Copyright © 1999 by Diva Hoag, Inc.

Некоторые рождаются убийцами. Некоторые ими становятся. Иногда корни желания убить человека теряются где-то далеко в неблагополучном детстве и безбашенной юности, и никому не дано понять, является ли это желание врожденным или приобретенным…

— Ну почему я всегда бываю не там, где надо, и не тогда, когда надо? — пробормотала Кейт Конлан.

Не успела она вернуться из отпуска — если этим словом можно назвать поездку к родителям в такое адское место, как Лас-Вегас, — как уже умудрилась опоздать на работу. Вдобавок разболелась голова, а еще захотелось придушить сержанта из отдела сексуальных преступлений за то, что тот спугнул одного из ее клиентов, и теперь придется расхлебывать кашу, выслушивая, что думает по этому поводу прокурор. А если прибавить еще и один каблук на дорогущих стильных лодочках, который расшатался и грозил вообще отвалиться, за что спасибо пандусу на крытой парковке на Четвертой авеню…

А теперь еще и псих с пистолетом.

Никто, казалось, не заметил, когда он, подобно безумному коту, прогуливался по краю просторного атриума администрации округа Хеннепин. Кейт сказала бы, что ему за тридцать и что он на пару дюймов выше ее — а в ней, как известно, росту почти шесть футов, — худощавый, но при этом крепкий. А еще он явно чем-то взбудоражен. Как будто недавно пережил эмоциональное потрясение — или неприятности на работе, или поссорился с девушкой. Скорее всего, разведен или давно живет один, но не бездомный бродяга. Одежда мятая, но чистая, да и ботинки на ногах вполне приличные. Бродяги в таких не ходят.

Кроме того, он истекал потом, словно толстяк в сауне. При этом не снимал пиджак, а сам все время ходил вокруг новой скульптуры, которую установили здесь в зале — некие потуги на изобразительное искусство, нечто, сделанное из расплавленных пистолетов, — и что-то бормотал под нос. Одна рука лежала на груди, на расстегнутой толстой парусиновой куртке. В таких еще ходят охотники. Внутреннее напряжение обезобразило его лицо едва ли не каменной маской.

Не сводя со странного незнакомца глаз, Конлан сначала сняла с ноги туфлю, на которой качался каблук, а затем и второй, и, запустив руку в сумочку, вытащила оттуда мобильник. В тот же самый момент странный тип привлек внимание дежурной в информационном киоске, расположенном примерно в двадцати футах.

Черт побери!

Кейт медленно выпрямилась и кнопкой срочного вызова набрала нужный номер. С внешнего телефона охранников она вызвать не могла. Ближайший из них находился по другую сторону огромного атриума, где в данный момент увлеченно болтал с почтальоном. Слегка склонив голову набок, словно ее похожая на сахарную вату блондинистая прическа давила своей тяжестью, дежурная из окошка справочной службы вышла навстречу странному типу.

Черт!

Раздался телефонный гудок — один, затем второй. Кейт медленно направилась вперед, в одной руке сжимая телефон, в другой туфлю.

— Чем я могу вам помочь, сэр? — спросила дежурная с расстояния трех-четырех шагов. Кровь точно испортит ее шелковую блузку цвета слоновой кости.

Мужчина в куртке резко обернулся.

— Я могу вам помочь? — повторила дежурная.

Четвертый гудок…

Между Кейт и типом в парусиновой куртке стояла латиноамериканской внешности женщина с ребенком на руках. Конлан показалось, что незнакомец даже дрожит, с трудом сдерживая злость, или отчаяние, или что-то другое, что двигало им сейчас или пожирало изнутри.

Пятый гудок.

— Приемная прокурора округа Хеннепин…

— Да, черт побери!

Мужчина в куртке явно не собирался стоять на месте. Он сделал шаг и сунул руку в карман. Зрачки его расширились.

— Всем на пол! — прокричала Кейт, забыв про телефон.

Дежурная из справочной службы застыла на месте как вкопанная.

— Кто-то, черт побери, заплатит! — заорал странный тип и, подбежав к женщине, свободной рукой схватил ее за локоть. Дернув дежурную, он вытащил пистолет и принялся размахивать им перед ее лицом. Хлопок выстрела эхом отразился от высокого потолка и больно ударил по барабанным перепонкам всех присутствующих. Фойе тотчас взорвалось испуганными криками. Теперь его заметили все.

Конлан подбежала к нему со спины и, словно молотком, ударила его в висок каблуком зажатой в руке туфли. Тип с пистолетом вскрикнул от боли и удивления, однако мгновенно среагировал и двинул правым локтем ей прямо в ребра.

Дежурная из справочной службы, которая до этого зашлась истерическим воплем, не то споткнулась, не то потеряла сознание и всем весом навалилась на своего обидчика. Тот, сыпля проклятиями, упал на одно колено и сделал еще выстрел, на этот раз вниз. Пуля рикошетом отскочила от пола.

Кейт повалилась вместе с ним, левой рукой хватая его за воротник. Он не должен уйти от нее. Зверь, который жил внутри его, вырвался на свободу. Если он ускользнет, то дело не ограничится шальными пулями.

Ноги в капроновых колготках скользили по полу, не давая толком подняться, и Кейт, когда стрелявший сам принял вертикальное положение, вцепилась в куртку и повисла на нем. Затем, изловчившись, вновь изо всех сил врезала ему по уху. Он попытался повернуться и ударить ее пистолетом. Но Кейт схватила его руку и заломила вверх. Пистолет выстрелил снова, и она с ужасом подумала, что над ними еще двадцать этажей офисов и помещение суда.

Пока они боролись за обладание оружием, Конлан подставила подножку и навалилась на упавшего всем телом. Оба тут же рухнули на пол и, перекатываясь друг через друга, вывалились по ступеням эскалатора на уровень улицы, где были встречены криками: «Ни с места! Полиция!»

Кейт посмотрела на угрюмые лица и, морщась от боли, пробормотала:

— Наконец-то, черт побери!

— Это случилось ночью. Было темно. Интересно, что, собственно, она могла увидеть?

Они втроем шагали по подземному переходу, который протянулся под Пятой улицей и соединял администрацию штата с унылым псевдоготическим уродом, в котором размещались мэрия Миннеаполиса и полицейское управление. Подземный коридор был полон народа. Никто не выходил на поверхность по собственному желанию. Хмурое утро сменилось еще более хмурым днем — над городом низко повисли серые тучи, из которых упорно продолжал лить холодный дождь. Ноябрь. Ничего не скажешь, просто чудный месяц для Миннесоты.

— Она сказала полиции, будто его видела, — произнес Роб, вразвалочку шагая рядом с Кейт. Ноги были слишком коротки для его тела, и, когда он торопился, его движение напоминало походку карлика, хотя он и был среднего роста. — Будем надеяться, что она сможет его опознать.

— Я бы хотел получить к началу пресс-конференции фоторобот преступника, — заявил Сэйбин.

Кейт стиснула зубы. Можно подумать, это не расследование, а развлекательная прогулка.

— Хороший фоторобот требует времени, Тед. Ведь от него многое зависит.

— Не спорю. Но чем скорее мы его получим, тем лучше.

Конлан уже представляла, как Сэйбин пытается вытащить информацию из свидетельницы, чтобы потом отбросить ее саму, как ненужную вещь.

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы ускорить расследование, мистер Сэйбин, — пообещал Роб.

Кейт недовольно покосилась на своего шефа.

В самом начале своей истории строение мэрии было зданием суда округа Хеннепин, построенное так, чтобы внушать вошедшим под его своды благоговейный трепет. Вход располагался со стороны Четвертой улицы, по которой Кейт ходила редко. Это грандиозное сооружение, настоящий дворец, с двойной мраморной лестницей, поразительной красоты витражами и огромной скульптурой Отца Вод, символизирующей Миссисипи. Главная часть здания неизменно напоминала Кейт старую больницу — точно такой же мраморный пол в черно-белую клетку и белые мраморные стены. Из-за необъятных размеров здание производило впечатление пустого, хотя в нем всегда было полным-полно народу: мошенников, полицейских, чиновников, репортеров и даже простых граждан, пришедших сюда искать правды или поблажек.

Следственный отдел полицейского управления временно занимал темный лабиринт комнатушек в конце огромного коридора, пока в его обычных помещениях шел ремонт. Зал для приема посетителей был поделен стеклянными перегородками. Повсюду высились груды ящиков и папок, а буквально в каждый угол были засунуты не первой молодости серые металлические шкафы. Рядом с дверью чулана, в котором когда-то хранились ведра и швабры, а теперь располагался отдел по расследованию сексуальных преступлений, красовалось объявление: «Индюшка ждет вас! 27 ноября у Патрика в 16–00».

Сэйбин на ходу махнул дежурному за стойкой и тотчас же направился в уголовный отдел. Помещение состояло из лабиринта уродливых металлических столов неопределенного грязного цвета. За некоторыми сидели хозяева, но большинство оставались пустыми. Некоторые выглядели аккуратно, но большинство завалены бумагами. Заметки, фотографии, картонные папки сложены в стопки, приклеены скотчем к стенам и шкафам. Объявление на одной стороне двери гласило: «Уголовный отдел, держите оружие под замком!»

Сэм Ковач стоял, прижав к уху телефонную трубку. Заметив, как они вошли, одарил их колючим взглядом и помахал рукой. Ковач проработал в уголовном отделе двадцать два года и являл собой классического копа: усы и дешевая стрижка, причем и то и другое уже успела тронуть седина.

— Да-да, я понимаю, что ты встречаешься с сестрой моей второй жены, Сид, — с этими словами он вытащил из картонной упаковки на столе новую пачку сигарет и принялся возиться с целлофановой оберткой. Он уже успел сбросить помятый коричневый пиджак и ослабить узел галстука. — Но это еще не дает тебе никаких прав на информацию об этом убийстве. Могу лишь только выразить мое сочувствие, если оно тебя устроит. Да? Да? Она так и сказала? С чего ты взял, будто я бросил ее? Ха-ха! Неужели?

Ковач прикусил зубами уголок целлофановой упаковки и, дернув, вскрыл пачку.

— Ты слышишь меня, Сид? Ты услышишь точно такой же звук, когда я порву тебя на клочки, если напечатаешь об этом хотя бы слово. Ты меня понял? Тебе нужна информация? Тогда приходи на пресс-конференцию, как и все. Неужели? Тогда и тебе того же самого.

Он с силой вернул трубку на место и с недобрым прищуром повернулся к окружному прокурору. Глаза были зеленовато-карими, цвета мокрой коры, слегка налитые кровью. Взгляд — пристальный и проницательный.

— Чертовы репортеры. Это дельце обещает быть неприятнее моей тетушки Сельмы, а ведь она такая уродина, что, глядя на нее, блеванет даже бульдог.

— Им уже известно имя предполагаемой жертвы? — спросил Сэйбин.

— Конечно, а ты как думал? — с этими словами Ковач вытащил из пачки сигарету и сунул в рот. — Налетели, как мухи на кучу дерьма, — продолжил он свою речь, глядя на вошедших вполоборота. — Привет, Кейт. Эй, что это с тобой стряслось?

— Долго рассказывать. Думаю, ты сам сегодня все услышишь вечерком у Патрика. А где свидетельница?

— В другой комнате.

— Помогает составлять фоторобот? — уточнил Сэйбин.

Ковач выдохнул дым и презрительно фыркнул.

— Никому она еще не помогает. И вообще, она отнюдь не в восторге от того, что оказалась в центре внимания.

При этих словах в глазах Роба мелькнула тревога.

— Надеюсь, с ней нет проблем? — спросил он и с раболепной улыбочкой вновь посмотрел на Сэйбина. — Думаю, это просто нервы. Кейт сейчас поможет ей успокоиться.

— И что вы скажете по поводу нашей свидетельницы, детектив? — поинтересовался Сэйбин.

Схватив зажигалку и пухлую канцелярскую папку, Ковач направился к двери. Кейт проводила его взглядом. Коричневые брюки болтались и были слегка длинноваты, собираясь складками над мысами поношенных ботинок.

— О, она просто душка, — ответил Ковач с явным сарказмом. — Послушать ее — невинное создание, горящее желанием нам помочь. Но это на первый взгляд. А на поверку — сплошная туфта. Утверждает, что якобы живет в квартире в районе Филипс, но ключей от квартиры в кармане почему-то нет, и главное, не может сказать, где они. Готов поспорить, что здесь что-то нечисто. И если я ошибаюсь, то согласен обрить собственную задницу и выкрасить ее в синий цвет.

— Значит, ты уже с ней поговорил, правильно я поняла? — уточнила Конлан, едва поспевая за ним.

Роб и Сэйбин вскоре оставили всякие попытки угнаться за ними. Кейт уже давно уяснила, что дружба с копами, ведущими расследование, — вещь полезная. Куда лучше иметь их в качестве союзников, чем противников. К тому же старина Сэм был ей симпатичен. Они оба вкалывали, как звери, не рассчитывая на славу, вкалывали за гроши, движимые исключительно преданностью делу и верой в справедливость. За пять лет совместной работы они научились понимать друг друга с полуслова.

— Я попытался проверить ее имя, — произнес Ковач. — Но компьютер, как назло, накрылся… Да, чудный денек, ничего не скажешь. А еще на этой неделе мне дежурить в ночную смену. Так что сейчас самое время быть дома и в люльке. Дайте мне напарника и оставьте в покое. Ты понимаешь, о чем я? Уже подумываю — а не послать ли мне к чертовой бабушке отдел сексуальных преступлений…

— Хочешь сказать, что тебе надоели слава и всеобщее внимание? — пошутила Конлан и легонько ткнула его локтем в бок.

Сэм заговорщицки наклонил голову. В глазах промелькнула хитринка.

— Черт, я бы предпочел иметь дело с менее заковыристыми трупами.

— Я уже слышала что-то в этом роде, — пошутила Кейт. Ковач был самый блестящий следователь в их управлении и вообще славный парень, который буквально горел на работе, вот только терпеть не мог закулисные интриги.

Ковач усмехнулся и открыл дверь в крошечную комнатушку, из которой, в свою очередь, сквозь мутное стекло одностороннего зеркала можно заглянуть в еще одну. По другую сторону стекла, прислонившись к стене, стояла Никки Лиска, еще один следователь, и в упор смотрела на девушку, сидевшую за дальним концом стола. Да, знак не очень обнадеживающий. Похоже, никаким добровольным сотрудничеством здесь даже не пахнет. Стол уставлен пустыми банками из-под содовой и бумажными стаканчиками из-под кофе, рядом с которыми валялись куски и крошки пончиков.

Стоило Кейт посмотреть сквозь стекло, как свинцовый ком страха в животе прибавил в весе как минимум пару фунтов. На вид она дала бы девушке от силы лет пятнадцать-шестнадцать. Бледная и худая, носик пуговкой и чувственный рот дорогой проститутки. Лицо овальное, чуть вытянутое, острый подбородок чуточку длинноват. Неудивительно, что со стороны кажется, будто она упрямо его вздернула. Глаза чуть раскосые, славянские и лет на двадцать старше ее самой.

— Но ведь она совсем ребенок! — воскликнула Конлан, растерянно обернувшись на Маршалла. — Я не работаю с детьми. Это не по моей части. Да ты и сам это знаешь не хуже меня.

— Кейт, пойми, в этом деле нам без твоей помощи никак.

— Но почему? — требовательно спросила женщина. — Ведь в вашем распоряжении целый отдел по работе с несовершеннолетними. Насколько мне известно, они там едва ли не каждый день расследуют убийства.

— Этот случай особый. Здесь не перестрелка двух соперничающих подростковых банд, — возразил Роб. Он явно задался целью взвалить на ее плечи самое громкое за последние годы дело. — Ведь мы имеем дело с серийным убийцей.

Даже если вам по долгу службы едва ли не ежедневно приходится иметь дело с убийствами, словосочетание «серийный убийца» невозможно произнести без содрогания. Интересно, известно ли это самому преступнику? Что, если ему даже нравится? Или же он настолько замкнут в своем тесном кровавом мирке, что ему все равно, что происходит в большом мире? Кейт попадались представители обоих типов. Впрочем, жертвы и тех и других в конечном счете бывали мертвы.

Она отвернулась от своего непосредственного начальника и снова посмотрела на девушку. Интересно, почему их пути с убийцей пересеклись? Эйнджи Ди Марко хмуро покосилась на зеркало. Конлан едва ли не кожей почувствовала исходившее от нее раздражение. Затем девушка взяла со стола толстый фломастер и нарочито медленно колпачком провела туда-сюда вдоль нижней губы. Жест этот выдавал одновременно нетерпение и чувственность.

Сэйбин повернулся к Кейт в профиль, как будто позировал для гравера — то ли на медаль, то ли на памятную монету.

— Кейт, тебе уже приходилось иметь дело с такими случаями в ФБР. Не нужно объяснять, что делать, ты это знаешь лучше нас. Знаешь, чего можно ждать от следствия и от прессы. Возможно даже, ты лично знакома с агентом, которого прислали нам в помощь. В этой ситуации для нас важна каждая мелочь.

— Я изучала жертвы, имела дело с мертвыми, — ответила Конлан. Ей совершенно не нравилась нараставшая в душе с каждой минутой тревога — ни само чувство, ни его источник. — Работать с мертвыми и работать с ребенком — две большие разницы. К тому же, насколько мне известно, мертвые более готовы к сотрудничеству, нежели подростки.

— Ты адвокат свидетелей, — напомнил Роб, в голосе слышались едва ли не слезы. — А она свидетель.

Сэм, который до этого, прислонясь к стене, следил за их препирательствами, улыбнулся Кейт.

— Как говорится, родственников и свидетелей не выбирают. Лично я предпочел бы, чтобы из парка выбежала не эта красотка, а мать Тереза.

— Неправда, — возразила Кейт. — Тогда защита наверняка сослалась бы на то, что у нее катаракта и Альцгеймер, и вообще, как может быть надежным свидетелем тот, кто верит, будто человек способен на третий день подняться из мертвых?

Ковач усмехнулся в усы.

— Ох уж эти пройдохи адвокаты!

— Мать Тереза давно умерла, — задумчиво вставил Роб.

Кейт и Ковач дружно закатили глаза.

Сэйбин прочистил горло и с многозначительным видом посмотрел на часы.

— Хватит тянуть резину. Я бы хотел услышать, что она скажет.

Конлан недоуменно выгнула бровь.

— И вы рассчитываете, что она что-то скажет? Тед, вы слишком много времени проводите у себя в кабинете.

— Скажет, никуда не денется, — зловеще процедил Сэйбин и направился к двери.

Кейт напоследок еще раз посмотрела сквозь стекло и встретилась взглядом с девушкой. Впрочем, она точно знала, что та видеть ее никак не могла. Подросток. С таким же успехом ей могли дать марсианина. Можно подумать, что в ней есть материнская жилка.

Конлан посмотрела на бледное лицо девушки. В нем читались злость, вызов целому миру и опыт, какой, по идее, в ее возрасте еще рановато иметь. И еще страх. Под маской куража, загнанный в самый дальний угол, затаился страх. Кейт не желала признаваться себе, что он поселился и внутри ее тоже. Наверное, именно благодаря этому она узнала и страх в глазах девушки.

В комнате для допросов Эйнджи Ди Марко покосилась на Лиску, которая в этот момент смотрела на часы. Затем, бросив вороватый взгляд в зеркало, взяла со стола ручку и сунула за ворот свитера.

— Ребенок, — пробормотала Кейт и вслед за Сэйбином и Робом шагнула в коридор. — Я в свое время тоже была не подарок.

— Вот и отлично, — отозвался Ковач, придерживая дверь. — Как и она.

Специальный агент Джон Куинн вышел из самолета и, прошагав по соединительному рукаву, вошел в здание аэровокзала Миннеаполиса. Таких аэровокзалов он насмотрелся немало — серых, безликих и неуютных. Единственное, что скрашивало их усталые от толп прилетающих и улетающих стены, — это радость встречи родных и близких, в данном случае коротко стриженного парня в синей летной форме.

На какой-то миг даже стало завидно. Зависть эта жила в Джоне ровно столько, сколько он себя помнил, если не с самого рождения. А ведь ему уже сорок четыре. Собственные родственники предпочитали взаимные обиды и склоки, а не радость встреч. Впрочем, родных он тоже не видел уже многие годы. Слишком занят, слишком далеко живет, причем своей жизнью. Слишком стыдится их, как сказал бы отец — и наверняка был бы прав.

Он заметил агента-оперативника неподалеку от стойки прилетов. Винс Уолш. Согласно личному делу, пятьдесят два года. Солидный послужной список. В июне выйдет на пенсию. На вид можно дать все шестьдесят два. Нездоровый, землистый цвет лица, само лицо обрюзгшее и обвисшее, как будто под действием двойной силы тяжести, отчего на щеках и поперек лба залегли глубокие морщины. Глядя на него, нетрудно было догадаться, что Винс немало повидал на своем веку и теперь находился на пути к инфаркту. В общем, он был из породы тех, кто предпочитает заниматься делом, а не тратить драгоценное время, встречая в аэропорту высоких гостей из Вашингтона.

Заметив столичного гостя, Уолш уголками рта изобразил улыбку. Отвечай тем же, отдал себе внутреннюю команду Куинн: сделай в меру приветливое, дружелюбное лицо, но только не перестарайся, дистанция пусть остается. И он, чуть сутулясь от усталости, зашагал дальше. Ему и голову не пришло расправить плечи. Да и зачем?

— Вы Уолш? — спросил он, подойдя к встречавшему.

— А вы Джон Куинн, — произнес тот, когда спецагент потянулся во внутренний карман за удостоверением. — У вас есть багаж?

— Нет, только тот, что в руках. — Пузатый саквояж заметно превышал размеры разрешенной ручной клади. В другой руке агент держал «дипломат», в котором лежали ноутбук и пачка документов. Уолш не стал предлагать свои услуги в качестве носильщика.

— Спасибо, что встретили, — произнес Куинн, когда они зашагали по длинному коридору. — Так я смогу сразу взяться за дело. Не хотелось бы напрасно терять время, накручивая мили по незнакомому городу.

— Отлично.

Не слишком вдохновляющее начало, но какое уж есть. Ничего, он еще успеет расколоть Уолша, пока они будут ехать в управление. Главное сейчас — взять с места в карьер. Потому что случай чрезвычайный. Впрочем, все случаи чрезвычайные. Один за другим, один за другим — и так без конца. При этой мысли вновь навалилась усталость, отчего в желудке возникло неприятное ощущение.

Они молча прошли к главному терминалу, затем на лифте поднялись этажом выше, перешли улицу и оказались на парковке, где Уолш в нарушение всех правил оставил старенький «Форд» на пятачке, предназначенном для инвалидов. Бросив вещи в багажник, Куинн уселся на заднее сиденье и приготовился с ветерком промчаться по хайвею. Салон машины пропитался табачным дымом — даже бежевая обивка приобрела серый оттенок, такой же, как и кожа самого водителя.

Уолш нажал на газ и, как только они выехали на пятый хайвей, потянулся за пачкой «Честерфилда». Ухватив губами сигарету, вытащил ее из пачки и спросил:

— Вы не возражаете? — И, не дожидаясь ответа, щелкнул зажигалкой.

Куинн приоткрыл окно.

— Это ваша машина.

— Еще целых семь месяцев.

Уолш зажег сигарету, втянул полные легкие всевозможных смол и никотина и подавил кашель.

— Черт, никак не отпускает простуда.

— Это все погода, — заметил Куинн, а про себя добавил: «Или рак легких».

Серое небо нависло над Миннеаполисом. Дождь и холод. Редкая растительность погрузилась в сон и останется безжизненной до самой весны. А до нее в этой части Штатов еще ох как далеко! Это в Виргинии уже в начале марта все пробуждается к новой жизни, но только не здесь.

— Могло быть и хуже, — отозвался Уолш, как будто прочел его мысли. — Например, метель. Несколько лет назад тут на Хэллоуин мело так, что глаз не открыть. В ту зиму снегу нападало футов десять в высоту, не меньше, и пролежал он аж до самого мая. Ненавижу это место.

Куинн не стал спрашивать, что его здесь держит. Не хотелось выслушивать очередные наезды на Бюро или жалобы женатого мужчины на родственников со стороны жены, которые, мол, совсем достали, или что еще вы можете услышать от человека вроде Уолша по поводу того, как ему надоела такая собачья жизнь. И вообще, с него хватает своих проблем, о которых Уолш вряд ли хотел бы услышать.

— Увы, Винс. Утопия потому так и называется, что ее нигде нет.

— Ну, меня бы, на худой конец, устроил Скоттсдейл. Надоело мерзнуть. Приезжайте к нам в июне — и застанете меня уже там. Духу моего здесь не будет. Хватит горбатиться на этой неблагодарной работе, пора на заслуженный отдых.

Сказав это, Уолш с подозрением покосился на Куинна, как будто разглядел в нем фэбээровскую подсадную утку, которая только и ждет, чтобы остаться одному и доложить по телефону кому следует.

— Да, работа утомляет, — согласился Куинн. — Но меня больше всего раздражает политика, — добавил он и попал точно в больное место. — Когда находишься на оперативной работе, получаешь оплеухи с обеих сторон: и от местного начальства, и от Бюро.

— Это точно. Будь моя воля, ушел бы хоть сегодня. Тем более что это новое дело — сплошная головная боль. Заранее знаю, что пинать будут больно и, главное, до бесконечности.

— Расследование уже начато?

— Конечно, иначе зачем вас сюда направили?

С этими словами Уолш взял с сиденья папку и протянул Куинну:

— Снимки с места преступления. Не для слабонервных.

Не сводя с Уолша темных глаз, Куинн взял папку.

— Скажите, Винс, вы что-то против меня имеете? — спросил он, что называется, в лоб, хотя и постарался смягчить вопрос, придав лицу слегка виноватое выражение — мол, прости, дружище, не хотел тебя обидеть. В такой ситуации он бывал не раз и заранее знал, какую реакцию можно ожидать от собеседника, когда ФБР присылает своего агента. Кто-то был искренне рад, кто-то лишь делал вид, кто-то с трудом прятал раздражение, кто-то не скрывал его вообще. Уолш попадал в третью категорию: то есть был из тех, кто якобы говорит то, что думает.

— Да нет, с какой стати, — произнес он наконец. — Потому что если мы как можно скорее не возьмем за задницу этого мерзавца, то все окажемся под обстрелом. Так что я ничего против вас не имею. У вас своя работа, у меня своя.

— И все-таки это ваш случай. Меня прислали лишь вам в помощь.

— Забавно. Я то же самое сказал лейтенанту в нашем отделе.

Впрочем, Куинн никак не отреагировал, потому что уже мысленно разрабатывал стратегию. Не исключено, что придется действовать в обход Уолша, хотя вряд ли для ведения следствия назначили бы кого-то другого. Такой случай, как этот, требует участия опытного оперативника, иначе зачем он здесь нужен. Если Питер Бондюран в состоянии заставить вашингтонское начальство плясать под свою дудку, вряд ли местное управление станет портить с ним отношения. Если верить факсам, Уолш имел безупречную репутацию и огромный опыт. Может, даже чересчур. Чересчур много дел, чересчур много подковерных интриг…

Куинн уже имел представление о местном раскладе сил. Найденное тело было третьим по счету, что давало основания утверждать, что в городе действует серийный убийца. Обычно в таких случаях с ФБР консультировались по телефону, и то не всегда. Как правило, на местах старались взять расследование целиком и полностью в свои руки — по крайней мере, на начальном этапе.

Куинн на пару секунд закрыл глаза и постарался загнать эмоции как можно дальше.

— Этот ваш мистер Бондюран. У него знакомые в самых верхах, — произнес он. — Кстати, что он за человек?

— Горилла весом в девятьсот фунтов. У него здесь компьютерная фирма, которая выполняет кучу оборонных заказов. Для Пентагона. Он уже давно заявлял о том, что хотел бы свалить из нашего штата. Думаю, губернатор и местные политиканы готовы выстроиться в очередь, лишь бы только расцеловать его задницу. По их словам, этот парень тянет на миллиард баксов, если не больше.

— Вы с ним уже разговаривали?

— Нет. Можно подумать, ему интересно какое-то там полицейское управление. Насколько мне известно, он сразу обратился к начальству, причем как можно выше.

И через пару часов ФБР отрядило спецагента Куинна в Миннеаполис, наплевав на обычную процедуру распределения заданий по штатам. Наплевав на то, что он и без того уже вел не один десяток дел. Наплевав на обычные в таких случаях согласования и разрешения.

Интересно, кисло подумал Куинн, Бондюран запросил именно его? В последний год его имя часто мелькало в прессе. Впрочем, он сам здесь ни при чем. Просто журналюгам нравится его имидж. А все потому, что тот вписывается в классическое представление о том, какими должны быть спецагенты: спортивного вида брюнет с квадратной челюстью и пронзительным взглядом. Потому что он фотогеничен, хорошо получается на снимках, хорошо смотрится с телеэкрана. Его наверняка с удовольствием сыграл бы Джордж Клуни. В отдельные дни этот имидж бывал очень даже полезен. В отдельные дни — забавлял. Но чаще всего раздражал.

— Он требует, чтобы мы срочно раскрыли это дело. И никаких «но», — продолжал тем временем Уолш. — Труп еще не успел остыть, а ему уже подавай убийцу. Еще даже толком не установлено, что это его дочь. Потому что как установишь, если головы нет. Но толстосумы не привыкли слушать чужие доводы, им все подавай сию же минуту. Ждать они не привыкли.

— И как обстоят дела с опознанием?

— Составлен цифровой портрет. Сейчас пытаются взять отпечатки пальцев. Но руки сильно обгорели, насколько я слышал. Судмедэксперты запросили медицинскую историю Джиллиан Бондюран, вдруг обнаружатся какие-то зацепки — например, старые переломы или что-то еще. В целом рост и телосложение совпадают. Нам известно, что накануне в пятницу Джиллиан ужинала с отцом. Она вышла из дома примерно в полночь, и с тех пор ее никто не видел.

— А ее машина?

— Пока не найдена. Вскрытие назначено на сегодняшний вечер. Может, ребятам повезет и они смогут сличить содержимое желудка с тем, что она якобы ела у папаши. Хотя лично я сильно сомневаюсь. В таком случае ее должны были убить сразу же. Что не слишком похоже на почерк нашего маньяка. Пресс-конференция назначена на пять часов, — продолжал Уолш. — Хотя я не сказал бы, что пресса настолько терпелива. История уже вышла в эфир. И главное, мерзавцу успели дать имя — Крематор. Кто-то ловко придумал.

— Насколько мне известно, это убийство напоминает другие случаи, которые имели место пару лет назад. Есть какая-то связь?

— Вы имеете в виду убийства в городском парке? Связи нет, но есть много общего. Те жертвы были черными, плюс один азиат-трансвестит, которого убийца прихлопнул по ошибке. Проститутки или предположительно проститутки. Впрочем, первыми жертвами этого Крематора тоже были ночные бабочки. Но в том-то и беда, что проституток убивают постоянно. Они — самые легкие жертвы. С той разницей, что пару лет назад это были черные, а в этом году — белые. По-моему, все говорит за то, что это два разных убийцы.

— Верно. Серийный убийца, как правило, остается в границах своей этнической группы.

— К тому же по одному убийству в городском парке кого-то уже осудили, а по остальным закрыли дела. А раз убийца найден, к чему разыскивать дополнительные улики? Чтобы повесить на него все остальные случаи? Да и вообще, сколько пожизненных заключений можно присудить одному человеку?.. Кстати, сегодня утром я разговаривал с одним из следователей, — добавил Уолш и потушил сигарету в грязноватой пепельнице. — Он сказал, что, мол, сомневаться не приходится, что это два совершенно разных почерка. Хотя, если сказать по правде, я про те убийства знаю не больше вашего. До сегодняшнего утра у ребят были лишь две мертвые шлюхи. Я читал про них в газете, как все остальные. И потому знаю, что тот, другой убийца головы своим жертвам не отрезал. Отрезанная голова — это, скажу я вам, что-то новенькое. До сих пор головы у всех были на месте.

Смысл собственных слов дошел до него не сразу, а когда дошел, Уолш неодобрительно покачал головой, как будто осуждая себя за неудачную шутку.

Куинн посмотрел в окно на серый монотонный пейзаж: на дождь, на голые, черные, словно обугленные, деревья, — и на какой-то миг проникся сочувствием к безликим, безымянным жертвам, которым если что и причитается, то только ярлык с порядковым номером. В жизни они знали и печаль, и радость. На пути к смерти наверняка испытывали боль и ужас. У них были друзья и родные, которые наверняка оплакивали их гибель. Но пресса и общество в целом отвели им самую низкую ступеньку в социальной иерархии, самый низкий общий знаменатель — две мертвые шлюхи. Куинн видел сотни таких и помнил всех.

Он вздохнул, потер виски, чувствуя, что надвигается головная боль, которая почти постоянно прописалась в лобных долях мозга. Он слишком устал, чтобы начинать расследование с дипломатических расшаркиваний. Причем усталость эта въелась в него до мозга костей и давила свинцовым грузом. За последние несколько лет число убийств начинало зашкаливать. Ночами, не имея сил уснуть, он мог часами прокручивать в голове имена жертв. Считать трупы. Это совсем не то, что считать слонов. Приятные сны после этого не снятся.

— Вы сначала в гостиницу или к нам в управление? — спросил Уолш.

Господи, можно подумать, ему это надо… С другой стороны, то, что было надо в этой жизни, давно ушло.

— Думаю, я начну с осмотра места преступления, — ответил Куинн и открыл на коленях папку с фотографиями, тяжелую, словно налитую свинцом. — Хочу посмотреть, где он оставил тело.

Напряжение в конференц-зале мэрии ощущалось едва ли не кожей. В его стенах царили возбуждение, предвкушение сенсации, тревога, подспудное стремление к власти. Среди присутствующих были как те, кто видел в убийстве трагедию, так и те, для кого оно могло стать трамплином для последующего карьерного роста. В ближайший час произойдет их окончательное разделение, и тогда станет ясно, кто здесь правит бал. За это время, подумал Куинн, он должен их прозондировать, проработать, решить, кто есть кто и какой стратегии следует придерживаться.

Куинн распрямил спину, расправил затекшие плечи, гордо вскинул подбородок и, точно рассчитав момент, вошел в зал. Не успел он переступить порог, как головы дружно повернулись в его сторону. Еще в самолете он постарался запомнить имена самых важных игроков. И вот сейчас попытался их вспомнить, отделить от сотен других известных имен, с которыми ему приходилось иметь дело в других конференц-залах по всей стране.

Заметив его, мэр Миннеаполиса отделилась от толпы и решительно направилась к нему. Вслед за ней потянулись и другие официальные лица. Внешне Грейс Нобл напоминала оперную валькирию. Блондинка, за пятьдесят, крупная, словно ствол векового дуба, на голове — шлем аккуратно уложенных и залитых лаком волос. Верхняя губа крошечная, зато тщательно нарисованная ярко-красной губной помадой в тон костюму.

— Агент Куинн! — поздоровалась она, протягивая широкую морщинистую руку с алыми ногтями. — Я прочла о вас все, что смогла найти. Как только узнала от директора, что вы летите к нам, поручила Синтии отыскать в библиотеке все публикации, в которых фигурирует ваше имя.

В ответ Куинн одарил мэра своей коронной улыбкой — уверенной, располагающей, полной шарма, под которой, однако, угадывался стальной блеск.

— Мэр Нобл, я бы посоветовал вам не верить всему, что вы читаете, но полагаю, что есть некоторое преимущество в том, что люди думают, будто мне удается читать их мысли.

— Думаю, вам это не понадобится, чтобы понять, что мы безмерно благодарны за то, что вы прилетели в Миннесоту.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Если не ошибаюсь, вы сказали, что разговаривали с нашим директором.

Грейс Нобл по-матерински похлопала его по руке:

— Нет, с ним разговаривал Питер. Питер Бондюран. Они, между прочим, старые приятели.

— Мистер Бондюран тоже в зале?

— Нет, он не нашел в себе сил для разговора с прессой. По крайней мере, пока. Ведь неизвестно… — на какой-то момент Грейс Нобл поникла, как будто ей на плечи давил тяжкий груз. — Бог мой, что же с ним будет, если это действительно Джилли…

Мэр не договорила. В следующий миг к ним подошел невысокий афроамериканец в сером костюме, отличавшийся телосложением штангиста. Взгляд его был прикован к Куинну.

— Дик Грир, начальник местной полиции, — коротко представился он, протягивая руку. — Рад видеть вас в наших краях, Джон. Мы уже готовы к тому, чтобы поймать этого мерзавца.

Можно подумать, он имеет к этому какое-то отношение! В большом городе шеф полицейского управления — не более чем администратор, политик, пиарщик, представитель по связям с общественностью. Те, кто делал настоящую работу, шутили, что шеф Грир не найдет даже собственный пенис в темной комнате.

Пока его представляли присутствующим, Куинн выслушал целый список имен и должностей. Заместитель начальника полиции, заместитель мэра, помощник окружного прокурора, начальник общественной безопасности, прокурор города, пара пресс-секретарей — черт возьми, слишком много политиков. В зале также присутствовал шериф округа Хеннепин, детектив из того же офиса, специальный агент из бюро по борьбе с тяжкими преступлениями, с ним еще один агент, представитель уголовного отдела местного полицейского управления — иными словами, представители трех ведомств, которые и составят следственную группу.

Джон встретил каждого крепким рукопожатием и был краток. Жители Среднего Запада — народ довольно сдержанный и не доверяют тем, кто любит покрасоваться на публике. На Северо-Востоке он наверняка постарался бы изобразить человека железной воли. А вот на Западном побережье был бы вынужден пустить в ход весь свой шарм — этакий мистер Ходячее Обаяние и Дух Сотрудничества. Разные лошадки для разных скачек, как когда-то говаривал отец. И который из них был настоящий Джон Куинн — этого он не знал даже сам.

— И мой супруг, Эдвин Нобл, — представила мэр последнего из присутствующих.

— Однако в служебной ипостаси, — поспешил уточнить мистер Нобл. — Питер Бондюран — мой клиент, а также добрый друг.

Куинн пристально посмотрел на Нобла. Высокий, выше шести футов ростом, сухопарый и жилистый, скорее похожий на скелет. Улыбка, которой он одарил агента, казалось, была слишком широка для его лица. В целом, внешне он казался младше супруги. Седина в волосах была заметна лишь на висках.

— Мистер Бондюран прислал своего адвоката? — поинтересовался Куинн.

— Я личный адвокат Питера и представляю здесь его самого.

— А сам он прийти не смог?

— Не в состоянии оправиться от шока.

— Могу себе представить… Скажите, мистер Бондюран уже дал показания полиции?

Нобл тотчас слегка отпрянул, как будто этот вопрос доставил ему физический дискомфорт.

— А какие показания он был обязан дать?

Куинн лишь пожал плечами.

— Обычные. Когда он видел дочь в последний раз. В каком состоянии она уходила из его дома. Особенности их отношений.

Высокие скулы адвоката начали покрываться краской смущения.

— Вы хотите сказать, что подозреваете мистера Бондюрана в смерти собственной дочери? — спросил он каким-то сдавленным голосом и даже оглянулся, как будто желал убедиться, что их не подслушивают.

— Отнюдь, — с невинным видом ответил Куинн. — И прошу извинить, если вы неправильно меня поняли. Чтобы получить ясную картину того, что случилось, нам нужно собрать воедино ее отдельные фрагменты. Вот и все. Надеюсь, теперь вам понятно?

Вид у Нобла был пришибленный.

Куинн по опыту знал, что родители жертв имеют тенденцию качать права — с пеной у рта требуют в полицейском управлении ответов на свои вопросы, вечно путаются под ногами у детективов. После того, что рассказал ему о Бондюране Уолш, Куинн предположил, что тот, как бешеный бык, начнет набрасываться на представителей правопорядка, обвиняя их в бездействии. Но Питер Бондюран поступил иначе: позвонил директору ФБР, позвал своего личного адвоката и остался дома.

— Таких прекрасных людей, как Питер Бондюран, еще надо поискать, — высокопарно заявил Нобл.

— Я уверена, что агент Куинн ничуть в этом не сомневается, — поспешила вмешаться в разговор госпожа мэр и по-матерински похлопала мужа по руке. Впрочем, внимание супруга по-прежнему было приковано к Куинну.

— Питер уверен, что лучше вас эту работу никто не сделает.

— Я привык хорошо делать свою работу, мистер Нобл. И одна из причин состоит в том, что не боюсь ее делать. И еще уверен, что мистер Бондюран будет рад это слышать.

Сказав эти слова, он отошел прочь. Не хотелось наживать врагов в стане Бондюрана. Потому что стоит оскорбить денежный мешок, как тотчас окажешься на ковре перед лицом начальства из отдела дисциплинарной ответственности. И это еще самое малое. С другой стороны, раз уж Питер Бондюран выдернул его сюда, словно щенка на поводке, неплохо как можно скорее дать понять, что он не позволит делать из себя марионетку.

— Эй, у нас времени в обрез. Давайте занимайте свои места. Мы начинаем, — громко объявила мэр и принялась подталкивать собравшихся к дверям. Куинну она тотчас же напомнила школьную учительницу, пододвигающую к дверям класса несмышленых первоклашек.

Сама мэр встала за начальственным концом стола, все остальные заняли места соответственно рангу. Она уже было открыла рот, когда дверь распахнулась снова и в зал вошли еще четверо.

— Тед, мы собирались начать без вас, — заявила мэр. Ее пухлое лицо выражало возмущение такой вопиющей непунктуальностью.

— У нас возникли проблемы, — ответил Тед и, пройдя через весь зал, остановился прямо напротив Куинна. — Специальный агент Куинн, позвольте представиться. Тед Сэйбин, прокурор округа Хеннепин. Рад с вами познакомиться.

Куинн поднялся из-за стола. Его взгляд скользнул от плеча собеседника к женщине, которая нехотя вошла следом. Пробормотав в ответ положенную формальность, Куинн пожал Сэйбину руку. Затем к нему шагнул усатый полицейский и коротко представился: Ковач. Впрочем, Куинн почти пропустил его имя мимо ушей. Затем ему назвал свою фамилию третий, пухлый мужчина, который сказал, что как-то раз слышал его выступление.

— А это Кейт Конлан, из нашей программы по работе с жертвами и свидетелями, — произнес Сэйбин. — Вы, возможно…

— Да, мы встречались, — в унисон произнесли оба.

Кейт на мгновение пристально посмотрела Куинну в глаза, но тотчас же поспешила отвернуться, не зная, что лучше — громко вздохнуть, выругаться или выйти из зала.

В принципе она не слишком удивилась, увидев его здесь. Потому что в отделе по расследованию серийных убийств и похищений детей работали всего восемнадцать детективов. Более того, в настоящее время Куинн являлся своего рода лицом отдела и специализировался на расследовании убийств на сексуальной почве. Черт, она ведь должна была знать, что увидит его на пресс-конференции у мэра. Но почему-то даже не подумала об этом…

— Вы работали вместе? — поинтересовался Сэйбин с таким видом, как будто не знал, радоваться ему или расстраиваться.

На несколько мгновений возникла неловкая пауза.

— В общем-то, да, — ответила Кейт, садясь в кресло. — Правда, очень давно.

Куинн в упор смотрел на нее. Его никто не мог застать врасплох. Никто и никогда. Он потратил долгие годы на то, чтобы всегда быть начеку. И то, что Кейт Конлан после всех этих лет вошла в зал и выбила почву из-под ног, стало малоприятным сюрпризом. Он втянул голову в плечи и прокашлялся.

— Да, нам вас не хватает, Кейт.

«Кому нам?» — хотела спросить она, но вместо этого произнесла:

— Сомневаюсь. Потому что Бюро — оно как китайская армия. Личный состав может целый год маршем идти в море, и всегда найдутся новые кандидатуры на посты утонувших.

Мэр, не обращая внимания на неловкость на другом конце стола, призвала зал к тишине и порядку. До пресс-конференции осталось не больше часа. И политики должны были выстроить стратегию — кто будет говорить первым, кто где будет стоять, кто что скажет. Полицейские причесали усы и побарабанили пальцами по столу — было видно, что формальности им не по нутру.

— Мы должны сделать сильное заявление, — произнес шеф Грир голосом записного оратора. — Пусть этот мерзавец знает, что мы пойдем на все, чтобы его поймать. Пусть знает, что нам в помощь прибыл специальный агент ФБР, что мы объединили усилия четырех ведомств и работаем над раскрытием преступления все двадцать четыре часа в сутки.

Эдвин Нобл кивнул.

— Мистер Бондюран учредил вознаграждение в размере ста пятидесяти тысяч долларов за информацию, которая будет способствовать аресту преступника.

Куинн заставил себя отвлечься от Кейт и поднялся с места.

— В свою очередь я советовал бы вам на данном этапе следствия воздержаться от громких заявлений.

Грир сделал оскорбленное лицо. Эдвин Нобл одарил Куинна испепеляющим взглядом. Коллективное выражение лиц собравшихся было хмурым.

— У меня еще не было возможности ознакомиться с подробностями дела, — пояснил Куинн, — именно по этой причине я не хотел бы спешить с заявлениями. Сначала необходимо более-менее уяснить, кем может быть преступник, как работает его голова. Если мы станем играть мускулами, не имея ясной картины, то это может лишь завести нас в ложном направлении.

— И на чем основано ваше мнение? — резко спросил Грир. Было видно, как под дорогим костюмом от напряжения перекатываются мышцы. — Лишь на том, что вы еще не ознакомились с делом?

— Мы имеем дело с преступником, который нарочно устраивает нам спектакль. Я видел фотографии места преступления. Он привез тело в общественное место именно для того, чтобы всех шокировать, и специально сжег жертву, чтобы привлечь к себе внимание. Вполне вероятно, это означает, что он нарочно работает на публику, что ему нужны зрители. Мы должны быть крайне осторожны в вопросе информации, которую готовы сделать достоянием общественности. Вот почему сегодня я советовал бы воздержаться от каких-либо заявлений. Сведите пресс-конференцию к минимуму. Успокойте публику, скажите, что делаете все для того, чтобы установить личность преступника, но только не вдавайтесь в подробности. Пусть число ораторов будет небольшим — начальник полицейского управления Грир, мэр Нобл, мистер Сэйбин, и хватит. Никаких имен. Репортерам не обязательно знать, кто входит в следственную группу. Не нужно также упоминать имя мистера Бондюрана. Равно как и участие в расследовании ФБР. Мое имя не должно фигурировать. И не отвечайте ни на какие вопросы.

Как и следовало ожидать, брови присутствующих удивленно полезли на лоб. Куинн по опыту знал: многие из сидевших за столом ожидали, что он попытается привлечь внимание прессы к своей персоне. Ведь как иначе — ФБР наверняка захочет засветиться в заголовках. Более того, кое-кто в этом зале не прочь толкнуть его в объятия репортеров как своеобразный трофей — мол, вы только посмотрите, кто на нашей стороне. Сам Мистер Суперагент! И никто не ожидал, что он предпочтет остаться в тени.

— На данном этапе расследования меньше всего нужно создавать такую ситуацию, которую наш преступник расценил бы как вызов, — довольно резко произнес Куинн и в ожидании вопросов принял оборонительную позу. — Никакого внимания к моей персоне, я держусь на втором плане, избегаю контактов с прессой — и так до тех пор, пока я не решу, что ситуация требует иных действий.

После таких слов собравшиеся в зале явно приуныли. Ведь больше всего на свете они любили видеть свои имена на страницах газет, слышать их в телерепортажах, а значит, быть на устах у народа. Грир явно остался недоволен тем, что его громкое заявление придется отложить до лучших времен. Было видно, как под черной кожей по скулам катаются желваки.

— Жители нашего города близки к панике, — произнес он. — Мы имеем трех убитых женщин, причем одна из них обезглавлена. Телефон в моем кабинете надрывается от звонков. Так что публичное заявление необходимо. Люди должны знать, что мы делаем все для поимки этого монстра.

Мэр согласно кивнула.

— Я склонна поддержать Дика. В нашем городе проходят конференции, люди приезжают, чтобы посетить музеи, концерты, торговые центры…

— Не говоря уже о том, что местные жители и без того обеспокоены ростом преступности, — добавил заместитель мэра.

— Как будто нам мало убийства двух проституток, — вставил слово пресс-секретарь. — Теперь еще и дочь уважаемого в городе человека. А люди делают вывод: если такое случилось с ней, значит, это может произойти с любым из нас. Подобного рода новости порождают среди населения атмосферу страха.

— Дайте преступнику ощутить себя хозяином положения, — спокойно возразил Куинн, — и в городе уж точно воцарится паника.

— А не кажется ли вам, что если мы станем приуменьшать серьезность произошедшего, то это еще больше разъярит убийцу и заставит его совершить новые преступления, чтобы привлечь больше внимания к своей персоне? — бросил вопрос Грир. — Что дает вам основания утверждать, что, если мы выступим с публичным заявлением, это не испугает его, не заставит задуматься?

