаку мсье Блосса.

Заметив наш интерес к рассказу и доверчивость, она мимоходом добавила:

— Плибежал слон.

Жиль и Пьеретта пришли к нам обедать. Случайно я выдвигаю при них ящик, набитый нераспечатанными письмами, счетами, квитанциями, налоговыми декларациями, исполнительными листами.

— Я думал, что такое можно было увидеть только во времена Бальзака, — говорит Жиль с восхищением и ужасом.

Мы несколько смущены, как будто открыли в себе талант, о котором и не подозревали. Все хорошо в меру.

Без четверти шесть Венсан спокойно объявляет:

— В шесть я должен быть в церкви.

Долорес, подняв голову от газеты, тоже спокойно:

— Зачем?

— У меня конфирмация.

— Батюшки!

Газета падает. Долорес бледнеет.

— Почему ты раньше не сказал?

— Я забыл.

На причитания времени не остается. В мгновение ока Венсан вымыт, причесан. Приличных брюк нет, делать нечего, приходится влезать в джинсы.

— Мигом в церковь!

— Мне нужен крестный, — заявляет Венсан голосом святой невинности.

— Боже мой, папы нет дома! Боже мой, осталось пять минут! Боже мой…

В этот момент из своей берлоги вылезает Даниэль, лохматый, длинноволосый, рубашка в цветочек, красный муаровый жилет.

— Отправляйся с ним в церковь!

— Это противно моим убеждениям, — сообщает наш идейный юнец.

Глаза Венсана наполняются слезами.

— Значит, я останусь без крестного?

Даниэль ворчит, они уходят. Многолюдное сборище, атмосфера торжественная. Матросские костюмчики, галстуки-бабочки, отцы, деды, дядья, преисполненные сознания своего долга. Даниэль с ужасом осознает, что ему придется в своей рубашке в цветочек прошествовать перед рядами прихожан в строгих костюмах. Он судорожно застегивает куртку — оторваны две пуговицы. Надо бы попросить у кого-нибудь расческу, минута колебания — все, уже поздно. Не помня себя от смущения, он следует за юным конфирмантом в джинсах, сопровождаемый удивленными, возмущенными, оскорбленными взглядами. Венсан как ни в чем не бывало преклоняет колени, отвечает на все положенные вопросы и возвращается на свое место, даже не подозревая, в какое волнение они повергли весь приход. Все это сообщит мне вечером возмущенный Даниэль.

— Ну что стоило предупредить!

— Что ты натворил, несчастный!

— Какая важность?! — Венсан таращит свои прекрасные глаза. — На меня снизошла благодать.

Священник, перед которым я на следующий день рассыпаюсь в извинениях:

— Не огорчайтесь, дочь моя, по-моему, все прошло очень мило. (Пауза.) У Монсеньора, конечно, был шок…

Венсан — отцу, который его отчитывает:

— В любом приходе есть свой юродивый.

Что это, юмор?

Катрин (шестнадцать лет) была предшественницей Долорес. За посуду она принималась, только когда не оставалось ни одной чистой тарелки. Кухня, где воздвигнуты чудовищные пирамиды, становится ареной внезапных катастроф — обвалы, которые ее сотрясают, сравнимы по мощи с тектоническими процессами.

— Катрин, надо вымыть всю эту посуду.

— Сию минуту, Франсуаза.

Я удаляюсь. Возвращаюсь час спустя — из кухни доносятся мелодичные звуки флейты. Открываю дверь. Взгромоздившись на высокий табурет, окруженная, как скала вздымающимися валами, грязной посудой, Катрин — раздутые щеки пылают, волосы венчиком вокруг прелестной мордашки музицирующего ангелочка, — Катрин играет на флейте.

— Вы только послушайте, Франсуаза! Я сама подобрала песенку «Моя малышка чиста, как ручеек». Правда красиво?

— Восхитительно, Кати!

Я осторожно закрываю дверь.

— Это значит, ей у нас хорошо, — говорит Жак. — Что может быть прекраснее флейты? Надо пригласить к ней учителя сольфеджио.

Консоласьон уходит от нас. Как грустно звучит эта фраза: «Консоласьон уходит от нас…» Ей двадцать три года, она прелестна. Пришла забрать вещи. Одна из подруг обещала ей помочь на первых порах. На ней зеленые босоножки, как две капли воды похожие на мои. Консоласьон проследила за моим взглядом, на щеках сквозь смуглую кожу проступает румянец, и, ни слова не говоря, она бросается мне на шею. Прощай, Консоласьон. Ты все делала грациозно, даже орудовала пылесосом.

Газель. Зеленоокая. С дурным вкусом, но и это ее не портило. Четыре года спустя мы встретились у моего парикмахера.

— Как дела, Консоласьон?

— О! Прекрасно!

Она увешана чудовищными побрякушками, вся в мехах; красива, как зверь, попавший в клетку. Мы выходим вместе.

— Нам по дороге?

— О! Тут у меня маши…

Рядом с ней тормозит роскошный лимузин, шофер распахивает дверцу Она чуть краснеет, ни слова не говоря, бросается мне на шею и исчезает. Милая Консоласьон!

Венсан. Я думаю о человеке, который первым начал петь.

Я. И что же?

Венсан. Говорить — это я понимаю. Человеку хочется есть или пить, он рычит, как зверь, потом появляются слова. Но ты подумай о том человеке, который запел, — пещера, кругом дикие звери, страшно…

Надо уметь слушать детей. Молча.

Тетушка (девяносто лет). Мне скучно, у меня ужасное настроение, а тут эти мысли о смерти — о чем еще, скажите на милость, думаешь в моем возрасте? Я сказала об этом, поплакалась мадам М., и знаете, что она мне ответила? «Я пришлю к вам аббата Анри». Ничего не скажешь, самый подходящий человек, чтобы настроить на веселый лад.

С каждым годом я становлюсь все безалаберней. Опаздываю на три года с уплатой налогов, на три месяца с ответом на письма. Все меньше и меньше думаю о том, как жить на старости лет, о том, что надо откладывать на будущее, а вот в двадцать лет я об этом думала. Запросто могу пригласить друзей в ресторан на последние деньги, бренчу на гитаре, не обращая внимания на растущую гору грязного белья, устраиваю вместе с детьми «поэтические вечера» при свечах, вместо того чтобы заставлять их зубрить латынь: мы с ними хрустим печеньем и декламируем все подряд, от Гюго до Сандрара. Я забываю о «нужных» коктейлях и вернисажах, чтобы сбегать в кино на «Титанов» — второсортную стряпню на античные темы. Просто немыслимо, какой я стала безалаберной со времени моего обращения.

Тут должна быть какая-то связь.

А это утро в день обращения — оно как первое чудесное школьное утро: аккуратные стопки тетрадей, чистые страницы, благие намерения! Чистая совесть, преданный взгляд, обращенный к Учителю, строгому и серьезному у своей голубой доски. «Так хорошо? — Можно и лучше». Эта вечная оценка, изнурительное ее присутствие во всех твоих усилиях, во всех твоих неудачах. Ты пишешь, и пишешь, и пишешь, ты драишь пол, крутишься у плиты, проглатываешь книгу, идешь на митинг, идешь в церковь, одеваешь нагих, утешаешь скорбящих… «Можно и лучше». И исповедуешься с сокрушенным сердцем: «Мне не хватает терпения, я один раз пропустила мессу, я потратила деньги на глупости, я…» — тут чего-то не хватает, все не совсем так: тетради в кляксах, почерк никуда не годится, ошибки, помарки…

Трагикомические недоразумения. Вместо того чтобы терпеливо вникать во что-то прекрасное, читаешь какую-то развлекательную ерунду…

— Святой отец, я читала плохие книги, потеряла время…

— Дитя мое, вы осквернили дух ваш, тело есть Божий храм, его надо блюсти в чистоте, такое чтение предрасполагает к греху…

Вот вам пожалуйста, он решил, что я увлеклась порнографией! Как тут объяснишься?

Я говорю себе, просыпаясь: что мне предстоит сегодня? Прежде всего, конечно, надо писать. Прочесть две рукописи. Устроить постирушку. Полину — к зубному. Покупки, как и вчера, приготовить обед, как и завтра, весь день заполнен, набит битком, как хозяйственная сумка, где чего только нет: и помидоры, и книжка, и стиральный порошок, и шариковая ручка; а в итоге — недовольство собой, уныние, упадок духа, они обрушиваются на тебя с приходом ночи и прихлопывают, словно крышка гроба. Ночь — время моих тревог, я люблю ее только по утрам. И это называется жизнью христианки?

Что ж, я делаю что могу, мне, как говорится, «не в чем себя упрекнуть». Как это грустно, однако, когда упрекнуть себя не в чем. Это пустота. Так что же делать? Мученичество — оно не для каждого. Кроме того, нужен повод. Нет, это не выход. Или возьмите отшельников. Они молились, потом охотились на кузнечиков. Готовили отвары из трав, между делом могли вынуть занозу из лапы у льва, но такое им, наверное, выпадало не каждый день — а дальше что? Медитации перед черепом, толстая книга, читаная-перечитаная (на картинках редко бывает больше одной книги)… На шесть-восемь часов можно растянуть. А отшельники вроде бы очень мало спали. Так не говорили ли они себе по ночам в своих пещерах: «Святой Иероним или святой Симеон смогли бы и лучше»? Или: «Что толку от такой жизни? Лучше бы мне остаться в городе — задал бы я как следует этим риторам и посвятил себя трудам праведным» (святой Иероним после долгих лет отшельничества покинул свою пустыню и обрушился на досаждавшие ему софизмы риторов). Возможно, святой Иероним — особый случай, были и другие отшельники, бодрые, веселые, невинные, которые собирали гербарии и учили льва смешным трюкам («прыгни в честь Нерона» — лев не двигается, «прыгни во имя Иисуса Христа» — лев прыгает и получает кузнечика в награду). Но где я возьму время, чтобы собирать гербарий?

Работа превращается в навязчивую идею. Буду ли я завтра в состоянии работать? Или мне что-то помешает: мигрень, депрессия, телефонный звонок, неожиданный гость? Я просыпаюсь и ощупываю себя. Ну как, пойдет работа? Или нет? И пока я чищу зубы, мне лезет в голову не одно, так другое: долг, который нужно вернуть, письмо, на которое нужно ответить, дело, с которым нужно покончить. Ладно, ничего не поделаешь. Стиснем их (зубы). За работу — пусть у тебя мигрень, и тоскливо на душе, и одолевают заботы, как гудящая мошкара. Затяни тихонько: «Вперед, воинство Христово» или «В долине мрачной я не убоюся смерти» — и все эти призраки рассеются (счет в банке, неубранные постели), и на тебя снизойдет вдохновение. Только всякое вдохновение быстро улетучивается, когда начинаешь ворочать тяжелыми, как булыжники, словами, их не поднять, они скатываются обратно: Сизифов труд. Есть во всем этом что-то языческое.

Когда камень скатывается в сотый раз — скорей домой, магазины, уборка, а рядом Долорес или Франка на каждом шагу проявляют полное свое неумение, — тогда тобой овладевает вторая навязчивая идея: порядок. Против этого трудно бороться. Во Фландрии эту идею впитывают с материнским молоком. Я вижу пыльный буфет, тусклый пол, раздавленный пластмассовый автомобиль в углу, обглоданную собакой кость, загаженную птичью клетку и впадаю в отчаяние. Мне в жизни с этим не справиться. Когда я навожу порядок в своих бумагах, его нет в доме. Когда порядок в доме, плохо идут дела на кухне: готовые котлеты да пюре из концентрата. Когда я пришиваю пуговицу, письмо остается без ответа, урок невыученным, посуда невымытой. Попробуйте сохранять хорошее настроение, распевать псалмы и жить в согласии с Богом, когда у вас под кроватями горы пыли.

— У меня не хватает времени, ни на что не хватает времени…

— Да-да, — подхватывает Полина. — Будь ты посвободнее, ты бы научилась играть на гитаре и смогла бы нам аккомпанировать, когда мы поем.

В душе у меня все время идет борьба. Порядок или хорошее настроение? Мастика или радость? А как же с чувством долга? И в чем мой первейший долг?

Я научилась играть на гитаре (с грехом пополам) и принесла в жертву порядок.

Жак вносит свою лепту.

— Что такое долги? — рассуждает он. — Это значит, у нас есть кредит.

Общество «Католическая взаимопомощь», которое, похоже, составило о нас весьма лестное мнение и считает нас чем-то вроде Армии спасения, посылает странных подопечных: оасовца, сбежавшего из тюрьмы, престарелую даму, которой нечем платить за квартиру. Жак делает широкий жест:

— Да не оскудеет рука дающего.

Но все же объявляет оасовцу, что сам он маоист, — чтобы равновесие не было нарушено.

На следующий день приходит очередное (двадцатое по счету) напоминание о просроченных платежах и неуплаченных налогах. Я научилась без трепета смотреть на розовые и зеленые листки. Наша дорога к Богу явно лежит через любовь и легкомыслие.

Время от времени на меня опять накатывает. Я разбираю бумаги, делаю список не возвращенных нам книг. И все чищу, чищу остервенело, без передышки, с утра до вечера. Но в глубине души чувствую, что это грех, потому что расстроенной Полине («а ведь мы могли бы пойти в зоопарк и немножко порисовать там…») отвечаю не без угрызений совести:

— Ты права. Обязательно пойдем в следующее воскресенье.

Фатальное «можно и лучше» отступает. Можно, конечно, можно лучше, но, в конце концов, жизнь по-христиански — не школьный экзамен. Я теперь могу упрекнуть себя очень во многом. Считаю, что нравственно совершенствуюсь.

Малышом Даниэль был на редкость простодушен, в чем, однако, неведения было больше, чем невинности. Впервые исповедуясь, на вопрос священника о «дурных привычках» он ответил утвердительно и был удивлен тем, с какой серьезностью было воспринято его признание, этим удивлением он и поделился со мной.

— А у тебя что, есть дурные привычки?

— Есть, — признался он немного смущенно. — Я грызу ногти. Но я не знал, что это грех.

Приятелю, который спрашивал его с лукавым ехидством не слишком искушенного в этих вопросах ребенка:

— Ты знаешь, зачем женщина раздевается догола перед мужчиной?

Он ответил со своим обычным мечтательным благодушием:

— Это значит, что она ему доверяет.

Даниэль был прелестным ребенком. И превратился в сносного подростка. А это, я думаю, еще труднее.

Николя торговал вразнос газетами и старыми книжками. Иногда проводил среди домохозяек опросы: почему они предпочитают картофельную муку сгущенному молоку, суп из пакетов — бульону в кубиках… Он зашел к нам да так и остался. Дать ему приют — больше мы ничем помочь не могли. Он заходил к нам перекусить, всегда неожиданно (если его приглашали, он не являлся), и говорил, говорил без конца. Он считал себя неординарной личностью. Любил посещать психиатров; каждый визит к врачу превращался в сражение, из которого он неизменно выходил победителем, сумев сохранить в неприкосновенности свой невроз, которым похвалялся как боевым трофеем. Одно время он где-то служил. Но не выдержал.

— Я вел себя как псих, как настоящий псих, — говорил он с гордостью. — Я упустил единственный шанс в своей жизни.

«Постоянная работа» — он мечтал о ней денно и нощно. Старался найти ее с отчаянным упорством. И с таким же пылом потом старался от нее отделаться. Он был образован, умен. Он находил то, что искал. Ему заказывали перевод, книгу… Тут-то и начиналась трагедия. Он так ясно видел идеальный, верный, изящный перевод, видел совершенную книгу, где сюжет был бы разработан с исчерпывающей полнотой и в то же время изложен легко, занимательно, где полеты вдохновения подкреплялись бы документальной точностью, а ученость не гасила бы искр остроумия, — и это видение парализовало его творческий порыв. Он звонил нам. Звонил часто: по утрам, когда дети наконец уже отправлены в школу и мы, вздохнув с облегчением, еще полные сил, готовимся взяться за работу и только ждем, ждем с тревогой, чтобы все заботы и треволнения осели на дно и родник вдохновения стал прозрачным, — а он словно подкарауливал, угадывал этот хрупкий миг умиротворения и тоже хотел вкусить его, завладеть им силой, раз мы не желаем отдавать добром.

Как же отчаянно мы порой цеплялись за этот миг! «Поговори-ка с ним ты», — просила я Жака, когда у меня не было больше сил слушать эту нескончаемую, монотонную повесть о его невзгодах: о переводе, где он никак не мог подобрать верную интонацию, о «мерзости», что произошла этой ночью, о друзьях, которые дали понять, что сыты по горло, да-да, сыты по горло его несчастьями. Жак брал трубку, он был терпеливее меня, покорнее, но по тому, как он едва заметно напрягался, как в уголках его губ возникали морщинки, я чувствовала, что уходит порыв вдохновения, уходит утренняя свежесть, и иной раз, приходя в ярость от самой этой покорности — ярость хозяйки при виде растяпы, роняющего тарелку или чашку из любимого сервиза, — я выхватывала у Жака трубку, и тут я бывала лаконична, холодна, я отказывалась делиться единственным, что у нас было, — пусть оставит нам эту благословенную минуту, минуту, когда мы с головой погружаемся в освежающие воды творчества… Но разумеется, поскольку мы не уступали, поскольку отказывались делиться с ним этими минутами, он продолжал упорствовать, прекрасно зная, что совершает, — загрязняет наш маленький оазис, разбивает наше хрупкое фарфоровое чудо, — и действительно, какое мы имеем право на это фарфоровое чудо, на прелесть утра, на порядок, на гармонию, когда другие подыхают от невозможности даже помыслить обо всем этом? И когда он был уверен, вполне уверен, что преуспел в своем намерении, он вешал трубку, этот посланник дьявола.

Мы говорили друг другу несколько принужденными голосами: «Так. Ну теперь за работу. Привет». И еще раз: «Поработай как следует». Или: «Хорошей работы», — как будто ничего не произошло. И избегали смотреть друг на друга.

Ибо, вне всякого сомнения, нечто все же происходило. Происходило каждый раз одно и то же — он все равно каким-то образом оказывался прав. Конечно, он чокнутый, неврастеник, неистощимый болтун, он был озлоблен и любил расставлять ловушки. И все же каким-то образом оказывался прав, в этом-то и крылась причина его невроза, тут был ключ к его неуравновешенности, неблагодарности, постоянным ссорам с работодателями, с друзьями, с квартировладельцами. Наш труд никак не соответствует той ослепительной мечте, которую мы носим в себе, на каждом шагу происходит что-то отвратительное, мы предаемся любви, не любя, говорим, не веря в то, что говорим, и друзьям наплевать друг на друга, они боятся, чудовищно боятся, что их тоже настигнет зараза, что им тоже придется открыть глаза, и их покой, их хрупкое спокойствие разом рухнет…

Время от времени выдается вечер, когда все как-то налаживается, и сияющая Полина, провожая к нам Николя, кричит:

— Я вас сейчас обрадую — пришел Николя!

И тут мы, конечно, улыбаемся. Он тоже улыбается, и его бледное лицо палача, приговоренного к казни, слегка розовеет. Он играет с Полиной, играет с собакой. Работа сдвинулась с мертвой точки, все обретает смысл — дети, дом, собака — все предстает в сиянии возродившегося великодушия, нахлынувшего, как кровь приливает к щекам, и страх исчезает без следа, словно никогда и не существовал, царствие небесное распахивает перед нами врата — там есть место для каждого, для нас, для Николя. В такие вечера он молчит, его дешевого демонизма нет и в помине. Он может даже похвалить ужин, будет смотреть телевизор и на какое-то мгновение почувствует себя уютно, почти как дома — это он-то, которому всегда и везде не по себе. И мы тоже почувствуем себя уютно. Вечность заключена в мгновении, здесь поселилась любовь, ее присутствие так ощутимо, что сердце колотится как бешеное, дыхание прерывается, — ведь ожидание было таким долгим.

Не накалывайте бабочек на булавки. Проследите за ними взглядом и ждите, когда они вернутся. Они вернутся, поверьте. Только когда?

Тереса де Хесус рассказывала, что пять или шесть лет она жила без «твердого упования». Пять или шесть лет! Такая великая святая!

Мадам Жозетт живет в башне. Она занимает квартиру на Страсбургском бульваре, на восьмом этаже, откуда не спускается никогда. Это маленькая, хрупкая женщина без возраста, с невыразительным лицом. Мадам Жозетт — специалист по уходу за волосами. Восстанавливает их, укрепляет, стимулирует рост отварами ароматных трав. Уже больше пятнадцати лет я время от времени посещаю ее. За эти годы мадам Жозетт ни капельки не переменилась. Отрезанная от мира, словно монашенка, она любит поучать, временами ворчит, ее выпуклые голубые глаза глядят уверенно, нос чуть свернут набок, губы поджаты. Привлекательной ее никак не назовешь. Но она, похоже, этим даже гордится. Зачем ей быть привлекательной — это лишнее.

Да и обстановка, в которой она живет, тоже не отличается привлекательностью, есть в ней что-то монастырское, но без всякой таинственности. Мещанский аскетизм. Три никелированных кресла для клиентов перед раковинами для мытья головы всячески подчеркивают, что тут вовсе не модный парикмахерский салон, а скорее врачебно-гигиенический кабинет.

— Волосы, — утверждает мадам Жозетт, — очень много значат в современном мире. Директор компании уже не может позволить себе быть лысым.

Интересно, откуда она это почерпнула? В комнате имеется также шкаф с нумерованными ящичками для трав (все по науке, никакого ведовства), пластмассовые жалюзи на окнах, множество растений и картина с изображением горы Ванту. В спальне, куда я дважды заходила позвонить по телефону, стоит лишь маленькая узкая кровать, стол красного дерева и этажерка в бретонском стиле, где выставлены сувениры: деревянный ящичек с выжженным узором, куклы — в национальных костюмах или склеенные из ракушек, пожелтевшие фотографии, почтовые открытки — среди которых я узнаю свою, посланную три года назад из Нормандии, — и книги. В кухне — буфет в стиле модерн, посуда, частью выписанная по рекламным каталогам, частью — полученная как бонус постоянной покупательнице, маленький пластиковый столик, табуретка и плитка, на которой готовятся отвары из трав. В ванную я не входила никогда.

Продукты для мадам Жозетт покупает соседская девочка. Сама мадам Жозетт выходит из дома раз в месяц…

Выходит, чтобы посетить ясновидящую, к которой питает полное доверие. Что же она у нее выведывает?

— О, я просто слушаю ее, и все. Она говорит о будущем, о прогрессе науки… Думаю, мы вскоре сможем общаться с духами. Вам смешно? А ведь в этом нет ничего сверхъестественного. То же самое, что телефон. Они ведь здесь, духи, они вокруг нас, надо только найти способ… Само собой, я спрашиваю у мадам Гюльбанкьян совета, куда лучше вкладывать те небольшие суммы, которыми я располагаю.

Вот такая она, мадам Жозетт, солидная дама, исполненная здравого смысла, весьма практичная, по-видимому, не только во взаимоотношениях с потусторонним миром, но и в своих биржевых спекуляциях. Она каждый день просматривает курс акций, покупает их и продает, отдавая распоряжения по телефону, так что ее общение со своим маклером мало чем отличается от контакта с духами.

— Это так удобно, — говорит мадам Жозетт, массируя чью-нибудь голову, — совсем не иметь личной жизни.

Мадам Жозетт пережила любовную драму. Девятнадцати лет, в ту пору, когда она мечтала выучиться на врача, она познакомилась с одним студентом, своим сверстником, Жоржем. И безнадежно влюбилась. По ее словам, она никогда не была красива и к тому же чувствовала, что не в ее характере покорять кого-то. Они вместе с Жоржем повторяли лекции, готовились к экзаменам — он выдержал, она провалилась. Это тоже было «в ее характере». Он сблизился с другой девушкой, по имени Моника.

— Одно удовольствие было видеть их вместе.

И она не желала лишать себя этого удовольствия, ходила с ними в кино, готовила им ужин.

— У меня была семья, я была счастлива.

Жорж женился на Монике, Жозетт была свидетельницей на свадьбе. Родился ребенок, Жозетт стала крестной матерью. Началась война, Жорж как еврей был депортирован. Жозетт приютила в своей крохотной квартирке безутешную Монику и младенца.

— Люди чувствуют себя несчастными, когда им есть что терять, — говорила она, — у меня же никогда ничего не было.

Она кормила Монику и ребенка, посылала посылки Жоржу и без устали намыливала головы в салоне красоты. Моника сказала одной их общей знакомой:

— Жозетт добрая, но холодная как лед.

— Это правда, — подтверждает мадам Жозетт, — я не такая чувствительная, как она. К сожалению.

Жорж вернулся, потом Жорж умер.

— Это ужасно, сколько пережила Моника. А я все же уверена, что Жорж нас не покинул. Взгляните на девочку, как она на него похожа! В природе столько необыкновенного, нужно только уметь видеть!

Мадам Жозетт не прибегает к услугам своей ясновидящей, чтобы вступить в контакт с Жоржем.

— Во-первых, — объясняет она, — он, наверное, уже пребывает среди блаженных душ, и я не хотела бы его беспокоить. И потом, мне кажется, это было бы не очень деликатно по отношению к Монике.

На этажерке фотографии Жоржа нет. Это лишнее, полагает мадам Жозетт.

Мадам Жозетт обходится без телевизора. Она читает газеты — прилежно, от первой до последней строчки, и память ее не тревожат никакие личные воспоминания. Когда я сообщаю ей, что еду в Бордо выступить с лекцией, она, намыливая мне голову, неспешно рассказывает:

— Бордо — красивый город, не слишком гостеприимный, в нем столько-то тысяч жителей. Дома в основном трехэтажные, с садиком позади дома. Жительницы Бордо кокетливы и портних предпочитают магазинам готового платья. Исторически это…

Я прерываю ее монолог:

— Вы бывали в Бордо, мадам Жозетт?

— Чтобы узнать город, совсем не обязательно в нем бывать, — отвечает она.

Мадам Жозетт держит в голове адреса целой армии врачей, иглоукалывателей, хиромантов; она может посоветовать, куда послать детей на каникулы, где купить абажур, у кого брать уроки игры на гитаре и где научат оказывать первую помощь. Любовь к чтению, отличная память и одиночество — с этим можно найти решение любой проблемы.

— Я люблю свою работу, — говорит она. — Руки заняты, есть время подумать.

И еще:

— Нет, телевизор я покупать не буду, он помешает мне думать.

Думать о чем, мадам Жозетт? Мне очень хочется задать этот вопрос, но я не решаюсь, боюсь, что он покажется ей бестактным.

Когда я удивляюсь ее затворническому образу жизни («Неужели у вас никогда не возникает желания пойти в кино? Окунуться в гущу жизни?» — «Я читаю все газеты, мадам, я общаюсь с клиентами, мне этого достаточно»), мадам Жозетт любит ссылаться на анекдот, известный со времен битвы на Марне. Пьера, шофера генерала Жоффра, без конца преследовали одним и тем же вопросом: «Когда же кончится эта война? Что говорит генерал? Не говорил ли он с вами об этом?» Но генерал упорно молчал. И все же в один прекрасный день на этот традиционный вопрос Пьер ответил: «Да, он говорил со мной об этом». — «И что он сказал?» — «Он сказал: „Пьер, когда же эта война кончится?“»

Мадам Жозетт не верит, что опыт может чему-то научить.

— Я всегда голосовала против президента де Голля, — говорит мадам Жозетт.

— Почему?

— На вопросы, которые он задает, нужно отвечать либо «да», либо «нет», а вопросы сформулированы непонятно. Они противоречат правилам грамматики. Разве человек, не знающий грамматики, может быть хорошим президентом Республики?

Тетушка так мало менялась, во всяком случае, для нас она дряхлела совсем незаметно, и мы давно привыкли считать нашу тетушку — капризную, деспотичную, великодушную, злую на язык, упрямую, с внезапными порывами детского восторга («Так вы и вправду, на самом деле меня любите?»), за которыми следовала какая-нибудь высказанная с наслаждением гадость, черный юмор на грани садизма, забавную, изрекающую возвышенные глупости, одержимую стремлением к независимости, как навязчивой идеей, от которой она не желала отказываться, несмотря на все возрастающую физическую беспомощность, — мы привыкли считать нашу тетушку бессмертной. Ей было девяносто три года.

Главной чертой ее характера была, несомненно, гордость, гордость, возведенная в такую степень, какая уже граничит с глупостью. Чем больше она нуждалась в других, тем больше старалась стать совершенно невыносимой — это было для нее вопросом чести.

Жаку:

— Ты прекрасно за мной ухаживаешь, но все равно чувствуется, что это не от чистого сердца!

Мне:

— У вас доброе сердце, бедняжка, но какая же вы неловкая! Хотите помочь, а делаете больно!

Своей консьержке, славной женщине, которая старалась развлечь ее своей болтовней:

— Вы считаете, что очень интересно слушать о несчастьях других?

Когда мы пытались скрасить однообразие ее меню каким-нибудь домашним блюдом, лакомством, она заявляла:

— Вот это как раз я совсем не люблю.

Или же:

— Меня просто выворачивает при одном взгляде на это.

Оставалось только смеяться.

И вдруг из этой неопрятной постели, засыпанной крошками, заваленной старыми коробочками, старыми газетами, до которых она никому не разрешала дотронуться, до вас доносилось:

— Я вам кажусь очень противной? Да? Такой уж у меня характер, дети мои. Всю жизнь говорила правду в глаза. В конце концов вы перестанете ко мне приходить…

И в ее круглых птичьих старушечьих глазах — непередаваемое выражение испуганного раскаяния, такого комичного, и готового вот-вот вырваться наружу облегчения, потому что она прекрасно знала, что мы все равно придем, и это «все равно» было ей необходимо, чтобы обрести душевное равновесие, а все ее гневные тирады, вспышки раздражительности, неприветливый ворчливый прием — всего лишь утверждение своей независимости, этого требовала ее гордость, ее нелепое представление о долге (только бы не получилось, что она вымаливает милость, только бы ни на мизинец не уступить бессилию и болезни) — всего лишь ее собственный этикет. И когда она действительно выводила нас из себя и доводила до отчаяния, этот жалобно-комичный взгляд напоминал нам, что она всего лишь соблюдает этикет и очень нас любит.

Я вскакиваю в половине девятого и бегу варить кофе: я твердо решила, что это воскресенье станет образцом организованности и дисциплины. Умываюсь и одеваюсь. Главное — быть выше мелочей, не дать себе погрязнуть в них. Расталкиваю детей. Бурные протесты. Вывожу гулять собаку. Завтрак — одеты все как попало. Даниэль, в одних трусах, бренчит на гитаре, сидя в кровати, на которую я ставлю поднос с завтраком. Собака бросается будить Жака. За ней с величественным видом шествуют две кошки и усаживаются рядом с блюдом, где лежат рогалики. Кончился сахар.

Дрозд заливается во все горло. Его слух оскорблен пением Даниэля. Полина впопыхах натянула трусы, которые ей явно велики (кстати, чьи они — Даниэля? Или Жака?), трусы доходят ей до колен и по своей конструкции явно предназначены для мужчины, тем не менее она изъявляет желание в таком виде отправиться в церковь. Я прошу детей застелить постели (по правде говоря, сильно сомневаясь в успехе). Обоснованный отказ: сначала они хотят репетировать пьесу, которую мы готовим к Рождеству: «Потом будет уже не до репетиций. А кровати могут подождать…» Подозреваю, что ждать им придется долго. Мы репетируем. Жак отказывается вставать с постели. Приступ радикулита? Пусть присмотрит за Хуанито: Долорес, отправившись, как всегда по воскресеньям, «слегка проветриться», оставила его на наше попечение, и теперь он ползает по ковру. В десять минут одиннадцатого мы спохватываемся — в церковь придется бежать бегом. Куда-то запропастился мой левый сапог: дело рук Хуанито. У Венсана на ботинке, на самом видном месте — огромная дыра.

— Надевай кеды.

— Не могу, Хуанито пустил их в воду, в ванной.

Там они и плавают. Я вылавливаю их, кладу сушить.

Венсан отправляется в церковь в дырявых ботинках, я впопыхах надеваю другие сапоги, засовываю в них брюки и становлюсь похожа на лихую наездницу. С оравой взлохмаченных детей врываюсь в церковь, Полина и здесь умудряется вертеться.

— Не люблю церковь, — объявляет она.

— Ты еще маленькая, могла и не ходить, — отвечает Альберта.

— Я не люблю церковь, но люблю Бога, — уточняет эта малолетняя еретичка.

Я возвращаюсь: одиннадцать часов. Дома все вверх дном. Так, теперь за продуктами. Потом в Батиньоль, проведать тетушку, отнести ей что-нибудь на обед, натереть Жаку поясницу перцовой мазью — в эту мазь я верю слепо, приготовить еду. Дети упорно отказываются убирать кровати.

— Сначала нам нужно подышать свежим воздухом. В Люксембургском саду нечего делать без мяча, а все мячи сгрыз наш пес Люк.

Приходится расставаться с десятью франками.

Продукты. Волоку пудовую сумку по бульвару Сен-Мишель. Даниэль собирается отметить с друзьями сочельник, и ему нужны какие-нибудь «оригинальные» консервы. Короткий привал дома, чтобы сделать массаж Жаку. Он стонет. Вокруг постели громоздятся ящики: мы готовимся к переезду. Раньше двух мне от тети не вернуться, а Жак уже проголодался. И не хочет ждать ни меня, ни детей. Что-нибудь на скорую руку — яйца, стакан вина. Я тоже не могу устоять, присаживаюсь на краешек постели, выпиваю глоток вина, закусываю. Передышка. Половина первого. Теперь к тете, скорее. Расстояние приличное. Дорогой я стараюсь сосредоточиться на утренней проповеди, но ловлю себя на мыслях о рождественских подарках.

Добираюсь до тетушки. Доставляю грудку цыпленка, аккуратно упакованную в пергамент. Тетушка встречает меня сердечно.

— Вот так всегда, хочу повидать Жака, а являетесь вы, — говорит она. — Или наоборот.

— Жаль, что так получилось, тетя.

Коль скоро принцип соблюден и ее независимость провозглашена, тетушка смягчается и даже хихикает, предаваясь воспоминаниям о своей молодости.

— До свидания, тетя.

— Уже?

— Мы ведь еще не обедали, и у меня обед не готов.

— Что за странность!

Обратный путь. Делать нечего, хватаю такси. Я — дома. Жак дремлет. Даниэль с приятелями в своей крошечной комнатушке: страшный вой электрогитар. Дрозд заходится, вне себя от возмущения. Кровати не убраны.

Я готовлю фондю — плавленый сыр с белым вином, это быстро и девочки любят. Они мало что любят. К тому же у меня нет другого выбора: вчера вечером Даниэлю захотелось попить холодненького, холодильник остался открытым, и мясо, которое предназначалось для воскресного обеда, съели кошки. Я обращаю на это его внимание.

— Ничего страшного, — отвечает он снисходительно. — Я пообедал в кафе.

Итак, снова поднос на нашей кровати, фондю, длинные вилки. Дети в восторге, и на том спасибо.

— Папа хоть не будет чувствовать себя таким одиноким.

Жак проснулся — одна кошка у него на голове, другая на животе, он смеется. Гармония.

В последнюю минуту обнаруживается, что в спиртовке, на которой я готовлю фондю, кончается спирт. Половина третьего. По меньшей мере. Все закрыто. Дети бегают по соседям, пытаясь у кого-нибудь занять спирт. Приносят добычу: мини-калькулятор (реклама виски), складной метр, старый журнал «Пье никеле», два елочных шара, три карамельки и леденец. Видно, соседи просто подавали моим детям на бедность. За неимением лучшего я подливаю в спиртовку остаток виски. Виски горит, конечно, хуже, чем спирт, но, в общем, не так уж плохо. Жак, выпив вина, оживляется. Даниэль вносит свою лепту в наше застолье, описывая, что он ел в кафе. Все в прекрасном расположении духа.

После обеда — вновь репетиция. У Полины, которая весьма талантливо играет роль крокодила, недавно выпали все передние зубы. И потому всякий раз, когда она произносит: «Поглядите на мои зубы», — все дружно покатываются со смеху.

— У крокодилов тоже есть молочные зубы, — заявляет Полина.

Горячая дискуссия. Выпадают ли у крокодилов зубы?

Семь часов. Снова поднос, на нем сборная солянка: сосиски, крутые яйца, остатки шпината, который мы едим прямо из своих же чашек, внезапно обеспокоившись, что Долорес придется мыть слишком много посуды. Смотрим вестерн по телевизору. Должна признаться, очень увлекательный. Даже слишком, так что я с опозданием замечаю, что дети, не отрывая взгляда от Марлен Дитрих, начали раздеваться, готовясь ко сну, и одежда кучей свалена на полу. Люк намеревается улечься поверх нее, Жак взрывается. Традиционная вспышка, недолгая и совершенно бесполезная. Полина, разобравшись в ситуации, из приличия начинает хныкать.

— …Дети совсем от рук отбились! Кровати не удосужились застелить. Пользуются тем, что родители измотаны!.. — И так далее в том же духе.

Наши милые крошки невозмутимы, они подбирают одежду и сваливают в столовой на буфет точно такой же кучей. Вместо собаки на нее ложится кошка. Все-таки почище. Потом возвращаются к нам для вечерней молитвы, радостные, безмятежные — любо-дорого смотреть.

— Думаю, мы здесь хлебнем напоследок, — говорит Жак, немного успокоившись.

Переезд через три дня.

Наконец-то можно лечь спать. Около полуночи меня внезапно разбудит Даниэль: забеспокоившись, заведен ли будильник, он придет проверить. Мы немножко поболтаем, потом нам захочется выпить сока, и мне снова придется вставать.

В понедельник утром я ухожу очень рано. Скорее, скорее разогнать этот туман в голове, избавиться от пустоты в душе… Но когда я иду в ванную через три наших комнаты, в полумраке один за другим, словно часовые по цепочке, меня окликают тоненькие голоса:

— Мам, это ты?

— Поцелуй меня…

— Ты куда?

Мой распорядок дня никогда не меняется, но каждое утро я слышу вопрос: «Ты куда?» Однажды в раздражении я бросила Альберте:

— На Елисейские, на танцульки.

— Желаю хорошо повеселиться, — только и сказала она и снова уснула.

напевает Венсан.

У меня такое же впечатление. И все это подтверждает: в комнатах царит беспорядок, дети одеты кто во что горазд (Даниэль, вступив в отроческий возраст, отпустил волосы до плеч, навесил на себя какие-то кольца и цепочки и стал разительно похож на юного африканского царька или на статиста из «Опера Комик»), постоянного заработка нет, и это еще усугубляется беспорядочным ведением хозяйства (мы то переоцениваем, то недооцениваем наши средства, отказываемся от прачечной, от сигарет, от приобретения марок — летом Жак в припадке экономии вздумал питаться исключительно молоком и нажил себе желтуху, — а потом вдруг даем обеды на двадцать персон, но утка с ломтиками апельсинов дымится на щербатых тарелках, взбитые сливки подаются в баночках из-под горчицы), да вдобавок еще эта разорительная привычка нанимать прислугу, исходя из внешности: «Какое интересное лицо… В ней что-то есть», — изрекает Жак, разглядывая — откинув голову, прищурив глаза, — оторопевшую претендентку. Для меня решающую роль играет личная симпатия, безотчетный порыв, побуждающий нанять в судомойки будущую флейтистку, в кухарки — симпатичную пьянчужку, долго проработавшую в армейских столовых, для уборки квартиры — мать-одиночку, обремененную близнецами. Этот метод, который зиждется на эстетическом восприятии и сродстве душ, ни к чему хорошему обычно не приводил — по крайней мере в том, что касается ведения хозяйства. Бывшая манекенщица ушла от нас в моих туфлях, пьянчужка доставила к столу мою младшую дочь (Полину) вниз головой и в таком виде пыталась усадить ее на детский стульчик, флейтистка каким-то загадочным способом, секрет которого она унесла с собой, умудрилась взорвать несколько водонагревателей. Сама я веду затяжную войну с разными солидными организациями (социальное страхование, семейное вспомоществование, пенсионное обеспечение, не говоря уж о том, что никакие налоги, ни прямые, ни косвенные, не удается заплатить в срок и пени нарастают с удручающей быстротой), войну, которая совершенно выбивает меня из колеи, а тут еще на меня обрушивается лавина оторванных пуговиц, дырявых носков, трусов с лопнувшей резинкой, перегоревших лампочек — без меня их никто не заменит, — отвинченных дверных ручек. (Неужели в других домах тоже отвинчивают дверные ручки? Я никогда не видела, чтобы в нормальных семьях двери были без ручек. Когда только они успевают их привинтить? И ни разу мне не удалось настигнуть таинственного злоумышленника, который откручивает ручки и совершает другие акты вандализма.)

Домик из картона… Я часто спрашиваю себя: моя ли в том вина? Или все это в порядке вещей? «Из бумаги лесенка…» А мне весь дом кажется бумажным, прибавьте сюда еще ту бумагу, которую я так прилежно мараю и которая уходит от меня безвозвратно, прибавьте детские рисунки, разбросанные повсюду, полотна Жака, сваленные под лестницей, раскрытые книги, обрывки недописанных стихов, всякие коллажи и, наконец, блестящие безделушки, цена им грош, они охотно поселяются у нас и живут себе поживают, ничего не опасаясь, в отличие от дорогого саксонского фарфора (срок жизни его в лучшем случае — неделя) — вот тот пестрый, легкий и непрочный материал, из которого собран наш дом.

Здесь все разбивается, пылится, исчезает, все, кроме самого эфемерного. Нет порядка, нет режима, нет обеда, нет даже работы — что это за работа, если мы только и делаем что малюем холст или покрываем каракулями бумагу? И вот результат: наши дети очень ловко клеят из картона солдатиков, очень охотно рисуют, пишут стихи, делают коллажи, ставят пьесы, танцуют, поют, смеются и плачут, но не чистят зубы, уходят в школу без портфелей, с обезоруживающей улыбкой предъявляют дневники, черные от двоек, и всегда готовы заниматься чем угодно, только не тем, чем положено заниматься школьникам их возраста.

Друзья заходят и уходят в любое время дня и ночи, обедают, ужинают. И даже животные поселяются у нас, похоже, по собственной инициативе. Вместо пропавшей кошки появляется бездомная собака. Золотая рыбка была выиграна в лотерею и уже достигла канонического возраста — четыре года. Голубя с перебитым крылом мы встретили однажды на лестнице: завидев нас, он заковылял по ступенькам и уверенно остановился напротив нашей двери. Сомнений быть не могло. Он явно шел к нам. Три месяца он жил у Венсана в комнате. Быстро стал ручным, ночью спал рядом с Венсаном, на его подушке. Трогательное зрелище для тех, кто при этом не видел, что творится в комнате: под ногами хрустит зерно, и всюду следы помета, на который не скупятся голуби и который, как пишут в газетах, «бесчестит» городские памятники. Комната Венсана была совершенно обесчещена.

Я уж не говорю о других наших сожителях: о болотных черепахах — подарке нашего приятеля Бобби, который преподает детям основы классического танца («Репетитор по латыни был бы куда нужнее», — замечает Жанна, но разве мы виноваты, что наш приятель танцор, а не латинист), — о хомячках, более или менее эпизодических, о щенках, оставленных на попечение Долорес нашими соседями, уехавшими отдыхать, о певчем (да еще как!) дрозде — в конце концов его съела собака, — о кролике, которого Долорес выиграла в лотерею — из-за него мы две недели не могли войти в нашу вторую ванную, которой очень гордимся.

Собака, кошка, голубь, кролик — целый зверинец. Бумажный домик, домик, где двери то и дело хлопают, и я тщетно стараюсь эти двери прикрыть, законопатить эти щели, через которые все проникает, просачивается и все ускользает, утрачивается. А надо ли — закрывать, законопачивать, прибирать, ставить на место?

А ведь когда мы с Жаком поженились, мы были преисполнены самых благих намерений! Порядок, только порядок, и ничего, кроме порядка. Какое-то время мы жили, опьяненные собственным благоразумием. Мы уже не дети, мы люди взрослые, мы станем образцовой супружеской парой, ведь наши дети (некоторые из них уже появились на свет) нуждаются в нас. То был разгул исполненных практицизма мечтаний, своего рода романтизм наизнанку, который доставлял нам истинное наслаждение. К черту Венецию и Моцарта! Отныне мы говорим лишь о полочках, корзинах для белья и наших будущих доходах. Мы специально отправлялись в универмаг «Отель де вилль» за кранами, потому что там они были дешевле, чем в москательной лавке (экономия — 0,95 франка на каждом кране), а потом сворачивали в китайский ресторан, где просаживали стоимость целой батареи кранов и крантиков. Но перед нами неотступно витал образ той идеальной фантастической пары, на которую мы равнялись, и мы делали вид, что зашли в ресторан, чтобы «все серьезно обсудить».

Возвращались очень поздно, опьянев от скверного красного вина, и выкладывали на стол листочки со сложными арифметическими подсчетами, исчезавшие вскоре неведомо куда.

Почему же эта идеальная пара так и не смогла материализоваться? Почему этот до мелочей рассчитанный бюджет не был применен в жизни, почему остались на бумаге остроумные хозяйственные усовершенствования, почему сразу же были нарушены торжественно провозглашенные великие принципы (Жак: «Никаких животных». Я: «Каждый день тщательная уборка одной комнаты»)? Появились животные, комнаты оказались захламлены (еще один великий принцип: никаких ЛИШНИХ вещей), и теперь попробуй их убери… Мы обросли вещами, как тропический лес лианами. Десять лет мы тешили себя иллюзией, что, дескать, «достаточно только переехать». Потом мы переехали…

Кстати, о лишних вещах Долорес говорит: «Если бы все это барахло хоть что-нибудь да стоило!» Единственное наше оправдание, что оно ничего не стоит.

Все произошло как-то само собой. Краны так и не были поставлены. Дверные ручки исчезали одна за другой. Окна перестали закрываться, хотя предыдущий жилец горя с ними не знал. Умывальник, с которым обращались без должного почтения, упрямо не желал давать воду, несмотря на еженедельные визиты слесаря средних лет и средней степени опьянения, делавшего мне недвусмысленные предложения. Ванна оказалась более покладистой, она щедро снабжала нас горячей водой и часами согревала на своей груди, случалось, и всех скопом, но чтобы подчеркнуть свою независимость, решительно отказывалась опорожняться, в чем ей способствовал притаившийся на дне и упрямо сопротивлявшийся сливной клапан.

— Надо сменить клапан, — рассеянно говорил Жак всякий раз, когда, лежа в ванне, читал «Монд».

— Разумеется, дорогой…

Слесарь:

— Ну что вы, милочка. Стоит ли беспокоиться из-за такой ерунды? И так жить можно. Захотите слить воду — придержите клапан руками, и все дела.

И мы его придерживаем. Мы — это или я, или Долорес, придерживаем, согнувшись в три погибели, с перекошенными от напряжения лицами, руки до плеч в давно остывшей воде, которая сливается без особой спешки. Но гораздо чаще мы ничего не придерживаем, и ванна часами стоит полная до краев, что позволяет детям пустить в плавание рыболовецкую флотилию (решение спустить воду встречается дружным ревом), а Хуанито — проводить в ней интересные научные опыты: погружение кошки, салатницы, томика Бальзака издания «Плеяды», который после трех или четырех глубоководных экспедиций и такого же количества сушек на батарее стал напоминать истерзанный трофей рыбака — греческую амфору почтенного возраста или краба, обросшего звездчатыми кораллами.

И все же у нас неплохие отношения с ванной, этой старой, немножко капризной, но по-своему благожелательной особой. Не могу сказать этого о двух стульях, которые готовы в любую минуту рухнуть вместе с вами, о шкафчике для продуктов, на редкость скрытном господине, который так и норовит прищемить вам пальцы, сколько его ни чини и сколько за ним ни ухаживай, о холодильнике, который даже в пору своей ранней юности с маниакальным упорством генерировал неизвестным науке способом целые ведра мутной воды с целью утопить в ней доверенные ему продукты и с возрастом не стал сдержаннее. Буфет не раз прятал свои ключи, и что прикажете делать в четверть второго, когда дети уже места себе не находят — им давно пора быть в школе, — а к посуде не подберешься?

— Бутерброды, — решает Кати, хранительница нашего семейного очага, которая никогда не теряет присутствия духа.

Лучше не придумаешь. Дети в восторге, как от любого сюрприза, они жадно набрасываются на бутерброды с сыром, а кошка Тэкси лакомится бифштексом из конины. Буфет, огорченный неудачей своей вендетты (ведь сколько пинков он получил!), высокомерно швыряет нам ключ, который он, оказывается, скрывал в кухонном полотенце. Да, на сей раз осечка. Ничего, он еще отыграется. В его наглухо закрытых боковых отделениях случаются неожиданные и весьма эффектные обвалы посуды. Несколько глубоких тарелок, дерзостно водруженных на пирамиду из чашек — архитектурное сооружение, парящее в воздухе, что выдает руку Кати, — находят свой преждевременный конец.

— Прямо «Сотворение мира» Дариуса Мийо, — говорит Альберта, которой не чужд педантизм.

Полина радостно взвизгивает: среди обломков она нашла свою серебряную подставку для яиц (подарок на крестины), которая уже несколько недель как исчезла. Кати в задумчивости созерцает последствия катастрофы.

— Все-таки придется рано или поздно купить другой буфет, — говорит она.

Она нас хорошо понимает.

Что уж тут говорить о лампочках. Их у нас уходит столько, словно мы сутки напролет купаемся в море электрического света, — невольно приходят на ум роскошный бал во времена Луи-Филиппа, «Галери Лафайет» в канун Рождества, аэродром Орли, отель «Риц», Елисейские Поля. Лампочки в нашем доме любят неожиданно взрываться, таинственно исчезать, удивительным образом преображаться и вообще готовы пуститься во все тяжкие. Окрашенные в голубой или желтый цвет, они, как Ахилл, предпочитают краткую, но славную жизнь долгому прозябанию в тени абажура (впрочем, абажуров у нас нет, вместо них пластмассовые колпаки, у которых есть определенное преимущество: если они как следует разогреты, то становятся мягкими и податливыми, их можно лепить как глину). Чтобы рассказать обо всех тайнах, которыми окутана в нашем доме жизнь лампочек, потребуется целый том. И мы вынуждены обращаться с ними, как с балеринами из «Опера», которые стоят бешеных денег, обманывают вас, бросают, но без которых обойтись невозможно. А вот что действительно изводит нас, так это отсутствие занавесок. Почему в домах, где мы живем, никогда не бывает занавесок?

Однажды в приливе острой тоски — дело было в Нормандии, в нашем загородном доме, самый факт существования которого придает нам респектабельности (согласитесь, это звучит так солидно: «мой загородный дом» или «наше маленькое поместье в Нормандии»), — я вынуждена была признать, что, несмотря на наше достойное волхвов ожидание чуда, занавесок на окнах как не было, так и нет. А ведь я так живо их представляла — в красную и белую клетку, как подобает на ферме; Жаку они виделись скорее в белую и зеленую полоску; сколько было обсуждений, обстоятельных и горячих, словно у молодоженов, как охотно в них принимали участие дети (они предпочитали в цветочек); одним словом, все было очень мило, в духе американских фильмов, где дружная семья счастливо улыбается на фоне разноцветных миксеров. Но несмотря на нашу беззаветную веру, занавески не появлялись. В Париже мы почти потеряли надежду: годы шли, и становилось все более очевидно, что они вообще не появятся. Соседи привыкли, что наши дети натягивают трусики у них на глазах, а нам — на случай приступа стыдливости — оставалась прихожая без окон. Но за городом, под бодрящим воздействием зеленых лужаек, яблонь в цвету или увешанных спелыми плодами, надежда вновь возвращалась. Занавески прямо просились к нам на окна, это было несомненно. Мы бы не удивились, если бы в один прекрасный солнечный день они влетели к нам в окна, как ласточки.

— Все-таки странно, что здесь нет занавесок, — говорил время от времени Жак, и раздражение боролось в его голосе с природным оптимизмом.

Я была того же мнения. Мы отправлялись в церковь или на рынок. Уезжали, возвращались; машина битком набита: капуста, конфеты, иллюстрированные журналы (слава богу, не забыли комиксы для Долорес), сигареты — настоящий галеон конкистадора, отваливающий от берегов Перу, — нет только занавесок. Отсутствие занавесок угнетало меня все больше и больше. В моей душе плакал кровавыми слезами фландрский дух домашнего очага. И однажды истина открылась мне и ослепила, как Павла из Тарса свет с неба, я была сражена, но готова склонить голову перед судьбой: занавесок у нас не будет никогда.

Есть люди, которых занавески знать не желают. Есть люди, у которых вся посуда разномастная. Есть люди, у которых дымят печки и которых преследуют своей ненавистью буфеты. Есть люди, у которых волосы не покоряются расческе и не поддаются самой искусной завивке («Что поделаешь, — сокрушаются очаровательная мадам Элиан или милейший мсье Жан-Пьер, которые время от времени пытаются привести в порядок мою прическу. — Стоит коснуться ваших волос щеткой, и все идет коту под хвост»). У детей таких вот людей зубы растут вкривь и вкось, шнурки на ботинках развязаны, на нарядном свитере — чернильное пятно, пуговицы вечно оторваны, а в портфеле рядом с раздавленной жевательной резинкой и связкой ключей валяются «Три мушкетера». Что тут можно поделать? О моя златая Фландрия! О хрупкая фаянсовая мечта! О добрый дух домашнего очага, начищенных сверкающих кувшинов, сияющих паркетов, воскресных платьев! В вазе — одинокий тюльпан, книга лежит на столе, там же, где ты оставила ее вчера. О бельевые шкафы!

Я плакала. Я молилась. Я написала стихи. Но занавесок у нас нет до сих пор.

Один приятель подарил мне книжку для записи расходов. Потом чудовищную скрепку для писем с такой (весьма грозной) надписью: «Не забывай». Потом хорошенькую голубую птичку для хранения булавок, которые ведут себя в нашем доме точно угри в океане: мигрируют, размножаются. Это становилось опасным. Приятель явно пошел на компромисс. Наконец, он подарил мне бумажный цветок, уже совершенно бесполезный. Нет, ему с нами не справиться. Увы, он тоже пал жертвой заразы.

Но есть и такие предметы, которые нас любят. Например, бумажные змеи. Или мексиканские копилки — насмешливо улыбающиеся головки, они висят у нас над пианино. Музыкальные инструменты (мой старший сын делит свои симпатии между банджо, гитарой, саксофоном, кларнетом и барабаном из Конго, к которым иногда присоединяются еще и другие ударные). Альберта верна пианино, я бренчу на гитаре, отец семейства — владелец виолончели, которую он очень редко берет в руки, но созерцание ее пузатых лакированных боков тайно согревает ему душу. В лице Катрин, нашего нормандского ангела, которая провела у нас свои лучшие годы, с четырнадцати до восемнадцати, мы имели страстную флейтистку. С Долорес у нас началось царство фламенко. Даниэль дирижирует недолговечными, но страшно шумными джаз-оркестрами (одна из наиболее многообещающих групп распалась после того, как 14 июля ужасной какофонией привела в уныние праздничную толпу и под конец, обессилев от неумеренных возлияний, устлала своими телами эстраду, раскрашенную в цвета национального флага). И еще у нас есть дрозд из Индии — нас уверяли, что он прекрасно подражает человеческому голосу, но начал он с того, что, выразив нам презрение, залаял по-собачьи, а затем увлекся музыкой, вступил в состязание с телевизором и радио и стал издавать изумительные по резкости и силе звуки весьма широкого диапазона в самых разнообразных тональностях, ни в чем не уступая знаменитой Име Сумак, наследнице древних ацтеков, этому американскому соловью. У нас прекрасно живется куклам, калейдоскопам, пустым банкам (без крышек), бутылкам причудливых форм и очертаний (мы дружно надеемся, что в один прекрасный день они превратятся в светильники), ботинкам (ни одна пара, даже сношенная до дыр, не находит сил с нами расстаться — как-то раз Даниэль, которому нельзя отказать в изобретательности, потерял терпение и развесил всю обувь у себя в комнате, прибив ее к стене гвоздями, — по крайней мере мы хотя бы знали, где что искать). Веревки, клейкая лента, продавленные ивовые корзины, разноцветные куски обивочной ткани (слишком маленькие, чтобы ими что-то покрывать), шали (слишком большие — не выйдешь же из дома завернутой в трехметровую шаль? Зато их любят кошки), книги, металлические скрепки, подрамники без холста, холст без рамы, заржавленные шейкеры для коктейля, лопаточки для тортов неизвестного происхождения, лекарства, которые никто никогда не принимает. Погнутые гвозди. Картотека без карточек. Авторучки и зубные щетки очень нам преданы. Ключи у нас веселого нрава, они растут и размножаются, и большинство их, от мала до велика, никогда не подходило ни к одному замку. Есть у нас и ключи величиной с ноготь. Может быть, в другой жизни мы были лилипутами? Я мечтательно рассматриваю один из таких ключей. У меня никогда не было шкатулки с драгоценностями, ящичка, закрывающегося на замок, или миниатюрного футляра… Вот если бы у меня была копилка… Или футляр для золотой расчески. Или, например, коробка для рукоделия — я всегда о ней мечтала, но и этой мечте, подобно мечте о занавесках, вряд ли суждено осуществиться.

— Не огорчайся, — утешает меня Полина, застав за созерцанием ключа. — Он тоже подрастет. Он просто задерживается в развитии.

Мадам Жозетт. Если бы я выходила из дома, я бы обязательно пошла на демонстрацию в Трокадеро, потому что я голлистка.

Я. Вы голлистка и всегда голосуете против де Голля?

Мадам Жозетт. Одно другому не мешает. Все дело в грамматике, я уже вам говорила. А ваши студенты, все эти Кон-Бендиты, это же кошмар!

Я. Вы против студентов, мадам Жозетт?

Мадам Жозетт. Конечно. Они только болтают и шумят, вместо того чтобы действовать, свалить всю эту свору и попытаться хоть что-то изменить. Посмотрите, что нам обещают — повышение, повышение и снова повышение… А потом начнется инфляция, и что толку будет в вашем жалованье, если на него ничего не купишь? И вот что я думаю. Повышать надо покупательную способность, а не количество бумажек. Но поднять покупательную способность при нынешнем положении дел невозможно. Посредников — вот кого нужно ликвидировать в первую очередь, нужно менять саму систему.

Я. Силой?

Мадам Жозетт. А почему бы и нет? Лучше бы ваши студенты взяли власть, а не разглагольствовали попусту в «Одеоне».

Я. Вы революционерка, мадам Жозетт, и даже не подозреваете, какая радикальная.

Мадам Жозетт. Кто, я? Я правых убеждений, как и вся моя семья. Но я привыкла шевелить мозгами.

Жак и Даниэль имеют обыкновение очень решительно высказывать свои политические убеждения. Жак, который придерживается в целом довольно умеренных воззрений, отстаивает их с чисто каталонской страстью; Даниэль утверждает свои экстремистские взгляды с нордической сдержанностью. Незавидна судьба их собеседника: взятый в клещи, он тут же теряется, приходит в смятение, голова у него идет кругом, и не дай бог, если у него есть хоть какие-то собственные убеждения, — на него с двух сторон обрушиваются пылкие призывы и холодные обвинения, и ему ничего не остается, как отказаться от борьбы или примириться с необходимостью провести этот вечер не лучшим образом. Тщетно я стараюсь остудить их пыл.

— Если нам не дают поговорить о том, что нас интересует, зачем вообще собираться?

Действительно, зачем?

Я пригласила на воскресный обед свою приятельницу, которую на какое-то время совсем потеряла из виду, — женщину хорошенькую и милую, но она в простоте душевной имела неосторожность заметить, что не интересуется политикой. У Жака тут же загораются глаза, лицо Даниэля каменеет. Сейчас они пойдут на приступ. Напрасно я пытаюсь перевести разговор на другую тему. Слишком поздно. Тем более что гостья, увлекаемая течением ни к чему не обязывающей салонной болтовни, не видит протянутой соломинки и продолжает демонстрировать высокомерное презрение к грубым политическим страстям. Жак открывает военные действия в ключе умеренного вибрато. В голосе Даниэля прорываются тяжелые басовые ноты. Поначалу они выступают единым фронтом, но уже через десять минут сцепляются напрямую, перекидывая друг другу оглушенную гостью. Страсти накаляются. Жак грозно тычет перстом, Даниэль покровительственно кладет руку на плечо гостьи. Это настоящее судебное разбирательство, где роль прокурора поочередно переходит от одного к другому, при том что противоположная сторона немедленно берет на себя роль адвоката. Гостья, которую защищают, смешивают с грязью, обвиняют неизвестно в чем, оправдывают в силу смягчающих обстоятельств, о которых она слыхом не слыхивала, сама, однако, не может вставить ни слова, а тем более притронуться к кускусу,[4] который лежит перед ней на тарелке и безнадежно остывает. В отчаянии я пытаюсь с помощью Андре, моей стародавней подруги, которая давно привыкла к этим безобразиям и относится к ним философски, предпринять отвлекающий маневр. Я кричу во все горло:

— Андре, ты смотрела «Однажды на Диком Западе»?[5]

— Да! — вопит она в ответ, — там есть замечательная сцена…

На мгновение гостья стряхивает с себя завораживающую власть двух дуэлянтов, продолжающих свой поединок.

— Мне так понравился этот фильм, — говорит она.

Сидящий на другом конце стола Бобби, артист балета, влюбленный в гармонию, разгадав мои намерения, спешит на помощь:

— Это ведь американский фильм?

— Да, я видела его в Нью-Йорке, — отвечает гостья.

Даниэль тут же вцепляется в нее мертвой хваткой:

— Надо думать, вы оказались там не случайно?

Жаку:

— Она считает, что Америка…

— Нет, она этого не считает! — яростно обрывает его Жак.

Вот это битва, великолепное самообладание с одной стороны и безудержный задор — с другой: я не устаю любоваться сыном и мужем, с каким азартом они наскакивают друг на друга, какое трогательное единодушие вдруг демонстрируют, словно договорившись о перемирии, с каким пылом вновь бросаются в бой. Гостья понадобилась им как предлог, как мячик, без которого ракетки лежат без дела, а жару в их спор, кстати сказать, чисто формальный, поддает их отменное физическое и душевное здоровье. «Пусть даже мы одного мнения, поговорить-то мы можем, ведь так?»

— Может, тебе положить еще баранины? Овощей?

Куда там. Аппетит у нее пропал. И немудрено.

— Вот из таких людей рождаются самые настоящие изменники…

— Ошибаешься — скрытые фашисты, и это тем более опасно, что они сами о том не подозревают.

— И все-таки можно допустить… — надрывается Жак.

— Если мы начнем что-то допускать, нам придется допустить все, — степенно заявляет Даниэль, этот подрастающий Фукье-Тенвиль.[6]

Я вкладываю в свой крик всю силу отчаяния:

— А «Свинарник»?[7] Ты видела «Свинарник», Андре?

Увы! Андре тоже захвачена воинственным пылом, но не может его выплеснуть, так как Жак с Даниэлем не дают ей такой возможности, и поэтому, не обращая внимания на мой крик души, поворачивается к Венсану и Софи, его тринадцатилетней подружке, которые пребывают в полной растерянности.

— Да о чем же они спорят?

— О чем они спорят, дети мои? О самом главном, об ответственности человека. Разве вы не понимаете?..

Все кончено. Я понуро бреду за сыром в сопровождении Бобби: он стонет, обхватив свою кудрявую голову.

— Конец света, просто конец света!

Гостья ушла около десяти, до конца оставалась любезной, но была бледна, под глазами залегли круги, жаловалась на мигрень.

— Как у тебя оживленно! — сказала она вежливо.

Наутро в ванной — отбой, Жак и Даниэль терзаются угрызениями совести.

— Мы испортили ей вечер…

— А ведь она такая симпатичная…

— Красивая и не глупа…

— Больше она к нам ни ногой… Что делать?

— Если позвонить ей и извиниться, она решит, что мы над ней смеемся…

Жака озаряет идея:

— Мы пошлем ей букет цветов.

— Неплохо, — оживляется Даниэль. — Но я думал, мы сейчас совсем на мели?

— Неважно. Напишем ей несколько любезных слов. И отправим с букетом!

Акт искупления совершен в тот же день. Вечером мы втроем — Жак, Даниэль и я — идем на коктейль, устроенный в честь моей мамы. Даниэль встречает там одну знакомую, юную девицу, только что обручившуюся. Они болтают в уголке. Занятая своими светскими обязанностями, я не сразу замечаю, что Жак уже успел присоединиться к молодежи. Подхожу к ним, и как раз вовремя.

— Как прекрасно, что у вас есть убеждения, — слышу я. — Вот у меня так их вовсе нет, никаких…

Я бросаюсь на выручку:

— Умоляю вас! Вспомните про вчерашнее!

Они успокаивающе кивают мне головой. Тут в меня вцепляется мама, которая хочет представить мне новых гостей. Ухожу с тревогой в сердце. Возвращаюсь через двадцать минут и вижу Жака крайне возбужденным, Даниэля чрезвычайно спокойным, девушку — чересчур румяной.

— Я покидаю вас, — говорит она с явным облегчением. — Я еще не поздоровалась с другими гостями.

С подозрением смотрю на сына и мужа. Они отводят глаза.

— Что вы тут наговорили этой бедняжке?

— О! Ничего… ровным счетом ничего… небольшая дискуссия…

— А если честно? Опять придется дарить букетик?

— Боюсь, что да, — говорит Даниэль.

Это в конце концов влетит нам в копеечку.

Тетушка вышла замуж в 1914 году. Полгода спустя ее горячо любимый муж пропал без вести.

— Такова была воля Господа нашего, — говорит она. — Не могу сказать, чтобы я была ему благодарна.

Замуж она больше не вышла, да у нее и в мыслях этого не было, так и жила в своей темной и неопрятной трехкомнатной квартире на первом этаже, где находили приют все ее родственники, попавшие в трудное положение, — она кормила их, поила, одевала и немилосердно тиранила, принимая все меры к тому, чтобы в минуту расставания их плечи не давил непосильный груз благодарности: этой цели успешно служили ядовитые замечания и язвительные намеки относительно их нравов и бескорыстия. Тем самым она отрекалась от возвышенной радости — протягивать руку помощи, и ее душу, замкнутую, ожесточенную и добрую, точила тайная язва. Она признавала только сдержанные отношения, насмешливые и безжалостные, подавляя в себе тоску по ласке, томившую ее еще со времен ее сиротского детства. Пока здоровье позволяло, она каждый год носила цветы на могилу двоюродных братьев, вырастивших ее «из милости».

— Это мой долг, но не могу сказать, чтобы я очень их оплакивала.

Она была необычайно пунктуальна по части дней рождения, подарков и всяких знаков внимания, которые тоже считала «долгом», и та медленная пытка, на которую ее обрекал паралич, не шла ни в какое сравнение с мукой от сознания, что «платить долги» не из чего и некому.

Она была крайне экономна, даже скаредна в отношении самой себя, но свою жалкую пенсию бывшей почтовой служащей и вдовы солдата раздавала с какой-то воинственной щедростью. Ей хотелось верить в корыстолюбие своих визитеров (возьмите эти деньги, заберите эту вазу, картину, безделушку, раз она вам понравилась, берите, берите, я так хочу!): любовь, доброта, жалость — она не могла вынести бремя этих чувств. И когда после упорного сопротивления, заметив у нее на глазах слезы отчаяния, мы принимали ее насильственный дар, она умела как-то по-особому благодарить, жалобно и одновременно насмешливо, словно давая понять, что и сама не совсем всерьез относится к комедии, которую заставляет нас разыгрывать.

И вот, когда у нее уже ничего другого не оставалось, она посулила в награду небо:

— Помните свой долг по отношению ко мне. Бог вам многое за то простит.

Сама она, неукоснительно соблюдая «свой долг», принимала все меры к тому, чтобы никто не мог отнести ее поступки на счет доброты или приязни — подобные чувства были ниже ее достоинства.

Бог всему ведет счет и за все «воздаст». А больше ей ничего от Него не надо, большего она и не решилась бы у Него просить. Она следила за тем, чтобы обрядовая сторона религии строго соблюдалась; аббат, который явился к ней с причастием, не нашел белого плата и решил обойтись без него.

— А разве вот так, без белого покрывала, это будет иметь силу?

Она верила слепо и даже ожесточенно, ревностно следуя букве и глухая к духу. Трудно было найти столь малоделикатного человека. Раз по десять на дню она умудрялась оскорбить кого-нибудь из окружающих, из маленького мирка душевных, отзывчивых консьержек, дам-патронесс, исполняющих свой долг благотворительности, загнанной прислуги, которая платила ей колкостями или бранью, но не бросала ее, — все они были ей преданы. Это было чудовищно и в то же время завораживало.

Словесные баталии.

Прислуга:

— Что толку мучиться и других изводить, уж лучше бы вам помереть!

Тетушка:

— Вот-вот! А ты приберешь деньги и кое-что из провизии?

Так они переругивались — полушутя-полусерьезно. Слушать эти разговоры было нестерпимо, мы уходили подавленные. А может быть, напрасно мы так переживали? Грубая консьержка, сварливая прислуга, «посетительницы», затыкавшие нос в зловонной лачуге, пьянчужка, которую тетушка приютила на время и которая ее обкрадывала (а тетушка делала вид, что ничего не замечает), — они не оставляли ее.

У этой пьянчужки, мадам Элен, когда-то подвизавшейся в качестве певицы в мюзик-холле, в прошлом был, по ее словам, богатый покровитель. Когда тетушка ее подобрала, она квартировала вместе со своей кошкой на лестнице, и ходили слухи, что на лестницу ее пустил угольщик в качестве платы за любовные утехи. Распухшая, рыхлая, она иной раз допивалась до того, что ползала по тетушкиной квартире на четвереньках, падала в кухне или коридоре и спала, где упала, не выключая ни газа, ни электричества. Мы боялись пожара, отравления газом, мы уговаривали тетушку избавиться от этой обременительной постоялицы. Она отказывалась чуть ли не с ужасом:

— Нельзя выгонять нищую, это приносит несчастье! Не делай этого, Жак!

Жак долго колебался, потом на неделю поселил мадам Элен в гостиницу, откуда она вернулась обратно на лестницу. В день похорон тетушки совершенно пьяная, рыдающая мадам Элен в шляпе набекрень присутствовала на отпевании в церкви; консьержка и прислуга не решились ступить дальше паперти. Мне очень хотелось посадить их в автобус, отвозивший нас на Пер-Лашез, но это было совершенно несовместимо с «приличиями», которые олицетворял собой чопорный служащий похоронного бюро в черном галстуке и с черной повязкой на рукаве, руководивший траурной церемонией.

Мари-Луиза, последняя тетушкина прислуга, продежурив ночь у одра умирающей и оказав ей последние услуги, сразу после смерти, пока тело еще лежало на кровати, убрала свою постель, сложила пожитки и к десяти утра, когда мы приехали, была готова, как солдат, исполнять любой приказ.

— Мне уходить сейчас же? — спросила она, стоя перед нами с фанерным чемоданчиком у ног.

— А вам есть куда идти, Мари-Луиза?

— Пока нет.

— А деньги у вас есть?

— Денег нет.

Итак, она готова была уйти, оказаться сейчас же на улице — женщина на седьмом десятке, женщина, которая была добра к нашей тетушке. Без денег, без крыши над головой, сейчас же, сию минуту, и это ей казалось естественным. Муж у нее умер, детей не было.

— Я, может, устроюсь куда-нибудь в контору, хотя сейчас забастовка…

Мы протестуем. К чему такая спешка: за квартиру заплачено вперед, пока мы будем разбирать бумаги, перевозить вещи, пусть она поживет здесь неделю-другую. Она не может прийти в себя от удивления. Нет, она не сомневалась в нас, в нашей доброте (доброта, состоящая в том, что мы не выбрасываем немедленно на улицу старую женщину, которая была нам весьма полезна!), но только ведь так принято…

Откуда у нее эта уверенность, которую не может рассеять наше удивление?

— Но люди не такие уж злые, Мари-Луиза! Не можете же вы всерьез думать…

— О, конечно, я знала, как вы добры, мсье и мадам Жак! Но я думала: так принято, раз я здесь больше не нужна…

Как поколебать это вошедшее у нее в плоть и кровь убеждение, что вполне нормально и естественно, коль скоро ты «не нужна», выбросить тебя, как старый хлам? Как объяснить, что, давая ей на несколько дней приют, мы лишь уважаем ее человеческие права? Все попытки убедить ее бесполезны, она может в конце концов даже почувствовать к нам неприязнь.

В тех случаях, когда слова бессильны, мы и сталкиваемся с настоящей нищетой — нищетой, при которой человек уже не чувствует себя ущербным, нищетой, которая срастается с ним и поглощает его целиком и от которой ему, наверное, не так просто отказаться. Мари-Луиза и не ведает, что у нее могут быть какие-то права! Открыть ей на это глаза было бы бессмысленной жестокостью. Восхищаться ею? Ужасаться? «Жизнь ужасна», — печалился Сезанн. Слова благодарности, похвала консьержки («как это мило с вашей стороны») задевают меня больнее, чем какое-либо откровенное попрание справедливости. Мадам Элен, горькая пьяница, тоже без звука позволила выставить себя за дверь, но ей, как и Франке, «больше нравилось пить».

В каком-то смысле мадам Элен с ее шляпкой набекрень, шумными запоями и лестницей меньше удручает меня, чем серая и работящая Мари-Луиза. В квартале Батиньоль мадам Элен пользовалась даже некоторой популярностью. Она держалась за свое пьянство, как тетушка — за дурной характер: каждая по-своему бросала вызов старости, нищете, несправедливости. Мадам Элен, случалось, пела, тетушка смеялась. Мари-Луиза — никогда.

Церковь возвела нищету в добродетель, рассуждаю я сама с собой. Но нищета Мари-Луизы — не добродетель, нет.

Я отказываюсь в это верить. Отнять у нее законное право на жизнь — разве в этом смысл заповеди? По-моему, думать так и внушать эту мысль другим — значит смеяться над духом веры в угоду букве.

И все же нищета — добродетель. Церковь проповедует ее в основном беднякам. Это отвратительно. И это справедливо. Лучше добровольно отказаться от того, что и так у вас уже отнято. Бедняк, который отказывается от богатства, отказывается от того, чего у него нет, чего его лишили несправедливо и противоправно, такой бедняк — святой. Церковь обращается к святым, которые еще не пробудились в нашей душе. Она права, и она отвратительна. И мы, которые пользуемся словами — нашим богатством, чтобы провозгласить, что слова — ничто, мы отвратительны, и мы правы.

Вот когда нам хотелось встряхнуть Мари-Луизу, крикнуть ей: «У вас есть права! С вами обошлись несправедливо, с вами и со многими другими!» — мы и были христианами. Но поскольку потом нам пришлось бы стать жестокими, отвратительными, сказать ей: «А теперь во имя Бога, о котором вы ничего не знаете, смиритесь с несправедливостью, которую мы вам открыли», — или другими словами: «Станьте святой или подыхайте», — и поскольку мы сами не вчера родились и не святые, мы не сказали ей ничего.

Церковь говорит это вместо нас, и как же умело она использует, Бог свидетель, этот отвратительный, этот бесчеловечный способ быть правым! И это как плевок в лицо Божие, плевок, за который у нас нет ни сил, ни права нести ответ, ибо мы не святые.

Мы не святые и считаем, что такое положение вещей, когда у человека остается один-единственный выход — стать святым, — невозможно, недопустимо. И поэтому мы расклеиваем плакаты, распространяем листовки и посещаем (иногда) митинги.

— Но как вся эта ваша деятельность сочетается с проповедью нищеты и отречения от благ мирских? — спрашивает наша приятельница Жанна, молоденькая, хорошенькая и к тому же как-то по-особому очаровательно «набожная», как говорили в старину.

Опять все та же проповедь «нищеты». Но в самом деле, раз есть «нищие духом», для которых не существует больше желания приобретать и чем-то владеть, разве нельзя достичь такой «нищеты» осуществлением определенных требований? Разве не ради удовлетворения основных потребностей: в жилье, в человеческих условиях труда и даже в машине, телевизоре или холодильнике — необходимо уничтожить эту жажду приобретательства? Но главное тут, оказывается, — «потолок», граница этой жажды иметь, за которой скрывается жажда быть. Кому не известны баловни судьбы, лихорадочно ищущие среди приманок, которые им предлагает наше общество, что-нибудь, чего они могли бы возжелать? Разве не очевидно, что за их безумием прячется страх, что им больше нечего будет желать, а в нашем мире это тоже нищета?

Ситуация чудовищная. Достичь предела в своих материальных желаниях или хотя бы знать, что они имеют предел, — для многих значит оказаться на краю пропасти, лицом к лицу с тайной бытия, с Богом. В этом причина духовного кризиса в странах, где уровень жизни относительно высок и где пытались каким-то образом установить этот «потолок». Я имею в виду, например, Швецию: статистика самоубийств здесь — самое убедительное доказательство того, как невыносима для человека эта встреча лицом к лицу с тайной бытия, к которой приводит полное удовлетворение всех естественных и разумных потребностей. Когда же в силу тяжелых материальных условий у людей появляется цель, требующая открытой немедленной борьбы, тогда самоубийств не бывает или они случаются крайне редко. Нищета должна быть побеждена. И мнимая бедность, наваждение бедности, создаваемое обществом потребления (ты беден, если у тебя нет приличного жилья и достаточного жалованья, ты вправе считать себя бедняком, не имея машины и холодильника, но общество потребления внушает тебе сознание бедности и тогда, когда у тебя нет цветного или панорамного телевизора, электрогриля, сада с ракушечным гротом, или бассейна, или ванны в стиле Людовика XVI — «потолка» тут не существует), — это наваждение должно быть уничтожено. Но уничтожить тяжелые условия существования, убрать преграды между человеком и тяжестью его бытия, лишить его всякого оправдания — значит совершить дело благое и одновременно жестокое. Заколдованный круг. Удовлетворив потребности, определив «потолок», общество неминуемо переживает мучительный кризис: истинные потребности удовлетворены, мнимые уничтожены, оправданий больше нет. Фаза очищения, как говорят мистики?

— В общем, хоть и другим путем, ты возвращаешься к тому же. Быть святым или не быть им, — говорит Жанна не без иронии.

— Возможно. Но я предпочитаю именно этот путь.

— Так значит, Иисусу Христу пришлось потрудиться всего каких-нибудь два или три года, — говорит Альберта.

— Но до этого он еще работал плотником, — говорит Полина.

Альберта. А потом его почти сразу же убили, поэтому у него не было времени сделать много.

Полина. Он прогуливался и рассказывал людям всякую всячину.

Альберта. А мог бы устроить столовые и раздавать суп, как это делал святой Венсан де Поль.

Венсан (нравоучительно). Не хлебом единым жив человек.

Я. Даже если создать много столовых и больниц, всех все равно не накормишь и не вылечишь.

Альберта. Что же, столовые вообще не нужны?

Я. Нужны, конечно, нужны, я только хочу сказать, что все относительно. Нельзя все уладить раз и навсегда. Надо соразмеряться с возможностями человека.

Альберта. Им надо просто взяться за дело всем вместе.

Полина. Кому им?

Альберта. Всем тем, кто хочет открыть столовые. По-моему, людей, которые хотят устроить столовые, ничуть не меньше, чем голодных.

Я. Может, и меньше. А может, они живут в разных местах, или не знают, как за это приняться, или не согласны в деталях.

Венсан. Вот-вот. Люди вечно не согласны друг с другом.

Альберта. Надо бы их заставить.

Я. Но если взять на себя право заставлять других людей творить добро, можно присвоить себе и право заставлять других людей творить зло.

Альберта. Да, но если их не заставлять, ничего не добьешься.

Венсан. Знаешь, кто ты? Диктатор.

Полина. Верно, верно. Она всегда хочет, чтобы я играла в ту игру, которая ей нравится.

Альберта. А тебе осточертело бы играть одной!

Полина. Тебе тоже!

Альберта. Я старше тебя!

Полина. Мне тоже скоро будет десять.

Альберта. Но я всегда буду на два года старше!

Полина разражается слезами.

— Это нечестно! — Но вдруг рыдания переходят в истерический хохот: — Так значит, ты умрешь раньше меня, и тут-то я тебя и догоню!

Альберта застывает с раскрытым ртом.

Венсан. Знаете, что, по-моему, относительно, — утруждать себя лечением людей, которые все равно рано или поздно умрут.

Я. Да, это так.

Полина. И все же лечить их надо, а то получится очень некрасиво.

Я. Несомненно! Людей надо лечить, кормить, обеспечить им приличное жилье, тогда они смогут думать о чем-нибудь другом, кроме еды и жилья.

Альберта. Так ты считаешь, что жизнь дана для того, чтобы размышлять?

Я. Вполне возможно. А ты как считаешь?

Полина. Я? Чтобы смеяться!

Я. Смеяться — значит радоваться, возносить хвалу мирозданию, говорить Богу, что жизнь не так уж плоха… Только не надо забывать, что есть люди, которым в эту самую минуту не до смеха.

Венсан. Значит, смех — это тоже относительно?

Я. Вот именно.

Альберта. А быть христианином — это не относительно?

Я. Относительно, с точки зрения того, что мы пытаемся делать. Не относительно в целом… то есть по отношению к Богу (я начинаю путаться).

Альберта. Не думаю, чтобы наши знакомые захотели стать христианами на наш манер.

Полина. Почему?

Альберта. Уж очень мы неорганизованные.

Я. Но христианин вовсе не обязан быть организованным.

Полина (без тени сомнения). Не обязан, не обязан!

Я (в смятении). Обрати внимание, что одно другому все же не мешает! Святой Августин говорил: «Возлюби ближнего и делай что пожелаешь».

Альберта. Очень удобно.

Я. Не так уж удобно любить каждого.

Альберта (умиротворенно). Значит, я хорошая христианка, я всех люблю, даже Полетту, знаешь, девочку, которая лучше меня играет на пианино, и мадам Р. (учительница музыки) ее все время хвалит.

Венсан. Мама тоже хорошая христианка. Она любит нас, а мы делаем что пожелаем.

Наши поэтические вечера, как мы их торжественно именуем, требуют основательной подготовки. Необходимы: апельсиновое печенье и пряники, имбирные галеты и леденцы; или же американское печенье «пальчики в шоколаде» («гвоздь программы», как говорит Полина) и еще кока-кола или, скажем, смородиновый напиток, большая свеча в подсвечнике и такое удачное стечение обстоятельств, когда все пребывают в мирном расположении духа, — короче, чтобы насладиться поэзией, нам требуется очень многое. И все же примерно раз в две недели эти условия бывают соблюдены. Тогда мы все забираемся ко мне на кровать, на этот необъятный плот, потрепанный бурями, но все еще остающийся на плаву.

Иногда для начала мы беседуем, углубляясь в мировые проблемы. Иногда, в канун праздников, читаем Библию, но чаще всего начинаем прямо с любимых поэтов, демонстрируя весьма разнородные вкусы и пристрастия. Даниэль, у которого красивый звучный голос, неизменно верен Гюго. Мы слушаем затаив дыхание.

Жак любит что-нибудь более саркастическое, он читает Сандрара. Альберта без ума от Арагона, а Венсан декламирует с изяществом, которое меня восхищает, китайских поэтов в переводе Клоделя. Полина заявляет:

— Самые прекрасные стихи на свете — это «Спящий Вооз» Гюго и «Копченая селедка» Кро (выбор нелепый, но типичный для Полины).

— Удивительно, как при том воспитании, которое ты даешь своим детям, они умудряются быть такими неграмотными, — недоумевает Жанна.

Действительно, Альберта, которая в свои одиннадцать лет способна очень верно истолковать какую-нибудь туманную строчку Малларме, запросто пишет «телефон» через «и». А Венсан, неистощимый на изысканные каламбуры, пишет как курица лапой и не признает согласований. А все дело в том, что когда Альберта толкует Малларме, точно кроссворд разгадывает, меня это тоже забавляет, но мне не приходит в голову посадить ее за диктанты, которые ей совершенно необходимы. И распевая баллады, споря о кинофильмах, восхищаясь рисунками моих детей, их самоделками, я часто забываю проверить их дневники и заглянуть к ним в тетрадки…

Отсюда смутные угрызения совести. «Воспитание, которое ты даешь своим детям!» Жанна, видимо, считает, что все это — Малларме и гитара, беспорядок и катехизис, домашний зверинец и поэзия — часть продуманного плана, который она не одобряет, но в котором уважает целенаправленность и волю. Увы! Разве я даю воспитание своим детям? А пора бы, кажется, об этом подумать.

Однажды какая-то дама сказала в моем присутствии:

— Воспитанного ребенка видно по обуви.

Я покраснела.

Когда родился Даниэль, мне было восемнадцать. Я купила кучу всяких великолепных вещей: складную ванночку, подогреватель для бутылочек с термостатом, стерилизатор. Пользоваться ими я так и не научилась. Ванночка еще куда ни шло, но стерилизатор! Даниэль, впрочем, и без этого чувствовал себя неплохо. Иногда я брала его с собой в кафе, на него смотрели с удивлением: тогда это еще было не принято. Он был дитя-предтеча, дитя-хиппи, пришедший до срока. Пока я танцевала, он спал в вестибюле, у вешалки, среди пальто. Мы друг в друге души не чаяли, хотя не переставали удивляться, какой же нечаянный случай свел нас вместе.

В пять лет в нем пробудился ранний инстинкт покровителя, что он продемонстрировал, завопив как-то в метро пронзительным голосом:

— Пропустите мою маму!