— Не знаю. Честно признаюсь, не представляю, на что способен убийца, — как, впрочем, и вы тоже. И поэтому нужно время, чтобы постараться это узнать. Пока, насколько нам известно, на его совести три эпизода, причем каждое очередное совершалось с все большей дерзостью и цинизмом. Такого, как он, нелегко запугать. Уж поверьте мне на слово. В конечном итоге мы сумеем вовлечь его в расследование — готов поспорить, что он следит за нашими действиями, — но при этом мы должны держать ситуацию под контролем и быть готовыми ко всему. — Куинн повернулся к Эдвину Ноблу: — И вознаграждение слишком велико. Для начала я бы посоветовал вам урезать сумму тысяч до пятидесяти.

— Не стану с вами спорить, агент Куинн, — сухо ответил адвокат, — но в данном случае окончательное решение за мистером Бондюраном.

— Согласен, и я ничуть не сомневаюсь, что он готов заплатить любые деньги за информацию о дочери. Но мой довод таков: честные люди пойдут на сотрудничество за гораздо меньшие деньги, а сто пятьдесят тысяч чреваты тем, что нам станут звонить разного рода ненормальные или жадные до денег наглецы, готовые продать даже собственную мать. Начните с пятидесяти тысяч; позднее ничто не мешает увеличить эту сумму, если понадобится такой стратегический ход.

Нобл театрально вздохнул и отодвинул стул от стола.

— Я должен поговорить по этому поводу с Питером.

С этими словами он распрямил свое длинное тело и прошел через весь зал к столику в углу, на котором стоял телефон.

— На ступеньках мэрии собралась уже целая армия репортеров. Они ожидают нечто большее, нежели обыкновенное публичное заявление.

— Это их проблемы, — возразил Куинн. — Смотрите на них как на инструменты, а не как на гостей. Им не положено знать подробности дела. Вы созвали пресс-конференцию, но ничего не обещали.

Судя по лицу мэра, она придерживалась противоположного мнения. Куинн постарался взять себя в руки. «Будь дипломатом. Сохраняй лицо. О господи, как это все надоело!»

Грейс Нобл посмотрела на Сэйбина.

— Мы надеялись получить от вас фоторобот.

Сэйбин бросил хмурый взгляд в сторону Кейт.

— Наша свидетельница не проявляет готовности к сотрудничеству.

— Наша свидетельница — это испуганный ребенок, на глазах у которой психопат поджег мертвое тело, — резко возразила Кейт. — Ей даже не приходило в голову, что она должна подлаживаться под ваше расписание.

— Но она видела преступника? — уточнил Куинн.

Кейт развела руками:

— Говорит, что видела. Но она устала, напугана и раздражена — причем, как мне кажется, обоснованно, судя по тому, как с ней обращаются. Как вы понимаете, все это способно отбить всякое желание к сотрудничеству.

Сэйбин хотел что-то возразить, но Куинн не дал ему открыть рта, заговорив первым:

— В итоге фоторобота нет.

— Фоторобота нет.

— Тогда вообще не поднимайте эту тему, — сказал спецагент, обращаясь к мэру. — Отвлеките их внимание. Покажите им фото Джиллиан Бондюран или ее машины, и скажите, что если кто-нибудь в пятницу вечером видел или то, или другое, то пусть срочно позвонят по горячей линии. А про свидетельницу ни слова. На данный момент самое главное — как отреагирует на слова сам преступник, а не репортеры.

Грейс Нобл шумно вздохнула.

— Агент Куинн…

— Обычно меня не привлекают к расследованию на ранних стадиях, — перебил Джон, чувствуя, что раздражение начинает брать верх, — но поскольку я здесь, то сделаю все, чтобы помочь разрядить ситуацию и как можно быстрее прийти к более-менее достоверным выводам. Вы, конечно, можете не слушать, но у меня все-таки богатый опыт. Сюда я направлен лично директором ФБР, и вам, прежде чем игнорировать мои рекомендации, неплохо бы задуматься над ними.

С этими словами он отошел на пару шагов от стола и повернулся к Кейт в профиль, делая вид, будто смотрит в окно. Этакая тонкая угроза. Он продемонстрировал свою значимость и теперь как бы давал присутствующим шанс ее оспорить. А поскольку себе в поддержку он взял самого директора ФБР, то это значит покуситься на честь и авторитет всего Бюро.

«Да, Куинн, ты неисправим», — подумала Кейт.

Лучше ее спецагента Джона Куинна вряд ли кто знал. Это был мастер манипулирования. Он читал людей, как открытую книгу, и, так сказать, менял цвет подобно хамелеону. С виртуозностью Моцарта играл на слабостях как врагов, так и сторонников, вынуждая их принять нужную точку зрения — где обаянием, а где откровенным запугиванием; где хитростью, а где силой логических доводов. Куинн был умен, хитер, а если надо — безжалостен. И кем он является на самом деле, практически невозможно понять.

«Интересно, сам он знает, кто он такой?» — вновь подумала Кейт. Ей казалось, что когда-то она это знала.

Физически он заметно изменился за пять лет. В густых темных волосах теперь поблескивала седина, а сами они подстрижены коротко, на военный манер. А еще он заметно похудел, стал более поджарым, как будто работа выкачала из него соки. Любитель хороших костюмов, он и сегодня был в итальянском и очень дорогом. Правда, пиджак болтался слишком свободно на широких плечах, а брюки сидели чуть мешковато. Впрочем, вместо того чтобы подчеркнуть его худобу, это лишь придавало ему элегантности. Черты лица резкие, четко очерченные, под карими глазами залегли темные круги. От него исходило почти ощутимое нетерпение. Впрочем, Кейт не могла сказать, что это — настоящее его настроение или хорошо разыгранный спектакль.

Неожиданно к ней повернулся Сэйбин.

— А что ты думаешь, Кейт?

— Я?

— Ты ведь работала в том же отделе, что и спецагент Куинн. Каково твое мнение?

Она тотчас ощутила на себе его взгляд — впрочем, то же самое сделали все, кто сидел за столом: как по команде повернули головы в ее сторону.

— В этом деле я выступаю в роли адвоката. Я даже не знаю, по какой причине меня пригласили сюда. Джон — отличный специалист, мастер своего дела…

— Нет, Кейт, он прав, — перебил Джон. Он положил руки на стол и, буравя взглядом, наклонился ближе. Казалось, глаза его горят, словно угли. Кейт была готова поклясться, что ощутила на лице жар. — Ты когда-то работала в отделе бихевиористики, занималась изучением поведенческих реакций. У тебя больше опыта по этой части, чем у кого-либо из присутствующих. Что бы ты сказала в данном случае?

Конлан посмотрела на него, отлично понимая, что в данный момент в ее взгляде читается откровенная злость. Мало того, что Сэйбин привлек к ней всеобщее внимание, так теперь Куинн еще и сделал из нее нечто вроде экспоната, что лично она расценила как предательство. Только что в этом удивительного? Очень даже в его духе.

— Что касается данного случая, то у меня нет никаких оснований, чтобы сформировать собственное мнение, — сухо ответила она. — Тем не менее я высоко ценю квалификацию и опыт агента Куинна. Думаю, с нашей стороны было бы непростительной ошибкой не прислушаться к его рекомендациям.

Спецагент взглянул на мэра и главу полицейского управления.

— Слово не воробей, — негромко произнес он. — Если вы сейчас разгласите имеющуюся информацию, назад уже не вернете — она пойдет гулять по всему городу. Если необходимо, можете созвать завтра повторную пресс-конференцию. Главное, дайте возможность следственной группе спокойно изучить ситуацию и взяться за дело.

Эдвин Нобл закончил телефонный звонок и вернулся к столу. Лицо выглядело серьезно.

— Мистер Бондюран сказал, что готов прислушаться к совету мистера Куинна. Мы снизим размер вознаграждения до пятидесяти тысяч.

Толпа собралась огромная. Казалось, будто в Миннеаполис в расчете на сенсацию слетелись стаи репортеров со всей страны. Своих журналистов прислали две главные ежедневные газеты, с полдесятка телеканалов и радиостанций и целая масса более мелких изданий, как местных, так и из соседних штатов.

Он привлек к себе внимание. Ему нравится ощущение власти, он упивается ею. Особенно заводят звуки — людские голоса, надрывные, злые, шуршанье подошв, жужжание видеокамер.

Наверное, он зря так поздно вышел на публику. Его первые убийства были тихими, скрытыми, отдаленными друг от друга как в пространстве, так и во времени; тела он закапывал в неглубоких могилах… Нет, всеобщий ажиотаж ему нравится куда больше.

Репортеры соревнуются за первенство. Видеооператоры и фоторепортеры расположились по периметру людского моря. Слепящий искусственный свет придает всему бледное потустороннее свечение. Он стоит рядом с толпой репортеров вместе с другими зеваками, пойманный объективом на самом краю кадра.

Слово берет мэр. Ее речь выражает коллективное моральное состояние жителей города, их возмущение бессмысленным актом беспрецедентной жестокости. Окружной прокурор повторяет ее слова и дает обещание найти и покарать убийцу. Глава полицейского управления объявляет о формировании специальной следственной группы.

На вопросы они отвечать отказываются даже тогда, когда репортеры громко требуют подтвердить имя жертвы, а также узнать жуткие подробности преступления. Журналисты чем-то напоминают стаю гиен, прибежавших полакомиться остатками кровавого пиршества хищника. Они выкрикивают вопросы, то и дело слышится фраза «обезглавленный труп». Кое-кто утверждает, что якобы имеется свидетель.

Его возбуждает сама мысль о том, что кто-то наблюдал за его священнодействием. Он уверен: любой при виде того, что он делает, должен непременно испытать сексуальное возбуждение — точно так же, как и он сам. Возбуждение, которое никому не понять, которое он всякий раз испытывал в детстве, когда его запирали в чулане и он слушал из-за двери, как его мать занимается сексом с очередным мужчиной. Он уже тогда понимал, что возбуждение — это запретный плод, однако был бессилен подавить его.

Репортерская братия в буквальном смысле засыпает представителей власти вопросами. Но никаких ответов. Никаких комментариев.

Чуть поодаль с группой полицейских стоит Джон Куинн, и он тотчас испытывает прилив гордости. Ему известна репутация Джона, он знаком с его теориями. Он не раз слышал, как Куинн выступал по телевидению, читал статьи о нем. На поиски Крематора ФБР отрядило лучшего агента.

Он хочет, чтобы к микрофону подошел спецагент, хочет услышать его голос, узнать мысли, но тот застыл на месте как каменный. Похоже, репортеры не узнали знаменитого агента, а все потому, что тот стоит в стороне и не бросается в глаза. Затем, в окружении полицейского кордона, начальство уходит с подиума. Пресс-конференция окончена.

На него накатывает волна разочарования. Он ожидал большего. Надеялся услышать больше. Он хочет знать больше. Он рассчитывал, что им требуется большее.

Внезапно он ловит себя на том, что ждет собственной реакции, что на какой-то миг позволяет собственным эмоциям оказаться в зависимости от воли других людей. Непростительное поведение. Обычно он действует первым, наносит превентивные удары, а не реагирует на поступки.

Репортеры, понимая, что больше ничего не дождутся, потихоньку расходятся. Вернувшись к себе, они засядут за перо, начнут копать источники. Толпа перед подиумом редеет на глазах. Он уходит вместе с ними. Просто еще один любопытный.

— Какого черта ты сделала с моей свидетельницей? — зажав трубку между ухом и плечом, Ковач привалился к стене анатомички. Засунув руку в карман хирургического халата, надетого прямо поверх костюма, он вытащил из кармана пиджака коробочку мятной мази и густо намазал обе ноздри.

— Я подумала, что неплохо будет отнестись к ней по-человечески и покормить горячим обедом, потому что от вас, легавых, этого никогда не дождешься, — ответила Конлан.

— Тебя что, пончики уже не устраивают? Какая же ты, на фиг, после этого американка?

— Такая, которая имеет хотя бы зачаточное представление о гражданских правах.

— Ну-ну, не кипятись, все понятно, — с этими словами Ковач заткнул пальцем свободное ухо, лишь бы не слышать, как рядом, надрывно визжа, распиливает кости пила. — Сэйбин спрашивал. И что я должен ему сказать? Что ты умыкнула девицу, прежде чем я успел упрятать ее за решетку? Кстати, это так. Но уж лучше пусть тебя возьмут за твою пухлую попку, чем меня за мою старую морщинистую задницу.

— Насчет Сэйбина не бери в голову. Я получила его согласие.

— У тебя есть фото, как он ставит свою подпись? Как заверяет у нотариуса?

— Боже, у тебя паранойя.

— А ты как думала? Я стреляный воробей. И не первый день в полиции.

— Не первый, причем не считаешь нужным прогибаться и лизать начальству задницу. В этом я уверена на все сто.

Ковач усмехнулся. Кейт всегда называет вещи своими именами. И главное, она права. Он вел дела так, как считал нужным, не беря в голову, как на то посмотрит начальство и как это скажется на продвижении по службе.

— И куда же ты повезешь нашего ангела после вашего пира?

— Как куда? Официально в «Феникс», а надо бы в изолятор для несовершеннолетних, потому что ей там самое место. Но с другой стороны, нужно же ее куда-то пристроить, потому что, если верить удостоверению личности, ей уже есть двадцать один. У тебя есть ее фото?

— Есть. Я покажу его народу из отдела по делам несовершеннолетних. Вдруг кто-то узнает. А второй экземпляр передам в полицию нравов.

— Если дашь еще один экземпляр мне, я тоже покажу ее народу в моем отделе.

— Пока достаточно. Главное, держи меня в курсе, а эту кралю — на коротком поводке, — Ковач на мгновение повысил голос, перекрикивая воду, льющуюся в стальную мойку. — Мне пора. Доктор Смерть сейчас вскроет нашу поджаренную тушку.

— Господи, Сэм, о таких вещах не шутят.

— Ничего, как-нибудь переживу. Ты знаешь, что я говорю.

— Знаю. Только пусть тебя не слышат те, кому этого лучше не знать. Кстати, следственная группа уже сформирована?

— Да. Мы сможем начать, как только начальство уберется, — с этими словами он покосился на Куинна. Тот о чем-то беседовал с патологоанатомом и Хэмиллом из криминологической лаборатории. Как и он сам, эти двое были в халатах и бахилах. — Так что там у тебя за история с нашим супергероем?

Ответ последовал не сразу. На другом конце провода пару секунд царило выразительное молчание.

— Ты на что намекаешь?

— На что намекаю? А ты как думаешь? Что за история? Что вы такое от нас скрываете?

Еще одна пауза.

— Мы были знакомы по работе, вот и все. Я работала в отделе бихевиористики. Мы и народ из следственного отдела частенько сталкивались по работе. Кроме того, он был другом Стива… моего бывшего мужа.

Последние слова она добавила после секундной паузы, как будто они только-только пришли ей в голову. Ковач принял к сведению и запомнил все, чтобы на досуге поразмышлять на эту тему. Был другом Стива. Ага, тут явно что-то не так, подумал он, но в следующий момент, отделившись от толпы, сгрудившейся вокруг трупа, в комнату, вся зеленая, вошла Лиска. Казалось, ее вот-вот вырвет. Ковач быстро дал Кейт номер своего пейджера, объяснил, как звонить, и повесил трубку.

— Они готовы к представлению, — сказала Лиска, вытаскивая из кармана пиджака коробочку с мятной мазью. Отвинтив крышку, она сунула в баночку нос и пару раз глубоко вдохнула. — Боже, ну и запашок! — прошептала она и, развернувшись, вслед за Ковачем направилась назад в анатомичку. — Казалось, кого я только не видела? Утопленников, алкашей в помойных ящиках, парня, которого на День независимости забыли в багажнике «Крайслера» и он провалялся там все выходные… Но не припомню, чтобы кто-то вонял, как этот поджаренный труп.

От тошнотворного запаха некуда деться. Казалось, он проникал даже под одежду, забивался в уши, нос, рот всех присутствующих, налипал на язык, застревал в горле. В анатомичке было зябко, но даже постоянно подаваемый сюда из вентиляционной системы свежий воздух и химический цветочный аромат аэрозоля бессильны его уничтожить — тошнотворный запах жареной человеческой плоти и внутренних органов.

— Люблю жареное, — пошутил Ковач.

Лиска сощурилась и ткнула в него пальцем.

— Ради бога, никаких шуточек насчет жареных потрохов, а не то я блевану прямо тебе под ноги.

— У, какие мы нежные…

— Погоди, как только все закончится, ты у меня получишь за такие слова.

В анатомичке стояли три стола: посередине — пустой, а те, что по краям, были заняты. Они прошли мимо одного как раз в тот момент, когда ассистент вставил пластиковый пакет с внутренними органами в тело мужчины с толстыми желтыми ногтями на ногах. Над каждым столом располагалась шкала весов — примерно таких же, на каких на рынке взвешивают виноград или сладкий перец. Здесь на них взвешивали сердце и мозг.

— Вы хотите начать без меня? — спросила патологоанатом и вопросительно выгнула бровь.

По мнению сослуживцев, у Мэгги Стоун в голове явно не хватало одной извилины. Она вечно всех в чем-то подозревала, в хорошую погоду гоняла на «Харлее» и всегда имела при себе пистолет. Впрочем, что касалось работы, то здесь ей не было равных.

Те, кто знал Мэгги в былые годы, утверждали, что когда-то ее волосы были мышино-русого цвета. Память Сэма хранила немало такого рода подробностей; наверное, именно поэтому от него ушли две жены. Он не мог не обратить внимания на Стоун. Хотя ей и было далеко за сорок, недавно она сменила огненно-рыжий цвет волос на платиновый. Сами волосы подстрижены коротко, почти по-мальчишески, и торчали во все стороны, отчего казалось, что она, чем-то напуганная, выскочила из постели. Глаза ее были прозрачно-зелеными, как у русалки.

Мэгги переключила внимание на обожженное тело, которое, скрючившись, как богомол, лежало на столе из нержавейки, и ею овладело спокойствие.

— Эй, Ларс, может, мы попробуем ее чуть-чуть выпрямить?

Подойдя к краю стола, она крепко схватила труп за плечи, а ее ассистент, верзила-швед, взялся за щиколотки. Вместе они потянули обезглавленное тело каждый на себя. Вскоре раздался хруст — примерно такой же бывает, когда ломают цыплячье крылышко.

Лиска, прикрыв рукой рот, отвернулась. Ковач даже не пошелохнулся. По другую сторону стола с каменным лицом застыл Куинн. Взгляд был прикован к телу, как будто он ожидал, что вот-вот ему раскроются все секреты. Хэмилл, один из двух представителей криминологической лаборатории в составе следственной группы, предпочел отвести глаза к потолку. Это был невысокого роста, жилистый мужчина с телом бегуна. Жаль только, что волосы начали предательски рано редеть, отчего его и без того внушительный лоб казался вдвое больше обычного.

Мэгги Стоун отошла от стола и взяла карточку.

— Доктор Мэгги Стоун, — негромко произнесла она для аудиозаписи, хотя со стороны могло показаться, будто она обращается к трупу. — Дело номер 11-7820. Неизвестная женщина. Белая. Голова отделена от тела и на данный момент не найдена. Тело в длину пятьдесят пять дюймов, вес — сто двадцать два фунта.

Длина тела и вес были измерены заранее. Кроме того, сделаны подробные фото, проведено рентгенологическое исследование останков. Мэгги также тщательно прошлась по телу лазером, в надежде обнаружить не видимые невооруженным глазом улики. И вот теперь дюйм за дюймом изучала тело, в мельчайших подробностях описывая каждую отметину, каждую рану.

Сгоревшая одежда осталась на теле. Под действием высокой температуры волокна расплавились и намертво приклеились к коже — своего рода предупреждение об опасности, которую таят синтетические ткани.

Стоун особенно подчеркнула «тяжкие телесные повреждения в области шеи», нанесенные, по ее мнению, каким-то зазубренным инструментом.

— Уже после наступления смерти?

Стоун посмотрела на зияющую рану, как будто пыталась сквозь нее заглянуть мертвой девушке в сердце.

— Да, — наконец процедила она.

Чуть ниже на горле были хорошо различимы следы удавки — но не один разбухший рубец, а несколько — явное свидетельство того, что веревку несколько раз то затягивали, то ослабляли, пока издевались над жертвой. Скорее всего, это и стало причиной смерти — асфиксия вследствие сдавливания горла веревкой. Впрочем, доказать это почти невозможно, поскольку голова отсутствует. Самым убедительным доказательством факта удушения является раздробленная гиоидная кость в основании языка в верхней части трахеи, то есть выше той линии, по которой была отрезана голова. Нельзя проверить и глаза на предмет внутреннего кровоизлияния — а ведь это еще один верный признак удушения.

— Он и с другими поступал так же? — поинтересовался Куинн, имея в виду множественные следы веревки на горле жертвы.

Мэгги кивнула.

— А другие тела, степень повреждения огнем у них примерно такая же?

— Да.

— И другие тоже были одеты?

— Да, но уже после того, как он их убил. По крайней мере, мы так считаем. Потому что на теле имелись ранения, а вот соответствующих повреждений одежды не имелось.

— Причем это была не их собственная одежда, — подал голос Ковач, — а та, которую он сам для них выбрал. Это всегда синтетика. Потому что она плавится на теле и скрывает любые следы.

«Пытливому уму это говорит гораздо больше», — подумал Куинн, чувствуя, как его охватывает нетерпение. Хотя профили убийц иногда бывают полезны, рядовой коп, который все эти годы сидел в нем, нашептывал, что следователи порой склонны приписывать убийцам несвойственную им хитрость и прозорливость. Иногда преступник делает что-то просто так, потому что ему это нравится. Из любопытства, или из вредности, или потому, что знает, как завести расследование в тупик.

— Отпечатки пальцев, их можно получить?

— Нет, — ответила Стоун, рассматривая левую руку мертвой девушки: верхний слой кожи имел грязный желтоватый оттенок и отслаивался. Ниже все было красным. Там, где кожа сгорела полностью, проглядывали белые костяшки кисти. — По крайней мере, не такие, какие нужны. Предполагаю, что убийца положил тело со скрещенными руками на груди или на животе. Огонь моментально расплавил блузку, и эта липкая масса приклеилась на кончики пальцев еще до того, как сухожилия начали сокращаться и в результате оттянули руки от тела.

— А есть ли возможность удалить с кончиков пальцев остатки расплавленной ткани? — поинтересовался Куинн. — Кстати, отпечатки — правда, зеркальные — могли сохраниться и на самой ткани.

— Здесь у нас нет такой возможности, — ответила Стоун. — Может, это попробуют сделать специалисты из вашингтонской лаборатории? Мы могли бы отделить руки и отправить их на экспертизу.

— Я попрошу Уолша сделать звонок.

Кстати, кашляет он, как туберкулезник. Уолш попросил, чтобы ему разрешили отсутствовать на вскрытии. Действительно, следственной группе в полном составе здесь делать нечего. Потому что утром пройдет совещание, где им сообщат все подробности, покажут фото…

А пока Стоун методично двигалась дальше вдоль тела. Ноги жертвы голые, кожа обгорелая, в пузырях. Рисунок ожогов нерегулярный. Сильнее всего пострадали те участки кожи, на которые попало горючее вещество.

— На правой и левой лодыжке остались следы веревки, — сообщила Стоун и затянутой в резиновую перчатку рукой едва ли не с нежностью погладила голеностопный сустав обгорелого трупа. Допустимый максимум сочувствия и сострадания к жертве.

Ковач пристально посмотрел на красные рубцы, стараясь не думать о том, что последние часы жизни несчастная женщина провела привязанной к кровати в комнате ужасов неизвестного маньяка, из последних сил пытаясь освободиться от врезавшихся в тело пут.

— Образцы волокон уже отправлены в криминалистическую лабораторию, — сообщила Стоун. — Похоже, что они совпадают с предыдущими — белая полипропиленовая крученая веревка, — уточнила она для Куинна и Хэмилла. — Чертовски крепкая. Ее можно купить в любом хозяйственном магазине. Их почему-то покупают в таком количестве, что хватило бы, чтобы обвязать Луну. Так что установить, где она куплена, невозможно.

— Глубокие повреждения кожи в виде двойной буквы Х в нижней части стоп, — продолжила отчет Мэгги. Она измерила и зарегистрировала каждый порез, затем продемонстрировала следы зажженной сигареты на кончиках пальцев.

— Интересно, что это? Истязание или же он обезобразил жертву лишь для того, чтобы невозможно было установить ее личность? — задал вопрос Хэмилл.

— И то и другое, — ответила Лиска.

— Похоже, что многое из этого он сделал, еще когда она была жива, — уточнила Стоун.

— Выродок, — буркнул Ковач.

— Даже если бы она вырвалась, убежать далеко все равно не смогла бы, — заметил спецагент. — В Канаде был один случай несколько лет назад, когда жертве нарочно перерезали ахиллесово сухожилие… Скажите, а предыдущие жертвы имели такие же повреждения?

— Каждую зверски истязали, но самыми разными способами, — ответила Стоун. — Если хотите, я могу приготовить для вас копии заключений.

— Спасибо, их для меня уже делают.

Снять одежду с тела было невозможно, только вместе с кожей. Мэгги и ее ассистент начали осторожно удалять расплавленные волокна пинцетом. При этом Стоун то и дело негромко ругалась.

Ковач застыл в напряженном ожидании. Патологоанатом и ее напарник уже удалили остатки блузки и слой кожи с левой стороны грудной клетки.

— Ага, а вот и они.

— Что? — спросил Куинн и подошел к Мэгги.

Ковач тоже переместился ближе, чтобы лучше рассмотреть следы рук убийцы.

— Эту подробность нам удалось удержать в секрете от прессы. Видите, он наносил ей колотые раны?

Примерно в районе сердца грудь девушки «украшало» небольшое кровавое созвездие из восьми отметин, размером примерно в полдюйма каждое.

— У тех двоих были такие же, — сказал Ковач, глядя на Джона. — Обе были сначала задушены, а потом он колол их ножом.

— Рисунок ран совпадает?

— Да. В виде звезды. Видите? — он протянул руку на высоте дюймов трех над трупом и указательным пальцем начертил в воздухе орнамент. — Более длинные лучи образуют букву — большую Х. Вторую, поменьше, образуют короткие. Так что это он, наш старый знакомый.

— Есть и другие совпадения, — согласилась Стоун. — Посмотрите, соски и ареолы срезаны.

— На мертвой?

— На живой.

Стоун посмотрела на ассистента.

— Ларс, давай мы ее перевернем. Надо взглянуть, что там у нее на спине.

Тело, перед тем как маньяк поджег его, лежало спиной на земле. Таким образом, повреждения ограничивались лишь передней стороной. Мэгги удалила неповрежденные остатки одежды и положила их в пластиковый мешок для отправки в лабораторию. Кусок красной трикотажной юбки, клочок лиловой блузки. Нижнего белья не было.

— Ага, — пробормотала она и посмотрела на Ковача. — На правой ягодице отсутствует кусок.

— Он это делал и с остальными? — уточнил Куинн.

— Да. У первой жертвы он вырезал кусок правой груди, у второй — кусок правой ягодицы.

— Хотел уничтожить следы зубов? — предположил Хэмилл.

— Возможно, — отозвался Куинн. — Такого рода убийцы нередко кусают свои жертвы. Есть на тканях следы синяков? Ведь маньяк не просто легонько покусывает, он впивается зубами.

Стоун взяла в руки линейку, чтобы измерить раны.

— Даже если синяки и были, он вырезал их вместе со следами зубов. Отсутствует внушительный кусок мышечной ткани.

— Боже праведный, — проговорил Ковач, глядя на блестящий красный прямоугольник на теле жертвы. Кусок был вырезан небольшим острым ножом с поразительной точностью. — Кем он себя вообразил? Ганнибалом Лектером?[4]

Куинн посмотрел на него с той стороны стола, где полагалось быть голове.

— У каждого времени свои герои.

Кейт опустила усталое тело в старомодную, на курьих ножках ванну и попыталась выдохнуть накопившееся за день напряжение. Оно выбралось наружу откуда-то из глубин ее тела сквозь мышцы, в виде боли. Казалось, женщина смогла уловить, как оно поднимается над горячей водой вместе с паром и запахом лаванды. На подносе из медной проволоки перед ней стоял «черный понедельник» — внушительных размеров стакан джина с тоником. Кейт сделала глоток, откинулась и закрыла глаза.

Психологи обычно утверждают, что алкоголь не лучшее средство для снятия напряжения. Послушать их, так можно подумать, что вы уже почти алкаш или, по крайней мере, встали на путь, ведущий к алкоголизму и полному моральному разложению. Кстати, сама она ходила по этой скользкой дорожке не раз, причем в обоих направлениях. С другой стороны, будь это так, она бы уже давно спилась. Но этого не произошло, и сегодня она потягивала джин и ждала, когда тело охватит приятная истома.

В какой-то миг перед ее мысленным взором промелькнула череда лиц из серого периода жизни. Стива, каким оно было в конце того года — холодное, злое, чужое. Доктора, насмотревшегося за жизнь самых разных трагедий, — дежурное, неискреннее. Личико дочери, было и нет, всего за одно мгновение. Лицо Джона — напряженное, полное сочувствия или страсти, или, наоборот, сердитое или безразличное… не более чем воспоминание.

Ее не переставало удивлять, что при мысли о нем даже сквозь защитную броню времени она ощущала боль. Какая-то часть ее «я» жаждала одного — чтобы эта боль наконец притупилась, в то время как вторая упивалась ее остротой.

Кейт открыла глаза и посмотрела в окно ванны. Из-за короткой шторы сквозь запотевшее стекло внутрь смотрела ночь, сплошная чернота.

По крайней мере, ее душевные раны затянулись, зарубцевались. Жизнь идет дальше. Но как легко можно повредить рубцы… Это унизительно, однако она так и не смогла избавиться от боли, которая всегда сопровождала воспоминания о Джоне Куинне. Вот и сейчас ощущала себя не то дурочкой, не то малым ребенком — но в этом виноват элемент неожиданности.

Завтра станет гораздо лучше. У нее будет ясная, трезвая голова, и она сумеет держать чувства в узде. Не позволит больше никаких сюрпризов. Какой смысл ворошить прошлое, если ее внимания требует настоящее. А Кейт Конлан всегда была известна своим хладнокровием… за исключением разве что нескольких месяцев самого жуткого года в ее жизни.

Они со Стивом даже не заметили, как стали чужими друг другу. Что ж, рядовая ситуация, с которой можно жить, если бы все оставалось так, как было. Но затем Эмили слегла с тяжелой формой гриппа, и в считаные дни их нежной веселой девочки не стало. Стив во всем винил жену — мол, она должна была спохватиться раньше. Впрочем, Кейт тоже винила себя, несмотря на заверения врачей, что она никак не могла предвидеть такой исход. Тогда ей нужен был кто-то, на кого можно опереться. Кто мог бы поддержать, утешить, помочь избавиться от ощущения вины…

Потянув через плечо конец полотенца, висевшего на крючке за спиной, она промокнула глаза, вытерла нос и сделала еще один глоток джина с тоником. Прошлое не вернуть. Но, по крайней мере, можно внушить ложную уверенность, что настоящее в руках.

Затем Кейт подумала о своей новой подопечной, или, как их было принято называть, клиентке. Боже, какое дурацкое слово. Оно как бы намекало на то, что человек сам вас выбрал, сам нанял. Эйнджи Ди Марко ее не выбирала и не нанимала. А вот с ней придется повозиться, это уж точно! За годы работы в полиции Кейт насмотрелась всякого, и опыт подсказывал, что девчонка не подарок. Что за полудетской внешностью скрывается изуродованная жизнью душа, что, несмотря на юный возраст, это дитя улицы прошло через то, что за всю жизнь проходит не каждый взрослый. Боже, и как можно родить ребенка, чтобы потом бросить его на произвол судьбы! При этой мысли Кейт почувствовала, как ее охватывает злость и нечто похожее на зависть.

Нет, это не ее работа — выяснять, кто такая на самом деле Эйнджи Ди Марко и как она дошла до такой жизни. Но чем больше знала она о своих клиентах, тем лучше могла их понять, а значит, и принимать верные решения. Чтобы они плясали под ее дудку. Чтобы говорили то, чего ждал Сэйбин.

Кейт спустила воду в ванне, вытерлась, завернулась в махровый халат и с очередным стаканом в руке подошла к небольшому антикварному письменному столу, что стоял в спальне. Это было ее святилище. Отделанная в персиковых и темно-зеленых тонах, комната дарила ощущение тепла и уюта. Из небольшой стереосистемы на книжной полке лился бархатистый голос Нэнси Гриффит[5]. Тор — кот норвежской лесной породы, истинный хозяин квартиры — выбрал себе в качестве трона ее кровать и теперь возлежал на ней во всей своей царственной пушистой красе как раз посередине пухового одеяла. Заметив, что Кейт вошла в комнату, кот посмотрел с ленивым превосходством кронпринца.

Кейт села, подложив под себя ногу, на стул, вытащила с полочки небольшой листок бумаги и принялась писать.

— Если репортеры нас здесь застукают, то я готов съесть собственные трусы, — заявил Ковач, обводя глазами помещение.

Одна стена была обклеена фотографиями голых женщин, вовлеченных в разного рода эротические утехи. Остальные три — дешевыми красными, слегка ворсистыми обоями, которые в лучшем случае производили впечатление изъеденного молью бархата.

— Что-то подсказывает мне, что все это специально по вашему заказу, — сухо ответил Куинн, втягивая носом воздух. Пахло мышами, дешевыми духами и грязным бельем. — За небольшую цену.

— Да, если журналюги нас здесь обнаружат, то на карьере можно будет ставить крест, — поддакнул Элвуд Кнутсон, вытаскивая из выдвижного ящика огромный керамический пенис и демонстрируя его присутствующим.

Лиска поморщилась.

— У тебя на них нюх, честное слово.

— Эй, только не надо на меня так смотреть. Или ты думаешь, что я постоянно пасусь в массажных салонах?

— Думаю.

— Очень смешно. Эту прекрасную квартирку нам предоставил детектив Адлер, помощник шерифа округа Хеннепин. Чанк, живо поклонись.

Чанк — гора мускулов под эбеновой кожей и шевелюрой кудряшек стального оттенка — изобразил глуповатую улыбку и махнул рукой.

— Моя сестра работает в банке. Они расторгли договор об ипотеке после того, как прошлым летом в доме имели место преступления на сексуальной почве. Хаза — лучше не придумать, цена — идеальная, то есть никакая. После того как проститутки отсюда съехали, пресса утратила всякий интерес к этому месту. Так что никому и в голову не взбредет искать нас здесь.

«А это самое главное», — подумал Куинн, шагая вслед за Ковачем по длинному узкому коридору. Сэм на ходу щелкал выключателями, показывая меньшие по размеру комнаты — их было по две с каждой стороны коридора. Цель — создать для следственной группы такие условия работы, чтобы им никто не мешал, никто не совал нос и не донимал вопросами, а такое было возможно лишь при одном условии: репортеры не должны знать, где находится штаб. Именно по этой причине и была выбрана данная квартира — обеспечить условия работы и свести к минимуму утечку информации.

Если же она станет утекать и дальше, то Элвуд прав: гореть карьере каждого ярким пламенем. И журналисты не отстанут, пока не добьются своего.

— Мне здесь нравится! — заявил Ковач, бросив взгляд от входной двери вдоль всего коридора. — Давайте устраиваться.

Лиска поморщила нос.

— А нельзя сначала из шланга обработать квартиру лизолом?

— Почему же нельзя? Можно. Более того, как только мы вычислим убийцу, ты можешь все сделать в этой квартирке по своему вкусу.

— Пошел ты в задницу со своими шутками. Думаю, ты будешь первым, кто поймает из унитаза лобковых вшей!

— Не, не я, а медвежья задница с номером «Ридерз дайджест». Как только вши увидят его мохнатый зад, как сразу набегут. В его шкуре места хватит для целой блошиной цивилизации.

Элвуд, который ростом и сложением напоминал медведя гризли, гордо вскинул подбородок.

— От имени волосатых людей всего мира, так и быть, возьму огонь на себя.

— Неужели? — удивился Ковач. — Тогда иди на улицу и притащи хотя бы чего-нибудь. Нечего понапрасну тратить драгоценное время.

В переулке были припаркованы две машины, нагруженные офисной мебелью и оборудованием. И все это было доставлено в бывший массажный салон вместе с ящиками офисной техники и расходных материалов, кофемашиной и, что самое главное, с ящиками, в которых хранились дела по всем трем убийствам, совершенным неизвестным преступником, которого детективы в своих разговорах называли не иначе как Коптильщиком.

Вместе со всеми сюда приехал и Куинн, причем как рядовой член команды. Вернее, пытаясь им быть, что, согласитесь, не так-то просто, когда вы привыкли работать как независимый агент. Это примерно то же самое, как если бы некая звезда бейсбола всякий раз пытался вписаться в новую команду. В некотором смысле его купили для того, чтобы он вышел на след убийцы, после чего ему сделают ручкой, и он отправится расследовать новое дело. Шутки казались слегка натужными, попытки панибратства отдавали лицемерием. Когда все закончится, многим будет казаться, что они его хорошо знают. Хотя на самом деле он останется для них все той же ходячей загадкой, как и был.

И все-таки Джон делал вид, что он один из них, прекрасно зная, что никто все равно не поймет, что это спектакль. Точно так же, как люди, работающие бок о бок с серийным убийцей, никогда не заподозрят, кто он такой. Люди вообще страдают удивительной близорукостью в том, что касается их личного мирка. Все внимание сосредоточено лишь на том, что важно для них самих. Им нет никакого дела, что творится в гнилой душонке соседа за офисной перегородкой — до тех пор, пока болезнь не коснется их собственной задницы.

В общем, в считаные минуты бывший массажный салон «Райское блаженство» преобразился: из бывшего низкопробного борделя превратился в оперативный штаб. К девяти часам собралась вся следственная группа: шесть детективов из полицейского управления Миннеаполиса, три — из офиса шерифа, двое из бюро по борьбе с тяжкими преступлениями плюс Куинн и Уолш.

Глядя на Уолша, можно было подумать, что его мучила малярия.

Ковач еще раз напомнил присутствующим подробности двух предыдущих убийств и закончил результатами вскрытия изуродованного трупа неизвестной молодой женщины. Рассказ сопровождался показом фотографий, которые в срочном порядке напечатали и доставили в штаб.

— Чуть позже мы получим предварительные результаты лабораторных анализов, — произнес Сэм, передавая присутствующим для ознакомления жуткие фото жертвы Крематора. — На сегодняшний день нам известна лишь группа крови — нулевая, резус положительный. Кстати, как и у Джиллиан Бондюран. Но и у миллионов других людей такая же.

Я хочу, — продолжал он, — чтобы вы обратили внимание на фотографии ран — в тех местах, где с тела были срезаны куски мягких тканей. Точно такие же имелись и у двух предыдущих жертв. Наше предположение — тем самым убийца уничтожал следы зубов. С другой стороны, с тем же успехом он мог вырезать те участки тела, которые несли на себе особые приметы и могли способствовать опознанию жертвы — шрамы, родимые пятна и так далее.

— Татуировки, — подсказал кто-то.

— Бондюран не в курсе, имелись ли у дочери татуировки. По словам его адвоката, он вообще не смог припомнить никаких особых примет. Джиллиан большую часть жизни прожила с матерью, так что, по-моему, в этом нет ничего удивительного. Мы сейчас пытаемся разжиться ее фотографией в купальном костюме, но пока не удалось.

В целом мы исходим из предположения, что жертва — это Джиллиан Бондюран, — добавил Ковач, — хотя не исключаем и другие возможности. Нам уже позвонили несколько человек по горячей линии. Все они как один утверждают, что якобы видели Джиллиан и после пятницы, но ни один из них не явился в полицию для дачи показаний.

— То есть ее, возможно, похитили? — спросила Мэри Мосс из отдела по борьбе с тяжкими преступлениями. Внешне это была типичная мамаша из благополучного пригорода — в водолазке и твидовом жакете. Большая часть лица скрыта за огромными очками. Короткие светлые, с легкой проседью волосы не помешало бы слегка проредить и уложить.

— Насколько мне известно, требований о выкупе пока не поступало, — ответил Ковач. — Хотя и такую вероятность я бы тоже не исключил.

— Папаше Бондюрану почему-то и в голову не пришло, что его дочь могли похитить, — заметил Адлер. — Это только мне кажется странным или кому-то еще?

— Он слышал, что рядом с трупом в парке были найдены водительские права его дочери, и потому решил, что тело принадлежит именно ей, — сделал вывод Хэмилл.

Адлер развел руки — ладони у него были размером с перчатку для игры в бейсбол.

— Я повторю свои слова. Это только мне кажется странным? Скажите, кто согласился бы поверить в то, что их ребенок превратился под руками маньяка в обезглавленный труп? Такой толстосум, как Бондюран, скорее предположил бы, что его дочь похитили. Ему бы и в голову не пришло сразу думать про убийство.

— Он уже дал показания? — спросил Элвуд, налегая на горячую булочку, пока просматривал фотографии вскрытия.

— Только не мне, — ответил Ковач.

— Что-то мне все это не нравится.

— Прошлой ночью мне позвонил его адвокат и оставил сообщение на автоответчике, — произнес Куинн. — Бондюран хочет встретиться со мной сегодня утром.

Ковач растерянно сделал шаг от стола.

— Серьезно? И что ты ответил?

— Ничего. Я дал ему подождать до утра. Скажу честно, я не горю желанием встречаться с ним на этой стадии расследования. Но если это поможет вам найти лазейку к нему…

Ковач улыбнулся улыбкой акулы.

— Джон, тебя случаем не нужно подвезти до дома Бондюрана?

Куинн наклонил голову и поморщился.

— У меня есть время позвонить в страховую компанию, чтобы пересмотреть условия моей страховки по поводу несчастного случая?

— Эй, послушай! — рявкнул Ковач. — Можешь не волноваться. Доставлю тебя к нему в целости и сохранности.

— Ну, селезенку я уже, похоже, потерял по пути в отель. Так что, если ты не против, мы могли бы ее подобрать, когда будем ехать к Бондюрану.

— Джон здесь всего один день, а уже в курсе твоих слабостей, Сэм, — пошутила Лиска.

— Кто бы говорил, — буркнул кто-то из присутствующих.

— Я вожу машину, как Ковач, только накануне критических дней.

Куинн поднял руку;

— Прекратите, давайте ближе к делу. Итак, об отметинах зубов. Мы пропустили их через базу данных, когда изучали первое убийство, в надежде, что это позволит нам вычислить убийцу или насильника-садиста, который бы оставлял на теле жертв следы зубов, либо потом поедал части их тел, — и в результате получили целый список. Затем пропустили его через наши компьютеры и получили еще один, — с этими словами он помахал листами с компьютерными распечатками.

— Сколько времени нам понадобится, чтобы подтвердить или опровергнуть то, что убитая — Джиллиан Бондюран?

Гэри «Очаровашка» Юрек из полицейского управления выполнял в следственной группе роль представителя по связям с общественностью и каждый день выдавал журналистам очередную порцию дежурных банальностей. Гэри имел внешность героя мыльной оперы, и даже такой ушлый народец, как репортеры, словно рыба на крючок, попадались на его голливудскую улыбку и почти не слушали, что он им говорил.

Ковач посмотрел на Уолша.

— Винс, скажи, нашли что-то стоящее в медицинской карточке Джиллиан Бондюран?

Уолш откашлялся и покачал головой.

— Парижский офис сейчас занят поисками медкарты. Они пытались связаться с отчимом, но тот мечется между двумя строительными заказами: один — в Венгрии, другой — в Словакии.

— Насколько я могу судить, по возвращении в Штаты она была олицетворением здоровья, — заявила Лиска. — Никаких серьезных травм или заболеваний, ничего, что требовало бы рентгеновского исследования, за исключением разве что зубов.

— И вот теперь этот мерзавец нам все испортил, потому что отрезал жертве голову, — недовольно буркнул Элвуд.

— Джон, а у тебя случаем не завалялись какие-нибудь идеи по этому поводу? — спросил Ковач.

— Возможно, он рассчитывал завести следствие в тупик. С другой стороны, нельзя исключать, что тело принадлежит не Джиллиан Бондюран, а кому-то еще, и он тем самым просто на что-то намекает либо ведет какую-то только ему известную игру, — предположил Куинн. — Возможно, он был знаком с жертвой — кто бы она ни была — и отрезал голову, чтобы обезличить ее. Либо это новый шаг в эскалации садистских фантазий, и он решил воплотить их в жизнь. Возможно, для удовлетворения фантазий сексуальных.

— О боже, — прошептал Чанк.

Типпен, второй следователь из офиса шерифа, нахмурил брови.

— Я бы не сказал, что это существенно сужает наши поиски.

— Мне пока о нем мало что известно, — спокойно ответил Куинн.

— А что вам известно?

— Только основные факты.

— Например?

Куинн вопросительно посмотрел на Ковача, и тот подозвал его к своему концу стола.

— Ни в коем случае не стал бы называть это исчерпывающим анализом. Я говорю это для того, чтобы на сей счет не возникало вопросов. Прошлой ночью я ознакомился с делами, но, чтобы составить надежный, аккуратный портрет, требуется отнюдь не пара часов.

— Хорошо, вы нашли себе оправдание, — нетерпеливо бросил Типпен. — И все-таки кого, по-вашему, мы должны искать?

«Спокойно, — мысленно приказал себе Джон, — не заводись, не вздумай сорваться». В любой команде всегда найдется скептик, к этому надо быть готовым. Он давно уже научился правильно вести себя с ними, воздействовать силой логики и практических соображений.

Куинн в упор посмотрел на Типпена — поджарый, внешне малосимпатичный тип с лицом как у ирландской гончей: огромный нос, усы, кустистые брови, пронзительные темные глаза.

— Ваш преступник — белый мужчина, возраст — от тридцати до тридцати пяти лет. Садисты-маньяки, как правило, выискивают себе жертву среди своей же этнической группы. — Куинн остановился и, указав на сделанные крупным планом фотографии ран на теле убитой, продолжил: — Расположение ран весьма специфическое и повторяется на каждой жертве. Он явно провел немало времени, доводя свои фантазии до совершенства. Когда мы его поймаем, у него наверняка найдутся горы садомазопорнографии. Этими вещами он явно интересуется давно. Изощренный характер убийства и то, что преступник практически не оставил улик, предполагают зрелость и опыт. Не исключено, что за ним тянется длинный шлейф преступлений на сексуальной почве. Независимо от того, все ли они зафиксированы, он занимается этим с юности, лет с двадцати.

Скорее всего, он начинал с подглядывания в окна или с фетишистских краж — например, воровал женское нижнее белье, потому что оно является частью его сексуальных фантазий. Нам не известно, что он делает с одеждой своих жертв. Потому что одежда на мертвых телах та, в которую он нарядил их по своему вкусу и которую где-то приобрел сам.

— Он что, в детстве играл с куклой Барби? — спросил Типпен.

— Если и играл, то потом у куклы не хватало рук или ног, — прокомментировал Куинн.

— Господи, уже и пошутить нельзя!

— Сейчас не до шуток, детектив. Потому что у некоторых извращенные фантазии появляются в пяти-шестилетнем возрасте. Особенно в семьях, где имеет место насилие на сексуальной почве или царит полная сексуальная распущенность, причем на виду у ребенка. Я уверен, что в нашем случае так оно и было. Более того, первое убийство осталось нераскрытым, что придало ему уверенности. Он осмелел, если так можно выразиться, расправил крылья. Согласитесь, довольно рискованно оставлять тела жертв в городских парках, где вас могут заметить. Он же, судя по всему, хочет показать, что ничего не боится. Такой тип, на мой взгляд, может быть увлечен ходом расследования. Ему хочется внимания, он смотрит выпуски новостей, читает, что пишут в газетах.

— Значит, шеф Грир был прав вчера на совещании, когда сказал, что мы должны сделать сильное заявление? — уточнил Ковач.

— Он будет прав сегодня или завтра, когда мы будем готовы сделать следующий шаг.

— Это вы так считаете, — буркнул под нос Типпен.

— Я не буду против, если эту идею начальству подадите вы, детектив, — парировал Куинн. — Мне сугубо безразлично, кто будет считаться автором. Я бы не хотел видеть свое имя в газетах. Не хочу засвечиваться на ТВ. Сказать по правде, вообще предпочел бы вести расследование из своего кабинета в Куонтико. Здесь передо мной стоит одна-единственная задача: помочь вам вычислить этого мерзавца и удалить его из человеческого общества раз и навсегда. Аминь. Вот и все, зачем я здесь.

Типпен сделал вид, будто что-то изучает в блокноте. Было видно, что Куинн его не убедил.

Ковач негромко вздохнул.

— У нас нет времени метить территорию. Я уверен, людям безразлично, у кого из присутствующих самый большой член.

— Разумеется, у меня, — игриво отозвалась Лиска, подхватывая гигантский керамический фаллос. Элвуд поставил его вместо вазы на середину стола. Лиска с гордостью продемонстрировала присутствующим трофей.

Послышался смех, и это помогло разрядить обстановку.