В восемь лет, если он знал, что вечером я приду слишком поздно, то сам шел в магазин за покупками и сам готовил себе обед. Он просто поражал меня. В девять лет у нас было несколько конфликтов. Он отказался ходить в школу, мыться и есть рыбу. Однажды я окунула его в ванну прямо в одежде; в другой раз Жак отнес его в школу, взвалив себе на спину — Даниэль вопил всю дорогу. Эти педагогические эксперименты не увенчались успехом. Впрочем, вскоре он сам исправился. Мы решили больше не вмешиваться.

Десяти лет, в лицее, он в сочинении на тему «Прекрасное воспоминание» написал в простоте душевной: «Самое прекрасное воспоминание в моей жизни — это свадьба моих родителей».

В пятнадцать у него был период поп-музыки. Мы коллекционировали пластинки на 45 оборотов. В шестнадцать в нем вспыхнул живой интерес к прекрасному полу. Незнакомые мне молодые особы, даже имени которых я не знала, в широких, замусоленных плащах проскальзывали в его комнату, точно шпионы из «черной серии».

Потом он играл на кларнете. Несколько раз напился.

В семнадцать он стал буддистом.

Играл на тубе. Отрастил волосы.

В восемнадцать сдал экзамены на бакалавра. Незадолго до этого начался период побрякушек: он был увешан ими с ног до головы, словно индусский принц или статист из кино — на каждом пальце по кольцу. Я наблюдала молча, изумленная и заинтересованная — словно за ростом диковинного растения или за метаморфозой гусеницы.

Побрякушки исчезли. Появился саксофон, за ним гитара. Потом он пустился путешествовать, отмахал 4000 км автостопом, пожил среди местных племен в Мавритании, видел слона на воле, трясся, задыхаясь от пыли, на крыше вагона. И убедился, что Дакар как две капли воды похож на Кнокке-ле-Зут (Бельгия).

Он вернулся босой — его обувь расплавилась под солнцем пустыни, — но приобрел огромный авторитет у брата и сестер. Он сбрил волосы и занялся экономикой. Вот вам сага о Даниэле.

Во всем этом — где воспитание? Если Даниэль, который в этом году станет совершеннолетним, хороший сын, красивый юноша и все, как говорится, при нем: и чувство юмора, и серьезность, и фантазия, и здравый смысл, — есть ли тут моя заслуга? Ни малейшей, за исключением разве что пустяка, совсем пустяка, за исключением единственного, в чем я никогда ему не отказывала и что, говорю я себе порой не без гордости, и в самом деле было для него очень важно, — доверия.

Однако это вовсе не означает, что все проблемы решены. Даниэль только что купил обезьяну.

Я везу Венсана из Безансона, где он провел полгода в санатории.

Попутчица (вдова, почтовая служащая) рассказывает мне, как тяжело ей было воспитать детей. Особенно сына, учителя, которому только что пришлось жениться «несколько поспешно» на совсем юной девушке из Марселя.

— Их дочка, мадам, их крошка Сильвия — я в ней души не чаю, — можно сказать, единственное, что у них есть в доме. Я-то была по табачной линии, и с отцом и с мужем (до меня не сразу доходит, что речь идет о владельцах табачной лавки; сначала я подумала, что это какой-то жаргон, понятный лишь посвященным), — но читать всегда любила и хотела, чтобы дети получили образование, я их всячески в этом поощряла. И что ж вы думаете, образование образованием, а живется им все равно непросто. Конечно, тяжело всем жертвовать для детей, но еще тяжелее, когда начинаешь сомневаться, стоило ли жертвовать вообще. Ох уж эти дети!

Вот я — дочь и жена табачников, а хотите верьте, хотите нет, никогда не курила. Муж умер в сороковом, мне было тогда двадцать девять. Осталась одна. То есть, конечно, с детьми, их у меня двое, я трудилась вместе с ними, помогала им готовиться к экзаменам и все твердила себе: бедняжка, ты готовишь себе одинокую старость. Теперь судите сами, разве я была не права: дочь в Париже, сын в Лионе, а я в Безансоне. И что же (задорный взгляд), — я начала курить.

Все одна да одна. В моем возрасте замуж я уже не выйду: мужчины, к ним надо приноравливаться, куда уж мне, у меня в мои пятьдесят семь свой норов. Я стала работать на почте. Письма, они те же мысли, они живые.

Она так мило взмахивает руками, словно письма — птичья стая, порхающая вокруг ее головы. Говорит она неплохо, эта дама. А что читает? Смотрю: «Мемуары» кардинала де Реца.

— Ваш малыш возвращается из санатория? Надеюсь, он поправился. Ну конечно, иначе бы его не отпустили.

У Долорес есть Хуанито, она его обожает, но он страшно действует ей на нервы. Она отсылает его к родителям, потом забирает, снова отсылает. У Кончиты — Маноло, которого она держит впроголодь, на воде и сухом печенье; он заболевает, его помещают в больницу, он возвращается, снова болеет и снова оказывается в больнице. У Аниты — трехмесячная Сара, она отсылает ее в Испанию с малознакомой испанкой, та соглашается присматривать за девочкой, соблазнившись обещанным вознаграждением. Хуанито — бойкий мальчик, Маноло — умненький и ласковый, Сара — прелестная крошка. Все трое красивы. Загубленное детство. Принято во всем обвинять матерей. Однако Долорес, когда приехала в Париж, была доверчива и неопытна, любовник, с которым она прожила пять лет, бросил ее с грудным младенцем на руках.

— С тех пор, — говорит она с горечью, — мой живот на замке.

Кончита, которая не умеет ни читать, ни считать, гордо заявляет:

— В моей семье никто читать не умеет. — И не хочет расстаться с Маноло, которого морит голодом.

Анита отдала все свои сбережения метрдотелю из Нейи (для прислуги, живущей в V округе, пусть даже она недурна собой, это что-то вроде сказочного принца), и он, «игрок», спустил все до сантима. Их истории словно сошли со страниц комиксов. И они не отчаиваются, возможно, надеясь, что похожим будет и финал. Любовник Долорес, раскаявшись, попросит ее руки и осыплет золотом с головы до ног. Кончита получит наследство и оденет в шелка своего Маноло (которого, боюсь, все равно будет кормить в лучшем случае сухим печеньем). Анита, обливаясь слезами радости, вернет себе свою Сару, потому что найдет для нее богатого и могущественного отца, сведя его с ума на танцах своей мини-юбкой.

Мечтают они по канонам комиксов. Все трое видят себя образцовыми матерями и в то же время богатыми, любимыми, увешанными драгоценностями, в роскошных машинах, с виллами на Лазурном Берегу. Их мечты о счастливом материнстве так же несбыточны, как и мечты о роскоши. Бегая по танцулькам, Ло забывает отослать деньги для Хуанито, Кончита оставляет одного трехлетнего Маноло, а у него чуть ли не чахотка, Анита вообще забывает, что у нее есть Сара.

Они считают себя жертвами. Ло винит общество, которое не дало ей получить образование и стать продавщицей или секретаршей. Анита, брошенная своим метрдотелем, пустившим на ветер ее деньги, винит во всем любовь. Только неграмотная Кончита, грязнуля, невежда, воровка, обманщица, обрекающая красивого и умного мальчика на столь же нелепую судьбу, не чувствует себя жертвой. Пожалуй, ее-то мне больше всех и жаль. Конечно, на все на это можно сказать, что Ло работает всего три часа в день, встает поздно и все свое время проводит в барах и на террасах кафе; я вижу, как она сидит там в небрежной позе, когда возвращаюсь из библиотеки. Да и то немногое, что она делает в доме, она делает из рук вон плохо. Все, о чем я ее ни попрошу, благополучно забывает, кормит нас консервами, а этой весной я не меньше одиннадцати раз напоминала ей, чтобы она позвала стекольщика вставить разбитое стекло. Она просит меня устроить ее к кому-нибудь убирать квартиру, я договариваюсь, она не является или ссорится со своей временной хозяйкой, которая разговаривала с ней, мол, не тем тоном или «дала ей почувствовать», что она всего лишь прислуга. Правда и то, что в работе ей не хватает аккуратности, упорства, терпения. Все это правда. Как и то, что Кончита определенно нечиста на руку, нечистоплотна, врунья. И что Анита, которая водит дружбу с одними лишь сутенерами, платными танцорами, бывшими барменами и презирает трудолюбивого испанского рабочего, от которого разит луком, вряд ли может рассчитывать, что встретит в этом обществе мужчину, наделенного всеми достоинствами, который облагодетельствует ее вместе с дочкой.

Все это чистая правда. А потом одно слово, один жест — и грош цена всей этой правде. Анита скрывала свою беременность от хозяйки: когда нанималась на работу, она уже была в положении, и хозяйка могла запросто выкинуть ее на улицу.

— Она бы выставила меня за дверь, это ее право, — говорила Анита тем же тоном, что и тетушкина Мари-Луиза.

Это естественно, это в порядке вещей, как и то, что ее обобрали и бросили. В глубине души они в комиксы все-таки не верят: и они сами, и их дети заранее осуждены, так зачем же пытаться что-то сделать, к чему прилагать усилия, если все они бесполезны?

Ло, сговорившись убирать квартиру за тысячу старых франков, берет такси, которое будет стоить ей пятьсот.

— Послушай, Ло, ведь это же целый час твоей работы!

— А что она стоит, моя работа!

Ло, которая терпеть не может вставать рано и, не будь я начеку, приводила бы моих дочерей в школу к третьему уроку, несколько недель подряд поднимается ровно в шесть, чтобы помочь разнести почту маленькому старичку-консьержу с улицы Бюси, марокканцу.

— А почему он не разносит ее сам, Ло?

— Он не умеет читать.

— Как не умеет читать?

— Очень просто: когда он устраивался на работу, его об этом не спросили, а сам он не сказал и теперь вот попал в переплет.

— Понятно.

— И жильцы тоже недовольны, они ждут почту, а она все время запаздывает, ну, я быстренько им все раскидаю — и все довольны.

— А он не мог бы заняться чем-нибудь другим, этот старичок-марокканец?

— Ох, нет!

— Почему?

— Да он вечно пьян!

— И почему же он вечно пьян, Долорес?

Не почувствовав полного одобрения в моем тоне, Ло отбивается:

— И он имеет на это право! Двух сыновей он потерял в Сопротивлении, — она имеет в виду в Алжире, — а дочь родилась мертвой — выкидыш!

Мне известно, что Долорес воспринимает выкидыш как своего рода военную кампанию женщин, как их борьбу (во всех отношениях достойную) с природой и с несправедливой судьбой. Но в этот день во мне сидит дух противоречия:

— Знаешь, есть люди, которые теряют детей, но не начинают из-за этого пить.

— О! Я знаю, что на свете есть бессердечные люди, — говорит Ло.

И потому я чувствую, что так и не решила эту проблему, самую важную для меня. Я безоружна перед Ло, перед ее отчаянием. Возлюби всех и поступай как пожелаешь. Но разве одной любви достаточно? Разве любовь — оправдание? А любовь к Богу, разве это не тот же самый комикс, который спасает меня от необходимости заглянуть в бездну?

Один знакомый говорил мне:

— Лучше я усыновлю ребенка, чем заведу собственного. По крайней мере, зло уже свершилось без меня.

В этом все дело. Исправлять, стремиться к лучшему, бороться против несправедливости мира — это одно. Принять на себя ответственность за рождение новой жизни и тем самым утверждение этой несправедливости — совсем другое, это вещи разного порядка. И то и другое — риск, но рисковать другим, рисковать ребенком, вскормленным твоим молоком, — значит действительно сжигать корабли, материнство всегда из области сверхъестественного. Может быть, именно потому, что я так глубоко чувствую простую физическую радость материнства, я особенно остро сознаю и всю его рискованность. Эта моя радость, не за чужой ли она счет?

На лугу в Ге-де-ла-Шен семилетнего Венсана укусила оса. Он рыдает.

— За что она так? Я ведь ей ничего не сделал!

И до самого вечера этот мальчик, совсем не плакса, будет проливать горючие слезы. «За что?» Я терпеливо повторяю:

— Это ведь оса, она испугалась, вот и все. Она не поняла, что ты не хочешь причинить ей зла.

Но я знаю, что за этим страдальческим лицом и полными мучительного удивления глазами стоит нечто гораздо более важное, чем осиный укус.

— Почему, — спрашивает мой ласковый Венсан, — весь мир не одна только любовь и гармония?

Он спрашивает у меня, ведь именно благодаря мне он появился в этом мире. Спрашивает в первый раз и уж, конечно, не в последний. Оскорбленный приятелем, обиженный учителем, насмотревшись ужасов по телевизору — именно ко мне он будет всякий раз обращаться. Почему? За словами, которые я произношу, слышит ли он мое молчание? Я не знаю, малыш, пока еще не знаю.

Если бы на месте Венсана была Альберта, она бы в ярости растоптала осу, Полина сразу же забыла бы об укусе, а вот Даниэль никогда не спросил бы меня — почему? Он никогда не задавал мне этого вопроса. Дитя моей безоружной юности, он инстинктивно чувствовал, что каждый должен искать свой собственный ответ. Скорее мой товарищ, чем сын, он рос, а я набиралась ума. Молчание мы поделили между собой.

— Что такое выкидыш? — спрашивает Альберта.

— Когда ждешь ребенка и теряешь его прежде, чем он станет достаточно сильным, чтобы жить.

— Но иногда это делают специально?

— Да, иногда специально. Кто тебе это сказал?

— Ло сказала Аните: «Конча-то опять устроила себе выкидыш». А зачем она это сделала?

— Думаю, потому что она несчастна и ей не хотелось, чтобы ребенок стал таким же несчастным, как она…

— Значит, она его убила и она преступница, — заключает Альберта удовлетворенно.

Как всякая здоровая натура, она несколько кровожадна и в общем-то не против, чтобы и мир был таков.

— Да, ее можно было бы назвать преступницей, если бы она сделала это из дурных побуждений. Но я думаю, ей просто не хватило ума понять, что и у ее ребенка есть надежда стать счастливым или чего-нибудь добиться в жизни…

— А ты, мама, ты была уверена, что мы будем счастливы? Да?

— Уверена… Знаешь, никогда ни в чем нельзя быть уверенной.

— Но мы же счастливы!

— Может быть, вы не всегда будете счастливы. Правда, я все же надеюсь, но не могу быть уверенной.

— А тебе будет грустно, если мы будем несчастны?

— Очень.

— И тогда ты, наверное, скажешь себе: лучше бы у меня был выкидыш?

— Вряд ли. Конечно, в минуту отчаяния мне могли бы прийти в голову такие мысли, только это был бы грех. Горе может научить нас многому, сделать богаче, оно может обратить нас к Богу и обернуться радостью.

— Да… но все же лучше быть счастливым.

— Думаю, для настоящего святого это примерно одно и то же. Либо ты живешь в Боге, счастливый или несчастный, и все хорошо. Либо нет…

— Да. Но ведь Богу неприятно, если мы несчастны, правда? Ему не может быть это приятно?

— Конечно, не может. И все же на свете много несчастных людей.

— Наверное, Бог, когда видит это, говорит себе: «Жаль, что я не устроил себе выкидыш».

Мне скажут, что мои дети очень плохо воспитаны. В тринадцать лет я считала, что дети выходят из пупка, а по воскресеньям разгуливала в белых носочках.

Альберта в свои десять лет знает, что такое выкидыш и что можно прекрасно «родить ребенка, не будучи замужем», но я не думаю, чтобы это в самом деле нанесло ей вред. Труднее другое — дать ей представление об идеале, не замыкая ее в абстракции, и научить ее не судить других, не разрушив при этом представления об истинных ценностях.

— Ты ведь разводилась, мама? — спрашивает Полина.

— Да.

— Это плохо?

— Ничего хорошего.

— Это твоя вина?

— Если мы не ладим с другими, значит, мы наверняка в чем-то и сами виноваты.

— Но ты ведь тогда не венчалась в церкви, значит, это не считается, — живо вмешивается Альберта, которая никак не хочет признать, что я могла быть неправа.

— Церковь не считает это браком, но все-таки считает грехом.

— О! — огорченно восклицает Альберта.

— Ты, может быть, считаешь, что мама никогда не грешила? Она ведь такая же, как мы, мама, — говорит Полина, которую эта мысль скорее забавляет.

— Что поделать, я не святая, — говорю я Альберте.

— Жаль, — отвечает она так нежно.

Она, такая суровая, в глубине души по-настоящему нежна. Я не жалею, что мы с ней обсуждаем эти вопросы, пока она еще смотрит на них с лучезарной простотой ребенка.

Но что со мной было, когда я узнала, что Полина всюду, даже на уроках закона Божьего, хвастается:

— Твоя мама выходила замуж всего один раз, а моя целых три! А если бы она только захотела, могла бы выйти и десять!

Наша Полина настоящий сорванец. В младенчестве она была ласковым и веселым ангелочком. Спала в нашей спальне и никогда не плакала ночью, никогда не требовала свою бутылочку раньше семи часов утра и смеялась даже во сне.

Но как только ей исполнилось четыре года, мы поняли, что ее общительный характер имеет и свою оборотную сторону Полина стремилась к независимости. В пять лет она уже ходила в гости обедать.

— Так ты пригласишь меня пообедать? Когда? — спрашивала она кого-нибудь из соседей, лучезарно улыбаясь и сверкая глазенками. И шла в гости.

Между пятью и шестью годами она дважды обручалась. Ее любимый жених жил с нами в одном дворе. Он торчал с самого рассвета под ее окном и посылал ей воздушные поцелуи, на которые она откликалась веселым птичьим щебетанием.

Полина разработала целую систему миграции: она ночевала то у одних, то у других и везде чувствовала себя превосходно. Летом мы отдали ее родственникам Долорес, очень милым людям, которые жили в предместье Мадрида и ни слова не говорили по-французски. Когда Жак приехал за ней полтора месяца спустя, Полина верховодила веселой ватагой испанских мальчишек, бегала босиком и ни слова не говорила по-французски. Зато очень лихо ругалась по-испански.

— Только и слышишь — Полина да Полина, — пожаловалась в один из своих горьких дней Альберта. — Я вот гораздо послушнее и занимаюсь больше. Чем она лучше меня, Полина?

Это правда. Альберта суровая и пылкая, умная и впечатлительная, трудолюбивая и скрытная, верная, наконец. Но Полина… Полина сама радость, вот и все, но этого достаточно. Долорес от нее без ума. Она водит ее в бары, пичкает оливками, жареной картошкой, гранатовым соком.

— Ты не думаешь, что детям вредно вот так таскаться по кафе? Это отбивает у них аппетит, и потом неизвестно, чего она там наслушается…

— Ой, что вы, не волнуйтесь. У меня очень приличные друзья, — говорит Ло. — А уж если кто захочет рассказать какое-нибудь свинство, я ему так физиономию разукрашу…

— Да, да, вот будет здорово, — подхватывает Полина.

Так она познакомилась с североафриканцами, уличными торговцами овощами, продавцами пирожков, каменщиками. Али спрашивает ее:

— Как тебя зовут?

— Полина.

— Понина — очень красиво. Это значит маленькая лошадка, да?

Видно, он считает, что «Понина» — уменьшительное от «пони». Моей дочери это явно нравится.

— Да.

— Тогда выбери мне номера для тройного. Пятый или седьмой?

— Седьмой.

— Двадцать второй или шестнадцатый?

— Двадцать второй.

— Диамант или Раглан III?

— Диамант.

Али старательно записывает. Он выиграет. В следующее воскресенье к оракулу обратятся уже четверо.

— Хорошо, — говорит Полина, — но если вы выиграете, вы и мне что-нибудь дайте.

Сделка заключена. Неделю спустя Полина обходит кафе на улице Муфтар.

— Ты выиграл, Али? А ты выиграл, Бешир?

Она собирает дань.

Мы переезжаем.

— Мне будет трудно заполучить новую клиентуру! — вздыхает она.

Венсан предлагает дать объявление: «Ясновидица ищет работу».

Ло рассорилась с одним из своих временных дружков, Мухаммедом. Она — сама неприступность. Полина склонна проявить снисходительность:

— Надо простить его, Долорес! Не судите, да не судимы будете! Что он сделал?

— Он приходит на танцы со мной, а потом пять танцев подряд танцует с этой паршивкой Кристиной!

В тот же вечер загрустившая Долорес ведет Полину выпить гранатового сока в кафе на улицу Бюси. О ужас! Там сидит Мухаммед перед рюмочкой «перно». Долорес преисполнена презрения, Мухаммед не смотрит в ее сторону. Полина берет дело в свои руки. Она подходит к Мухаммеду.

— Мухаммед, угости меня, пожалуйста, маслиной! Знаешь, Долорес грустит.

Мухаммед молча протягивает ей маслину, бросает взгляд в сторону Ло и снова сосредоточивается на своем «перно». Полина курсирует взад и вперед.

— Смотри, Ло, Мухаммед угостил меня маслиной. Знаешь, он грустит.

— Я больше с ним не знакома, — заявляет притворщица Ло.

Полина продолжает свои маневры:

— Мухаммед, угости меня жареной картошкой. Знаешь, Ло очень хочет, чтобы ты с ней поговорил.

— Пусть заговорит со мной первая, — отвечает Мухаммед.

Но лицо его выражает некоторую нерешительность. Полина идет обратно.

— Мухаммед хочет угостить меня жареной картошкой. Но надо подождать немного, пока ее принесут. Ты все еще сердишься, Ло?

— Я от него ничего не приму, он вести себя не умеет, — говорит Ло.

Мухаммед подходит к ним.

— Вот твоя картошка, Полина.

— А даме ты не предлагаешь? — спрашивает Полина.

Ло снисходит до улыбки. Мухаммед тоже. Тогда Полина в порыве чувств:

— Да помиритесь же! Прошу вас! — И чтобы сломить последнее сопротивление: — А Кристина просто шлюха!

Полина еще долго оставалась крошкой с пухлыми розовыми щечками, в то время как Альберта росла точно спаржа и догоняла Венсана, который старше ее. Но за последние месяцы Полина немного побледнела, вытянулась, а вчера, не помню по какому поводу, вдруг заявила:

— Не надо так говорить, это неприлично!

Альберта посмотрела на меня с комическим сожалением:

— Даже Полина станет взрослой, мама!

Как хорошо, что она сказала это не без грусти.

— Долорес, ты не подмела под кроватями.

— Сейчас всюду бастуют, Франсуаза. Я что, штрейкбрехер?

Один маленький мальчик другому:

— Мой папа ученее твоего. Мой папа греческий знает.

— А у моего машина больше.

— А что машина? Машина и сгореть может.

После мая 68-го даже маленькие мальчики узнали, что машины горят. Лжепрогресс. Товар — огромный воздушный шар, который быстро лопается. Культура (определенная форма культуры) не так уязвима. Гордость выскочки вызывает смех. Гордость эрудита, инженера, того, кто образован, красноречив, кто хорошо воспитан, вежлив, уже не так выпирает. Ее так просто не сожжешь.

Святая Тереза из Лизье говорила: «Господи, я выбираю все, что ты пожелаешь».

Но ведь надо еще и суметь выбрать. Тут нужно максимально сосредоточиться и все хорошо обдумать.

Альберта, увидев баррикады, записывает свои впечатления:

Последняя фраза, которая рассмешила Матье, одного нашего знакомого, мне как раз очень нравится; в ней и доверие, и осторожность. Она в каком-то смысле вознаграждает меня за все мои старания: я всегда избегала навязывать детям собственное мнение.

Матье:

— Я считаю, что в этом есть какое-то лицемерие. Ты говоришь: вот что я об этом думаю, а теперь поступайте, как хотите. Но чем больше они тебя любят, чем больше восхищаются тобой, тем больше ты на них влияешь.

— Во-первых, я не говорю им: поступайте как хотите. Я говорю: вот что я думаю и вот как вы должны поступать, пока вы маленькие. А когда вы вырастете, вы составите себе собственное представление о жизни и тогда будете жить, сообразуясь с тем, что сами искренне сочтете правильным.

— Но разве ты можешь быть уверена, что твой образ мыслей правильный? Ты рискуешь их испортить, их…

— Портим мы всегда. Просто страшно, до какой степени малейший наш жест отзывается на наших детях, влияет на них, накладывает на них отпечаток. Конечно, нельзя быть уверенным в том, что ты все время поступаешь правильно. Меня всегда поражало, что люди, которые ведут себя столь безрассудно, опрометчиво, когда речь идет о любви, женитьбе, деторождении, политике, работе, столько требуют от Бога.

— И все же твое религиозное воспитание оставляет свой след.

Да, конечно, я этого и добиваюсь. Но я должна твердо верить в то, что польза будет гораздо значительнее, чем возможный вред. Моя мать написала мне однажды очень трогательное письмо, где объясняла, почему они с отцом не сочли нужным крестить нас с сестрой. Как ни странно, но это «либеральное» воспитание оказало на меня самое благотворное воздействие. Они воспитывали нас в своей правде и дали возможность выбрать нашу. Разве можно сделать больше? Я лично считаю, что такое воспитание предпочтительнее, чем то жесткое, безрадостное воспитание, которое получают дети во многих христианских семьях, где слова расходятся с делом, где подавляемая свобода приводит к страстному протесту в шестнадцать лет. Конечно, мой идеал — воспитание христианское и свободное. Но как трудно удержать это в равновесии! Слова Альберты вселяют в меня надежду, что порой мне удается этого достичь. Знать бы, каким образом?

Нам так мало известно о том, что действительно важно для воспитания! По-моему, то, что у моих родителей была развита фантазия и что они нередко высказывали решительное пренебрежение к некоторым условным ценностям, дало мне гораздо больше, чем любые пространные рассуждения об относительности этих ценностей. К примеру:

Мы с папой на курорте, он решает побаловать меня и ведет на пляж, явно предназначенный для элиты. Душевые, выложенные керамической плиткой, приборы для массажа, тенты, коктейли, которые подаются прямо на пляже. Папа удаляется в кабинку переодеваться. Появляется в элегантных нейлоновых плавках — и выглядел бы просто безупречно, не взбреди ему в голову оставить туфли и носки с подвязками. За темными очками рождается и растет возмущение, по мере того как отец с олимпийским спокойствием выбирает лежак, оно переходит в изумление и в конце концов, побежденное его царственным безразличием, сменяется восхищением. Они-то решили, что перед ними клошар, деревенщина, но при виде такой самоуверенности сомнений быть не может: это Онассис. Подходит официант, расплываясь в улыбке. А я, как пятилетняя девочка, восхищалась своим отцом, который зычным голосом заказывал лимонад.

Или:

Мама, хрупкая, белокурая, изящная, в сопровождении моей сестры прибывает из Антверпена на Северный вокзал и, сгибаясь под тяжестью многочисленных чемоданов и сумок, выходит на площадь. Такси очень мало. Желающих много. Перед мамой какая-то дама берет последнее такси. Горизонт пуст. Мама — мягко, но решительно:

— Мадам, куда вы едете?

Дама, застигнутая врасплох:

— Авеню Моцарта. Но…

Мама:

— Мне как раз в ту же сторону. Садись вперед, Микетт (моей сестре). Мы доедем с вами до авеню Моцарта, а потом поедем дальше.

Дама, уже в такси:

— Нет, нет, я протестую!

Поздно, моя сестра успела сесть рядом с шофером (щеки у нее пылают, но честь семьи превыше всего), а наши вещи громоздятся вокруг дамы. Мама тоже садится. Шофер, забавляясь, хранит нейтралитет.

— Но я не согласна! Я требую, чтобы вы вышли! Это уж слишком! Вы…

Мама, все так же мягко:

— Шофер, авеню Моцарта.

Такси отъезжает. Дама поднимает крик. Мама потом рассказывала:

— Ты представляешь, Франсуаза, она вопила всю дорогу, пока мы ехали от Северного вокзала до авеню Моцарта. Словно ее похитили. Вот это темперамент!

Иногда Даниэль приводит домой своих девушек. Они слушают музыку, обедают, смотрят с нами телевизор, со временем они появляются все реже и реже и наконец совсем исчезают. Мы скучаем по ним. При первом появлении мы всегда надеемся на что-то серьезное. Где ее встретил Даниэль? Играет ли она на каком-нибудь инструменте? Поет ли? Любит ли детей? Увидав белокурую головку в полуоткрытую дверь, Полина кричит:

— Так ты наконец обручился, Даниэль?

Даниэль считает, что столь сердечный прием имеет свои положительные и отрицательные стороны. Ведь когда мы с таким пылом принимаем его увлечения, нам бывает трудно быстро остыть. Мы оплакали двух Мишель, одну Марианну, одну Фанни. Симона нас несколько утешила, Паскаль мы не любили. Нам очень нравилась Сара, и нам бы хотелось, чтобы Даниэль позволил нам по крайней мере поближе ее узнать.

— А почему ты больше не видишься с Жанниной? — вздыхает Полина. — Мы ведь так ее любили…

Даниэль терпеливо выносит наши приставания. Тем не менее с некоторых пор, приводя домой новую девушку, он предупреждает меня:

— Не привязывайся к ней, ладно? Ничего серьезного. Давайте без эмоций!

Даниэль:

— Я просто боюсь приводить своих девушек в дом: вы так сердечно их принимаете, что потом, когда мне надо порвать, я не знаю, как им об этом сказать.

У мамы пристрастие к лекарствам. Она прямо колдует над ними: отбирает, раздает, определяет дозу, дает советы, как принимать, призывает к осторожности — и все это, пожалуй, не столько в интересах здоровья, сколько в качестве гигиенической забавы и еще для общей эрудиции. Когда мама размышляет: «А что, если я приму четвертушку коринфара и половинку мепробамата, по-моему, результат будет очень интересным…» — она похожа на алхимика, рискующего тысячу раз взлететь на воздух ради ценного открытия.

Мама:

— Сегодня с утра я чувствую себя совершенно разбитой. Представляешь, вчера вечером вхожу в кабинет твоего отца и вижу лекарство, которое мне незнакомо. Естественно, я не могу удержаться… принимаю таблетку… И вообрази, я почти не спала!

Ее задумчивое лицо все же выражает удовлетворение: опыт был мучительным, но он ее обогатил.

Папа не выказывает восторга по поводу длинных волос Даниэля. Но в душе он не слишком обеспокоен. У Даниэля есть тысяча достоинств, которые длинные волосы могут скрыть от кого угодно, но только не от нас. Конечно же, стадии развития, которые он переживал — побрякушки, саксофон, поздние возвращения домой, диковинные одеяния, — могли вызывать у нас некоторую тревогу, но за всей этой эксцентричностью чувствовалось что-то прочное и внушающее доверие. Что именно? Я ищу, папа находит:

— Он неблагоразумен, но он серьезен. В этом определении я вижу целую жизненную философию.

Мама, страстная поклонница философии, не терпит, чтобы не разделяли ее симпатий и антипатий.

— Что ты делала вчера, дорогая?

— Обедала у П…

На мамином лице огорчение:

— Дорогая! Я ведь не сказала тебе! Ах! Я должна была…

— Да в чем дело, мама?

— Представь себе, две недели назад я виделась с П., у нас был довольно обстоятельный разговор, и я убедилась, что…

— Что?

— Что он не истинный платоник!

— Мари, — говорит мадам Жозетт, — была самая умная. Изабелла самая красивая.

— А вы, мадам Жозетт?

— О! Я… Я самая тихая.

Сага мадам Жозетт разворачивается медленно, неделя за неделей, иногда в ней мелькнет проблеск истинной поэзии. Порой я вдруг чувствую ожидание, надежду, а порой — лишь долгое смиренное молчание, мрак, окутавший душу, что она принимает с рабским терпением. Вот уже пятнадцать лет, с тех самых пор, как я стала лечить у нее волосы, она разматывает передо мной тонкую серую нить своей жизни. Но в этом сером столько оттенков!

— На каникулы мы ездили к дяде, в Ланды. Там края колодцев на уровне земли прикрывают решетками от детей и животных. Но иногда про решетки забывают, а может, Белла сама снимала их, точно не скажу. В общем, она раскачивалась над этими колодцами, опираясь только на локти и спустив ноги вниз, в эту дыру, к самой воде. Так и качалась: взад-вперед, взад-вперед. Сами понимаете, я умирала от страха и подойти к ней боялась, вдруг упадет, а она хохотала, запрокинув голову: «Боишься! Боишься!» И правда, я боялась. А еще она взбиралась на стену монастырской часовни: «Меня обидели! Я брошусь отсюда». Внизу толпились сестры: «Изабелла! Мы вас умоляем!» А я твердила ей: «Когда-нибудь ты на самом деле упадешь! Вот увидишь».

Изабелла теперь модистка в Туре. У нее три дочери, прехорошенькие. Она дважды разводилась, но «все так же весела», рассказывает мадам Жозетт. Когда я приехала в Тур прочесть лекцию, мне вдруг захотелось повидаться с Изабеллой. Потом я подумала — зачем? Она наверняка больше не качается над колодцами.

— О! Вы вряд ли нашли бы ее, — говорит мадам Жозетт. — У нее такие причуды. В прошлом году я, например, вдруг узнаю от одного нашего знакомого, который оказался в Туре проездом, что она ни с того ни с сего, никого не предупредив, взяла и уехала на Кубу.

— На Кубу?

— Да, на Кубу. А когда я написала ей, потому что мне хотелось знать, что она думает о положении на Кубе (как вы знаете, я очень интересуюсь этими вещами), она мне ответила, что, мол, была там в потрясающих пещерах, а вход в них прямо с ананасового поля, и очень довольна, что увидела это, она никогда не верила, что ананасы растут прямо на земле, а не на деревьях. Это все, что она видела на Кубе — ананасы! Вы представляете?

А ведь может статься, что Изабелла, модистка из Тура, до сих пор раскачивается над колодцами в Ландах.

— И все же, — твердит мадам Жозетт, — как можно увидеть на Кубе одни только пещеры и ананасы, когда существует столько проблем, когда…

Конечно. Мадам Жозетт жаждет информации, объективной и полной, и это прекрасно. Но и ананасы — это тоже прекрасно. И пещеры тоже. Кто в детстве не мечтал о пещерах? Да, верно, увидеть одни ананасы — это маловато… А если не увидеть их совсем? Нет, их надо тоже увидеть. В этом главная трудность. Я все время кручусь вокруг этой проблемы. Мы столько болтали о красоте мира, оправдывая несправедливость, что в конце концов стали стыдиться этой красоты. Как объяснить детям — я не случайно возвращаюсь вновь и вновь к детям, ведь, чтобы разговаривать с ними, я должна для себя все прояснить до конца, — что мы принадлежим к двум мирам, и к миру иному принадлежим через мир земной, а не вопреки ему, как научить их радоваться жизни, не впадая в беспечность, привить им любовь к земной красоте и поэзии и в то же время заставить почувствовать, что рядом с такой красотой существует столько страдания?

Меня удивляет и восхищает эта незнакомая женщина, которой взбрело в голову слетать на Кубу, и вот она летит, и возвращается, и в восторге, потому что ей наконец-то удалось рассеять сомнения и своими глазами увидеть, что ананасы растут на полях, прямо из земли, как артишоки. Может быть, в детстве она загляделась на красочную обертку от шоколада («Колониальные товары. Сбор ананасов на Гваделупе»), или ей запомнилась картинка в учебнике географии, но уверенности у нее не было, сомнения оставались: детям легко заморочить голову, и живая природа так непохожа на аккуратные, раскрашенные в три-четыре цвета географические карты… А теперь, в сорок три года, она знает, она видела чудесные сталактиты в глубине земли и ананасы на ее поверхности, и это ей, Изабелле, качающейся над колодцами, Изабелле, взбирающейся на монастырские стены, кажется самым важным, важнее, чем аграрная политика, чем борьба с неграмотностью, чем свобода слова на Кубе, чем все то, что волнует мадам Жозетт: вот уж кто вернулся бы напичканный сведениями, с полными чемоданами таблиц и статистических данных. Изабелла восхищает меня, но и огорчает. Как сохранить в себе детскую чистоту взгляда, не впадая при этом в ребячество, экстравагантность, эстетизм? Как, ратуя за мировой прогресс, накапливая знания, участвуя в борьбе, не утратить способности удивляться, способности к бескорыстной радости и не жалеть о том времени, которое ты отдашь этой радости, этому удивлению?

Я делаю попытку сочетать поэзию и информацию, предлагая детям послушать взятую взаймы пластинку с очень красивой, эпически распевной, в духе Гюго, кубинской песней с таким припевом: «Alfabetisar, alfabetisar…»[8] Но Полина выражает самые серьезные сомнения в здравомыслии народа, который поет о своей радости учиться читать.

— Лично я прекрасно бы обошлась без всякого чтения, — заявляет она. — С меня вполне хватит одного рисования. Мне никогда не хотелось учиться! Неужели надо устраивать революцию ради того, чтобы учиться писать?!

— Тебе бы тоже захотелось, если бы тебе не позволяли, — вставляет шпильку Альберта, в которой сильно развит дух противоречия.

— А разве там детей в школу не пускают?

— Пускать-то пускают, но самих школ нет, или они очень далеко от дома, или дети должны работать на полях, или…

— И из-за этого бывают революции?

— Как когда. Для революции существует множество причин.

— Мам, а что такое революция?

Альберту, которая видела баррикады возле школы, тоже интересует этот вопрос:

— Мам, а революция — это грех? А война — это грех?

Венсан, который охотно прибегает к цитатам и чувствует себя всегда уверенно в области теологии:

— Конечно. Об этом говорится в Библии. Не убий. И у апостола Павла тоже что-то есть на эту тему, по-моему, там, где он говорит, что надо подчиняться королям и президентам.

— Ну а если сам президент приказывает тебе: «Вперед!» — и ты обязан воевать, тогда ты волен убивать, а весь грех — на президенте.

— Ты можешь этому противиться, отказаться по религиозным соображениям, — замечает наш добродетельный Венсан.

Полина хохочет во все горло:

— Если президент принуждает тебя, значит, это он совершает грех, а ты преспокойно можешь перестрелять всех своих врагов: пиф-паф!

— В таком случае все президенты на свете попали бы в ад, — замечает Венсан.

— Вполне возможно, что они туда и попали, — говорит Альберта.

Некоторое время мы размышляем над печальной судьбой президентов.

— А все равно совершать революцию по приказу президента никак нельзя, потому что революцию совершают против президента, — замечает Венсан.

— Так что же, бедные студенты попадут в ад? — спрашивает Полина.

— Нет, не попадут, ведь они никого не убивают.

— А если ты убиваешь кого-нибудь и считаешь, что это справедливо? А если ты убиваешь кого-то очень плохого? А если…

И пошло-поехало… Все сегодняшние дети смотрят телевизор. Все сегодняшние дети по крайней мере слышали слова «Вьетнам», «Биафра», грохот разрывающихся гранат, свист пуль, даже если они никогда и не задумывались обо всем об этом. Может, не все они задают такие сложные вопросы? А может, это хорошо, что мои такие вопросы задают?

— Не знаю, считаются или нет революции и войны грехом. Думаю, это вопрос личной совести. Если, к примеру, ты сам считаешь, что какая-то война несправедлива, то тогда участвовать в ней, даже если тебе приказывают, — грех.

Альберта:

— Но если ты не хочешь участвовать, тебя сажают в тюрьму?

— Девушек не сажают, — сетует Полина. — Девушек вообще не берут на войну. А жаль, потому что…

— В революциях девушки принимали участие, и в Сопротивлении тоже. А в Израиле, например, они даже носят форму, как солдаты.

— Вот здорово! — радуется Полина, которая теперь смотрит в будущее с большим оптимизмом.

— Тюрьмы можно избежать, если, как говорил Венсан, отказаться воевать по религиозным соображениям и попроситься в Красный Крест, — объясняю я.

Венсан. Непротивление. Я — за. Но только не всегда в нем есть смысл. Помнишь, ты нам рассказывала про крестьян, которые строили дорогу в Сицилии, хотели доказать, на что они способны и что им надо дать работу.

Альберта. И им дали работу?

Венсан. Не думаю.

Полина. И тогда они устроили революцию?

Я. Нет. По крайней мере, пока что нет.

Полина. Но они ее устроят?

Я. Не знаю.

Венсан. Но когда существует несправедливость, как в этом случае, разве устроить революцию и сражаться — грех?

Я в затруднении. Решение находит Альберта:

— Надо просто написать папе римскому. Ты пишешь ему: вот случилась такая несправедливость, и я вынуждена делать революцию. А он присылает тебе индульгенцию.

— Ты думаешь, он ответит?

Альберта, уверенная в успехе:

— Конечно. Вот когда запрещалось есть мясо по пятницам, дядя одной моей подруги, он болел, получил от папы такую индульгенцию — разрешение есть мясо, и это уже не считалось грехом.

Она настолько убеждена в своей правоте, что мы с Венсаном невольно задумываемся. Венсан не может удержаться от скептического замечания.

— Знаешь, у папы дел и без того хватает… — вздыхает он.

— И тогда после революции, — воодушевляется Альберта, которая с индульгенцией в кармане, прикрывшись авторитетом папы, уже видит себя реформатором общества, — начнется прогресс! Все изменится к лучшему!

— Может, да, а может, и нет. Во всяком случае, попытаться надо.

— А если не станет лучше, зачем вообще революция?

— Но ты же не можешь быть заранее совершенно уверена, что будет лучше.

— Значит, это риск, — говорит Альберта, поостыв.

— Риск есть всегда.

— Как это всегда?

— И когда пишешь книги или растишь детей. Вот ты не щадишь себя, корпишь над книгами, жертвуешь собой ради детей, а стоит ли вообще все это делать, когда у тебя нет уверенности, напишешь ли ты что-нибудь путное и будут ли счастливы твои дети…

— Да, но когда революция, тут ты не щадишь уже других, — замечает Альберта довольно кстати.

— Пожалуй. («Пожалуй», «возможно», «иногда», «в какой-то степени» — мне кажется, эти слова я чаще всего произношу в разговорах с моими детьми. Что это: похвальное стремление к объективности или опасная неуверенность в себе?)

— Да, вспомни-ка Людовика XVI или царя Александра, — подключается Венсан, который любит щегольнуть своими познаниями.

— Мне кажется, революционеры считали, что стоит пожертвовать несколькими людьми ради счастья всех.

— Но раз нет уверенности…

— В том-то и риск.

— Ты революционерка, мама?

— Не знаю. Не думаю.

— Почему?

— Может, мне не хватает смелости. Или оптимизма.

— Христос сказал: если тебя бьют по одной щеке… — бормочет Венсан.

— Да, но ведь он не сказал: если бьют по щеке других, промолчите и отойдите в сторону.

— Я вот все думаю, можно ли быть одновременно христианином и революционером? — заключает Венсан.

— Многие об этом думают.

— А папе они не пишут? — Альберта все еще держится за свою индульгенцию.

— Не может же папа все решать за нас.

— Тогда я не понимаю, зачем он вообще нужен, — бросает недовольная Альберта.

— Некоторые девочки из нашей школы избалованы еще больше, чем мы, — рассказывает Полина. — Каждый год им покупают новый портфель, даже если старый еще совсем хороший.

— А тебе не кажется, что это просто глупо?

— Конечно, кажется. А им нет.

— А вот вы берете уроки музыки, танцев, ходите в бассейн…

— Конечно, — подтверждает Полина. — Но я ведь ничего и не требую. Просто то, что есть у нас, не бросается в глаза.

— А еще у некоторых девочек есть лыжи, и они на зимние каникулы уезжают кататься в горы. Мы тоже ездим в горы в лагерь, но это совсем другое дело, и лыж у нас нет, — говорит Альберта.

— Да мы, пожалуй, прогорим, если придется вам всем покупать лыжи. И вообще, есть дети, которые на каникулы никуда не ездят.

— Негры, — говорит Полина.

— Нет, не только. Дети из очень бедных семей.

— Ну, а что им мешает поехать в лагерь? — удивляется Альберта. — Просто они какие-то неумелые.

— Ты не совсем права. Когда люди очень бедны, им и детей в лагерь не на что отправить. И потом, то, что они неумелые, часто связано с тем, что они очень бедные.

Альберта размышляет. Раздаются горькие рыдания Полины.

— Не на что поехать в лагерь! — повторяет она удрученно. — Им надо послать деньги! Я лично согласна остаться дома и уступить свое место.

— Ты можешь уступить только одно-единственное место, а послать деньги всем бедным детям невозможно, — замечает Венсан. — Вспомни о слаборазвитых странах!

— Но хоть чуть-чуть-то мы пошлем? — умоляет Полина.

— Вместо того чтобы посылать бедным людям деньги, давайте лучше научим их самих выходить из положения, — говорит Альберта. — Это ведь поможет им на долгие годы, да и вообще так будет интереснее. Только и нам самим придется подтянуться, а то вот ты, мама, ни в одном страховом полисе разобраться не можешь.

В конце концов все же принимается самое простое решение. Мы пошлем немного денег. Но я думаю о словах Полины: «Я лично согласна остаться дома и уступить свое место». Какая семья согласится с этим наивным планом? Детям необходим «свежий воздух», зима была такой утомительной, наши дети стали такие бледные за эту вторую или третью четверть, несмотря на витамины и апельсиновый сок, и мы не поддерживаем их порыв, относим эту детскую отзывчивость к ребячествам и губим ее во имя того, чтобы у ребенка были круглые розовые щечки, а заодно и привычка свои потребности ставить всегда на первый план… Это называется «проявлять благоразумие». Даже в самой что ни на есть повседневной жизни мы постоянно нарушаем христианские заповеди, основополагающие положения христианской морали, и это называется «адаптироваться к обществу». Какая мать по доброй воле согласится, чтобы ее дочь отдала своей маленькой подружке самую красивую куклу? Она подскажет: «Дай лучше другую, прошлогоднюю». Она убьет прекрасный порыв, запятнает двурушничеством столь простую радость — давать и сочтет себя «благоразумной». Как же мы портим их, наших детей, нам доверенных.

У Альберты был трудный период в жизни. Она, чего с ней никогда не бывало прежде, стала вдруг упрямой и ленивой и начала тайком таскать небольшие суммы денег то у меня из кармана, то у Долорес и, наконец, из сумки временной прислуги. А потом дело приняло устрашающие размеры: исчезли купюры в тысячу франков и одна в пять тысяч. Одновременно мы узнали, что она регулярно опаздывает в школу и является туда в сопровождении полицейских (!); уверив их, что заблудилась, она приводит их с собой для подтверждения своего алиби. (В Париже она знает каждый закоулок и никогда не заблудится.)

Тревога наша возрастает. Я пытаюсь образумить виновную:

— Послушай меня, постарайся понять: Кристина, убирая нашу квартиру, зарабатывает пятьсот франков в час. Ты украла у нее тысячу франков, то есть два часа ее работы, ты понимаешь? А ведь два часа работы это очень долго!

— Да, но ты же ей все вернула, — упрямится она.

— Я вернула ей из тех денег, которые получила за свою работу. Это замкнутый круг.

— Да… Но так все же справедливее…

— Что справедливее?

— Что ты отдала мне свою работу…

— Да, если бы я отдала тебе ее сама, но ведь ты ее украла.

— А разве деньги — это всегда работа? Есть же люди, у которых полно денег, а они ничего не делают.

— Значит, у них есть так называемый капитал, когда деньги во что-то вложены, они сами работают за людей. Но это очень долго объяснять.

— О! Я все прекрасно понимаю! — говорит Альберта, на лице у нее появляется хитрая улыбка. — Вот у этих-то людей и надо красть, да?

Я в замешательстве. Внушать ребенку уважение к капиталу — такая задача как-то меня не вдохновляет, но с другой стороны, нельзя же, чтобы моя дочь превратилась в Мандрена[9] в юбке… Я уже подумываю, не обратиться ли мне к психологу или даже психоаналитику, как вдруг угрызения совести делают свое дело (интересно, каким таинственным образом?), и однажды утром, после пятинедельного бесстыдства, Альберта проявляет бурное раскаяние:

— Я не буду больше красть. Никогда! — И выкладывает мне на колени всю свою добычу — оставшуюся мелочь, несметное количество наполовину пустых кулечков с конфетами, обгрызенные печенья и шоколад, пластмассовую бабочку, клипсы, тоже пластмассовые, заводную обезьянку, бьющую в барабан, коробку акварельных красок, школьную папку под крокодиловую кожу и тому подобное. Мне остается только утешить ее, поздравить и произнести небольшую нравоучительную речь о совести (Каин!), при этом я немножко краснею, но Альберта с самым серьезным видом высказывает одобрение:

— Да-да! Ты совершенно права…

— Но как ты поняла это, девочка моя?

— Вчера вечером, в постели, когда я ела шоколад — я всегда ем его в темноте, а то Полина сразу донесет, — и вот тогда, в темноте, я вдруг сказала себе: а теперь я в аду.

Ад! Но кто же рассказывал ей об аде? Я сама никогда не рисовала ей страшных картин загробной жизни, более того, я отлично помню, что не раз говорила детям: я уверена, рано или поздно всякая душа, очистившись, попадает в «обитель света и покоя».

— Знаешь, я не убеждена, что ад существует в том виде, в каком его обычно представляют. Ты вспомни, в Новом Завете Христос редко говорит об аде. Я не убеждена, что в аду есть хоть одна душа. Во всяком случае, детей там нет наверняка…

Альберта все еще в сомнении. Это столь скрытная и пылкая натура, что, возможно, ей просто самой хочется, чтобы ад существовал.

— Было темно, понимаешь, Полине я ничего сказать не могла, и я боялась, что найдут обезьянку, папку и все остальное, что я спрятала за холодильником…

Конечно, из-за одиночества и постоянных мыслей о грехе у чувствительного ребенка может возникнуть интуитивное предчувствие зла и даже ада. Альберта, конечно, единственная из моих детей, которая на это способна.

Тревожиться мне из-за этого? Или радоваться? Мне настолько отвратительно такое понимание «греховности», когда зло мыслится неустранимым свойством мироздания, а не продуктом человеческой воли, что я, возможно, впадаю в чрезмерный оптимизм?

Однако живой ум Альберты, кажется, уже сам отбросил эту мрачную перспективу.

— Но ты все вернула Долорес и Кристине, да?

— Да.

— Значит, если я отдала тебе все, что я купила на их деньги, а ты им эти деньги вернула, получается так, словно все, что я тебе отдала, ты купила на свои собственные деньги? И значит, я вроде бы и не крала?

Эти рассуждения представляются мне сомнительными. Но она так мучилась угрызениями совести и теперь так счастлива от них освободиться, что у меня не хватает духа настаивать на своем:

— В каком-то смысле… Но я хочу тебе заметить, что у меня нет привычки тратить деньги на заводных обезьянок и пластмассовых бабочек.

— Они тебе не нравятся?

— Дело не в этом.

— Если они тебе не нужны, ты можешь спрятать их до Рождества. А на Рождество подарить их мне, и они вправду станут моими.

Спустя минуту:

— И ты даже сэкономишь.

Еще через какое-то время:

— Знаешь, я правда больше красть не буду, — говорит она, глядя на меня своими голубыми, такими честными глазами. И ее подвижное личико вновь преображается, светлеет. — А все-таки, если бы ты только знала, как это потрясающе: идти ранним утром по незнакомым улицам и покупать себе все, что захочется!

До ада теперь далеко.

Междуцарствие. Долорес устроилась на работу в бар, так для нее выгоднее. Она доканывает там свое и без того никудышное здоровье: вкалывает, не жалея сил (недавно простояла одиннадцать часов не присев) и не жалеет сил на крепкие напитки. Время от времени она с чопорным видом появляется у нас и протягивает, словно вызов на дуэль, кулек с мясом для собаки. Она прекрасно знает, что мы хотели бы ей помочь: терпения нам не занимать, так же как и ей упрямства. И когда теперь она приходит к нам, мы об этом не говорим, что свидетельствует о нашем общем бессилии. «Жизнь», это непосильное бремя, оказалась сильнее нас…

И мне снова, в который раз придется давать объявление в «Фигаро». И снова передо мной вереницей пройдут лица, среди которых я должна за десять минут выбрать ту, что отправится с нами в путь, я чуть не сказала «в плавание». Жак с серьезным видом наставляет меня:

— Не нанимай первую попавшуюся под тем предлогом, что выбирать все равно не умеешь, а у нее симпатичный вид. Попроси рекомендации. Скажи, что подумаешь. Запиши адреса и номера телефонов.

— Да, ты прав.

Но как только начинается смотр (просьба приходить утром, с восьми до двенадцати), я чувствую себя такой униженной, такой угнетенной всем этим! Как, столько людей ищут работу, а я считаю себя вправе решать, дать им ее или нет! Огромным усилием воли я отказываю тщедушному португальцу (я все-таки просила служанку, а не слугу) и более крепкому на вид марокканцу. Для этого мне приходится напустить на себя вид почтенной матери семейства, что явно у меня не выходит. У этого португальца такая огромная семья! А марокканец уверяет, что замечательно готовит! После отказа двум этим претендентам моя энергия иссякает. Выше моих сил отказывать в чем-нибудь людям, которые стремятся произвести на меня хорошее впечатление.

Хорошее впечатление! Да кто я такая, чтобы предъявлять людям подобные требования? И заставлять тех, кто ничем не хуже меня, стирать мое белье и мыть мою посуду? И почему несчастная испанка-неряха с трауром под ногтями и с дырой вместо двух передних зубов должна зависеть от меня и уверять меня своим щербатым ртом, что она все, решительно все умеет делать самым наилучшим образом? Некоторые из них умеют делать все, и это, как правило, самые несчастные, при одном взгляде на них ты понимаешь, что позавчера был сделан последний аборт, а напьются они теперь послезавтра (если получат от тебя «аванс»). Жалкое бахвальство в стоптанных башмаках — так и хочется почтительно поцеловать их в серые щеки. Есть и такие, которые делать ничего не умеют, неотесанные молодые крестьянки с красными ручищами, плащ уже украшен брошкой из «Призюник», этакие невинные воровки, готовые сбежать с первым подвернувшимся военным, перебив за полтора месяца всю посуду. Еще есть мифоманка, которая знавала лучшие дни, спившаяся шестидесятилетняя консьержка, «еще очень крепкая для своих лет», эта фраза надрывает мне сердце. Где взять силы, чтобы сказать «нет» всему этому сборищу людских бед и человеческой несостоятельности?

Жак застает меня на кухне в слезах.

— Ты слишком впечатлительна, — заявляет этот сильный мужчина. — Поручи это дело мне. Поднимись к себе в комнату, я открою дверь.

С чувством огромного облегчения я ухожу, но через час, заинтригованная (внизу царит мертвая тишина), спускаюсь и застаю Жака держащим в объятиях очень старую рыдающую даму.

— Она мне напомнила мою бабушку, — объясняет он, отводя свои увлажненные глаза, когда дама (венгерка) удаляется. — Работать у нас ей, конечно, не под силу, не тот возраст, но она так расстроилась!

— А куда-нибудь еще она не пыталась устроиться?

— Конечно, и не раз, но ей нигде не нравилось. «Все французы грязнули и жадюги!» — так она мне сказала.

Наконец ко мне нанимается весьма энергичная девушка.

— Я чувствую, что буду здесь счастлива, — говорит она.

Она умеет отвечать по телефону, стряпать и изъясняется даже чересчур изысканно, что вызывает беспокойство.

— Может, вам лучше поискать место секретарши? — робко спрашиваю я. Она мне кажется слишком прекрасной для нас.

— Нет-нет, вы мне подходите.

Мы назначаем встречу на понедельник, на одиннадцать часов утра. В одиннадцать — никого. Проходит день, еще один… Снова пустыня, где громоздятся горы грязной посуды.

— Ты считала, что она слишком хороша для нас, наверное, тебе удалось ее убедить, — объясняет Жак, смирившись с судьбой.

И снова начинается эпоха поисков прислуги.

— Что у тебя за платье, просто прелесть! — восхищается Аллегра. — Ты видела рыжую юбку у Жанны — какой красивый цвет! Что скажешь о персидских ситцах, которые носят в этом году?

Она обращает внимание на наши юбки, пояса, туфли. Она замирает у краешка стола и как завороженная разглядывает фотографии в «Вог», «Элль» или «Мари-Клер».

— Посмотри, какое потрясающее сочетание цветов! И эти карманы полукругом — это что-то новенькое, не правда ли?

— У Аллегры, — говорит Жанна, — в голове одни тряпки. Не знаю, думает ли она когда-нибудь о чем-то другом.

Может, и так, не знаю. Аллегра хочет ребенка, но ее муж Рене против. («Произвести на свет ребенка… такая ответственность… вся политическая конъюнктура… бомба…»)

— Он боится, что шум помешает ему работать, — безмятежно объясняет Аллегра, — но когда ребенок появится, он привыкнет.

И она готовит приданое. Рене обличает раскол левых сил, сделку правых, непоследовательность церкви, ничтожество интеллектуалов, пошлость всех остальных.

— По утрам он пьет у меня теплый лимонный сок, — нежно говорит Аллегра. — Я считаю, что у него больная печень.

Несколько недель я думала, что совершенство все же достижимо. Долорес вновь сбежала от нас и торжественно вселилась на улицу Сены в качестве консьержки, ее место заняла Тринидад, которую мы зовем Трини. Это женщина пятидесяти лет, чистоплотная и опрятная, красотой особенной не отличается, крепкая и коренастая. «Кубышка», — говорит Даниэль. Но, похоже, она наделена массой хозяйственных достоинств.

— Что ты думаешь о Трини? — робко спрашиваю я Жака.

— С точки зрения пластики интереса не вызывает, — коротко бросает он.

Альберта тоже не проявляет никакого энтузиазма.

— В нашей рождественской пьесе она участвовать явно не сможет. Сразу видно, театр она не любит.

— Скукота, — таков лаконичный приговор Полины.

Что касается Венсана, который всегда очень четок и педантичен.

— Прежде всего хочу отметить, что ей явно не хватает пред-ста-ви-тель-но-сти… — определяет он, тщательно выговаривая каждый слог.

Я злюсь на себя, и, как всегда, отчасти меня возмущает моя же собственная слабость.

— Дети, когда вы наконец усвоите, что прислуга в доме существует вовсе не для того, чтобы служить вам моделью или источником вдохновения (это для Жака), играть на флейте, блистать драматическим талантом и развлекать вас, а для того, чтобы готовить еду и пришивать пуговицы. И если она делает это хорошо, то я предпочту ее всем певицам, флейтисткам и другим живописным персонажам, по милости которых я до этого времени всегда стирала белье сама!

В этот день я чувствую себя истинной фламандкой; Трини в широком, безукоризненной чистоты фартуке (о шлепанцы Долорес, окурок в уголке губ! Вызывающие свитера Консоласьон! Луизетта, которую я однажды застала моющей посуду старой зубной щеткой! Лифчик Мари-Луизы, забытый на камине!); в этот день Трини мне кажется чистой, и прекрасной, и исполненной достоинства, как начищенный до блеска медный поднос. Она принадлежит к числу женщин маленьких и полных, но удивительно живых и на редкость проворных. Она молчалива. Она все время подбирает с пола различные предметы, которыми усеяна наша квартира. А вечером к аромату жаркого в столовой (она же мастерская и гостиная) примешивается запах мастики. Я просто не верю своему носу. И вспоминаю родину. А Трини к тому же прекрасно готовит: баклажаны, обжаренные в сухарях, эскалопы по-венски, с хрустящей корочкой, жаркое, сардины, приправленные травами, сменяют друг друга на нашем столе. (О клейкие спагетти Долорес! Жирный, безвкусный гуляш Франки! Сероватые бифштексы, сочащиеся прованским маслом!) Я начинаю беспокоиться.

— Трини, вам денег на продукты хватает?

— Трини денег всегда хватает. Трини умеет выкрутиться, — заявляет она хвастливо. — Трини — это не Долорес. Она экономна. У нее полный порядок. Она ни крошки не выбросит. Она…

Конечно, Трини довольна собой. Наверное, кастильская спесь. Но даже самые великие умы грешат порой этим недостатком. Белье починено, все пуговицы пришиты, в шкафах — полный порядок, и кажется, что, освободившись от слоя пыли, они прямо лучатся довольством. Трини заменяет лампочки, вычищает пепельницы, вытряхивает из корзин бумаги, выбрасывает мусор. Собаку кормит регулярно. Феерия.

Я забеременела. Что ни день, то сюрприз для меня: сочный бифштекс, изысканный салат. Однажды она принесла мне завтрак в кровать. Тревога моя нарастает. Но она:

— Не волнуйтесь. Трини заботится обо всем. Трини не Долорес. Трини…

Мы качали головой, испытывая мимолетные угрызения совести по отношению к Долорес и ее стоптанным шлепанцам. «Вы слышите, как чирикают воробьи? Они поют мне хвалу», — говорит инфанта у Монтерлана. Трини была своего рода инфантой, скрывавшейся под суровой непривлекательной внешностью. У меня случился выкидыш. Жак пришел в больницу навестить меня через четыре дня после того, как это случилось.

— Ты ведь еще не знаешь… Трини… — начал он, посмеиваясь, но все же с озадаченным видом.

— Что Трини?

— Сегодня утром она улетела в Испанию, не предупредив и не оставив даже записки… Я узнал это от соседки, та видела, как Трини садилась в такси, чтобы ехать в Орли.

— Трини?

— Да, Трини. Но самое потрясающее…

— Что?

— Вместе с ней исчезли все мои рубашки, все рубашки Даниэля, столовое белье и полотенца.

— !!!

— Час спустя после ее отъезда я встретил Виолетту (еще одна испанская знаменитость улицы Жакоб), и она сказала мне: «Так, значит, Трини вас покинула? Вы бы хоть отвезли ее в Орли на машине, у нее было столько багажа!»

Хоть я еще не совсем оправилась и обоим нам было невесело, мы не смогли удержаться от смеха.

Долорес, добрая душа, покидает улицу Сены, чтобы вновь водвориться на улице Жакоб. Думаю, ей просто было там скучно. И к тому же она поругалась с управляющим.

— Он хотел заставить меня мыть стены на лестнице. Разве это входит в обязанности консьержки? Само собой, я ему ответила: «Может, вам еще и ноги помыть?» А ему это не понравилось…

Однако это не мешает ей теперь чувствовать себя у нас незаменимой. При первом же замечании:

— Да, конечно, жаркое подгорело, но зато все ваши рубашки целы!

На самом деле все не так-то просто. Перед отъездом Трини открылась Виолетте:

— Дольше я оставаться не могу. Они мне слишком дорого обходятся.

И действительно, все эти бифштексы, сардины и другие кулинарные роскошества необъяснимы, если только бедняжка не вкладывала в них и свои деньги тоже. Я задумываюсь.

Долорес. Теперь мне все ясно. А раньше я никак не могла понять. Вы мне говорили: «Она великолепна», — а все предыдущие хозяйки говорили: «Она никудышная».

— Вместо того чтобы мне ее рекомендовать, ты бы лучше меня предупредила.

Ло. Да ведь у вас же всегда такая прислуга…

И все же я понимаю: если Трини всегда говорили, что она «никудышная», ей захотелось взять реванш. Наше восхищение, должно быть, раззадорило ее. Я почти благодарна ей за то, что несколько недель пребывала в прекрасной иллюзии.

Она говорила:

— Я останусь в вашем доме, пока девочки не выйдут замуж.

Она говорила:

— Ни о чем не думайте, работайте…

Она говорила:

— Вы мне стали как дочь родная.

Что ж, все это время она просто подлаживалась к нам? Как-то я с блюдом в руках поскользнулась на брошенной детьми авторучке и сильно ушибла бедро. Она упала в обморок. Она говорила:

— Вы слишком много работаете. Вы работаете, как женщины в моей стране. Мне вас жаль.

Она вздыхала, проходя мимо моей пишущей машинки, словно это орудие пытки.

— И все это время она только и думала, как бы унести ваши рубашки, — возмущается Долорес. — Эх, попадись она мне!

Все это время… Нет, вряд ли. Я думаю, что все это время она думала, как было бы приятно жить в кругу настоящей семьи и чувствовать себя полезной, нужной, незаменимой, и чтобы ее хвалили, чтобы ее благословляли каждую секунду, — разве мы все не мечтаем об этом? Но такая радость дорого стоит, и как многие бедняки, она считала, что если уж давать, то обязательно деньги. А потом ей вдруг все это надоело, она видела, как тают ее сбережения, а может, и сама стала сдавать… Но смириться с тем, что она уже не совершенство, не чудо, она не могла… Она сбежала. А уж коль скоро она сбежала, перечеркнула, уничтожила свой образ, почему же заодно не прихватить и наши рубашки?

Полина, за завтраком:

— Знаешь, мама, по-моему, ты прогрессируешь.

— Вот как?

— Да. Когда я была маленькой, ты чаще сердилась и веселой такой не была, ты все время хотела навести порядок. Я и правда считаю, что ты прогрессируешь.

— Спасибо, дорогая.

Звонок в дверь. Молоденькая девушка, брюнетка, очень миловидная, страшно смущенная.

— Вы не можете уделить мне несколько минут? Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз.

Несколько озадаченная, я провожу ее к себе в комнату.

— Извините меня, ради бога… Я знаю, что у вас очень мало времени… Но я боялась, что в письме… Мне посоветовали поговорить с вами лично…

Я стараюсь подбодрить ее. Очень рада познакомиться… Если я чем-то могу помочь…

— Меня зовут Сильветта, Сильветта Ренар. Мне девятнадцать лет. Мои родители… в провинции… я одна в Париже… Нашла комнату возле Сорбонны, но мои средства… я искала работу… только-только начинаю. Зарабатываю в месяц… но эти комиссионные…

Я все еще не понимаю. Просит взаймы? Что-то они зачастили ко мне после оасовца и дамы, которой нечем было платить за квартиру.

— Вы, наверное, из «Католической взаимопомощи»?

— О нет! — (На одном дыхании.) — Я очень близкая подруга Даниэля.

Молчание. Мне становится не по себе.

— Он мне не…

— Да, мне хотелось… представиться самой. Так деликатнее…

Снова молчание. Мое смятение нарастает.

— О, если бы я не попала в такое трудное положение, о котором… из-за которого… я бы никогда не решилась… я бы никогда не позволила себе…

— Что вы, что вы, — говорю я машинально.

— Он (Даниэль) сказал мне, что вы такая добрая… вы поймете…

Я уже давно (с тех пор, как Даниэлю исполнилось пятнадцать) со страхом ожидала чего-то в этом роде. Бог дал, Бог взял. Я покорно рассматриваю свою будущую невестку. Могло быть и хуже.

— Продолжайте. Конечно, я все прекрасно понимаю… Вы так молоды… вы решили поговорить со мной, прежде чем Даниэль…

— Да, в конце концов, ведь это моя работа, не так ли? Я должна научиться выкручиваться, но я такая робкая… Я сумела сделать подписку всего на десять абонементов на полгода, и если я не повышу производительность…

Вот так я подписалась на два года на «Магазин литтерэр».

Жильбер меня раздражает. Да, я вынуждена признать, что Жильбер меня раздражает. Только потому, что он угощал кофе в Боз-Ар майских бунтарей, он считает себя политическим деятелем. Только потому, что голову его украшает вьющийся венчик волос, что он щеголяет в афганских жилетах, цветастых туниках и вышитых рубашках, купленных на блошином рынке, только потому, что он не женится на своей подружке и отпускает непристойные замечания по поводу каждой встречной мини-юбки, он считает себя артистической натурой. Только потому, что он рисует, делает гравюры, лепит, а потом вдруг бросает все и увлекается танцами или принимает участие в «хеппенинге» или передвижной выставке, потому, что он по любому случаю готов «участвовать в манифестациях», потому, что он у него рассеянный образ жизни, он считает, что живет интересно. Жильбер выводит меня из себя.

У Жильбера обо всем есть собственное мнение. Когда с ним говоришь, он тебя не слышит. Задает вопрос, но ответа не слушает, отвечает сам и продолжает в том же духе. В мае 68-го Жильбер встречает меня на улице, я иду с портфелем.

— Как, ты работаешь?! В такой момент!

Иначе говоря, перед вами солидный и добропорядочный член общества — роль, которую я ненавижу, и потому в запальчивости отвечаю:

— Лично у меня есть обязанности!

— Как это по-буржуазному!

— А ты занят лишь собой, не так ли? Как это по-гошистски!

Жильбер выводит меня из себя.

Жильбер приходит смотреть картины Жака. Качает головой, критикует, разглагольствует.

— Тебе не надоело вкалывать вот так каждый день, словно ты служишь в конторе? — спрашивает он меня.

Сам он больше двух недель подряд никогда еще не работал.

— Не понимаю, как ты его выносишь, — говорю я Жаку.

Жак:

— В нем все-таки что-то есть…

— Он всю жизнь будет бездельничать.

— О! Это уж как пить дать. Но как раз поэтому…

Поэтому?

Жильбер на блошином рынке, идет торговля скобяным товаром. Его восхищает решительно все. Все так блестит. Условность антиусловности. Неистово торгуется. Купить вещь за ее цену — ниже его достоинства. Зимой он ходит в ботинках на босу ногу, летом — в овчине.

— Он перебарщивает в своей роли, точно выпускник Национальной школы администрации.

— Именно… Но как раз поэтому…

Я навещаю Жильбера в его мастерской. Жалкий чердак под стеклянной крышей, холод зимой, жара летом, к тому же он целеустремленно создает там страшный беспорядок. Жильбер вне себя от восторга: продал по сто пятьдесят франков за штуку пейзажи, предназначенные для глухих окон и создающие иллюзию открытого окна, — его выдумка.

— А во сколько они тебе обходятся?

— Сто двадцать франков каждый. О! Прибыль невелика. Но эта идея сделает меня знаменитым, вот если бы еще наладить продажу оптом…

Так он кидается торговать своими оконными пейзажами, маркетри и в очередной раз сеет смуту на художественном рынке. У него полным-полно идей: как сколотить состояние, как стать знаменитым — идеи, идеи, идеи… Жильбер меня утомляет. А у меня — есть ли идеи у меня? Одна, от силы две, с меня довольно. Я живу своей идеей. Я ей верна, поэтому не ищу других. А в том водовороте, в котором он крутится, как можно чему-либо сохранить верность?

«Как раз поэтому», — сказал бы Жак. Вот ведь иногда брякнешь что-то просто так, среди своих, и твои слова обретают самостоятельную жизнь. Жильбер беден, очень беден. Но вспоминает об этом разве что во сне. В своей промерзшей мастерской он тоннами продает пейзажи, совращает целый гарем, уничтожает одним словом Матье и Бюффе.[12] Жильбер весел. Он портит цвет лица, губит свой талант, свою жизнь, свою любовь и завтракает в одиночестве чашечкой кофе и яблоком — храбрый и безумный человечек, невыносимый, одинокий, беззаботный, эгоистичный, но готовый прийти в восторг от яркой зелени, от голубизны, от хорошей шутки, от оригинальной шляпы…

Все зависит от ракурса. Можно и со своих талантов стричь купоны.

— Приходи к нам обедать, Жильбер.

— Охотно. Но купи водки, признаю только ее, и на закуску — корнишоны, и…

Жильбер не пьет и почти ничего не ест. Но хочет, чтобы стол был великолепно сервирован, тарелка полна, рюмка налита до краев, потом он смочит в ней губы, вернет тарелку на три четверти полной, а корнишоны даже не заметит. Я думаю: «Что за расточительность!» А потом смеюсь сама над собой. Трудно убить в себе рефлексы хозяйки!

Жильбер устраивается перед телевизором, усадив Полину к себе на колени. Теперь за весь вечер из него не вытянешь ни слова. Разумеется, только такие буржуа, как мы, имеют дома телевизор, который мы, кстати, никогда не смотрим (я два года работала репортером на телевидении, и с меня довольно), а Жильбер, стоит только ему оказаться у телевизора… Я не могу удержаться, чтобы не съязвить:

— Мне казалось, что больше всего на свете ты ненавидишь семью и телевизор.

Его обезьянье лицо, склонившееся над уснувшей Полиной, внезапно принимает почти человеческое выражение:

— Ха! Здесь у меня есть алиби!

На мгновение воцаряется дружеская атмосфера. На одно мгновение, и этого достаточно. Разве я не знаю, что он сейчас же постарается нарушить ее, развеять? Но освещение переменилось. С друзей можно тоже стричь купоны.

Ты делаешь вклады. Воспоминания, обеды, обмен книгами, деньги в долг, идиотские фильмы, над которыми вы столько вместе смеялись, совпадение взглядов или по крайней мере уважение к взглядам другого, светлые минуты… Все это вклады. «Старый друг» — счет в банке. В любой день, когда только пожелаешь, пожалуйста, любое воспоминание в целости и сохранности, внимание, сочувствие, восхищение, это уже проценты… Ты уверен в друге как в себе самом. Нет ничего прекраснее двадцатилетней дружбы. Ты понимаешь, тебя понимают — с полуслова. Вам тепло, вам покойно. Вам не терпится закрыть дверь, чтобы остаться «среди своих». «Ты помнишь» — твоя чистая прибыль. Как распорядится своим капиталом отец семейства? — «друзья прежде всего»!

Круг замыкается. Но есть и «другие друзья», связанные с вами политическими, гастрономическими, светскими интересами. Иногда — увы! — христианскими. Избранное общество игроков в бильярд, или «весь Париж», или члены приходского церковного совета, или ветераны абстрактного искусства, маленький кружок мадам Вердюрен, или одинокие поклонники вина Корбьер — всюду свой мир, свой круг.

«Непрошеный гость» есть непрошеный гость. Круг, по своему определению, замкнут. Каким бы большим он ни был. «Если бы парни всей земли за руки взяться однажды смогли…» Эта песня мне известна. Но разве не должны разомкнуться руки, чтобы впустить третьего, кого совсем не ждали? А тот, кого не ждали, бедняк, бездельник, тот, кто мешает, кто распахивает закрытую дверь, разве он не всегда один и тот же?

Друзья — конечно! У нас есть друзья, которые нам очень дороги, они приходят к нам ужинать каждое воскресенье, они в курсе наших дел, надежд, забот. Но поскольку мы никогда заранее не знаем, сколько ждать гостей, может, тот, кто зайдет случайно, окажется еще важнее тех, кто приходит всегда. Просто дорого уже то, что он зашел.

Я говорю Жаку:

— Потом, когда у детей будут свои семьи, когда мы останемся одни, мы сможем…

Жак, с иронией:

— Ты надеешься, что мы когда-нибудь останемся одни?

Те, кто заходит случайно. Иногда они уходят и не возвращаются. Это меня огорчает. Потому что дружба важнее самих друзей. «Лестно слышать», — обижается Жанна. Иногда так трудно понятно выразить свою мысль.

И иногда так трудно понять. Я тугодум, все перевариваю медленно. Рефлексирую, анализирую. И нередко именно те, кто говорит не задумываясь, вдруг подсказывают мне нужные слова. Они приходят, уходят, и после них порой остается слово, улыбка, которые дороги мне, мне хочется сказать за это спасибо… Но они уже ушли. Может быть, они вернутся, может быть… Мне бы очень хотелось. Хотелось, чтобы в наш дом можно было заходить, как заходят в кафе, на вокзал, в церковь. Только эти сравнения слишком преувеличены. Скорее как в бумажный домик, вроде японских домишек — нараспашку, со всех сторон открытых ветру, легоньких, почти не касающихся земли, как бы только символ дома, но и этого достаточно, потому что мы все тут вместе.

— Вместе, но на сквозняке, — говорит мне Жанна, которой я пропагандирую такой образ жизни.

Мое лирическое настроение испаряется.

Дело в том, что бумага не держит тепла. Все тепло только от нас. А если больше нету сил…

Тогда катастрофа. Ты возвращаешься домой: работа не идет, и хуже того, тебя гложет сомнение, не бесполезны ли все эти муки — зачем я подбираю слова, строю фразы? Рукопись, с которой было связано столько надежд, повсюду отвергнута. И книгу мою вполне искренне находят банальной и скучной, «Фигаро» доказывает это в двух колонках. День, такой свежий, сверкающий как фарфор, блекнет по мере того, как наваливаются каждодневные обязанности. Мария-Простушка опять приготовила обед из полуфабрикатов. Пахнет жареным луком. Альберта ожесточенно играет этюды Черни, но, по-моему, с отвращением и без особых успехов. В сегодняшней почте мелькают налоговые квитанции, напоминание о долге от «Семейных пособий», чистые бланки деклараций о доходах — все это сейчас перекочует в уже набитый такими бумажками ящик. Зачем я это делаю? Я ведь прекрасно понимаю: чем больше их будет скапливаться, тем тревожнее будет у меня на душе. Ну и пусть! Столовая: гаммы. Кухня: Мария-Простушка беседует сама с собой. Комната Дани: музыкальная репетиция, Бобби поет, Даниэль бренчит на моей гитаре (сегодня я очень остро ощущаю, что это моя гитара), в то время как Пьери, у которого вечно болит горло, лежит на кровати: у него температура. Комната девочек, комната Венсана: чудовищный беспорядок. С неубранной постели Альберты спрыгивает хомяк. Голубь Венсана безмятежно гадит на письменный стол (шмяк!). Вспомнив статуи в Лувре, я пытаюсь представить себе, во что превратится через год комната Венсана. В прихожей свалены чемоданы и одежда — на любой вкус, любого цвета, правда, вся словно из мусорного ящика. Только и осталось заняться торговлей старьем.

Полина, заболевшая коклюшем «в ослабленной форме» (почему у моих детей все болезни протекают «в ослабленной форме» и сопровождаются большим приливом энергии? «Все из-за прививок. Это очень нездорово», — считает мама), разрезала на моей кровати «Помм д’Апи», газету маленькой христианки. Резать бумагу ножницами — полезное и нормальное занятие для ребенка, который вынужден сидеть дома. Но почему на моей кровати?

— Я выздоровею только у тебя в спальне.

Все они один за другим твердили мне одно и то же, что бы Бог нам ни посылал: грипп, ангину, отит, корь, краснуху или свинку. И я благодарила Бога за столь нежную привязанность и каждый вечер во время этих гриппов, ангин, краснух ложилась в кровать, благоухающую мазями от насморка, похрустывающую крошками печенья, усеянную обрезками бумаги, с огромным липким пятном на подушке, которое, увы, обнаруживала слишком поздно, когда уже погружалась в сон, а спускаться за чистой наволочкой значило распрощаться со сном окончательно. И частенько, что поделаешь, я прижималась к этому пятну щекой с любовью, с доверием и с первыми словами вечерней молитвы: «Благословен Господь на небесах и мир на земле…» — уже засыпала.

Так почему вдруг сегодня — пустота и пресыщение? Почему все поблекло, помертвело, опротивело и жизненные силы покидают меня? Рисунки детей на стенах — всего-навсего помятые бумажки, беспорядок. Картины Жака, загромоздившие прихожую, — проблемы. Когда выставка? Кто купит такие махины? И пальто, сваленные в коридоре, — это только одежда и ничего больше, и галдеж — не что иное, как галдеж; шаги на лестнице, прощания — словно чужие люди прощаются и топчутся на вокзале; все потеряло свой смысл, одна сплошная толкотня.

Надо позвонить монсеньору П. из епархиальной комиссии. Подписать петицию в защиту РТФ. Написать в издательство «Сей», рекомендовать роман Жоржа. Прочитать повесть Паскаль, заполнить бумаги на Марию-Простушку. Зайти в банк. Заплатить наконец зубному врачу. Заполнить еще одну бумагу, на сей раз для Альберты, конкурс юных пианисток. Полину — на рентген. Поблагодарить Симона, он прислал свою книгу И все это надо, надо, надо…

В голове моей сумбур, неразбериха. Почему я так и не делаю по утрам гимнастику и не читаю газету, чтобы «быть в курсе»? Запускаю свое здоровье, пренебрегаю общественными обязанностями? Удастся ли мне вырваться к парикмахеру и попасть на обед к мсье Луазелю (отвергнутому автору) или к мадам Детье (члену благотворительного общества)? А «Элль» утверждает, что в моем возрасте надо заботиться о своей внешности. Можно ли наплевать на авторов, которые в один прекрасный день вдруг возьмут да и… А эта бедняжка, мадам Детье, такая добродетельная женщина, ей, по-видимому, очень важно, чтобы мы у нее отобедали…

В голове моей хаос и сумятица. Можно ли иметь детей и работать? Можно ли интересоваться политикой и уберечь свой внутренний покой? Можно ли быть доступной для всех, но, если понадобится, остаться в одиночестве? И уж совсем банально: можно ли открыть свой дом друзьям, друзьям друзей, прохожим и сохранить в нем хоть какой-то порядок и пристойность, можно ли приобщать детей к поэзии, к музыке и балету, разрешить им вволю рисовать, вырезать, клеить, петь и при этом не превратить их в страшных лентяев с кривыми зубами, неприспособленных к жизни в обществе?

Кругом противоречия; я блуждаю, как чужая, в собственном доме, в собственной жизни.

В собственной работе. Как-то я прочла научно-фантастический рассказ, где герой, наделенный особым «даром» (обожаю это выражение, в научной фантастике его встречаешь на каждом шагу. Что делают герои в критической ситуации, повиснув на краю крыши, упав в ров со змеями, когда им надо пройти сквозь стену или прочесть мысли врага? Они пользуются «своим даром»), прогуливаясь по старому кварталу, выходит вдруг на улицу, которой давно не существует. Такая улица действительно была когда-то, но ее сожгли во время эпидемии. Однако герой благодаря «своему дару» вновь находит дорогу в незримое прошлое и, само собой разумеется, проходя по улице, встречает и ее прежних обитателей. В этих наивных рассказах столько мудрости. Дорогу незримого находишь и теряешь. Вчера еще чудесный сюжет сегодня становится банальной историей. Ясное, очевидное, понятное — это капля воды, переливающаяся на солнце, но если свет меркнет, капля исчезает. Так и с героем, который не может больше отыскать начало своей потерянной улицы. Он утратил «свой дар».

Краска, музыка, все то, что жило, что имело смысл в этом доме, в этой жизни, исчезло. Вместе с ветром бумажный домик покинула жизнь. Он превратился в ненужное хрупкое сооружение. А мне предстоит преодолеть эту пустыню. Делать вид, что все в порядке. Улыбаться и даже напевать. Читать, писать, расшифровывать или чертить самой бессмысленные закорючки. Интересоваться рисунком, которого не вижу, песней, которую не слышу. Это ужасное проклятие, которое лежит на шекспировском Юлии Цезаре: «Не hears nо music»,[13] я ощущаю всю его тяжесть. Так наступает страшное время: «I hear no music».[14]

Значит, придется обходиться без него. Делать вид, что все в порядке, и сразу возникает проблема искренности. Одна из ложных проблем, с которой мы чаще всего сталкиваемся в повседневной жизни христианина. Тебя тянет съязвить, но ты останавливаешься в последнюю минуту, тебя душит негодование, которому ты не даешь вырваться наружу, но внутри все клокочет, терпению приходит конец, руки так и чешутся расправиться по-свойски, но ты терпишь, скрипя зубами, если нет в тебе сейчас радости, любви, непосредственности, этого «будьте как дети» перед Богом, что и составляет наше счастье, как это скрыть? И надо ли это скрывать?

И вот в душе мрак, опустошенность, и все тянет к притяжательным. Мое время, моя работа, моя ванная. Почему я должна тратить мое время, читая рукописи, отвечая на письма и звоня по телефону; почему я должна жертвовать моей работой, если Саре, домработнице, работающей «за харчи» и оставшейся ночевать из-за ссоры с теми, кто ее приютил, вздумалось поболтать? И почему в моей ванной должны плавать носки Жака и Даниэля, а они сами сидеть сложа руки и ждать, когда я их выстираю… Я стараюсь не показать свое раздражение, намекаю на какие-то неприятности «в издательстве». Как же удобно иногда «состоять на службе»! Я продолжаю что-то делать, говорить точно заводная. Но шила в мешке не утаишь.

Даниэль:

— И все-таки, что ты там ни говори, а Сара действует тебе на нервы.

— Я и не отрицаю: конечно, действует. Но чем чаще я буду это повторять, тем больше буду раздражаться, поэтому я предпочитаю думать о чем-нибудь другом: например, о том, что она несчастна, что в глубине души она прекрасный человек…

«Глубина ее души» кажется мне сегодня чуть менее прекрасной. Даниэль, наверно, это чувствует.

— Метод Куэ, — иронизирует он.

Может быть, в другое время я бы и смогла ему ответить, но сейчас я в самом деле не в форме.

— Да нет же…

Даниэль, горячо:

— А я считаю, что если ты из принципа ведешь себя так, словно все люди на свете очень милы и ты всех их любишь, это чистое лицемерие и от этого страдают твои истинные чувства. Я считаю, что это просто неестественно. Надо, чтобы было видно, что ты на самом деле чувствуешь.

— Только не всегда то, что чувствуешь, — правда, — отвечаю я вяло.

Его удивление немножко вдохновляет меня.

— Ну например, когда я работаю, а кто-то из детей отвлекает меня, мной овладевает нетерпение, моя работа кажется мне гораздо более важной, чем ребенок, но если я покажу это, он решит, что я чувствую так всегда, хотя на самом деле я не смогла бы ни работать, ни даже думать, если бы мой ребенок был в опасности.

— Да, возможно, — соглашается он. — Ну а с чужими, с людьми, тебе безразличными?

— Совершенно то же самое. Если они, например, окажутся в опасности или нам удастся по-настоящему понять их, они сразу перестанут быть для нас чужими и безразличными. И если ты доброжелателен и стараешься увидеть в них самое лучшее, то никакого лицемерия тут нет, просто ты исходишь из того, что знаешь и во что веришь, а не из того, что чувствуешь.

Я прекрасно понимаю, что сегодня мне вряд ли удастся его убедить. В наше время к инстинкту, к стихийности принято относиться с почтением, как к силе раскрепощающей и даже созидательной, — у меня же всегда вызывает протест, когда нечто непрочное и субъективное возводится в ранг высшей, неоспоримой истины.