— Как бы там ни было, — продолжил Куинн, — мы должны проявить максимальную осторожность и не слишком провоцировать его. Начать можно со встречи с общественностью, причем провести ее в таком месте, которое находилось бы примерно посередине, на равном расстоянии от тех точек, где он оставлял обгорелые трупы. Официальная версия — вы просите помощи, просите содействия рядовых граждан. Это довольно мягкий подход, ему он ничем не угрожает. Но я полагаю, что он клюнет на такой сценарий, поскольку будет чувствовать себя в безопасности.

Обмануть преступника довольно сложно, если только его не подведет собственное самомнение. Он хорошо организован. Уровень интеллекта — выше среднего. Наверняка имеет работу, хотя, возможно, не ту, какую предполагают его способности. Хорошо знаком с зелеными зонами города, и если вы сами этого еще не сделали, то я посоветовал бы просмотреть списки работников парков, проверить, нет ли у кого криминального прошлого.

— Как раз этим и занимаемся, — сказал Ковач.

— А откуда вам известно, что у него есть работа? — не унимался Типпен. — Вдруг он бездомный, бродяга. Может, он потому так хорошо и знает парки, что проводит там бульшую часть своего времени?

— Нет, это не бездомный, — возразил Куинн без тени сомнения в голосе. — Дом у него есть. Потому что место, где он оставляет трупы жертв, — это совсем не то место, где он их убивает. Все женщины были похищены. Он их куда-то отвез и держал там какое-то время. Ему требуется неприметное, укромное место, где он мог бы издеваться над ними, не заботясь о том, что их крики кто-то услышит.

Кроме того, не исключено, что машина у него не одна. Возможно, есть небольшой грузовичок. В стандартном исполнении, далеко не новый, неприметного цвета, но в хорошем состоянии. В таком удобно перевозить мертвое тело, такой не привлечет к себе внимания, если его поставить на стоянке в парке. Но знакомится он с ними в другой машине. Грузовик — вещь приметная, его легко могут запомнить свидетели.

— А откуда вы взяли, что работа ниже его способностей? — поинтересовался Фрэнк Хэмилл.

— Потому что это норма для такого рода преступников. Он работает лишь потому, что без работы не проживешь. Однако его энергия, его таланты находят себе применение на стороне. Он также проводит много времени, предаваясь фантазиям. Живет от убийства до убийства. Будь он главой крупной компании, у него вряд ли было бы столько свободного времени.

— Эта братия — тоже сплошные психопаты, — пошутил кто-то.

Куинн ощерился в наигранно злобной улыбке.

— Буду рад, если большинство их все-таки любят свою дневную работу.

— А что еще? Есть какие-нибудь предположения относительно его внешности?

— У меня смешанные чувства, потому что напрашиваются два противоположных вывода.

— Проститутки работают не за красоту, а за «зелень», — вставил веское слово Элвуд.

— Если предположить, что все три жертвы были проститутками, то я бы сказал, что наш убийца внешностью не блещет. Возможно, у него есть какие-то проблемы — например, он заика или же, скажем, имеет шрам. Нечто такое, что мешает ему знакомиться с нормальными женщинами. Но что, если третья жертва все-таки дочь миллиардера?

Джон вопросительно выгнул бровь.

— Откуда нам знать, чем она могла увлекаться.

— А что, есть основания предполагать, что она потихоньку подрабатывала проституцией? — спросил Куинн. — Ведь по тому, что нам известно, у нее нет ничего общего с первыми двумя жертвами.

— Просто она нигде не засветилась, — ответила Лиска. — А еще ее папаша — Питер Бондюран.

— Думаю, неплохо бы составить более подробные виктимологические профили на всех трех женщин. Если между ними есть хоть какая-то связь, то это могло бы дать нам отправную точку для поисков преступника.

— Две уличные девки и дочь миллиардера — что они могут иметь общего? — спросил Юрек.

— Наркотики, — сказала Лиска.

— Мужчину, — предположила Мэри Мосс.

Ковач кивнул.

— Вы хотели бы проработать эти версии?

Обе женщины кивнули.

— А что, если преступник напал на них сзади? — предположил Типпен. — Может, если не было необходимости оказывать им знаки внимания, то он просто «снял» их, потому что они находились не в том месте и не в то время.

— Не исключаю, хотя эта версия представляется мне маловероятной, — ответил спецагент. — Уж слишком она гладкая. Были женщины — и нет… Никто не видел никакой борьбы, никакого сопротивления, никаких криков… Логика подсказывает мне, что они пошли с ним по собственной воле.

— Кстати, а где машина Джиллиан Бондюран? — поинтересовался Адлер. — Красный «Сааб» так до сих пор и не был найден.

— Так, может, это она «сняла» его, а не он ее? — предположила Лиска. — Все-таки на дворе девяностые. Может, ее машина по-прежнему у него.

— То есть мы ищем убийцу, у которого в гараже стоят три машины? — спросил Адлер. — Черт побери, я пошел работать явно не туда!

— Ну, если начать выколачивать деньги из бывших жен, то в гараж можно поставить не один «Порше», — пошутил Ковач.

Лиска стукнула его кулаком по руке.

— Эй, я, между прочим, тоже бывшая жена!

— Я не имел в виду тех, с кем работаю.

Все тотчас принялись шутить, и Куинн воспользовался моментом, чтобы выпить кофе. Для полицейских юмор — своего рода предохранительный клапан, помогающий выпустить негативную энергию, которая копится внутри. Участники следственной группы стояли в самом начале долгого и малоприятного пути. Так что вставленная время от времени шутка не помешает. Чем сильнее дух взаимопонимания и товарищества, тем лучше результаты. Обычно Джон тоже отпускал пару-тройку шуток, не в последнюю очередь для того, чтобы создать в глазах окружающих образ своего парня.

— Что касается роста, я бы предположил, что среднего, сложения тоже среднего — то есть достаточно рослый и сильный, чтобы тащить мертвое тело, однако не настолько, чтобы испугать своим видом потенциальную жертву. На сегодня у меня все.

— Все? А не смог бы ты закрыть глаза и представить себе что-то вроде фото? — полушутя спросил Адлер.

— Прошу прощения, детектив, — с улыбкой ответил Джон и пожал плечами. — Будь я ясновидящим, давно бы зарабатывал на бегах, ставя на правильных лошадок. Но, увы…

— Неправда, будь это так, тебя бы не показывали по телевидению.

— Если бы нас всех показывали по ТВ, мы бы раскрывали все эти преступления в течение часа, — парировал Элвуд. — Из-за этого телевидения народ не может набраться терпения и требует от нас результатов — как говорится, вынь да положь, а ведь с момента убийства прошло всего два дня. Нет, ну как будто вся страна живет по расписанию телепрограмм!

— Кстати, раз уж зашла речь о телевидении… — произнес Хэмилл, держа в руках видеокассету. — У меня есть запись пресс-конференции.

Телевизор со встроенным видеомагнитофоном стоял на металлической тележке во главе стола. Хэмилл вставил кассету. Все тотчас уселись поудобнее и приготовились взглянуть, что будет на пленке. По просьбе Куинна среди прочих операторов местных телестудий незаметно поместили видеотехника из отдела по борьбе с тяжкими преступлениями, чтобы он снимал не само событие, а собравшуюся публику.

Камера скользила по лицам присутствующих — репортеров, полицейских, фотографов. Где-то на заднем плане звучали голоса мэра, шефа Грира и окружного прокурора. Куинн смотрел на экран, пытаясь заметить хотя бы малейшие изменения в выражении человеческих лиц — промелькнувший в глазах блеск, играющую в уголках рта улыбку. Его внимание было приковано к людям на периферии толпы, к тем, кто оказался на конференции случайно или по стечению обстоятельств.

Куинн искал глазами некое едва уловимое нечто, которое не могло ускользнуть от его зорких глаз. Он был почти уверен, что убийца вполне мог стоять в толпе ничего не подозревающих горожан, и практически не сомневался, что в какой-то миг глядел в его лицо. Осознание этого наполнило досадой и разочарованием. Этот маньяк вряд ли бросается в глаза. Он не будет суетиться, не станет — в отличие от непрофессионалов — стрелять глазами туда-сюда, не выскажет признаков внутреннего напряжения, беспокойства. Он убил как минимум трех женщин, и это ему сошло с рук. Полиция не имеет никаких зацепок. Ему не о чем беспокоиться. И он это прекрасно знает.

— Итак, — сухо произнес Типпен, — я не вижу никого, кто принес бы с собой запасную голову.

— Вполне может быть, что в этот момент мы смотрим ему в глаза и не узнаем, — ответил Ковач, нажимая кнопку на пульте дистанционного управления. — Но как только у нас появится подозреваемый, мы сможем еще раз просмотреть эту запись.

— Если не ошибаюсь, сегодня мы получим от свидетельницы фоторобот, верно, Сэм? — спросил Адлер.

Уголки рта Ковача слегка поехали вниз.

— Хотелось бы надеяться. Мне уже по этому поводу звонили и шеф, и Сэйбин. И они не отвяжутся, пока не получат портрет.

Ковача можно было понять. Основная ответственность за расследование лежала на нем. И если что, первым будут чихвостить его.

— А пока, — продолжил он, — давайте распределим поручения и возьмемся за дело, прежде чем Коптильщик подбросит нам что-нибудь свеженькое.

— И что ты скажешь о Куинне? — спросила Лиска.

Мэри Мосс сидела рядом, глядя в окно на Миссисипи. Бурая лента реки, что вилась между полузаброшенной промышленной зоной и бесконечными складами, была пуста — судоходство прекратилось до следующего сезона.

— Говорят, что он ходячая легенда.

— Ты с ним никогда не работала?

— Нет, в нашей части страны обычно бывает задействован Роджер Эмерсон — из своего кабинета. С другой стороны, ведь не каждый же день убивают дочек миллиардеров, тем более если у папаши есть связи в ФБР.

— Мне понравилось, как он осадил Типпена, — продолжала Мэри. — Тихо, спокойно, не выпячивая себя. Похоже, он раскусывает людей с первого взгляда. Еще бы, с таким интеллектом, как у него… А ты как считаешь?

Лиска расплылась в похотливой улыбке.

— Да, мужик что надо. Особенно брюки…

— Боже, я задаю тебе серьезные, профессиональные вопросы, а у тебя на уме одни задницы.

— Только не когда он говорит. Но согласись, что мужик классный. Ты разве отказалась бы от такого, если бы он сам шел тебе в руки?

Мосс покраснела.

— Не задавай глупых вопросов. Я ведь замужняя женщина не первой молодости. Более того, я не первой молодости замужняя католичка!

— До тех пор, пока в описании твоей персоны не фигурирует слово «мертвая», никто не мешает тебе обращать на него внимание.

— Особенно на брюки, — повторила Мэри Мосс и хихикнула.

— А эти огромные карие глаза, а этот волевой подбородок, а губы! Да я поймаю оргазм, только глядя на этого парня, пока он распространяется о стратегиях поиска.

— Ну, ты даешь!

— Все верно, ты у нас замужняя женщина, — поддразнила коллегу Лиска. — Тебе оргазмы положены по статусу.

— Скажи, ты и с Ковачем ведешь разговоры на эту же тему, когда вы едете вместе?

— Если только хочу его раззадорить. Он тогда начинает дергаться, как подавившаяся лягушка. Говорит мне, что знать ничего не желает о моих оргазмах, и вообще, до сих пор точно не выяснено, где находится у женщин эта самая точка. Говорю в ответ: именно по этой причине я вот уже второй раз в разводе. Видела бы ты его лицо, когда он слышит такие слова. Но я люблю Ковача, он просто душка.

— Ну вот мы и приехали, — Мэри указала сквозь ветровое стекло на указатель. — Эджуотер.

Дома в поселке всем своим видом были призваны напоминать чистую и аккуратную рыбацкую деревушку где-нибудь в Новой Англии. Серые с белой отделкой стены, крыши из кедровой дранки, огромные окна. Сами дома, соединенные извилистыми дорожками, торчали то там, то здесь, словно грибы. Фасады всех до единого выходили на реку.

— У меня есть ключи от квартиры Джиллиан Бондюран, — сказала Лиска, сворачивая к одному из домов, — но я на всякий случай позвонила управляющему. По его словам, он видел Джиллиан, когда та уходила из дома в пятницу, во второй половине дня. Думаю, не повредит, если мы поговорим с ним еще разок.

Припарковав машину рядом с первым домом, они с Мосс продемонстрировали служебные удостоверения управляющему, который уже поджидал их. Гил Ванлис. Блондин с жиденькими усиками, высокий и пухлый. Лиска дала ему на вид лет тридцать пять. Поверх синей формы охранника наброшена куртка. Он напомнил школьного качка, который забросил спорт, и теперь основным занятием для него стали многочасовые бдения перед телеэкраном с банкой пива в руке и пачкой чипсов.

— Значит, вы детективы, — сказал он, стрельнув поросячьими глазками в Лиску, причем интерес к ее персоне, похоже, был исключительно сексуального характера. Кстати, глаза были разного цвета: один — голубой, другой — дымчатый, как топаз.

— Да, мы детективы, — улыбнулась в ответ Лиска.

— По-моему, это круто, когда детективами работают женщины. Я подрабатываю охранником в «Таргет-центре», — произнес он с чувством собственного достоинства. — Сами понимаете, слеты, концерты, конференции и все такое прочее. У нас там в штате тоже есть парочка девиц. И это здорово. То, что теперь у вас больше власти.

Лиска была готова поспорить на какую угодно сумму, что в компании собутыльников этот тип говорит совершенно иные вещи, одаривая женщин такими эпитетами, какие лично у нее не повернулся бы произнести язык. Этот тип мужчин она угадывала с первого взгляда.

— Значит, вы там подрабатываете охранником, а здесь присматриваете за жилым комплексом?

— Все верно. Дело в том, что моя жена — мы не живем вместе — работает в здешней управляющей компании. Лишь благодаря этому мы и получили тут дом, потому что, скажу я вам, за те деньги, какие тут сдирают с людей, это просто нереально. Владельцы полагаются на меня. У жильцов постоянно возникают проблемы: то с трубами, то с электричеством, не одно, так другое… Я слежу за тем, чтобы все вовремя чинили. Уже пригласил слесаря, чтобы он поменял замки в доме мисс Бондюран. И вообще, держу ухо востро. Подрабатываю этаким неофициальным охранником. И люди это ценят. Они знают, что я на работе, что у меня есть соответствующая подготовка.

— А где тут дом мисс Бондюран? — спросила Мосс, как бы намекая, что хватит трепаться.

Ванлис пронзил ее недовольным взглядом, и его и без того крошечные глазенки сделались как бусинки.

— Я тут вчера уже разговаривал с детективами, — произнес он, как бы показывая, что она не слишком похожа на стража законности и порядка — не то что Лиска.

— Да, мы с повторной проверкой, — ответила та. — Сами знаете, как обычно бывает.

Впрочем, было видно, что он понятия не имеет о работе полиции, кроме тех крох, которые почерпнул из телесериалов или чтения дешевых бульварных журнальчиков. Некоторые идут на сотрудничество тогда, когда чувствуют, что тоже вовлечены в общее дело. Другие же требуют разного рода доказательств того, что ни само преступление, ни расследование никоим образом не скажутся на их жизни.

Ванлис извлек из кармана куртки связку ключей и повел их за собой по тротуару.

— Я когда-то подавал заявление о приеме в полицию, — признался он. — Но тогда шло сокращение штатов. Сами знаете, денег лишних нет, бюджет вечно урезают.

— Это точно, — откликнулась Лиска, делая сочувственное лицо. — Впечатление такое, что нам вечно требуются хорошие люди. Но из-за недостатка средств их не берут. Вот такая закавыка.

Ванлис согласно кивнул — мол, можете мне не рассказывать.

— Вот и я о том же. Да вы и сами это лучше меня знаете.

— Это да. Страшно представить, сколько парней, из которых вышли бы замечательные полицейские, — как, например, вы, — сейчас заняты другим делом. А жаль.

— Да, думаю, из меня вышел бы неплохой коп, — произнес Ванлис, и в голосе прозвучала застарелая горечь. Это как старое пятно — сколько ни стирай, оно все равно останется.

— Кстати, а вы хорошо знали дочку Бондюрана?

— Еще как! Постоянно ее тут видел. Правда, она не была любительницей поговорить. Замкнутая такая. Я слышал, это ее убили? В новостях точно не говорили, но, скажите, это все-таки она или нет?

— Сначала нам нужно получить ответы на кое-какие вопросы.

— А еще я слышал, что якобы есть свидетельница. Вот только я одного не могу понять — свидетельница чего? Она видела, как он ту женщину убивал, или что? Представляю себе, что за зрелище… Просто дрожь берет.

— Я не имею права разглашать подробности, — ответила Лиска, как будто извиняясь. — Даже если бы хотела. Но у вас у самого похожая работа, так что сами понимаете.

Ванлис кивком изобразил фальшивое понимание.

— Вы видели ее в пятницу? — спросила Мосс. — Я имею в виду Джиллиан Бондюран.

— Да, примерно в три часа дня. Я как раз решал проблему утилизации мусора. Моя жена пыталась пропустить через измельчитель спаржу. Это надо же до такого додуматься… А еще окончила колледж. И где, спрашивается, были ее хваленые мозги?..

— Мисс Бондюран, — напомнила ему Мосс.

Ванлис вновь сощурил разноцветные глазки.

— Я посмотрел из окна кухни. И увидел, что она куда-то уезжает.

— Одна?

— Одна.

— И после этого вы ее уже больше не видели?

— Нет, — ответил Ванлис и повернулся к Лиске. — Верно говорят, что этот псих ее сжег? Крематор, ну и имечко, это надо же! — произнес он, и его глаза вспыхнули нездоровым огнем. — И куда катится этот город!

— Вы это знаете не хуже, чем я.

— Это все потому, что близится двухтысячный год. Лично я такого мнения, — предположил он. — Иначе с чего бы это у людей вдруг начала съезжать крыша, причем с каждым днем все сильнее и сильнее? Потому что в такое время живем. Одно тысячелетие заканчивается, другое начинается…

— Тысячелетие, — буркнула Мосс и посмотрела на глиняный горшок с увядшими хризантемами на крыльце дома Джиллиан Бондюран.

— Все может быть, — вздохнула Лиска. — В общем, с богом!

— С богом, — саркастически отозвалась Мосс.

— Увы, слишком поздно для мисс Бондюран, — хмуро произнес Ванлис, поворачивая в замке ключ. — Вам требуется моя помощь, детектив?

— Нет, благодарю. Сами знаете, правила и все такое прочее, — ответила Лиска, поворачиваясь лицом, чтобы он не вошел вслед за ней в дом. — Вы когда-нибудь видели мисс Бондюран в обществе хороших знакомых? Друзей? Бойфренда?

— Я время от времени видел здесь ее отца. Потому что дом принадлежит ему. И никаких бойфрендов. Лишь подругу, да и то нечасто. Я имею в виду, подругу как друга, а не что-то другое.

— Это какая-то конкретная девушка? Вы знаете, как ее зовут?

— Нет. Потому что она тоже не слишком-то общительная. Даже сказал бы, злюка. С виду похожа на подружку байкера, но это только с виду. А вообще, я с ней практически не общался. Я имею в виду мисс Бондюран. Обычно она бывала одна и почти никогда не разговаривала. Здесь вообще была как чужая. Потому что среди местных жителей студентов практически нет, да и одевалась она, скажу я вам, малость странновато. Вся в черном и в армейских ботинках.

— А не было случаев, когда бы вам показалось, что она слегка не в себе?

— Вы хотите сказать, как под действием наркотика? Нет. А что, она принимала наркотики?

— Я всего лишь проверяю возможные версии, вот и все, как и моя напарница…

Поблагодарив за помощь, она дала Ванлису свою визитку и попросила позвонить, если он вдруг вспомнит что-то такое, что могло бы помочь следствию. Намек был понят. Ванлис хотя и с явной неохотой, однако попятился от двери. Правда, при этом он вытянул шею, пытаясь разглядеть, чем занимается внутри дома Мосс. Помахав ему на прощание рукой, Лиска захлопнула дверь.

— Господи, как же я хочу принять душ! — прошептала она и, входя в гостиную, вся передернулась.

— Что, не понравился голубчик? — спросила Мосс с нарочитым деревенским акцентом.

Лиска скорчила гримасу — та предназначалась напарнице, но причиной также был стоявший в доме запах — смесь освежителя воздуха и застарелого табачного дыма.

— Ну, я его разговорила!

— У тебя ни стыда, ни совести

— Исключительно по долгу службы.

— Как я рада, что у меня климакс.

Впрочем, Лиска уже сделалась серьезной и обернулась на дверь.

— Если честно, то эти несостоявшиеся копы меня заколебали. Строят из себя бог весть что. Как будто им не хватает власти. На самом же деле это не что иное, как комплекс неполноценности. И, как правило, они имеют зуб на женщин… Эй! — неожиданно воскликнула она и просияла. — Я должна поделиться этой теорией с нашим красавчиком, агентом Куинном.

— Ну, ты и шлюха!

— Скорее, оппортунистка.

Окна гостиной Джиллиан Бондюран выходили на реку. Мебель в комнате, похоже, была новой. Мягкий диван и кресла цвета овсяной каши. Кофейный столик со стеклянной столешницей и прочие поверхности присыпаны порошком — это постарались криминалисты, когда исследовали отпечатки пальцев. Телевизор с огромным экраном и дорогая стереосистема. В одном углу письменный стол и книжные полки ему в тон. На полках — учебники, тетради и прочие вещи, так или иначе связанные с учебой в университете. Стоят, как солдаты, стройными рядами — это тотчас бросалось в глаза. У другой стены примостилось, блестя черными боками, электропианино. Кухня — а она хорошо просматривалась из гостиной — сверкала чистотой.

— Надо узнать, кто наводил здесь порядок — она сама или приходящая прислуга.

— Не слишком похоже на жилье бедной студентки, — заметила Лиска. — Но, с другой стороны, эта девушка во всех отношениях не была из разряда средних. Ведь кто в ее возрасте уже успел исколесить пол-Европы?

— И все-таки учиться она приехала сюда. Интересно, по какой причине? Она ведь могла поступить куда угодно — в Сорбонну, в Оксфорд, в Гарвард, в университет Южной Калифорнии… Могла податься туда, где тепло, где каждый день светит солнце. В какую-нибудь экзотическую страну… Но вернулась сюда. Почему?

— Чтобы быть ближе к папочке.

Мосс обошла гостиную, пытаясь выхватить глазами хоть что-нибудь, что могло бы послужить зацепкой.

— Думаю, да. Это вполне разумное объяснение. И все же… У меня с дочерью, Бет, прекрасные отношения, но как только она окончила школу, так тотчас заявила, что уедет.

— И куда же?

— В Мэдисон. В Университет штата Висконсин. Мой муж — не Питер Бондюран. Ей пришлось выбирать университет поближе к дому, — произнесла Мосс, оглядывая глазами названия журналов — и профессиональные, по психологии, и «Роллинг Стоун»[7].

— Если бы мой родитель имел миллион баксов и был готов раскошелиться для меня на такую хату, то я бы тоже согласилась составить ему компанию. Эй, может, мне попросить Бондюрана, чтобы он меня удочерил?

— А кто был здесь вчера?

— Как только рядом с телом нашли водительские права Бондюран, сюда прислали двух ребят из управления — на всякий пожарный. Проверить, вдруг она дома. Жива, здорова и даже не знает, что ее убили. Затем Сэм приезжал вместе с Элвудом, чтобы осмотреть дом, поговорить с соседями. Никто ничего не знал. Они взяли ее записную книжку с адресами, чеки, телефонные счета и кое-что еще по мелочам. Но ничего существенного не нашли. И потому решили, что если она принимала наркотики, то криминалисты все равно это обнаружат.

— Может, все ценное она носила в сумочке?

— Ага, сумку могут украсть, и тогда пиши пропало. Нет, вряд ли. К тому же уж слишком тут все чисто и аккуратно. «Нарики» обычно устраивают свинарник.

На втором этаже — две спальни, каждая с отдельной ванной комнатой. В своем крошечном домике в Сент-Поле Никки Лиска была вынуждена делить микроскопическую ванную с двумя сыновьями — одному одиннадцать, другому девять. И хотя, работая в полиции, зарабатывала она неплохо, такие вещи, как хоккейная форма или брэкеты для детей, съедали приличную часть ее доходов. Алименты же, которые через суд удалось стрясти с бывшего супруга, были курам на смех. Время от времени ее посещала мысль, что в свое время она залетела явно не от того, кого нужно. Нужно смотреть на размер кошелька избранника, а не на другие вещи.

Спальня Джиллиан поражала чистотой и аккуратностью — до такой степени, что казалась почти нежилой. Огромных размеров кровать была голой — постельное белье сняли криминалисты и забрали в лабораторию, чтобы проверить на предмет следов крови или спермы.

Никакой одежды, наспех брошенной на стул или даже на пол, наполовину выдвинутых из комода ящиков, из которых бы свисали лифчики или трусы, ни гор брошенной обуви. Ничего. Это не шло ни в какое сравнение с собственной спальней Лиски, у которой никогда не доходили руки до генеральной уборки. Тем более кто видит царящий в ней бардак? Только она сама и ее мальчишки. А кто-нибудь когда-нибудь заглядывал в спальню в Джиллиан Бондюран?

Над массивным дубовым комодом — зеркало, но никаких фото — ни бойфренда, ни родственников. Лиска вытащила ящики из прикроватных тумбочек. Никаких презервативов. Чистая пепельница и крошечный коробок спичек из кофейни. В общем, ничего такого, что могло сообщить хоть какую-то малость о хозяйке безукоризненно чистой спальни. Это навело Лиску на два возможных объяснения: либо Джиллиан Бондюран была помешана на чистоте и порядке, либо кто-то успел побывать здесь после ее исчезновения и замести следы.

Спички и запах табачного дыма, но пепельницы все до единой вымыты до блеска…

Ключ имеется у Ванлиса. Кого еще можно добавить в этот список? Питера Бондюрана? Неулыбчивую подружку Джиллиан? Убийцу? Ведь у него теперь имеется ключ от ее дома, ее адрес, ее машина, ее кредитки. Ковач моментально отдал банкам распоряжение отслеживать любые операции с кредитками Джиллиан после ее исчезновения в пятницу вечером. Пока что таковых не было. У каждого копа в городе имелось описание и номера красного «Сааба». И снова ничего.

Главная ванная сверкала чистотой. Выдержана в фиолетово-зеленых тонах. Повсюду разложены куски душистого мыла — скорее для интерьера, чем для того, чтобы ими пользоваться. Шампунь на полке от Пола Митчелла, а судя по стикеру, приобретен в парикмахерском салоне торгового центра «Динкидейл». Что ж, это уже пусть крошечная, но зацепка. Может, Джиллиан что-то рассказывала своему парикмахеру… Ни в аптечке, ни под раковиной не обнаружилось ничего, что представляло хотя бы минимальный интерес.

Вторая спальня оказалась поменьше. Постельных принадлежностей на кровати не было и здесь. В стенном шкафу на плечиках развешаны летние вещи, изгнанные сюда из главного шкафа стремительным приближением промозглой местной зимы. Ящики комода набиты всякой всячиной. Лиска обнаружила несколько трусов, черных, шелковых, пятого размера, черный кружевной лифчик, полупрозрачный и не новый, размер 34 В. Пару дешевых черных лосин с дыркой на одной коленке, размер S. Все эти вещи были аккуратно сложены, но у Лиски возникло подозрение, что принадлежат они не Бондюран, а кому-то еще.

Подруге? Может, это подтверждение тому, что здесь постоянно проживала другая девушка? Тот факт, что второй спальней кто-то пользовался, перечеркивал версию о возможном любовнике. С этими мыслями Лиска вернулась в главную спальню и вновь прошлась по ящикам.

— Что-нибудь откопала? — поинтересовалась Мэри, предельно аккуратно появляясь в дверном проеме, чтобы не перемазаться порошком для снятия отпечатков пальцев.

— Особо ничего. Либо эта Бондюран каждый день наводила тут чистоту, либо до нас с тобой, да и прочих наших, здесь кто-то побывал и в буквальном смысле все вылизал. Бондюран пропала в пятницу вечером. Если предположить, что убийца имел ключи, в его распоряжении было двое суток.

— Но ведь здесь вроде бы никого неизвестного или подозрительного не видели.

— А если убийца всем хорошо знаком и не вызывает никаких подозрений? Интересно, может, есть смысл понаблюдать за этим местом пару-тройку дней? — задумчиво произнесла Лиска. — Вдруг он опять наведается сюда?

— Нет, скорее всего, он здесь уже побывал и смылся. Какой смысл приходить сюда после того, как тело уже найдено? Это лишний риск.

— А разве он не рисковал, когда устроил в парке пожар?

Лиска вытащила из кармана куртки мобильный телефон и набрала номер Ковача. Последовали длинные гудки, и Лиска с видимым нетерпением ждала, когда же сержант наконец ответит. Так и не дождавшись, выключила телефон и сунула обратно в карман.

— Не иначе как Сэм снова забыл свой мобильник в машине. Надо посоветовать — пусть он повесит его на цепь и носит на шее, как дальнобойщик — бумажник… Но ты права. Если наш Коптильщик хотел наведаться сюда, то сделал это до того, как было обнаружено тело. И если он действительно здесь побывал, то вполне мог оставить свои «пальчики».

— Будем надеяться, что нам повезет.

Лиска вздохнула.

— Я нашла во второй спальне кое-какие шмотки, которые могли принадлежать ее подружке. Еще я выяснила, в какой салон она ходила стричься и в какую кофейню захаживала, потому что спичечный коробок принесен оттуда.

— Может, сравним шмотки? Вдруг они действительно тянут на размер Д?

Лиска усмехнулась.

— На размер Д? Это предел мечтаний моего бывшего муженька. Знаешь, что я однажды нашла у него в ящике с носками? Порножурнальчик с толстыми тетками, у которых просто гигантские сиськи. Нет, не просто большие, а такие, что, как гири, тянут чуть ли не до колен. И так страница за страницей. Сплошные сиськи размером с дирижабль. И после этого мужики нас еще в чем-то обвиняют! А ведь мы, когда говорим о размерах, имеем в виду лишь дюймов шесть, не более того.

Мосс не то фыркнула, не то хихикнула.

— Послушай, проведя всего день в твоем обществе, нужно идти на исповедь к священнику.

Они вышли из квартиры и замкнули дверь. С реки дул ветер, принося влажные запахи глины и подгнивших листьев и еще едва уловимый металлический дух большого города и населяющих его машин. Мосс поплотнее закуталась в куртку. Лиска нахохлилась и поглубже засунула руки в карманы. Жалуясь друг другу на то, что впереди долгая зима, они подошли к машине. Зима в Миннесоте всегда была долгой.

Когда выезжали с парковки, Гил Ванлис стоял на пороге дома, глядя вслед. Он отвернулся лишь тогда, когда Лиска на прощание помахала рукой.

Здание, в котором располагался офис доктора Лукаса Брандта, еще двух психотерапевтов и пары психиатров, представляло собой особняк в георгианском стиле. Пациентам, приходившим сюда в поисках исцеления душевных недугов, казалось, что они будут пить чай, а не изливать сокровенные тайны и полоскать грязное белье личных проблем.

Офис Лукаса Брандта располагался на втором этаже. Куинн и Ковач были вынуждены целых десять минут прохлаждаться в холле, пока доктор заканчивал прием. Откуда-то из скрытых динамиков доносились еле слышные такты Третьего Бранденбургского концерта Баха. Джон выглянул в широкое окно, из которого открывался вид на водную гладь озера Островов и часть более крупного озера Калхун, такую же серую, как и старые городские кварталы в час заката.

Ковач прошелся по холлу, разглядывая мебель.

— Настоящий антиквариат. Классно. Стильно. Почему богатые психи всегда склонны к классике, а те, кого мне приходится тащить в тюряжку, так и норовят помочиться на мои ботинки?

— Подавление.

— Что ты сказал?

— Навыки общения закладываются и закрепляются подавлением. Богатые психи тоже не против помочиться на твои ботинки, — улыбнулся Куинн, — и только хорошие манеры удерживают их от этого.

— Нравишься ты мне, Куинн, — усмехнулся Ковач. — Я, пожалуй, придумаю тебе прозвище. — Он посмотрел на напарника оценивающим взглядом, на мгновение задумался и произнес: — Джи-Кью. Отлично, мне нравится. Джи-Кью, как название журнала[8]. Джи — как Джи-мэн[9], Кью — значит Куинн. — Ковач явно остался доволен собственным остроумием. — Да, здорово я придумал.

О том, нравится ли это Джону, он даже не спросил.

Дверь, ведущая в офис доктора Брандта, открылась, и секретарша, миниатюрная рыжеволосая женщина без подбородка, голосом типичной библиотекарши, привыкшей постоянно шептать, пригласила их войти.

Пациент, если таковой действительно имелся, по всей видимости, удалился через дверь второй комнаты. Лукас Брандт ждал их за письменным столом. Когда полицейские вошли, он поднялся им навстречу.

«Брандт. Черт, — подумал Ковач, — а я ведь где-то слышал это имя. Неужели это тот самый?»

Увы, у него никак не получалось поставить знак равенства между Брандтом, с которым он как-то раз имел дело, и Брандтом, спецом по неврозам богатых и знаменитых людей.

Они с Куинном представились; при этом Сэм надеялся, что психоаналитик тоже его вспомнит. Увы, нет, что еще больше испортило его и без того кислое настроение. Выражение лица Брандта соответствовало случаю, являя собой воплощение серьезности. Светловолосый и по-немецки привлекательный, с прямым носом и голубыми глазами, психоаналитик был среднего телосложения и роста, однако благодаря горделивой осанке казался выше, чем на самом деле.

Первое слово, которое приходило на ум, стоило его увидеть, — «солидный». На Брандте была безукоризненно выглаженная голубая рубашка и модный шелковый галстук. Серый со стальным отливом пиджак висел в углу на стильной вешалке-стойке, предназначенной для «настоящих джентльменов».

Ковач машинально провел рукой по своему галстуку, купленному в дешевом универмаге.

— Мне случалось видеть вас в суде, доктор Брандт.

— Вполне возможно. Судебной психологией я занимаюсь давно. Избрал эту дисциплину еще тогда, когда только начал свою практику, — объяснил хозяин кабинета, обращаясь к Куинну. — В то время я нуждался в деньгах, — признался он с заговорщической улыбкой, явно давая понять, что теперь деньги ему не требуются. — Я понял, что эта работа мне нравится, и до сих пор от нее не отказываюсь. Это также хорошая возможность немного отдохнуть от моих обычных клиентов.

Ковач удивленно выгнул бровь.

— Вы отдыхаете от богатых цыпочек с расстройствами пищеварения, выступая свидетелем на процессах над разными подонками? Что ж, тоже своего рода хобби.

— Я помогаю тем, кто во мне нуждается, детектив. Будь то защита или обвинение.

«Ты, приятель, работаешь на тех, кто готов открывать бумажник по первому твоему требованию». Ковач отлично это понимал, но не стал произносить вслух.

— Кстати, мне сегодня нужно быть в суде, — сообщил Брандт. — А перед этим у меня деловая встреча во время обеденного перерыва. Мне ужасно не хотелось бы показаться невежливым, джентльмены, но нам лучше сразу перейти к делу. Вы не возражаете?

— У нас всего несколько вопросов, — сказал Ковач, беря в руки игрушечные грабли, прилагавшиеся к комплекту миниатюрного сада камней, устроенного в небольшом ящике у окна. Затем перевел взгляд на насыпанный песок, как будто ожидал, что детские грабельки предназначены для выкапывания кошачьих какашек.

— Вы сами знаете, что я мало чем могу оказать помощь вашему расследованию. Джиллиан была моей пациенткой. Мои руки связаны путами врачебной этики.

— Ваша пациентка мертва, — упрямо произнес Ковач. Он взял с песка черный камешек и, облокотившись на шкаф, принялся катать его между пальцами. Он выглядел как человек, который вполне удобно устроился. — Полагаю, сейчас у нее несколько иные представления о конфиденциальности.

Брандт еле заметно улыбнулся шутке.

— Вы сами не вполне уверены в собственных словах, детектив. Так мертва Джиллиан или нет? Вы намекнули Питеру, что она может быть жива. Если это так, то девушка вправе рассчитывать на конфиденциальность.

— Существует высокая вероятность того, что найденное тело принадлежит Джиллиан Бондюран. Вероятность, но не стопроцентная уверенность, — вступил в разговор Куинн, дипломатично оттеснив Ковача. — В любом случае мы работаем круглые сутки, доктор Брандт. Убийца вновь начнет убивать. Это непреложный факт. Рано или поздно он снова возьмется за свое. Чем больше мы узнбем о жертвах, тем ближе подберемся к преступнику и тем скорее его обезвредим.

— Я знаком с вашей теорией, агент Куинн. Читал ваши статьи… кажется, где-то на моих книжных полках стоит учебник, соавтором которого вы являетесь. Впечатляюще. Знаешь жертву — вычислишь и преступника.

— Это лишь часть теории. Первые жертвы относились к группе повышенного риска. Джиллиан в эту схему не укладывается.

Брандт постучал указательным пальцем себя по губам.

— Отклонение от схемы. Понимаю. Это делает ее логическим центром головоломки. Вы полагаете, что убийством последней он говорит о себе больше, нежели в двух предыдущих случаях. Но что, если она просто оказалась не в том месте и не в то время? Что, если он не выбирал первых двух, потому что они были проститутками? Что, если все три жертвы — не более чем случайное совпадение?

— Нет, — ответил Куинн, заметив в глазах Брандта блеск вызова. — В арсенале этого типа нет ничего случайного. Каждую из этих женщин он выбрал по какой-то определенной причине. И в случае с Джиллиан причина может оказаться наиболее характерной. Давно вы ее курируете?

— Два года.

— Как она пришла к вам? По рекомендации?

— Благодаря гольфу. Мы с Питером состоим в одном гольф-клубе. Превосходное место для знакомств, — с улыбкой признался Брандт, явно довольный своей деловой хваткой.

— Вы преуспели бы куда больше, если бы жили во Флориде, — пошутил Куинн. Разве мы не друзья — оба такие умные, решительные? Подумав, добавил: — Сезон гольфа сколько здесь продолжается? Два месяца?

— Если хорошая весна, то три, — парировал Брандт. — Мы много времени проводим в клубе, в закрытом помещении. Там превосходная кухня. Кстати, вы играете в гольф?

— Играю, когда представляется такая возможность.

— Жаль, что сезон закончился, — посетовал Брандт.

— Верно, — проворчал Ковач, — чертовски неудобно убийцам орудовать в ноябре, если посмотреть на дело с такой точки зрения.

Доктор Брандт бросил на него быстрый взгляд.

— Я вовсе не это имел в виду, детектив. Хотя коль вы завели об этом разговор, то жаль, что вы не поймали его летом. В таком случае наш разговор вообще не состоялся бы. В любом случае, — добавил Брандт, поворачиваясь к Куинну, — я знаю Питера вот уже несколько лет.

— Он не показался мне излишне общительным человеком.

— Верно. Гольф для Питера — дело серьезное. Он вообще ко всему относится крайне серьезно. Мистер Бондюран очень ответственный человек.

— А как это качество повлияло на его отношения с Джиллиан?

— Послушайте, агент Куинн, вы переходите черту! — продолжая улыбаться, Брандт предостерегающе поводил пальцем.

Джон коротким кивком признал промах.

— Когда вы в последний раз говорили с Джиллиан? — спросил Ковач.

— У нас была встреча в пятницу. Каждую пятницу в четыре часа дня.

— После этого она поехала к отцу на ужин?

— Да. Джиллиан и Питер пытались наладить отношения. У них была долгая размолвка. Старые обиды чертовски трудно изгладить из памяти.

— Какие такие обиды?

Брандт моргнул.

— Хорошо. Как насчет общего заявления о том, что послужило первопричиной всех проблем Джиллиан? Чтобы нам было от чего отталкиваться.

— Извините. Не могу.

— Послушайте, вы вполне могли бы ответить на несколько простых вопросов, не нарушая доверия к вам других людей, — вздохнув, сказал Ковач. — Например, принимала ли мисс Бондюран какие-нибудь лекарственные препараты? Для нас это крайне важно. Вдруг в теле обнаружатся их следы.

— «Прозак». Она пыталась избавиться от депрессии.

— Маникально-депрессивный психоз? — уточнил Куинн.

Доктор Брандт смерил его долгим взглядом.

— Вам что-либо известно о том, имелись ли у нее проблемы с наркотиками? — гнул свою линию Ковач.

— Не комментируется.

— А проблемы с любовником?

Ответа не последовало.

— Она признавалась вам в том, что кто-то угрожал ей?

Молчание.

Ковач провел ладонью по усам и губам. Его терпение было на исходе. Он чувствовал, что готов сорваться в любую секунду.

— Вы знали девушку два года. Вы знакомы с ее отцом. Он считает вас своим другом. Возможно, вы подскажете нам направление поисков убийцы. А вы тратите наше время на всякие пустяки, на угадайку: холодное — горячее, белое — черное…

Куинн осторожно откашлялся.

— Ты знаешь правила, Сэм. Помни о них!

— К черту правила! — прорычал Ковач, смахнув с дальнего края стола альбом фотографий Мэплторпа. — Будь я адвокатом защиты, размахивающим пачкой денег, он бы нашел лазейку, чтобы проскользнуть сквозь нее.

— Это оскорбление, детектив.

— Извините, что обидел вас в лучших чувствах. Эту девушку кто-то пытал, доктор. — С этими словами Ковач оттолкнулся от шкафа и метнул камешек в мусорницу. Тот с грохотом, похожим на выстрел из пистолета 22-го калибра, ударился о дно корзины. — Кто-то отрезал ей голову и забрал в качестве сувенира. Если бы я знал эту девушку лично, мне было бы небезразлично, что с ней случилось. И если бы в моих силах было помочь в поисках этого ублюдка, я бы сделал все, о чем меня просят. Однако для вас важнее статус, нежели Джиллиан Бондюран. Интересно, догадывается ли об этом ее отец?

Ковач раздраженно рассмеялся. Неожиданно пискнул его пейджер.

— Какого черта я тут распинаюсь? Питер Бондюран отказывается поверить, что его дочь может быть жива. Вы с ним стоите друг друга!

Пейджер пискнул снова. Ковач прочитал послание, еле слышно ругнулся под нос и вышел из кабинета, оставив Куинна расхлебывать последствия. У Брандта эта вспышка гнева вызвала улыбку.

— Какие мы, однако, вспыльчивые! Обычно среднему копу требуется чуть больше времени, чтобы потерять терпение, общаясь со мной.

— Сержант Ковач очень тяжело переживает эти убийства, — пояснил Куинн, шагнув к шкафу со стоящим на нем садом камней. — Я хотел бы извиниться за него.

Камни в ящичке были выложены так, что образовывали букву Х, а песок вокруг них был пропахан волнистыми линиями. Куинну сразу вспомнились раны на ногах жертвы — двойная буква Х, и такие же ножевые удары в области сердца, две перекрещивающиеся Х.

— Порядок расположения камней имеет значение? — невинным тоном осведомился он у хозяина кабинета.

— Для меня — нет, — ответил Брандт. — Мои пациенты возятся с этими камнями больше, чем я. По моему мнению, занятие успокаивает некоторым людям нервы, способствует потоку сознания, облегчает общение.

Куинн знал нескольких агентов из Национального центра анализа насильственных преступлений, у которых имелись такие сады камней. Их офисы расположены под землей, на глубине шестидесяти футов. В десять раз глубже, чем хоронят мертвецов, как шутят они. Без окон, без свежего воздуха. Плюс знание того, что на стены давит огромная масса земли. Это было настолько символично, что вызвало бы у старика Фрейда эрекцию. Людям нужно что-то такое, что помогает снять постоянное напряжение. Сам Джон предпочитал в таких случаях вмазать кулаком, причем изо всей силы. Он проводил по многу часов в спортивном зале, наказывая боксерскую грушу за все грехи окружающего мира.

— Не стоит извиняться за Ковача, — произнес Брандт и нагнулся, чтобы поднять с пола альбом фотографий. — У меня богатый опыт общения с полицией. Для этих ребят все просто: ты либо хороший парень, либо плохой. Похоже, они никак не могут взять в толк, что и меня порой крайне раздражают жесткие рамки профессиональной этики, но их не переделаешь. Ну, вы меня понимаете.

Брандт отложил альбом в сторону и присел на край стола, упираясь бедром в небольшую стопку канцелярских папок. На корешке одной из них была наклейка с надписью: Джиллиан Бондюран. На папке лежал диктофон, как будто хозяин кабинета только что работал с документами и собирался прослушать запись их последней встречи.

— Я понимаю ваше положение. Надеюсь, вы понимаете мое, — осторожно произнес Куинн. — Я здесь не коп. Несмотря на то что наша главная цель одинакова, задачи у меня и у сержанта Ковача разные. Профиль, над которым я работаю, не требует того рода свидетельств, которые могут быть приняты судом. Поэтому я ищу впечатления, ощущения, наития. Подробности, которые кто-то другой сочтет несущественными. Сэм, в отличие от меня, занимается поиском окровавленных ножей с отпечатками пальцев. Вы понимаете, что я имею в виду?

Не сводя глаз с собеседника, Брандт медленно кивнул.

— Да, пожалуй, понимаю. И обещаю подумать. Но и вы должны понимать, что проблемы, которые привели ко мне Джиллиан, могут вообще не иметь ничего общего с ее смертью. Тот, кто ее убил, мог ничего не знать о ней.

— А мог и знать. Причем нечто такое, что заставило ее сорваться с катушек, — предположил Куинн и, вытащив из нагрудного кармана визитную карточку, вручил ее Брандту. — Здесь указан мой прямой телефонный номер в городском отделении Бюро. Надеюсь что-нибудь услышать от вас.

Брандт отложил карточку в сторону и покачал головой.

— С учетом всех обстоятельств, признбюсь, что был рад встрече. Не стану скрывать, именно я назвал ваше имя Питеру, когда он попросил меня позвонить вашему директору.

Куинн поморщился и шагнул к выходу.

— Не уверен, что должен благодарить вас за это, доктор Брандт.

Шагая через приемную, он бросил взгляд на очередную клиентку доктора. Она сидела на диване, идеально сомкнув колени, на которых лежала дорогая красная сумочка. На ее лице застыла бесстрастная маска, призванная скрыть досаду и смущение. Она точно не хотела, чтобы здесь ее кто-нибудь увидел.

Интересно, задумался Куинн, а как Джиллиан чувствовала себя, приходя сюда и доверяя свои тайны одному из сикофантов отца? Что это было — ее личный выбор или одно из условий, выдвинутых Питером Бондюраном? Два года каждую неделю — и одному господу богу и Лукасу Брандту известно, по какой причине. И, возможно, ее отцу. Брандт сколько угодно мог хорохориться, горделиво и самодовольно демонстрируя профессиональную этику, распускать хвост. Однако Джон подозревал, что Ковач прав: как только запахло жареным, то первое обязательство возникло у Брандта перед самим собой. Чем дольше будет оставаться счастливым Питер Бондюран, тем дольше будет пребывать в состоянии счастья и Лукас Брандт.

Ковач ждал в фойе, в легкой растерянности разглядывая абстрактную картину, изображавшую женщину с тремя глазами и торчащими из висков грудями.

— Боже праведный, да эта дамочка будет поуродливей мамаши моей второй жены, а ведь та своим видом заставляла трескаться зеркала. Как ты думаешь, эту штуку здесь повесили для того, чтобы немного ущипнуть шизиков, что приходят сюда?

— Это тест Роршаха[10], — пояснил Куинн. — Специально для того, чтобы выявлять тех, кто видит на картине женщину с тремя глазами и торчащими из висков грудями.

Сэм нахмурился и, прежде чем они вышли наружу, напоследок взглянул на картину.

— Один телефонный звонок Брандта начальству, и мою задницу ждут неприятности, — проворчал он, когда спускался по ступенькам. — Я так и слышу, как мой лейтенант орет: «Кем ты, мать твою, Ковач, себя возомнил?» Этот Брандт точно спустит на меня моего шефа. Они наверняка из одной лиги игроков в бэкгаммон[11] или же маникюр вместе делают. Грир заберется на лесенку-стремянку, оторвет мне башку и крикнет в дырку: «Месяц работы без содержания!»

Он комично мотнул головой.

— Кем я действительно себя возомнил? Не знаю. Ну, а ты, мать твою, что думаешь?

— Что я ненавижу этого типа, вот что.

— В самом деле? Мне казалось, будто мы изображаем доброго и злого копов.

Сэм подошел к машине и посмотрел на Джона.

— Актер из меня никакой. Скажи, разве я похож на Харрисона Форда?

Куинн прищурился.

— Может быть, если сбреешь усы…

Они сели в машину. Ковач усмехнулся и покачал головой.

— Не знаю, над чем это я смеюсь. И с чего вдруг сорвался? Брандт дернул меня за поводок, только и всего. Просто разозлился на самого себя за то, что вспомнил его, только когда увидел. Откуда мне было знать, что он…

В общем, оправдания не было. Ковач выдохнул и посмотрел в ветровое стекло на голые ветки спящих кустов на берегу озера.