— Если ты думаешь одно, а чувствуешь другое…

— Вернее, не всегда чувствуешь то, что думаешь. Во всяком случае, не всегда с одинаковой силой. Ты любишь кого-то, но увлекаешься игрой в шары и уже не чувствуешь, что любишь его. Ты узнаешь, что этот человек только что попал под машину, тебе уже некого любить. Но ты чувствуешь, что еще сильнее любишь его. Разве это означает, что в те минуты, когда ты любишь его меньше, ты должен быть с ним холоден и груб? Плохое воспитание вовсе не свидетельствует об искренности.

— Так же, как и хорошее, — замечает Даниэль, надо признать, довольно кстати.

Нет. Конечно, нет. Да разве только в этом дело? Не только. А как объяснить?

Даниэль, опять с серьезностью, которая мне в нем так нравится:

— Если ты чувствуешь одно, а думаешь другое, почему ты так уверена, что ты думаешь правильно?

Вопрос правомочный, но как некстати. Все дело в том, что повседневная жизнь христианина — это жизнь двойная. Краски, радость, веселье, убеждения, порывы, и вдруг пустота — нет, не сомнение, во всяком случае, еще не сомнение…

Политическая борьба рождает отчаяние, дружба разочаровывает, работа становится непосильным грузом, материнские радости — изнурительными обязанностями. «Кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет.» Жизнь была озарена благодатью, и вот благодать ушла, и жизни тоже не осталось. Одно уныние.

Внезапно пустыню освещает мысль: хвала Богу за то, что у нас есть жизнь, в которой, не будь его, не было бы ничего.

Можно еще одним путем выкарабкаться из этой пустоты: с помощью чувства юмора. Вспоминаю, каким ужасным было мое возвращение домой после довольно долгой отлучки: двести (или около того) бутылок, загромоздивших кухню, полотенце для лица, которым в мое отсутствие начищали медные предметы, ванная, словно покрытая каким-то черным лаком (такое впечатление, что неизвестные, моющиеся в ней, работают все на асфальтоукладчике), разгуливает голубь, который выздоровел окончательно, ворох счетов и предупреждений от судебного исполнителя, — и глядя на это, совсем не хотелось улыбаться. Был понедельник, утро. Я уезжала на Пасху к своей сестре Микетт: сверкающий паркет, аккуратные стопки белья в шкафах, безупречно воспитанные и вместе с тем очаровательные дети. Должно быть, лицезрение такого совершенства испортило мне зрение. Наша несостоятельность вдруг точно ослепила меня.

Я потеряла чувство юмора.

Понедельник прошел в мрачном унынии. Жак разделяет со мной тяжкую задачу — перемыть всю скопившуюся посуду — и горячо одобряет мои монологи, исполненные пессимизма. Опять не уплачены в срок налоги, зубные врачи теряют терпение, детей того и гляди выставят из школы, здоровье у меня уже не то, профессии у нас ненадежные; Даниэль безалаберный, Венсан ленивый, Альберта упрямая, Полина неугомонная — не лучше ли отдать их всех в пансион, скопить хоть немножко денег, отказаться от красного вина, телефона и переехать в деревню, в какую-нибудь глушь, где даже кино нет? Жак во всем со мной соглашается и с удовольствием подливает масла в огонь. Он оперирует более абстрактными категориями: политическая обстановка, неустойчивость франка, утрата эстетических критериев, ловко вставляет словечко о наших вконец расстроенных нервах, снова переходит к общим положениям, клеймит эгоизм молодого поколения, приговаривает к немедленному изгнанию представителей животного мира (кошку, собаку, хомяка, черепах, голубя), ходатайствует о помиловании золотой рыбки ввиду ее преклонного возраста, требует роспуска дружеского союза (Даниэль и его присные) и под конец выражает твердую уверенность, что никакие меры не предотвратят неизбежной катастрофы. Придется также бросить курить и сдать белье в прачечную.

Пристроившись на уголке кухонного стола, мы распиваем бутылку пива, не без удовлетворения представляя масштабы грозящей нам катастрофы: кто это написал поэму о землетрясении в Лиссабоне? Однако чувство юмора ко мне еще не вернулось.

Вторник начинается в том же мраке. Постели остаются неубранными. Близок конец света. Дети получают на завтрак бутерброды с чаем вместо шоколадных галет, которыми я обычно потакаю их гурманству и собственной лени. Недовольство. Полина объявляет, что потеряла во время каникул в лагере часы: гнетущее молчание. На обед я открою консервы. Я не стану благодарить Симона, приславшего мне свою книгу, пусть обижается. Полина чувствует, откуда ветер дует.

— Не буду чистить зубы, — заявляет она.

— Что ж, тем хуже для тебя.

Обескураженная, она уходит в школу молча, без песенки.

Несу белье в прачечную. В последний раз. Прислуга не является. Наплевать. На ужин жарю перемороженную рыбу. Никто не протестует. Весь дом тускнеет, мрачнеет, как растение без воды. Альберта набрасывается на Черни с отчаянной решимостью.

Среда, я присаживаюсь на кровать к Даниэлю: обритый наголо, без своей роскошной шевелюры, он стал похож на римского легионера. Сколько еще все это безобразие будет продолжаться? Я требую, чтобы из прихожей убрали одежду. И кто это без конца трезвонит в Марсель? Если вы думаете, что я оплачиваю телефонные счета не глядя, вы ошибаетесь! Что делается в ванной, почему постоянно исчезают мои расчески и зубные щетки, а теперь еще и зонтик? Даниэль, хороший сын, бормочет что-то нечленораздельное и успокаивающее. Он понимает, что я не в себе. Может, я хочу закурить сигарету? Или он приготовит мне чашку чая? (У него в комнате спиртовка, и он регулярно засоряет раковину, выливая туда заварку.) Но я не уступлю. Сегодня не будет никакой праздной болтовни и непринужденных бесед о сравнительных достоинствах детективных романов. Я настроена серьезно! Вторая половина дня. Около трех я отрываюсь от рукописи, которую читала с горькой радостью исполняемого долга (единственный вид радости, который эта рукопись может подарить), выхожу в наш узкий коридор и тут же, прямо у своей комнаты, сталкиваюсь с незнакомым мужчиной, следующим из туалета. Человек как человек, таких на улице встречаешь на каждом шагу, лет двадцати пяти, в галстуке, темном костюме… Посторонившись, он с вежливым безразличием пропускает меня, точно мы встретились в кафе или на вокзале. «Простите, мадам…» Я в полном изумлении смотрю ему вслед: он спокойно направляется к входной двери, открывает ее и исчезает. Так, значит, он вошел только для того, чтобы воспользоваться нашим туалетом?

Я стою в коридоре, не в силах сдвинуться с места, и умираю от безумного раскрепощающего смеха. Каким респектабельным выглядел этот посетитель, как непринужденно он воспользовался для своих нужд моей квартирой, ну точь-в-точь прохожий на улице, зашедший в общественный туалет, — это не просто возмутительно, это черт знает что такое. Когда я перестаю наконец смеяться, я понимаю, что ко мне вернулось чувство юмора.

Вечером приходит Даниэль, и мы вместе пытаемся вычислить, кто этот таинственный незнакомец. «Это не Жан-Мишель? И не Ришар? А может быть…» Нет, мы не можем догадаться. Как бы там ни было, сегодня вечером я приготовлю эскалопы по-милански, чтобы отпраздновать возвращение своего чувства юмора. Этот респектабельный молодой человек, уж не ангел ли он?

— Я встречаюсь с одним старикашкой, ему шестьдесят семь лет, — рассказывает Долорес. — Добренький. Вправду добренький. Торговец углем. Хочет на мне жениться.

— По-моему, неплохая идея.

— Все мне так и говорят. А я не хочу. Не могу быть любезной ради денег.

— А разве он не дает тебе денег?

— А вы думаете, я любезна? — смеется Долорес, демонстрируя новенький золотой зуб.

Аллегра смотрит на своего сына. Младенец улыбается, лопочет, играет с клубком шерсти, протягивает ручонки.

— Почему вы не берете его на руки? — спрашивает Жанна.

— А зачем?

Эх, Аллегра!

Николя считает себя хитрецом. Он просит взаймы деньги у Д., с которой познакомился в туберкулезном санатории.

— Одолжите мне пятьдесят тысяч франков, верну через две недели, я сейчас делаю одну работу и должен за нее получить.

— Давайте лучше я просто подарю вам двадцать тысяч, — отвечает она.

— Значит, вы мне не доверяете.

— А если вы не успеете закончить работу, или еще что-нибудь случится, мало ли… Вот берите, двадцать тысяч франков.

— Значит, вы предпочитаете подарить двадцать тысяч франков, только бы не рисковать? — ухмыляется он.

Она в отчаянии:

— Я предпочитаю не думать о вас эти две недели, это точно! Представляю, сколько глупостей вы успеете наделать!

Николя торжествует:

— Она призналась! А еще называла себя моим другом! Платит, чтобы избавиться от меня, не думать обо мне каких-то несчастных две недели!

Что дает ему, Николя, это признание? Еще одно доказательство того, что мир ужасен, мир к нему несправедлив, и до чего нелепы люди, которые выдают себя за друзей, всегда готовых прийти на помощь. «Я вот ей показал…» Но разве это может смутить ее, бедный мой Николя? Чтобы вести судебный процесс против мира и людей, мало иметь доказательства. Можно выиграть его два раза, десять раз. Но сама по себе победа ничего не означает, вот что главное.

Он сутяжничает с Богом, этот бездельник. Он говорит ему примерно следующее: «Смотри, я дал им возможность проявить доброту, благожелательность, почтить тебя в моем лице, два раза, десять раз, и каждый раз наступала такая минута, когда они не выдерживали. Что ты на это скажешь?» Он добросовестно расставляет ловушки. Чем больше он досаждает людям, тем больше играет на руку Господу Богу, не так ли? Тем чаще предоставляет этим несчастным возможность продемонстрировать свое терпение и уравновешенность. И всегда наступает такой момент, когда они не выдерживают и вышвыривают его за дверь «с вопиющей несправедливостью».

— Знать тебя больше не желаю! Ты мне надоел! — кричит ему вне себя его друг Б., обозреватель «Фигаро».

Человек этот — само достоинство, сама доброжелательность.

— Не понимаю, Франсуаза, как он мог мне такое сказать? Разве для писателя любой человек сам по себе не должен быть интересен?

Мы с Д. ввели его в издательства, он дюжинами ворует там бесплатные экземпляры, которые потом перепродает. Мы ругаем его за это.

— Ну и что, разве общество поступает со мной справедливо? Если я сумасшедший, пусть меня лечат. Если я не способен к труду, пусть мне дают приют. Если я болен, пусть меня положат в больницу. Но если это не так, а общество отказывается предоставить мне место в жизни, я имею право защищаться. Разве я не прав?

Ну а если общество начнет оспаривать у него это право и в один прекрасный день пришьет ему статью — это будет его триумф, неоспоримое доказательство его правоты. Несправедливость этого мира будет доказана, как дважды два четыре, раз и навсегда.

Но пока что его все же немного жалеют, журят, запирают перед ним двери, но встречаются с ним вне дома, принимая меры предосторожности. Отношения неопределенные. Все неясно. Хороший он или плохой? Николя никак не может рассчитаться ни с Богом, ни с людьми. И это его очень огорчает.

Посланник дьявола! Иногда он устает, смягчается, на некоторое время прекращает обвинять этот мир, который все же хочет жить, пусть даже с закрытыми глазами, и потому отвергает таких, как он, отщепенцев.

— Вы так считаете? Может, я и в самом деле ошибся… Д., в сущности, добрая душа…

Он прикрывает свои покрасневшие от бессонницы глаза, конечно, ему хотелось бы жить, как другие, обманывать себя, надеяться, хоть мгновение, он бы очень хотел…

— Но все же она так поспешно, суетливо совала мне в руки деньги, ведь был в этом какой-то страх, презрение…

Ему бы очень хотелось, но он не может, таких людей называют неврастениками.

— Пожалуйста, без анекдотов, — объявляет мне молодая женщина, серьезная, довольно симпатичная, немного суховатая, она готовит обо мне большую статью, но не для какого-нибудь женского журнала, не о «моей среде», а в чисто литературном плане: темы моего творчества, любимые писатели, влияния, сокровенные замыслы и т. д.

— Можете не волноваться, — говорит она мне с улыбкой превосходства, — я работаю не для «Франс-диманш»! Ваши дети, ваша личная жизнь — все это меня не волнует.

О себе я этого сказать не могу.

— У меня другие задачи. Я хочу видеть в вас только писателя.

Замечательно. Но что такое писатель, отделенный от всего, что его окружает, определяет, питает? Несчастный школьник, который сдает контрольную, зная, что она в лучшем случае потянет на тройку, не больше. Впрочем, чего дурака-то валять? За пятнадцать лет уж чему-чему, а на вопросы отвечать я, слава богу, научилась. Может, поэтому мне и становится так скучно.

И как когда-то в школе, меня клонит в сон; опять этот долгий, белесый, мутный день, жужжит муха, на улице грохочет отбойный молоток, где-то далеко звонит колокол, а время тянется, тянется бесконечно, солнце припекает сквозь шторы, а то и дождь пойдет, и тогда уж совсем беспросветно… И ту же самую вялую антипатию, которую вызывал у меня тот, кто пытался извлечь меня из этого сонного небытия, я испытываю сейчас к молодой особе в очках, которая настойчиво добивается, чтобы я была рассудительной, чтобы я все расставила по полочкам и наклеила ярлыки, чтобы я препарировала свои книги, которые для меня не просто книги, а мгновения моей жизни, мои маленькие послания людям — смешные и в то же время чрезвычайно серьезные, отправленные немного наугад, точно бумажные кораблики вниз по ручейку, и конечно, с надеждой, что они доплывут до цели, уже доплыли, но поскольку работа моя пока не кончена, это не так уж и важно.

Сейчас она скажет: «Почему вы стали писать?» А потом: «Кто из писателей оказал на вас влияние?» А потом: «Что вы хотели сказать вашей первой, третьей, десятой книгой?..»

Я героически борюсь с дремотой, я силой заставляю свои глаза, которые угрюмо косят в сторону и часто мигают, задержаться на довольно миловидном личике и вполне изящной фигурке, взглянуть в эти живо поблескивающие глаза, на эту сидящую передо мной женщину, словно отрицающую самое себя и как бы подчеркивающую всем своим видом, что она лишь некая принадлежность обстановки и если и сидит здесь, на нашей дрейфующей кровати, в окружении бумажных масок, несколько ошарашенная всей этой пестротой, — то чисто символически, а вот ее круглые очки и блокнот, который она сжимает в руках, существуют реально, и именно с ними-то мне и придется иметь дело. А она, где же она сама?

Я пытаюсь представить ее маленькой девочкой: очки, серьезный вид. Возможно, мы читали с ней одни и те же стихи. Но сегодня она мне все равно несимпатична. Горючее кончилось. Я чувствую себя лентяйкой, и меня подмывает удариться в мистификацию. Мне хочется рассказать ей, что я больше всего на свете люблю копченое сало, сейчас пишу детектив, а мой любимый писатель — Поль Феваль. Но этого делать нельзя. Нельзя, потому что ни одна такая выходка не проходит даром, каждое слово камнем повисает на шее, и ты снова окажешься в тюремной камере, с той лишь разницей, что она будет немножко другой и, пожалуй, чуть потеснее. Потому что люди не хотят понять, что можно быть серьезным, не принимая себя всерьез, потому что слов на ветер не бросают, а нужных слов не подберешь, потому что… И есть лишь один выход — терпение, чистосердечие и симпатия, сегодня эта симпатия мне дается нелегко, через силу. Что бы сказал Даниэль, увидев мою вымученную улыбку и то, с каким трудом мне удается выдавить из себя вопрос об имени моей гостьи?

— Габриэлла, — отвечает она и слегка пожимает своими узенькими плечиками. — Почему вы пишете?

— В первый раз мне захотелось писать, когда я прочла рассказ, который мне не понравился. Мне было девять лет. Кажется, он был напечатан в «Неделе Сюзетты» и назывался «Алмаз из Сингапура». Английские ученые отправляются в Индию в поисках бесценного алмаза — он украшает изваяние таинственного Будды, скрытое в какой-то пещере. Проводник, «лживый туземец» и «фанатик», предает их, и им предстоит пройти через множество страшных испытаний (они брошены на съедение крокодилам, но в последний момент их спасает благородный молодой индус; они блуждают в джунглях, и предатель подсыпает отраву в карри — это для местного колорита, — но они снова спасены, а маленький преданный бой, их спаситель, умирает, съев большую часть рокового карри, и т. д.), прежде чем, наказав предателя, они вернутся с алмазом в Англию и, разумеется, принесут его в дар Британскому музею. А мне нравился этот предатель. Я считала, что автор рассказа ошибается, называя его «лжецом» и «фанатиком». Мне казалось, что этот человек был совершенно прав, когда путал карты англичанам (которым вообще куда лучше было бы сидеть дома) и защищал своего «идола». И я решила, что автор исказил факты, словно речь и в самом деле шла о подлинной истории (впрочем, все истории в известном смысле подлинные). Лакдар Мокри (я до сих пор помню его диковинное имя) на самом деле не был ни трусом, ни обманщиком. Он был красив, возможно, немного диковат и должен был в конце концов восторжествовать. Он выкрадет алмаз из Британского музея, а англичан постигнет таинственный рок, один за другим они умрут, проклятые Тутанхамоном (мои представления о восточной экзотике были весьма туманны).

Потом, глубоко потрясенная тем умственным усилием, которое потребовалось от меня, чтобы реабилитировать героя, я в него влюбилась. Я думала о нем по вечерам перед сном. Я шептала его имя как заклинание. Я представляла себе темноволосого красавца, который склоняется ко мне и слегка гортанным голосом благодарит за то, что я так хорошо поняла его душу.

Габриэлла Ленуар поправила очки на носу (у нее маленький хорошенький носик, даже несколько фривольный для ее серьезного лица) и безапелляционно заявила:

— Это анекдот.

— Да?

— Да.

— У меня нет любимых писателей. У меня есть каталог образов, слов и красок. Впрочем, одна страничка из Поля Феваля — да-да, из его «Черных одежд» — произвела на меня огромное впечатление. Он описывает совершенно забытое искусство рисовальщиков-хроникеров. Это были ремесленники, сродни ярмарочным актерам, они рисовали что-то вроде гигантских комиксов, реалистически изображая самые волнующие события XIX века, убийство Фуальдеса, например. А потом рассказчики ходили по деревням с этими рисунками и старались как могли рассказать про все эти кровавые истории, иллюстрируя их картинками. Я бы тоже хотела ходить вот так по деревням, а Жак мог бы нарисовать для меня картинки, но я не уверена, выдержу ли конкуренцию с вечерними газетами…

— И это анекдот, — объявляет Габриэлла Ленуар.

— Да?

— Да.

Мне нравится фамилия Ленуар. Такую фамилию придумал Мариус Козетте, когда увидел ее впервые и еще не был в нее влюблен. Мсье Леблан — Жан Вальжан, а мадемуазель Ленуар — Козетта. Я очень долго жила среди этих персонажей Виктора Гюго.

— Во всяком случае, влиянием это никак не назовешь.

— А что такое влияние? Страничка, фраза, второстепенный персонаж, который заставляет вас задуматься?

— Нет. Все это я называю анекдотами.

До чего же она строга сама к себе, эта Габриэлла. Правда, она не стягивает волосы в пучок, потому что она молодая, современная женщина двадцати восьми лет, работающая в современных газетах, на радио, на телевидении, но ее совершенно безупречная прическа, скромное облегающее платье, даже то, как она держится, — все говорит о том, что она никогда не расслабляется, всегда начеку, что она живет среди чуждых, почти враждебных ей людей и что на всякую там экстравагантность, богему, экзотику ее не купишь, с ней это не пройдет, с нее как с гуся вода; она бывает у писателей, у художников, но там сразу берет быка за рога, ставит вопрос ребром, хочет постичь самую суть творчества. Но где она, эта суть творчества, и существует ли она вообще? А может, творчество охватывает все, присутствует во всем, разбухает как на дрожжах, принимает чудовищные размеры, великое и ничтожное — оно как джунгли, где мы блуждаем без компаса? Скорее всего, мы обе правы. Не знаю, какие слова я должна ей сказать. А возможно, сказать их мне не под силу.

— Габриэлла, расскажите мне о себе. Может быть, потом мы с вами к чему-нибудь придем.

Она улыбается как-то странно, рот с одной стороны кривится, но улыбка довольно милая, в ней и ирония, и затаенная горечь, и бесшабашная отвага.

— О! Я… Что обо мне говорить! Я интеллектуалка.

Как хорошо, что она решилась это сказать. Да, для того чтобы сказать такое, действительно нужна смелость, я знаю это с тех самых пор, как обнаружила — и рассказываю ей, — что

Литературно-политическое сборище. Иду туда, словно кидаюсь головой вперед в холодную воду.

— Ваш круг знакомств? Вы собираетесь выступить? Знакомы ли вы с издательской работой? Наконец, что вы умеете делать?

— Я?.. Ничего.

— Ах вот как. Тогда идеологическая комиссия.

Там я встречаюсь с очень симпатичными писателями. Возможно, они так же, как я, ничего не умеют делать, но хорошо это скрывают.

— …вот мы, писатели, — говорит кто-то.

— О! Нет! Только не писатели! Скажите лучше как-нибудь по-другому, труженики пера, например.

— Почему? — (Я.)

— Надо спустить эту профессию с небес на землю.

— А я вовсе не нахожу, что мы на небесах. Писатель, интеллектуал, как правило, для людей козел отпущения. Как и все прочие интеллектуалы. Тут, по-моему, вполне уместно процитировать «Фигаро»: «Если бы генеральных директоров подбирали исходя из требований, предъявляемых к интеллектуалам (бескорыстие, принципиальность, непогрешимость), то с кандидатами было бы туго».

— И тем не менее мы все-таки в особом положении…

— В какой-то мере. Но…

— …буржуа…

Ну вот, наконец-то договорились! Там, где произнесено слово «буржуа», добавить больше нечего.

— Вам не кажется, что порой слово «буржуа» употребляют в том же смысле, в каком нацисты употребляли слово «еврей»? — сказал кто-то, опередив мои мысли.

Мне чуждо всякое проявление расизма, и стыдиться того, кто ты есть — писатель или буржуа, по-моему, не лучший путь к самосовершенствованию. Эти писатели, которых так смущает их профессия, — на мой взгляд, она ничем не хуже других, — в конце концов начинают смущать меня. Мне гораздо больше по душе маленькие собрания секций, где речь идет о том, кто будет расклеивать афиши и распространять листовки, и где никого особенно не интересует, писатель ты или нет.

— Значит, вы полностью отделяете политическую деятельность от творчества? — спрашивает меня молодой человек в очках, с красивыми бархатными глазами.

— Я отделяю?.. Ни в коем случае. Все взаимосвязано. Мои политические убеждения и моя вера неизбежно присутствуют в том, что я пишу, потому что я стремлюсь отразить мир как единое целое. Но у меня нет власти над тем, о чем я пишу, и я не могу вычислить, какую пользу это принесет для политики и для религии.

— То есть вы принимаете себя как писателя, — допытывается, окончательно погрустнев, красивый молодой человек.

— …Конечно…

У него опускаются руки.

И чем больше я прочитываю рукописей и книг, с тем большим удивлением убеждаюсь, что очень многие писатели стыдятся того, что они писатели, — бесконечные увертки, извинения, сложные маневры, лишь бы только избежать постыдного признания: я пишу книгу. Что касается меня, я рассказываю историю, рисую пейзаж, изображаю мир внутренний или внешний, я пробую сочетания красок, слов, я выговариваюсь, смотрю как бы со стороны или проникаю внутрь, стараюсь быть понятой, иногда высказываю свое мнение о том, что вижу, что рассказываю, а иногда его у меня нет, и я сама не очень хорошо понимаю, что у меня получилось, я смотрю на свое творение, как смотрят на своих детей, таких близких тебе и таких далеких: я сделала, что смогла, теперь их очередь. И очередь читателей составить о них свое мнение, сделать какие-то заключения. Я внесла свою лепту. Велика она или мала, не мне судить, и не так уж это важно. Но краснеть из-за своей работы — нет, никогда.

И потому мне нравится Габриэлла, когда, опустив свою упрямую головку, она говорит:

— Нет, я не замужем, нет, детей у меня нет, я (и она гордо выпрямляется, зная, что выставляет себя на позор), я интеллектуалка…

Но мне не нравится Габриэлла, когда она говорит:

— Я бы хотела взглянуть на вашу библиотеку.

Потому что библиотеки у меня нет. И я стыжусь этого, когда бываю — крайне редко — в гостях у других писателей и вижу, что у них на полках аккуратными рядами стоят книги, которые надо иметь дома: сочинения Стендаля, Сада, Лериса, книги из серии «Новый французский роман» издательства «Галлимар», почти новенькие, хотя видно, что их не раз снимали с полок (брали чистыми руками, раскрывали в уютном свете лампы, и они никогда не падали в полную пены ванну), а у других — Монтень, Генри Джеймс, книги, по которым «видно человека», которые внушают уважение… А у меня библиотеки нет. У меня есть только книги. Но совсем не те книги, которые я люблю: те книги я даю почитать, и мне их не возвращают.

— Но у вас все-таки есть любимые писатели?

Ну как же без любимых писателей? За пятнадцать лет можно было подготовить целый список. Но если честно, мои любимые писатели похожи на мою библиотеку, где страницы из распотрошенного Монтеня попадаются в томике стихов Милоша, какой-то детектив стоит рядом с Бальзаком, который шесть раз падал в ванну и теперь сияет новым переплетом, и роскошным Бодлером, выигранным Венсаном в лотерею. И среди них — оазисы порядка — присланные мне из издательств романы, которые я никогда перечитывать не буду. То же самое творится и в моей голове. Кроме Поля Феваля, там блуждает строчка из Вийона, песенка, которой три века или три дня, фраза из Бернаноса, словно отточенная резцом ювелира; и вот из тумана возникает гипсовый слон, внутри которого спал Гаврош, там сладостная ночь плывет под аркадами улицы Риволи, или в пустынном Биаррице зима царит среди мрачных ампирных фасадов. Или в солончаках Круазика, в Геранд де Беатрикс, корнет Кристоф Рильке разгуливает под руку со своей певучей тоской…

Но попробуй выскажи все это и услышишь: так, понимаю, сначала скандинавские влияния, потом вы открыли для себя Бальзака… В конце концов приходится соглашаться. Потому что устала, и вообще, раз уж без анекдотов… Это не «Франс-диманш», да и сама я вроде бы против оригинальности…

— Только поэзия как раз и рождается в столкновении этой самой оригинальности и истинного значения…

— Истинного звучания?

— Хорошо, пусть так, истинного звучания жизни, которое становится чем-то вроде фона, контекста. Представленный в таком контрастном свете, этот социологический, или политический, или психоаналитический контекст объясняет почти все, но, однако, не все, все, кроме сущей малости, кроме дуновения благодати и свободы, кроме игры случая, чтобы не употреблять громких слов, кроме последнего винтика в отлаженном механизме; так разве вся эта социология, политика, психология, эти «объяснения» в силу их почти что исчерпывающей верности, вместе со всем тем, что скрывается в этом «почти», не становятся тоже причастны поэзии и…

Мне казалось, что вот наконец я заговорила на ее языке, но Габриэлла поднимает руку, прося пощады.

— Я только хотела сказать, что анекдот, конечно, ерунда, но если не потеряно ощущение единства, то в анекдоте есть все, — объясняю я извиняющимся тоном.

— Я не поэт, — говорит Габриэлла со сдержанным достоинством, которое очень ей идет.

Я и сама не знаю, поэт я или нет. Я люблю рассказывать. Рассказывать без особой цели, не ставя никаких проблем, не проводя никаких идей. Но я надеюсь, что цель, мысль, идея независимо от меня все же появятся, поскольку в той истории, что я рассказываю, в тех картинах, которые меня немного опьяняют, находит свое выражение моя личность, вся целиком.

Надо признаться, самое большое удовольствие для меня — рассказывать что в голову взбредет. Разговаривая однажды со своей племянницей Терезой (тринадцать лет, личико как у египтянки, жгучее и пытливое любопытство Шерлока Холмса), я сказала ей: «…и он был мохнатый, да, мохнатый… как Оскар Брик, потомок медведя».

Откуда взялся вдруг этот Оскар? Понятия не имею. Может, мне хотелось просто поддразнить и заинтриговать Терезу, которая своими вопросами всегда загоняет меня в угол. А может, из смутного воспоминания о Мериме («Локис»), которого я решила несколько оживить именем Оскар; потом мне захотелось подпустить немножко скандинавского тумана, и из него появились сани, медведь, снег, оглядка на Милоша, волнующее имя Литвы, и вот уже в моей затуманенной голове, точно корабль, небольшой, но готовый выйти в море, всплывает мой герой — Оскар Брик.

— Брик с «к» на конце? — сурово допрашивает Тереза, впиваясь в меня своими миндалевидными глазами.

Нет, этот допрос ей не удастся.

— Брик с «к» на конце или Блек тоже с «к» на конце. А точно никто так и не смог узнать. Он был из очень старинной литовской семьи, и его бабушку похитил медведь, и даже по древним хроникам трудно установить, кто были эти Брики — люди или немного медведи. И точно так же никто не знал, были ли они Блеки, которых прозвали Бриками, или Брики, которых прозвали Блеками.

— Думаю, настоящее имя — Брик, — говорит Сюзанна, они с Терезой двойняшки, но друг на дружку совершенно не похожи.

— А я думаю, что Блек, — говорит Луиза, младшая сестра Терезы и Сюзанны, у нее личико херувима, обрамленное длинными золотистыми волосами, и бездна хитрости, скрытой за ангельской внешностью.

Франсуаза, самая младшая, сохраняет нейтралитет, это даст ей потом возможность переходить из лагеря в лагерь, смотря по обстоятельствам.

— А он был добрый или злой? — спрашивает честная Сюзанна.

— Может, и добрый, и злой одновременно, — отвечает Тереза; она начитанная девочка и давно привыкла к двойственности человеческой натуры.

— Правильно. Он был двулик. И опять-таки никто так и не узнал, добрый он был или злой. Его прозвали двуликий Оскар.

Так родился Оскар и бесконечная хроника, которая длится уже четыре года. Всякий раз, когда мы собираемся вместе, мои племянницы, мои дети и я, хроника обогащается новыми эпизодами. Иногда мы возвращаемся в прошлое и обнаруживаем доселе неизвестные нам гнусные поступки Оскара. В другой раз мы переносимся в будущее и узнаем, что Оскар стал отшельником (но не лукавит ли он?) и в стенах австрийского монастыря нашел своих потерянных детей, Хильдегарду и Ильдефонса. Все бесконечные приключения Оскара отдают чудовищно дурным вкусом. Если его происхождение — плагиат из Мериме, то детские годы проходят под знаком Гектора Мало, Рультабиля и Андерсена — в четырехлетнем возрасте он лишился своих родителей: катание на санях закончилось тем, что их прямо у него на глазах разорвали волки, он благоговейно подбирает их головы, которые потом забальзамирует, уложит в полиэтиленовые мешки и будет постоянно возить с собой. Его злые родственники отнимают у него литовский замок и титул графа, он становится чистильщиком сапог, потом попадает к одному миллиардеру — торговцу сосисками, который его усыновляет. Но пагубное увлечение Рокамболем и Фантомасом толкает его на убийство своего благодетеля, он становится главарем банды и повергает Париж в страх и ужас. Однако благие порывы в нем еще не умерли, и он влюбляется в сиротку ангельской кротости и красоты, которая запросто беседует с серафимами, — она отвечает ему взаимностью. На мгновение в нем просыпаются угрызения совести, он слышит благовест литовских колоколов и, вспомнив о древнем обычае, посвящает Мадонне дитя, которое Анжелина носит под сердцем и которому предстоит стать аббатисой Хильдегардой. Увы! Пристрастие к низкосортной литературе дарит его дурной привычкой бросать в водоем, кишащий муренами и пираньями (идея взята из «Тентена»), несимпатичных ему людей. Возмущенная Анжелина уходит от него и, чтобы заработать на жизнь, поступает на мыловаренную фабрику, очень похожую на подобные заведения, описанные у Диккенса, что позволяет мне мимоходом заклеймить социальные условия труда в XIX веке. Она все же умирает от голода, в то время как Оскар, прорезав отверстие в сцене Оперы, похищает известную певицу, ее тоже зовут Анжелиной, прямо во время спектакля, оперы «Сомнамбула», которую в случае необходимости я могу спеть от начала до конца, до последнего незабываемого хора: «Сомнамбула свершила жизни пир. Как мыльный лопнувши пузырь!» Тереза, которую время от времени посещают сомнения, спрашивает меня, когда эта опера была поставлена и на каком по счету представлении Анжелина Мармадюк была похищена. Я отвечаю уверенно:

— Похищение состоялось 4 мая 1904 года, во время генеральной репетиции.

— А что такое генеральная репетиция? — спрашивает Тереза.

Я объясняю. Отступления меня никогда не страшили.

Остановиться, раз уж я начала, мне очень трудно, но у кого хватит терпения выслушать до конца эту эпопею, конца которой нет? А мое терпение неистощимо. Этим летом, когда сломался телевизор, перед семью внимательными личиками я вдохновенно продолжала моего Оскара, его таинственные, преступные, комические и душераздирающие приключения. У меня не было ни плана, ни цели, меня направляли лишь вопросы, замечания, трепет этой аудитории. Я заставляла смеяться и даже плакать. Я чувствовала, что прекрасно справляюсь со своей задачей.

Я сказала Жаку:

— Когда-нибудь, когда я стану старушкой, когда у меня будет больше опыта, когда я наберусь храбрости — я попробую написать огромный роман в тысячу страниц с тысячей персонажей, которые будут делать все что захотят.

— А почему тебе не написать его сейчас? — спросил он.

— Пока побаиваюсь.

— Не смеешь?

— Не смею.

Как писатель я размышляю над своей профессией. Как читатель я оказываюсь по другую сторону баррикад. И чувствую себя там неуютно.

Я уже упоминала о некой пожилой даме, которая преследовала меня по ночам телефонными звонками, нарушая мой первый сон, и попрекала тем, что я отвергла «гениальное произведение» ее сына. А вот уже несколько недель меня преследует старик антиквар: он жаждет представить на мой суд «многообещающее творение» своей «молодой протеже» Доминики. Классический вариант. Я отвечаю уклончиво. Пусть она пришлет мне рукопись, я прочту. Нет, она хочет, вернее, они хотят встретиться со мной. И хотя я не так уж и знаменита, но как видно, для некоторых людей это не имеет большого значения, они все равно желают увидеть меня воочию, просто так, ради интереса, точно я музейный экспонат. Помню, как однажды в «Призюник» меня остановила довольно невзрачная на вид женщина:

— Вы ведь Франсуаза Малле-Жорис?

— Да, мадам.

— А-а! — И не прибавив больше ни слова, она беззастенчиво и бесцеремонно уставилась на меня и разглядывала, не торопясь, со знанием дела, с головы (в тот день, как назло, сильно взлохмаченной) до ног. Тогда меня это просто взбесило. Навязчивый антиквар со своей «молодой протеже» выбрали к тому же очень неудачный момент. Работы невпроворот, вслед за Полиной Альберта заболела «коклюшем в ослабленной форме», столь утомительным для родителей; моя книга не подвигалась, зато росла гора рукописей и счетов у моей кровати. Телефон звонил беспрестанно (каждый второй звонок — антиквар, которому я отвечала тоненьким голоском, что мамы дома нет). А потом он атаковал меня пневматической почтой, с каждым письмом становясь все настойчивее и трагичнее. Он умолял меня, заклинал: только час! Всего один час! Для него это вопрос первостепенной важности. Подчеркнуто красным, два раза. Он прислал мне гортензии.

Мне стало стыдно. Обычно я не так уж недоступна. И охотно принимаю авторов. Седовласый русский старец неоднократно излагал мне свои религиозные воззрения, вдохновленные учением Каодай. Армянский философ прочел мне бесконечный полемический трактат, который я объявила значительным, ни слова в нем не поняв. Друзья Даниэля считают своим долгом показывать мне свои первые опыты, и коль скоро общеизвестно, что во Франции все начинается с литературы, я не могу отказать себе в удовольствии прочесть их. Из чистого любопытства я порой отвечаю на письма, авторы которых пишут мне на листках из тетради в клеточку, что имеют сообщить нечто очень важное. Один юный марксист многому научил меня: мы неоднократно обменивались письмами на философские темы. Девушка из Ардеша спрашивала у меня рецепты приворотного зелья — она была безнадежно влюблена. Деревенские священники писали мне прелестные письма об известных с древности целебных свойствах растений и об альпинизме. Миссионеры просили прислать книги. Один сумасшедший, который считал, что его преследует комиссар полиции, взывал о помощи.

Мы с веселым недоумением переглядывались с Изабеллой — приятельницей, которая иногда помогает мне как секретарша.

— Отвечаем?

Изабелла — сама доброта, она преисполнена кроткой жалости:

— Это займет у нас так мало времени…

Мы отвечали. Порой из-за столь разношерстной корреспонденции я начинала чувствовать себя не писателем, а заправской пифией. А может, на склоне лет мне вообще удастся сменить профессию? Не знак ли это? Как-то раз ко мне явилась дама. Само собой разумеется, дело ее было «первостепенной важности». И изложить его она могла только с глазу на глаз.

— Вы должны мне помочь.

— С радостью, если только смогу…

— Так вот. Все это выглядит довольно глупо, но… видите ли, мне очень скучно.

— А-а!

Это все, что я смогла ответить. И не без раздражения. Я что, театральное агентство или цирк? Дама как дама, лет тридцати пяти, одета элегантно, сочла своим долгом объяснить мне, что скучает она (а иначе, само собой разумеется, она никогда бы не решилась меня побеспокоить) не в обычном смысле этого слова. Так скучали разве что в XVII столетии. До сих пор ничто, абсолютно ничто не могло ее избавить от этой скуки. И вот, попав случайно на одну из моих лекций, которую я читала в благотворительных целях, она вбила себе в голову, что одна только я и могу ей помочь. Она ждала окончательного приговора из моих уст. И впрямь пифия.

— …Я подумала, у нее ведь четверо детей, они, наверно, так ей надоедают…

— Да нет же, нет.

— И потом, вы сказали, что читаете много рукописей, вот уж, наверно, тощища…

— Да нет же, нет.

— …Значит, вам известен какой-то способ, секрет…

А почему не колдовской напиток? Ну что ж, всякий труд почетен. Я расспросила даму. Этот парадоксальный случай даже увлек меня. В деньгах она не нуждалась, муж ее «устраивал», дети «в добром здравии», и сама она была человеком «вполне культурным»… Ей хотелось бы найти себе какое-то занятие, но только чтобы никакой религии и политики. Искусство ее не привлекает. К благотворительности она испытывает отвращение: дети ее утомляют, подростки пугают, старики ей противны. Никакой специальности у нее нет, да и склонности к какой-нибудь профессии тоже. Деньги зарабатывать не нужно. Признаюсь, столь полное отсутствие интересов заинтриговало меня. Пагубных пристрастий у нее тоже не было. Мы встретились с ней несколько раз, а потом она, как видно, во мне разочаровалась.

— Хоть время как-то убила, и на том спасибо, — мрачно сказала она на прощание.

Но пока она «убивала» свое время (на эти пустые, бесплодные встречи, раскрывая передо мной мрачную пропасть небытия, в которой она томилась, но томилась почти без боли, без страдания, и этим «почти» была жива ее душа, как бесцветная водная гладь оживает, тронутая рябью), я свое просто-напросто теряла, хотя в какую-то минуту действительно почувствовала к ней интерес как к редкому экземпляру, как к какому-нибудь невыразительному минералу, тусклому и мертвому, но о котором известно, что он один из миллиона такой тусклый и мертвый.

Так почему тогда не старый антиквар? Почему мы вдруг прячемся от мира, от людей и начинаем противиться их постоянному вторжению к нам, перестаем быть щедрыми, терпеливыми и хотим принадлежать только себе? А может, меня просто раздражали его вульгарный почерк, претенциозная бумага, выспренний стиль? Или не понравилось, как он взялся за дело: завалил меня цветами и восклицательными знаками? Я упорствовала. Он упорствовал. Я неожиданно сдалась. Честно говоря, я бы потеряла много меньше времени, если бы не уклонялась от этой встречи, а согласилась на нее в первый же день. Не говоря уж о том, что мне стоило немалых усилий менять свой голос по телефону, подделываясь то под простоватую испанку, то под двенадцатилетнего ребенка, то под ревностную секретаршу, то, за неимением лучшего, под подростка с хриплым голосом: «Я приятель Дана. Понятия не имею, где они». Но я защищала принцип. Я им не психиатр. («Ей это принесет такую пользу», — писал мой враг.) И у меня не филиал биржи труда. Профориентация — это не мой профиль. («Она не уверена в своем призвании и хотела посоветоваться с вами, прежде чем вступить на путь, которого… на путь, который…») И не Эйфелева башня. («Увидеть вас — для нас это такое счастье, по телевизору совсем не то».) А потом при очередном натиске, напуганная тем, что мой антиквар распаляется все больше и больше, того гляди обольет себя бензином у моих дверей (дети уже не раз его там видели), я отказалась от своих принципов. Значит, у меня просто был заскок. И только совсем без принципов я чувствую себя до конца самой собой. Я согласилась на свидание.

— Я был совершенно уверен, что ты с ними встретишься, — говорит Жак многозначительно.

— Это почему?

— О!.. Отказывать в чем-нибудь — это на тебя не похоже, — отвечает он, орудуя кистью.

Может быть, это на меня и не похоже, но беда в том, что мы очень редко бываем похожи на самих себя.

Я иду на встречу с таким чувством, словно к моему горлу приставили нож. Иду в тоске, предвкушая свидание с людьми, которые наверняка будут утомительны и банальны, придется делать вид, что слушаешь, понимаешь, ты их неизбежно разочаруешь, и эти «почитатели», которые к тому времени станут тебе почти симпатичны, в конце концов на тебя же еще и разозлятся.

На первый взгляд антиквар выглядит еще хуже, чем я предполагала. Лет семидесяти, никак не меньше, он, как и все те, кто сделал себе косметическую подтяжку, смахивает на младенца монголоидного типа. Но он ее сделал, как видно, давно. Его сухая и чересчур тонкая кожа немного морщинится на лбу и собирается в мешочки под глазами… «Надо его снова подновить», — сказала бы Полина. Перстень с печаткой на левой руке, галстук в горошек, он непрестанно улыбается, обнажая зубы и откидывая назад голову, точно политический деятель, который вынужден, как автомат, излучать приветливость и жизнелюбие. На самом деле в нем как бы уживаются сразу два человека, они-то и спорят за место на авансцене, чередуясь самым удивительным образом: жеманная старая дева из хорошей семьи, которая жаждет интересных знакомств и втайне, конечно же, пишет стихи, и продажный политикан-ловкач, которого «не проведешь» и который верит, что все на свете покупается. Два этих персонажа сменяют друг друга с такой быстротой, что начинает кружиться голова.

— Я так мечтал с вами встретиться! У нас столько общего! Родные души! Но мне кажется, мы уже встречались с вами у… на коктейле в честь… — (Тут переход от старой девы к политикану выражается в улыбке, которая из кокетливой становится жизнерадостной, и в голосе, который спускается на несколько октав.) — Да, да! Да, да! Такие старые парижане, как мы с вами, должны были познакомиться, впрочем, мы знакомы. Я говорил Доминике: предоставь это дело мне, ты хочешь с ней встретиться — ты с ней встретишься! Я ее знаю, она так мила! Она любит молодых, и книгу твою полюбит. Я вас как-то потерял из виду с тех пор, как вы переехали из вашей маленькой квартирки возле… возле…

— Пантеона, — говорю я машинально.

— Да, да, возле Пантеона. — (Голос становится выше, улыбка переходит в оскал.) — Прелестный район! Молодежь, богема, кстати, я ведь сам, я, кажется, говорил вам об этом, тоже пописываю. Нет, нет, я не писатель, это слишком громко сказано, веду в «Ле куррье норман», в «Ла газетт де Бирн-Личтли», это швейцарская газета, отдел литературной критики, стараюсь осветить, стараюсь показать… стишками тоже грешу, а в основном интервью, работаю под Сент-Бёва — ха-ха! Только очень-очень провинциального, все это просто рукоделие, для посвященных, для маленького кружка Вердюренов. Ха-ха-ха!

И снова ему удается с виртуозностью примадонны преобразовать свой смех из жеманного в вульгарный и спустить его на октаву ниже посредством ряда нюансов: милая ирония по поводу собственной эрудиции (сопрано), намек на взаимопонимание (средний регистр), уверенность: мы с ним поладим, уж он сумеет об этом позаботиться (баритон, бас) — «кстати, могу вам сообщить, что вас там (в Бирн-Личтли?) читают и очень ценят. Сейчас я как раз готовлю две статьи о вас, где уничтожаю, в буквальном смысле слова уничтожаю других писательниц. Для меня вы — мужчина, настоящий мужчина!» (Снова взлет к сопрано.)

Я помню, с чем пожаловал ко мне этот господин, и подобное заявление меня настораживает. Я уже начинаю подумывать, не ослышалась ли я и не идет ли речь о протеже мужского рода.

— И я говорю об этом! Пишу об этом! Я один из ваших самых рьяных почитателей. В моей следующей статье о вас — целая страница — шесть колонок, я защищаю вас, полемизируя с теми, кто ставит Франсуазу Саган выше как стилиста, хотя все согласны, что ей не хватает вашего воображения. Ах, я их разделал в пух и прах, вы увидите!

— Очень мило с вашей стороны, — говорю я на одном дыхании, потрясенная тем, что оказываюсь в долгу у человека, у которого никогда ничего не просила.

— Будьте спокойны, — продолжает политикан, — у вас есть свои приверженцы, к которым я причисляю и себя. Маленькая фаланга преданных друзей может иногда поддержать писателя лучше, чем…

В ту самую минуту, когда я уже готова сказать этому «преданному другу» какую-нибудь грубость, мой взгляд случайно падает на его ботинки (изношенные, но старательно начищенные до блеска), а потом скользит по темно-синим брюкам — они блестят на складке, которую, должно быть, он заглаживает сам. Кокетливо зауженный пиджак и галстук в виде шнурка от ботинок предстают передо мной уже в другом свете. Как видно, на антиквариате сейчас не очень-то разживешься. Я даю себе слово есть поменьше. И вот наконец к нам присоединяется Доминика. Я представляла ее себе совершенно другой. Хрупкая девушка, бледная, с огромными глазами-незабудками, которые напоминают мне Лиллиан Гиш из «Сломанной лилии». Но когда эта лилия открывает рот, оттуда внезапно вырывается сочный голос парижского таксиста. И в самом деле две шкатулки с сюрпризом.

— Ну и как вы тут? Свиделись? — изрыгает Лилиан Гиш.

— Ну конечно, мы восстановили те связи, которые… те связи, которых… — жеманится антиквар, чья утонченность по контрасту заметна еще больше, — сними свою шляпку, дорогая, и дай нам еще несколько минуток, я тут расспрашивал нашего друга, мне нужно кое-что уточнить для «Ла газетт де Бирн-Личтли»…

— Это меня не касается. — Наша крошка явно взволнована, теребит свои букли кончиками пальцев. — Я ведь не литератор, котик мой, что бы ты там ни говорил…

Мне уже порядком надоели и Бирн-Личтли, и вся эта жалкая комедия. «Что вы думаете о положении женщин в настоящее время?», или: «Существует ли сейчас духовность?», или: «Нравятся ли вам романы Франсуазы Саган (или Симоны де Бовуар)?» и бог знает что еще о воспитании детей или о мессе на французском, о «новом романе» или о политической ангажированности, — все это давным-давно перестало меня забавлять. И даже раздражать. Я чувствую, что устала, отчаянно и бесконечно устала от этих вопросов, которые никому не нужны и никого не интересуют (даже моих почитателей из Бирн-Личтли) и на которые у меня вымогают ответ, любой, чтобы было что записать на пленку или тиснуть в газету, занять три минуты или три полосы в потоке шума или бумаги, который все равно будет низвергаться, раз столько людей этим кормится… Я отвечаю, отвечаю. Отвечаю даже серьезно, взвешивая слова, отвечаю кому-то, кого здесь нет, но кто понял бы меня, потому что он, слава богу, не такой зануда, чтобы принимать эти вещи всерьез.

И глаза Доминики, глаза несказанной и неправдоподобной голубизны, в поисках сравнений приходится извлекать из памяти забытые слова: барвинок, незабудка, водосбор, — останавливаются на неестественном, жеманном, жалком старике с восхищением и дочерней нежностью.

— Ну ты даешь, котик!

И тут сквозь лоснящийся пиджак, вульгарную речь, сквозь всю эту третьесортную комедию вдруг прорывается истина: эти люди любят друг друга, опираются друг на друга, необходимы друг другу.

А они, словно почувствовав эту искорку симпатии, вспыхнувшую во мне, рассказывают мне свою историю, банальную, трогательную, как старинный роман-фельетон. Она — дочь его консьержки. Отец-пьяница уходит из семьи. Она бросает учебу, поступает работать в парикмахерскую, заботится о матери-калеке, которая в конце концов умирает. Она остается одна на белом свете, и тут «старый друг» берет ее под свое крылышко, «руководит ее чтением» и наконец-то обретает семейный очаг, счастье, которое — увы! — до тех пор было ему неведомо, и утешение во всех своих невзгодах. Да-да, ведь из-за той «прискорбной истории с подделками» ему пришлось продать свой элегантный магазин в Пале-Рояле, и только после двух лет «испытаний» (эвфемизм, который я, кажется, понимаю) он вновь открыл теперь уже совсем скромную лавочку на улице Фобур-Пуассоньер. Но у него сохранились связи, старые друзья, для него это как бальзам.

— Да, — прерывает крошка, — как здорово, что вы согласились с ним встретиться. Он очень боялся, все твердил: «Теперь, когда она стала такой знаменитой, она может меня и не вспомнить…»

Меня захлестывает волна веселья; как только мне поведали о «прискорбной истории с подделками», моя симпатия усилилась. У меня явная слабость к мошенникам.

— И напрасно боялись! — говорю я, с удовольствием включаясь в игру. — Помните, как вы приходили к нам на Руайе-Коллар, Даниэль был тогда совсем маленький и всегда забирался к вам на колени.

Он кидает на меня жалобный, заговорщический, грустно-ироничный взгляд — подлинный шедевр. Я больше не жалею о потраченном времени. Раз уж я смогла доставить им обоим немножко удовольствия… Ему ведь так хотелось блеснуть, а она так чувствительна к той единственной роскоши, которую он может ей предложить, — знакомство с кем-то, чье имя появлялось в газете или лицо — в телевизоре.

Ее книга… Сборник стихов, к которым «старый друг», должно быть, приложил руку. Этот пресный высокопарный текст больше подходит к ее глазам, чем к тому, что она может изречь. Само собой разумеется, издать это невозможно.

Он:

— У меня есть кое-какие сбережения, уцелевшие после катастрофы. Как вы считаете, на средства автора?..

— Видите ли, на средства автора… Ну, в общем, я посмотрю, попробую…

Крошка загорается радостью и очень хорошеет. Ее напечатают! Благодаря ему! Они смотрят друг на друга, пожимают друг другу руки…

— Я был совершенно уверен… Я знаю, чего стоит Доминика… Ах! Она не из тех девушек… Бриллиант чистой воды, весенняя свежесть… Это будет так заметно на фоне современной литературы, цена которой…

Как нам необходимо верить в чистоту! Никакой иронии не чувствуется в этом голосе, который, сорвавшись от глупого волнения, становится вдруг просто старческим. И все же, могу поклясться, этот разодетый старик как раз из тех, кто по вечерам с притворным смирением слоняется возле издательств в Сен-Жермен-де-Пре…

— Я сделаю все, что смогу. Все, что смогу.

Ничего особенного мне делать не придется. Что можно сделать с этими перепевами Ламартина, которые могли бы (и меня заразило обилие сослагательного наклонения, она им так гордится, эта парикмахерша), которые могли бы принадлежать моей бабушке? Я сделаю кое-как поправки, постараюсь не допустить, чтобы они потратили слишком много денег… Только это я и смогу…

Возвращаясь после этого свидания, я упрекала себя в черствости. Почему я так долго упрямилась? Что во мне такого драгоценного, почему я должна беречь себя, как дефицитный товар, только для избранных, достойных? И на каком основании Котик со своей Антигоною не достойны встретиться со мной? Видно, во мне в который раз заговорила домохозяйка. Нечего беречь свое время, надо растрачивать себя. Если все это на вес золота, тем лучше для других. А если просто песок, тем лучше для меня, тогда я почти задаром создам себе иллюзию душевной широты.

Впрочем, история Котика — грустная история. Парикмахерша в туберкулезном санатории. Котик из-за очередной «прискорбной истории» с купленным в кредит и проданным за наличные телевизором вновь претерпевает «испытание» сроком на восемь месяцев. Маленькая книжечка стихов, вышедшая в издательстве «Скорпион», лежит передо мной. Кто-то говорит мне:

— Не понимаю, зачем ты хранишь такие глупости.

— В память об одном старинном друге.

Доминика. О! Котик — он всему меня научил, грамотно писать, политике… Мы ведь реалисты, верно, Котик?

Котик. Ты хочешь сказать «роялисты»?

Я. Четыре года назад я была в ужасной депрессии…

Друг-писатель. И что тебя поставило на ноги?

Я. Мне очень помогла «Книга счастья» Марсель Оклер.

Друг. О! Не произноси этого вслух, несчастная, ни в коем случае!

Он только что не оглядывается по сторонам в страхе, что где-нибудь рядом притаился литературный шпион и подслушал мое признание.

Друг. Ты что, не понимаешь, на тебя же сразу навесят ярлык. Писатель не имеет права говорить, что в голову придет.

Я. Очень жаль.

Мы сделали телепередачу о Жаклин. Тридцать лет, шестеро детей. Живет в довольно «симпатичном» стандартном доме посреди не столь симпатичного пустыря. Как она выкручивается? Передача для женщин. Вести ее должна тоже женщина — я. Я задаю вопросы. Мягко, с уважением. Жаклин этого заслуживает: такая хрупкая и храбрая, даже веселая, тянет, выкручивается, — все это слишком скромно для определения той гигантской работы, которую ей приходится выполнять в своей трехкомнатной квартире, где полы натерты до блеска, где все сверкает чистотой: и линолеум, и раковины, и дети.

По-моему, у нас получилась хорошая передача. Мы все (оператор, постановщик, осветитель, режиссер) были с Жаклин очень любезны. И она, в общем-то, радовалась нашему приходу, все-таки разнообразие. Дети нас сразу полюбили, мы принесли им конфет, а старшей дочери словарь, о котором она давно мечтала. И хотя мы заняли всю их маленькую квартирку своей аппаратурой, они не роптали: Жаклин, не переставая скоблить, мыть, натирать, гладить, отвечала нам спокойно, раскованно, довольная, хотя и не слишком, что ее снимают. Естественная. Простая. У каждого свое ремесло.

Когда эту передачу показали по телевизору, Жаклин некоторое время получала письма с выражением симпатии, подарки для детей, какие-то пустячки, они доставляли ей удовольствие, и она принимала их все с той же простотой и естественностью.

Клод, постановщик, считал, что она должна была отказаться, возмутиться. А почему? Нет, она не рассердилась, у нее времени на это не было, она вся поглощена своим делом: чистота, безупречный порядок — вот ее творчество, ее гордость, — и больше ничего.

Мы переезжаем, у Полины — трагедия, она не хочет расставаться со своим маленьким приятелем Пьером, который живет в нашем дворе.

Полина (в отчаянии заламывает руки). Пьер! Мой Пьер! Мой любимый, драгоценный, маленький Пьер! Я этого не переживу!

Я лежу на кровати и читаю, вернее, пытаюсь читать рукопись.

Я. Полина, это смешно.

Полина. Я люблю его. Если я его покину, мы умрем оба!

Я. Откуда у тебя такие нелепые идеи?

Полина (совершенно успокоившись). Это все телевизор. Для детей он очень вреден.

Я вышла из издательства «Грассе» и на остановке «Севр-Бабийон» жду автобус, читая газету «Спиру», которую каждый вторник покупаю для детей. Ко мне подходит пожилая женщина:

— Деточка! Что вы читаете? Когда столько хороших книг!

В новой квартире Полина станет аккуратной, Альберта сможет спокойно играть свои гаммы. В новой квартире у Долорес будет наконец достаточно стенных шкафов, и она нам обещает, что сумеет «навести порядок». Животных мы будем воспитывать, а некоторых вообще отдадим. Все вещи мы подвергнем тщательному отбору. Я отвечу на залежавшиеся письма и больше не буду терять рукописи. У Даниэля будет отдельная комната, где он сможет спокойно, не мешая нам, принимать своих друзей. Венсану мы купим новый письменный стол, и он станет сажать меньше клякс на одежду и тетради. К нам в гости будут приходить нормальные люди. Которые не станут селиться у нас навеки или играть на каком-нибудь инструменте. У нас будут две ванные комнаты.

— Наконец-то у меня будет свой угол, и у вас тоже, — ласково говорит мне Долорес. — Будем жить как люди.

В ожидании этого она покупает в кредит телевизор и сиреневый бархатный халат.

— Заведу себе только серьезных друзей и у себя принимать их не буду.

В новой квартире Жаку больше не придется рисовать по ночам, в пижаме, у изножья кровати, при свете уличного фонаря. Я куплю новую хорошую посуду и сохраню ее целой и невредимой. На окна мы повесим занавески, возле умывальников — вешалки для полотенец, и я наведу порядок среди книг. Я приглашу к нам разных «полезных знакомых», которых как-то не решалась звать на наши бурные трапезы, когда мы жили у Пантеона. У нас будет целая куча корзин для белья, и мы перестанем по рассеянности надевать испачканные краской брюки или неподшитые юбки. Мы…

— А ты не обратила внимания, — замечает как-то Жак, когда я размечталась об этом вслух, — мы ведь уже давно живем в новой квартире.

Ну что ж, пока мы еще можем говорить не очень близким знакомым: «Извините, мы только что переехали». Мы говорим это уже два года. Думаю, полгода еще протянем. Потом станет сложнее.

Долорес хватает шумовку, она почти потеряла свою изогнутую форму, с которой появилась на свет, дабы выполнять свое предназначение — снимать с супа пену; в маленьком ящике, в котором держит ее Долорес, она оказалась совершенно сплющенной. Долорес хлопает по шумовке — раз! — шумовка принимает нужную форму. Долорес снимает пену. Снова хлопает по шумовке — два! — и распрямляет ее, чтобы убрать обратно в ящик. Через дюжину таких «раз-два!» шумовка ломается. Приходится покупать новую.

— С ума сойти, до чего же они хлипкие, — жалуется Долорес. — Правда, если бы они были покрепче, я не смогла бы засунуть их в ящик.

Почему бы Даниэлю не одолжить или даже не подарить свои свитера, брюки, пластинки, книги каким-нибудь малознакомым друзьям друзей, которым они именно сейчас зачем-то понадобились? Почему бы Даниэлю не лечь на пол, на ковер, уступив свою кровать товарищу, попавшему «в беду»? Почему бы комнате Даниэля не послужить еще и ночлежкой, салоном, столовой, дискотекой для прохожих разных возрастов и цветов кожи? Почему бы ему не открыть холодильник перед тем, кто оказался у него в полночь и проголодался? «Алкал Я, и вы дали Мне есть, был наг, и вы одели Меня».

— У них так принято, — объясняет мне одна дама, у которой сын — ровесник Даниэля. — И все-таки не очень приятно, когда покупаешь сыну свитер из верблюжьей шерсти, а через два дня на нем уже линялая американская телогрейка!

Но «душа не больше ли пищи, и тело одежды»? И разве свитер из верблюжьей шерсти — самое лучшее, что мы можем дать нашим детям? Порой от всего этого у меня голова идет кругом. Может, это мы нарушаем заповеди? Может, мы зря волнуемся за Даниэля и ему подобных и нам самим впору брать с них пример? «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут, но говорю вам, что и Соломон во всей своей славе не одевался так, как всякая из них».

Как-то днем, поджидая приятеля в маленьком кафе на улице Бюси, я размышляю обо всем этом. В кафе сидит компания молодых людей, многие из них босые, другие увешаны стеклянными бусами, на них линялые джинсы, рубашки в цветочек и экзотические туники. Не стесняясь в выражениях, эти молодые люди обсуждают священника из церкви Сен-Северен, которого они видели в ресторане, когда тот «набивал себе брюхо».

— Ты что думаешь, Иисус ел мясо? Во-первых, он бывал в Индии, это факт. Он был гуру или что-то в этом роде. Священник не имеет права так жрать при всем честном народе.

— Он не должен подавлять свои инстинкты, — назидательно говорит девочка, которой, наверно, лет четырнадцать, она красива, точно нарисованный цветок.

— Надо снова установить пост, как раньше, как мусульмане, да, да, сорок дней…

— Да ты и так все время постишься…

— Конечно, не обжираюсь.

— Зато пьешь.

— Это разные вещи, я пью, чтобы попасть в другое измерение, и курю для этого.

— Если бы Иисус жил сейчас, стал бы он принимать ЛСД? — спрашивает восточная жрица с серебряным пятнышком между подведенными глазами.

— Конечно!

— Никогда!

Сцепляются двое бородатых.

— Ему это было совершенно ни к чему. Слово…

— Но когда он говорит о полевых лилиях, он имеет в виду…

Вот они снова, мои полевые лилии. Приходится признать, что их подают под самыми разными соусами. Сейчас начнутся сплошные общие места: Иисус был гуру, битником, у него и в мыслях не было зарабатывать себе на жизнь, апостолы — все сплошь его приятели, и Рамакришна сказал… Чего только тут не намешано: пижонство и невежество, самомнение и искренняя увлеченность, социальный протест и лень. Сын парикмахера мечтает о буддийском монастыре, сын промышленника — о перманентной революции. По крайней мере, в эту минуту они рядом. А может, это одна из наиболее «стоящих» минут их жизни? Кто знает? Конечно же, их мечта — уехать всем вместе в Индию, создать там братскую общину, — скорее всего так и останется мечтой, к тому же она зиждется на приятной уверенности, что в любое время дня и ночи двери родительского дома для них всегда открыты. Но кто знает, какой силой обладают мечты наших детей? И может, кто-то из них и в самом деле уедет, бросив учебу или отцовскую лавку… И вернется, скорей всего, разочарованным, или больным, или с экзотической супругой на руках (я видела и такое), чье очарование улетучится быстрее, чем аромат из открытой коробки с пряностями. А потом он превратится в местную достопримечательность и будет развлекать публику своими воспоминаниями: немножко йог, немножко шаман, отныне его место среди отверженной богемы — от безработных художников до всякого рода целителей, среди всех тех, кого называют «неудачниками».

Меня всегда удивляло, что слово «неудачник» несет в себе оттенок презрения. Непризнанный художник, писатель, не нашедший читателей, дирижер без оркестра, изобретатель без диплома, мистик без церкви — «неудачники», все они притязали на многое. Кто назовет «неудачником» разбогатевшего коммерсанта? Или богатого бездельника, или безликого чиновника? Однако кто знает, чего бы они могли достичь в науке, в искусстве, в любви? И все-таки неудачник — это тот, кто пытался найти себе место в обществе и не сумел. В этом обществе, которое считает себя культурным, духовным, христианским, внутреннее богатство, личная отвага в расчет не берутся. И что тут удивительного, если сари, гуру, йога так притягательны для пылкой, но утратившей надежду молодежи? Иисус — неудачник в качестве Царя Иудейского. Вот если бы он захватил власть и пожил подольше, тогда бы жизнь его удалась. Тогда и римляне отнеслись бы к нему с уважением. На самом деле, когда мы объявляем себя «римскими католиками», мы гораздо больше римляне, чем католики. Бодлер — неудачник с претензиями, Ван Гог и святой Бенуа Лабр — неудачники из породы клошаров. Эдисон и Дени Папен, Бернар Палисси и ваш сосед, которому так и не удалось услышать исполненной свою симфонию или увидеть напечатанной свою рукопись, — все те же неудачники, во всяком случае при теперешнем «положении дел». Всех их меряют одной меркой, судят одним судом — счет в банке, фотография в «Пари-матч» или благоволение Людовика XIV. Фенелон, который был крупным писателем, политическим и религиозным деятелем, ревностным пастырем, верным другом, любил детей, сады, справедливость и Бога, для большинства критиков остается неудачником. Почему? Потому, что Людовик XIV в припадке самодурства лишил его своих милостей. Он пекся о церкви, о ее процветании? Ну и что! Тесный круг друзей, сомкнувшийся вокруг него, стал настоящим храмом веры и любви, и их письма еще и сегодня волнуют нас? Ну и что! Его прекрасные, проникнутые верой книги достойны пера Шатобриана, а политические трактаты обошли всю Европу? Ну и что! — говорю я вам. Ведь он не участвовал в королевских лотереях, которые с таким блеском проводил Боссюэ. Он не был зван в пустой, скучный Марли, где Король-Солнце согревал свою старость на чахлом огне старческого садизма. Он не сумел взять верх над Боссюэ, не смог противостоять влиянию Людовика XIV в Риме, ему пришлось довольствоваться лишь уважением достойнейших из достойных, но что это в сравнении с Марли? Сразу становится понятно, что имеют в виду его критики. И заметьте, что речь ведь идет о священнике, и к нему — это общепризнано — неприменимо понятие «успех» в его традиционном значении. И это «христианская цивилизация»? Так неужели бы вы сами не мечтали уехать в Индию, если бы вам было двадцать, а впереди только треск арифмометров?

А значит, да здравствуют сари, они такие яркие, красивые и стоят недорого; да здравствуют друзья, которые обмениваются друг с другом безумными идеями и свитерами. И если уж Иисус был гуру и битником, то надо сказать, что прежде всего он был неудачником.

— И все же, — говорит X., — попади вы сами в число неудачников, вы бы по-другому заговорили. Вы-то сумели выплыть на своем корабле.

— Но это вовсе не означает, что я люблю воду.

Я читаю в переписке Тейяра де Шардена:

Нет ничего ничтожного, ничего презренного… Вот что я хотела бы сказать Габриэлле Ленуар. Но я опоздала, я вспомнила эту цитату слишком поздно.

На улице Сент-Андре-дез-Ар, прислонившись к стене дома, одетая по-домашнему, я жду Жака, который зашел в винную лавочку сдать бутылки. Ко мне подходит высокий молодой человек в довольно растерзанном виде.

— У вас не будет ста франков?

Я в игривом настроении:

— Как раз хотела попросить их у вас.

Он:

— Да? Возьмите.

И он кладет мне на ладонь маленькую монетку, которую я, совершенно растерявшись, принимаю.

Я долго хранила эту монетку, пока кто-то из детей не стащил ее у меня и не обратил в леденцы. Я разглядывала ее в задумчивости. Я не так наивна и восторженна, чтобы прозревать за этим даром некие возвышенные добродетели. Это не «лепта вдовицы», о которой говорится в Евангелии, — священная милостыня, поданная бедняком нищему. В этом жесте нет ни жертвы, ни самоотречения; это всего лишь милая шутка, внутренняя раскованность, презрение к благам мира сего, без особого, впрочем, риска. Но за неимением высоких добродетелей стоит ли относиться свысока к этим приятным достоинствам? Порой они — лишь первая ступень. И даже если они просто немножко украшают жизнь, это уже немало.

В прошлое воскресенье мадам Жозетт принимала гостя. Старого приятеля, который живет в пригороде.

— У него там очень миленький особнячок, я видела фотографию: на краю лужка — амбар, совсем по-деревенски. С некоторых пор стало шумновато, но это только ему на пользу.

— Шумновато из-за машин, мадам Жозетт?

— Да нет, что вы. Просто в мае прошлого года он приютил у себя несколько молодых людей, у них были неприятности с полицией из-за каких-то листовок, они то ли битники, то ли хиппи, точно не скажу — (мадам Жозетт всегда очень скрупулезна по части исторических реалий), — вот они и прижились у него. Сейчас живут то трое, то четверо. Ему с ними веселее. Я просила его прислать мне кого-нибудь из них.

— Хиппи?..

— Или битника, мне все равно. Мне будет интересно узнать точку зрения этих молодых людей на современные события. Я считаю, что ни радио, ни телевидение, ни «Монд» не дают им высказаться до конца.

Я с некоторым удивлением пытаюсь представить себе хиппи в малюсенькой столовой мадам Жозетт, под оранжевым абажуром, у бретонского сундука.

— Так что же, он придет, мадам Жозетт?

— Конечно. В воскресенье. Я приготовлю ему свои коронные креветки в сухарях и шоколадный торт. Как вы думаете, это подойдет? Что они вообще едят, эти хиппи? Может быть, они вегетарианцы?

— Наверное, среди них попадаются всякие.

— Мне бы не хотелось его шокировать.

Мадам Жозетт готовится к приходу «своего» хиппи, как к визиту посла. Она приготовила «свои» креветки в сухарях и список вопросов. Что для них означает лозунг «Живите мечтой!»? Почему они скандируют: «Выбирать — предавать»? Что он вообще думает о системе выборов, и тому подобное.

— Знаете, мадам Жозетт, этот юноша может вообще быть не в курсе всего этого! Он же не министр!

— А вы полагаете, что министры в курсе всего, да? — возражает она, затыкая мне рот.

Я не без опаски ожидала их встречи. Придет ли вообще этот хиппи? Не найдем ли мы потом мадам Жозетт с перерезанной глоткой? Или им обоим будет очень неловко друг с другом? Похоже, мои опасения не оправдались. Хиппи зовут Марком. Он американец, но бежал из Америки, чтобы не воевать во Вьетнаме. У него длинная борода и длинные волосы.

— Очень, очень интересный молодой человек, — говорит мадам Жозетт искренне. — Охотно ответил на все мои вопросы. Кстати, он привел с собой друга, и могу вам похвастаться — мои креветки прошли на «ура».

— Наверно, вам не понравилось, что он привел с собой еще и друга?

— Вовсе нет. После ужина они спели мне несколько очень интересных песен о мае, на социальные темы. Вообще-то эти молодые — люди серьезные.

К великому моему удивлению, «хиппи» продолжают иногда по воскресеньям навещать мадам Жозетт. Почему они приходят — из-за креветок? Возможно. Только это слишком уж примитивно. А дело, наверное, в том, что этим молодым людям нужно, чтобы их не только приютили и накормили, но еще и выслушали. Найдутся ли родители, которые будут с таким вниманием, «на равных» слушать своих детей, как мадам Жозетт? Честь и хвала ей за это.

— Я получаю информацию, вот и все, — объясняет она с достоинством. — Взглядов их не разделяю, но рада, что они мне теперь известны.

Да, у мадам Жозетт есть дар общения. А вот не испытывает ли она еще и материнских чувств к Марку и Жан-Пьеру, интересуется ли она их романами, переживаниями, здоровьем?.. Спросить об этом у мадам Жозетт невозможно, она бы сочла это полнейшей бестактностью.

Мы смотрим по телевизору художественный фильм, показывают цыганскую свадьбу, жених и невеста сосватаны родителями.

Даниэль:

— Может, это совсем не так уж плохо, когда браки устраивают родители. Неизвестно еще, что хуже: знать свою невесту с детства, всегда помнить, что она станет твоей женой и ты тут ничего не поделаешь, или влюбиться, жениться в двадцать лет и потом каяться.

Я потрясена. А Любовь, Свобода, Красота — триединое божество, которому я поклонялась? Я молчу и думаю.

— Не уверен, не окажусь ли я в один прекрасный день траппистом, — говорил мне Даниэль несколько месяцев назад.

— Ты что, вновь обрел веру?

— Не то чтобы… не знаю… меня скорее привлекает их образ жизни.

Образ жизни траппистов! Что ж, я прекрасно понимаю Даниэля. В современной жизни нашим чувствам и нашему воображению наносятся такие сильные, частые и неожиданные удары, что порой, не в состоянии (отчасти от усталости) обрести утраченную гармонию, мы склонны искать ее в порядках, обычаях, в исконной традиции, которая смогла бы вернуть нашу хваленую субъективность к ее законной роли орудия, а не повелителя.

— …Так ты веруешь или нет?

— Верую, верую, — говорит Даниэль. — Конечно. Но хорошо бы соединить внутреннюю свободу с уздой традиции. Как цыгане… Впрочем, у нас ведь есть и собственный фольклор.

Все это, само собой разумеется, говорится полушутя, с улыбкой. Но в такие минуты у меня вновь возникает уверенность (ее порой подрывают бесконечные счета, зубные врачи и посуда), что создать семью означает создать произведение искусства.

Жанна рассказывает при Аллегре о благотворительном обществе помощи умственно отсталым детям, членом которого состоит.

Аллегра. О! Как бы я хотела у них побывать! Они, должно быть, такие славные!

Жанна (шокированная). Никакие они не славные!

Когда я вижу Жанну, я понимаю, что можно быть нелюбезной по доброте душевной, злиться по доброте душевной.

Аллегра все же навещает этих детей. Надевает на себя что-то розовато-желтое, одно из своих безумных платьев, которые ей, как ни странно, идут, и пояс, украшенный сложными металлическими пластинами. Дети в восторге от пояса. Она оставляет им его в подарок.

Жанна. Они поранятся.

Аллегра. Зато хоть немножко порадуются.

— То она приходит, то нет, то приносит им какие-то смешные подарки, то не приносит ничего. Она относится к ним несерьезно, просто развлекается, — жалуется мне Жанна.

Когда я вижу Аллегру, я понимаю, что доброта не обязательно должна быть серьезной.

Бобби:

— В общем, мы были довольно дружны, обедали вместе, я одалживал ему деньги, и все в таком духе, и вот как-то раз я ему говорю: знаешь, меня тянет писать, и, по-моему, я смогу; а он прямо заржал, да-да, заржал и говорит: «Да куда тебе, ты же дурак набитый!» Ну поставь себя на мое место, тебе бы это понравилось? Я говорю ему: «Что это значит? Объяснись!» А он двинул мне по роже.

— А дальше?

Бобби:

— Что дальше? Мы стали встречаться пореже.

— …И вот спустя два-три месяца один приятель мне говорит, мол, знаешь, Шарль совсем на мели, совсем, у него даже костюма нет, чтобы на работу устроиться, — ну, костюм я ему, естественно, дал, но не от чистого сердца.

— Так ты злопамятный?

— Ужасно.

Мне предстоит увидеться с Монсеньором. Я вхожу в епархиальный совет, в очень серьезную комиссию по информации. Я дала согласие. Нельзя вечно от всего отказываться. А может, пойти к нему — это мой прямой долг? Нам не нравится то, не нравится другое, деятельность прихода, политическая система — значит, хотя бы изредка мы должны предпринимать какие-то конкретные шаги. Я пойду на встречу с Монсеньором. Потом состоится заседание комиссии, и я не буду знать, что сказать.

Я пойду на встречу с Монсеньором. Я немного нервничаю. Не то чтобы я была совсем глупа, строй моих мыслей серьезен, даже торжествен, но между этим, самым глубоким пластом души и поверхностным пластом характера, жизнерадостного и временами по-детски наивного, нет переходного звена, нет такого душевного устройства, которое позволяет выглядеть серьезным, не будучи им, говорить о том, в чем ничего не понимаешь, выказывать интерес к предметам малознакомым или глубоко безразличным, как бы они ни были важны сами по себе. У некоторых людей есть особый дар: как только касаешься при них так называемых серьезных проблем, у них на лице появляется определенное выражение, означающее: хотя они заняты совершенно другим, тем не менее понимают всю важность проблемы и то, какое место она занимает в современной жизни, более того, решение ее зависит исключительно от них. Я этим даром не обладаю. Если же мне случайно и удается произвести такое впечатление, то это стоит мне невероятных усилий, и потом два дня я буду приходить в себя и не смогу работать.

Я пойду на встречу с Монсеньором, твердо зная лишь одно: мне бы хотелось сделать что-то во имя моей веры. Но на что другое я способна, кроме как молиться, петь, писать, принимать тех, кто ко мне приходит, и терпеть все остальное? Мне скажут, что этого вполне достаточно, и я, пожалуй, соглашусь, что это не так уж и плохо. Только все как-то очень безобидно. Совсем нетрудно казаться другим (по крайней мере многим) благополучной. Про меня говорят: чего ей особенно суетиться, ведь она же писатель. С нее хватает и того, что она — хорошая мать семейства, хорошо готовит, придумывает для своих детей прелестные истории, она… Так создается тот мой образ, который я ненавижу, и тогда я готова на все: принять мученичество, устроить скандал. Надо быть простой душой, а не простодушной. Надо иметь душу ребенка, но не его ребячливость. Я поступаю так, как могу. Я иду на встречу с Монсеньором.

Современное здание, повсюду шкафы с пронумерованными ящиками, залы с прекрасной звукоизоляцией, пишущие машинки, секретарши, таблицы. Я пытаюсь себя урезонить. В современной жизни все это необходимо. Монсеньор молод, подвижен, симпатичен. Он объясняет мне мою задачу. Моя мирская точка зрения на информацию может быть ценной. Я работаю в издательстве, я должна знать… Цифры. Мысли мои разбегаются. Монсеньор немножко смахивает на банкира. И все же он очень мил и убежден в необходимости того, что делает. Я размышляю, можно ли, служа в банке, считать, что исполняешь волю провидения? И все же банки необходимы. Католический банк? Всегда испытываешь отвращение, когда представляешь себе, что церковные дела большей частью связаны с денежными. Нельзя служить Богу и маммоне одновременно. Объединенный банк Святых Даров и Иисуса Христа? Это шокирует. Уж лучше что-то вроде: Католический банк, вынужденный обстоятельствами. По-моему, ничуть не хуже, чем Национальный торгово-промышленный банк? А может, стать служащим в банке Иисуса Христа окажется делом весьма достойным как раз потому, что это скучно, неприятно, непрестижно?

Но разве можно с уверенностью сказать, что это так уж неприятно?

По-моему, надо скорее порвать с ограниченным, патриархальным, традиционным представлением о христианстве, представлением, которое есть не что иное, как мораль замкнутого пространства или мораль гетто. Давайте будем добры к нашим близким, нашим детям, нашим друзьям, нашим сослуживцам (и это даже слишком широко для определенного круга людей) и давайте зажмуримся изо всех сил, чтобы не видеть мира вокруг, где злодеи вцепляются друг другу в глотку! О! Такое положение вещей меня более чем устраивает. Я люблю своих детей, своих друзей, свою работу. Этого достаточно, чтобы заполнить жизнь. Ненавижу официальные бумаги, наспех написанные статьи, разбросанность, общий ранжир. Этого достаточно, чтобы отбить охоту вмешиваться в жизнь и пытаться переделать общество (в котором древнее варварство мирно уживается с тонким искусством администрирования), ибо в современном мире любая попытка деятельности неизбежно упирается в формуляр, в рекламу, в транспорт, в некомпетентность (разобраться в чем-либо серьезном, не посвятив этому всю жизнь, невозможно, а делать вид, что разбираешься, приходится), и к тому же все эти собрания, приходские, профсоюзные и даже политические, как назло, бывают по вечерам. Попутно я спрашиваю себя, почему это активисты всех мастей не хотят спать по ночам?

Только я все равно живу в этом мире, устраивает он меня (и других) или не устраивает. Конечно, прогресс — понятие относительное, путь к нему долог, зато путь назад совершается в одночасье; свобода тоже относительна и имеет свои оборотные стороны, она подобна болезни — не успеваешь справиться с одной формой (проказа, холера), как она возникает в другой (рак). Но ведь вы не откажетесь лечиться, оттого что смерти все равно не избежать? И не будете раздумывать об относительности всего в мире, собираясь удалить полипы? И не откажетесь принять аспирин, хотя голова у вас еще не раз будет болеть? Надежда должна умирать последней.

Я слушаю Монсеньора. Снова об информации. Насколько это в моих, впрочем, очень ограниченных возможностях, я постараюсь внести свою скромную лепту. К событиям надо относиться так же, как к людям: надеяться на все и не ждать ничего. Но до чего же я ненавижу статистику!

А все же, если бы мы любили, надеялись, верили по-настоящему, и статистика показалась бы соловьиной трелью.

На самом деле, за исключением детей, почти все вокруг современную жизнь ненавидят. Для нас что 1968-й, что 1868-й. Очарование прошло, нам осточертело все: от полета на Луну до модного твида, — этот вечный праздник, вечные восторги, вечные открытия. Неужели я стану счастливой, если буду мыться мылом-дезодорантом, и почему я должна страдать из-за Биафры, когда все равно сделать ничего не могу? Шкалы ценностей больше нет. У меня по любому поводу пытаются вызвать угрызения совести: мое белье пожелтело, а в Америке расизм. Русские в Чехословакии, и я должна «экономить, покупая больше, чем раньше». Молоденькая девятнадцатилетняя парикмахерша опаздывает на работу: в метро была такая давка, что ей пришлось пропустить три поезда… «На баррикады!» — кричит она. Критериев больше нет, сплошная путаница. «Времен года больше нет», — говорят благовоспитанные люди. Это очень точно.

Попробуйте вырастить ребенка среди такого беспорядка. «Мой портфель давно вышел из моды», — говорила Полина. «В нашей школе все девочки едут зимой в горы», — скажет Альберта. Даниэль вообще перестанет питаться дома, перейдет, «как все приятели», на сосиски в кафе и хрустящую картошку на улице. Конечно, можно сказать им: «В наше время мы все десять лет ходили в школу с одним портфелем, а учились лучше вас. В наше время мы не ездили зимой в горы, а на здоровье не жаловались». А что толку?

Они ведь живут среди этого беспорядка и этой рекламы, в этом мире, а растить их вне всего этого — значит создавать почву для их будущей неприспособленности, для срывов в двадцать лет. Надо вновь изобрести времена года. А это дело нешуточное.

Можно, конечно, купить им портфель по последней моде, модную пластинку, отправить зимой в горы и посчитать, что дело сделано. Можно также играть с ними Баха, внушить им презрение к поп-музыке, вкус к хорошей литературе, к природе и вечерам в кругу семьи. Но как наладить связь между тем и другим, кто это сделает? Бах и Булез, семья и весь мир, они едины, но кто откроет им на это глаза, кроме веры, живой и животворящей?

Предрассудки зарождаются в детстве. Двенадцатилетний мальчик — мы с ним участвуем вместе в одной телевизионной передаче — смотрит мультфильм, где цветы поливают волшебной водой и они вырастают высотой с дом. «Все это модерн», — бросает он презрительно. Модерн — значит смехотворно, глупо, абсурдно. Все, что не умещается в рамки традиционного реализма, — дело рук тех самых модернистов, длинноволосых, которые рисуют абстрактные картины, пишут непонятные книги и строят баррикады, потому что ничего другого делать не умеют. За этим презрительным «модерн» стоит многое: детям с детства прививают извращенное восприятие, душат в них живой интерес, любознательность. Модерн — малейшее отступление от реализма. А Германия с ее фантастикой? А Средневековье с его чудесами? А «Золотая легенда», а голубой цветок Новалиса? Но мне трудно говорить с Жилем о немецком романтизме…

— Знаешь, ведь и раньше такое случалось. В сказках, поэмах…

— Конечно, в книжках для дошкольников, — уверенно отвечает Жиль.

— Необязательно, Сирано де Бержерак…

— Да, психов всегда хватало, только сейчас психи все, — уверенно говорит этот ребенок.

Красивый мальчик этот Жиль: белоснежные зубы, круглое личико, бархатный костюмчик зеленого, бутылочного цвета, который очень ему идет. У него есть маленькая сестричка, светловолосая, миниатюрная, ее зовут Доминикой. Доминика и Жиль… Жиль и Доминика… «Вечерние посетители» — лубочный шедевр, виртуозная ложь о прошлом, поэзия папье-маше, нежное буйство пастели (когда-то мне этот фильм очень нравился, пока я не поняла, к чему приводит такая идеализация прошлого).

— Почему ты думаешь, что теперь все психи?

— Да вы только посмотрите на них! Одежда, картины… Да все!

— А ракеты тоже? — спрашиваю я коварно. Я метила в слабое место. Немного найдется маленьких мальчиков, равнодушных к ракетам.

— И все-таки лучше бы школ побольше строили, — отвечает он добродетельно, не поддаваясь искушению.

Конечно, лучше бы. Но разве хорошо, что Жилю, которому всего двенадцать, внушают отвращение к миру, где ему придется жить? Научить его защищаться от рекламы, вульгарности, потребительства — да. Но заточить его в темницу, которой стал ветхий храм гармонии, — нет.

Гармония повсюду.

И все же… вот вы пишете натюрморт: яблоки, цветы, гитары, и все довольны. И вот другой натюрморт: бутылки из-под кока-колы и куча грязного белья — обязательно кто-нибудь обидится, хотя здесь нет никакого эпатажа. Концерт классической китайской музыки — публика благоговейно внимает всем диссонансам, всем неправильностям; концерт серийной или додекафонической музыки — та же публика ухмыляется ее диссонансам, ее неправильностям, потому что это модерн, потому что прошлое не поставило на ней своего клейма, потому что всегда есть риск проявить внимание к ерунде… Но внимание — это не кошелек, который нужно беречь от воров. Надежда должна умирать последней.

— Христос, ах, Христос! Он замечательный, самый замечательный на свете, Будда с ним не сравнится! Но вот церковь!

— Не будь церкви, ты бы вообще не подозревала о его существовании. Церковь изначально — это просто те, кто слушал его речи, передавал их другим и жил по его слову.

— Да, конечно, изначально!.. Но потом!

— Но ведь были святые…

— Про святых я ничего не говорю, но вот церковь!