— Ты его знал по какому-то делу?

— Угу. Лет восемь или девять назад он проходил как защитник в деле об убийстве, которым я тогда занимался. Карл Борхард, гнусный типчик девятнадцати лет, убил подружку, после того как та попыталась расстаться с ним. Придушил ее. И тут на сцену выходит Брандт со слезливой историйкой о том, как мать Борхарда бросила своего дорогого сыночка и как стресс от расставания с той девчонкой подействовал на него и довел до ручки. Он убеждает присяжных, что мы должны пожалеть бедняжку Карла, потому что он не хотел никого убивать и страшно мучается угрызениями совести. Что, мол, он не был настоящим убийцей. Это было преступление страсти. Он не представляет опасности для общества. Короче говоря, понес всякую пургу.

— А ты знал, как оно на самом деле?

— Карл Борхард был сущим ублюдком: социопат, мерзкий говнюк с кучей приводов в полицию в несознательном возрасте. Но обвинение предпочло закрыть на это глаза. На его счету рукоприкладство по отношению к женщинам. Брандт это знал не хуже нас, но ведь деньги-то ему платили не мы.

— В общем, Борхарда отмазали.

— Угу, преподнесли как непреднамеренное убийство. Первое преступление во взрослом возрасте, скостили срок, зачли пребывание под стражей и все такое прочее. Короче, этот мозгляк не успел даже толком усесться на тюряжную парашу. Потом его отправили в исправительный дом. Пока он там находился, успел изнасиловать какую-то женщину, жившую по соседству; еще и приголубил ее молотком по голове. Спасибо вам, доктор Брандт. Знаешь, что он сказал по этому поводу? — добавил Ковач. — Журналисту «Стар трибьюн» заявил, что первым убийством Карл Борхард-де «выбрал свое количество жертв, исчерпал лимит», но, знаете, всякое бывает. И договорился до того, что эта сволочь не отвечает за свои пакости, потому что он, Брандт, не смог уделить ему достаточно времени. Вот такие говенные чудеса.

Куинн спокойно воспринял услышанную информацию. У него в очередной раз возникло ощущение, будто он чересчур глубоко втянут в это расследование. Казалось, что те, что участвуют в нем, толпятся вокруг, стоят так близко, что он не видит их лиц. Он предпочел бы, чтобы от него отстали, оставили в покое. Не хотелось ничего знать о Лукасе Брандте, чтобы у него не возникло личного впечатления об этом человеке. Пусть лучше между ними сохраняется дистанция. Он мечтал поскорее запереться в аккуратном офисе, который ему предоставили на Вашингтон-авеню в центре города. Но, как говорится, мечтать не вредно.

— Кстати, мне известно о докторе Брандте кое-что еще, — признался он, когда Ковач завел двигатель и нажал на газ.

— Что именно?

— Он был вчера на пресс-конференции и держался в сторонке.

Уличное движение раздражает его. Он выезжает на автостраду 35W, к югу от центра города, чтобы избежать светофоров и утомительных поворотов городских улиц. Бесконечные пробки вызывают желание выйти из машины и пройтись по обочине, наугад вытаскивая людей из их автомобилей и разбивая им головы монтировкой. Его забавляет мысль о том, что и другие автомобилисты тоже, по всей видимости, развлекаются подобными фантазиями. Увы, они даже не догадываются о том, что человек, сидящий в темном седане позади них, впереди них или рядом с ними, способен воплощать такие фантазии в жизнь.

Он смотрит на женщину в соседнем «Сатурне». Она хорошенькая, с правильными чертами лица, светловолосая. Прическа причудливая, объемная, старательно зафиксированная лаком. Женщина перехватывает его взгляд, он улыбается ей и машет рукой. Она улыбается в ответ, тоже машет рукой, делает смешное лицо — мол, вы только посмотрите, что там творится впереди. Он пожимает плечами, усмехается и произносит:

— Что поделаешь!

Он представляет, как на ее хорошеньком личике появляется маска ужаса, как оно бледнеет от страха, когда он наклоняется над ней с ножом. Дыхание делается частым. Он видит, как поднимается и опадает ее обнаженная грудь. Слышит, как дрожит ее голос, когда она умоляет его пощадить ее. Слышит ее крик, когда он вонзает нож ей в грудь. В паху тотчас загорается желание.

Вероятно, решающим фактором в динамике серийного насильника или убийцы является роль фантазии. Это Джон Дуглас, «Охотник за чужим разумом».

Свои фантазии он воспринимает спокойно. Они никогда не повергали его в ужас. Ни в детстве, когда он часто думал о том, что значит наблюдать, как умирает живое существо, и что ты будешь чувствовать, сдавливая пальцы на горле кошки или соседского мальчишки, и что такое власть над жизнью и смертью, до которой тебе в буквальном смысле рукой подать. Ни в юности, когда он мечтал, как ножом отрежет матери соски, перережет ей горло, или разобьет голову молотком, или вырежет ей матку и бросит ее в печь.

Он знает, что для убийц, таких, как он, эти мысли — постоянный, неотъемлемый элемент внутренней обработки информации и мыслительных действий. Для него они вполне естественны. А значит, не являются отклонением от нормы.

Он съезжает с основной автострады и узкими улицами едет на запад в направлении озера Калхун. Блондинка скрылась из вида, а вместе с ней улетучились и фантазии. Он снова думает о пресс-конференции. Ему одновременно и смешно, и досадно. Итак, у полиции есть фоторобот. Это веселит его. Он стоял там, в толпе, и видел, как Грир показывал рисунок, на котором якобы изображено его лицо. Предполагалось, что рисунок настолько точен, что прохожие легко могли бы узнать его на улице. И тем не менее когда пресс-конференция закончилась, репортеры проходили мимо него, так ничего и не заподозрив.

Но главным источником досады был Джон Куинн. Спецагент не появился на пресс-конференции и не сделал никакого официального заявления — по всей видимости, нарочно, чтобы его унизить. Мол, великому агенту не до него, он погружен в анализ. Куинн наверняка сосредоточил все внимание на жертвах. Пытается понять, кто они были такие и почему их убили.

В известном смысле жертва сама формирует убийцу… Для того чтобы узнать, кто убийца, следует как можно лучше познакомиться со вторым участником драмы. Ганс фон Хентиг.

Джон также разделяет эту точку зрения. Учебник Хентинга по сексуальным убийцам — одна из настольных книг. Он прочел немало книг по теме. И «Соблазн преступления» Каца, и «Внутренний мир преступника» Сеймноу, и «Без совести» Хейра, и «Сексуальное убийство: модели и мотивы» Ресслера, Берджиса и Дугласа. Он изучил все эти книги, да и многие другие. Изучил в порядке самопознания.

Он сворачивает в свой квартал. Здесь, в этой части города, расположены озера, отчего окружающие их улицы зачастую бывают извилистыми. Например, эта изгибается, участки вокруг домов на ней больше обычного. А значит, никто не заглядывает друг другу в окна. Он паркует машину на бетонном покрытии возле гаража и вылезает наружу.

Ночь словно чернилами заливает остатки скудного сумеречного света. С запада дует ветер, донося запах свежих собачьих фекалий. Запах достигает его обоняния раньше, чем он слышит отвратительный собачий лай.

Из темноты соседнего двора выскакивает мерзкая тварь, кудрявая болонка, принадлежащая миссис Веттер. Создание, как будто сшитое из белых взлохмаченных помпонов. Собачонка останавливается примерно в трех шагах от него и начинает злобно тявкать, скалясь, словно страдающая бешенством белка.

От этого мерзкого лая в нем тотчас же просыпается злоба. Он ненавидит эту собачонку, ведь она вновь пробудила в нем дурное настроение, которое владело им в дорожной пробке. С каким удовольствием он пнул бы эту отвратительную псину… А как бы она взвыла, если бы он схватил ее за глотку и раздавил ей трахею! А потом бы отшвырнул, как тряпку…

— Битси! — доносится голос миссис Веттер. — Битси, иди сюда!

Ивонне Веттер около шестидесяти. Это малоприятная особа с круглым лицом, на котором застыло вечно чем-то недовольное, кислое выражение, и с противным пронзительным голосом. Он ненавидит ее всеми фибрами души и всякий раз при встрече испытывает желание убить, но какое-то в равной степени мощное чувство сдерживает его. Он отказывается его анализировать и злится, представляя себе, как бы истолковал это Джон Куинн.

— Битси, иди сюда! — снова слышит он.

Собачонка рычит на него, затем разворачивается, бежит мимо гаража, задерживается на углу и задирает лапку.

— Би-и-и-тси!

В его голове начинается пульсация, тепло разливается по всему мозгу и волной омывает тело. Если в следующую секунду Ивонна Веттер пройдет по лужайке, он точно убьет ее. Схватит эту бабенку и набьет ей глотку газетами, которые держит в руке. Затем затащит ее в гараж, стукнет головой об стену, чтобы она потеряла сознание, а затем придушит гнусную собачонку, чтобы та перестала лаять. После чего даст волю гневу и прикончит Ивонну Веттер. Причем сделает это так, чтобы насытить злобный голод, таящийся в глубинах его естества.

Она начинает спускаться с крыльца.

Мышцы спины и плеч напрягаются. Пульс становится чаще.

— Битси! Битси, иди сюда!

Он делает глубокий вдох. Пальцы крепко сжимают пачку газет.

Собачонка тявкает на него в последний раз, после чего бросается к хозяйке. Стоящая примерно в пяти метрах от него миссис Веттер наклоняется и берет болонку на руки, как ребенка.

Шанс улетучивается, как неспетая песня.

— Ваш песик сегодня возбужден, — с улыбкой произносит он.

— Он всегда такой, когда слишком долго сидит взаперти. Да и вас он не слишком жалует, — отвечает миссис Веттер и относит болонку в дом.

— Паршивая сука! — еле слышно шепчет он ей в спину. Злоба еще долго будет вибрировать в нем, словно камертон, который издает звук после того, как по нему ударили. Он будет снова и снова проигрывать в голове убийство миссис Веттер.

Он заходит в гараж, где стоит его пикап и красный «Сааб», и через боковую дверь входит в дом. Ему не терпится поскорее прочитать в газетах сообщения о Крематоре. Он сделает вырезки статей, в которых рассказывается о расследовании, а потом снимет с них ксерокопии, потому что газетная бумага не выдерживает испытания временем. Он также записал на видеомагнитофон выпуски вечерних новостей федеральных и местных телеканалов и сейчас просмотрит их — вдруг сообщили что-нибудь новое о Крематоре.

Крематор. Это имя забавляет его. Оно как будто взято из дешевой книжки комиксов. Оно вызывает ассоциации с нацистскими злодеями или монстрами из дешевых фильмов категории «Б». С героями ночных кошмаров.

И, подобно созданиям из ночных кошмаров детства, он отправляется в подвал. Это его личное пространство, его святилище. Главная комната превращена в любительскую студию звукозаписи. Стены и потолок покрыты шумопоглощающей плиткой, на полу палас аспидно-черного цвета. Ему нравится низкий потолок, минимум естественного освещения, ощущение пребывания под землей в окружении толстых бетонных стен. Его личный безопасный мир.

Как когда-то в детстве.

Держа перед собой газеты и любуясь заголовками, он проходит через коридор в игровую комнату.

— Да, я знаменит! — улыбается он. — И мне не стыдно. Ты тоже скоро станешь знаменитостью. Это ни с чем не сравнимо.

Он направляется к бильярдному столу, к которому за руки и за ноги привязана обнаженная женщина. Он держит газеты так, чтобы она могла при желании увидеть заголовки. Вместо этого она смотрит на него. Ее глаза влажны от слез и полны страха. Звуки, которые она издает, — это не слова, а мычание, выражающее главную из человеческих эмоций — страх.

Звуки действуют, как разряды электрического тока. Ее страх дает ему контроль над ней. Контроль — это власть. Власть — самый мощный афродизиак.

— Скоро и ты попадешь в заголовки! — говорит он, проводя пальцем под фразой, напечатанной на странице «Стар-Трибьюн» жирным черным шрифтом. — «Прах к праху».

— У нас будет бледный вид, если мы покажем новый фоторобот, — пожаловался Сэйбин, расхаживавший рядом со столом. Нижняя губа отвисла, как у обиженного двухлетнего ребенка, резко контрастируя с его элегантным обликом. Всегда готовый к общению с прессой, сегодня он надел новый серый костюм и голубую рубашку, которую дополнял темный галстук. Настоящий щеголь.

— Не понимаю, каким боком это отрицательно отразится на твоем отделе, Тед, — заметила Кейт. — В конце концов, это ведь Грир начал пороть горячку.

Сэйбин еще больше нахмурился и бросил на нее выразительный взгляд.

— Я знаю, чья это вина.

— Свидетельница здесь ни при чем, — решительно отозвалась Кейт. Она отлично знала, что имел в виду окружной прокурор.

— По моим сведениям, она не изъявляет особого желания сотрудничать со следствием, — озабоченно произнес Эдвин Нобл, вступая в разговор. Он сидел на стуле для посетителей, слишком низком для его высокого роста. Брючины высоко задрались над худыми лодыжками, открывая взору резинку нейлоновых носков.

Кейт смерила Нобла пристальным взглядом. С ее языка были готовы сорваться с полдесятка язвительных замечаний, не последним из которых было бы: «Какого черта ты здесь забыл?»

Впрочем, ответ на этот вопрос не требовался. Присутствие Нобла в кабинете окружного прокурора выходило за границы приличий. Увы, Кейт мысленно перебрала все аргументы и знала, каким будет результат. Ее отдел по работе с потерпевшими и свидетелями подотчетен окружному прокурору. Питер Бондюран — ближайший родственник жертвы (если мертвая женщина — его дочь), и таким образом имеет право на информацию о ходе расследования. Эдвин Нобл представляет его интересы. И так далее, и тому подобное.

Она посмотрела на Нобла, как на кусок дерьма, налипший на туфлю.

— Такое случается сплошь и рядом.

Ее намек попал в цель. Сидя на стульчике, Нобл расправил плечи. Глаза его сделались неприязненно холодными.

Роб Маршалл шагнул вперед и, как истинный миротворец, поспешил встать между ними. На его круглой, как луна, физиономии появилась заискивающая улыбка.

— Кейт хочет сказать, что нет ничего необычного в том, что свидетель столь зверского преступления проявляет упрямство и не слишком охотно идет на контакт.

Сэйбин саркастически хмыкнул.

— В том, что касается вознаграждения, она оказалась более сговорчива.

— Вознаграждение выплачивается только после того, как преступнику вынесен приговор, — напомнил Нобл, как будто его клиенту требовалось время, чтобы наскрести деньги.

— Мы не подкупаем свидетелей, — напомнил Сэйбин. — Кейт, я поручил тебе заняться ею, и мне нужны результаты.

Послушать его, так она не адвокат, а наемный убийца.

— Я ею как раз и занимаюсь.

— Тогда почему она не в следственном изоляторе? Я велел Ковачу обращаться с ней как с подозреваемой. Припугните ее немного!

— Но ты же… — начала Кейт, сбитая с толку.

Роб бросил в ее сторону предостерегающий взгляд.

— Мы еще успеем это сделать. Мы поместили Эйнджи в «Феникс» в надежде расположить ее к нам. Пусть она поймет, что Конлан на ее стороне. Кейт, ты ведь это хотела сказать, я тебя правильно понял?

Адвокат бросила на шефа колючий взгляд.

— Но с фотороботом мы потерпели фиаско, — стоял на своем Сэйбин.

— Неправда. Просто вчера вы поторопились показать его, — возразила Кейт и поспешила отвернуться от Роба. Черт, с каким бы удовольствием она вцепилась ему в горло. — Тед, пойми, если нажать на девушку, она сбежит. Один неверный шаг с нашей стороны, и у нее отшибет память. Это я вам гарантирую. Мы с вами — и вы, и я — знаем, что вам нечего предъявить ей по этому убийству. Вы даже не можете привлечь ее. Любой судья в два счета отметет ваши требования. Вы же останетесь в глупом положении и вдобавок без свидетеля.

Сэйбин задумчиво потер подбородок:

— Она бродяжка и тем самым нарушает закон.

— Верно. Представляю, как это будет смотреться в газетах. Свидетельница убийства обвиняется в бродяжничестве! В следующий раз, когда будешь выдвигать свою кандидатуру на выборах, не забудь назвать себя «ловцом бродяжек».

— Моя политическая карьера здесь ни при чем, мисс Конлан, — резко оборвал ее Сэйбин. — Мы обсуждаем ваши отношения со свидетельницей.

Роб посмотрел на Кейт так, словно усомнился в ее вменяемости.

«Моя политическая карьера здесь ни при чем». Ну-ну, скажи это кому-то другому. Наверное, следовало поддразнить Сэйбина; глядишь, он снял бы с нее это поручение. Или заявить о полной неспособности найти со свидетельницей общий язык? С другой стороны, если она откажется от Эйнджи, то автоматически бросит девушку на растерзание этой своре хищников. Так что, похоже, тянуть ей эту лямку и дальше. Слишком свежа была в памяти картина: Эйнджи, вся в слезах, стоит в убогой гостиной «Феникса» и спрашивает, почему она не может взять ее к себе домой.

Кейт встала и разгладила складки на юбке.

— Я делаю все для того, чтобы добиться правдивых признаний. Это наша общая цель. Дай мне шанс поработать с ней так, как я считаю нужным, Тед. Прошу тебя.

Она не постеснялась бы прикинуться этакой невинной овечкой, лишь бы добиться своего. Вряд ли Сэйбин станет упираться только ради того, чтобы потешить свое самолюбие. В ее сознании, оставив небольшой скользкий след, мелькнули два слова — «продажный наемник».

— Это ведь вам не соседский ребенок, — продолжила Кейт. — У нее была трудная жизнь, она ожесточилась, но в данном случае, похоже, хочет поступить правильно. И если сейчас проявить спешку, это никому не пойдет на пользу. Если хотите подтверждения моим словам, спросите Куинна. О сотрудничестве со свидетелями в подобных делах он знает не хуже меня, — проговорила Кейт. Немного лести в адрес спецагента не повредит. В конце концов, он у нее в долгу. И это еще мягко сказано.

Нобл деликатно откашлялся.

— А что вы скажете о гипнозе? Не пытались применить?

Кейт отрицательно покачала головой.

— Эйнджи на это не пойдет. Гипноз требует доверия. У этой девушки его к нам нет. Здесь бессилен даже Оскар.

— Мне ужасно не хочется выступать в роли адвоката дьявола, — произнес Нобл, вставая с неудобного стула. — Но откуда мы можем знать, что так называемая свидетельница действительно кого-то видела? По-моему, она из тех, кто ради денег готов на все. Не удивлюсь, что вознаграждение — ее единственная цель.

— И она раскатала губу до того, как это вознаграждение было назначено? — съязвила Кейт. — Если это так, то ей вообще цены нет, потому что она еще и ясновидящая. После двух первых убийств ни о каком вознаграждении не объявляли.

Кейт посмотрела на часы и чертыхнулась под нос.

— Боюсь, джентльмены, я вынуждена покинуть вас. Через несколько минут я должна быть на слушании дела, и мой клиент уже наверняка паникует, что меня там пока нет.

Сэйбин обошел стол и, присев на край, сложил на груди руки. Лицо — темнее тучи. Кейт узнала позу. Именно таким в прошлом году его запечатлел на своих страницах местный журнал. Тед Сэйбин словно всем своим видом давал понять, кто он такой. На то он и окружной прокурор, чтобы с ним считались.

— Хорошо, Кейт, даю тебе время. — Он произнес эти слова так, будто делал ей огромное одолжение. А ведь кто, как не он, сам навязал ей эту свидетельницу? — Но нам нужны результаты, причем в самом ближайшем будущем. Мне казалось, что из всех адвокатов отдела ты понимаешь это лучше других.

— Сегодня днем она снова будет работать с Оскаром, — сказала Кейт, направляясь к выходу. Сэйбин отошел от стола и, положив ей руку между лопаток, проводил до двери.

— Ты успеешь после слушаний поработать с ней?

— Успею.

— Потому что Роб мог бы отправить на слушание кого-то вместо тебя.

— Нет, сэр. Слушание продлится недолго, — пообещала Кейт с вымученной улыбкой. — Кроме того, я бы не рискнула передавать этого клиента кому-то из моих коллег. Они потом мне голову оторвут.

— Может, мы попросим агента Куинна присутствовать, пока Оскар будет работать с девушкой? — предложил Сэйбин.

Кейт показалось, будто ей между лопаток вогнали нож.

— Не понимаю, какая польза будет от его присутствия.

— Нет, ты все-таки права, Кейт, — возразил он. — Это необычная свидетельница. У Куинна же огромнейший опыт. Вдруг он подметит что-то важное, предложит новую стратегию… Я позвоню ему.

Кейт шагнула за порог и, закрыв дверь, секунду постояла так.

— Это все мой длинный язык.

— Кейт… — раздался рядом с ней голос Роба Маршалла. Конлан резко обернулась.

— Ты хорек! — прошипела она. Это единственное, что она могла позволить себе. Ведь если говорить начистоту, с каким удовольствием она бы схватила его за уши и хорошенько встряхнула! — Ты сам дал добро на то, чтобы я поместила Эйнджи в «Феникс». А теперь стараешься уверить Сэйбина, будто это моя затея! А я-то думала, что у вас договоренность по этому поводу. Так и сказала Ковачу. И еще обвинила его в паранойе, когда он засомневался.

— Я перетер с ним идею о «Фениксе»…

— Но ведь Сэйбин против!

— Он не сказал «нет».

— Но и «да» он тоже не сказал!

— Просто с него хватает других забот. Я знал, Кейт, что идея тебе понравится.

— Не пытайся перевести стрелки на меня. Возьми ответственность на себя. Хотя бы ради разнообразия. Это что, такой великий труд?

Роб покраснел и громко засопел носом.

— Кейт, тебе когда-нибудь приходило в голову, что я старше тебя по должности?

Она прикусила язык, чтобы с него не слетела очередная колкость, и постаралась наскрести последние крохи уважения к начальнику.

— Извини. Погорячилась.

— А еще я твой начальник и отвечаю за это дело, — в голосе слышалось плохо скрытое раздражение.

— Не завидую твоей работе, — сухо заметила Кейт. — По идее, должна делать все тебе назло. Чтобы ты снял меня с этой бочки с порохом. Но почему-то не горю желанием с нее слезть. Мазохистка, вот кто я такая, — призналась она. — Наверное, это все мои шведские гены.

— Для работы со свидетельницей мне нужна только ты, — отозвался Роб. Он поправил съехавшие очки и улыбнулся, как человек, у которого болит зуб. — Так кто теперь из нас мазохист?

— Извини. Просто мне не нравится, когда из меня пытаются сделать пешку в большой игре, только и всего.

— Сосредоточься на результатах.

Его отношения с Тедом остались в целости и сохранности. Явную грубость спишут на всем известное зазнайство, и Сэйбин простит ее, потому что он к ней явно неравнодушен. Роб же повел себя как дипломат, а не как начальник. В очередной раз подтвердилось: цель оправдывает средства.

— Знаешь, я не люблю всякие заговоры, — сказала она, все еще злясь.

Ей очень хотелось вырвать Эйнджи из лап Сэйбина, и она не собиралась делиться с Маршаллом мыслями по этому поводу. Ее по-настоящему раздражало, что Роб ее обыграл. Нет, она никогда не согласится, что он умнее ее, проницательнее и вообще в чем-то превосходит. Не самое лучшее отношение к начальнику.

— Ты что-нибудь узнал от своих друзей в Висконсине? — спросила она.

— Пока ничего.

— Было бы здорово, если бы выяснилось, кто она такая. Пока же у меня такое ощущение, будто мы работаем с завязанными глазами.

— У меня есть видеозапись допросов, — сообщил Роб. — Я подумал, вдруг они пригодятся. Нужно сесть вместе и внимательно их пересмотреть. Можно даже привлечь к этому делу Куинна. Хотелось бы услышать его мнение.

— Верно, почему бы нет? — согласилась Кейт. — Скажи мне, когда договоришься о просмотре. А сейчас мне пора в суд.

Черт, не лучше ли было остаться дома и стукнуть себя молотком по большому пальцу? По крайней мере, эта боль быстро пройдет. Не то что Джон Куинн…

Расположенная чуть южнее клубка автострад, что опоясали центральную часть Миннеаполиса, кофейня «Ди Кап» была достаточно стильной, чтобы сюда захаживали так называемые люди искусства, и достаточно чистой, чтобы привлекать зрителей расположенного по соседству театра и посетителей художественного центра. Зайдя внутрь, Лиска тотчас набрала полную грудь напоенного кофейными ароматами воздуха.

На сегодняшний день они с Мэри Мосс разделили задания, чтобы по возможности успеть сделать больше дел. Мэри, с ее более чем двадцатилетним опытом воспитания детей, взяла малоприятную обязанность поговорить с семьями первых двух жертв. Старые раны она постарается вскрыть как можно нежнее и безболезненнее. Лиска же выразила готовность встретиться с единственной известной следствию подругой Джиллиан по имени Мишель Файн.

Файн работала официанткой, иногда выступала на крошечной сцене, втиснутой в углу рядом с окном: пела и играла на гитаре. Сейчас за небольшим столиком у окна сидели три посетителя. Не иначе как пытались впитать скудный солнечный свет, проникавший в окно после нескольких дней ноябрьских дождей. Двое мужчин постарше — один высокий и худой с седой испанской бородкой, и второй, пониже ростом, но пошире в плечах и в берете, — потягивали эспрессо и спорили о достоинствах Национального художественного фонда. Третий, помладше, в огромных солнечных очках и черной водолазке, сидел, рассеянно попивая кофе и одновременно разгадывая кроссворд. Рядом с чашкой в пепельнице дымилась сигарета. На вид его можно принять за не вылезающего со вторых ролей актера.

Лиска подошла к стойке, за которой итальянского вида красавчик молол кофейные зерна, чтобы затем пересыпать их в конус кофеварочного автомата. Заметив Лиску, он посмотрел на нее глазами цвета шоколада. Лиска с трудом подавила желание упасть в обморок. С огромным трудом. Она уже забыла, когда последний раз была в постели с мужчиной. Мосс наверняка сказала бы, что, как мать двоих сыновей, девяти и одиннадцати лет, она больше не должна думать ни о каких мужиках.

— Мне нужна Мишель.

Красавчик за стойкой кивнул, вставил конус в машину и покрутил ручку.

— Эй, Мишель!

В ответ на крик официантка вышла из арки, что вела в дальний зал, с подносом чистых чашек размером с суповую миску. Высокая и стройная, с узким лицом, на котором Лиска разглядела несколько старых шрамов. Не иначе как много лет назад побывала в автомобильной аварии. Один такой шрам извивался рядом с уголком рта, другой, — словно короткий толстый червяк, устроился на высокой скуле. Темные волосы, зачесанные назад и собранные на затылке в хвост, имели неестественный фиолетовый блеск.

Лиска показала служебное удостоверение.

— Спасибо, Мишель, что вы согласились со мной встретиться. Мы можем сесть за столик?

Официантка оставила поднос и вытащила из-за стойки сумочку.

— Ничего, если я закурю?

— Я не против.

— Никак не могу бросить, — сказала она скрипучим, как старые несмазанные ворота, голосом и направилась к столику в части зала, отведенной для курящих, как можно дальше от блондина. — Вся эта история с Джилли… у меня до сих пор нервы на пределе.

Дрожащей рукой Мишель вытащила из дешевого винилового футляра длинную тонкую сигарету. Лиска обратила внимание, что тыльная сторона ее кисти тоже обезображена шрамом, вокруг которого выполнена изящная, аккуратная татуировка: змея с небольшим яблоком во рту. Хвост спускался ниже и словно браслет обвивал запястье.

— Вижу, у вас был ожог? — сказала Лиска, указывая на шрам ручкой и раскрывая блокнот.

Мишель вытянула руку, как будто любуясь ею.

— Еще какой! — сказала она совершенно спокойно. — В раннем детстве. — Затем щелкнула зажигалкой и какое-то время, нахмурив брови, смотрела на пламя. — Боль была адская.

— Представляю.

— Итак, — сказала Мишель, возвращаясь из воспоминаний к действительности. — В чем, собственно, дело? Никто точно не говорит, что Джиллиан мертва, но, насколько я понимаю, это так. В новостях твердят исключительно о «предположениях» и «вероятности», но, с другой стороны, дело касается не кого-нибудь, а Питера Бондюрана, и обещано вознаграждение. Ведь если бы он знал, что его дочь жива, стал бы он обещать такие деньги? Почему нельзя сразу сказать, что это она?

— Боюсь, что я не имею права давать какие-либо комментарии. Как давно вы знакомы с Джиллиан?

— Примерно год. Она приезжала сюда каждую пятницу — либо до, либо после сеанса у психотерапевта. Так мы и познакомились.

Мишель сделала глубокую затяжку и выдохнула дым через редкие зубы. Глаза ее были с легкой поволокой, слишком узкие, слишком жирно обведенные черным карандашом. Ресницы короткие, но густо намазанные тушью. Действительно, внешность специфическая. Как там выразился на ее счет Ванлис? Лиска подумала, что самое подходящее слово — крутая.

— И когда вы в последний раз ее видели?

— В пятницу. Она заглянула сюда по пути к своему вампиру.

— Вам не нравится доктор Брандт? Вы с ним знакомы?

Мишель прищурилась, глядя на нее сквозь завесу дыма

— Я знаю лишь то, что это пиявка, которая сосет у людей деньги. Ему наплевать на все их проблемы, лишь бы в его кошельке звенели монеты. Я постоянно советовала ей завязать с этим делом или хотя бы найти психотерапевта-женщину. Потому что ей он ни с какого бока не был нужен. Ему же от нее требовалось лишь одно: запустить лапу в карман ее папаши и как можно больше оттуда выгрести.

— А вы знаете, почему она обратилась к Брандту?

Мишель бросила взгляд куда-то за плечо Лиски, скорее всего в окно.

— Депрессия, проблемы с родителями… Сначала те развелись, затем мать умерла, не сложились отношения с отчимом. Обычная история.

— На мое счастье, со мной такого не было. Она рассказывала вам что-то конкретное?

— Нет.

Лжешь, решила про себя Лиска.

— А наркотики она не принимала?

— Ничего серьезного.

— Это как понять?

— Немножко «травки» время от времени, когда ей совсем становилось невмоготу.

— И у кого она ее покупала?

Файн тотчас напряглась. Лицо превратилось в каменную маску, отчего шрамы на нем, казалось, выделялись еще сильнее.

— У одного знакомого.

«Ага, у тебя, голубушка», — сделала вывод Лиска и развела руками.

— Послушайте, я не собираюсь никого сдавать из-за пары покурок. Просто хочу знать, не имела ли Джиллиан каких-нибудь врагов в этих делах.

— Нет. И вообще, это бывало крайне редко, в отличие от Европы. Там она чего только не перепробовала — и секс, и наркотики… Но когда вернулась, то завязала и с тем и с другим.

— Вот так просто, взяла и завязала? То есть приехала сюда и начала монашескую жизнь?

В ответ Мишель лишь пожала плечами и стряхнула пепел с сигареты.

— Она пыталась наложить на себя руки. Мне кажется, такое не проходит бесследно.

— Где? Во Франции? Она пыталась совершить самоубийство?

— Так она мне сама рассказывала. Отчим на какое-то время запер ее в психиатрической клинике, видя, что из-за него у нее едет крыша.

— Это как понимать?

— Так, что он клеился к ней и в конце концов трахнул. Она же какое-то время думала, что он ее любит. Даже хотела, чтобы он развелся с матерью и женился на ней.

Мишель сказала об этом как о чем-то малозначительном, как будто такие вещи были нормой в ее мире.

— Она выпила целый пузырек таблеток. И тогда отчим упек ее в психушку. А когда вышла оттуда, то вернулась сюда.

Лиска быстро занесла в блокнот новую информацию — как и положено, только ей известным стенографическим почерком, который от охватившего волнения стал непонятен даже ей самой. Это надо же, сколько всего она нарыла! Ковач будет в восторге.

— Скажите, отчим приезжал сюда ее проведать?

— Нет. Думаю, он сильно перетрухнул, когда она пыталась покончить с собой. По словам Джилли, он ни разу не навестил ее в психушке. — Мишель выдохнула облако дыма и вновь бросила взгляд куда-то в сторону. — Да, грустно, когда такие вещи принимают за любовь, — добавила она.

— А в каком настроении она приехала в прошлую пятницу?

Костлявые плечики поднялись и опали.

— Не знаю. Трудно сказать. Слегка заведена, наверно. Мне было не до нее — наплыв посетителей. У нас даже не нашлось минутки, чтобы поговорить. Я сказала ей, что позвоню ей в субботу.

— И как, позвонили?

— Да, нарвалась на автоответчик. Я оставила сообщение, но она мне так и не перезвонила.

Мишель вновь невидящим взглядом посмотрела в окно. Мысли ее вернулись к прошлым выходным. Вдруг она сделала что-то не так, вдруг она могла предотвратить трагедию?.. Лиска видела такое выражение лиц не раз. В следующий миг по щеке собеседницы уже катились слезы, а губы поджались.

— Я подумала, что она просто заночевала у отца, — сказала Мишель, взяв себя в руки. Слова давались ей с трудом. — Я надеялась, что мы пересечемся в воскресенье, а затем… Я даже не…

— А что вы делали в воскресенье?

Мишель покачала головой.

— Да так, ничего особенного. Поздно встала, прогулялась вокруг озер… Как обычно.

Она прижала к губам руку и крепко закрыла глаза — пыталась вновь взять себя в руки. Это давалось ей явно нелегко. Бледное лицо покраснело, официантка старалась сдержать слезы. Лиска терпеливо ждала.

Немолодые мужчины за столиком у окна теперь спорили об искусстве перформанса.

— Неужели пописать в бутылку, набитую распятиями, — это, по-вашему, искусство? — вопрошал тот, что в берете.

Его собеседник с эспаньолкой развел руками:

— Но ведь это авторская позиция. А значит, искусство!

Блондин перевернул газету другой стороной — той, где размещались объявления «требуются», — и посмотрел на Мишель. Лиска в свою очередь одарила его профессиональным суровым взглядом, и блондин вновь уткнулся в газету.

— А остальная часть выходных? — спросила она, возвращаясь к теме разговора. — Что вы делали в пятницу вечером после работы?

— Почему вы спрашиваете? — тотчас ощетинилась собеседница, и в голосе послышалась агрессия и едва ли не паника.

— Рутинный вопрос. Нам требуется знать, где в ночь убийства были родные и друзья Джиллиан. Вдруг она пыталась связаться с вами.

— Она не пыталась.

— То есть вы были дома?

— Я пошла на последний сеанс в кино, но у меня всегда включен автоответчик. Если бы она захотела, то оставила бы сообщение.

— Вам когда-нибудь доводилось ночевать у нее дома?

Мишель напряглась, вытерла рукой глаза и нос и сделала очередную затяжку. Лиска заметила, что руки ее трясутся.

— Да, иногда. Мы вместе сочиняли музыку. Жаль, что Джилли не выступает на сцене, у нее классно получается.

Мишель говорила о подруге так, как будто та еще могла войти сюда. Такое часто бывает с теми, кто потерял близкого или друга.

— В комоде второй спальни мы нашли кое-какие вещи. Не похоже, что они принадлежат ей.

— Это мои. Она живет черт знает как далеко, у самой реки. Иногда мы засиживались допоздна, и тогда я у нее ночевала.

— У вас есть свой ключ?

— Ключ? Ну, вы скажете! Я ведь там не живу.

— Скажите, а дома у нее всегда был порядок?

— А какая разница? Это что-то меняет?

— У нее идеальная чистота и порядок, или она неряха?

Было видно, что до Мишель не доходит смысл вопроса.

— Наверное, все-таки неряха. Вещи разбросаны повсюду — одежда, посуда, пепельницы. Но какая разница? Ее ведь все равно уже не вернуть.

Мишель вновь опустила голову, залилась краской и попыталась сдержать новую волну душевных мук, которая не заставила себя ждать.

— Он сжег ее! О господи!

Сквозь накрашенные ресницы просочились две слезинки и упали на бумажную салфетку.

— Нам до сих пор не известно, что с ней случилось.

Файн оставила сигарету дымиться в пепельнице, а сама уткнулась лицом в ладони. Никаких рыданий. Просто пыталась сдержать слезы.

— Может, она просто уехала из города на несколько дней, — предположила Лиска. — Мы пока что не знаем. А вы?

— И я нет.

— Вам известен кто-то, кто мог бы обидеть Джиллиан?

Мишель покачала головой.

— У нее был бойфренд? Пусть даже бывший. Парень, который бы проявлял к ней интерес.

— Нет.

— А вы сами? У вас есть бойфренд?

— Нет, — прошептала Мишель, глядя на дымящуюся сигарету. — Зачем он мне понадобился?

— Джиллиан когда-нибудь рассказывала, что к ней пристает какой-то мужчина? Следит за ней или что-то в этом духе? — спросила Лиска.

Смех ее собеседницы был полон горечи.

— Можно подумать, вы не знаете, какие они, мужики. Им ведь всем нужны трофеи, чтобы хвастаться перед другими.

Мишель шмыгнула носом, сделала глубокий вдох, медленно выдохнула и вновь потянулась за сигаретой. Лиска обратила внимание, что ногти ее обкусаны до мякоти.

— А как насчет отношений с отцом? Они ладили?

Губы Мишель скривились в усмешке.

— Она его обожает. Правда, непонятно, почему.

— А вам он не нравится?

— Никогда его не видела. Но он контролирует каждый ее шаг, разве не так? Дом его, за учебу платит тоже он, врача выбирает он, платит ему тоже он. Совместный ужин каждую пятницу. Машина.

Лиска подумала, что не отказалась бы от такого папаши. Может, попросить Бондюрана, чтобы он ее удочерил?

«Эй, подруга, да ты опять о мужиках! Пора менять тему разговора», — мысленно одернула она себя.

— Мишель, скажите, а были на теле Джиллиан какие-нибудь приметы — родинки, шрамы, татуировки?

Собеседница смерила ее колючим взглядом.

— Откуда мне знать. Мы что с ней, любовницы?

— Значит, ничего, что сразу бы бросалось в глаза? Например, шрам на руке. Или татуировка змеи на запястье…

— Не замечала.

— Если бы была возможность еще раз побывать в квартире Джиллиан, смогли бы сказать, каких вещей не хватает? Как если бы она, например, уехала куда-то и взяла что-то с собой?

— Наверное, смогла бы, — ответила Мишель и пожала плечами.

— Отлично, в таком случае сейчас проверю, можно ли нам туда прокатиться.

— Так что ты думаешь по этому поводу, Джон? — спросил Сэйбин. — Эта девица что-то от нас скрывает?

Они сидели в конференц-зале окружной прокуратуры: Куинн, Сэйбин, Кейт и Маршалл. Куинн смотрел на Кейт напротив него: губы поджаты, глаза горят. Всем видом она как будто давала понять: только попробуй занять в споре другую сторону, и я за себя не отвечаю. Не иначе как заранее приготовила минное поле. Куинн не сводил с нее взгляда.

— Да.

Огонь в глазах полыхнул сильнее.

— Она чего-то боится. Возможно, каким-то образом чувствует, что убийце известно, что она делает. Ей кажется, что, когда она дает показания в полиции или описывает его художнику, он следит за ней. Это довольно частое явление. Скажи, Кейт, разве я не прав?

— Прав, — коротко бросила та. Огонь в глазах слегка потух. Не иначе как она решила испепелить его позже. В принципе, Джону даже нравилось, что его персона вызывает в ней столь сильные эмоции, пусть даже отрицательные. Куда больше пугало бы полное равнодушие.

— Ощущение всевидящего зла, — произнес Роб Маршалл с мудрым видом. — Да, мне приходилось с этим сталкиваться. Удивительная вещь. Такое случается даже с, казалось бы, самыми разумными, самыми логичными людьми.

Он нажал кнопку магнитофона, чтобы прокрутить пленку назад — к самому первому интервью Эйнджи Ди Марко, которое состоялось примерно через час после того, как ее привезли в полицию. Его уже прослушали. Время от времени они останавливали запись, и тогда Маршалл и Сэйбин поворачивались к Куинну и вопросительно смотрели, словно апостолы, ожидавшие некой высшей мудрости из уст Христа, у ног которого они сидели.

— Здесь она явно напугана, — Маршалл с важным видом повторил то, что уже сказал до него Куинн, когда они в первый раз прослушивали запись. — Видно, что она вся трясется. В голосе тоже дрожь. Джон, ты абсолютно прав.

Почему-то фамильярность больно резанула Куинна, несмотря на то что он сам ее культивировал. Он устал видеть, как люди притворяются, будто хорошо его знают, но еще больше от людей, которые постоянно подчеркивали, что в их глазах он едва ли не гений. Интересно, что сказал бы Роб Маршалл, узнай он, что специальный агент Куинн просыпается по ночам, трясясь в холодном поту, потому что работа его окончательно достала.

Маршалл сделал звук чуть громче — в том месте, где девушка потеряла самоконтроль и начала кричать срывающимся голосом: «Я не знаю его! Я только видела, как он поджег труп! Это какой-то псих…»

— Она не притворяется, — негромко произнес он, с прищуром глядя на телеэкран, как будто тем самым старался увеличить резкость изображения и проникнуть близорукими глазами в сознание девушки.

Сэйбин оставался недоволен, как будто искал повод упечь свидетельницу за решетку.

— Может, в камере ей будет спокойнее?

— Эйнджи не совершила ничего противоправного, — оборвала его Кейт. — Начнем с того, что она вообще могла ничего не говорить про то, что видела убийцу. Ей нужна поддержка, а ты грозишься упечь ее в каталажку.

— Поймите, Тед, нам ни к чему обострять ситуацию, — спокойно произнес Куинн. Мистер Спокойствие. Мистер Трезвый Ум.

— Это не мы ее обостряем, а эта девица, — возразил Сэйбин. — Я в первую же минуту, как только увидел ее, понял, что эта красотка нам еще попортит крови. Ее с самого начала следовало поставить на место. Чтобы знала, с кем имеет дело.

— А по-моему, вы держали себя правильно, — отозвался Куинн. — Такая девушка, как Эйнджи, имеет все основания не доверять системе. К ней следовало приставить друга, и Кейт, на мой взгляд, идеальный выбор. Она искренняя, откровенная, не строит из себя бог весть что, не изображает сострадание. Пусть ею и дальше занимается. А угрозами вы ничего не добьетесь. Более того, она ждет их от вас, и они отскакивают как от стенки горох.

— Но если мы не можем добиться чего-то такого, что представляло бы ценность, зачем вообще она нам? — кипятился Сэйбин. — Нечего попусту тратить на нее казенные деньги.

— Я бы не сказала, что попусту, — возразила Кейт.

— А ты что думаешь, Джон? — спросил Маршалл, щелкая пультом. Он вновь отмотал пленку назад. — Как тебе это: «Я не знаю, кто он такой. Это какой-то псих». Как, по-твоему, здесь что-то кроется?

Куинн шумно выдохнул. Терпение на исходе.

— А как она должна его называть? «Оно»?

Кейт еле заметно усмехнулась.

Маршалл надулся.

— Я, между прочим, изучал психолингвистику. То, как мы говорим, в свою очередь, говорит о нас самих.

— Согласен, — дипломатично пошел на уступку Куинн. — Но существует риск переусердствовать с анализом. Думаю, самое разумное в отношении этой девушки — на какое-то время перестать на нее давить. Пусть ею занимается Кейт.

— Черт побери, давайте устроим перерыв, — не выдержал Сэйбин. — Эта девица практически ничего не добавила к портрету преступника! Она его видела! А если посмотреть на то, что она выдала, так это может быть кто угодно.

— Возможно, это все, на что она способна. Остальное блокирует ее сознание, — предположила Кейт. — Как, по-твоему, она должна поступить, Тед? Что-то придумать, лишь бы только ты уверовал, что она старается?

— Думаю, мистер Сэйбин имел в виду нечто другое, — подал голос Маршалл. В словах слышался упрек.

— Роб, я не собиралась никого оскорблять.

— В любом случае девушка ценна для расследования, — вступился за свидетельницу Куинн. — Хотя бы как потенциальная угроза преступнику. Мы можем сделать тонкий намек прессе. Пусть народ думает, что она сказала нечто большее, чем на самом деле. Мы можем использовать ее как угодно. А пока нам нет необходимости делать из нее зоркого скаута, ей же не нужно вспоминать все до мелочей.

— А по-моему, она окончательно изовралась, — произнес Сэйбин. Похоже, окружной прокурор попал под влияние скепсиса Эдвина Нобла.

Кейт с трудом удержалась, чтобы не состроить гримасу.

— Это мы уже проходили. И сделали вывод, что ей нет смысла лгать. Если бы ей нужны были деньги, она бы давно уже у нас их выцыганила. Просто набрала бы в рот воды и молчала как рыба, пока мы ей не заплатили бы.

— И если бы ее интересовали исключительно деньги, — добавил Куинн, — она бы из кожи вон лезла, сочиняя подробности. Насколько мне известно, жадность, как правило, перевешивает страх.

— А что, если она каким-то образом причастна к убийству? — предположил Маршалл. — И просто пытается сбить нас с верного пути?

Кейт смерила его колючим взглядом.

— Не говори глупостей! — отозвался спецагент. — Имей она к этому мерзавцу хоть какое-то отношение, наверняка выдала бы подробный вымышленный портрет, и мы бы потом с ног сбились в поисках того, кого нет. Я также уверен, что она знает не более того, что сам Крематор может узнать из газет.

Маршалл уставился на стол, уши порозовели.

— Мы имеем дело с напуганным ребенком, — заявила Кейт, вставая с места. — Я сейчас вновь должна вернуться, пока она не устроила пожар в моем кабинете.

— Совещание окончено, я правильно понял? — поинтересовался Маршалл. — Думаю, что да. Ведь Кейт сказала свое веское слово.

Она взглянула с неприкрытой брезгливостью и вышла из кабинета.

Сэйбин посмотрел ей вслед (вернее, на ее попку, подумал Куинн) и, когда она скрылась за дверью, спросил:

— Она и в Бюро была такая же упертая?

— Такая же, — ответил спецагент и последовал за ней.

— Ты тоже сбежал? — спросила Кейт, когда он догнал ее в коридоре. — Лучше бы остался, чтобы эта пиявка Роб как следует присосался к тебе. Это он умеет.

Куинн улыбнулся.

— Смотрю, ты не слишком высокого мнения о боссе. Впрочем, в этом нет ничего нового.

— Можно подумать, ты о нем высокого мнения, — парировала Кейт и обернулась через плечо. — Роб Маршалл — ходячее ничтожество, жалкий холуй и жополиз. Хотя, если быть до конца справедливой, он всей душой предан работе и старается хорошо ее делать.

— Ну, конечно же, он ведь изучал психолингвистику!

— Он читал твою книгу.

Куинн скептически выгнул бровь:

— А кто ее не читал?

Вестибюль окружной прокуратуры пуст, даже будка дежурной. Та, пользуясь случаем, куда-то улизнула. На полу свалены грудой новые телефонные справочники. На дальнем конце стола, вместе со старыми номерами, лежал свежий выпуск «Правды и Справедливости».

Кейт шумно вздохнула и повернулась к Куинну.

— Спасибо, что поддержал меня.

Тот поморщился.

— Неужели для тебя это так важно?

— Прости. Я ведь не такая, как ты, Джон. Терпеть не могу, когда вокруг расследования начинают вести всякие игры. Не хотела просить о помощи, честное слово. Но я считаю, что, по крайней мере, ты должен знать, что я тебе благодарна.

— Не надо. Ведь я всего лишь сказал правду. Сэйбин хотел знать мнение другого человека, и он его получил. Ты во всем права. Уже это должно тебя радовать, — сухо ответил он.

— И без тебя знаю, что права. А настроение мне улучшают вещи, совершенно не связанные с этим расследованием.

— В том числе и мое присутствие здесь?

— Я не намерена говорить с тобой на эту тему, — отрезала Кейт.

С этими словами она вышла в вестибюль и на лифте поднялась на верхнюю галерею атриума. Здесь не было ни души. Двадцать этажей людского муравейника, и ни на одном из них спокойно не поговорить. Она знала, что Куинн последует за ней. В следующий миг он действительно был уже рядом и даже положил на плечо руку, как будто до сих пор считал, что имеет право прикасаться к ней.

— Кейт, извини, — негромко произнес он. — У меня и в мыслях не было обидеть тебя. Честное слово.

Он стоял так близко, что его глаза казались просто огромными. Она обратила внимание на ресницы — длинные, густые, ужасно красивые, почти женственные, что довольно-таки странно смотрелось на его суровом лице, которое наверняка заставило биться чаще сердце любой женщины. Кейт вздохнула, и в ее груди слегка защемило. Еще бы, ведь его большой палец слегка касался этой самой груди. Оба обратили на это внимание одновременно.