— Без церкви ты и святых бы не знала. Святые — тоже церковь. И потом, догмат веры — Воплощение, чистоту догмата надо было сохранить, как евреи в свое время сохраняли свое единобожие…

— Да! Конечно! Догмат! Но вот церковь!

— Не было бы церкви — не было бы таинств, а таинства дают тебе силу, осязаемую связь с Богом…

— Да! Конечно! Таинства! Но вот церковь!

За неимением других аргументов:

— А тебе не кажется, что твоя вера была бы чересчур легковесной, не будь церковь столь несовершенной? Вспомни про Голгофу!

— Да уж…

— Я рад, что монсеньор Б. стал кардиналом, — говорит отец Н., очень близкий наш друг. — Он человек просвещенный, замечательного ума…

— Несомненно…

При этом мы оба не проявляем никакого энтузиазма.

— Правда, и раньше он не бежал мирских благ… — бросает отец Н. с лукавым огоньком в глазах.

Мы смеемся. Пусть понимает кто как хочет, а мы смеемся.

— Кого я не понимаю, так это Симеона Столпника, — объявляет Венсан, который читает «Отцов-пустынников». — Как же, наверно, было скучно там, на столпе. И к чему все это?

— Я думаю, он хотел показать, что когда с тобой Бог, больше тебе ничего не нужно.

— Жаль, что он не захватил с собой телевизор, — огорчается Полина. — Он бы сумел поймать даже вторую программу, столп — прекрасная антенна.

— Думаю, он хотел показать, что может обойтись даже без телевизора, то есть в его время скорее без книг — в общем, без всего.

— Хижина и сердце, — говорит Альберта со свойственной ей ласковой иронией.

Лучше не скажешь. Почему-то считается вполне естественным, что можно пойти на любые жертвы ради земной любви, и в то же время многие сочтут чистым безумием или по крайней мере чем-то весьма эксцентричным отказать себе в любой малости ради любви к Богу. Если, конечно, вы не «ангажированы»: монах или кто-то еще, кто носит «униформу», но разве есть униформа для христианской жизни? А если и есть, то, по-моему, на нашей нескольких пуговиц не хватает.

Уже целый год обновляют фасад нашего дома. Скоблят, шпаклюют, потом бросают нас на месяц, на два среди строительного мусора и начинают все сначала. Штукатур кашляет.

— Ох, как он кашляет, этот штукатур! — ужасается Альберта.

Общительный Венсан завязывает с ним разговор:

— Вам нужно пить микстуру… нам мама всегда ее дает. И еще по вечерам натирайтесь скипидаром…

Штукатур озирается по сторонам, прикладывает палец к губам:

— Тс-с-с!

Венсан изумлен:

— Почему «тс-с-с»? Я ведь ему дело говорил.

— Наверное, он скрывает от начальства, что болен.

— Почему?

— Его могут уволить.

— А социальное страхование? Оно на что? — спрашивает Альберта, которая из принципа верит во все подобные учреждения.

И все же мое предположение оказалось верным. Спустя несколько дней дети в слезах присутствуют при увольнении несчастного португальца, который в самом деле слишком сильно кашлял.

— А ты, мама, не можешь сама его нанять? — умоляет Полина.

— Он сказал, что социального страхования у него еще нет, — говорит Альберта, хмуря брови.

— Он сказал, что еще не успел оформить бумаги.

— А может, нам устроить демонстрацию? — предлагает Венсан, который всегда готов к решительным действиям.

— Видишь ли, из-за одного человека демонстрации не устраивают; если уж устраивать, то тогда из-за положения португальских или иностранных рабочих вообще…

— А значит, один уже вроде не человек? — возражает уязвленный Венсан.

— Конечно, человек, но если ты не объединяешься с другими людьми, то они в свою очередь не будут объединяться с тобой. И как раз профсоюзы призваны объединять людей одной профессии, чтобы они друг другу помогали.

— А может, он просто не сумел найти, где находится этот самый…

— ?

— Профсоюз.

— Или запутался с бумагами… Да ты сама все время твердишь: «Ох уж эти бумаги, эти бумаги…»

— А может, он просто словчить не умеет? — (Альберта.)

Венсан, горячо:

— Значит, если человек ловчить не умеет, ему и болеть не положено?

Полина:

— А профсоюз для не умеющих ловчить людей существует?

— Пока нет. Существует профсоюз строительных рабочих. Надеюсь, что он в конце концов в него вступит.

— Только надеешься или уверена?

— Нет, не уверена. Потому что есть люди, которые очень долго не могут обрести устойчивое положение.

Наступает короткое молчание, все размышляют.

— Значит, с профсоюзами у нас дело обстоит не лучшим образом, да, мама?

— Выходит, что так…

— Хорошо, что существует рай, — твердо заявляет Альберта. По-моему, в эту минуту рай ей представляется чем-то вроде суперсоциального страхования улучшенной организации.

— Да. Но нельзя, уповая на рай, ничего не делать на земле и успокаивать себя, что все в конце концов и так устроится.

— Что нельзя на рай?

— Уповать. Надеяться на рай и оставаться пассивным на земле.

— Оставаться каким?

— Все! Баста!

Иногда терпение кончается. Особенно когда толком не знаешь, что ответить. Как помочь им избежать наивной веры в прогресс, которую они заглатывают, как пятифранковую карамельку («Нам живется лучше, чем в Средние века, потому что в Средние века было РАБСТВО», — утверждает Полина с видом примерной ученицы), а с другой стороны — избежать того притупления чувств, которым грозит слишком доверчивое упование, освобождающее от необходимости думать? Какой тут выбрать путь? Смирение? Или бунт? А как быть с радостью? И с самой благодатью? А труд, а долг, а надежда, которая не должна быть слепой, а битва, у которой нет конца, а те краткие соприкосновения с вечностью, которые необъяснимым образом присутствуют в нашей жизни? Как дать им представление об этой благодати, чтобы она не превратилась для них в оправдание?

— Значит, это неправда, что в раю все образуется? — спрашивает моя чувствительная, моя скрытная Альберта с опечаленным видом.

— Нет, это правда. Но надо вести себя так, как будто это неправда. Или лучше…

— Не так-то просто все это объяснить, да, мама?

— Иногда даже очень непросто.

Когда мы жили у Пантеона, мы раз десять затопляли мадам Кессельбах, нашу нижнюю соседку. Это была степенная, пухленькая, приветливая эльзаска, мастерица печь пироги, всегда в облаке их сдобного аромата. Плиточный пол в нашей ванной на самом деле никуда не годился: настоящее решето. Вода лилась и лилась. Сегодня Полина опрокинет таз, завтра Катрин, играя на флейте, забудет выключить кран. Мадам Кессельбах звонила в дверь:

— Мадам, мне не хотелось бы вас огорчать, но вода опять просочилась! Да что я говорю — просочилась! Настоящее наводнение! Не могу ведь я жить под зонтиком! Примите меры!

Она говорила с акцентом барона Нусингена из бальзаковского «Блеска и нищеты куртизанок»… Мы отводили глаза, мы принимали меры. Иначе говоря, мы проводили с Кати и Полиной назидательные беседы, во время которых — они так спешили на наш зов, а мы так долго разглагольствовали — вода снова переливалась через край.

Когда Даниэль был совсем маленьким, он попробовал пустить подводную лодку в нашей ванне. Для этого он до отказа открыл кран горячей воды, а его приятель Мордастик так же поступил с краном холодной воды. Но поскольку закрыть краны они не сумели, они на цыпочках вышли из ванной и убежали на улицу играть в мяч. За короткий срок уровень воды на полу поднялся до тридцати сантиметров. В эту минуту в ванную вошла я.

— Боже мой! Мадам Кессельбах!

А она уже звонила; невозмутимая, руки в карманах фартука, седые косы тщательно уложены вокруг головы, полное смирение и даже подобие унылой улыбки:

— Мне так не хотелось вас тревожить, но вода снова просачивается…

Мадам Кессельбах была хорошей женщиной! Нам пришлось отремонтировать потолок в ее квартире.

Однажды 14 июля, когда мы все отправились танцевать на площадь, у нас в ванной взорвалась колонка: сорок литров кипящей воды хлынули на кровать мадам Кессельбах, которой, к счастью, в это время не было в спальне. Но на сей раз, когда мы действительно не были виноваты, она нас не простила. Растрепанная, с глазами, все еще полными ужаса, в синем атласном пеньюаре, беззвучным голосом лунатика она рассказывала соседям:

— Я выхожу из туалета, мадам, и что я вижу? Моя кровать ДЫМИТСЯ, мадам! Вы представляете себе кровать, которая дымится?

Ее не волновала ни погубленная кровать, ни чудом миновавшая опасность, но само это фантастическое видение, этот бредовый миг, когда в ее спокойную жизнь с пирогами ворвалось нечто беззаконное, невозможное, немыслимое — вот чего она не могла принять и простить. «Дымящаяся кровать!» Она переехала.

В новом доме, поскольку мы занимаем два этажа, вода, переливаясь через край раковины, течет прямо на пианино Альберты. И никаких осложнений.

Долорес частенько поминает как нечто само собой разумеющееся:

— Мужчина, который меня обесчестил…

— Почему ты так говоришь, Ло? Тебя же никто не бесчестил.

— Но ведь у меня есть ребенок, а я не замужем, — отвечает она безапелляционным, отчасти даже самодовольным тоном.

А когда я советую ей пить поменьше и вести себя поспокойнее, не взрываться по любому поводу, Долорес отвечает:

— О — о! Знаете… Когда ты обесчещена…

— Откуда ты выкапываешь такие слова?

— Как откуда? Из комиксов.

Чрезвычайно любопытная вещь эти комиксы. Как-то летом в Нормандии, когда зарядили дожди, я вдруг увлеклась ими. И с нарастающей жадностью проглотила целую гору высотой с Полину. Жак, а потом и Даниэль не захотели от меня отставать. Через неделю мы бросили их с чувством отвращения. Чем комиксы хуже старинных романов-фельетонов? Почему Поля Феваля читать можно, а «Эме на Капри» нет? Потому что романы-фельетоны все же лучше написаны. Крайний схематизм комиксов нередко порождает комический эффект, которого роману-фельетону удается избежать. «Я вор, вы графская дочка. Между нами нет ничего общего». — «Нас связывает любовь», — отвечает графская дочка, одетая в соблазнительный халатик. Мир комиксов — странный мир. Отцы там все еще проклинают своих сыновей, девиц обесчещивают, богатые очень богаты, а бедные очень бедны, но добродетельны; разве только, сбитые с пути истинного дурной компанией или роковой женщиной, ограбят ювелирный магазин перед тем, как уйти в монастырь. Это последнее превращение встречается в комиксах довольно часто и выдает их происхождение — итальянское или испанское. Роман-фельетон, и этим он выгодно отличается от комиксов, наполнен приключениями самыми фантастическими: они отрываются от внешней реальности, но зато приоткрывают реальность более глубокую, реальность мечты, подсознательного, и тем самым сближают роман-фельетон со сказкой. Дети, найденные на паперти, оказываются законными наследниками владельцев Черного Замка; таинственные шайки, их тайный язык, пароли, подземелья, кровавые призраки, мстители — все эти химеры наделены иной достоверностью, чем буржуазная любовь комиксов.

Комиксы, и это в них самое отвратительное, редко дают выход глубоким общечеловеческим побуждениям, но, наоборот, навязывают читателю всякий хлам из понятий и представлений, совершенно чуждых как его повседневной жизни, так и его духовным устремлениям; короче, они дают читателю возможность использовать словарь как ступеньку для социального восхождения. Роман-фельетон манит мечтой. Комикс — культурой. Этим он и ужасен.

Роман-фельетон исходит из истинных потребностей человеческого сердца. Потому он вызывает уважение. Рабочий, который читает Поля Феваля, прекрасно знает, что у сицилийского рыбака и богатого принца Русполи общим может быть только одно — сердце. И только в мечтах найденыш может вознестись на самые верхи в королевстве (это идеальное королевство так близко миру Кафки), а справедливость — восторжествовать над интригами злодеев. Но служанка, читающая комиксы, не чувствует этой границы между реальностью и мечтой, отрицающей реальность. В комиксе рабочий женится на дочери капиталиста вовсе не потому, что нашел клад, или имеет фамильное родимое пятно на плече, или живет в сказочном мире, где высшей истиной является истина сердца. Он женится на ней потому, что трудолюбив и честен, бережет каждый грош и посещает вечернюю школу и вообще живет в обыкновенном мире с его обыкновенными симпатичными бетонными коробками. В этом и заключается мистификация. Ибо Долорес, конечно, знает, что кинозвезда не отдаст руку и сердце простому работяге, что незамужняя девица, родившая ребенка, не считается «обесчещенной» и что приютское дитя, будь оно хоть семи пядей во лбу, не станет стальным или нефтяным королем. Но она думает, что в это надо верить. Что в это принято верить. Если она обвинит себя (в том, что у нее внебрачный ребенок, в том, что она не посещает вечернюю школу — единственное, по всей видимости, что не дает ей завести свой дом моделей, — в том, что позволяет себе «развлекаться», а когда кошелек пуст, это, конечно, совершенно непростительно), если она обвинит себя, то снимет вину с общества, и общество примет ее. Она усвоит «буржуазный» лексикон, «буржуазные» ценности и тем самым получит право расстаться с той малой толикой свободы, которой сейчас располагает. Она раз и навсегда «обесчещена» и освобождена от заботы о своей «чести». Принимая лексикон общества, она освобождается от обязанности критически взглянуть на это общество и, возможно, в чем-то с ним не согласиться.

И поэтому Долорес, которая жадно читает комиксы, говорит о романе-фельетоне: «Это для дошкольников». То есть — это вымысел, сказка. Роман-фельетон — притча. Комикс — иллюзия. Роман-фельетон — преображение. Комикс — маска. Социальная мистификация в комиксе — и утверждение (пусть рожденное отчаянием) прав человека в романе-фельетоне.

Долорес говорит: «В жизни так не бывает». Роман-фельетон с его феериями и эскападами признает, что в жизни так не бывает. Но в то же время он внушает, что так должно быть или могло быть в иной действительности, в ином измерении. А комикс внушает, что в жизни все так и происходит или, по крайней мере, так происходило бы при определенных условиях: если бы все обездоленные преисполнились набожности, добродетели, скромности и смирения. Я пойду дальше: роман-фельетон религиозен, комикс социален. Я уверена: роман-фельетон не случайно расцвел в XIX веке, он — продукт эпохи, когда духовные силы народа были подкошены, отражение его безнадежной мечты о равенстве и справедливости, протест, скрытый под экстравагантной маской (роман-фельетон любит всевозможные шифры и тайный язык, он сам своего рода шифр), против всевластия денег и всеобщего лицемерия. С известной долей преувеличения можно утверждать: в герое этого романа, в этом вершителе справедливости, который утверждает торжество высших и подлинных ценностей и идеальная модель которого дана в образе принца Родольфа Эжена Сю, есть явное сходство с Мессией.

Одна из наиболее популярных тем романа-фельетона, помимо тайного языка, — это двойственная роль его героев. Сиротка в лохмотьях оказывается дочерью герцогини. Бандит-богохульник дает клятву отомстить за отца или прийти на помощь несчастным. Судья оказывается каторжником, каторжник — невинным, невинный — принцем. Настойчиво утверждается другая, «неофициальная», неписаная иерархия ценностей (особенно достается банкирам, судьям и священникам). Именно здесь истоки уже приевшегося сегодня образа «великодушной проститутки», образа, который претерпел в своем развитии тонкую трансформацию. Вместе с образом разбойника он утверждал превосходство души над внешним обликом и над профессией, считающейся презренной, но в нашу эпоху, обесценившую целомудрие, в эпоху, когда эротика вызывает все меньше эмоций и все громогласнее о себе заявляет, «великодушная проститутка» становится символом естественности (она олицетворяет «истинную женщину», противостоящую фригидной добродетели). Когда буржуа требует предоставить ему «девицу первого сорта», как требует подать марочное вино, он меньше всего думает об обладании женщиной или утолении жажды, об удовлетворении простых и первозданных потребностей — принципом теперь становится инстинкт, а не сердце. Персонаж упростился, утратил глубину. Из области сакрального (Волчица у Эжена Сю скрывает под маской проститутки величие героини и самоотверженность мученицы) он перешел в сферу психоанализа (побив по всем статьям «приличную женщину», зажатую в тиски бесполой социальной модой). Просто в наше время репрессии подвергаются иные и по-иному.

XIX век считал социальные притязания чуть ли не пороком. «Знай свое место!» Откровенный гнет, он неминуемо порождает бунт или бегство. XX век видит в социальных претензиях добродетель и чуть ли не долг. «Знать свое место», «не иметь амбиций» — отныне приобретает уничижительный смысл. Если всю жизнь вы остаетесь прислугой или рассыльным в канцелярии, виноваты вы сами. Сколько можно твердить, чтобы вы записались в Средиземноморский клуб и купили себе твид со скидкой! Этот скрытый гнет, он оборачивается бунтом против вас самих и превращает его в самообвинение. «Женщина обязана быть красивой» — заголовок в одном женском журнале. Почему вы не занимались каждый день гимнастикой? (На следующий день после аборта не очень-то позанимаешься.) Почему вы не бегали по магазинам и не достали себе то самое прелестное платье, которое выпустили в восьми размерах и пяти цветах? (После восьмичасового рабочего дня, да когда еще дома ждут дети, не очень-то побегаешь, отвечаете вы неуверенно.) Почему вы не читаете эту газету, она стоит гроши, а вы должны быть в курсе? (Потому что я «дошла» и предпочитаю «Тарзана», — но это, конечно, не ответ.) «Раз так, — торжествует Общество, — раз вы не стали генеральным директором или манекенщицей высшего класса, не вздумайте жаловаться. Все было в ваших руках».

Самое потрясающее, что люди в это верят. Чтобы оплатить машину, купленную в кредит, приходится из кожи вон лезть, и ведь куда спокойнее и проще читать «Черные одежды» или молиться (опиум, если хотите, но опиум все же успокаивает, а децибелы доводят до безумия; кредит, тирания моды, газетная шумиха, мираж успеха — это все децибелы), и вот силы на исходе, сил больше нет, чтобы пожелать хоть немного истинной свободы, истинного равенства, истинного братства. Говорят, это и есть прогресс.

Вина тоже видоизменилась. Социальная вина Долорес сегодня совсем не в том, что она мать-одиночка, а в том, что она одета не по моде, не честолюбива, бескорыстна. И не пытается подняться по социальной лестнице. Но быть матерью-одиночкой — вполне удобное несчастье, потому что «зло свершилось»: вы поставлены «вне общества» и не обязаны пытаться проникнуть туда обратно.

Итак, Долорес, мать-одиночка, нарушившая священные для испанских предков заповеди, осуждена; но по меркам современной жизни и современной морали — оправдана. И она может с царственным величием пренебречь всем тем, о чем горланят денно и нощно на каждом углу: ей нет нужды заботиться о своей красоте, быть «в курсе», повышать свой «уровень», гоняться за покупками. В старых шлепанцах, размазав по лицу всю палитру античного живописца (белое, красное, черное), вылитая статуя Афины Паллады, неистово размалеванная древним греком и еще не отмытая временем, Долорес, пустив в ход свою индульгенцию, взирает на мир с величественным безразличием бедуинки. Она смеется над советами «Элль» и героическими усилиями своей приятельницы, которая пытается «устроить» ее санитаркой или служащей в благотворительное учреждение, а с мая она загорелась мечтой об идеальной революции, которая уничтожит ложную шкалу ценностей, разоблачит любое проявление лицемерия и высмеет бессмысленную нервотрепку рекламы. Такова свобода Долорес. (Долорес: «Если я ношу мини-юбку, то совсем не из кокетства, а потому, что не боюсь показать свои ноги…»)

Но эта свобода — от отчаяния. Потому что хоть она и вольна жить как хочет, доброта ее неодухотворенная, независимость ничего ей не дает, и если она растрачивает даром свой ум, сердце, тело, здоровье, то только из абсурдной, ни на чем не основанной гордости — Долорес не признает за собой права на эту свободу. Признать, что она владеет ею по праву, значит признать, что она несет за нее ответственность. А потому она предпочитает пользоваться этой свободой так, словно та ей навязана ее же бесчестьем, и на словах принимать общество, которое отвергает своим поведением. Вот почему Долорес обесчещена.

О ней много говорят, утверждают, что она празднует победу. Лично я не против. Но когда я читаю поступающие ко мне литературные новинки, многие из которых действительно посвящены физической любви, у меня возникает впечатление, что у наших современных писателей эта тема разработана не так уж блестяще. В их изысканиях скорее чувствуется брезгливость, чем восторг, а их подвиги, или те из них, о которых они позволяют нам догадываться, только бьют на эффект, имея в виду неизбежно следующую за ними скуку. Мы стыдимся любить, как стыдимся писать, и, конечно, мы никогда столько не писали и, хочу верить, никогда столько не занимались любовью. Но несомненно одно: когда подобным попыткам сопутствуют такая тоска, упадок духа и унылое отсутствие изобретательности, они уже не имеют никакого отношения ни к литературе, ни к эротике.

В течение нескольких недель весь наш квартал был увешан рекламой, восхваляющей достоинства дамских колготок посредством изображения гигантского зада; Полина смеется, Венсан не обращает внимания (его гораздо больше интересует продукция фирмы «Супермен»), Даниэль выражает полное презрение, Альберта говорит: «По-моему, это не очень прилично». В витрине выставлены голые, ярко раскрашенные манекены — Полина говорит: «Умора», Венсан: «Очень мило», Альберта: «Смешно». Почему такая разная реакция? Когда по телевизору показывают любовные сцены, Полина визжит от восторга: «Ура! У них любовь!» Венсан не проявляет интереса, если только не появляется соперник с пистолетом в руке. Альберта опускает глаза. И все они дети своего века. Альберта в одиннадцать лет объявляет, что она, в общем-то, «за пилюли» в определенных случаях. Венсан еще не составил себе мнения по этому вопросу, он должен подумать. Полина как-то выудила из кучи присылаемых мне книг какое-то сочинение о половом воспитании, устроилась под лампой, являя собой прелестную картинку в духе Ингмара Бергмана, и, водя пальчиком по строчкам, прилежно принялась читать: «Мужские сперматозоиды затем проникают…» Отобрать у нее книгу? Возмутиться? Или приступить к рассказу о пестиках и бабочках, переносящих пыльцу?

— Полина, ты понимаешь, о чем читаешь?

— Да! Конечно!

— Может быть, тебе объяснить?

— Нет, нет. Мне все ясно.

— Вот как? А откуда же…

— Я ведь видела животных на ферме у Бросса. Я видела, как родился теленок и как ведут себя кошки, собаки и лошади, а знаешь, у кур все совсем по-иному, и у улиток тоже. Хочешь, я тебе объясню?

— Нет-нет, спасибо.

Признаться, что касается кур, я не слишком осведомлена. Но я благословляю деревню, которая избавила меня от рассказа о пестиках и тычинках.

Альберта читает номер «Элль», где с помощью схем и графиков объясняются этапы беременности и родов. Я готова выполнить свой материнский долг:

— Ты понимаешь? Тебе это интересно?

— Я в восторге, — отвечает она, склонившись над самыми что ни на есть прозаическими схемами. — Что может быть прекраснее?

Она права. Я не очень хорошо понимаю, что еще мне надо сделать. Может быть, то, что следовало сделать, уже сделано; а может быть, главное было чего-то не делать: не протестовать, не краснеть, не смущаться, не отказываться отвечать на неудобные, но невинные вопросы. Правда, порой та простота и откровенность, с какими они относятся к подобным вопросам, удивляют меня.

Альберта. У Жана с Жаклиной будет ребенок, да, мама?

Полина. Это трудно не заметить!

Альберта. А почему они не поженятся?

Я. Это их личное дело.

Альберта. Но они любят друг друга?

Я. Думаю, что да.

Венсан (с оптимизмом). А это важнее всего, не правда ли, мама?

Я (осторожно). Это очень важно.

Альберта. Тогда почему же они не поступают как все?

Я. Совсем не обязательно поступать как все. Ведь это просто удобнее.

Полина (ликуя). Конечно! Женаты они или нет, какая разница?

Я. Но если они перестанут ладить между собой, у них могут возникнуть проблемы из-за детей, из-за денег…

Венсан (мечтательно). Да, но когда они ладят…

Я. Освящение брака церковью дает нам… должно давать нам силы всегда ладить друг с другом, идти на уступки…

Венсан. Да, но если не венчаться в церкви, то тогда зачем?

Я. То есть… Но с точки зрения общества…

Полина. В общем, если вы не женаты, у вас ребенок и вы прекрасно ладите, не из-за чего тут устраивать трагедию.

Венсан. Если у мужчины с женщиной сексуальные отношения, они ведь не обязательно любят друг друга, правда, мама?

Я. Не обязательно. Было бы лучше, если бы любили, но не обязательно.

Венсан. А когда не любят, то как это называется?

Я. Естественная потребность.

Венсан. И это плохо?

Я. Само по себе не плохо, но плохо, потому что это не так прекрасно. Всегда надо стремиться к самому прекрасному и уметь этого дождаться.

Венсан. Должно быть, нужно иметь много терпения.

Я снова думаю об эротике, читая в газете хронику происшествий и разглядывая лица тех, что на несколько дней сделались «героинями» первой полосы.

У одной из них дебелое, глупое лицо, бараньи глаза, химическая завивка. Двое мужчин покончили с собой из-за нее. Другая — тощая брюнетка, явно лишенная комплексов, красуется в одном купальнике, выставляя напоказ жалкие ключицы и чахлые икры. Девять любовников, один из которых потерял терпение. Третья — белокурая, бледная, бесцветная — точь-в-точь куколка, которую получаешь на ярмарке вместе с кусочком нуги, как бесплатное приложение к покупке: ее изнасиловал свекор, муж убил свекра. Роковые страсти. Гислена со свиным рылом «все еще нравилась в свои шестьдесят», Жаннина, которая весила восемьдесят килограммов, «в очередной раз ответила отказом» и перегнула палку. Жозиана — изможденное личико заморенного ребенка, сломанный передний зуб, ручки в карманах клетчатого фартучка — обладала, однако, «бешеным темпераментом» и чуть не погибла под колесами «Ситроена», в котором Рене, «любовница лесничего», пыталась переехать свою соперницу.

Все это фатальные женщины, настоящие фатальные женщины из хроники происшествий, с лиловых фотографий еженедельника «Детектив», блеклых, поэтических фотографий, — такие красуются на деревенских буфетах или на консолях в домах стандартной застройки…

Я читаю хронику. Читаю «Детектив». И делаю открытие: великие трагедии разворачиваются в тесной комнате с покосившимся комодом, великие страсти бушуют возле кухонных столиков и газовых плит, великая любовь живет в доме, куда не подведен водопровод. И кандидат философии, которому вскружила голову манекенщица из дома моделей, не пойдет на убийство, а вот почтальон готов на все ради булочницы, парикмахерша кончает с собой на могиле разносчика молока; и где-нибудь в предместье на танцах люди все еще влюбляются с первого взгляда и на всю жизнь, на чердаках живут мечтой и подсыпают яд, в маленьких дорожных забегаловках умирают от любви.

И мне смешны те, кто жалуется, что эротика захлестнула рекламу, литературу, кино. Пропасть, лежащая между «роковыми женщинами» газетных происшествий и рекламными красотками в мини-юбках, париках и ажурных чулочках, доказывает обратное.

Современная эротика — всего лишь отчаянная попытка разжечь (ради мелкой наживы) огонь, некогда священный, но угасший ныне окончательно. Точно так же фальшивым преклонением перед инстинктом, перед варварством, перед грубостью мы пытаемся замаскировать возрастающую беспомощность искусства, стыдящегося самого себя. Мы говорим о насилии: нет, для нашей эпохи, как для всякой эпохи перехода и упадка, характерно не насилие, а жестокость. Насилию можно противопоставить энтузиазм, варварству — веру и простоту. У жестокости нет другой оборотной стороны, кроме серости, уныния, скуки.

И то, что мы сегодня называем эротикой, представляется мне явлением удручающим не потому, что она пробуждает и раздувает сексуальный инстинкт, но потому, что она его извращает, коверкает, потому что возводит физиологию в ранг социальной ценности.

Ведь, в конце концов, разве только для того, чтобы нравиться в прямом смысле слова, современная женщина наряжается, красится, стремится быть стройней, беспокоится о фигуре, об украшениях, о том, чтобы выглядеть молодой и казаться веселой? Нет, конечно. Женщины, возбуждающие безумную страсть у многих или только у мужа, оберегающие свою единственную великую любовь или пускающиеся в бесконечные интрижки, вовсе не обязательно, и даже чрезвычайно редко, отвечают стереотипу дамских журналов. Нет, женщина, которая хочет быть вечно юной, как кинозвезда, увешанной побрякушками, как манекенщица, которая держит фигуру или подрисовывает глаза, как советует журнал мод, скорее старается соответствовать какому-то определенному шаблону, чем нравиться мужчинам, одному или многим. И оборотная сторона медали: эти женщины получают мужчин, которые любят шаблоны, а не женщин.

Мужчина, появляющийся на людях с манекенщицей, которая даже не возбуждает его желаний, показывает, что может нравиться, и демонстрирует свою социальную полноценность. И потому клеймить «засилье эротики» — значит попасться в ловушку социальной мистификации.

Но социальную подоплеку у секса не отнимешь, она присутствует в нем и, как все, что искажает чувства, становится пороком, то есть реальностью. Желание возбуждает не сама женщина, а ее «общественная стоимость». Но желание в конце концов все же прорывается наружу и сообщает эротике, воплотившейся в действительность, но не свободной от фетишизма (мужчина желает женщину, цену которой набивает мода, как можно желать проститутку, переодетую конфирманткой), тягостное уныние и вполне модернистское разочарование.

И если я тревожусь о своих детях, глядя на рекламы, читая журналы или смотря фильмы, то совсем не потому, что так называемая эротика способна пробудить в них преждевременные желания. Нет, я боюсь того, что когда для них придет время желаний и, надеюсь, любви, они ее просто не узнают.

— Так, значит, ты его любишь?

Сильвия — эмансипированная молодая женщина двадцати восьми лет, которая пытается заниматься журналистикой и почитает все современные табу, — отвечает, краснея с викторианской стыдливостью:

— Нет-нет… У меня с ним чисто сексуальные отношения…

Теперь секс стал оправданием для чувства, как раньше чувства были оправданием для секса. Стыдливость осталась стыдливостью, и, услышав мой вопрос, испуганная Сильвия грациозно отпрянула назад, ведь «о таких вещах не принято говорить», точь-в-точь как это сделала бы ее бабушка, если бы ей намекнули, что в своем женихе, студенте политехнического института, она любит не только душу.

Я веду Альберту в «Бон Марше» покупать ей первый лифчик. Несколько взволнованная, но все же не теряя достоинства, Альберта меряет, выбирает. Мы уходим.

Альберта, небрежно:

— Скажи, мама, когда вот так покупают себе первый лифчик, разве не принято… в общем, разве по этому поводу не устраивают что-то вроде маленького праздника?

— Ну и повидала я тел на своем веку, — вздыхает мадам Поль, старая массажистка, вся морщинистая, скрюченная, типичная старая дева. — И знаете что я вам скажу? Бывают пятидесятилетние женщины — расширение вен и кожа дряблая, а под рукой все живет, вибрирует. И совсем девчонки, манекенщицы, натурщицы, а мне кажется, что я массирую вату.

Задумчиво и небрежно:

— Должно быть, странная штука эта любовь…

Как-то в одной женской газете я наткнулась на такую анкету: нескольким знаменитостям, мужчинам, предлагалось ответить на вопрос, что их привлекает и что отталкивает в женщине. На первую часть вопроса ответы были самые разнообразные: эти донжуаны подавали свой голос и за красоту, и за нежность, и даже за интеллект. Но когда речь заходила об отталкивающих чертах, все они сходились на одном: добродетель. Нет ничего хуже добродетели. Вряд ли они при этом ратовали за сварливых, жадных, завистливых или даже неверных жен и любовниц. Конечно, нет. И я прихожу к выводу, методом дедукции, что для современного мужчины добродетель отождествляется со скверным характером и фригидностью. Любопытная эволюция.

Что нам в конечном итоге остается от стольких веков христианской цивилизации? Худшее. Культ жертвы без радости, добродетели без цели, греха без прощения, культ страдания, которое кажется суровой антитезой наслаждения, страх перед естественностью, перед жизненной силой, который на каждом шагу противоречит самому догмату Воплощения. Иисус советует продать все наше добро, чтобы обрести одну драгоценную жемчужину. Он говорит, чтобы мы собирали сокровища не на земле, а на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут. Но он не требует, чтобы мы отдали наше сокровище и ничего не приобрели взамен, чтобы мы отказались от всех мирских благ и впали в безрадостную нищету. По правде говоря, мы не можем обладать жемчужиной иначе, чем мы обладаем красотой или любовью: лишь в созерцании. Но если мы отказываемся от каких-то радостей во имя радости гораздо более полной, разве это жертва?

По-моему, жертву мы признаем жертвой, только когда она не сопровождается никакой, пусть даже моральной, компенсацией. Вдова, пожертвовавшая своим личным счастьем «ради детей», похожая на засохшее без воды растение, и старая дева, которая всегда жила «для матери», отказавшись ради нее от карьеры или от «семейного счастья», — вот два самых показательных примера. И еще жертва должна быть тягостной и безрадостной, иначе она не будет иметь цены. Жанна работает в больнице, замуж так и не вышла из-за матери-калеки; Жанна весела, ласкова, спокойна — есть от чего прийти в умиление. Видя, с какой материнской нежностью она относится к своим больным, я говорю Жану:

— Как жаль, что Жанна так и не вышла замуж! Из нее вышла бы такая прекрасная мать!

— Да. Она пожертвовала собой ради… Но заметьте, что мадам X. — очаровательная старушка. Ей все интересно, всегда в хорошем настроении, столько читает. К тому же у Жанны есть любимая работа. Нет, ее жалеть не надо.

Ну конечно, Жанна, которая по восемь часов трудится в больнице, все время на ногах, мечется туда-сюда то со шприцем, то с тонометром, то на массаж, то в перевязочную, а ведь еще надо успеть забежать в магазины, устроить постирушку и за мамой поухаживать, поговорить с ней, — Жанна жалости не достойна? Вот если бы ее мать была к тому же сварливой брюзгой… — но я думаю, что Жанна смирилась бы и с этим, — вот если бы она сама, измучившаяся, отчаявшаяся, подавив в себе все чувства, каждое мгновение страдала бы от своей добровольной жертвы, все были бы удовлетворены. Янсенистский яд так глубоко проник в нас, что добродетель представляется нам лишь в мрачном свете.

Жанна знает, что такое радость, и знает, что такое боль, — боль, которая пронзает ее лоно при виде чужого ребенка.

И все же радость вызывает такое недоверие, что даже страданием ее не искупишь. Как-то в церкви я улыбнулась одной старой даме. Это было на Пасху: аллилуйя Воскресения (Воскресения, о котором часто так плохо помнят, упиваясь муками Страстей Господних, забывая, что они существуют лишь ради пасхальной радости; в православной службе эта радость звучит в полный голос) пела во мне. Я улыбнулась ей просто потому, что эта аллилуйя была и для нее тоже, ведь так? Она как-то испуганно отпрянула от меня. Улыбаться в церкви — это же совершенно неуместно. Но где тогда? Где?

Мне бы хотелось рассказать об улыбке Долорес, улыбке, которая, как цветок кактуса, расцветает редко, раз в три года, улыбке неожиданно нежной и тонкой у нее, такой резкой и грубой. Долорес вспыхивает таким прелестным девичьим смущением в ответ на сказанную любезность, на комплимент, точно неосязаемый свет, утренняя заря, воздушное облачко нисходят на это суровое лицо готического Христа или наполеоновского гренадера: как найти столь невесомые слова, чтобы это выразить. Тут нежные краски: цвет чайной розы, перламутровый, золотистый…

Мне бы хотелось рассказать о незнакомце, который ведет своего крошку сына в школу: они оба несчастны и так неуклюжи.

Мне бы хотелось рассказать о Ван Тонге, бывшем офицере вьетнамской армии, теперь он мирно торгует блестящими велосипедами, красными мотоциклами и голубыми мопедами — чудесными насекомыми, чье жужжание будоражит сны мальчишек, вспомнить о его коротком вздохе: «Сколько еще можно терпеть эту войну».

Он живет теперь спокойной жизнью, его дети наполовину французы, сытые и ухоженные, остриженные наголо, они ходили вместе с Даниэлем в школу, а он продавал свои велосипеды и выглядел таким рассудительным, как вдруг однажды:

— Когда по вечерам я выхожу прогуляться с собакой и вижу мусорные баки… Чего только здесь не выбрасывают…

Перед его глазами все еще голод, война. В его взгляде, не заботящемся больше о достоинстве, — бесконечная усталость и молчание. Мне бы не хотелось объяснять, описывать. Просто рассказать.

Мне бы хотелось рассказать о своем бывшем соседе Массесе, восьмидесяти двух лет, в прошлом служившем в городской жандармерии, раненном ударом сабли в 1904 году в Марокко, который до сих пор весел, подвижен, здоров, водил моих детей в казармы жандармерии посмотреть на лошадей и манеж. Мне бы хотелось рассказать об этой жизни, полной звона, маленьких солнечных молний на надраенных медных пуговицах, здорового запаха лошадей, каламбуров, красивой формы, восхитительной глупости, идущей от сердца и окрашенной во все цвета национального флага, так что если Массес произносил банальное, тривиальное: «Когда дело не идет, поднажми», — у него это выходило чисто, без фальши, точно песня армейского рожка, с той же трогательной и чуть смешной бравурностью. Это еще не сама отвага, это ее младенчество.

Мне бы хотелось рассказать о чопорном и холодном светском приеме, где все оцепенели от изумления при виде огромной оранжево-зеленой шляпы, и в социальный ритуал вдруг вторгся совершенно неуместный здесь праздник, и о том, как я бросилась к этой даме, которая сказала мне: «Меня зовут мадам А». Что за важность! В ту минуту она была диссонансом, безвкусицей, поэзией. Мне бы хотелось сказать ей за это спасибо.

Мне бы хотелось рассказать, что я знакома с человеком по фамилии Роанн. Он начинал как чечеточник. Женился на наезднице. Сколотил небольшое состояние и купил замок времен Людовика XIII янтарного цвета. Он живет там со своей кроткой женой, с красавицей дочерью и храбрецом сыном, а также львами, тиграми, какаду, бобрами. Он дрессирует молодых хищников, и сын его тоже постигает благородную профессию укротителя. Мсье Роанн, покрытый славными шрамами, — поэт. И христианин. Стихов он не пишет, а благочестие его весьма своеобразно: прославляет Творца в самых естественных и несуразных Его созданиях — в животных. Он готов великодушно признать, что человек тоже иногда принимает странные обличья, и он тем не менее не судит его. И себя самого он тоже не судит, мсье Роанн: он такой же, как все.

Мне бы хотелось рассказать о воскресном вечере: сколько рисунков нарисовали дети, теперь они, скомканные, брошенные, валяются на полу; сколько шуточных стихов насочиняли, но тут же их забыли и не успели записать; о прекрасных часах, похожих на лубочные картинки, на случайно заглянувшего к нам прохожего, который больше не вернется; мне бы хотелось рассказать о том, о чем не расскажешь, о строчке из песни, которая звучит повсюду, а потом исчезает, о том, с какой бесконечной нежностью седой мужчина в метро оберегает старую женщину, и вот двери уже захлопываются; мне бы хотелось рассказать про молчаливую любовь, молчаливое горе, молчаливую молитву; обо всем, что преходяще, обо всем, что уже кончилось, что ничего не означает, никому не нужно и уже забыто, хотя все-таки смысл есть во всем, все для чего-то существует, и ничто никогда не умирает.

Мне бы хотелось рассказать обо всем, что из бумаги.

Десятилетняя Сильвия, получив в подарок одну из тех книжонок «для детей», где все — сюжет, язык — словно, выдано компьютером, делает замечание, которое глубже, чем кажется на первый взгляд:

— Не люблю книжки, где нет непонятных слов.

В самом конце XIII столетия дети вдруг решили отправиться в крестовый поход. Времена великих Крестовых походов миновали. Рыцари Гроба Господня, покорители Иерусалима, позировали, скрестив руки на эфесах мечей, с борзыми у ног, или торговали историческими воспоминаниями и пряностями, или, пообвыкнув на Востоке, подбирали себе гарем. Кроме детей, никто уже и не собирался бы в поход, никто уже не верил, что необходимо «освободить Гроб Господень»… Грустная история, о которой мало что известно. Какой простак, какой деревенский священник, невежда в политике, для которого Саладин с его роскошными шатрами и утонченными нравами был дьяволом, какой одержимый или болван вдохновил эти жалкие полчища? Деревни тогда были отгорожены от всего мира, ставни закрыты, двери на замке, повсюду страх, волки, бандиты или дьявол; что их подвигло: желание взглянуть, что там за околицей, или голод, скука? Вообще-то в те времена дети больше знали о жизни и смерти, чем сейчас. Голод, эпидемии, войны — их они почитали своими предками, эти лица, багровые или бескровные, безвольные или грозные, они запомнили с колыбели, и вечерами перед сном о страшных злодеяниях именно этих дедушек и бабушек слушали они рассказы. (Бабуля Холера!) Наверное, эти дети, чьи младшие братья и сестры лежали на кладбище, знали, как непрочна жизнь, в двенадцать, пятнадцать лет? Так, может, их поход был вызовом?

А может, их влекло к себе солнце? Почему бы и нет? Христос с дароносицы, весь в солнечных лучах; а когда живешь в четырех стенах, солнца не видно. А может, пустыня, море, все, что не имеет границ? А может, даже и смерть, во всяком случае безликая, не та, что склоняет знакомое, в страшных морщинах лицо над замаранными простынями (еще одним меньше! И опять из наших!), а поджидает тебя, сидя в старом мирном саду, в небольшом семейном кругу. Нет, мертвые пленники! Долой смерть! А может быть, среди этих школяров или крестьянских детей кто-то сказал себе: «Я уж как-нибудь вывернусь», — а другому захотелось повидаться с ангелами, а третий, как в песне, взял свисток, нож, ломоть хлеба, ни о чем не думая, ни о том, что впереди, ни о том, что позади, и только пожалел, что у него нет башмаков?

Это грустная песня, в которой множество куплетов. Многие из них забыты, осталась одна фраза, несколько слов… Первый, тот, кто пел песню, был съеден волками. Второй, тот, кто молился, был продан в рабство. А третий, тот, что шел следом, с ножом и свистком…

А третий… Не знаю. Это забытая песня, однажды, роясь в пыли Национальной библиотеки в самом скверном настроении, я вдруг наткнулась на нее. Как печально это кладбище историй и песен. Меня влечет туда, и, глядя на старого господина, воротник которого обсыпан перхотью, на важного церковнослужителя, на беспокойную пышную даму, я говорю себе, что, возможно, в один прекрасный день, перебирая свои бумажки, и они услышали похожую песню… Каждому из нас выпадает день, час, когда все чувства на пределе, когда тебя осеняет благодать, когда тебе открывается картина, когда в тебе отзывается нота, слово… Для меня так случилось с этими детьми, которые однажды решили отправиться в поход и исчезли за поворотом дороги.