— Кейт, я…

Но в следующий миг пискнул его пейджер. Джон негромко чертыхнулся и отпустил ее. Кейт отступила назад и, прислонившись бедром к парапету галереи, сложила на груди руки, изо всех сил пытаясь не обращать внимания на те чувства, что разбудило прикосновение. Куинн тем временем посмотрел на дисплей, снова выругался, убрал аппарат и вытащил из кармана мобильный телефон.

Солнечный свет, падавший сквозь стеклянную крышу, высветил легкую седину в его волосах. Кейт же, вопреки самой себе, задалась вопросом: интересно, есть ли в Виргинии женщина, которая бы беспокоилась о его здоровье, следила бы за тем, чтобы он не слишком загонял себя на работе?

— Черт побери, Маклири, ты всего два часа занимаешься этим случаем, и у тебя уже кризис! — неожиданно рявкнул он в трубку, затем примерно с минуту слушал объяснение на другом конце линии. — Значит, вмешался адвокат. Черт. Боюсь, что тут ничего не поделаешь. Допрос явно пошел наперекосяк. Ты пока не пори горячку, лучше еще раз вчитайся в показания. Посмотри, вдруг найдется что-то такое, что можно раздуть? А что показали анализы по тому блокноту? Ну, он же не знает, что у тебя их еще нет. Ради бога, воспользуйся этим! Нет, я пока остаюсь здесь. Занят под самую завязку. Так что давайте крутитесь сами, без меня.

Он отключился, закрыл телефон, глубоко вздохнул и рассеянно помассировал живот.

— Я думала, ты к этому времени уже стал начальником отдела, — сказала Кейт.

— Мне предложили. Я отказался. Администратор из меня никакой.

Неправда, он прекрасно возглавлял их подотдел. Для всех, кто с ним работал, Джон был непререкаемым авторитетом. Всегда в курсе всех дел, все держал под контролем, будучи искренне уверен, что работу можно хорошо делать лишь при его непосредственном участии… Нет, такой человек, как он, никогда бы не променял оперативную работу на начальственное кресло. Потому что в конечном итоге он попытался бы совмещать и то и другое. Впрочем, чего еще можно ожидать от человека, помешанного на работе, задавшегося целью очистить этот мир от зла?

— И сколько же дел ты ведешь? — поинтересовалась Кейт.

Куинн лишь пожал плечами:

— Как обычно.

То есть больше, чем кто-либо другой. Больше, чем может тянуть на себе любой человек, если, конечно, ему больше нечем заняться. Когда-то Кейт принимала его преданность делу за честолюбие. Бывало и так, что она видела его стоящим на краю черной, бездонной пропасти. Опасная мысль, потому что тотчас инстинктивно хотелось оттащить его от этого края. Но, в конце концов, это его жизнь. Более того, она была далеко не в восторге от того, что он сейчас здесь.

— Мне нужно к Эйнджи, — сказала Кейт. — А то еще подумает, что я ее бросила. Сама не знаю, почему я так забочусь о ней, — проворчала она.

— Тебе всегда нравилось преодолевать трудности, — отозвался Куинн и еле заметно улыбнулся.

— А по-моему, мне пора проверить голову.

— Тут я бессилен. Кстати, может, поужинаем вместе?

Кейт едва не расхохоталась — не потому, что ей было смешно, а потому, что не поверила собственным ушам. Это надо же! «Может, поужинаем вместе?» Еще пару минут назад они огрызались, и вдруг… Между ними пролегла пропасть шириной в пять лет, глубиной в незажившие душевные раны. И что же получается? Он свои уже залечил, а она еще нет?

— Вряд ли. Но все равно спасибо.

— Могли бы обсудить этот случай, — предложил Куинн. — У меня есть кое-какие идеи. Интересно услышать, что ты скажешь.

— Я не участвую в расследовании, я не полицейский, не детектив, — ответила Кейт, подходя к двери, за которой ее ждала подопечная. Боже, с какой радостью она бы сбежала от него! При этой мысли Кейт даже слегка смутилась. — В отделе Бюро по борьбе с тяжкими преступлениями есть специалист, который прошел курс поведенческого анализа…

— И сейчас он, как назло, в Куонтико. Проходит двухмесячные курсы повышения квалификации при Национальной академии.

— Ты мог бы захватить еще кого-нибудь. У тебя в отделе вон сколько народу! Не говоря уже о специалистах в самых разных областях. Не понимаю, зачем тебе понадобилась я.

С этими словами Кейт быстро пробежала пальцами по кнопкам кодового замка.

— Ты тоже специалист, — напомнил ей Куинн. — В виктимологии…

— Спасибо еще раз, что поддержал меня в глазах Сэйбина, — сказала она, когда замок щелкнул и дверь приоткрылась. — А сейчас мне нужно к себе, прежде чем моя подопечная стащит все хорошие ручки.

— Вы не поверите, какие вещи нам говорят по горячей линии, — произнес Гэри Юрек. Следственная группа собралась в бывшем массажном салоне. — Одна дама позвонила, чтобы поведать, что Крематор — это ее сосед, потому что он, видите ли, не нравится ее собаке!

— А что за собака? — поинтересовался Типпен.

— Американский спаниель, — ответил Элвуд, выдвигая стул. — Хорошая порода. Веселый, игривый, известный своим умением откапывать трупы, чтобы потом скакать вокруг с куском мертвечины в зубах.

— Похоже на тебя самого, — проходя мимо, Лиска толкнула его локтем.

— Эй, мои хобби никого не касаются.

— А Джиллиан Бондюран кто-нибудь видел? — поинтересовался Хэмилл.

На лице у Юрека читалось омерзение.

— Да, механик из Бруклинского парка. Каждое третье слово в его речи было «награда».

Куинн занял место за столом. Голова пульсировала болью, как будто его череп приготовился вот-вот взорваться фонтаном серого вещества. Кейт, свидетельница, Бондюран. Профиль преступника, который ему все никак не удавалось составить. Случай в Атланте. Случай в Блэкбурге. Голоса на автоответчике, требующие его присутствия одновременно в десятке самых разных мест. Кейт…

Кейт…

Его голове срочно требовалась кружка крепкого кофе, хотя желудок отвечал решительным «нет». Он вытащил из кармана таблетку и запил ее кока-колой. Тем временем Мэри Мосс протянула ему пачку фотографий.

— Мне их дали родители Лайлы Уайт. Не знаю, чем они могут помочь, но для них это было важно. Все снимки сделаны за несколько дней до убийства.

— Отчеты о проделанной работе! — с порога доложил Ковач, сбрасывая пальто, и направился к столу. В руках он держал три папки. — Что нового по работникам парков?

— Выявлен педофил, который при приеме на работу умолчал о судимости, — ответил Типпен. — Кроме этого случая, среди постоянных работников никого подозрительного. Правда, парки пользуются услугами временных бригад, состоящих из мелких правонарушителей, которые искупают вину общественными работами. Список скоро будет готов.

— По мобильнику Джиллиан Бондюран тоже нет ничего, за что можно было бы зацепиться, — добавил Элвуд. — Звонки отцу, звонки психотерапевту, подруге, с которой встречалась Лиска. Ничего особенного за последние две недели. Я затребовал у оператора распечатку, но у них там компьютеры работают с черепашьей скоростью, так что она еще не готова.

— У меня есть список работников, уволенных из «Парагона» за последние полтора года, — сказал Адлер. — Никто не точил зуб на Питера Бондюрана. Мы пропустили их имена через систему, и она выдала нам лишь жалкую мелочовку.

— Один привлекался к ответственности за то, что пытался снять проститутку, — уточнил Хэмилл. — Но это было всего лишь раз, на холостяцкой вечеринке. Сейчас он женат. Прошлые выходные провел у родственников жены.

— Интересно, что бы довело до убийства меня? — задался вопросом Типпен.

— У другого — статья за нанесение телесных повреждений. Когда ему сказали, что он подпадает под увольнение, парень набросился на начальника с кулаками, — продолжил Адлер. — Это было девять месяцев назад. С тех пор он уехал из города. Живет в Кэннон-Фоллз, работает в Рочестере.

— Это далеко отсюда? — уточнил Куинн.

— Кэннон-Фоллз? Полчаса на машине, сорок пять минут максимум.

— Доехать несложно. Его пока держим на крючке.

— Местный агент его сейчас проверяет, — добавил Хэмилл.

— В целом, — продолжил Адлер, — никто из тех, кто работает на Бондюрана, не питает к нему особых симпатий, но с другой стороны — не отзывается о нем дурно. Есть лишь одно исключение. Бондюран основал компанию в конце семидесятых, но не один, а с партнером. Доналд Торнтон его имя. В восемьдесят шестом Бондюран выкупил у Торнтона его долю.

— То есть тогда же, когда состоялся развод, — подметил Ковач.

— Именно. Торнтону он заплатил щедро, даже более чем, если верить его словам. Вскоре у Торнтона возникли серьезные проблемы с алкоголем и азартными играми, и в восемьдесят девятом он на своем «Кадиллаке» влетел в озеро Миннесота. Спасатели успели достать его из воды, так что он остался жив, однако успел повредить голову и позвоночник. Его жена обвиняет во всем Бондюрана.

— Это почему же?

— По телефону она объяснять отказалась. Но согласилась поговорить с глазу на глаз.

— Хорошо, я съезжу к ней, — тотчас заявил Ковач. — Любой, кто готов сказать хоть что-то дурное о нашем миллиардере, — мой друг.

Уолш поднял руку (второй рукой он поспешил прикрыть рот — его снова начал бить приступ кашля), а когда наконец откашлялся, лицо было багровым от натуги.

— Я разговаривал по телефону с нашим атташе по юридическим вопросам в Париже, — заговорил он сдавленным голосом. — Они сейчас проверяют информацию по отчиму — его зовут Серж Леблан — при содействии Интерпола и французских властей. Но, боюсь, это мало что даст. С трудом верится, чтобы он стал приезжать в Штаты, чтобы укокошить двух проституток и собственную падчерицу.

— Он вполне мог кого-нибудь нанять, — возразил Типпен.

— Нет, — отрезал Куинн. — Это классический случай садизма на сексуальной почве. У убийцы свои цели. Он убивает не ради денег, а ради удовольствия.

Уолш вытащил из кармана грязноватый носовой платок и уставился на него, как будто не мог решить, чихать ему или нет.

— Леблан не в восторге, что его проверяют на вшивость, и не слишком-то идет на сотрудничество. Он говорит, что предоставит стоматологическую карточку Джиллиан, от которой нам, честно говоря, мало пользы. И все результаты рентгенологических исследований, какие она проходила. Но это все. Полностью ее медицинскую карту он нам не отдаст.

Физиономия Ковача просияла.

— Это почему же? Что он от нас прячет?

— Может, тот факт, что он ее трахнул, довел ее до попытки самоубийства, а затем упек в психушку? — предположила Лиска, довольная тем, что обскакала мужскую половину и тотчас доложила обо всем, что узнала от Мишель Файн.

— Я также попросила ее зайти к нам и сделать отпечатки пальцев, чтобы мы могли сразу отделить их от любых других, найденных в квартире Джиллиан. Кстати, за выходные дни там явно кто-то побывал и навел порядок. По словам Мишель, Джиллиан страшная неряха. Квартира же была вылизана до блеска, а, по словам подруги, услугами приходящей уборщицы Джиллиан не пользовалась.

— Может, в ту ночь в ее доме побывал убийца? — предположил Адлер. — Хотел замести следы?

— Я еще понимаю, если бы он уничтожил отпечатки пальцев, — добавил Элвуд. — Но зачем ему понадобилось наводить там порядок? Честное слово, не вижу в этом никакого смысла!

Куинн покачал головой.

— Нет, если это был он, то не стал бы наводить чистоту. Наоборот, скорее бы устроил в квартире полный хаос, в знак презрения к жертве. Перевернул бы всю квартиру вверх дном, поломал мебель, справил бы нужду на видном месте…

— То есть мы имеем еще одну загадку, — подвел итог Ковач и вновь повернулся к Лиске: — Ты пропустила эту Файн через наши компьютеры?

— Да. Чисто. Никаких протоколов, никаких ордеров или повесток. По ее словам, у нее нет бойфренда, и я ей верю. Она также утверждает, что между ней и Джиллиан никакой любви не было. Скорее одна время от времени снабжала другую «травкой», вот и все.

— И все равно стоит копнуть, — заметила Мосс. — Лайла Уайт тоже баловалась «травой». А один из торгашей, снабжавших ее наркотиками, даже избил ее прошлой осенью.

— Уилли Пэриш, — сказал Ковач. — На момент убийства Уайт он лишь временно был в стране. Связи с Фон Пирс у него нет.

— Я также проверила парня, которого родители Уайт винят в том, что якобы он подсадил их дочь на наркотики, — вставила слово Мэри Мосс. — Житель Гленкоу по имени Аллан Остертаг. К ответственности не привлекался. Если и балуется чем-то, то только в малых дозах. Работает продавцом в автомагазине отца. Кто знает, может, убийства — дело его рук?

— Джиллиан и Мишель вместе сочиняли музыку, — произнес Куинн и что-то черкнул на бумаге. — Какую?

— Что-то вроде альтернативного фолк-рока, — ответила Лиска. — Обычные женские стенания по поводу того, какие мужики козлы. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление, судя по этой Файн. Этакая Аланис Моррисет с предменструальным синдромом.

— И где же эта музыка? — поинтересовался Куинн. — Хотелось бы на нее взглянуть.

— Алло, мы ищем таланты! — не удержался и подпустил шпильку Типпен.

Куинн холодно посмотрел в его сторону.

— Музыка — очень личная вещь, она способна многое сказать о человеке, который ее написал.

Лиска задумалась.

— Я видела там ноты — такие, что продаются в магазине. Но написанных от руки не заметила.

— Проверь, может, у подруги имеются копии, — предложил Ковач.

— Спрошу, но, по-моему, нам есть смысл лучше присмотреться к этому Ванлису. У мужика не все в порядке с головой, и он очень хорошо вписывается в предварительный профиль, который составил Джон.

— Криминальное прошлое? — уточнил Куинн.

— Ничего из ряда вон выходящего. Штрафы за незаконную парковку и парочка мелких правонарушений три-четыре года назад. Вторжение на территорию, являвшуюся частной собственностью, и вождение автомобиля в пьяном виде. Причем между первым и вторым — промежуток в полтора года.

— Вторжение? — В голове Куинна тотчас прозвучал сигнал тревоги. — Это первоначальное обвинение или следствие чего-то еще?

— Конечный результат.

— Копните глубже. Как правило, любители заглядывать в чужие окна в самом начале умеют ловко уйти от ответственности. Уж слишком жалкий у них вид, чтобы вешать на них серьезную статью. Штрафы за незаконную парковку тоже проверьте. Где они были выписаны? Вдруг в том же самом месте, где имело место вторжение в границы частной собственности.

Типпен подался вперед, к Адлеру.

— Да, боюсь, в данном случае мы имеем серийного эксгибициониста.

— Они все с чего-то начинают, Типпен, — ответил Куинн. — Бостонский Душитель тоже начинал с того, что дрочил, заглядывая в чужие окна. И болван-коп лишь пожал плечами — мол, подумаешь, эка невидаль!

Типпен приподнялся с места.

— Эй, ты на что намека…

— Так, ребята, хватит спорить, у кого больше. Суньте свои достоинства обратно в штаны! — рявкнул Ковач. — У нас нет времени мериться письками. А ты, Динь-Динь, проверь, не отрабатывал ли когда-нибудь этот тип общественные работы в парках.

— А заодно какая у него машина, — добавил Куинн.

— Будет сделано. Кстати, я намекнула, что готова сегодня вечером с ним встретиться. Готова поспорить, он явится.

— Кстати, о встречах, — сказал Ковач. — Я бы хотел, чтобы мы все были там к половине восьмого. Группы наблюдения из отдела по борьбе с тяжкими преступлениями и по борьбе с наркотиками пусть запишут номера всех машин на парковке. Ведущим шоу пусть будет Юрек. Остальные смешаются с толпой. И ради бога, чтобы никто не понял, что вы тоже из полиции.

— Кроме ребят из команды прикрытия, — сказал Типпен, поднимая экземпляр городской газеты с броским заголовком «Лучший агент ФБР расследует нашумевшее убийство». — Наш герой, того и гляди, удостоится сразу двух заголовков подряд.

Куинн нахмурился. Хотя, бог свидетель, с каким удовольствием он бы врезал сейчас этому Типпену! С другой стороны, таких типпенов за свою жизнь он встречал не раз и не два и всегда умел осадить их. Только в прошлом году — как минимум сотню.

— Мне не нужны заголовки. Долго я распространяться не стану, скажу лишь пару слов, да и то ни к чему не обязывающих.

— Как, например, здесь с нами.

— А что ты хотел бы от меня услышать, Типпен? Мол, ищите человека в одном красном ботинке?

— Что-то конкретное. Пока мы слышали от вас лишь то, что и сами могли бы сказать. Примерный возраст, примерное описание машин, на каких может ездить убийца, а может и не ездить. Что он трахал собственную мать и дрочил на порножурналы. Да, не густо…

— А что, лично у вас уже есть подозреваемый? Кстати, не припомню, чтобы я говорил, что он трахал собственную мать.

— Наш Тип просто вспомнил свое детство.

— Эй, придержи язык, остряк!

— Возможно, — произнес Куинн, глядя, как детектив из офиса окружного шерифа заерзал на стуле. — Я имею в виду убийцу. Не удивлюсь, если имело место неподобающее сексуальное поведение, как в семье, так и по отношению к нему самому в детстве. Не исключено, что его мать была неразборчива в связях или даже занималась проституцией. Отец — фигура второстепенная, или же его не существовало вообще. Воспитанием мальчика никто толком не занимался — его то задабривали, то всячески унижали. Смышленый ребенок, но в школе дела обстояли не лучшим образом. Отношения с одноклассниками не складывались. Голова его была полна мыслей о том, как он укажет всем их настоящее место. Жесток с животными и с другими детьми. Устраивал поджоги, крал чужие вещи. Уже в раннем возрасте это был патологический лжец. В старших классах никак не мог сосредоточиться на учебе, потому что ему не давали покоя сексуальные фантазии, в которых к этому времени уже присутствовал элемент насилия. Нередко шел на конфликт с представителями власти — например, с полицией. Его мать закрывала на это глаза, пыталась найти смягчающие объяснения и в результате окончательно утратила всякое сдерживающее влияние. Он же почувствовал себя хозяином положения, уверовав, что его свинское поведение по отношению к другим людям всегда сойдет ему с рук. Что, в свою очередь, придало новую уверенность в себе, и он словно сорвался с цепи. Кроме того, потерял всякое уважение к собственной матери.

Типпен поднял руки.

— Я поверю в это лишь в том случае, если сегодня вечером тип, который окажется со мной рядом, скажет: «Эй, меня зовут Гарри. Когда я был ребенком, моя мать вступала со мной в интимные отношения». А пока все это лишь словесный понос.

— Которым страдаешь ты сам, Типпен, — подала голос Лиска. — Когда я буду копать информацию по Ванлису, я непременно этим воспользуюсь.

— Анализ — это лишь инструмент, — добавил Куинн. — Его можно заставить работать на вас, а можно задвинуть на дальнюю полку и забыть.

— Когда сегодня вечером вы смешаетесь с толпой, высматривайте всех, кто проявляет повышенные эмоции — слишком взволнован или нервничает, часто оглядывается по сторонам. Прислушайтесь, что говорят в толпе. Вдруг услышите, что кто-то слишком хорошо осведомлен о подробностях дела, кто в курсе того, как работает полиция. Или же вы можете воспользоваться подходом детектива Типпена — ждите, пока кто-нибудь скажет вам, что в детстве трахал собственную мать.

— Да ты, смотрю, за словом в карман не лезешь! — заявил Типпен, поднимаясь с места.

Ковач поспешил встать между ними.

— А ты, Типпен, сходи-ка лучше сунь себе в рот бутерброд, честное слово! Причем прямо сейчас. Лучше не доводи меня, а не то вообще дам тебе пинка, и ты вылетишь из нашей команды.

Физиономия Типпена тотчас сделалась кислой.

— Да пошли вы все, — буркнул он и, взяв пальто и шляпу, вышел вон.

Ковач покосился на Куинна. В одной из комнат дальше по коридору звонил телефон. Все поднялись и начали расходиться, в надежде успеть до начала большого мероприятия перехватить бутерброд и что-нибудь выпить.

— Можно быть хорошим полицейским и при этом полным идиотом. Одно другое не исключает, — сделала вывод Лиска, надевая пальто.

— Ты о нем или обо мне? — с досадой поинтересовался Куинн.

— Типпен зануда, что не мешает ему быть хорошим детективом, — сказала Лиска.

— Да я не против, — ответил Куинн с рассеянной улыбкой, надевая плащ. — Скепсис всегда полезен, особенно в нашей работе. Особенно при отсутствии других талантов.

— Ты так считаешь? — Лиска прищурилась, окинула пристальным взглядом, но затем расхохоталась и дружески шлепнула по руке. — Ага, профессиональный юмор. Главное, теперь мы знаем больше о Джиллиан и о тех двух проститутках. Ты бы не хотел, пока мы будем ужинать, еще раз пройтись по фактам? Или же, после собрания, могли бы заглянуть с тобой куда-нибудь, чтобы пропустить стаканчик…

— Эй, Динь-Динь! — рявкнул Ковач, вновь входя в комнату. В руках он держал листы с факсами. — Ты на спецагента не слишком заглядывайся.

— А ты, приятель, не лезь, — парировала Лиска, покраснев.

— Это мы еще посмотрим.

— Посмотрим на твою толстую задницу.

С этими словами она направилась прочь. Ковач с кислой миной посмотрел на Куинна.

— Она западает на меня.

Лиска обернулась.

Ковач пожал плечами и вернулся к делу.

— Не желаешь ли прокатиться? — спросил он Куинна. — Мне на моей полке пригодился бы лишний инструмент, о котором ты здесь распинался.

— А что за причина?

С торжествующим видом Ковач воздел руку с зажатым в ней факсом.

— Отчет о звонках с мобильного телефона Джиллиан Бондюран. После полуночи, после того, как она уехала от отца, — то есть фактически уже в субботу утром — она сделала два звонка. Один — психотерапевту. Другой — дорогому и любимому папочке.

В некотором смысле собрание проводится в его честь. Он сидит в толпе, слушает, наблюдает. Ему приятно и немного смешно. Люди вокруг — вместе с репортерами он насчитал примерно полторы сотни человек — пришли сюда потому, что боятся его или, наоборот, зачарованы им. Они даже не догадываются, что этот самый монстр сидит среди них, что в ответ на их испуганные слова о том, куда катится мир и какое чудовище этот Крематор, он сочувственно покачивает головой.

Он уверен, некоторые искренне завидуют его дерзости, хотя вслух никогда не признбются. Потому что никому из них не хватит хладнокровия, ясности рассудка воплотить фантазии в жизнь, дать выход накопившейся в душе темной энергии.

В зале устанавливается порядок. Представитель следственной группы объявляет официальную цель собрания, которая на самом деле откровенная ложь. Это собрание созвано не для того, чтобы информировать людей, даже не для того, чтобы продемонстрировать населению видимость действий. Цель принадлежит Куинну.

Важнее всего продолжающийся цикл убийств. Я сказал им, что нам пора принимать превентивные меры. И полиция, и средства массовой информации должны заманить этого типа в западню. Например, я предложил, чтобы полиция провела серию «встреч с общественностью», чтобы обсудить преступления. Я почти уверен в том, что убийца наверняка посетит хотя бы одно из таких собраний. Джон Дуглас, «Охотник за умами».

Цель этого собрания — поймать его в западню. Тем не менее он здесь. Спокойный, уверенный в себе. Один из нескольких десятков озабоченных граждан. Куинн наблюдает за толпой, выискивает его глазами, выискивает то, на что большинство не обратит внимания: лицо зла.

Обычно люди считают, что у зла уродливое лицо. Увы, зло может быть внешне привлекательным. Или самым обычным. Уродство — оно внутреннее. Черная злокачественная гниль, которая разрушает совесть, моральную ткань души и сдерживающие механизмы, отвечающие за цивилизованное поведение, и в результате за обычным человеческим лицом скрывается зверь. Джон Куинн, интервью журналу «Пипл», январь 1997 года.

В своем дорогом и модном сером костюме Куинн резко выделяется из толпы местного быдла. У него слегка усталое, чуть высокомерное выражение лица супермодели. Это задевает — Куинн снизошел до того, чтобы признать его на людях, причем с таким видом, как будто ему все безразлично.

Потому что ты считаешь, что знаешь меня? Думаешь, что это всего лишь очередной случай? Ничего особенного? Но ты не знаешь Крематора! Черного Ангела. Я же знаю тебя как свои пять пальцев.

Ему известен послужной список агента, его репутация, теории, методы. В конце концов, он заслужит уважение Куинна. Его темное, истинное «я» не нуждается в одобрении. Стремление к одобрению — это признак слабости, оно делает вас уязвимым, делает предметом насмешек и разочарования. Нет, оно неприемлемо. Непозволительно здесь, на черной стороне.

Он мысленно зачитывает свое кредо. Доминирование. Манипулирование. Контроль.

В глазах рябит от вспышек блицев, отовсюду слышится жужжание видеокамер. Это на сцену поднимается Куинн. Сидящая рядом с ним женщина начинает кашлять. Он предлагает ей бумажный платок, хотя в душе готов перерезать ей горло за то, что она помешала ему сосредоточиться.

Почему бы не сделать это прямо здесь? Схватить ее за крашеные волосы, оттянуть назад голову и одним быстрым, ловким движением перерезать горло, яремную вену и сонную артерию, причем до самого позвоночника. Кровь брызнет фонтаном, он же потихоньку растворится в охваченной паникой толпе и бесследно исчезнет. Он улыбается мысли и кладет в рот леденец. Вишня. Его любимый вкус.

Куинн тем временем заверяет собравшихся, что в распоряжении следственной группы вся техническая мощь Бюро. Он говорит то об одних компьютерах, то о других, об архивах и базах данных. Чем лишь больше сбивает собравшихся с толку. Средний обыватель не в состоянии расшифровать аббревиатуры, которыми он сыплет и за которыми скрываются названия служб и агентств. Большинству неизвестна разница между полицейским управлением и службой шерифа. Они знают лишь одно: аббревиатуры звучат весомо и официально. Люди слушают его, затаив дыхание, и потихоньку косятся на своих соседей.

Агент ФБР разглашает лишь крошечную часть психологического профиля, составлением которого он занят. Опыт позволяет преподнести эти крохи так, как будто они на вес золота. Он описывает стандартного убийцу проституток: неадекватный неудачник, который ненавидит женщин и в качестве жертв выбирает тех, кто, по его мнению, запятнал себя, чтобы тем самым отомстить им за грехи собственной матери. Затем Куинн добавляет, что это не профиль конкретного убийцы. Крематор — он особенный. Он умен, организован, изобретателен. И чтобы его поймать, необходимо объединить силы полиции и общественности. Только так его можно загнать в западню.

В одном агент прав. Крематор — он действительно особенный. Его нельзя назвать неудачником, скорее наоборот. Ему совершенно безразлична женщина, которая произвела его на свет. Ему бы и в голову не пришло мстить ее памяти.

И все же в глубине сознания он слышит ее голос: как она отчитывает его, критикует, насмехается. И гнев, подспудный гнев, начинает прорываться наружу. Черт бы побрал этого Куинна с его фрейдистской туфтой! Да этот хваленый суперагент понятия не имеет, какой это кайф — лишить кого-то жизни. Он никогда не задумывался о божественной музыке страха и боли, которая возвышает самого музыканта. Убийство не имеет ничего общего с ощущением собственной неполноценности, зато практически всё — с ощущением власти.

В дальнем конце зала рассаживаются обитательницы «Феникса».

— Наши жизни тоже что-то значат!

Тони Эрскин представляется залу и начинает свою речь:

— Лайла Уайт и Фон Пирс стали проститутками не от хорошей жизни. К ней их подтолкнули обстоятельства. Неужели вы хотите сказать, что они заслужили то, что случилось с ними?

— Я бы этого никогда не сказал, — возразил Куинн. — Просто неоспоримый факт: проституция — профессия высокой степени риска по сравнению, например, с адвокатом или учительницей начальных классов.

— И поэтому их жизни ничего не стоят? Убийство Лайлы Уайт не потребовало формирования следственной группы. Она какое-то время жила в нашем приюте. И никто, ни одна душа из полицейского управления Миннеаполиса не пришла, чтобы заново расследовать обстоятельства ее смерти. ФБР не присылало никаких агентов, когда была убита Фон Пирс. Одна из наших нынешних обитательниц была близка с Фон. Но никто из управления полиции Миннеаполиса не счел нужным взять у нее показания. Однако, как только исчезла дочь Питера Бондюрана, мы круглосуточно слышим об этом деле в сводках новостей, по этому поводу созываются собрания общественности. Шеф Грир, ввиду этих фактов, вы можете честно сказать, что Миннеаполису небезразличны женщины, попавшие в сложные жизненные обстоятельства?

Грир выходит на сцену. Вид у него серьезный, решительный.

— Миссис Эрскин, я спешу заверить вас, что принимаются все возможные действия к тому, чтобы расследовать обстоятельства смерти этих двух женщин, чтобы найти и наказать этого монстра. Более того, мы удвоили наши усилия. И мы не успокоимся, пока он не будет пойман!

— Я хочу подчеркнуть, что шеф Грир не употребляет слово «монстр» в буквальном смысле, — счел нужным пояснить Куинн. — Речь идет не о безумце с оскаленными зубами и пеной у рта. Внешне этот зверь — совершенно обыкновенный человек. Монстр поселился у него в голове.

Монстр. Слово, которое человек с улицы употребляет совершенно неправильно, имея в виду создания, в которых он ничего не смыслит. Например, монстром часто называют акулу, когда на самом деле это просто сильный хищник, приспособившийся к среде обитания и отточивший до совершенства инстинкты. Так и Крематор. Он точно знает, чего хочет и как этого достичь. Он не сомневается в необходимости своих действий. Он всецело отдает себя во власть потребностей своего темного «я» и тем самым возвышает себя над собой.

И в этот момент, когда жертвы принимали от них смерть, по словам многих убийц, сами они испытывали нечто вроде озарения, причем столь мощное, что его можно назвать эмоциональным квазаром, ослепляющим своим откровением истины. Джон Норрис, «Серийные убийцы».

— Специальный агент Куинн, какие теории у вас имеются по поводу сжигания тел жертв?

Вопрос поступил от репортера. Опасность собраний общественности заключалась в том, что рано или поздно они превращались в пресс-конференции. А это Куинну нужно меньше всего. Потому что он должен держать ситуацию под контролем — как ради следствия, так и ради самого себя. А информацию выдавать по крупицам — ровно столько, сколько нужно для видимости. Нечто такое, что убийца сочтет за высокомерие. Иными словами, с одной стороны, он должен осудить убийцу, с другой — добавить к словам осуждения каплю уважения.

А все потому, что прямой вызов может повлечь новые убийства. Играй он чересчур мягко, осторожно, и Коптильщик решит, что ему следует сделать громкое заявление. То есть новое убийство. Ответственность давила на плечи тяжким бременем.

— Агент Куинн?

Джон тотчас встрепенулся, будто в него ткнули железным прутом. Впрочем, вопрос вывел его из задумчивости.

— Сжигание тел — это нечто вроде его визитной карточки, — ответил он, потирая лоб. Тот горел огнем. В зале уже стало слишком душно. В голове как будто ухал паровой молот, ударявший в наковальню. Язва во внутренней оболочке желудка горела огнем.

«Выбери лицо. Любое», — подумал он, вглядываясь в толпу. После всех этих лет расследований ему иногда казалось, что достаточно посмотреть на человека, чтобы увидеть в нем потребность убивать. Она обволакивает потенциального убийцу, словно аура. Но на самом деле все далеко не так. Например, обычно много говорят о глазах серийных убийц — холодных и пустых, заглянуть в которые — все равно что в длинный, черный тоннель, где, по идее, обитает его душа. Но этот не такой. Он умный. Он хитрый. И черное зло в его глазах видят только жертвы. Остальные увидят эту черноту только тогда, когда его будут фотографировать для полицейского архива.

Так что любое лицо в толпе может оказаться маской, за которой скрывается убийца. Вдруг кто-то из присутствующих, слушая описания преступлений, ощутит витающий в зале запах страха, который опьянит его, приведет в приятное возбуждение? Куинн видел серийных убийц, у которых при описании собственных зверств наступала эрекция, и присяжные от омерзения не знали, куда им смотреть.

Если убийца пришел сюда, то не просто так. У него явно что-то на уме. Присмотреться, все взвесить. Спланировать следующий шаг. Получить дозу приятных ощущений от того, сколько шума возникает вокруг его персоны. Даже может быть, что он, надев личину озабоченного гражданина, задаст вопрос. Возможно, ему приятно осознавать, что он стоит на расстоянии вытянутой руки от представителей власти. А потом уйдет отсюда как ни в чем не бывало. И никто ничего не заподозрит. А может, он присматривает себе новую жертву из числа присутствующих в зале женщин…

В следующий момент внутрь через дверь в дальнем конце зала проскользнула Кейт, и Куинн автоматически посмотрел в ее сторону. Он окинул пристальным взглядом ее лицо, стараясь, однако, не слишком долго задерживаться на нем, хотя и хотел не сводить с нее глаз. Она же не желала иметь с ним ничего общего. И однажды ему уже на это намекнула. Вот и сейчас, по идее, ему должно хватить ума, чтобы понять намек. И сосредоточиться на расследовании.

— Скажите, присутствуют ли в этом какие-то религиозные обертоны?

— В данном случае, вероятно, никаких. Мы можем лишь строить догадки. Возможно, убийца произносит слова типа «пусть грешники горят в аду». Или же, наоборот, это может быть ритуал очищения, чтобы спасти их души. С другой стороны, вполне может быть, что он видит в сожжении тел крайнюю степень их унижения и осквернения.

— А разве не ваша работа — сузить набор этих вероятностей? — задал вопрос другой репортер. Куинн автоматически попытался разглядеть в толпе Типпена.

— Профиль пока еще только составляется, — произнес он и мысленно добавил: «Не надо мне говорить, в чем заключается моя работа. Я прекрасно знаю, что мне делать».

— Это правда, что вас даже сняли с расследования дела о похищении детей в Виргинии и направили сюда?

— А убийства геев в Майами тоже вы расследовали?

— Я всегда одновременно веду несколько дел.

— Вы здесь потому, что вас выписал Питер Бондюран? — спросил третий репортер. — Не кажется ли вам, что это попахивает звонкой монетой?

— Я там, куда меня посылают, — ответил Куинн. — Моя задача — помочь в расследовании. Откуда исходит приказ или почему, меня это не касается.

— Почему Питер Бондюран не дал официальных показаний?

Шеф Грир тотчас поднялся на сцену и заявил, что не потерпит такого рода вопросов, после чего еще несколько минут превозносил добродетели Питера Бондюрана, главным образом для Эдвина Нобла и пресс-секретаря «Парагона», которые присутствовали на встрече с общественностью от имени своего шефа.

Куинн отошел назад и, встав рядом с Ковачем, попытался отдышаться. На лице Сэма застыла официальная маска копа: глаза чуть прикрыты, и из-под тяжелых, полуопущенных век он наметанным взглядом наблюдает за залом, подмечая такие вещи, о которых вряд ли кто догадывается.

— Ты замечаешь, что этот тип, которого пригласила Лиска, сидит рядом с ней? — пробурчал Ковач себе под нос. — Это надо же, он даже нацепил форму. Ну, кто бы мог подумать!

— В ней удобно располагать к себе женщин, — ответил Джон. — Потенциальная жертва не заподозрит ничего дурного. Кстати, за ним числятся мелкие правонарушения, которые, если копнуть глубже, могут привести к гораздо более серьезным вещам.

— И он связан с Джиллиан Бондюран, — добавил Ковач.

— Пусть Лиска попросит его задержаться. — Куинн надеялся, что внутренний голос вот-вот подскажет ему того, кого они ищут, но, увы, тот молчал. — Пусть это будет выглядеть как консультация. Мы просим помощи, нам интересно узнать его мнение, как человека, получившего профессиональную подготовку. Что-то в этом роде.

— Расцеловать его несостоявшуюся полицейскую задницу? — Ковач даже поморщился, произнося эти слова. — Это будет примерно то же, что и портрет, который мы получили от нашей так называемой свидетельницы.

— Так тем более. Захвати с собой «Полароид». Щелкни его несколько раз, потом покажи вместе с другими фото свидетельнице. Вдруг она его опознает.

Грир завершил разглагольствования пафосным обращением к общественности с просьбой внести свою лепту в расследование и даже указал на Лиску и Юрека, добавив, что те готовы сегодня вечером выслушать всех желающих. Стоило ему объявить собрание закрытым, как тотчас репортеры подняли гам, словно свора лающих псов. Толпа сразу же превратилась в текучую массу, которая двинулась в направлении выхода, и лишь несколько человек переместились в другой конец зала, где директриса приюта для бывших проституток, Тони Эрскин, громко агитировала, приглашая присутствующих поддержать ее правое дело.

Кейт протиснулась вперед. Ее внимание было приковано к Ковачу. Заметив, тот сделал шаг навстречу, и на его месте, словно призрак, тотчас вырос Эдвин Нобл. Плотно сжав губы, он двинулся ближе к Куинну. Рядом с ним, засунув руки в карманы дорогого верблюжьего пальто, стоял Лукас Брандт.

— Агент Куинн, мы можем поговорить с глазу на глаз?

— Разумеется.

Они спустились со сцены, подальше от представителей прессы, в кухню общественного центра, где на длинном пластиковом столе выстроились огромные кофейники, а приклеенное над раковиной написанное от руки объявление гласило: «Пожалуйста, мойте за собой стаканы».

— Питер весьма расстроился по поводу вашего сегодняшнего визита, — начал Нобл.

Куинн удивленно поднял брови.

— Я в курсе. Я там был. — Он сунул руки в карманы и, прислонившись к пластиковой столешнице, этакий Мистер Непробиваемое Спокойствие, улыбнулся. — И вы оба высидели все собрание, чтобы мне это сказать? Грешным делом я даже принял вас за пару озабоченных граждан.

— Я здесь для того, чтобы представлять интересы Питера Бондюрана, — гордо ответил Нобл. — Считаю своим долгом поставить вас в известность, что Питер намерен позвонить Бобу Брюстеру. Он крайне недоволен вами. По его мнению, вы понапрасну теряете драгоценное время.

— Простите, мистер Нобл, но я прекрасно знаю свою работу, — спокойно возразил Куинн. — И Питеру вовсе не обязательно должно нравиться, как я ее делаю. Я работаю не на него. Однако, если ваш клиент недоволен, он имеет полное право выразить это директору ФБР. Это не изменит того факта, что Джиллиан, после того как уехала от него в пятницу вечером, сделала два звонка, о которых ни Питер, ни вы, мистер Брандт, даже не сочли нужным сообщить полиции. В тот вечер с Джиллиан Бондюран что-то творилось, и теперь ее может не быть в живых. Поэтому кое на какие вопросы придется отвечать, хотите вы того или нет.

От него не ускользнуло, как напряглись скулы Брандта.

— У Джиллиан имелись проблемы. Питер любил свою дочь. Ему неприятно думать о том, что все, через что она, к великому сожалению, прошла, будет выставлено на обозрение всей Америки на страницах желтой прессы или озвучено с телеэкранов.

Куинн резко отстранился от столешницы и, расправив плечи, перешел в наступление.

— Я не занимаюсь продажей сведений прессе, — со злостью бросил он.

Нобл развел руками. Вечный миротворец. Вечный дипломат.

— Разумеется. Мы просто пытаемся действовать как можно осторожнее. Именно поэтому разговариваем с вами, а не с полицией. Питер, Лукас и я обсудили этот вопрос, и нам кажется, что вы, образно выражаясь, можете повернуть расследование в нужном направлении. И если мы смогли бы удовлетворить ваше любопытство по поводу тех телефонных звонков, которые Джиллиан сделала той ночью, думаю, к этой теме можно было бы больше не возвращаться.

— Как насчет профессиональной этики? — спросил Джон, по-прежнему глядя на Брандта.

— Готов пожертвовать, ради пользы дела.

«Собственной», — мысленно добавил Куинн.

— Я весь внимание.

Брандт набрал полную грудь воздуха и приготовился выдать секреты пациентки. Куинн почему-то был почти уверен, что это не слишком-то его напрягало, в отличие от перспективы навлечь на себя гнев Питера Бондюрана, что тотчас бы отразилось на его положении — как общественном, так и финансовом.

— В течение нескольких последних недель ей несколько раз звонил отчим, намекая, что хотел бы восстановить их отношения. Джиллиан испытывала по отношению к нему очень сложные, смешанные чувства.

— А разве сама она не против? — спросил Куинн. — По словам подруги, она в него влюблена и даже хотела, чтобы он развелся с ее матерью.

— Когда у Джиллиан начался роман с Сержем, это была несчастная, запутавшаяся в собственных чувствах девушка. Мать всегда ревновала ее, с самого детства. Девушке постоянно не хватало любви. А ведь не секрет, что ради нее многие готовы на что угодно — вернее, ради того, что они принимают за любовь.

— Безусловно. Я видел результаты этого желания на фото с мест преступлений. А почему ее отчим так и не был привлечен к ответственности?

— Потому что никто не подавал против него иска. Леблан как следует промыл ей мозги, — ответил Нобл с омерзением в голосе. — Джиллиан наотрез отказалась обращаться в полицию.

— Питер надеялся, что, вернувшись в Миннесоту и пройдя курс терапии, дочь сможет начать новую жизнь, — добавил Брандт.

— И как? Начала?

— Психотерапия — это длительный процесс.

— И тут Леблан вновь стал ей названивать.

— В ту пятницу она решила поставить Питера в известность об этом. Безусловно, он был расстроен. И напуган. Ведь до того момента все шло так хорошо… — Вновь прозвучал стратегический вздох. — Питеру всегда было нелегко выражать свои чувства. И его забота прорвалась наружу вспышкой гнева. Дело кончилось ссорой, Джиллиан уехала в подавленном настроении. И позвонила мне прямо из машины.

— Где она была в тот момент?

— На какой-то парковке. Она не сказала, где именно. Я велел ей вернуться к Питеру и попытался поговорить с ним, но она была очень расстроена; однако в конце концов все-таки позвонила. Вот и вся история. Как видите, ничего из ряда вон выходящего.

Куинн имел все основания в этом усомниться. То, что поведал ему Лукас Брандт, — явно не вся история. А все, что касалось жизни и смерти Джиллиан Бондюран, безусловно, было из ряда вон выходящим.

— И Питер не мог рассказать ее мне и сержанту Ковачу, когда мы четыре часа назад стояли в вестибюле его дома?

Нобл нервно обернулся через плечо на закрытую дверь в другом конце комнаты, как будто ждал, что сюда в любую минуту нагрянет армия репортеров с микрофонами наперевес.

— Поймите, Питеру нелегко говорить о таких вещах, мистер Куинн. Он очень замкнутый человек.

— Я это уже понял, мистер Нобл, — ответил Куинн, доставая из кармана мятный леденец, и, развернув, продолжил: — Проблема в том, что мы расследуем убийство, и требуется предельная откровенность. — Он положил обертку на стол и отправил леденец в рот. — Даже если ваше имя Питер Бондюран и директор ФБР — ваш приятель. По крайней мере, пока это дело веду я.

— Что ж, — произнес Эдвин Нобл, отступая назад с каменным лицом. — Боюсь, что вести его вам осталось недолго.

С этими словами они с Брандтом удалились. Джону они чем-то напомнили капризных детей, которые тотчас бросятся домой, чтобы настучать родителям. Эта парочка пожалуется Бондюрану. Тот, в свою очередь, Брюстеру. Брюстер наверняка позвонит и отчитает его. Или же без лишних проволочек отзовет и отправит расследовать очередную груду трупов в другом месте. Потому что такая у него работенка. За одним случаем следует другой, за ним — третий, и так до бесконечности. Черт возьми, можно подумать, он в этой жизни занимался чем-то другим!

Спецагент провожал взглядом Нобла и Брандта, пока те, преследуемые сворой репортеров, пробирались к выходу.

— В чем дело? — поинтересовался Ковач.

— Пытались учить нас жить, насколько я понял.

— Кейт говорит, что свидетельница ей призналась. В ту ночь наша крошка была в парке, зарабатывая себе на жизнь пару-тройку баксов тем, что занималась любовью с одним лузером.

— У лузера есть имя?

Ковач фыркнул.

— Губерт Хамфри[17]. Это он ей так сказал. Очевидно, какой-то республиканец с дурацким чувством юмора.

— По крайней мере, это сужает поиск, — сухо ответил Куинн.

Телевизионщики уже паковали софиты и камеры. Последние люди выходили из зала. Собрание общественности завершилось, а с ним ушел и адреналин, что заставлял сердце биться чаще и держал нервы на пределе. Кстати, Джон не имел ничего против. Это помогало удержать на расстоянии депрессию и ощущение полной разбитости и усталости. Он предпочитал действовать, ибо какая была тому альтернатива? Вернуться в гостиницу и маяться там в полном одиночестве, а если кто-то и составит ему компанию, то только страх. Страх, что он недорабатывает, что-то упускает; что, несмотря на весь опыт, накопленный им за годы работы, утратил нюх и теперь, спотыкаясь, бродит в темноте, словно слепец.

— Разумеется, она ничего о нем не знает, — продолжал Ковач. — Ни адреса, ни кредитки, ни чека.

— Но хотя бы описать его она может?

— Конечно. У него был примерно четыре дюйма в длину, а когда этот парень кончал, то сопел, как электрическая мясорубка.

— Весьма ценная информация.

— Да, очередной трудоголик-яппи с внедорожником и женой, которая отказывается делать ему минет.

Куинн встрепенулся.

— С чем-чем?

— С женой…

— Нет, я про другое. Какая у него машина?

— Внедоро… — произнес Ковач и, сделав большие глаза, затянулся сигаретой, которую еще даже не зажег. — Черт, как же это я…

Кейт осторожно заводит свою «Тойоту» в тесный, старый гараж в темном переулке позади дома. В зимние месяцы она постоянно мечтает о пристроенном гараже. Но стоит наступить весне, и клумбы на ее заднем дворе расцветают всеми цветами радуги. И она тотчас забывает про необходимость топать по снегу и про опасности, которые могут подстерегать ее в темном переулке в городе, где в последнее время участились преступления на сексуальной почве.

Ветер разметал в стороны сухие листья, что лежали, прибившись к стене соседнего гаража. По спине ее пробежал холодок. Она остановилась и оглянулась назад, всматриваясь в темноту у себя за спиной — так, на всякий случай. Это лишь паранойя, плюс тот факт, что собрание было устроено исключительно с той целью, чтобы закинуть наживку, на которую должен клюнуть убийца.

На нее почему-то нахлынули воспоминания о тех днях, когда она работала в Бюро. Воспоминания о жутких преступлениях, которые обсуждались в разговорах у кофейного автомата. Серийные убийства были частью ее мира, и досужая болтовня о них с коллегами воспринималась как нечто само собой разумеющееся. По крайней мере, в самом начале. А потом умерла Эмили. И смерть тотчас приобрела личное качество, а она сама больше не могла говорить о ней как о чем-то далеком, а ведь это необходимое условие, если вы работаете в полиции. В конце концов она была вынуждена уйти.

Интересно, подумала она, а как с этим справляется Джон?.. Или никак? Сегодня он был бледен. В холодном зимнем свете его лицо казалось каким-то серым, осунувшимся. В былые дни он изматывал себя работой. И если чувства мешали работе, попросту их игнорировал. Возможно, он до сих пор такой, ничуть не изменился. Впрочем, какая ей разница?

Кейт вставила ключ в замок задней двери и, прежде чем его повернуть, на мгновение замерла на месте. По коже пробежали мурашки. Она медленно обернулась, вглядываясь в темноту заднего двора. Неожиданно она вспомнила, что оставила мобильник в машине, которая сейчас стоит по ту сторону заднего двора в старом гараже.

Ладно, бог с ним. В конце концов, при необходимости ей позвонят домой. Если бог действительно существует, клиенты не станут донимать ее сегодня. Она залезет в ванну со стаканом любимого успокоительного средства. Это дело точно ее доконает, но по крайней мере она умрет чистой и приятно расслабленной.

Никаких маньяков за спиной так и не материализовалось. Никто не ждал на кухне с ножом мясника. Лишь только Тор громким мяуканьем выразил возмущение по поводу столь позднего возвращения. Кейт бросила сумочку на стол и включила телевизор, чтобы посмотреть последние новости. Одной рукой она расстегнула пальто, другой — открыла холодильник, чтобы достать коту еды, а себе — бутылку джина.

Главной темой выпуска было собрание в общественном центре. На экране промелькнули знакомые лица: крупным планом Тони Эрскин и ее подопечные. Шеф Грир, поднимающийся на сцену. Джон, с серьезным лицом рассказывающий о роли Бюро в этом расследовании.

Он всегда хорошо смотрелся на телеэкране. Нет, конечно, годы взяли свое, но даже они были не способны испортить его внешность. Морщинки у глаз, седина на висках в некотором роде ему даже шли. Его физическая привлекательность ударила на клеточном уровне, который она была не в состоянии контролировать. В лучшем случае стоит притвориться, что не замечает.

Между тем на экране снова возник ведущий. Он еще раз прошелся по подробностям убийств, и пока он говорил, угол экрана заняли лица Питера Бондюрана и его дочери. За этим последовало объявление о вознаграждении и номер горячей линии, после чего пошел новый сюжет: о том, как бедолаги-полицейские вынуждены греться холодными вечерами, патрулируя улицы, на которых расположены ночные клубы.

Кейт оставила Тора досматривать новости, а сама перешла в столовую. Здесь она включила старинную люстру, которую когда-то спасла от помойки и даже своими руками починила. Мысли ее были заняты Бондюраном, тем, вписывается или нет Джиллиан в психологический профиль жертвы.

— Черт тебя побери, Джон, — выругалась она себе под нос.

«Мы поговорим об этом деле. У меня есть кое-какие соображения. Хотелось бы услышать твое мнение».

— Это не моя работа. Я ушла из Бюро.

«Ты была спецом в своей области».

При желании он может обратиться к любому специалисту. Зачем ему понадобилась она?

Кейт перебросила пальто через спинку стула и села за дубовый стол, который заново покрыла лаком в тот год, когда ушла из Бюро. Тогда она не находила себе места, все еще не оправившись после смерти Эмили, разбитой семьи и разрыва с Куинном. Прежняя жизнь кончилась. Нужно было начинать новую. В полном одиночестве, если не считать призраков прошлого.

Она никому не рассказывала про Куинна, даже самым близким людям: ни сестре, ни родителям. Они даже не догадывались, что ее увольнение из Бюро было окутано легким облачком скандала. Она бы все равно не смогла объяснить свои чувства к Джону, после того как Стивен отдалился от нее на волне собственного горя и гнева. Но даже оборванные нити, которые связывали ее когда-то с Джоном, были так дороги… Она не собиралась рассказывать о них никому из опасений, что ее неправильно поймут. А то, что родители проявят не больше понимания, чем бывшие коллеги, — в этом она ничуть не сомневалась.

У нее был роман. Она изменяла мужу. Она стала преступницей. Это именно то, во что людям хотелось верить, в самое худшее и грязное. И никому никакого дела до того, как одиноко и неуютно ей было, как она нуждалась в поддержке и утешении. Ее отказывались слушать, когда она пыталась объяснить, что дело даже не в физическом влечении, которое она испытывала к Джону Куинну — или он к ней. Люди предпочитали верить в худшее, потому что это не так затрагивало их собственные жизни.

И Кейт оставила секреты при себе — и вину, и сожаление, и сердечную боль, которая стала неотъемлемой их частью. Постепенно — кирпичик за кирпичиком — она построила новую жизнь, на крепком фундаменте, прочную и ровную. Каждый день на работе, с восьми до девяти. Клиенты приходили и уходили. Она помогала — каждому по-своему, — после чего они исчезали из ее жизни. Отношения с ними имели границы, личные и временные.

Стоило подумать об этом, как она тотчас представила Эйнджи — и сделала глоток джина. Ей вспомнились слезы девушки, как, сжавшись в комок, это дитя улицы рыдало, словно малый ребенок, кем, в сущности, она и являлась, хотя упорно отказывалась в этом признаться. Напуганная, сгорающая от стыда. Впрочем, в этом она тоже никогда не признается.

Сама Кейт тогда опустилась на колени у ног Эйнджи и попыталась поддержать физический контакт: то поглаживала ей руку, то колено, когда та согнулась в три погибели, пряча лицо. И все это время ее саму туго затягивала та же самая петля эмоций, череда мыслей — что она никому не мать, что та невидимая связь, которую она пыталась установить с девушкой, по большому счету, лично ей не нужна, а Эйнджи ее недостаточно.

Но самая горькая правда заключалась в том, что, кроме Кейт, у нее никого не было. Мяч был на ее поле, но бросить его некому. Никакой другой адвокат в их отделе ни за какие коврижки не согласился бы иметь дело с Сэйбином. Да и мало кто согласился бы иметь дело с Эйнджи.

История, которую рассказала девушка, была коротка, печальна и банальна. На Лейк-стрит ее снял какой-то мужчина и высадил из машины в парке — вернее, выбросил, как этакую одноразовую секс-игрушку. Он даже не спросил ее имени. Заплатил ей двадцать баксов, хотя стандартная цена такой услуги — тридцать пять. Когда она пожаловалась, сказал, что сейчас вызовет полицию, вытолкал ее из машины и уехал. Бросил одну посередине ночи, как никому не нужного котенка.

У Кейт из головы не шла картина: Эйнджи, расхристанная, пропахшая сексом, стоит, держа в руках мятую двадцатидолларовую бумажку. Одна. Никому не нужная. Брошенная на произвол судьбы. И ее жизнь протянулась перед ней, как сорок миль разбитой дороги. Ей же лет пятнадцать-шестнадцать, не больше. Не намного старше Эмили, если бы та осталась жить.

По щеке Кейт покатились слезы. Она выпила еще джина и попыталась сглотнуть застрявший в горле комок. Сейчас не до слез, да и какой в них толк? Эмили давно нет, и никакая Эйнджи ее не заменит. Да и нужна ли ей замена? Если нахлынет одиночество, то она знает, как с ним бороться. Научилась за эти годы. Задвинь боль и тоску с глаз подальше, возведи вокруг них высокие стены. Не дай бог, чтобы за них кто-то заглянул. В том числе и она сама.

Усталость и алкоголь давали о себе знать. Кейт поднялась и направилась в кабинет проверить сообщения на автоответчике. Кстати, неплохо бы позвонить в «Феникс», еще разок поговорить с Эйнджи на сон грядущий. Укрепить невидимую нить, что возникла между ними сегодня.

Кейт меньше всего хотелось думать о том, что девчонка сейчас сидит в комнате одна, чувствуя себя одинокой и беззащитной и одновременно злясь на собственную откровенность. Не хотелось думать о том, что ей самой, наверное, следовало приложить больше усилий, чтобы эта ниточка стала крепче, проникла глубже.

В прихожей царил полумрак. Сюда через два узких окошка проникал свет фонаря в полуквартале отсюда — мягкий, приглушенный, серебристый. Кейт давно уже собиралась эти окошки убрать. Достаточно их разбить, и можно попасть в дом. Причем она всякий раз вспоминала об этом вечером, перед тем как лечь спать.

В библиотеке — она же рабочий кабинет — горел неяркий свет. В свое время Кейт оставила эту комнату почти такой, какой она запомнилась в детстве, когда отец работал на управленческой должности в компании «Ханивелл». Тесноватая, мужская по духу, с дубовым письменным столом и парой сотен книг на полках, комната пропахла кожаной обивкой и примесью едва уловимого аромата дорогих сигар. Автоответчик мигал красным огоньком, однако звонок раздался еще до того, как она нажала кнопку воспроизведения.

— Кейт Конлан.

— Это Ковач. Слушай меня. Поднимай со стула свою толстую задницу и дуй в «Феникс». Наша свидетельница пропала. Увидимся там.

Тони Эрскин вошла в гостиную в парадном наряде: черные брючки, красный блейзер, белая блузка, яркий шейный платок. Глаза сверкали праведным гневом.

— Скажу честно, мне неприятно, что перед входом в мое заведение стоят полицейские машины. Они не могли хотя бы выключить фары? Это все-таки жилой квартал, сержант, и местные жители отнюдь не в восторге от соседства с нами.

— Приношу извинения за доставленное беспокойство, миссис Эрскин, — сухо ответил Ковач. — Похищение, убийство — это такие вещи, от которых одна головная боль.

Вслед за Тони в гостиную вошла тощая рыжая девица — судя по виду, давно сидящая на крэке. За ней — Грег Эрскин. Этот вполне мог сойти за модель для «Эдди Бауэр»[18]: в рабочих ботинках, джинсах, фланелевой рубашке с открытым воротом, надетой поверх белой футболки. Положив руку на спину рыжей девице, он подтолкнул ее вперед.

— Это Рита Реннер. Рита была здесь с Эйнджи, после того как мы уехали на собрание.

— Ну, вообще-то я не была с ней, — пропищала девица. — Я смотрела телевизор. Видела, как она поднялась наверх. Она долго сидела в ванной. Мне было слышно, как там льется вода. Вообще-то нам запрещено долго принимать душ.

— И во сколько вы заметили, что шум воды прекратился?

— Я не заметила. Потому что уснула на диване. И проснулась, лишь когда уже показывали новости.

— Но пока ты не спала, ты слышала или видела, чтобы в доме был кто-то посторонний? Кроме Эйнджи?

— Нет, никого.

— Дверь не открывалась и не закрывалась? Никаких шагов? Никаких подозрительных звуков?

Рита Реннер покачала головой и уставилась в пол.

— Она уже сказала вам, что ничего не видела и не слышала, — раздраженно бросила Тони Эрскин.

Ковач проигнорировал ее.

— А почему ты не поехала на собрание вместе с остальными?

Тони Эрскин изменилась в лице.

— Сержант, вы в чем-то подозреваете Риту?

— Нет, я просто интересуюсь.

Реннер испуганно стреляла глазами то на Тони, то на ее супруга, как будто надеялась узреть некий невидимый знак, разрешающий ей говорить.

— Я не люблю, когда много народа, — сказала она, как будто извинялась. — И вообще, мне было бы тяжело. Из-за Фон.

— Рита и Фон Пирс — или как вы ее называете, жертва номер два — были подругами, — пояснила Тони, обнимая девушку за костлявые плечи. — Правда, никому до этого нет дела, в том числе и полиции.

Ковач не стал спорить.

— Приношу извинения. Это наше упущение. Завтра к вам придет детектив, и Рита сможет дать показания. Но на сегодня для нас главное — Эйнджи Ди Марко. Мы обязаны ее найти.

— Сомневаюсь, что убийца мог проникнуть сюда. А вы как думаете? — В голосе Тони неожиданно послышалась тревога.

— Не смеши меня! — рявкнул на жену Грег, хотя и попытался прикрыть резкость улыбкой. — Скажи, кто может сюда проникнуть?

Было видно, что Тони готова разорвать его на части.

— У меня и в мыслях нет кого-нибудь насмешить. А проникнуть сюда мог любой. Я тебя вот уже несколько месяцев прошу заменить замки и опечатать дверь в подвал.

Эрскин не стал вступать в пререкания, лишь слегка покраснел.

— Подвал заперт изнутри.

— Пойди проверь, — сказал Ковач, поворачиваясь к Элвуду.

— Я вам покажу, — предложил Грег Эрскин и направился к двери, лишь бы поскорее уйти от жены.

Но Кейт остановила его вопросом.

— Грег, скажите, Эйнджи ничего не говорила, когда вы уходили на собрание?

Эрскин нервно хохотнул. Что за дурацкая привычка, подумала Кейт. Из той же оперы, что и улыбочка Роба Маршалла.

— Эйнджи вообще со мной не разговаривала. Сторонилась, как чумы.

— Во сколько вы уехали на собрание? — спросил Ковач.

Брови Эрскина поползли вверх.

— Меня в чем-то подозревают? — спросил он, изобразив легкое удивление.

Тони одарила Ковача взглядом кобры.

— Нас наказывают, Грег. Или ты этого не понимаешь? Полиция не любит, когда ей показывают ее недоработки.

Ковач смерил ее взглядом типичного копа:

— Я всего лишь пытаюсь выстроить последовательность событий, мэм, вот и все.

— Я уехал вскоре после Тони, — ответил Грег. — А на собрание приехал — дорогая, ты помнишь, во сколько? Примерно в половине девятого или без пятнадцати девять.

— Да, примерно во столько, — обиженно подтвердила супруга. — Потому что ты опоздал.

— Я занимался печкой, — Эрскин сделал каменное лицо и повернулся к Элвуду: — Пойдемте, я покажу вам вход в подвал.

— Мы можем идти, сержант? — спросила Тони Эрскин. — На мой взгляд, вечер несколько затянулся.

— Вы еще будете мне рассказывать! — буркнул Ковач и махнул рукой, мол, идите.

Кейт вышла вслед за ними из комнаты, однако тотчас свернула к входной двери, оставив Тони Эрскин произносить обвинительную речь перед стайкой своих подопечных.

«Наши жизни тоже что-то значат». Этот лозунг красовался над входом в центр «Феникс». Клеенка, на которой он был написан, трещала и громко хлопала под каждым порывом ветра.

— Пойдет снег, — сказала Кейт, засунув руки в карманы пальто и втянув голову в плечи, поежилась. Не из-за плохой погоды, а того холода, что царил внутри. Она отошла к дальнему концу крыльца, подальше от желтой мигающей лампочки, которую не поменяли с самого лета, подальше от входной двери.

Если Тони Эрскин не нравятся два полицейских автомобиля, стоящих у тротуара, то что она скажет, когда сюда нагрянет разыскная бригада в полном составе? Эти наверняка припаркуют фургон прямо посреди лужайки. Полицейские уже начали обход соседних домов — стучали в двери, выспрашивали, не видел ли кто подозрительной машины или мужчины, который бы что-то тащил, или мужчину вместе с юной девушкой — что угодно, что дало бы им хоть какую-то зацепку. Несмотря на поздний час, в соседних домах еще не легли спать. В окнах горел свет, и время от времени то в одном, то в другом окне можно было заметить фигуру: какой-нибудь любопытный отдергивал штору, чтобы выглянуть на улицу.

— Кейт, мы не знаем, что произошло! — произнес Куинн.

— Думаю, вряд ли можно утверждать, что Эйнджи порезалась, брея ноги, — парировала Конлан.

Перед ее мысленным взором вновь возникла кровь, и Кейт передернуло. Кровь на полу. Кровь на кафельной плитке, окровавленные полотенца. При мысли об этом ее охватила омерзительная слабость, и она всеми силами пыталась ее побороть.

«Ты должна быть смелой, Кейт. Положи свои страхи в коробку. Коробку задвинь подальше, с глаз долой. Смотри случайно не надорви ее стенки».

— Лично мне представляется следующее, — сказала адвокат, сглатывая застрявший в горле комок. — Он прокрался в дом сквозь черный ход. Схватил ее, когда она была наверху. Судя по кровавым следам в ванне, была борьба. Причем следы принадлежат Эйнджи. Может, он ее убил, а может, лишь начал свое дело. Но скорее первое. Он выпустил ей в ванне кровь — в противном случае крови было бы больше и она была бы везде. Он хочет, чтобы все подумали, что она ушла сама, и потому пытается вытереть следы крови, но торопится и потому не успевает убрать все. Однако даже такой плохо наведенный порядок дал бы ему выигрыш во времени, если бы мы не нагрянули сюда.

— Но как он узнал, что она здесь?

— Не знаю. Ей казалось, что он следит за ней. Может, так оно и было.

— А как это соотносится с тем, что никто ничего не видел и не слышал?

— Он уже смог схватить, замучить и убить трех женщин. И никто ничего не видел и не слышал. Рита Реннер клевала носом в гостиной на первом этаже. Телевизор был включен. К тому же это большое здание.

Джон покачал головой:

— Нет, здесь что-то не так.

— Но почему? Лишь потому, что, по-твоему, он был на собрании?

Агент прислонился к перилам и нахохлился.

— Он вполне мог быть на собрании. Это всего лишь в нескольких кварталах отсюда. Собрание закончилось примерно за полчаса до того, как мы с Ковачем приехали сюда. Но остается вопрос: зачем ему напрасно рисковать? Ведь девушка, по сути дела, не рассказала полиции ничего стоящего. Не назвала имени, не смогла толком составить фоторобот, не нашла похожего портрета в фотоархиве. По большому счету, ему незачем было идти на риск.

— Может, ему хотелось продемонстрировать нам, на что он способен? Мол, знайте меня!.. Предполагалось, что собрание заставит его вылезти из норы. И вот вам. Он проникает в дом, хватает единственную свидетельницу своих злодеяний. Такой убийца, как он, лишь словит от этого кайф. Ты сам это знаешь.

Куинн обернулся, глядя, как парни из криминалистической лаборатории вносят в дом пылесос.

— Кстати, а почему ты сегодня приехал сюда? — спросила Кейт. — Лично мне Ковач даже не обмолвился об этом.

— Когда ты рассказала ему про Эйнджи и чем она занималась в парке, то упомянула, что этот тип был на внедорожнике. По-моему, велика вероятность того, что наш Коптильщик перевозит тела в парк в кузове небольшого грузовика. В чем-то таком, что внешне можно принять за служебный транспорт парка. Это вполне может быть внедорожник или пикап.

Кейт передернуло.

— Господи, Джон, ты хочешь сказать, что он был ее клиентом?

— Думаю, это очень правдоподобно. Он ненавидит женщин, особенно тех, что неразборчивы в связях с мужчинами. У него в кузове грузовика уже лежит одно мертвое тело. Он снимает еще одну и везет с собой в парк, чтобы там трахнуть. Это его возбуждает. Позволяет еще раз пережить те приятные ощущения, которые он испытывал в момент убийства. А также ощутить себя хозяином положения — ведь эта другая женщина целиком и полностью в его власти. Осознание, что он может сделать с ней то, что уже сделал с той, которая лежит в кузове, а может и не сделать, дает ему ощущение власти. Как над ней, так и над своим желанием убивать.

— И решение не убивать еще больше эту власть подкрепляет. Потому что сейчас все сосредоточено на ритуале сожжения мертвого тела, на завершении цикла, — закончила его мысль Кейт.

— Теоретически — да. Звучит убедительно.

— Эйнджи сказала, что этот тип вытолкнул ее из машины и уехал. После того как он ее высадил, он на полной скорости погнал машину на стоянку, иначе она вряд ли застала бы его за сожжением трупа.

Куинн пожал плечами:

— Это все пока что наши теории.

Теории, высказанные человеком, который знал о сексуальных маньяках больше, чем кто-либо еще в этой стране. Кейт посмотрела в темноту, глядя, как белое облачко ее дыхания растворяется в воздухе.

— Но если это тот самый тип, то почему она не сказала мне? Почему не составила портрет? Ведь своего клиента она видела близко — можно сказать, лицом к лицу.

— На этот вопрос может ответить только она.

— Теперь не может, — негромко сказала Кейт. — Каких трудов мне стоило добиться показаний! С самого начала Эйнджи упорно уходила от ответов, отпиралась, грубила, но когда рассказывала про клиента, у меня было такое чувство, что ей стыдно. Она постоянно твердила, что ей самой это было неприятно, что зря она это делала. А потом расплакалась.

Тем временем ее собственные эмоции грозили перелиться через край, как это было днем с Эйнджи.

— Ты ей явно симпатизируешь, — заявил Куинн.

Кейт фыркнула.

— Чему тут симпатизировать? Она завравшаяся сквернословящая злюка, воровка и проститутка.

— Но ты ей нужна, — добавил Куинн.

— Да, но что из этого получилось?

— Ты здесь ни при чем.

— Зря я с ней не осталась.

— Откуда тебе было знать, что все так получится?

— Она поставила себя в уязвимое положение, — возразила Кейт. — И мне следовало остаться с ней хотя бы для того, чтобы вытянуть из нее чуть больше. Но я не осталась, потому что…

Она не договорила. Не желала признаваться. Тем более здесь, перед Куинном. Он слишком хорошо ее знал, по крайней мере, раньше. Каждую болевую точку в душе.

Когда умерла Эмили, когда она не находила себе места от горя и ей хотелось выть на луну, он держал ее в объятиях столько раз, что она потеряла счет. Утешал, дарил моральную поддержку и тепло своих рук… Нет, сейчас она ему этого не позволит. К тому же вдруг ему это не нужно? Ей же лучше об этом не знать.

— Кейт, пойми, она не Эмили.

Ей как будто дали под дых. Она шумно втянула в себя воздух и повернулась, готовая испепелить его взглядом.

— Я сама это знаю. Моя дочь давно умерла.

— А ты по-прежнему коришь себя. Даже спустя многие годы.

— Насколько мне известно, у вины нет официального срока давности.

— Кейт, твоей вины в этом нет. Ни тогда, ни сейчас.

— Но Эмили была моя дочь. Я несла за нее ответственность. А Эйнджи — мой клиент. И за нее тоже я несу ответственность, — упиралась Кейт.

— И скольких своих клиентов ты приводила к себе домой? — спросил Куинн и шагнул ближе.

— Ни одного. Но…

— Со сколькими ты проводила все двадцать четыре часа в сутки?

— Ни с кем…

— Тогда почему ты считаешь, что на этот раз должна поступить иначе?

— Потому что она нуждалась во мне, а меня рядом не было.

— Всякий раз, когда тебе хочется наказать себя, у тебя находятся причины! — бросил Куинн, чувствуя, как просыпается гнев. Он прекрасно помнил, каких трудов ему стоило убедить Кейт, что она не виновата в смерти дочери. Он прекрасно помнил, как ему хотелось изо всех сил встряхнуть ее, а потом прижать к себе. Вот и сейчас он сделал бы то же самое…

Она стояла злая, ощетинившаяся. И такая прекрасная. Такая ранимая. Боже, как ему хотелось защитить ее от боли, которую она причиняла себе. Но ведь не позволит, будет сопротивляться, кусаться и царапаться — не в прямом смысле, но все же…

— Я беру на себя ответственность, даже если тебе неведомо, что это такое, — с горечью ответила Кейт. Теперь они стояли лицом к лицу. — Великий и могучий Куинн! Ты пытаешься исцелить современное общество от раковой опухоли преступности. Собственными руками искоренить зло. Взвалил на плечи бремя ответственности, как будто ты единственный, кто способен на такие подвиги. И после этого тебе еще хватает дерзости критиковать меня? Боже мой, что ты о себе возомнил!

Кейт покачала головой и шагнула мимо него к парадному крыльцу.

— Ты куда? — Куинн протянул руку.

Она отступила в сторону, одарив его таким холодным взглядом, от которого вся вода в радиусе десятка метров запросто могла превратиться в лед.

— Я не могу сидеть здесь всю ночь и кусать локти. Нужно что-то делать! Существует, пусть даже микроскопическая, вероятность того, что Эйнджи ушла отсюда сама, и я, по крайней мере, могу отправиться на ее поиски.

Засунув руки в карманы в поисках ключей, Кейт сбежала вниз по ступенькам и направилась к своему внедорожнику. Куинн посмотрел на двери реабилитационного центра. Здесь от него никакого толка. Тем более что Кейт уходит. Джон почувствовал, как его охватила паника. Господи, что за глупости! Можно подумать, он ей нужен… Да она уверена, что без него ей в сто раз лучше. Будь он хоть капельку сильнее, то поставил бы на этом точку.

Увы, Джон не ощущал в себе силы. Да и пробудет он здесь всего несколько дней, в лучшем случае неделю. Так что ничего страшного, если он проведет с ней время. Просто чтобы побыть рядом. Чтобы старые воспоминания смешались с новыми и было бы что вспомнить, когда станет совсем тошно.

— Кейт! — крикнул он и бросился вдогонку. — Стой, я с тобой!

— Разве я тебя приглашала? — холодно бросила она в ответ.

— Две пары глаз лучше, чем одна, — ответил он.

Кейт велела себе ответить отказом. К чему бередить старые раны? Это она прекрасно умеет делать и без него. Но затем вспомнила, как он обнял ее там, наверху, готовый заслонить от ужаса, который, как им тогда казалось, ждал их за шторкой душа, готовый, если понадобится, подставить плечо, чтобы ей было на что опереться. А главное, с какой легкостью она это позволила! Зато сейчас она скажет ему свое твердое: «Нет!»

Куинн не спускал с нее глаз — темных, настойчивых. Лицо серьезно, но уже в следующее мгновение на губах заиграла улыбка, такая теплая, симпатичная. Кейт почувствовала, что у нее защемило в груди. В том же самом месте, что и много лет назад.

— Обещаю, что буду вести себя хорошо. И даже позволю тебе сесть за руль, — сказал он.

Кейт вздохнула и, щелкнув кнопкой дистанционного управления, направилась к внедорожнику.

— Ладно, так уж и быть, поверю.

— Опрос соседей что-нибудь дал? — поинтересовался Ковач, закуривая сигарету.

Типпен нахохлил костлявые плечи.

— Многие не в восторге от того, что к ним в двери в середине ночи ломится полиция.

Они, втянув головы в плечи, стояли на крыльце главного входа в «Феникс» под мигающей желтой лампочкой. Полицейский фургон все еще стоял во дворе, обтянутом лентой, чтобы преградить доступ репортерам.

Те, надо сказать, уже слетелись, словно стая стервятников, причем как будто по сигналу. Ковач прищурился, глядя сквозь завесу табачного дыма и снежных хлопьев, как Тони Эрскин в свете портативных софитов дает интервью какому-то шакалу пера.

— И откуда только их столько сюда собралось? Готов поспорить, что сейчас начнутся звонки во всякие там благотворительные конторы, — буркнул он.

— Всегда найдутся желающие сделать себе паблисити на чужом несчастье, — ответил Элвуд, натягивая пониже старую шляпу. — Это же Америка. Стоит засветиться в прессе, как можешь подставлять карманы, чтобы туда рекой потекли пожертвования.

— Она даже намекает, что происходящее имеет отношение к нашей свидетельнице, — недовольно проворчал Ковач. — Того гляди, сейчас и меня возьмут в оборот. Осталось только нагнуться и подставить задницу.

— Нет, ты с ней поласковей, Сэм, — посоветовала Лиска, слегка притопывая, чтобы согреться. — Могу предложить коробочку вазелина.

— Фу, ну ты скажешь, — на лице Ковача читалось искреннее отвращение. Он вновь повернулся к Элвуду: — А что там в подвале? Что за история с дверью?

— Заперта изнутри. На полу — что-то вроде следов крови. Немного. Грег Эрскин утверждает, что это он порезался пару дней назад, когда чинил печь.

Ковач издал негромкое рычание и вновь посмотрел на Лиску.

— А как насчет твоего Ванлиса?

— Как сквозь землю провалился. Хотела сесть ему на хвост после собрания, но пока выбиралась из толкучки, пока выезжала на дорогу, он успел улизнуть.

— Он что, сегодня не на дежурстве? Тогда почему явился на собрание в форме?

— Готова спорить, что он в ней спит, — ответила Лиска. — Всегда готов грудью прикрыть честных граждан от всякой шушеры. У него дешевая квартирка в Линдейле, но его там нет. Я поговорила с его почти уже бывшей женой. Она сказала, что Ванлис сегодня ночью сторожит чей-то дом. Но она не знает чей, и ей на это глубоко наплевать.

— Ну, если он так рвется работать в полиции, то для начала мог бы и развестись, — буркнул Типпен.

— А она тебе, случаем, не намекнула, что за ним водятся какие-нибудь подозрительные привычки? — поинтересовался Ковач.

— Ой, тебе это точно понравится! — радостно воскликнула Лиска. — Я спросила ее, как так получилось, что полтора года назад его застукали на чужой территории. Куинн оказался прав. Старина Гил положил глаз на одну бабенку, с которой работала его жена. Он прокрался к окну, чтобы посмотреть на нее, когда та будет в одних трусах.

— И после этого он все еще работает охранником? — удивился Ковач.

— Ванлис не стал качать права, он как бы раскаялся, и никто не обратил на это внимания. По его словам, это приняли за недоразумение.

— Ну конечно, — усмехнулся Типпен. — С моей стороны это такая большая ошибка, ваша честь. Я просто проезжал мимо по своим делам, когда вдруг мне неожиданно захотелось подрочить, и я не смог ничего с собой поделать.

— А мне он нравится, Сэм, — сказала Лиска. — Жена смотрит на него как на последнее дерьмо. Она намекнула, что они уже давно не трахались. Даже когда жили вместе. И если это так, то он очень даже хорошо вписывается в профиль Куинна. Многие сексуальные преступники — никудышные сексуальные партнеры.

— Это говорит голос опыта? — съязвил Типпен.

— Не знаю, с тобой я не спала.

— Да пошла ты…

— А разве я что-то предлагала?

— Я поставлю машину рядом с его квартирой, — заявил Ковач. — Мне он нужен, причем срочно. Выясните, где он сейчас! Кто-то ведь это наверняка должен знать. Позвоните его начальнику. Сегодня же. Узнайте имена знакомых. Позвоните им.

— Я помогу.

— Достаньте всех, кто его знает, — продолжал Ковач. — Они ему наверняка перезвонят, чтобы сказать, что он в розыске. Кстати, известно, какую машину он водит?

— Бордовый минивэн.

Ковачу как будто дали под дых.

— Бармен на Лейк-стрит утверждает, будто видел, как в воскресенье поздно вечером наша свидетельница укатила с каким-то типом не то на темном внедорожнике, не то на пикапе. Это наверняка тот самый ее клиент, которого она обслужила в парке до того, как наткнулась на жертву номер три.

— А она назвала ему свое имя? — поинтересовался Адлер.

— Нет.

— Ванлис мог откуда-нибудь узнать, что она временно живет здесь? — спросила Мосс.

Лиска отрицательно покачала головой.

— Если только проследил, когда она возвращалась с покупками. А так вряд ли.

— Тогда откуда всем вдруг известно, что свидетельницу поселили именно сюда? — высказал свое недоумение Адлер.

— Мы, Сэйбин, отдел по работе с потерпевшими и свидетелями, вот эта дамочка, — он ткнул большим пальцем в сторону Тони Эрскин, — и ее супруг. Еще мэр, Бондюран и его адвокат…

— И болтливая сорока на ветке, — закончил Элвуд.

— Плюс у одной из жертв здесь до сих пор живет подруга, — добавила Мосс.

— И когда ее нашли тогда поджаренной, мы допросили всех, кто здесь жил, проверили всю их подноготную, алиби, знакомых и все, что еще можно проверить, — произнес Ковач. — Помню, что тело тогда нашли в пятницу. А прожила она здесь где-то около полугода. Я тогда приехал в воскресенье, чтобы проверить, может, думаю, еще что выяснится. И что же? Эрскины на выходные укатили из города, поэтому поговорить мне с ними никак нельзя. А в понедельник утром, ровно в восемь, Тони звонит моему начальнику, чтобы тот мне как следует всыпал, потому что я, видите ли, ей так и не позвонил.

— И теперь нас ждет старая песня, только в исполнении новой капеллы шлюх, — простонал Типпен. — Можно подумать, нам больше нечем заняться. Одной писанины по горло!

— Именно поэтому тебе платят гроши и смотрят как на последнее дерьмо, — пошутил Ковач.

— Только давай не будем переходить на личности.

— Уговорил. Никто не желает прокатиться до Лейк-стрит? — спросил Ковач. — Вдруг найдется кто-нибудь, кто видел, как в воскресенье Ди Марко садилась в машину? Если кто нароет номер тачки, честное слово, расцелую в губы.

— Тоже мне, нашел чем соблазнить, — буркнул Адлер.

— Пусть съездит Типпен, — предложила Лиска. — Глядишь, подцепит себе подружку.

— Нет, лучше нашего Очаровашку, — возразил тот. — Шлюхи сами ему заплатят.

— Тогда вы оба, — подвел итог Ковач, указывая на Типпена и Юрека. — Вы просто идеальная парочка.

— Это точно, — съязвила Лиска. — Красавчик и Мальчик-с-пальчик.

Типпен плотно обмотал шарф вокруг шеи.

— Смотри, ты у меня договоришься, Лиска.

— Мне достаточно держаться от тебя на расстоянии трех дюймов.

— Эй, хватит! Быстрее за дело! — приказал Ковач. — Нечего терять время, потому что пахнет жареным. Нет, я это серьезно. Нужно поймать этого гада, прежде чем он устроит очередное барбекю.

В доме было темно. Впрочем, как темно и на всей улице. В районе озера Островов привыкли ложиться спать вовремя, как приличные люди. А там, где жил Ковач, всегда светилось хотя бы одно окно — кто-то поздно возвращался с работы, кто-то рано уходил, кто-то смотрел телевизор.

Ковач припарковал машину на углу принадлежащего Бондюрану участка и пешком обошел его владения по свежевыпавшему снегу. Тяжелый и влажный, тот налипал на брюки, постепенно набивался в ботинки, но Сэм не обращал внимания. Его интересовал только огромный особняк, который в темноте казался даже больше, чем при дневном свете. Над задним входом светились огоньки сигнализации. Но в самом доме света не было.

Если Питер Бондюран сейчас не сидит, уставившись в телевизор, значит, он в глубине дома, в комнате, где нет окон.

Да, ничего себе домина! Он как будто перенесся сюда из средневековой Англии. В таком где-нибудь в подвале непременно должна быть пыточная. И, похоже, она здесь есть.

Господи, неужели ему сегодня повезло? И он расскажет всему миру, что миллиардер Питер «Большая Шишка» Бондюран на самом деле маньяк, серийный убийца? Мэр прикажет перерезать ему глотку и выставит напоказ его тело у входа в новую тюрьму. Начальство требовало найти убийцу — желательно пучеглазого, слюнявого, отсидевшего срок психа откуда-нибудь из Висконсина…

Ковач вернулся к машине, потопался, чтобы стряхнуть снег, сел за руль, повернул ключ зажигания и включил на полную мощность анемичный обогреватель. Ноги — от ступней до икр — окончательно окоченели, и теперь холод подбирался все выше и выше, словно столбик ртутного термометра.

Из-под груды всякой всячины на соседнем сиденье он вытащил мобильник и набрал номер домашнего телефона Бондюрана. Куинн позвонил ему, чтобы сказать, будто Кейт заметила Бондюрана среди присутствующих: миллиардер якобы закосил под простого парня с улицы. Нет, этот тип не внушает доверия. Прошлой ночью он водил их за нос с Джиллиан, а сегодня — одному богу известно с чем.

Зазвонил телефон.

Ковача жутко раздражало, что с Бондюраном носятся как с писаной торбой: ему передают информацию, от него не требуют, чтобы он приехал в управление для дачи показаний… А чем он, собственно, лучше других? Ведь, по идее, его должны как следует потрясти.

На пятом звонке включился автоответчик и монотонным голосом попросил оставить сообщение. Ковач оставил свое имя и номер телефона и попросил перезвонить. Затем врубил передачу, подкатил к воротам и нажал кнопку переговорного устройства. Молчок. Посидев минут пять, он вновь нажал на кнопку, затем еще раз и еще, прекрасно зная, как привлечь к себе внимание, измором взяв того, кто внутри. Но, как говорится, ни ответа, ни привета.

Мимо проехала машина частной охранной компании и, заметив его, остановилась. Из машины вышел человек с фигурой штангиста в щегольской форме и попросил предъявить удостоверение личности. Затем он снова остался один, глядя на дом Питера Бондюрана, размышляя о том, какие секреты хранятся за его стенами.

Некоторые люди не снимают трубку, когда им звонят после полуночи. Но только не родители пропавших детей. Или, может, Питер Бондюран никогда сам не отвечал на звонки переговорного устройства, тем более в такое время? Может, он лежит, сжавшись в комок в постели и натянув на голову одеяло, и трясется от страха при мысли о том, как бы в дом не ворвались толпы бедняков, чтобы предать его разграблению? Впрочем, машину с охранниками он вряд ли вызывал. Это рутинный объезд и ничего больше, как сказал ему охранник-тяжеловес.

Ковач посмотрел на дом, и семнадцать лет работы в полиции подсказали ему, что тот пуст. Питера Бондюрана в доме нет — и это в ту ночь, когда пропала их свидетельница. Миллиардер, который требовал ответов, а сам упорно отказывался отвечать что-либо на любые вопросы. Отец, который в ту ночь, когда исчезла дочь, поругался с ней, а потом бессовестно лгал. Питер Бондюран, которому хватит связей и власти, чтобы раздавить карьеру честного полицейского, словно жестянку из-под пива.

Наверное, я дурак, потому что сижу тут, подумал Ковач. Все-таки подозреваемый номер один — Ванлис. Во-первых, он вписывается в профиль Куинна, во-вторых, уже привлекался к ответственности. Был знаком с Джиллиан. Имел ключ от дома. И водил минивэн.

И все же что-то в Бондюране внушало ему подозрения. Ковач чувствовал это едва ли не кожей, и будь что будет, но он это выяснит!

Ковач вздохнул, сменил одну неудобную позу на другую и зажег сигарету. В любом случае сдалась мне эта пенсия! Уж как-нибудь обойдусь и без нее.

Кейт выбежала из задней двери дома, даже толком не застегнув пальто. Она успела надеть на ноги «снегоходы», но даже от толстых, тяжелых подошв было мало толку на обледеневших ступеньках крыльца. Она поскользнулась и, издав пронзительный вопль, съехала на пятой точке в заваленный по колено мокрым снегом двор. Однако, не позволив себе даже отдышаться, тотчас снова вскочила и двинулась дальше.

Ковач позвонил ей по дороге к общественному центру. Поджог машины на стоянке. Внутри автомобиля якобы кто-то был.

Эйнджи…

На данный момент никто ничего не знал, однако мысль о том, что это может быть она, жгла мозг, пока Кейт, на ходу нащупывая в кармане связку ключей, торопилась к гаражу.

Куинн уже высказал ей все, что думает по поводу ее гаража. Неудачное место. Темный, плохо освещенный закоулок. Здесь можно ожидать чего угодно. И главное, он был прав по всем трем пунктам. Впрочем, у нее нет времени предаваться размышлениям по этому поводу. Любому, кто задумал ограбить ее или изнасиловать, придется подождать.

Не дай бог, если вдруг по дороге ее остановят, подумала она, включая свет. По большому счету, ей вообще не следовало садиться за руль, но ждать, когда кто-то ее подвезет, времени нет. Да и кого нелегкая носит по улицам в такой поздний час? А от ее дома до общественного центра езды не более пяти минут.

Она уже почти подобралась к своему внедорожнику, когда до нее дошло, что свет в гараже так и не зажегся.

Она тотчас замерла на месте — всего на какую-то долю секунды, но в это мгновение все чувства обострились, сердце испуганно встрепенулось. Щелчок кнопкой дистанционного управления, и в салоне машины зажегся свет. «Только не стой на месте, — сказала себе Кейт, — иди дальше». Потому что, если двигаться, шансы остановить ее у кого бы то ни было минимальные. Смехотворная мысль, но Кейт уцепилась за нее, как за спасительную соломинку.

Ну вот, дошла. Рывком открыла дверцу машины и тяжело опустилась на сиденье. Затем быстрой последовательностью движений замкнула двери, завела мотор и нажала на газ. Ее внедорожник качнуло назад, в снег и слегка занесло влево. Внешнее зеркало заднего обзора лишь чудом осталось цело. Задний бампер поцеловал соседский забор, но уже в следующий миг ее железный конь, оглушительно ревя мотором, рванул вперед. Машина вылетела на проезжую часть. Кейт крутанула руль — наверное, слишком резко, потому что ее тотчас занесло на скользкой дороге. На ее счастье, она пронеслась в считаных миллиметрах от капота припаркованного на дороге черного «Лексуса».

Поспешишь — людей насмешишь, напомнила она себе, пытаясь подавить отчаяние и тревогу и не давить с такой силой на педаль газа. Кто бы там ни находился в горящей машине, он или она никуда не денется. И все же ощущение того, что ей нельзя терять ни секунды, заставляло кипеть кровь, жгло огнем изнутри. И если у нее был всего один шанс прогнать страх, — а значит, и чувство собственной вины, — она обязана им воспользоваться.

Улица перед общественным центром была забита полицейскими и пожарными машинами, каретами «Скорой помощи» — красные, синие, белые огни вращались, словно обезумевшие карусели на праздничной ярмарке. Вперемежку с ними стояли вездесущие автобусы телевизионщиков, из которых на тротуар, как крупа из дырявого пакета, сыпались репортеры, операторы и их техника. Уже начался опрос жильцов соседних домов. Сонных людей вытаскивали из постелей и задавали вопросы. В небе кружил дежурный вертолет, поливая слепящим светом прожекторов лужайки и окна домов. В какой-то момент блуждающий луч высветил двух кинологов со служебными собаками.

Если Коптильщик приехал сюда на машине, планируя ее сжечь, значит, домой он ушел пешком. Из чего следует, что он вполне может жить где-то поблизости. То есть в пяти минутах езды от ее дома. Правда, ей меньше всего сейчас хотелось думать на эту тему.

Она проскользнула на своем внедорожнике позади полицейского фургона и, найдя свободный пятачок, поставила машину впритирку к тротуару. Несмотря на поздний час, кто-то из соседей вышел на улицу, чтобы лично взглянуть, что происходит. В результате по периметру оцепления образовалось плотное людское кольцо. Кстати, в него вполне мог затесаться и убийца. Можно сказать, вернулся, чтобы подзарядить батареи, полюбоваться на хаос, который он устроил собственными руками. Впрочем, так это или нет, не узнать, тем более что на данный момент ей куда важнее другие. Кейт нырнула в толпу и, работая локтями и плечами, двинулась вперед.

Взгляд был прикован к спасателям и пожарным, что работали внутри полицейского оцепления, стоявшего на некотором расстоянии от сгоревшей машины. Медики суетились возле жертвы, общаясь между собой на только им понятном пулеметно-телеграфном языке.

Кейт попыталась прошмыгнуть внутрь, но полицейский из оцепления поймал ее за рукав и остановил.

— Извините, мэм, только по служебным удостоверениям.

— Я из службы поддержки потерпевших. У меня есть удостоверение.

— Этот в ваших услугах не нуждается. Поджарился до хрустящей корочки.

— Мужчина?

Полицейский пожал плечами.

— Кто его знает. Не поймешь.

Желудок у Кейт тотчас скрутило в тугой узел. Господи, только не Эйнджи!

— А где Ковач?

— Он занят, мэм. И будьте добры, отойдите в сторону.

— Только не надо мною командовать, — огрызнулась Кейт. — У меня есть все основания находиться внутри ограждения.

— Я могу это подтвердить, — произнес выросший словно из-под земли Куинн, демонстрируя служебное удостоверение. — Лучше отпустите ее, если вам дорога рука.

Полицейский недовольно глянул на ордер и на удостоверение фэбээровца, однако спорить не стал. Кейт бросилась к спасателям, но Куинн в четыре шага догнал ее и, схватив сзади, крепко прижал к себе. Она отчаянно пыталась выскользнуть из его хватки.

— Отпусти!

— Давай лучше выясним, что известно Ковачу. Если это наш Коптильщик, то рядом с жертвой должно быть удостоверение личности.

— Нет, я хочу увидеть сама!

— Кейт, это зрелище не для слабонервных.

— Знаю. Как будто раньше не видела. Господи, да я насмотрелась такого!..

Это точно. Она провела годы, рассматривая фотографии, от которых волосы вставали дыбом, а по коже ползали мурашки. И потому прекрасно знала, какие мерзости способно причинить одно человеческое существо другому. И все же те ужасы не шли ни в какое сравнение с убийственной реальностью места преступления. Любое фото бессильно передать звуки, витающее в воздухе электричество, привкус смерти.

От запаха сожженной плоти некуда скрыться. Он обрушился на Кейт словно дубинка, даже сделалось больно. Желудок, который и до этого неприятно напоминал клубком страха и выпитым джином, как будто подобрался к самому горлу. Кейт едва удержалась, чтобы ее не вырвало. Колени сделались ватными. Господи, и как она вообще еще держится на ногах? Но потом до нее дошло, что это Куинн, крепко схватив под мышки, не дает ей упасть. Кейт бессильно привалилась к нему, мысленно пообещав позднее отчитать себя за проявленную слабость.

Из нескольких сотен жертв, с которыми ей выпало сталкиваться за годы работы, лично никто ей не был знаком.

Отвратительно обугленное и наполовину расплавленное тело лежало на боку, конечности согнуты в суставах и застыли в сидячем положении. По всей видимости, температура пламени была поистине адской. Волосы сгорели начисто, нос и губы тоже. Казалось, будто череп оскалился в страшной усмешке. Тонкий слой плоти на груди обгорел и отвалился, и обнаженная белая кость грудины торчала наружу. Пол обгоревшего тела с первого взгляда определить было невозможно. Лишь обрывки ткани, налипшие на спину, давали основания полагать, что это женщина: клочок розового свитера и лоскут юбки.

Коренастый спасатель с вымазанным в саже лицом поднял глаза на Кейт и покачал головой:

— Это клиентка морга. Умерла еще до того, как мы приехали сюда.

Кейт испугалась, что она вот-вот грохнется в обморок. И хотя перед глазами все плыло, а голова шла кругом, она тем не менее пыталась думать о том, что нужно сделать, чтобы определить, Эйнджи это или нет. Мысли роились в голове, путались, сплетались в клубок.

Карточка стоматолога вряд ли поможет. Ведь до сих пор неизвестно, кто такая эта Эйнджи Ди Марко и откуда она взялась. Не было никаких родителей, которые могли бы предоставить карточку стоматолога или медицинскую карту, в которой, например, были бы указаны старые переломы. Они, в свою очередь, обнаружились бы при рентгенологическом исследовании. Никаких личных вещей не было.

А серьги? У Эйнджи в ушах были серьги!

Увы, уши трупа обгорели практически полностью.

Кольца! Пальцы у Эйнджи были сплошь в кольцах!

Руки трупа были черны и скрючены, словно обезьяньи лапы. Пальцев на них не было видно.

Кейт передернуло, хотя холод тут был ни при чем. Куинн медленно, шаг за шагом, оттаскивал ее дальше от жуткого зрелища.

— Я не знаю, — пробормотала она. Взгляд по-прежнему был прикован к обгоревшему телу. Сухожилия сократились, и мыски ступней трупа были натянуты, как у балерины. — Я не знаю.

Ее била такая дрожь, что Куинн ощущал, как она трясется, даже через толстое шерстяное пальто. Наконец он оттащил ее на приличное расстояние, убрал ей с лица волосы и слегка приподнял подбородок, чтобы она посмотрела ему в глаза. В уличном свете ее кожа казалась пепельной. Она посмотрела на него глазами, в которых застыло потрясение и ужас. В эти мгновения Джону хотелось одного: покрепче прижать ее и не выпускать из объятий.

— С тобой все в порядке? — нежно спросил он. — Может, тебе лучше присесть?

Кейт покачала головой. Взгляд ее по-прежнему оставался прикованным к тому месту, где копошились спасатели, суетились пожарные, щелками блицами репортеры.

— Нет, только не это, о господи! — задыхаясь, прошептала она и посмотрела на Куинна. Губы дрожали. — Господи, Джон, вдруг это она?

— Если это и она, все равно не ты посадила ее в эту машину, — холодно ответил он.

— Несчастный ребенок, — пробормотала Кейт сквозь слезы. — Вот почему я и не люблю работать с детьми. От них одни неприятности.

Куинн наблюдал за ее внутренней борьбой, понимая, что она даже наполовину не такая стойкая и храбрая, как может показаться на первый взгляд, что у нее нет никого, к кому можно было бы обратиться за поддержкой, на чье плечо опереться. Прекрасно понимая, что в данную минуту она, возможно, предпочла бы плечо кого-то другого. И все же, отлично все это зная, Куинн прошептал:

— Не плачь, — и притянул ее к себе.

Она не стала сопротивляться — сильная, независимая Кейт. Положив голову на плечо, она прижалась к нему так, как если бы была его недостающей половиной. Хорошо знакомой, удобной, теплой.

Царивший на парковке гам как будто отступил, превратился в приглушенный фоновый шум. Куинн, нежно гладя Кейт по спине, целовал ее в висок — и впервые за пять лет ощущал себя не ущербной половиной, а полноценным целым.

— Я с тобой, моя милая, — шептал он. — Я с тобой.

— Это она? — К ним на коротких ногах подбежал Роб Маршалл, одетый в толстый пуховик, из которого торчала лишь половина его головы, плотно обтянутая вязаной шапкой.

При звуке его голоса Кейт вся напряглась, выпрямилась и отступила от Куинна. Тот едва ли не кожей ощутил, как она ощетинилась и в срочном порядке возвела вокруг себя защитную стену.

— Не знаю, — ответила адвокат чуть охрипшим голосом. Затем прочистила горло и, не снимая перчаток, вытерла глаза. — Тело невозможно опознать. И, насколько мне известно, никаких удостоверений личности пока не найдено.

Роб посмотрел мимо нее на спасателей.

— В голове не укладывается, как такое может быть. Ты думаешь, это она? Твоя свидетельница?

«Твоя свидетельница, — отметила про себя Кейт. — Он уже дистанцируется от убийства, точно так же, как снял с себя ответственность, когда надо было решать, куда на время поместить Эйнджи. Жалкий трус».

— А как все произошло? — начальственным тоном поинтересовался Маршалл. — Мне казалось, что ты не должна была спускать с нее глаз.

— Извини, я уже сказала тебе по телефону: я жалею, что не осталась с ней.

Это признание оставило неприятный осадок. Теперь Кейт автоматически встала на собственную защиту.

— Мы поручили тебе свидетельницу не случайно.

— Я понимаю.