У Брейгеля есть прекрасная картина — «Избиение младенцев». Снег там выписан с особой тщательностью. И кровь. И одежда, доспехи, крестьяне и солдаты, столкнувшиеся в сумятице боя. Но те, из-за которых разгорелась драка, маленькие несчастные существа, слепые личики, их едва видно. Они все похожи. У них нет имен, как у детей из моей песни, грустной народной песни о трех славных ребятишках, что по полям бегут вприпрыжку. Они еще не научились думать, эти «младенцы», чье избиение стало кровавым свидетельством Рождества. Они тоже агнцы Божьи, слепые агнцы, новорожденные, им принадлежит только невинность, святость принадлежит тем, кто носил их под сердцем. Если бы их матери знали! И правда, знали ли эти матери, что их дети умирают вместо кого-то другого? И дали бы они свое согласие в озарении разума или во мраке чувств?

Я понимаю. Это всего лишь песня, легенда, картина. Так же как история первенцев Египта, умерших, дабы Моисей смог увести в Ханаан освобожденный народ Израиля. Первенцы человеческие невинны, звереныш еще более невинен. И если легенда говорит об этом, то не случайно, она хочет еще раз напомнить об этой невинности, о слепоте, о животном неведении приносимых в жертву. Для кого, для чего нужна эта жертва? Для того, чтобы иудеи, влачившие в Египте ярмо рабства, могли отправиться в пустыню, где поклонились медному змею или золотому тельцу, могли достичь Ханаана, где пышным цветом расцвел их национализм и где религиозный догматизм одурманил умы, породившие, но не узнавшие своего Спасителя. Смерть во имя спасения — это также и смерть во имя греха. В этом тайна невинности — невинность должна умереть, с нами или в нас. «Как удобно верить» — твердят нам каждый день.

В кафе появился пятнадцатилетний ученик, перепуганный насмерть, с нежным голоском, его одергивают все кому не лень.

— Нет, нет, не ставь зонты на террасу! Ты что, не видишь, что через час дождь польет, соображай хоть немного.

— Нет, нет, не накрывай столы до одиннадцати, ты что, хочешь, чтобы за них клиенты уселись и кофе потребовали?

— Как, ты еще не накрыл столы? Ты что, не видишь, что тут уже кое-кто расположился — (взгляд в мою сторону), — да мы из-за тебя разоримся.

Поворачивается ко мне и, словно извиняясь за намек:

— Что вы хотите, никакого чувства ответственности! Молодость, невинность… — Мальчишке, который совершенно сбит с толку: — Что ж, пользуйся, пока можно! Счастливчик…

Какая-то дама за обедом рассказывает:

— Я была на пляже и заплыла далеко в море, поворачиваю к берегу, и что я вижу? Молодая женщина, и представьте себе, очень приличного вида, совсем не из таких…

— Из каких? — перебивает хозяин.

— Вот послушайте — из каких! Она роется в моей сумочке, совершенно спокойно, словно это ее собственная сумка, и она наводит там порядок, и вот она достает мой кошелек! Я поплыла изо всех сил, выскочила из воды. Когда она увидела, что я уже на берегу и не собираюсь делать вид, что ничего не замечаю, она просто взяла и швырнула кошелек на песок. Со мной прямо шок случился! Настоящий шок! Меня всю трясло. Ведь это, шутка сказать, я видела собственными глазами, видела, как роются в моих личных вещах! Что вы на это скажете?

Хозяин, с сочувствием:

— Скажу, что вы, наверное, не так уж много повидали в своей жизни.

Да, невинность теперь не в моде: ее высмеивают, преследуют, обкрадывают. В этом ее назначение. В тот день, когда невинность осознает свое предназначение и смирится с ним, ее станут еще больше уважать, но обкрадывать будут по-прежнему.

Восьмилетний Серж, приятель Венсана, сын наших знакомых, воспитан в полном неведении в отношении религии — увидев у меня на шее большое серебряное распятие, где Христос изображен в современном стиле, еле намеченным плоским силуэтом, интересуется:

— Кто это тут расплющен?

— Это Иисус Христос.

— A-а! Ну, конечно… А что с ним вообще-то случилось?

— Его распяли на кресте.

— А потом бросили под машину?

— Нет, только распяли.

— Бедняга! И все-таки непонятно: вокруг столько несчастных случаев, почему все еще вспоминают о нем.

Через некоторое время:

— А что, всех детей, которые принимают первое причастие, их потом распинают?

— С чего ты взял?

Я вновь вспоминаю испанских малышей: Хуана, который с самого малолетства наверняка почувствовал, не мог не почувствовать, как отчаянно разрывают сердце Долорес любовь и ярость; Маноло, который столько скитался по знакомым, которого так часто бросали одного, что он в конце концов приобрел привычку называть мамой всех женщин подряд; Сару, на которую мать после рождения лишь мельком взглянула и сейчас же отослала наложенным платежом подальше, как можно дальше… Не избиение невинных младенцев — пожалуй, самый таинственный праздник церковного календаря, — но измывательство над ними.

О них говорят: святая невинность. Так, значит, они святые, эти слепые, визжащие комочки, что мы видим на картине Брейгеля в руках ухмыляющегося солдата, в которого со временем и они могли бы превратиться? Они святые, эти слабые, несмышленые крохи, которые еще ни разу не улыбнулись, не произнесли ни одного слова? А чем они отличаются от несчастных цыплят, которых дюжая фермерша, словно кичась своей бессознательной жестокостью, волочит вниз головой за перебитые лапки на рынок? И чем они отличаются от недоношенных человеческих зародышей, которые сотнями летят в канализацию, исторгнутые из предавшего их лона, из испуганного взбунтовавшегося тела (Кончита не без гордости сообщает Ло и мне после очередного героического аборта: «Это был мальчик». — «О-о, замолчи!» — «А что такого, одним несчастным меньше!»). И чем они лучше, эти святые, детей из так называемых слаборазвитых стран, детей с ввалившимися щеками и вздутыми животами, рожденных для голодной смерти? Это их матери святые, если рождают на свет сыновей, обреченных на распятие.

Как-то мне попалась одна статья, где некий священнослужитель клеймил распространение в слаборазвитых странах противозачаточных средств и стерилизации, — мне кажется, ничего более жестокого я в своей жизни не читала. «Несомненно, — писал этот святой отец, — многие из этих детей из-за болезней, голода, отсутствия элементарной гигиены, безработицы обречены на преждевременную смерть. Но имеем ли мы право, прикрываясь этой бездушной статистикой, лишать матерей надежды, которую несут с собой каждые новые роды?»

По-моему, это верх жестокости и бесчеловечности и противоречит даже той утилитарной морали, которую исповедует общество, где мы живем. Когда я прочла эти строки, я почувствовала, как все сжалось у меня внутри: это чувство любой матери, любой христианки, прежде всего христианки, которой напомнили, что, даруя жизнь, она дарует и смерть. «Да будет!», сказанное Девой Марией при рождении Христа, означает также «да будет!» Страстям Господним и его смерти. И его Воскресению. Но чтобы такой конец стал оправданием рождения, ему нужно встать над повседневным течением жизни. Святые — это матери, даже отчаявшиеся, даже слепые.

Я снова вспомнила об этом святом отце — мне трудно его так называть, — когда на четвертом месяце потеряла ребенка. Венсан был безутешен.

— Почему? — твердил он без конца.

Мои уже по-женски мудрые дочери ждали ребенка с восторгом, но огорчились меньше.

— Не надо расстраиваться из-за него, ведь он ничего не узнал, — говорила печальная и нежная Альберта.

Полина, в стиле Жарри:

— Ты еще молодая, мама, у тебя еще будут дети.

Но Венсан, когда видит страдание или зло, всегда спрашивает «почему».

— Почему он умер, этот ребенок?

— Он не умер, он не родился, только и всего. Так часто бывает в жизни. Природа растрачивает множество семян, прежде чем из какого-нибудь одного вырастет дерево, животное, человек, которые смогут полностью развиться.

— А если бы я умер сейчас, я бы полностью не развился?

— Думаю, что нет. Хотя есть люди, которые молодыми достигают чуть ли не совершенства.

— И тогда они умирают?

— Не обязательно.

— А если бы я умер сейчас, ты бы расстроилась, что я не полностью развился?

— Конечно.

— А если бы я полностью развился, ты бы не так расстроилась?

— Трудно сказать.

— А если бы я умер, так и не развившись полностью, ты бы предпочла, чтобы я вообще не рождался?

Вся трудность с Венсаном в том, что он слишком быстро все схватывает. Прямо к цели, прямо к сердцу; нельзя ему отвечать, как на крестинах — затверженными «верю», «отрекаюсь», — нужно вложить в свое «нет» всю свою силу и веру.

— А ты не думаешь: лучше бы его вообще не было, этого бедного ребенка?

— Нет.

— Мамочка… — вздыхает он, положив голову мне на грудь, как будто я снова его родила. А я думаю об отце X. и о надеждах, которые нельзя отнимать у матерей.

Мне бы хотелось верить, что прежде чем написать эти слова, прежде чем нанести эти ужасные в своей святости удары, он всю жизнь боролся против «бездушной статистики» и, чтобы написать эти строки, на мгновение оторвался от неустанной борьбы с голодом, эпидемиями, безработицей. Только тогда это мгновение, эти слова можно бы было принять. Только тогда.

Я ждала этого ребенка, он был бы пятым. Я потеряла его еще до рождения. Я перенесла операцию: больше у меня детей не будет. С этим нелегко смириться. Я очень много молилась за этого ребенка. Молилась с верой, со страстью. Молилась, чтобы Бог сохранил мне его. И была уверена, что так и будет.

Когда я узнала, что так не будет, что все кончено, сердце мое не поняло, оно окаменело, замкнулось на много дней, может быть, недель. Я была так уверена. Нет, я не думала, что заслуживаю милости, чуда. Напротив. Уверена именно потому, что просила без всякого права: ничего не предлагала взамен, не предъявляла заслуг, не давала ни обещаний, ни обетов свыше сил человеческих, — в общем, я предоставляла Богу возможность сделать свой дар бескорыстно, тем более что никакими заслугами этого все равно не оплатишь.

Я смеялась над мрачными прогнозами.

Я знала.

И вот дни, недели — в тупом оцепенении. Тупом в самом прямом смысле: в голове пусто. А потом потихоньку, точно росток из земли, пробилась мысль: да, Бог может все, да, я на Него уповала, а что, если и Он на меня уповал, и я могу, и мне дано вынести это страдание, возложить, как жертву, к Нему на алтарь это страдание, столь же незаслуженное, какой была бы и радость. Все встало на свои места в таинственном мире благодати.

Помимо тайны все абсурдно.

Самое неприятное началось потом: «Для вас это лучший выход! Ведь у вас уже четверо!» — «Вы очень правильно поступили!» (Я так и не смогла не только простить женщину, которая мне это сказала, но даже просто снова с ней увидеться.) — «Так вам будет спокойнее». — «С вашей стороны это было чистейшее безумие».

Откуда им знать, что для меня «лучший выход»? Откуда у них право решать, что «разумно»? И какова цена этой разумности? Можно подумать, что у нас теперь в квартире будет порядок! И все проблемы разом разрешатся! И со мной наконец расплатятся мои американские издатели!

Но все уже встало на свои места. Осталось лишь горе.

Пение, «поэтические вечера», рождественские пьесы — все это принято называть невинными радостями. Аккордеон и баранина в горшочках, цветы и домашние животные, дети, как же без них, викторины, вечера «в уютном свете лампы», книги в дорогих переплетах, в красных бархатных обложках, Жюль Верн или графиня де Сегюр — все это у нас есть, все, что с такой мучительной ностальгией вспоминали Бодлер или Верлен («Как мир велик в уютном свете лампы»). «И что тут плохого?» — спросят люди благонамеренные. Действительно. Что тут плохого? Разве что он слишком тесен — семейный круг, круг друзей. «Где двое собраны во имя Мое», там должно быть место и для третьего. Мы в тепле, мы в веселье, но дверь наша пусть будет открыта. Пусть стоит стул для нищего. Какое имеет значение, кто им воспользуется и воспользуется ли вообще? Место готово, рана кровоточит.

Невинные удовольствия невинны лишь наполовину. Они длятся мгновение — надо закрыть глаза, заткнуть уши, чтобы про это забыть. Страдание, зло, безобразие не только где-то вовне, на улице, в мире, но и в нас самих. Гармония, дружба, благодать этих светлых мгновений — их надо ждать, и нет уверенности, что они вернутся, стул для нищего будет пустовать долго, и мы, возможно, забудем, что он пустовал не всегда. Сердце пребудет пустым, немым, бесплодным, пока не снизойдет к нам беспричинная, необъяснимая благость, дарованная нам не по заслугам, а лишь потому, что мы ждали. Радость знает про это. Невинность — нет. Невинность — недотрога, она под замком, ее сердце чисто, но холодно. Радость — открытая рана.

— Одна девочка из нашего класса говорит, что Бога нет, — объявляет Полина в восторге от своего превосходства.

— Очень многие люди так думают.

— Да, я знаю, — (все с тем же восторгом). — Их называют БЕЗБОЖНИКИ.

— Ты все-таки лучше ей этого не говори, это невежливо.

— Но ведь это правда!

— Это правда, если каждую вещь называть своим именем, но такой правды не всегда достаточно. Может быть, в глубине души эта девочка любит Бога, не называя его по имени. Может быть, есть такие безбожники, которые любят Бога, не называя его, больше, чем иные верующие, часто бывающие в церкви.

— Вот как? А почему их тогда называют безбожниками?

— Чтобы не остаться внакладе.

— Но все-таки ходить в церковь — лучше?

Я знала, что она это скажет. Все наше воспитание строится на оценках, на «лучше» и «хуже»; в школе у Полины оценки 10 и 20 недавно заменили (к ее великому огорчению) на ХОРОШО и ОТЛИЧНО, но суть осталась прежней (ОТЛИЧНО — это значит 9, объясняет она). Как нам избавиться от этого подсчета заслуг?

— Не лучше. А проще. И правильнее.

А потом, лет в пятнадцать, она откажется ходить в церковь, потому что не захочет того, что проще, и будет читать «Бхагавадгиту» или еще что-нибудь заумное и темное в том же роде. И все же лучше так, чем дверь, закрытая на замок: духовная элита кажется мне еще более отвратительной, чем любая социальная форма элитарности. Элита Безупречных, которые отвергают разведенных, евреев и иностранцев. Элита Чистых (лексика катаров сама просится на бумагу), которые опасаются сомнительных знакомств, сомнительных книг, бактерий, заполонивших весь свет, и нечистот. Она так хрупка и неприступна, невинность! Фарфоровая пастушка, изящная безделица, камушки редкой красоты. Их любят, ими любуются, наконец, их, столь безупречных, жалеют.

Мадам Гюйон[16] жила в невинности. Она была, как справедливо заметил отец Конье, ее биограф, «одаренной натурой». Любила детей, животных, сирых и обездоленных, презирала богатство, честолюбие, осторожность. Ее оклеветали, бросили в тюрьму — она все выдержала, не дрогнув. Имя ее прославилось, и она была этому рада, ибо страстным ее желанием было наставлять души на путь истинный. Ее обрекли на молчание — она подчинилась без горечи, ибо, если Бог хотел, чтобы ее жизнь не приносила пользы, она принимала свою бесполезность. Она отдала свою жизнь, свое дело, свое честное имя, как отдают старую игрушку первому, кто попросит. Нельзя ее читать сколько-нибудь вдумчиво и не полюбить; иногда в ней заметно сходство с индийскими мудрецами, иногда с Терезой из Лизье, которая под навешанными на нее бумажными розами скрывает такую глубокую, такую мучительную теологию.

Однако мадам Гюйон не была святой. Она жила в невинности — этим все сказано. В этом «всё» — опасная тайна.

Когда ее свекровь, особа малоприятная, попросила помолиться за успех какой-то денежной аферы, в которой была очень заинтересована, мадам Гюйон ответила ей невинно: «За такие дела я молиться не умею». В своей невинности она оскорбила грешника. Когда ее муж (этому старику, изуродованному подагрой, она досталась девочкой шестнадцати лет, красивой, умной, благородной) не давал ей молиться, потому что в молитве она от него отдалялась, тогда она плакала, она не понимала и в своей невинности оскорбляла это извращенное, искаженное, изуродованное чувство, которое люди зовут любовью. И до смертного часа своего сварливого, скупого, ревнивого супруга она не переставала удивляться мучениям, которые он ей причинял, ибо, как писала она в своей невинности, «мне кажется, он меня страстно любил».

У нее были читатели, последователи, и она принимала это радостно, но без гордости и смущения — в смущении слишком много «личного», а всего личного она избегала. Ни одеждой, ни языком она не походила на «богомолку» — свобода, раскованность во всем. О ней ходили скверные слухи: о ее поведении, об отношениях с Фенелоном, особенно о ее близости с одним монахом ордена варнавитов, отцом Лакомбом, душой восторженной, но слабой. Этот монах, от которого добивались показаний, порочащих Фенелона, после одиннадцати лет тюрьмы признался во всем, чего от него хотели: и в том, что был любовником «две недели кряду» мадам Гюйон, и в отъявленной ереси, и еще бог знает в чем. Очной ставки не было: боялись, что в нем заговорит совесть. Но мадам Гюйон предъявили, торжествуя, признание, подписанное его рукой. «Несчастный, — сказала она, не переменившись в лице, — если это не подлог, он сошел с ума». Не исключено, что среди ее дарований был и дар пророчества: экзальтированный монах и в самом деле сошел с ума и кончил жизнь в Шарантоне. Почти пугает эта неуязвимость невинности, эта бестрепетная уверенность — Мишле утверждает, что она рассмеялась: пусть это факт не исторический, психологически он верен, в нем выразилось то фантастическое простодушие, которое подобает скорее героиням, а не святым.

Пусть она была уверена в себе, но как она могла быть уверена в нем? Ладно еще в слове, поступке, но не могла же она знать его мысли? Допустим, что ее «тайный голос» открыл ей чистоту души и помыслов несчастного монаха, могла ли она не подумать, каким страхом, каким отчаянием была истерзана эта чистая душа, прежде чем пасть? Нет, мне кажется, святая на ее месте не стала бы смеяться.

Но она была невинна, то есть слепа ко злу. Иначе не объяснить ее безумной неосторожности, ее дерзкого пренебрежения клеветой: она подстрекала гонителей, она бросала вызов. Она ничего не хотела знать о зле, как будто его просто не существует. Но ведь зло в человеке…

Фенелону, своему другу, человеку, который был способен ее понять, она не доверила книгу о своей жизни. Эту книгу, полную благородных порывов духа, мечтаний, предчувствий, книгу, где душа предстает во всей своей обнаженности, со всеми восторгами и миражами, безумными прозрениями и гениальными догадками, она отдала Боссюэ, который не хотел и не мог ее понять. Высокое безумие. Она знала, что будет осмеяна, поругана: возможно, она стремилась к этой наивысшей жертве. Принести эту жертву ей помог Боссюэ. Тот, кто принимает неизбежную муку, — святой; тот, кто стремится к мучениям, кому нужен палач, навлекающий на себя проклятие, — возможно, герой, но не более. Осыпаемая грубыми насмешками Боссюэ, святая плакала бы о нем.

Надо, чтобы невинность проливала слезы, чтобы в ней была рана, и тогда она станет чистотой. Но мы безутешно оплакиваем ее потерю и не устаем ею восхищаться.

Я написала две главы, которые противоречат друг другу. Одна называется «Здесь спать нельзя». Другая — «Мы живем, чтобы петь».

Сегодня утром я чувствую, что смогу хорошо поработать. По-настоящему. Я сумела вырваться из дома, голова у меня почти свежая, и нервы почти в порядке. В меня никто не вцепился («дай пять франков на взносы, двадцать франков на обед»), Венсан еще не потерял самописку, спортивный костюм Полины лежит на месте, и я на этот раз без особого труда отогнала неприятные мысли: о письмах, на которые до сих пор не ответила, о неоплаченных счетах, о зубном враче, о том, что Альберту надо отвести в консерваторию, и снять копию с метрики Венсана, и успею ли я домой к обеду, и что приготовить на ужин, и, главное, не забыть позвонить в журнал, которому в минуту душевной слабости и мигрени я обещала статью о Шопене или о покорении Эвереста… На этот раз мне удалось сбежать. Спрут, затаившийся в темном углу моей квартиры и раскинувший по ней бесчисленные щупальца — тысячи маленьких, но изводящих, парализующих уколов совести, так и не проснулся, и вот я на улице, еще темно, прохладный воздух бодрит, и я благословляю семь часов утра, мое любимое время, время, которое принадлежит мне. Я покупаю сигареты, обмениваюсь несколькими словами с продавщицей газет (с наигранной веселостью беглого каторжника) и первой вхожу в кафе, которое еще не кончили убирать. Горы опилок, божественный запах жавелевой воды. Утро.

Иногда пол моет старый араб в баскском берете, иногда молодой краснолицый нормандец, но чаще всего пожилая, бесцветная старушка, из тех, что всегда ходят в бесформенных пальто, повязав голову серым или коричневым платком, и никогда не расстаются с хозяйственными сумками, набитыми загадочными свертками в газетной бумаге. Да и сами они какие-то бесформенные, вечно согнуты в три погибели, окруженные ведрами с грязной водой, мокрыми половыми тряпками, пресными запахами моющих средств… Бесформенное, бесцветное племя, словно туман, расползается по земле, и как ему, увязшему в своем зыбком, застойном горе, вернуть достоинство, четкие очертания?

Я задумываюсь. Есть среди этих старушек такие, что работают от случая к случаю: под кофточку, вязанную косичками, они подкладывают газеты — для тепла, иногда ночуют на улице и пьют по утрам ледяное пиво. Есть и другие: они все еще проявляют трогательную заботу о приличиях, и у них даже случаются неожиданные приливы кокетства — получив в подарок старую шляпку, они украшают ее атласным бантиком, который много лет пролежал на дне картонного ящика. Я прямо вижу эту картину: закончив работу в кафе или в конторе, они идут убирать чью-нибудь квартиру, хозяйка дарит им старую шляпку, и тут они спрашивают себя: почему бы и нет? — и подсмеиваются над собой, немножко смущаются, вспоминают молодость, когда они были почти хорошенькими и шили себе выходные платья. А теперь «один маленький штришок» (этот штришок — чуть подправить, подкоротить, украсить милой оборочкой, бантиком — для женщины означает надежду), и вот они нашли атласный бантик, спороли с изношенного платья, со старого пальто, но, взглянув в зеркало… Поспешно нахлобучив шляпку на голову, на прошлогоднюю химическую завивку, они хватают свою кошелку, коричневый шарф — и в дорогу. В конце концов, кто его увидит, этот маленький бантик? Они оставят шляпку на вешалке. Да и видна-то всего только их спина.

И вот наконец они выпрямляются, откидывают прядь волос со лба, улыбаются, беспомощно, по-старушечьи, и тяжело вздыхают — работа окончена. Еще темно. Но я уже ухлопала уйму времени на своих старушек. Они уходят — еще раз тяжело вздохнув, по привычке потирая больную поясницу. У меня смутное чувство, что нам было о чем поговорить, что я должна была что-то сказать, что-то сделать; эта их беспомощная улыбка пробивает первую брешь в моем утреннем блаженстве. Но в конце концов — за работу. Глоток горького кофе, стойкий жавелевый запах. Я работаю.

Вот уже восемь, работа идет. Чуткий гарсон повесил на музыкальный автомат табличку: «Неисправен». Он уберет ее только в половине одиннадцатого. А там как повезет — толпа или пустыня. Ватага молодежи, которая задаст автомату жару, или один-единственный спящий клошар. Среди завсегдатаев кафе есть много любителей поспать. Гарсон в нерешительности останавливается возле них. Неприятно будить спящего человека, которому некуда деться. Если это юноша в цветастой рубашке, успокаиваешь себя тем, что у него должны быть друзья, что он не пропадет. Хуже, если это человек в летах, в поношенном, латаном-перелатаном костюме, по которому видно, что он дошел до точки, — вот он задремал, уткнувшись носом в «Фигаро», в страницу, где печатаются объявления. Пока гарсон стоит в нерешительности, я тоже застреваю на полуслове. А потом, так мягко, что сердце переворачивается: «Простите, здесь спать нельзя…» Глаза с трудом приоткрываются, нечеловеческим усилием воли возвращается сознание, взгляд останавливается на чашечке кофе, нет, другой не принесут, не могут принести…

Мне так хочется сказать: «Можно, я угощу вас чашечкой кофе?» — но я не решаюсь. Долорес — она бы не стала раздумывать, и попробовал бы этот горемыка вставить хоть слово, ему бы не поздоровилось, она умеет подпустить металла в голос. А я не решаюсь, но работать, как прежде, уже не могу, пропало ощущение прекрасной полноты, потускнел фарфоровый глянец, все стало мучительным, шатким, как этот прерванный сон бродяги. «Я же сказал вам: здесь спать нельзя!» Тон уже немножко другой. Гарсона тоже можно понять. «Я не могу разрешить вам спать здесь, мне за это влетит. Это бросает тень на наше заведение, понимаете?» Нет, тот, с глазами цвета морской волны, не понимает. Иногда на четверть, на полчаса ему удается спрятаться, прикрывшись кем-то забытой газетой. Я перевожу дыхание. «Я же сказал вам: здесь спать нельзя!» И он уходит, этот неизвестный брат, уходит, пошатываясь, и я долго не могу вернуться к работе, и сердце сжимает старая боль, и все звучат эти слова, которые ничего не значат, ничего не дают, ничего не меняют…

И даже в церкви найдется какой-нибудь бдительный и ворчливый причетник, который, задев метлой ноги спящего клошара, обязательно скажет ему: «Здесь спать нельзя».

Меня и в молитве может настигнуть эта боль, и молитва замрет на полуслове, остановится ее свободный поток, все станет мучительным, шатким. И даже в радости живет эта рана, эта распахнутая дверь, этот голос: «Здесь спать нельзя…»

Несколько лет назад у меня появилась мысль написать пьеску, совсем маленькую, и в сочельник сыграть ее всем вместе — дети, родители, дедушки, бабушки. Это станет как бы нашим рождественским подарком.

Дело в том, что я, кажется, разлюбила подарки. А раньше любила, и очень, любила этот традиционный, привычный праздник, эту вакханалию елочной мишуры и неона, витрины, цветные открытки, груды лакомств и буйство красок, безвкусицу городского убранства с пластмассовыми елками и пульсирующим огнем электрических звезд. Но подарок — это так быстротечно, сверток, ленточка, стоило ли так стараться, выбирая, угадывая; и вот лента развязана: «Как мило! Как раз то, что мне хотелось!» — а где же настоящий праздник, где он, восхитительный рождественский дар?

Праздников больше нет, говорят добрые люди, как нет и времен года. Хрупкое очарование сказки, которое должно окутывать праздник и его дары, рассеивается под натиском рекламы. Новый Дед Мороз, Дед Мороз для взрослых, на каждом шагу раскидывает перед вами свой праздничный прилавок: хотите стать женщиной-вамп — приобретайте крем для загара и дезодоранты; хотите перенестись во Флориду или на Гималаи — купите купальную шапочку или дождевик. В этом водовороте заманчивых картин и увлекательных обещаний (добавьте сюда еще «бесплатные подарки», которые вы получаете с пачкой печенья или коробкой стирального порошка), создающем иллюзию вечного ликования, претворяющем серую монотонность будней в обманчивый маскарад, исчезает подлинное понимание праздника. Когда праздника слишком много, его нет совсем. Когда сам бразильский карнавал манит вас с обычной коробки стирального порошка и с той же коробки вам к тому же улыбается Белый рыцарь и фея Энзима, какой еще смысл можно вложить в пару перчаток или пластинку, купленные к Рождеству?

Я искала выход. Мне было так обидно за тех, кто все же надеялся — и напрасно; им ничего особенного не хотелось, у них не было заветной мечты, просто надежда на что-то, и вот лента развязана, тайны больше нет, и такое чувство, будто тебя немножко в чем-то обманули…

Наша пьеска была попыткой, довольно наивной, сделать подарок, который не вызовет разочарования, потому что немедленно исчезнет. Сюжет, конечно, религиозный. Сначала мы рассчитывали, что роль младенца Христа исполнит Полина, только что появившаяся на свет. Но она оказалась такой строптивой и так отчаянно вопила, что нам пришлось довольствоваться поленом, завернутым в пеленки. Успех был полным: наше незамысловатое произведение заинтересовало детей значительно больше, чем все те хитроумные игрушки, которые они, как правило, уничтожают за две-три недели или используют совсем не в тех «педагогических» целях, для которых они предназначались. Первыми зрителями «мистерии», так торжественно мы окрестили нашу пьесу, были дедушки, бабушки и крестные. Себе я взяла роль ослицы.

На следующий год вопрос, что мы будем делать на сей раз, возник как нечто само собой разумеющееся. Я радовалась, что для моих детей слово «делать» вполне естественно пришло на смену слову «получать».

В тот год мы выбрали тему «Святой Бенедикт и святая Схоластика», и мне пришлось пуститься на поиски рифм к именам святых — их оказалось больше, чем я предполагала. Что ни год, мистерия удлинялась, росло число актеров, к нам примкнули четыре мои племянницы, получавшие роли евреев (в «Моисее»), матросов (в «Ионе»), арлекинов, крокодилов, тучных коров фараона… Честолюбие наше возрастало, ничто уже не казалось нам непосильным. Переход через Красное море, кит Ионы, жены и наложницы Соломона… К нам присоединялись друзья. Стало ясно, что без музыкального сопровождения больше обходиться нельзя. Дети хотели петь. Я научилась аккомпанировать им на гитаре. Венсан, у которого была волшебная шкатулка, задумал показывать фокусы. Каждый из участников высказывал свое пожелание: один хотел роль драматическую, другой — комическую, третий — что-нибудь величественное. Мистерия превращалась в некий гибрид, причудливое чудовище: я писала роль, исходя из возможностей каждого актера, вкладывая в нее его пристрастия, желания, причуды. Это была уже не просто игра для детей, а возвращение к детству, к бескорыстию — для всех, кто участвовал в пьесе.

Так было и так есть. Мы продолжаем. Мы не щадим сил. Делаем декорации, костюмы, ищем и разучиваем музыку, работаем над текстом… И знаем, что 24 декабря вечером все это исчезнет в одночасье, навсегда. Я никогда не говорю: Жак рисует декорации, Альберта берет на себя музыку, я пишу роли… В тот день, в сочельник, мы и в самом деле делаем все вместе.

В прошлом году одна наша знакомая, пожилая и больная женщина, у которой уйма своих забот, нахлобучила на себя бумажную митру и сыграла роль фараона, не теряя ни капли своего достоинства. Она торжественно восседала на телефонном столике — в позе лотоса, с веером в руке. Я смотрела на нее с нежностью: как она серьезна, как помнит роль. Пусть стихи мои наивны и неуклюжи, я все же чувствовала, что эта роль фараона — наш с ней подарок друг другу. Когда твои друзья с самым серьезным видом, словно им всего десять лет, заводят речь о репетициях, о костюмах, и щеки их окрашивает легкий румянец, и, спохватываясь, мы посмеиваемся, но не очень уверенно, над своим волнением… разве все это шутка, только шутка и ничего больше? Нет, что-то все-таки происходит… И пусть не все друзья разделяют нашу веру, это уже не кажется мне важным. Откуда такое доверие?

В этом году мы решили ввести в мистерию хор. Самым серьезным образом мы вникали в Баха, в многоголосие его песнопений, и Жак, наш руководитель, спуску нам не давал. В праздничные и воскресные дни мы обменивались напоминаниями: «Не забудь, репетиция хора в пять!» Мы собирались возле пианино, спорили. Кто фальшивит? «Я согласна петь вторым голосом, если уж вы так просите, — снисходит Альберта, — но вообще-то это не моя партия». Полина разыгрывает из себя примадонну и удаляется в угол: ей сказали, что ее «до» никакое не «до». А потом все вдруг воспаряет ввысь. Иногда эффект и в самом деле потрясающий. Настоящий хорал. Вдруг кто-то говорит:

— Наверное, мы живем, чтобы петь.

Кто это сказал? Полина?

Нет, я.

Я. Никак не могу закончить книгу: по-моему, две последние главы друг другу противоречат.

Венсан. А я так не думаю. Никакого противоречия нет. Мы живем, чтобы петь и быть счастливыми, но из-за других, из-за тех, кто несчастен, мы тоже не можем быть счастливыми. Все очень просто.

Альберта. Мы не можем быть счастливыми, а созданы для счастья? Что-то тут не так.

Я. Может быть, само слово «счастье» не очень подходит? Может, лучше сказать «радость» или…

Полина. Веселье! Конечно, веселье!

Я. Но это разные вещи!

Альберта. Почему? Я видела фильм о пианисте Артуре Рубинштейне, он говорил, что счастлив, и был так весел, и все время корчил рожи…

Я. Я тоже подумала сейчас об этом фильме: я его не видела, но читала о нем большую статью, фильм критиковали как раз за то, что счастье, о котором он говорит, кажется утрированным и ограниченным. Ты этого не заметила, когда смотрела фильм?

Альберта. Я была рада за него. И вообще, музыка ведь должна утешать людей…

Я. Пожалуй. Но видите, что у нас получается: раз людей надо утешать, значит, им невесело. И еще неизвестно, сумеет ли музыка их утешить.

Венсан. Ну и что, даже если не сумеет? Музыка есть музыка.

Я. В чем-то ты прав: музыка, как и вера, красота, любовь, существует сама по себе, но если ты веришь или любишь по-настоящему или видишь что-то по-настоящему прекрасное и при этом знаешь, что другие этого не понимают, не чувствуют, тебе при всей твоей радости будет грустно.

Альберта. А вот если ты со своей верой или со своей музыкой окажешься на необитаемом острове…

Полина (у которой до сих пор не было повода вмешаться). Да, а потом там появится негр или индеец, которого будут звать Пятницей, и его можно будет учить сольфеджио: до, ре, ми! Даже я и то смогла бы учить сольфеджио негритенка, мы бы так повеселились, а потом…

Я. Мне кажется, Альберта имеет в виду совершенно необитаемый остров. Это предположение, понимаешь?

Полина. Не люблю предположений.

Венсан (свысока, но добродушно). Потому что ты еще слишком маленькая. Альберта хочет сказать: предположим, что ты на необитаемом острове и играешь какую-нибудь красивую музыку, которую никто не услышит…

Полина. Если бы я попала на настоящий необитаемый остров, я бы ничего не стала играть, я бы плакала, пока за мной не пришли.

Альберта (раздраженно). Ну и плачь себе сколько влезет: там все равно никого нет, тебе быстро надоест ломать комедию!

Полина (разражаясь рыданиями). Нет, не надоест! Нет, не надоест!

Альберта. Надоест, надоест…

Венсан. Ох, какие дуры! Всякий раз, когда мы начинаем говорить о чем-нибудь интересном…

Я. Послушай, Полина! Ведь они просто делают предположение, понимаешь, никакого острова нет, а ты уже напридумывала бог знает что…

Полина (никак не хочет отказаться от столь эффектного отчаяния, вопит что есть силы). Не хочу ни на какой необитаемый остров без мамы!

К счастью, все это происходит во время одного из наших «поэтических вечеров», что дает мне возможность несколько успокоить страсти, занявшись раздачей печенья и шоколада.

Я. В общем, если я правильно поняла, вы хотите сказать, что прекрасное остается прекрасным, а истинное истинным, даже если, кроме вас, никто об этом не знает. Довольно того, что об этом знаете вы. В таком случае, это что-то вроде жизни в монастырской келье, где монахи довольствуются тем, что благоговеют перед Богом, но не учат других ему служить, как миссионеры, и не творят добрые дела, как сестры милосердия.

Полина. Они там, в монастырях, хотят, чтобы Бог был только у них, да?

Я. Очень хороший вопрос. Я хочу сказать, что…

Полина. Значит, я умею хорошо задавать вопросы?

Я. Умеешь, прекрасно умеешь. Я хочу сказать…

Полина. Значит, я не такая уж маленькая?

Я. Совсем не маленькая. Я…

Полина. И это тоже предположение?

Я. Может быть, и не совсем, но…

Полина (готовая зареветь). Это не предположение?

Я (поспешно). Предположение, конечно, предположение!

Полина (торжествуя). Ура! Ура! Ура!

Я. Действительно, можно предположить, что они хотят сохранить Бога только для себя, но, наверное, они хотят еще и показать, что раз они так уверены в существовании Бога, или музыки, или всего чего угодно, этого вполне достаточно, чтобы наполнить их жизнь, стать ее оправданием. Приблизительно то же самое хотела сказать Альберта со своим необитаемым островом.

Полина (распевая как гамму). Я тоже умею делать предположения, ура, ура, ура…

Венсан. По-моему, это немного эгоистично.

Я. Но в гораздо меньшей степени, чем если вы все это выставляете на всеобщее обозрение и делаете как бы напоказ…

Полина. И это тоже предположение.

Венсан (не обращая внимания на Полину). Да, но тогда другие могут подумать: вот они живут себе довольные и спокойные в своем монастыре, а если я несчастен, им на это начхать…

Я. Вот-вот. Так же и с Рубинштейном. Прав ли он, когда счастлив и весел и говорит об этом, или это эгоистично? Можно ли вообще быть счастливым и веселым и не быть при этом эгоистом?

Альберта (неожиданно).

Венсан. Ты хочешь показать свою образованность?

Полина. А я тоже знаю эту песенку. Я слышала ее по радио. Это Брассенс! (Поет.) «Счастливой нет любви…»

Альберта (с достоинством). Эти стихи написал поэт Арагон, а Брассенс просто певец.

Полина. А я больше люблю певцов! Они гораздо веселее! (Напевает в джазовом ритме.) «Счастливой нет…»

Альберта (возмущенно). Не понимаю, что ты тут нашла веселого! Ведь это очень грустно! (С чувством.) «Мучительный разлад над ним раскинул крылья…» Это так грустно!

Полина. Значит, если вы счастливы и любите, то потом обязательно разведетесь?

Венсан. Да нет же! Понимаешь, это ведь стихи, образ…

Полина (ее осеняет). Предположение!

Венсан прыскает со смеху. Альберта несколько уязвлена тем, что смеются над ее любимым поэтом.

Я. По-моему, это как раз и означает, что мы все время разрываемся между потребностью в радости, стремлением к ней и сознанием несчастья других…

Венсан (с ученым видом). То есть мы в каком-то смысле разорваны на части. (Полине, которая уже открыла рот.) Была такая пытка когда-то, жертву привязывали к коням и разрывали на части, так поступили, например, с Равальяком, и это не предположение.

Я (благодарно). Разорваны на части. Именно так. Я не сказала об этом потому, что не знала, поймете вы или нет.

Альберта. Что По-По не поймет.

Полина. Я понимаю все!

Венсан (коварно). Особенно пред… по… по…

Альберта (великодушно, отводя грозу). Так ты объяснишь все это в своей книге?

Я. Я бы с удовольствием, но сначала я должна все хорошенько уяснить для себя.

Полина. Тогда зачем она, твоя книга?

Я. Никогда толком не знаешь, зачем она, твоя книга. Иногда я думала, что написала книгу, которая ободрит людей, а мне говорили: как она угнетает, ваша книга.

Полина. Не стоит писать книги, которые угнетают людей.

Венсан. А по-моему, стоит. Не стоит писать книгу, когда ты пишешь вранье.

Полина. Но если ты весел, это не вранье.

Я. Это не вранье, но часто это только одна сторона жизни. Не говорить о радости — тоже, конечно, вранье.

Альберта. В общем, в жизни все перемешано?

Я. Пожалуй.

Венсан. Добрые семена и плевелы?

Я. Пожалуй.

Полина. Ты не должна из-за всего этого беспокоиться, мама. Тебе нужно написать детектив с хорошим концом, и все будут довольны.

Альберта (шокирована). О! Нет!

Венсан. А если у мамы нет такого желания?

Я. Почему, я с удовольствием. Я уже не раз об этом думала. Мне кажется, это будет для меня отдыхом. Мне бы хотелось, чтобы сыщиком у меня была женщина, очень симпатичная, очень веселая, с веснушками, которая все время будет попадать впросак и по чистой случайности обнаружит правду. В прошлом у нее была несчастная любовь, и вот для того, чтобы отвлечься, она и займется расследованиями.

Полина. У нее была несчастная любовь, и она остается веселой?

Я. Да, потому что у нее хороший характер. Ее жених ушел от нее к ее же лучшей подруге, и вот она начинает расследование, чтобы понять, как это случилось, и обнаруживает у себя задатки сыщика.

Альберта. И тогда ее жених возвращается к ней?

Я. Нет.

Альберта. Почему?

Я. Потому что тогда она станет счастливой и перестанет заниматься расследованиями.

Полина. А если бы ты была счастлива, ты бы тоже перестала писать книги?

Я в полной растерянности.

Альберта (возмущенно). Но мама счастлива!

Венсан. Мама почти счастлива, но совершенно счастливой быть невозможно, вот из-за того, что ей немножко недостает счастья, она и пишет книги.

Я (с облегчением). Гениально. Только я не знаю, недостает ли мне немножко счастья, или у меня его немножко чересчур.

Венсан. Чересчур много счастья?

Я. В общем, я скорее имею в виду, что дело не только в счастье.

Полина (которой поднадоели все эти теоретические споры). Ты все время говоришь «я не знаю, я не знаю». Так ты что ж, совсем ничего не знаешь?

Альберта (смеясь). Мама — как ее героиня-сыщик. Обнаруживает правду по чистой случайности.

Я. Но она все же ее обнаруживает.

Венсан. Значит, это не ее заслуга?

Я. А почему это должна быть ее заслуга?

Венсан. А если случайность не случится?

Я. Такого быть не может.

Полина. Что же такое случайность? Книги — это тоже случайность?

Я. Вот-вот. Для меня случайность — это книги.

Автопортрет (нем.).

Хуанито — сын Долорес, три года. — Примеч. авт.

Французская писательница, общественная деятельница и философ.

Национальное арабское блюдо.

Один из самых известных вестернов Серджо Леоне (1968).

Фукье-Тенвиль А. К. (1746–1795) — общественный обвинитель Революционного трибунала, отличался особой жестокостью.

Фильм П. П. Пазолини (1969).

Учить грамоте… (исп.)

Мандрен — французский бандит (XVIII в.). Грабил только сборщиков налогов.

Томас Мёртон (1915–1968) — американский богослов и поэт, монах-траппист.

«Чтение для всех» — популярный ежемесячный журнал.

Жорж Матье и Бернар Бюффе — французские художники.

Он не слышит музыку (англ.).

Я не слышу музыку (англ.).

А также (лат.).

Мистик XVII века. — Примеч. авт.