— Мы рассчитывали на твой опыт, на силу характера. В кои веки, подумал я, от твоего упрямства будет какая-то польза.

— Знаешь, Роб, я и без того виню себя за нас двоих, — огрызнулась Кейт. — Так что отстань и не читай мне мораль.

— Сэйбин в ярости. Я даже не знаю, как успокоить его.

Свидетельницу потеряла она. Ублажать начальство предстояло ему. Кейт была готова поклясться, что слышит его скулеж, когда он будет разговаривать с Сэйбином, при каждом удобном случае поминая ее недобрым словом.

— Не волнуйся, у тебя получится, — огрызнулась Кейт. Она была слишком зла, чтобы держать себя в рамках. — Главное, встань на колени и сложи бантиком губы, как ты обычно делаешь.

Услышав такую дерзость, Маршалл весь передернулся.

— Кто дал тебе право мне грубить? — возмутился он. — Да как ты смеешь? Ты потеряла свидетельницу. Может даже, из-за тебя ее убили…

— Мы пока не знаем, — счел нужным вмешаться Куинн.

— …и тем не менее тебе хватает наглости разговаривать так со мной! От тебя не дождешься и капли уважения. Даже сейчас. Даже после этого! У меня в голове не укладывается, как такое может быть! Ты, чертова сука!

— Эй, потише! — рявкнул Куинн и, шагнув между ним и Кейт, с силой толкнул Маршалла в грудь. Тот пошатнулся, потерял равновесие и приземлился на пятую точку. — Ты бы лучше пошел взглянуть на то, что сейчас видела она, — бросил Джон. Он даже и не думал подавать Маршаллу руку, чтобы помочь встать. — Может, тогда до тебя дойдет, что сейчас главнее всего.

Маршалл кое-как поднялся на ноги, огляделся по сторонам и, чертыхаясь и отряхивая с себя снег, направился к карете «Скорой помощи».

— Черт возьми, Джон. Это я хотела надрать ему задницу!

— Я просто сделал это вместо тебя.

Увы, только сейчас до Кейт дошло, что ее дальнейшая карьера поставлена под удар. Робу ничто не помешает уволить ее. Ведь он, что ни говори, прав. Она действительно никогда не выказывала ему уважения сверх необходимого минимума, который ему положен по должности.

Кейт бросила взгляд ему вслед. Роб стоял рядом с каретой «Скорой помощи», зажав рот затянутой в перчатку рукой. Спасатели тем временем приготовились положить тело в пластиковый мешок. Когда он вернулся, его восковое лицо было все в красных пятнах.

— Это… это чудовищно! — произнес он, тяжело дыша, и, стащив с рук перчатки, вытер ими лоб. — Уму непостижимо! — Он пару раз сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. — А запах!..

— Может, тебе лучше присесть? — предложила Кейт.

Роб слегка расстегнул молнию на пуховике и потянул вниз. Взгляд по-прежнему оставался прикованным к карете «Скорой помощи».

— Ужасно, — пробормотал он. — Это ужасно.

Вертолет завис почти над их головами. Лопасти взбивали холодный воздух, словно крылья гигантского колибри.

— Он бросил нам вызов! Этот Крематор, — произнес Маршалл, глядя на Куинна. — Подумать только, убить несчастную девушку! И где? Здесь, где только что закончилось собрание.

— Да, он явно хочет выставить нас идиотами, в то время как считает себя непобедимым.

— Я бы сказал, что у него это неплохо получается, — заметил Маршалл, глядя, как спасатели грузят завернутый в пластик труп.

— Любой покажется гением, если он заранее знает ответы, — заметил Куинн. — Рано или поздно Крематор проколется. Так бывает всегда. И наша задача — сделать так, чтобы это произошло как можно раньше. И как только он совершит ошибку, мигом взять его за яйца.

— Я бы не отказался посмотреть, как это случится, — ответил Роб, вновь вытирая лицо. — Пойду позвоню Сэйбину, — добавил он, обращаясь к Кейт. — Пока нам обоим не дали коленом под зад.

Кейт промолчала. Ее молчание не имело никакого отношения к тому, что скажет окружной прокурор, или к тому, что ее карьера в одночасье оказалась под ударом.

— Пойдем поищем Ковача, — сказала она Куинну. — Хочу узнать, нашлись водительские права или нет.

Волнение, экстаз, возбуждение. Это то, что он испытывает в своем триумфе. К ним примешиваются и темные эмоции: гнев, ненависть, раздражение, которые постоянно пылают внутри его.

Манипулирование. Доминирование. Контроль. Его власть распространяется не только на его жертвы. Она распространяется на полицию и на Джона Куинна.

Волнение, экстаз, возбуждение. Про все остальное можно забыть. Главное — он победитель.

Острота эмоций столь велика, что, пока он ведет машину домой, весь истекает путом и дрожит, не в силах унять волнение. Он ощущает собственный запах. Тот хорошо ему знаком — резкий, терпкий, почти сексуальный. Его так и подмывает потереть подмышки ладонями, а потом размазать собственный пот по лицу, чтобы тот забился в ноздри, чтобы можно было облизать его с пальцев.

Ему хочется раздеться, чтобы женщина его фантазий слизала пот с его тела. С его груди и живота, с его спины. В его фантазиях она в конце концов оказывается стоящей перед ним на четвереньках — лижет ему мошонку. Его член разбух до неимоверных размеров, он засовывает его ей в рот и всякий раз, когда ее начинает тошнить, дает ей пощечину. Он кончает прямо ей на лицо, затем вновь заставляет ее опуститься на четвереньки и трахает ее в задний проход. Его пальцы сжимают ее горло. Он грубо, по-зверски насилует ее. Иногда слегка разжимает пальцы, и тогда изо рта рвется крик боли.

Эти картины возбуждают. Член напряжен и пульсирует, ему нужно удовлетворить голод. Хочется услышать звуки, острые и такие прекрасные, как отточенные мечи. Он жаждет услышать вопли ужаса, почти животные в своей первозданной чистоте, хочется притвориться, будто они исходят от женщины в его сознании. Жаждет услышать их нарастающее крещендо, когда жизнь подходит к последнему порогу. Когда энергия жизни отступает перед жадной пастью смерти.

Он засовывает руку в карман куртки, чтобы вытащить кассету. Увы, карман пуст.

Его тотчас охватывает паника. Он останавливает машину у тротуара и проверяет каждый карман, обыскивает соседнее сиденье, щупает на полу, проверяет, не вставлена ли кассета в плеер. Увы, кассеты нигде нет.

В нем закипает злоба. Огромная, темная. Грязно выругавшись, он вновь выезжает на проезжую часть. Он совершил промах. А это недопустимо. Нет, конечно, это не смертельно. Даже если полиция найдет кассету, даже если с нее снимут отпечатки пальцев, они все равно его не найдут. Потому что в базе данных уголовного розыска его отпечатков нет. Он не попадал в лапы к легавым со времен своей безбашенной юности. И все-таки мысль о том, что он совершил прокол, выводит из себя. Он знает: находка вселит в следственную группу и Джона Куинна уверенность в своих силах, а ведь он задался целью сокрушить их, продемонстрировать их ничтожество и никчемность.

И вот теперь его триумф не без изъяна. Ликование омрачено. Эрекция пропала: член моментально обмяк. Где-то в глубине сознания слышится насмешливый голос. Презрительно усмехнувшись, женщина его фантазий встала с колен и идет прочь, всем своим видом демонстрируя равнодушие.

Он въезжает на подъездную дорожку к дому и, нажав на кнопку дистанционного управления, открывает гаражную дверь. Злость в его душе подобна змее, она исходит черным ядом. За ним по пятам в гараж следует лай соседского тойтерьера. Чертова псина! Мало того, что вечер испорчен, так теперь это гнусное тявканье…

Он вылезает из машины и идет к мусорному баку. Гаражная дверь опускается. Не переставая тявкать, терьер смотрит ему в глаза, затем отпрыгивает назад, к опускающейся двери. Он вытаскивает из бака лоскут ветоши и поворачивается к собачонке. Он уже представляет себе, как сейчас схватит эту мерзкую тварь, сунет в импровизированный мешок и несколько раз с силой ударит о бетонную стену.

— Эй, ты, Битси, ты, мерзкая, вредная малявка, — произносит он приторным голосом, — чем я тебе не нравлюсь? Чем я тебе не угодил?

Собачонка скалит зубы и рычит, однако даже не думает сдвигаться с места. Собачьи глаза прикованы к двери, от которой до земли остается менее фута.

— Ты знаешь, что я раньше убивал таких мерзких мелких псин вроде тебя? — спрашивает он с улыбочкой и, подойдя ближе, нагибается и протягивает к псу руку. — Или ты считаешь, что от меня пахнет злом? Это потому, что я и есть зло.

Оскалив зубы, пес приготовился впиться в протянутую руку.

Скрип опускающейся двери стихает.

Тряпка падает, заглушая удивленный лай.

Когда доехали до ее дома, Кейт все еще била дрожь. Куинн настоял, что доставит ее домой, причем уже во второй раз за вечер, и она не стала спорить. Жуткие крики не стихали в голове. Она слышала их — слабые, но постоянные, когда возилась с ключами задней двери, пока шла через кухню в прихожую.

Куинн следовал по пятам, словно тень. Она думала, что он что-нибудь скажет ей по поводу перегоревшей лампочки в гараже. Но даже если и сказал, она все равно не расслышала. Потому что сейчас в ушах стояло биение собственного пульса, на фоне которого слышалось звяканье ключей, мяуканье кота, гудение холодильника и где-то глубоко под всеми этими звуками — леденящие душу крики.

— Мне холодно, — сказала Кейт, направляясь в кабинет, где по-прежнему горела настольная лампа, а на старой софе лежал плед. Она бросила взгляд на автоответчик — никаких сообщений — и подумала про звонки на мобильник, которые она пропустила — в 10:05, 10:08, 10:10.

Полупустой стакан джина с тоником стоял на пресс-папье. Лед давно растаял. Кейт дрожащей рукой взяла стакан и сделала глоток. Пока ее не было, тоник выдохся. Впрочем, она этого почти не заметила, потому что вообще не почувствовала вкуса. Куинн взял у нее из рук стакан и поставил на стол, затем, положив ей на плечи руки, нежно развернул к себе лицом.

— Тебе не холодно? — спросила Кейт. — Печке потребуется столетие, чтобы прогреть этот дом! Наверное, я должна установить новую, потому что эта стара, как мир. К сожалению, я вспоминаю об этом, когда зима уже на носу. Может, развести огонь? — предложила она и тотчас почувствовала, как кровь отлила от ее лица. — Господи, даже не верится, как я только могла сказать такое! У меня в носу до сих пор стоит запах гари…

Она сглотнула подкатившийся к горлу ком и посмотрела на стакан, который Куинн отставил от нее как можно дальше.

Он положил ей руку на щеку и вновь повернул к себе.

— Тсс, молчи, — шепотом велел он ей.

— Но…

— Тсс.

Осторожно и бережно, как будто бы она была хрупкой, словно хрусталь, Джон обнял ее и притянул к себе. Подставлял плечо, приглашал опереться. Нет, лучше этого не делать. Потому что стоит хотя бы на секунду расслабиться, как ей конец. Она же не должна останавливаться, должна двигаться, должна хотя бы о чем-то говорить. Если же остановится, не займет себя пусть даже самым пустым делом, ее с головой накроет волна отчаяния, и что тогда? Что будет с ней?

Беззащитная, в объятьях того, кого она до сих пор любит, но кого не может назвать своим.

Осознание этого давило тяжким грузом, грозя лишить тех последних сил, что еще оставались в ней. Неудивительно, что так хотелось опереться на твердое мужское плечо, которое предлагал Куинн.

Ведь Кейт его любила. Любила всегда. Просто на какое-то время задвинула эту любовь с глаз подальше, в самый дальний ящик, чтобы никогда ее оттуда не извлекать. Задвинула в надежде, что любовь увянет сама собой. Но, как оказалось, та лишь впала в спячку.

По ее спине вновь пробежал холодок. Она вздрогнула и поудобнее положила голову на плечо Куинну. Теперь ухо прижато к его груди, и было слышно, как бьется его сердце. Вспомнилось, как когда-то она точно так же стояла, прильнув к нему, как он утешал ее, а она притворялась, будто то, что было лишь мимолетными мгновениями, продлится вечно.

Бог мой, вот и сейчас ей тоже хотелось притворяться. Например, считать, что ее свидетельница никуда не пропадала, а они сами не вернулись с места преступления. Что Куинн приехал к ней, а не прибыл расследовать очередное убийство.

И как несправедливо, что в его объятиях она чувствует себя в безопасности. Оглядываясь назад, на прожитые годы, Кейт увидела то, чего раньше не замечала. Неожиданно стали видны все недостающие куски, выцветшие краски, притупившиеся чувства. И как несправедливо понимать все это, когда она давно решила, что ей хорошо одной, что не нужен никто, и уж тем более Куинн.

Его губы коснулись ее виска. И Кейт сдалась, понимая всю бесполезность борьбы: оторвала от его груди лицо и подставила губы. Горячие, упругие, они как будто были предназначены для того, чтобы целоваться. Ее тотчас подхватила и унесла куда-то волна боли и удовольствия, одновременно горькая и сладкая. Поцелуй был полон нежности. Джон скорее просил, нежели брал. А когда наконец, оторвав губы, слегка приподнял голову, в глазах его застыл вопрос и предостережение. Как если бы, пока он целовал, ему передались все ее опасения.

— Мне надо сесть, — прошептала Кейт, отступая от него. Он тотчас разомкнул объятия, и в следующий миг холод вновь набросил ей на плечи свою невидимую мантию. Схватив со стола стакан, Кейт направилась к дивану и, забившись в самый угол, натянула на ноги плед.

— Это выше моих сил, — негромко сказала она, скорее себе, чем ему. — Слишком жестоко, слишком несправедливо. И я не хочу потом в одиночку разгребать это все, когда ты вернешься в Куонтико. — Она сделала глоток джина и покачала головой. — Лучше бы ты сюда не приезжал, Джон.

Куинн сел рядом и положил ей руки на колени.

— Неужели тебе действительно хочется, чтобы я уехал, Кейт?

На кончиках ее ресниц застыли слезы.

— Нет. Но какая теперь разница? Еще ни одно мое желание не имело ничего общего с действительностью.

Она допила джин, отставила в сторону стакан и провела ладонями по лицу.

— Я хотела видеть Эмили живой, а она умерла. Я хотела, чтобы Стив перестал во всем винить меня, но он все равно винил. Я хотела…

Она не договорила. Что еще она должна была сказать? Что хотела, чтобы Куинн любил ее сильнее? Хотела выйти за него замуж, родить детей, жить в Монтане и каждую ночь заниматься любовью? Фантазии наивной девицы. Она чувствовала себя полной дурой, даже думая об этом, и усиленно загоняла подобные мысли в самые дальние уголки подсознания. Она ни за что не признается ни единой живой душе, чтобы не выставить себя в еще более жалком виде.

— Я мечтала о многом. Но фантазии не становились реальностью, — сказала Кейт. — Сейчас бы хотела зажмуриться и не видеть кровь, заткнуть уши и не слышать криков, выкинуть из памяти этот кошмар и уснуть крепким сном. С равным успехом я могла бы пожелать, чтобы мне достали с неба луну.

Куинн положил руку ей на плечо. Его большой палец нащупал напряженную мышцу и слегка помассировал.

— Я бы достал тебе луну, Кейт, — сказал он. Старая, до боли знакомая фраза. Они обменивались ею не раз, словно талисманом. — Я бы снял с неба звезды и отдал тебе, чтобы ты сделала из них ожерелье.

От слез щипало в глазах. Неприступная стена, которую она возвела вокруг себя, трещала и рушилась на глазах. Она слишком устала, и физически, и эмоционально. На нее навалилось все сразу: и это расследование, и воспоминания, и давно умершие мечты. Кейт зарылась лицом в ладони.

Куинн обнял ее за плечи и в очередной раз помог положить голову ему на плечо.

— Все хорошо, — прошептал он.

— Неправда!

— Дай я обниму тебя, Кейт.

У нее не нашлось сил возразить. Сказать по правде, ей и самой хотелось того же, лишь бы только не ощущать гнетущего одиночества. Слишком долго она прожила одна. Ей недоставало его близости. Недоставало его любви, его тепла. И вот сейчас, вновь чувствуя себя в его объятиях, она впервые за многие годы оказалась там, где хотела быть.

— Я всегда любил тебя, — прошептал он.

— Тогда почему ты меня отпустил? — спросила она. Боль подрагивала под самой поверхностью. — Почему сам держался на расстоянии?

— Мне казалось, что тебе самой этого хочется. Мне казалось, что для тебя так лучше. Ведь в самом конце ты избегала знаков внимания.

— Потому что ты имел неприятности с начальством.

— Не из-за тебя, из-за Стивена.

— Стивен хотел наказать тебя из-за меня, из-за нас с тобой.

— А ты по той же самой причине хотела спрятаться.

Она не стала даже пытаться отрицать. Ведь в их тайной любви было нечто такое, что не сравнимо ни с чем: некая магия, которую многие ищут, но мало кто находит. Магия, которая была им обоим неведома раньше. А когда тайна оказалась раскрыта, никто из посторонних этой магии не увидел. В резком, ослепительном свете всеобщего внимания их любовь превратилась в банальный роман, в нечто дешевое и постыдное. Никто ничего не понял, никто даже не пытался понять. Никто не заметил ее горя, ее одиночества. В их глазах она не была матерью, потерявшей ребенка, от которой отвернулся муж и которая от горя не находит себе места. В глазах коллег это ее муж не находил себе места от горя; она же была шлюхой, неверной женой, которая, едва успев похоронить ребенка, пустилась во все тяжкие.

В известной степени ее собственное чувство вины в чем-то отражало настроение окружающих, хотя она и знала, что они не правы. А все потому, что не привыкла лгать и обманывать. В нее с детства вбивали свойственное католикам чувство вины и типично шведское самоедство. Лавина обвинений в свой адрес, ощущение того, что она нарушила какие-то важные заповеди, все это накрыло с головой, и с тех пор она никак не могла выплыть на поверхность — тем более что единственный человек, к которому она потянулась за помощью и поддержкой, оставил ее, терзаемый собственным гневом и болью.

Воспоминания будоражили. Не в силах усидеть на месте, Кейт вновь вскочила на ноги, вовсе не в восторге от того, какие чувства они разбудили.

— Ты мог бы вернуть меня, — сказала она. — Но сделал свой выбор в пользу Бюро. И я подумала, что ты любишь работу больше, чем меня, — добавила она сдавленным шепотом, после чего одарила Куинна кислой улыбкой. — Что ты, в конце концов, решил, что от меня одни неприятности, которых я вовсе не стою.

— Боже мой, Кейт, — он приподнял ей подбородок и заглянул в глаза. Его собственные были темны, как ночь.

В глазах Кейт застыла знакомая неуверенность, которая всегда бередила ему душу, — та самая, что так ловко скрывалась за фасадом силы воли и упрямства. Которая была сродни его собственной.

— Я отпустил тебя, потому что подумал, что тебе так хочется. А сам с головой ушел в работу. Это был единственный способ залечить раны. Все свои силы, да что там, всего себя я отдавал работе, — добавил он со вздохом. — Не знаю даже, осталось от меня после этого хоть что-нибудь. Но точно знаю: я никогда не любил работу — и ничего в этой жизни — так, как любил тебя.

Но Кейт молчала. Шли секунды. Джон заметил, как по ее щеке скатилась слезинка. Он думал — как так получилось, что каждый пошел своим путем? И сколько потерял от этого. И что все на самом деле гораздо сложнее, чем просто отсутствие общения. Их чувства, их страхи, их гордость, их боль — все то, что встало между ними, было искренним, неподдельным. И таким острым, таким резким, что ни он, ни она не нашли в себе мужества разобраться в этом. Легче оказалось пустить все на самотек — как ни странно, это было как раз то, чего он не привык делать.

— Мы с тобой пара, — прошептал он, повторяя слова, которые она произнесла, когда они сидели в машине Ковача. — Что ты чувствовала, Кейт? Я был тебе не нужен? Ты разлюбила меня? Скажи честно, ты…

Кейт поднесла к его губам дрожащую руку и покачала головой.

— Нет, — сказала она так тихо, что слово прозвучало чуть громче мысли. — Нет, никогда.

Она ненавидела его. Злилась. Обвиняла во всех смертных грехах и пыталась забыть. И продолжала любить. Но самая страшная истина заключалась в том, что даже через пять лет любовь эта была жива, и она ни разу не испытала нечто хотя бы отдаленно на нее похожее. И вот теперь эта любовь вновь проснулась, словно раздутое ветром пламя, сжигая усталость, сжигая страх и что там еще поселилось в ее душе.

Кейт потянулась к Куинну и подставила для поцелуя губы. В ответ она ощутила вкус его губ и собственных слез. Он обнял ее, изо всех сил прижал к себе, приспосабливая изгибы ее тела к своему.

— Боже мой, Кейт, как мне не хватало тебя, — признался он, легонько касаясь губами ее уха. — Как мне тебя не хватало!

Кейт поцеловала его в щеку, пригладила коротко стриженные волосы.

— Мне никогда никто не был нужен… кроме тебя… Мне был нужен, мне нужен только ты…

Джон тотчас уловил разницу и отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. Он не стал спрашивать, уверена ли она в собственных словах. Испугался, что я не отвечу, подумала Кейт. Что так и случилось бы. Потому что полной уверенности не было. И никакой логики, мысли не шли дальше того, что происходило сейчас. Был лишь спутанный клубок чувств и непреодолимая потребность забыться в его объятиях.

Она за руку отвела его наверх. Он трижды остановился, чтобы ее поцеловать, прикоснуться к ней, зарыться лицом в ее волосы. В спальне они помогли друг другу раздеться. Переплетенные руки, нетерпеливые пальцы. Его рубашка на спинке стула, ее юбка ворохом на полу. И все это не размыкая объятий, лаская, целуя, желая…

Кейт как будто бы вернулась на пять лет назад. Казалось, прикосновения его рук впечатались и в память, и в сердце. И оно вытащило на поверхность желание, какое она знала только с ним, не замедлило заявить о себе — острое и сладкое одновременно. Как будто они с ним расстались на пять дней, а не на пять лет.

Его губы тем временем ласкали ее грудь. От наслаждения перехватило дыхание. Затем его рука скользнула между ног. Она уже ждала его, горячая и мокрая. Бедра сами раскрылись навстречу, как делали это десятки раз, давным-давно…

Ее руки скользили по его телу. Знакомая территория: неровности, впадины и возвышенности. Гладкая, горячая кожа. Упругий позвоночник. Его эрекция была крепкой, как камень, и нежной, как бархат. Мускулистым бедром он еще шире раздвинул ее мягкие женские бедра.

Она помогла ему войти в себя. Боже, какое наслаждение! Они словно были созданы по одной мерке, чтобы точно подходить друг другу. Чтобы дарить наслаждение. И так всякий раз, когда они вместе. Ощущение это нисколько не притупилось. Наоборот, сделалось даже острее.

В свете ночника Кейт видела его глаза. Боже, сколько самых разных вещей прочла она в них: и желание, и восторг, и даже чуточку отчаяния, порожденного осознанием того, что такая магия возможна, лишь когда они вместе, и больше никогда.

Стоило ей об этом подумать, как она едва не расплакалась. Боже, ведь он единственный. Для нее он один-единственный. Тот, за кого она вышла замуж и чьего ребенка родила, ни разу не дарил тех ощущений, какие она в избытке получала в объятиях Джона Куинна. Даже не в объятиях, а от одного его присутствия.

И Кейт, вторя его движениям, крепче прижала его к себе, глубже вонзившись ногтями в спину. Джон в ответ жадно впился ей в губы. Он двигался в ней с нарастающей силой, затем немного убавил темп, отводя их обоих от края…

Время потеряло всякий смысл. Не было ни секунд, ни минут, лишь надрывное дыхание, всхлипы, прилив и отлив наслаждения. И когда финал наконец наступил, он был подобен взрыву, ослепительной вспышке во всех частях спектра. Затем на смену ему пришло странное сочетание умиротворения и беспокойства, удовлетворения и пресыщенности, пока в конце концов усталость не взяла свое и они заснули, не разжимая объятий.

— А теперь послушайте меня! — рявкнул Ковач со своего конца стола в штабе «Райского блаженства смерти». Дома он пробыл ровно столько, чтобы немного поспать, сидя на кухонном стуле, пока варился кофе. Он не стал принимать душ или бриться и сам прекрасно понимал, что со стороны смотрится как бомж — все в том же мятом костюме, в котором проходил весь предыдущий день. Он даже не сменил рубашку.

Впрочем, все остальные выглядели не лучше. Темные круги под красными от бессонницы глазами. Лица бледные, насупленные. В уголках рта и на лбу залегли глубокие складки.

Сама комната пропахла табачным дымом, путом и кофе. К ним примешивались первоначальные ароматы — мышей и плесени. Портативное радио на столе соперничало с телевизором, настроенным на местный канал. Из динамиков радио и с телеэкрана доносились последние новости — все то, что к этому моменту успели нарыть репортеры. На школьную доску были наскоро булавками пришпилены фотографии обгоревшей машины и жертвы номер четыре. Снимки только-только вытащили из лотка с фиксажем, и они, еще влажные, так и норовили свернуться в трубочку.

— После ночных событий пресса словно с цепи сорвалась, — произнес Ковач. — Коптильщик поджигает очередную жертву прямо перед нашим носом, и о нас думают, будто мы тут сидим и от безделья ковыряем в носу. Шеф и лейтенант Фаулер уже налетели на меня сегодня утром, как два безумных кавалериста… Короче. Если мы с вами в самое ближайшее время не выдадим результаты, нас всех до одного отправят охранниками на кичу, проверять жопы у заключенных.

— О, для нашего Типа это будет почти что секс! — воскликнул Адлер.

Типпен выстрелил в него из импровизированной рогатки скрепкой.

— Очень смешно. Тогда с тебя и начну. Ничего, если для этого я воспользуюсь ломиком?

Ковач пропустил их перепалку мимо ушей.

— Мы сделали все для того, чтобы тот факт, что мы нашли кассету, не просочился в прессу.

— Слава богу, что ее не нашел никто из журналюг, — произнес Уолш, разглядывая носовой платок. — Иначе ее сейчас крутили бы все радиостанции города.

Ковач до сих пор не мог выбросить из головы эти стоны и крики. Стоило сержанту представить, как они вырываются из радиоприемников в кухнях и спальнях, и ему тотчас сделалось муторно.

— Кассета сейчас находится у криминалистов, — сообщил он. — Кто-то из тамошних кудесников пытается снять с нее фоновые звуки и все такое прочее. Посмотрим, что он нам скажет. Динь-Динь, ты нашла Ванлиса?

Лиска покачала головой.

— Дохлый номер. Сдается мне, его самые близкие друзья — это те, чей дом он сторожит. Новых он вряд ли заведет себе в ближайшем будущем. Мы с Мэри обзвонили всех, кто только мог его знать, и плевали мы, что уже поздняя ночь. Один сказал, будто Ванлис хвастался ему про этот дом. По его мнению, это где-то в крутом районе, у озера.

— Я отправил к его квартире в Линдейле дежурить машину, — сказал Ковач. — Другую — в «Таргет-центр», и третью — в Эджуотер. И все до последнего копы города высматривают его пикап.

— Но ведь у нас нет видимых причин для его ареста, — возразил Юрек.

— Вам она не понадобится, — сказал Куинн, входя в комнату посередине их разговора. В волосах его поблескивали снежинки. Он стряхнул с плеч плащ и бросил его на стол. — Это не арест. Мы просим его о содействии. Если этот тип действительно наш Коптильщик, то сейчас он чувствует себя героем дня. Еще бы, ведь он в очередной раз утер нос легавым! Выставил их круглыми идиотами. И если мы сейчас попросим его о помощи, от гордости он раздуется, как мыльный пузырь.

— Мы просто не хотели бы упустить его из-за каких-то формальностей, — пояснил Юрек.

— Я лично первому, кто будет вставлять нам палки в колеса, прострелю колени, — пригрозил Ковач.

— Ну и как, — не без ехидства обратился к Куинну Типпен, — вписывается он в твой профиль?

— В целом — очень даже неплохо. Мы пригласим его сюда для беседы. Я бы даже порекомендовал приставить к нему постоянное наблюдение. Пусть он попотеет; мы же посмотрим, что он попробует предпринять. Главное — держать его в постоянном напряжении, и тогда многие двери откроются сами собой. И если все пойдет, как задумано, он точно где-нибудь проколется, и тогда мы можем со спокойной душой выписывать ордер на его арест.

— Я, пожалуй, съезжу в Эджуотер, — сказала Лиска. — Думаю, увидев меня, он успокоится, утратит бдительность.

— А как он вел себя вчера на собрании? — поинтересовался Куинн.

— Слушал с увлечением, был слегка взволнован, высказывал версии…

— Кстати, известно, где он был в воскресенье вечером?

— Самый популярный вариант: один дома.

— Я хотел бы понаблюдать за допросом, — сказал Куинн. — Нет, не в той же комнате, а через стекло.

— Ты не хочешь лично его допросить?

— Хочу, но не прямо сейчас. Пусть это будешь ты и кто-то такой, кого он еще не видел. Например, Сэм. А я присоединюсь позже.

— Сообщите мне, как только он будет у вас, — сказал Ковач, когда где-то на заднем плане раздался телефонный звонок. Элвуд поднялся с места, чтобы взять трубку. — Типпен и Юрек, вы нашли кого-нибудь, кто видел, как эта Ди Марко в воскресенье вечером залезала в чей-то пикап?

— Нет, — буркнул в ответ Типпен. — Нынешняя такса за ответ составляет десять баксов. По крайней мере, для меня. Не то что для нашего Очаровашки. Ему за его улыбочку — не только ответ, но и бесплатный минет в придачу.

Юрек одарил его колючим взглядом.

— Ага, и в придачу к минету бесплатный триппер.

— Нет, это для нашего Типпена! — пошутила Лиска.

— Юрек, тебя к телефону! — крикнул Элвуд.

— Продолжайте спрашивать, — приказал Ковач. — Пусть вам напечатают листовки с ее портретом и картинкой грузовика. Попросите лейтенанта Фаулера, может, он согласится на вознаграждение. Не исключено, что кто-то из тех, кто зависал в ту ночь в том районе, готов за пару сотен баксов сдать собственную мать.

— Двух сотен хватит.

— Кто-то с дипломатическими талантами должен съездить в «Феникс» и поговорить с той девицей, которая знала нашу вторую жертву, — продолжал Ковач.

— Давайте я, — вызвалась Мосс.

— Спроси у нее, была ли у Фон Пирс татуировка, — произнес Куинн, заставляя себя сидеть прямо. Он поморщился и помассировал затекшую шейную мышцу. — У Лайлы Уайт была татуировка как раз в том месте, где у нее на груди не хватает куска кожи. Не исключено, что наш убийца — ценитель искусства. Или же сам художник.

— А откуда тебе это известно? — Типпен был в своем репертуаре: не удержался от шпильки в адрес Куинна, подозревая, что тот просто взял это из головы.

— Я сделал то, чего до меня почему-то никто не догадался сделать, — ответил Куинн. — А именно, внимательно рассмотрел фотографии, которые родители Лайлы Уайт дали агенту Мосс. Снимки были сделаны за несколько дней до ее смерти. Если вдруг окажется, что у Фон Пирс тоже была татуировка, которую затем срезал убийца, неплохо бы выяснить, в каком салоне они их делали, и проверить сами заведения и всех, кто имеет к ним хоть какое-то отношение.

— А у Джиллиан Бондюран имелись татуировки? — поинтересовался Хэмилл.

— Отец утверждает, что нет.

— Ее подруга, Мишель Файн, говорит то же самое, — добавила Лиска. — По-моему, она должна это знать. Потому что она сама ходячая картина.

— У нее когда-нибудь брали отпечатки пальцев? — спросил Ковач, просматривая гору заметок.

— Я пока еще не успела проверить.

Зазвонил мобильник. Куинн выругался и, роясь в кармане пиджака, встал из-за стола.

Адлер указал на телеэкран, на котором в данный момент показывали обгоревший остов машины.

— Эй, а вот и наш Ковач!

В лучах прожекторов кожа сержанта имела нездоровый серо-желтый оттенок. Он хмуро глядел в камеру и на все вопросы отвечал, как попугай, затвердивший одну фразу: «Расследование продолжается. Пока мы воздерживаемся от комментариев».

— Сэм, думаю, тебе стоит сбрить усы, — заметила Лиска. — С ними ты похож на Мистера Пибоди из «Роки и Бульвинкля»[21].

— А на последней жертве имелись следы истязаний? — крикнул Типпен от кофейника.

— Вскрытие назначено на восемь часов, — ответил Ковач и посмотрел на часы. Семь сорок. Он повернулся к Мосс. — Роб Маршалл из отдела юридической поддержки встретит тебя у «Феникса». Видите ли, начальство решило публично подлизаться к Эрскинам, после того как Главная Защитница Шлюх устроила вчера вечером хай на весь мир. Лично мне наплевать, обиделись они или нет. И еще, пусть сегодня днем кто-нибудь побеседует с мужем этой вампирихи, но уже в участке. Мэри, попроси его прийти, а когда они спросят зачем, скажи что-нибудь такое туманное. Мол, рутинная процедура. Поинтересуйся, не осталось ли у них чека от кредитной карточки или квитанции из охотничьего домика, в котором они проводили уик-энд, когда была убита Лайла Уайт.

— Грег Эрскин видел нашу жертву в числе последних. Первая жертва жила в приюте какое-то время. Подруга второй обитает там сейчас. Для меня — слишком много совпадений, — заявил Ковач.

— А вы не боитесь, что Тони Эрскин тотчас растрезвонит об этом всем местным газетенкам? — спросил Юрек.

— Если мы будем предельно вежливы, она лишь испортит собственный имидж, — возразил Ковач. — Мы же покажем всем, что трудимся в поте лица, тщательно прорабатываем возможные версии. Разве не того же самого требовала от нас Тони?

— А от вчерашнего собрания была какая-то польза? — спросил Хэмилл.

— Что касается машин, то нет, — ответил Элвуд. — Лишь видеозапись.

Ковач вновь посмотрел на часы.

— Просмотрю ее чуть позже. Наша доктор Стоун уже точит свои ножи. Куинн, ты со мной?

Тот кивком подтвердил, мол, да: — и отказался принять звонок. Схватив пальто, они с Ковачем направились к выходу.

Снег припорошил грязный переулок, в том числе и машину Ковача. К сожалению, он также замаскировал все, на чем можно было в два счета проколоть шины — вроде битых бутылок, осколки которых усеивали мостовую, словно опавшие листья. Ковач вытащил из груды мусора на заднем сиденье щетку и смахнул снег с ветрового стекла, капота и задних фар.

— Ну как, нормально добрался до отеля? — поинтересовался он у Куинна, когда они наконец сели в машину. — Ты уж извини, я никак не мог тебя подбросить. Сам понимаешь, дела…

— Ничего страшного, — уклончиво ответил Куинн, отвернувшись в сторону. Он едва ли не кожей ощущал на себе взгляд Ковача. — Кейт так расстроилась из-за кассеты, что я решил проводить ее до дома, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

— Понятно. Ну и как она?

— Ничего хорошего. Вбила себе в голову, что последняя жертва — это ее подопечная. И что на кассете кричит тоже она, когда убийца ее истязал. И теперь всю вину валит на себя.

— Что ж, может, оно даже к лучшему, что ты проводил ее до дома. А потом? Наверное, пришлось ловить такси?

— Угу, — солгал Куинн. Перед глазами у него по-прежнему стояла утренняя сцена…

Проснувшись, он увидел в тусклом утреннем свете рядом с собой на подушке голову Кейт. Ее невероятно ясные серые глаза были широко раскрыты и смотрели на него. А еще в них застыла неуверенность. Он надеялся, что ночь любви решила все их неурядицы. Но, увы, это не так. Да, эта ночь подарила им нечто вроде утешения, вновь связала их души, зато усложнила все остальное. А ведь после пяти лет, проведенных в чистилище, ему казалось, будто он вновь вознесся на небеса.

И что теперь? Этот неозвученный вопрос неловко повис между ними, когда утром они встали, оделись, собрались, схватили свои портфели и вышли за порог. И никаких утренних ласк, никаких нежностей и поцелуев. Времени на разговоры не осталось, да и вряд ли Кейт была склонна их вести. Первое, что она делала, когда чувствовала, что загнана в угол, — замыкалась в себе, захлопывала дверь и тихо злилась. Впрочем, бог свидетель, он сам не лучше.

Она высадила его у отеля. В номере он наскоро побрился, надел свежий костюм и, понимая, что опаздывает, бегом бросился за дверь…

— Я пытался позвонить тебе утром, — сказал Ковач, давая задний ход, хотя нога его по-прежнему лежала на педали тормоза. — Но ты не ответил.

— Наверное, был в душе, — солгал Куинн. — Ты оставил сообщение? У меня даже не было времени проверить.

— Просто хотел узнать, как там Кейт.

— Не проще было бы позвонить ей самой? — раздраженно спросил Куинн, но, посмотрев на Ковача, решил сменить тему: — Кстати, прояви вы тогда больше интереса к убийству Лайлы Уайт, думаю, в моем присутствии здесь не было бы необходимости.

Ковач вспыхнул.

«Скорее пристыженный, чем злой», — подумал Куинн, хотя Сэм предпочел сделать обиженное лицо.

— Я тот случай разложил по полочкам.

— Боюсь, вы тогда вели расследование сломя голову. Иначе как объяснить, что вы не заметили татуировки?

— Мы спрашивали. Я в этом уверен. По крайней мере, должны были, — ответил Ковач, соскальзывая от полной уверенности к сомнению. Вытянув шею, он снял ногу с тормоза и посмотрел в заднее стекло. — Может, мы поинтересовались, но не у того, у кого нужно… А может, никто вообще не заметил этой чертовой татуировки.

— Ее родители — простые люди из провинциального городишки. Ты считаешь, они не заметили бы, что у их дочери на груди красуется лилия? А ее постоянные клиенты? Неужели они все как на подбор с плохим зрением?

Ковач завел мотор и рванул вперед, затем так же резко нажал на тормоза. Машину тотчас занесло на мокром снегу, и она громко стукнулась бампером о мусорный бак.

— Черт!

Куинн поморщился, затем расслабился. Его внимание было по-прежнему приковано к Ковачу.

— Вы также не проверили алиби Эрскинов.

— Я не стал спрашивать у них квитанцию. Какой им был резон убивать эту женщину? Никакого. Кроме того, Тони подняла такой хай! По ее словам, мы вели расследование спустя рукава.

— Я читал отчеты, — ответил Куинн. — В течение недели вы трудились усердно, а затем все хуже и хуже. Кстати, в случае с Фон Пирс точно так же.

Ковач слегка приоткрыл окно, зажег сигарету и выдохнул наружу дым. Его «Форд» застыл рядом с мусорным баком. Из дома вышла Лиска и, посмотрев в их сторону, покачала головой, затем села в свою машину.

— Ты насмотрелся этих случаев, и сам знаешь, как оно бывает, — сказал Ковач. — Если замочили шлюху, то управление это почти не колышет. Для них это примерно то же самое, как если бы автобус переехал бродячую собаку. Бирку на ногу, труп в мешок, завели дело — а дальше как получится. Если быстрых результатов нет, расследование спускают на тормозах. Приоритет отдается законопослушным гражданам, которые, на свое несчастье, попали под горячую руку собственным ревнивым супругам или обторчавшимся нарикам. Я сделал все, что мог, — добавил Ковач, глядя сквозь ветровое стекло на снегопад.

— Я тебе верю, — сказал Джон. В уголках рта детектива залегли суровые складки. — Просто, случись все иначе, нам было бы куда легче с тремя другими жертвами.

— И когда только вернется этот Ковач?

Лиска посмотрела на часы и вновь вошла в комнату для допросов. Время близилось к полудню, и в комнатушке было на редкость душно. Ванлис ждал уже почти час и демонстрировал признаки недовольства.

— Он уже едет. Будет здесь с минуты на минуту. Я позвонила ему сразу же после того, как ты пришел. Поверь, ему интересно, что ты скажешь по поводу Джиллиан. Просто сейчас он задержался на вскрытии — это та самая женщина, что сгорела в машине накануне вечером. Но не волнуйся, это ненадолго.

Она повторила эту фразу как минимум в третий раз. Было видно, что Ванлис устал ее слушать.

— Так-то оно так, я не против помочь, но ведь меня ждут и другие дела.

Ванлис сидел на другой стороне стола в рабочей одежде — темно-синие брюки и рубашка. Как какой-нибудь швейцар или дворник, подумала про себя Лиска. Или полицейский без знаков отличия.

— Мне днем заступать на дежурство…

— Можешь не беспокоиться по этому поводу, — успокоила его Лиска. — Я позвонила твоему боссу и предупредила его. Не хотела, чтобы ты попал в неприятности из-за желания помочь нам.

По лицу Ванлиса стало заметно, что он от этого отнюдь не в восторге. Поерзав на стуле, он перевел взгляд на зеркало за стеной у Лиски.

— У нас тоже есть такое в «Таргет-центре», в одном из кабинетов. С той стороны кто-нибудь есть?

Лиска изобразила невинность.

— А почему с той стороны кто-то должен быть? Ты ведь не под арестом, а для того, чтобы помочь нам.

Ванлис пристально посмотрел на зеркало.

Лиска тоже обернулась, а про себя подумала, как она смотрится в глазах Куинна. Наверное, как какая-нибудь алкоголичка в прокуренном баре. Под глазами такие мешки, что того и гляди провиснут до самой земли. Да, расследование убийства — не самое лучшее время для того, чтобы сразить кого-то наповал своей сексапильностью.

— Значит, ты слышал про четвертую жертву? — спросила она, поворачиваясь к Ванлису. — Это надо же, настолько обнаглеть, чтобы поджечь ее прямо на парковке!

— Наверное, хотел этим что-то сказать, показать, какой он герой.

— Не герой, а наглец. По крайней мере, так считает агент Куинн. По его мнению, Коптильщик совсем зарвался.

— Коптильщик? — нахмурил брови Ванлис. — Мне казалось, вы называли его Крематором.

— Так называет его пресса. Для нас он Коптильщик. — С этими словами Лиска наклонилась через стол, как будто хотела сообщить что-то интимное. — Только никому об этом не говори, хорошо? Это как бы только между нами, полицейскими… ну, ты меня понимаешь.

Ванлис кивнул, довольный тем, что его посвятили в профессиональную тайну, и гордо расправил плечи. Мол, кому вы говорите.

— Мне очень жаль, — сказал Роб.

Но Кейт слышала его голос как будто издалека. Ощущение такое, будто кровь разом отлила от головы. Ноги подкосились, и она, все еще держась рукой за спинку стула, опустилась на одно колено. Впрочем, уже в следующий миг Кейт заставила себя подняться. Внутри все кипело, как будто там бушевал циклон. Это был и шок, и ужас, и растерянность, и чувство вины. Сэйбин поспешил выйти из-за стола и поддержал ее под руку. Роб Маршалл застыл на месте всего в шаге от нее, глупо переминаясь с ноги на ногу.

— С тобой все в порядке? — спросил Сэйбин.

Конлан опустилась на стул. И когда он положил ей на колено руку, в первый раз было все равно. Он опустился рядом на колени. В глазах застыла неподдельная тревога.

— Кейт?

— А? Нет, так себе, — ответила она. Голова кружилась, тело обмякло, поташнивало. Неожиданно происходящее показалось ей наваждением. — Я… я ничего не понимаю.

— Кейт, мне очень жаль, — повторил Роб и внезапно шагнул вперед, как будто до него только сейчас дошло, что он должен что-то сделать, пусть даже с опозданием. — Я знаю, ты всегда старалась ее защитить.

— Я только что пыталась ей позвонить, — еле слышно выдавила Кейт. — Я должна была позвонить ей в понедельник, но тут появилась Эйнджи, и все остальное вылетело у меня из головы.

В ее сознании, словно фотомонтаж, возникли образы Мелани Хесслер. Самая заурядная, скромная женщина, худенькая, с самодельной завивкой на голове. Она стыдилась того, что вынуждена работать в порнолавке, или, как та громко именовалась, книжном магазине для взрослых. Но бросить работу никак не могла — нужно заработать, чтобы вновь пойти учиться. После развода она осталась у разбитого корыта — ни денег, ни профессии. Попытка изнасилования, жертвой которой она стала, оставила тяжкий отпечаток как на ее эмоциональном, так и физическом состоянии. С тех пор Мелани жила в вечном страхе: стала бояться даже собственной тени, ей казалось, что насильники вновь нападут на нее — обычное явление с жертвами изнасилований. Увы, как оказалось, бояться ей надо было не тех двоих отморозков, а кого-то еще, куда более страшного.

— О господи, — прошептала Кейт, уткнувшись лицом в ладони.

Она закрыла глаза и тотчас увидела тело — жуткое, обугленное, изуродованное, перекореженное, обезображенное до неузнаваемости, омерзительно пахнущее. А ведь совсем недавно она, Кейт, держала Мелани за руку и пыталась утешить, пока та рассказывала ей отвратительные подробности изнасилования, про то, как теперь ее терзает стыд и как вообще такое могло с ней случиться.

Мелани Хесслер, до смерти напуганная тем, что ей могут снова причинить боль. Изуродованная, обугленная…

Где-то в глубине сознания Кейт по-прежнему звучал голос директора магазина: от нее вот уже целую неделю ни слуху ни духу.

И когда же этот мерзавец схватил ее? Как долго продержал у себя живой? Как долго ей пришлось вымаливать у него смерть? И как все это время бог, если он есть, равнодушно взирал на ее мучения?

— Будь ты проклят! — в сердцах воскликнула Кейт, как будто тем самым могла облегчить собственные терзания. — Будь ты проклят!

Откуда-то сквозь лабиринт ее собственных мыслей донесся голос Роба:

— Кейт, я думаю, будет лучше, если ты выплеснешь все, что сейчас чувствуешь. Не стоит держать ничего в себе. Ты знала Мелани, ты пыталась помочь, когда ей было тяжело, и ты действительно помогала. И думать о том, какой ты видела ее вчера вечером…

— Но почему? — воскликнула Кейт, обращаясь скорее к себе самой. — Почему он выбрал именно ее? Я отказываюсь понять, как такое могло произойти.

— Возможно, это как-то связано с тем, что она работала в том магазине, — предположил Роб.

Маршалл знал дело Мелани Хесслер не хуже, чем Конлан. Более того, сам несколько раз разговаривал с Мелани, прослушивал записи ее разговоров с Кейт и даже предлагал найти для нее группу поддержки.

Записи.

— О господи, — прошептала Кейт, вся в холодном поту. — Кассета! О боже! — и вновь в ужасе уткнулась лицом в ладони.

— Что за кассета? — спросил Роб.

Крики боли, ужаса, мук. Крики женщины, которую она хорошо знала. Женщины, которая доверяла ей, которая искала у нее защиты и поддержки в рамках системы правосудия.

— Кейт!

— Извините, — пробормотала она и, шатаясь, поднялась на ноги. — Меня сейчас вырвет.

Увы, не успела Кейт встать на ватных ногах, как на нее вновь накатил приступ головокружения, и она, чтобы не упасть, уцепилась за первый попавшийся предмет. Так, хватаясь то за одно, то за другое, она кое-как доковыляла до двери. Казалось, что до женского туалета пролегла как минимум миля. Лица тех, кто встречался ей на пути, были смазаны, черты искажены, голоса доносились как будто сквозь вату.

Одна из ее подопечных мертва. Другая пропала. И она сама — единственное связующее звено между ними.

В кабинке Кейт согнулась над унитазом и, придерживая одной рукой волосы, извергла из себя все, что съела за день. Желудок судорожно сокращался, словно пытался вместе с едой избавиться от тех картин, которыми ее насильно напичкали в кабинете Теда Сэйбина, мыслей, подобно яду, поразивших мозг. Ее клиентка, ее ответственность… Она была единственным связующим звеном…

Наконец спазмы прекратились, и Кейт в изнеможении опустилась на пол кабинки. Она чувствовала себя усталой и разбитой. Было наплевать, что она сидит на холодном полу туалета. Ее сотрясала дрожь — но не от холода, а от шока и какого-то нехорошего предчувствия, словно грозовое облако, окутавшего душу.

Не торопись, мысленно одернула себя Кейт. Надо срочно успокоиться и призвать на помощь логику. Это не более чем совпадение. Как же может быть иначе? Роб прав: Коптильщик выбрал Мелани, потому что та была связана с книжным магазинчиком для взрослых, который находится как раз в том районе, где тусуются проститутки, как и в случае с предыдущими двумя жертвами. Что касается Эйнджи, то она, когда Кейт подключили к этому делу, уже имела отношение к убийце.

И все равно чувство тревоги лежало грузом на душе, отказываясь покидать ее. Странная инстинктивная реакция, которая сильнее любых доводов разума.

Слишком много стресса. Слишком мало сна. Слишком много неудач. Кейт откинула голову и прислонилась к стене, судорожно пытаясь изгнать из памяти картины вчерашнего места преступления.

Сделай что-нибудь!

Эти слова неизменно заставляли ее собраться, чтобы мужественно преодолеть каждый кризис, выпадавший на ее долю. Не сиди просто так! Сделай что-нибудь! Это лучшее лекарство против беспомощности — что бы из этого ни вышло. Надо двигаться, идти вперед, думать, сделать что-нибудь…

Первой мыслью, пришедшей в голову, было позвонить Куинну, но Кейт тут же отмела ее прочь. То, что они провели вместе ночь, вовсе не означает, что она может просить его о помощи. Те несколько часов не несли в себе никакого прицела на будущее. Она вообще не уверена, хочет ли надеяться на совместное будущее. Слишком сложным оказалось их прошлое.

В любом случае сейчас не место и не время для подобных размышлений. По крайней мере, точно зная, что девушка в машине не Эйнджи, можно надеяться, что та все еще жива. И наверняка есть способы, не один, так другой, чтобы ее найти.

Кейт поднялась с пола, спустила воду в унитазе и вышла из кабинки. Возле умывальников стояла женщина в безупречном деловом костюме неопределенно-зеленого цвета и, выставив перед собой целый арсенал косметических принадлежностей, поправляла и без того идеальный макияж. Кейт вымученно улыбнулась ей и отошла к самой крайней раковине, чтобы помыть руки и лицо.

Набрав в ладонь воды, она первым делом прополоскала рот. Затем посмотрела на отражение в зеркале, периферическим зрением захватив и красящуюся женщину. Сама она выглядела так, словно вернулась из ада, — побитая, под глазами темные круги, изможденная и бледная. Впрочем, чувствовала она себя ничуть не лучше.

— Эта работа тебя в гроб загонит, Кейт! — тихо сказала она своему отражению.

Застыв с кисточкой от туши в руках, гламурная дамочка окинула ее надменным взглядом.

Кейт одарила ее фальшивой улыбкой.

— Пора идти, а то без меня слушание дела не начнется, — бодро сказала она и вышла.

Роб ждал ее в холле, сгорая со стыда, что вынужден стоять в непосредственной близости от женского туалета. Он достал из кармана брюк носовой платок и вытер пот со лба. Кейт презрительно посмотрела на босса.

— Что теперь? — спросила она. — Теперь, когда Тед тебя не слышит, ты скажешь мне, что смерть Мелани Хесслер произошла по моей вине? Если бы я в понедельник передала ее дело тебе, думаешь, это каким-то образом уберегло бы ее от лап поганого ублюдка?

На лице Маршалла застыло напускное удивление.

— Конечно же нет! Зачем ты так говоришь?

— Наверное, потому, что мне так кажется! — парировала Кейт и отвернулась, облокотившись на перила галереи над атриумом. — Мне казалось, что лучше меня с этой работой никто не справится. Но я не справилась со своей работой, и теперь Мелани мертва.

— Почему ты уверена, что могла бы предотвратить случившееся? — Маршалл смотрел на нее со смесью удивления и недоверия. — Считаешь себя Супер-Женщиной? Думаешь, все зависит только от тебя?

— Нет. Просто я знаю, что должна была позвонить ей, но не посчитала нужным это сделать. Ведь если бы я ей позвонила, по крайней мере, мы бы знали, что она исчезла, и попытались бы ее найти. У нее больше никого не было.

— Именно поэтому она и находилась под твоей ответственностью, — подвел итог Роб. — Как и Эйнджи.

— Должен же этот отморозок когда-нибудь остановиться!

— С твоей помощью, Екатерина Великая, — съязвил Маршалл.

Высоко подняв голову, Кейт решительно посмотрела ему в глаза.

— Вчера ты быстро подсуетился, чтобы переложить вину на меня, — парировала она. — Честное слово, я не понимаю тебя, Роб. Сначала ты говоришь мне, что, по твоему мнению, я самый подходящий для этого дела человек. Потом меняешь мнение и ноешь по поводу того, как я работаю. Ты хочешь спихнуть на меня вину за то, что пошло не так, но не хочешь, чтобы я брала на себя ответственность. Что с тобой не так?! — воскликнула она. — Моя способность брать на себя ответственность каким-то образом умаляет твою значимость в глазах Сэйбина? Если я готова взять на себя вину, тебе уже будет сложно сокрушаться и лебезить перед ним, верно?

На виске Маршалла нервно билась жилка, в глазах мелькнуло что-то недоброе.

— Когда-нибудь ты пожалеешь, что так грубо вела себя со мной, Кейт. Возможно, не сегодня. И даже не завтра. Но однажды…

— У тебя не получится сегодня уволить меня, Роб, — перебила его она. — Сэйбин не позволит. Я же сегодня не в настроении играть в твои капризные игры. Если ты сейчас находишься здесь с конкретной целью, будь добр, переходи к делу. Лично у меня есть работа, которой надо заняться, — по крайней мере, еще на несколько часов.

Роб суетливо переминался с ноги на ногу. Его глаза сузились, превратившись в щелочки, на лице застыло мрачное выражение. Кейт поняла, что надавила слишком сильно, перешагнула некую черту, перейдя которую уже вряд ли сможет вернуться назад, просто извинившись и пообещав держать себя в руках. Впрочем, отступать она явно не собиралась.

— Полицейские просили передать тебе, чтобы ты прослушала заново кассеты с беседами с Мелани — на случай, если она говорила что-то, что может иметь отношение к делу, — сухо произнес Роб. — Я подумал, для тебя это будет слишком тяжело в данных обстоятельствах, — сказал он голосом оскорбленной невинности. — Я хотел предложить помощь.

— Хотел? Означает ли это, что ты в конечном итоге передумал помогать мне, потому что наконец понял, какая же я неблагодарная сука?

На лице Маршалла расплылась гадкая ухмылка, а глаза исчезли за стеклами очков.

— Нет. Я не позволю твоему поведению влиять на мою работу. Мы вместе прослушаем записи. Ты будешь подмечать вещи, которые покажутся тебе странными, потому что ты ее знала. Я же буду слушать с объективной лингвистической точки зрения. Жду тебя в своем кабинете через пять минут.

Кейт с неприязнью смотрела ему вслед, размышляя над тем, что ей противно больше: он сам или их сотрудничество.

— Почему я не могу вогнать себе в лоб топор? — пробормотала она и устало потащилась следом.

Кофейня «Ди Кап» была практически пуста, если не считать все тех же двоих старичков, — того, что в берете, и другого, с эспаньолкой, — которые с пеной у рта спорили о современной порнографии, и одного бедного художника, который размышлял о собственной посредственности, глядя в окно с чашкой трехдолларового кофе латте.

Мишель Файн позвонила, чтобы предупредить, что больна и на работу не выйдет. Эту новость Лиска узнала от итальянского жеребчика за барной стойкой и тотчас подумала о том, что неплохо бы начинать каждый день с чашки капучино. И подумаешь, что «Ди Кап» на другом конце города и вообще заведение явно не в ее духе. В этом даже есть своя прелесть.

— Вы знали ее подругу? — спросил Куинн, обращаясь к бармену. — Я имею в виду Джиллиан Бондюран.

«Римский бог» чуть приоткрыл полные губы и покачал головой:

— Нет. То есть она бывала здесь часто, но особенно ни с кем не общалась. Вечно в себе. Ну, вы понимаете, о чем я. Но с Мишель они были подружками. Это все, что я могу сказать, не считая того, что писали в газетах.

— Вы когда-нибудь видели ее здесь с кем-то? — поинтересовался Куинн.

— Мишель или Джиллиан Бондюран?

— Джиллиан.

— Нет, не припомню такого.

— А Мишель? У нее есть бойфренд?

Вопрос ему явно не понравился — видимо, он счел его слишком личным и готов был апеллировать к четвертой поправке к конституции[22]. Лиска достала фотокарточку с изображением Ванлиса и протянула бармену.

— Ты когда-нибудь видел кого-нибудь из них в компании этого мужика? Или его одного?

Бармен сощурился, словно пытаясь получше разглядеть фотографию или вспомнить изображенное на ней лицо.

— Нет, не припомню такого.

— А как насчет музыки? — спросил Куинн. — Мишель говорила, они иногда здесь выступали.

— Мишель поет и играет на гитаре по вечерам, когда микрофон свободен. Я слышал, что они сочинили вместе несколько песен, но не могу сказать, что именно. Джиллиан никогда не выступала. Она всегда была зрителем. Ей больше нравилось смотреть, как выступают другие.

— А какую музыку здесь исполняли? — уточнил Куинн.

— Какой-то феминистский инди-фолк, полный агрессии и злости, довольно мрачноватый.

— В каком смысле мрачноватый?

— О проблемах в личных отношениях, неразделенной любви, об эмоциональной боли, — ответил он так, будто собирался добавить «как обычно», с явной скукой в голосе. Своеобразный взгляд на современный мир.

Куинн поблагодарил его. Лиска заказала мокко на вынос и оставила доллар чаевых. Придерживая перед ней дверь, Куинн расплылся в ухмылке.

— Вот так! — сказала Лиска. — Доброта еще никому не мешала.

— А я ничего и не говорил!

— Тебе и говорить ничего не надо.

На улице все еще шел снег. Тротуар перед входом в кофейню был покрыт слоем грязной снежной каши. Разделительные полосы были едва видны, и водители следовали принципу «выживает сильнейший». Прямо у них на глазах фиолетовый «Неон» чуть не закончил жизнь под колесами городского автобуса.

— А ты неплохо разбираешься в работе копа, — сказала Лиска, доставая из кармана пальто ключи от машины. — Тебе следует отказаться от престижного звания сотрудника ФБР и перейти на более приземленную работу в полицейское управление Миннеаполиса. Зато познаешь все прелести работы, когда тебе будет вставлять палки в колеса начальство, поливать грязью пресса и представится уникальный шанс покататься на таких паршивых машинах, как эта.

— Заманчиво. И еще мне удастся пожить в городе с такой погодой, как сейчас… — Куинн поднял воротник, чтобы защитить шею от ветра и снега. — Как я могу отказаться от такого предложения?

— Да? Отлично! — сказала Лиска, садясь за руль. — Ну, тогда еще могу пообещать столько секса, сколько захочешь. Только скажи, что захочешь много.

Куинн подавился смешком и обернулся к заднему окну, чтобы посмотреть движение.

— Ну, ты и приколистка, Динь-Динь!

Квартира Мишель Файн находилась меньше чем в миле от кофейни в мрачноватом районе, состоявшем из обветшалых дуплексов и уродливых квадратных многоэтажек, населенных, по словам Лиски, немалым количеством бывших заключенных и мелких хулиганов на исправительных работах.

— Квартира Ванлиса на Линдейл — всего в нескольких кварталах к югу отсюда, — пояснила Лиска. Они шли вдоль тротуара, ступая по неровным комкам мокрого снега. — Как тебе нравится такое совпадение?

— Но, помнится, они вроде бы были незнакомы, когда ты приезжала туда?

Лиска припомнила ту сцену и задумчиво подняла бровь.

— Разве что только шапочно… Они не разговаривали между собой. Ты действительно считаешь, что она застукала его за подглядыванием в окна Джиллиан?

— Это была просто гипотеза, но она неслабо всполошила твоего мальчика. Я вот о чем думаю — если она действительно поймала его за подобным занятием, то почему не сообщила об этом тебе?

— Хороший вопрос. — Лиска подергала ручку двери запасного выхода. Та оказалась не заперта. — Пойдем, поищем на него ответ.

В лифте висел аромат дешевой китайской еды. Они поднялись на четвертый этаж в компании тощего, как скелет, героинщика. Тот забился в самый угол, стараясь не вызывать подозрений, что не мешало ему одновременно с интересом разглядывать дорогое пальто Куинна. Джон бросил на него предостерегающий взгляд, и у наркомана на лбу тут же выступили капли пота. Когда двери лифта закрылись, героинщик снова поехал вниз.

— Должно быть, ты показываешь чудеса за покерным столом, — прокомментировала Лиска.

— У меня нет на это времени.

Она кокетливо изогнула бровь, ее голубые глаза игриво заблестели.

— Смотри не переусердствуй. Хотя делу время, потехе все равно должен оставаться час. А то станешь совсем скучным занудой.

Куинн отвел глаза и выдавил из себя глупую улыбку:

— Я вгоню тебя в сон, Динь-Динь.

— Сомневаюсь, но если ты хочешь доказать это экспериментально…

Она остановилась напротив двери в квартиру Мишель Файн и посмотрела на него.

— Да я просто прикалываюсь, ты же знаешь. Я же вижу, что все твои мысли занимает другая женщина.

Куинн нажал на кнопку звонка и уставился в дверь.

— Ага, женщина-убийца, — сказал он, хотя впервые за долгое время его мысли были заполнены не только работой.

Словно для этого требовалось разрешение Лиски, Джон подумал о Кейт. Интересно, как она? О чем думает? Он гадал, получила ли она сообщение о том, что жертва в машине — не ее свидетельница. Страшно подумать, что Кейт станет винить себя в том, что случилось. Но больше всего он гнал прочь мысль, что босс свалит вину на нее. В нем пробудился инстинкт заботы. Почему-то захотелось навалять Робу Маршаллу сильнее, чем просто наградить пинком под зад. Интересно, Кейт посмеялась бы или разозлилась, узнав об этом?

Куинн снова нажал на звонок.

— Кто там? — спросил голос по ту сторону двери.

Лиска подошла поближе к глазку.

— Это сержант Лиска, Мишель. Мне надо задать тебе еще несколько вопросов по поводу Джиллиан.

— Я неважно себя чувствую.

— Наш разговор займет не больше минуты. Это очень важно. Произошло еще одно убийство. Ты слышала?

Дверь приоткрылась на длину цепочки, и в узком проеме появилось угловатое, украшенное шрамами лицо Мишель Файн.

— Я не имею к этому никакого отношения. Ничем не могу помочь… — Заметив рядом с Лиской Куинна, она с подозрением уставилась на него. — А это еще кто такой?

— Джон Куинн, агент ФБР, — представился он. — Я бы хотел немного поговорить с вами о Джиллиан, мисс Файн. Я пытаюсь составить для себя ее психологический портрет, чтобы понять, что за человек она была. Насколько я понимаю, вы ее близкая подруга.

Секунды текли медленно, пока хозяйка квартиры разглядывала его оценивающим взглядом, совершенно нетипичным для официантки модной кофейни. Скорее это был взгляд человека, не понаслышке знакомого с жизнью темных улиц. Наконец она подняла руку, чтобы снять дверную цепочку, и Куинн заметил у нее на запястье татуировку в виде змеи.

Мишель распахнула дверь и неохотным жестом пригласила их в квартиру.

— Вы не получали от нее никаких вестей после пятницы? — спросил Куинн.

Файн окинула его взглядом, полным подозрения и неприязни.

— Как я могла получить? — со злостью в голосе спросила она, сдерживая слезы. — Она мертва. Зачем вы задаете мне такие вопросы?

— Потому что я не столь уверен в этом, как вы.

— Вы на что намекаете? — воскликнула Файн голосом, полным недоумения и раздражения. — Об этом пишут в газетах и говорят в новостях. Ее отец предлагает вознаграждение. В какие игры вы пытаетесь играть?

Куинн оставил вопрос без ответа и принялся разглядывать комнату, обставленную в стиле семидесятых, причем, насколько он мог судить, обстановка была аутентичной, а не имитацией. По всей видимости, с тех пор здесь ничего не менялось и не убиралось. Цветастые занавески выглядели настолько ветхими, что казалось, будто еще чуть-чуть, и они истлеют у вас на глазах и оторвутся от колец. Диван и такое же кресло, стоящие в гостиной, были угловатыми, обтянутые оранжево-коричневой обивкой из вытертого букле. На дешевом кофейном столике рядом с полной окурков пепельницей, словно забытые мечты, лежали туристические журналы с загнутыми уголками. Все было пропитано запахом сигарет и «травки».

— Я не для того вас впустила, чтобы вы выносили мне мозг! — отрезала Файн. — Я болею. Тоскую по Джиллиан. Она была моей подругой… — Ее голос сорвался, она отвернулась и замолчала, плотно сжав рот, что только подчеркнуло шрам, протянувшийся вниз от уголка губ. — Мне… мне просто плохо. Спрашивайте, что вы там хотели узнать, и проваливайте из моего дома и из моей жизни.

Она закурила и, скрестив руки на груди, сделала шаг в сторону. Бледная, осунувшаяся и, как показалось Куинну, нездорово худая. Возможно, она и вправду больна. На Мишель был мешковатый черный поношенный кардиган, под ним грязная белая футболка — настолько маленькая, что по размеру походила на детскую. Ее ноги в старых черных легинсах были тонкими, как палочки. Она стояла на грязном ковре босиком.

— Так что с тобой? — спросила Лиска.

— Что?

— Ты сказала, что больна. Что с тобой?

— Э-э-э… похоже на грипп, — рассеянно ответила Мишель, глядя в телевизор. На экране безобразно толстая тетка рассказывала Джерри Спрингеру о своих отношениях с рябым карликом и негром-транссексуалом, сидящими с обеих сторон от нее. Файн сняла с языка налипшую частичку табака и кинула его в сторону телевизора. — Желудочный грипп. Гастроэнтерит.

— Знаешь, что помогает от тошноты, как я слышала? — с непроницаемым видом сказала Лиска. — Марихуана. Ее прописывают пациентам, которые проходят химиотерапию. Но это, конечно, незаконно…

Намек довольно прозрачный, однако этого вполне могло хватить, чтобы перетянуть Файн на их сторону, если та подумает о сотрудничестве.

Мишель посмотрела пустыми глазами.

— Пару дней назад, когда мы встретили охранника из дома Джиллиан, — начала Лиска, — ты мало что могла о нем поведать.

— Что вы имеете в виду?

— Насколько хорошо его знала Джиллиан? Они были друзьями?

— Нет. Она только знала, как его зовут. — Мишель подошла к крошечному обеденному столу и, сев на стул, устало облокотилась на столешницу. — Он положил на нее глаз.

— В каком смысле?

Файн посмотрела на Куинна.

— В том смысле, в каком обычно это делают мужчины.

— Джиллиан когда-нибудь рассказывала, что он приставал к ней, пялился или что-нибудь в этом роде? — спросила Лиска.

— Вы думаете, он убил ее?

— А вы сами что думаете по этому поводу, Мишель? — поинтересовался Куинн. — Каково ваше мнение об этом парне?

— Типичный неудачник.

— У вас случались с ним какие-то ссоры?

Файн равнодушно пожала тощими плечами.

— Вроде доводилось посылать его куда подальше… раз или два.

— Почему?

— Потому что он пялился на нас. Может, представлял нас вместе голыми… Жирный ублюдок!

— А как на это реагировала Джиллиан?

Мишель вновь пожала плечами.

— Сказала как-то раз: «Если это самое возбуждающее, что он видел в своей жизни, пусть пялится сколько хочет».

— Она ни разу не жаловалась вам на него?

— Нет.

— Она никогда не говорила, что ей кажется, будто за ней наблюдают или ее преследуют, или что-то в этом роде?

— Нет. Хотя так и было.

Лиска внимательно посмотрела на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— Отец и нацист-психоаналитик, как стервятники, следили за каждым ее шагом. У отца был ключ от ее квартиры. Пару раз мы приходили, а он уже ждал внутри. Это, к слову, о неприкосновенности частной жизни.

— Джиллиан возмущалась, когда он так делал?

Лицо Мишель Файн исказила презрительная гримаска, она затушила окурок сигареты и задумчиво уставилась на пепельницу.

— Нет. В конце концов, она же была папенькиной дочкой.

— В каком смысле?

— В обычном. Она позволяла ему собой командовать.

— Джиллиан рассказывала вам о своих взаимоотношениях с отчимом. А об отце что-нибудь говорила?

— Мы не обсуждали с ней эту тему. Она знала, что я думаю по поводу того, что он ее во всем контролирует. Это была запретная тема. А что? — спросила она. — Думаете, он тоже хотел ее трахнуть?

— Не знаю, — ответил Куинн. — А что вы сами об этом думаете?

— Мне еще не встречался ни один мужик, который бы упустил шанс потрахаться, будь у него такая возможность, — ответила Мишель с напускной развязностью, смерив Куинна долгим взглядом от шеи до паха. Он спокойно выдержал ее взгляд. Наконец она посмотрела ему в глаза. — Если у него и были подобные мысли, он их никогда не высказывал.

Куинн уселся на стул во главе небольшого обеденного стола, удобно устроившись, словно намеревался остаться на ужин. Снова обвел глазами комнату, отметив полное отсутствие каких-либо попыток украсить помещение, сделать дом более уютным. Никаких фотографий. Единственным местом, которое хозяйка явно не обошла вниманием и заботой, была небольшая стойка с записывающей аппаратурой и колонками, приютившаяся в углу комнаты. Рядом на стойке стояла гитара.

— Насколько я понимаю, вы вместе с Джиллиан писали музыку, — сказал Куинн. — Что именно делала Джиллиан?

Файн закурила еще одну сигарету и, закинув голову назад, выпустила вверх, в сторону дешевой люстры, струйку дыма. Взгляд Джона вновь скользнул к татуировке змеи на ее запястье. Ползучий гад извивался вокруг полученных много лет назад шрамов. Эдемский змей с яблоком в зубах.

— Иногда она писала тексты, — ответила Мишель, выпуская дым через щербинку между передними зубами. — Иногда — музыку. В зависимости от настроения. Ее или моего.

— Вы что-нибудь опубликовали?

— Пока нет.

— И о чем ей нравилось писать?

— Про жизнь, про людей, про их взаимоотношения.

— Плохие взаимоотношения?

— А что, разве бывают хорошие?

— Она хранила у себя копии написанного?

— Конечно.

— И где же? — спросила Лиска.

— В квартире. Вместе с нотами или в книжном шкафу.

— Тогда почему я ничего не нашла?

— Не знаю, потому что где еще им быть? — слегка ощетинилась Мишель, вновь выпуская изо рта дым.

— А у вас не осталось копий, чтобы нам посмотреть? — спросил Куинн. — Хотелось бы почитать тексты. Интересно, что они смогут рассказать.

— Поэзия — окошко души, — мечтательно произнесла Мишель, вновь скользя взглядом куда-то вдаль.

Странно, подумал про себя Куинн, она как будто проваливается в другое измерение. Или это на нее так повлияло убийство Бондюран? Ведь та была ее единственной подругой, а она сама — единственной подругой Джиллиан… И вот теперь у нее никого нет — ни подруги, ни соавтора в творчестве. Лишь эта убогая квартирка и ненавистная работа.

— Именно на это я и рассчитываю, — произнес он вслух.

И тогда она посмотрела ему в глаза — некрасивая, хотя и не без изюминки, грязные темные волосы зачесаны назад. Почему-то ее лицо показалось ему смутно знакомым. Впрочем, после стольких расследований практически каждое лицо в этом мире казалось ему таковым.

Неожиданно ее узкие глаза прояснились.

— Да, но что отражает поэзия? Нас, какими мы есть, или то, чего нам хочется?

С этими словами она поднялась и подошла к полкам, сооруженным из шлакоблоков и досок. Впрочем, почти сразу вернулась с папкой в руках, что-то листая на ходу. Куинн поднялся, чтобы взять папку у нее из рук, однако Мишель вывернулась и пристально посмотрела на него из-под темных ресниц. Куинн был готов поклясться, что увидел в этом взгляде нечто кокетливое.

— Это окошко в мою душу, мистер спецагент. Может, мне не хочется, чтобы в него заглядывали.

С этими словами она протянула ему листки с нотами, и Куинн успел заметить, что ногти ее искусаны до мякоти. Однако уже в следующий миг Мишель вновь прижала папку к животу, как бы подчеркивая небольшую грудь под плотно облегающей футболкой. Лифчика на ней не было.

Лиска тем временем положила на стол «дипломат», открыла его и достала набор для снятия отпечатков пальцев.

— Мы должны взять у тебя отпечатки, Мишель. Нам это нужно для того, чтобы отсортировать их от других в квартире Джиллиан. Насколько мне известно, ты не стала приезжать в участок, не смогла вырваться с работы.

Мишель подозрительно посмотрела на чернильную подушечку и лист картона.

— Это не займет много времени, — сказала Лиска. — Садись.

Девушка тяжело опустилась на стул и нехотя протянула руку.

— Когда вы разговаривали с Джиллиан в последний раз? — спросил Куинн.

— Я видела ее в пятницу вечером, перед ее визитом к психоаналитику, — ответила Мишель. Лиска тем временем намазала ее большой палец чернилами и приложила к листку картона.

— Она не звонила вам после этого?

— Нет.

— И не приезжала?

— Нет.

— А где были вы сами? Примерно в час ночи?

— В постели. Голая и одна, — она одарила Куинна очередным томным взглядом.

— Не кажется ли вам, что это немного странно? — спросил тот. — У нее была ссора с отцом. Она была расстроена настолько, что выбежала из его дома. Но почему-то даже не сочла нужным позвонить своей лучшей подруге.

— Знаете, агент Куинн, — печально произнесла Мишель. — Я уже давно вынесла для себя урок, что никогда не знаешь, что творится в душе другого человека. Иногда это даже к лучшему.

— О боже! — простонал Юрек убитым голосом.

Ковач резко развернулся в его сторону.

— И что теперь? Или, по-твоему, я должен притворяться, будто ничего не знаю? Будто я не в курсе, что Бондюран совращал собственную дочь?

— Предположительно совращал…

— Или, по-твоему, я не понимаю, что вляпался в огромную вонючую кучу дерьма?

— Думаю, тебе лучше послушать, что хочет сказать мэр.

— Да мне напле…

— Она ожидает тебя в своем кабинете, чтобы ты ознакомил мистера Бондюрана с ходом расследования. Этакий небольшой персональный отчет. Тебя уже там ждут.

В комнате на миг установилась тишина, однако уже в следующее мгновение из динамиков послышался голос Элвуда:

— Скажите, мистер Эрскин, вы когда-нибудь платили за секс?

— Нет!

— Не сочтите этот вопрос за оскорбление. Просто вы постоянно находитесь в окружении женщин, торгующих собственным телом, что наверняка не могло не вызвать у вас, скажем так, любопытства.

Эрскин резко оттолкнул от стола стул.

— Все, с меня довольно. Я ухожу. Если у вас вновь возникнет желание побеседовать, вы сможете сделать это через моего адвоката.

— Ладно, уговорили, — произнес Ковач, обращаясь к Куинну. Казалось, одно неловкое движение, и нервы его лопнут. — Пойдем, просветим мэра и мистера Бондюрана так, что мало не покажется. По дороге я посвящу тебя в подробности.

— Кейт, это я, Джон. Я на работе. Если сможешь, позвони мне. Хотелось бы пройтись вместе с тобой по профилям жертв. Интересно было бы услышать твое мнение. Спасибо.

Затем в трубке раздались гудки, а на автоответчике замигал огонек. Кейт тупо уставилась на телефон.

Какой-то части ее «я» было стыдно за то, что она так и не сняла трубку. Другая же вздохнула с облегчением. В глубине души ей стало больно, что она упустила возможность каким-то образом соприкоснуться с Джоном. Нехороший знак. Но уж какой есть.

Она устала, чувствовала себя обессиленной и измученной. Так погано на душе у нее не было вот уже несколько лет. И больше всего на свете ей хотелось одного — вновь ощутить себя в объятиях Джона Куинна. Именно по этой причине она и не ответила на звонок. Страшно.

Боже, какое это противное, омерзительное ощущение…

В кабинете тихо. В этой части отдела их оставалось лишь двое — она и Роб Маршалл. Роб заперся у себя, чуть дальше по коридору. Не иначе как строчит на нее длинную и нелицеприятную характеристику. По другую сторону фойе, в кабинетах окружной прокуратуры, наверняка еще трудились помощники прокуроров, готовя к слушанию дела: просматривали бумаги, сочиняли докладные записки и меморандумы. Но в целом здание стояло пустым. Так что, по большому счету, она была здесь одна.

Нервы Кейт на пределе, натянутые как струны. Сказывались те несколько часов, которые она провела, слушая записанные на пленку признания бывшей подопечной: о том, как той страшно, как она боится, что ей сделают больно, что изнасилуют, убьют, что она умрет в полном одиночестве. Слышала Кейт и свой голос: как она успокаивала девушку, обещала помочь, как внушала ложное чувство безопасности, которое в конечном итоге сыграло с Мелани Хесслер злую шутку.

Роб настаивал, чтобы она проигрывала кассету раз за разом, то останавливая, то прокручивая назад, и постоянно задавал ей одни и те же вопросы. Как будто ей от этого легче. Все равно полиции нет никакого дела до тонких нюансов в ответах Мелани. Им нужно лишь одно: узнать, угрожал ли ей кто-то в последние несколько недель, был ли у нее повод кого-то бояться.

Роб просто наказывал ее. Кейт ничуть в этом не сомневалась.

Наконец терпеть эту пытку стало выше ее сил. Она поднялась с места, наклонилась через стол и нажала кнопку «Стоп».

— Хватит. Ты сказал все, что хотел. Если это месть мне, считай, что она удалась. С меня довольно, — негромко сказала она.

— Понятия не имею, о чем ты, — произнес в ответ Маршалл. Кейт готова поклясться, что услышала в его голосе издевку. И уж чего в нем точно не было — так это искренности. А еще Роб почему-то не осмеливался посмотреть ей в глаза.

— Мне нравится этот кабинет, Роб. Мне нравятся люди, которые здесь работают. Я также знаю свою работу и делаю ее хорошо. Если мне понадобится новая, я получу ее в мгновение ока. И не позволю, чтобы ты манипулировал мною и пытался унизить. А теперь оставь меня в покое. Потому что это третьи самые ужасные сутки в моей жизни, и я на грани нервного срыва. Все. Ухожу домой. Если ты не хочешь, чтобы я сюда вернулась, позвони и скажи.

С этими словами Кейт вышла из комнаты. Маршалл не проронил ни слова. Даже если он что-то и сказал, она все равно не услышала бы из-за шума в ушах. Бог свидетель, у него имелись все основания уволить ее. Но у нее не осталось сил, чтобы проявлять такт. Внезапно правила хорошего тона, все эта социальная мишура стали ненужными и были отброшены за ненадобностью. А на их месте остались лишь обнаженные нервы.

Кейт до сих пор чувствовала, как по ним словно пробегал ток, как будто внутри пульсировала какая-то жизненно важная артерия. Казалось, еще мгновение, и она захлебнется собственными эмоциями.

Ей хотелось одного: как можно скорее найти Куинна и забыться в его объятиях.

Господи, как она старалась вновь собрать воедино свою жизнь, кирпичик по кирпичику, поставить ее на новый фундамент, и вот теперь он пошел трещинами. Нет. Еще хуже. Она обнаружила, что возвела его на разломе прошлой жизни, лишь слегка прикрыв им зияющую пропасть. Не новую, не более крепкую, в чем она тщетно пыталась убедить себя все эти пять лет: мол, ей не нужен Джон Куинн, ей хорошо и без него.

К глазам подступили слезы. Готовое поглотить ее с головой, разверзло свою бездонную пасть отчаяние. В душе царили боль и пустота. Она одна. Ей страшно. И бог свидетель, как она устала! И все же она проглотила слезы и заставила себя сделать шаг. Иди домой, отлежись. Соберись с силами. Приди в себя, выпей чего-нибудь, постарайся уснуть. Завтра будет новый день.

Кейт натянула пальто, сгребла со стола папку с делом Эйнджи, входящую корреспонденцию, сообщения и факсы, что накопились за день, и засунула этот ворох бумаг в «дипломат». Затем повернулась, чтобы выключить настольную лампу. Рука машинально потянулась к полкам и сняла оттуда фотографию Эмили.

Милое улыбающееся создание в желтом летнем платьице. И впереди — огромная, прекрасная жизнь. По крайней мере, так подумал бы любой, глядя на это фото. Обычная человеческая самоуверенность. «Интересно, — задумалась Кейт, — а хранятся ли где-нибудь в старой коробке из-под обуви точно такие же фотографии Эйнджи Ди Марко, Мелани Хесслер, Лайлы Уайт, Фон Пирс, Джиллиан Бондюран?»

Увы, к жизни не прилагается гарантия. Нет такого обещания, которое было бы невозможно нарушить. И кому это знать, как не ей самой. Сколько обещаний она раздала, движимая благими намерениями, чтобы потом наблюдать, как они покрываются трещинами и разваливаются на куски.

— Прости меня, Эм, — прошептала она и прижала фото к губам, как будто желая дочери спокойной ночи, после чего вернула снимок на его тайное место. Впрочем, уборщица, когда будет стирать пыль, наверняка найдет его и вытащит на свет божий.

Кейт вышла из кабинета и заперла дверь. В кабинете напротив гудел пылесос. Чуть дальше по коридору дверь в кабинет Роба Маршалла была закрыта. Впрочем, он вполне еще может сидеть за ней, ломая голову над тем, как уволить ее, не выплатив положенного пособия. А может, он уже уехал домой к… Кстати, к кому? Ей ничего не было известно о том, была ли у него подружка или, если на то пошло, друг. По четвергам вполне могли проходить встречи членов клуба любителей боулинга, в котором, насколько ей известно, он состоял. В их отделе близких друзей у него не было. Сама она никогда не общалась с ним иначе как по работе или на обязательной корпоративной вечеринке по случаю Рождества. Интересно, ему есть кому поплакаться в жилетку, пожаловаться на то, какая стерва работает под его началом?

Кейт вышла на улицу и зашагала по переходу к крытой парковке. Снегопад наконец прекратился, отметила она про себя. Всего снега намело слоем примерно в шесть дюймов, — кажется, кто-то на работе так сказал. Улица являла собой грязное месиво, которое дорожники уберут лишь к утру. Впрочем, не исключено, что они не станут спешить, а предпочтут подождать пару дней, пока не потеплеет и снег не растает сам собой. Что, в свою очередь, позволит сэкономить деньги городского бюджета на случай зимних метелей и обильных снегопадов.

Кейт вытащила ключи и сжала их в ладони. Самый длинный и острый торчал у нее между указательным и средним пальцем — привычка, которую она выработала, еще работая в Вашингтоне. Пандус хорошо освещен, но машин в это позднее время уже практически не было, и шагать по нему в одиночку слегка страшновато. Тем более сегодня, после всего, что произошло. Господи, всего за несколько дней — два убийства плюс хронический недосып. Неудивительно, что у нее разыгралась паранойя. Промелькнувшая между машинами тень, скрип шагов, внезапный хлопок дверью — все это заставляло ее вздрагивать время от времени. Казалось, до внедорожника ей шагать и шагать как минимум милю.

Уф, наконец! Конлан села в машину, захлопнула двери, включила мотор. Еще мгновение — и она уже летела домой, постепенно, слой за слоем, сбрасывая накопившееся напряжение. Кейт сосредоточилась на том, как ей расслабиться, как только она доберется до дома. Пижама, стаканчик джина — и в постель. Она возьмет с собой в кровать «дипломат» и, поудобнее устроившись на подушках, еще раз пройдется по его содержимому. Сидя на простыне, от которой еще пахло сексом.

Черт, может, ей стоит поменять постельное белье?

Предприимчивый сосед, живший от нее через несколько домов, почти на полгода навешивал на свой пикап бульдозерный ковш и подрабатывал тем, что очищал от снега подъездные дорожки. Не забыл он и ее переулок. Завтра она обязательно выпишет на его имя чек и бросит в почтовый ящик.

Кейт закатила машину в гараж и лишь тогда с опозданием вспомнила о перегоревшей лампочке. Чертыхнувшись себе под нос, она вытащила из бардачка фонарик. Затем, захватив с собой «дипломат», вылезла из машины.

Запах ударил ей в нос за секунду до того, как ее нога наступила на что-то скользкое и липкое.

— Вот дерьмо!

Впрочем, это было дерьмо в буквальном смысле слова.

— Кейт!

Голос долетел от ее дома. Голос Куинна.

— Я здесь! — крикнула она в ответ, стараясь одновременно удержать в руках и не уронить сумочку, «дипломат» и ключи.

— В чем дело? Я слышал, как ты выругалась, — спросил Куинн, шагая ей навстречу.

— Просто я наступила на кучу дерьма.

— Господи, теперь и я чувствую. Наверное, нагадил какой-то пес.

Щелкнув фонариком, Кейт навела луч на зловонную кучу.

— Нет, вряд ли это собака. Дверь была закрыта… Фу, какая гадость!

— Дерьмо скорее похоже на человечье, — задумчиво произнес Куинн. — У тебя есть лопата?

Кейт посветила фонариком на стену гаража.

— Есть. Вот она. Неужели ты хочешь сказать, что кто-то специально забрался ко мне в гараж, чтобы здесь нагадить?

— У тебя на этот счет имеется более убедительная теория?

— Я просто не представляю, зачем кому-то понадобилось это делать.

— Это знак неуважения.

— Ну, это и я сама знаю. Вопрос в другом — при чем здесь я. Кто из тех, кого я знаю, решился бы на такой странный, примитивный поступок?

— Ты кого-нибудь сегодня достала?

— Только моего босса. Правда, я с трудом представляю его себе сидящим на корточках в моем гараже. Не представляю и не хочу представлять.

С этими словами она, хромая, двинулась вслед за Куинном, стараясь наступать лишь на мысок выпачканного ботинка, чтобы не размазывать дурно пахнущую субстанцию по полу гаража.

— Твоим клиентам известно, где ты живешь?

— Даже если и известно, то не потому, что я дала им адрес. У них у всех есть номер моего рабочего телефона, который вечером перенаправляет все звонки на мой домашний. И еще на случай экстренных обстоятельств у них есть номер моего мобильника. Вот и все. Номер моего домашнего телефона не внесен в справочники. Впрочем, я думаю, кто захочет меня найти, тот всегда найдет. Это не так уж сложно сделать. Главное — знать как.

Куинн забросил экскременты между гаражом и соседским забором и вытер лопату о снег. Кейт тем временем постаралась проделать то же самое с подошвой ботинка.

— Это как восклицательный знак в конце долгого дня, — проворчала она, когда они вместе вернулись в гараж, чтобы поставить лопату. На всякий случай Кейт посветила фонариком, чтобы проверить, все ли на месте. Вроде бы все.

— Скажи, в последние дни с тобой не случалось ничего странного? — спросил Куинн.

Кейт невесело усмехнулась.

— Вся моя жизнь в последнее время какая-то странная.

— Я имею в виду вандализм, необычные телефонные звонки или письма… Или что-то другое в этом роде.

— Нет, — машинально ответила она и тут же вспомнила три звонка предыдущей ночью. Звонивший трижды вешал трубку, так и не оставив сообщения на автоответчике. Господи, неужели это было лишь прошлой ночью? Тогда она решила, что это Эйнджи. По крайней мере, это самое разумное объяснение. До этого ей ни разу не приходило в голову, что кто-то может за ней следить. Впрочем, и сейчас в это верилось с трудом.

— Мне кажется, тебе лучше оставлять машину на улице, — посоветовал Куинн. — Сегодняшний случай может иметь самые разные объяснения. Или по вашему кварталу кто-то проходил, и ему срочно приспичило по большому, или это какой-то ребенок решил пошутить. Но осторожность не помешает.

— Знаю и буду осторожной — с завтрашнего дня. Кстати, ты сам давно ждешь меня здесь? — спросила Кейт, когда они направились к ее дому.

— Не настолько, чтобы успеть сделать то, на что ты наткнулась в гараже.

— Я не это имела в виду.

— Сюда я приехал пару минут назад. Я пытался позвонить тебе на работу, потом — домой. Заехал за тобой в управление, но ты уже ушла. И тогда я взял такси. Ты получила мои сообщения?

— Да. Но было уже поздно. Я устала, да и день был на редкость пакостный. И мне хотелось как можно скорее уйти с работы.

— Чтобы не встречаться со мной? — спросил Куинн, снимая пальто.

— Ну, и это тоже.

— Я беспокоился за тебя.

Кейт присела на пол, чтобы погладить кота, специально спиной к Куинну. Одно короткое предложение, и внутри как будто прорвало плотину. К глазам тотчас подступили слезы. Нет, он ни за что их не увидит. Если, конечно, у нее это получится. Если она проглотит застрявший в горле комок. Куинн явно приглашал ее под свое крыло. Разве это не то, что ей нужно?

— Извини, — сказала она. — Я просто не привыкла к тому, чтобы кто-то обо мне беспокоился…

Господи, что за дурацкая фраза! Она, видите ли, не привыкла! И даже если это чистая правда, как жалко, как унизительно она звучит… Ей тотчас вспомнилась Мелани Хесслер — той не было на работе целую неделю, и никто даже не удосужился выяснить почему.

— Она была моей подопечной, — прошептала Кейт. — Мелани Хесслер. Я умудрилась за один вечер потерять сразу двоих. Как тебе это?

— Кейт, — произнес Куинн и, подойдя сзади, обхватил руками, такими теплыми, такими сильными. — Почему ты мне не позвонила?

«Потому что мне страшно. Страшно, что я привыкну к тебе. Страшно, что потеряю тебя». Но вслух сказала:

— Дела. Ты бы все равно не смог мне помочь.

Куинн развернул ее, убрал с лица волосы. Впрочем, вынуждать смотреть ему в глаза не стал.

— Я бы мог тебе помочь, — прошептал он. — Приехать, обнять, согреть.

— Сомневаюсь, что это помогло бы, — тихо возразила Кейт.

— А почему нет?

— Потому. Ты здесь для того, чтобы помочь раскрыть убийство. У тебя есть свои дела, и они куда более важные.

— Кейт, я люблю тебя.

— Все равно.

— Неправда. Не все равно.

Она отстранилась и сразу ощутила, как ей не хватает его.

— Я знаю, что пять лет между нами ничего не было — ни звонка, ни письма, ничего. И вот теперь через полтора дня снова возникла любовь. А через неделю тебя вновь здесь не будет. И что тогда? — спросила Кейт, нервно расхаживая по комнате. — Скажи, о чем, по-твоему, я думаю?

— Думаю, ни о чем хорошем.

Кажется, она обидела его, хотя и в мыслях не было этого делать. Кейт тотчас мысленно отругала себя за горячность, за неумение щадить чужие чувства. Наверное, просто разучилась это делать. А еще ей страшно. Страх мешает, толкает на необдуманные слова.

— Я тоже думаю о каждом мгновении в течение пяти лет, когда мне хотелось снять трубку, но я этого так и не сделал, — произнес Куинн. — И вот теперь я здесь.

— Случайно. Неужели тебе не понятно, что пугает меня, Джон? Если бы не это расследование, разве ты приехал бы сюда? Разве позвонил бы?

— А ты сама?

— Нет, — сказала Кейт без малейших колебаний и, покачав головой, добавила, уже не так резко: — Нет. Той боли, что я пережила, с меня хватило на всю оставшуюся жизнь. Так что к чему мне было искать новую? Лучше вообще не буду ничего чувствовать. Ты же вновь заставляешь меня, — сказала она сдавленным голосом. — Но что будет, когда ты снова уедешь отсюда? Снова ни звонка, ни письма?

— Не надо так, — Джон поймал ее за руку и развернул лицом к себе. — Посмотри мне в глаза, Кейт.

Она не стала этого делать. Не осмелилась. Ей хотелось быть где угодно, лишь бы не стоять перед ним с заплаканным лицом.

— Кейт, посмотри на меня. Неважно, что мы оба сделали или не сделали. Главное, что сейчас мы вместе. Главное, что мы чувствуем то же самое, что и тогда, пять лет назад. И то, что мы занимались любовью сегодня утром, это так естественно, так прекрасно — как будто этих пяти лет не было вообще. Вот что самое главное. А все остальное… Я люблю тебя. Поверь мне, — прошептал он. — Это и есть самое главное. Скажи, ты ведь тоже любишь меня?

Кейт кивнула, не осмеливаясь поднять глаза, как будто ей стыдно в этом признаться.

— Люблю и всегда любила, — сказала она, чувствуя, как слезы предательски катятся по ее щекам. Куинн поймал их большим пальцем и стряхнул.

— Вот это и есть самое главное, — прошептал он. — Пойми, Кейт, с тех пор, как ты уехала, в моей жизни образовалась пустота. Я пытался заполнить ее работой, но она лишь съедала меня, а пустота с каждым днем делалась все больше и глубже. Я же работал, как сумасшедший, пытаясь хотя бы чем-то ее заполнить, и такое чувство, будто от меня уже ничего не осталось. Но когда рядом со мной ты, я прекрасно знаю: именно этого мне не хватало — той части себя, которую я отдал тебе.

Кейт пристально посмотрела на него. Видно, что Куинн не кривит душой. Пусть, когда дело касалось работы, он превращался в хамелеона, то и дело меняя цвета, если это шло на пользу расследованию, но с ней он неизменно бывал честен — по крайней мере, пока длились их отношения, пока оба не облачились в броню, чтобы скрыть кровоточащие сердца. Кейт отлично понимала, чего ему стоило вновь сбросить защитный панцирь. Джон Куинн не любитель обнажать уязвимые места, впрочем, как и она сама. И вот теперь она ощущала, как пульсируют и ноют в груди душевные раны, как накопившаяся боль рвется наружу.

— Тебе не кажется, что у нас с тобой вечно все не вовремя? — спросила Кейт, и Джон улыбнулся в ответ. Он прекрасно понимал: тем самым она пытается оттолкнуть их обоих от опасного края. Небольшая шутка помогла частично снять напряжение, а также дала понять, что Кейт еще не готова, ни морально, ни физически, взвалить на себя груз отношений.

— Ну, я не знаю, — произнес Куинн, ослабляя объятия. — Мне казалось, что сейчас тебе неплохо в моих руках, мне же приятно держать тебя. И главное, это здорово у нас получается.

— Наверное, — сказала она и рискнула положить голову ему на плечо.

Впрочем, разве что-то другое ей оставалось, даже если она сама не решалась в этом признаться? Кейт слишком устала, чтобы сопротивляться, а если честно — ей самой этого страшно хотелось. Разве была у нее в последнее время такая возможность? Впрочем, сама виновата. Вечно пыталась убедить себя, что слишком занята, что в жизни для полного счастья ей не нужен мужчина. Правда же заключалась в другом: такой мужчина был, но только один. И никто другой, кроме него, ей не нужен.

— Поцелуй меня, — прошептал Куинн.

Кейт подняла голову, подставляя слегка приоткрытые губы. Как и при каждом их поцелуе по телу тотчас разлилось приятное, расслабляющее тепло, а также удивительное спокойствие, умиротворение. Казалось, она уже давно, затаив дыхание, ждала этого момента и вот теперь наконец смогла снова расслабиться и сделать выдох. Как же приятно ощущать эту завершенность!

— Ты нужна мне, — прошептал Куинн, проводя губами по ее щеке.

— А ты — мне, — прошептала она в ответ, чувствуя, как желание бьется внутри, словно волны о скалы. А внутренний голос нашептывал поверх страха, что через пару дней это все кончится для нее новой душевной болью.

Куинн поцеловал ее снова — жарче, глубже, как будто его желание сбросило невидимые путы. Кейт ощутила это по тому, как напряглись ее мышцы, по исходившему от него жару, по вкусу его губ. Его язык жадно искал ее язык, рука скользнула вниз по спине, крепче прижимая ее, чтобы она могла почувствовать, как сильно он ее хочет. Кейт издала сдавленный стон, слегка удивленная не столько силой его желания, сколько собственной жаждой, собственной страстью.

Наконец Куинн оторвался от нее и, слегка отстранившись, окинул ее взглядом. Глаза пылали огнем, губы слегка приоткрыты. Сам он задыхался, как будто после быстрого бега.

Кейт взяла его за руку и повела в коридор. У первой ступеньки лестницы он вновь притянул ее к себе и впился жадным поцелуем в губы. Прижав Кейт спиной к стене, подхватил край черного свитера и потянул вверх, обнажая тело, открывая путь к нему. Кейт ахнула — это пальцы Куинна оттянули в сторону чашечку ее лифчика, чтобы стать чашей для холмика ее груди.

Кейт было все равно, что они стоят слишком близко к окну, что кто-нибудь может увидеть их сквозь жалюзи. Желание заслонило разум и предусмотрительность. Была лишь страсть — жгучая, первобытная.

Губы Джона легли на сосок, и она ахнула снова, всем телом подалась вперед, прижимая к себе его голову. Тем временем подол юбки скользнул вверх, черные колготки — вниз. А в следующий момент уже не было никакого расследования, никакого прошлого, ничего — одно лишь желание. Пальцы Куинна скользили по ее телу, ласкали, изучали, нащупывали самые чувствительные точки.

— Джон, — прошептала она, впиваясь ему в плечи — Джон… Я хочу тебя. Боже, как я хочу тебя…

Он выпрямился, быстро, но крепко ее поцеловал и посмотрел вверх, на лестницу, затем снова на нее. Затем оглянулся на открытую дверь ее кабинета. Настольная лампа отбрасывала янтарный свет, который едва достигал старого кожаного дивана.

В следующий момент они были рядом с диваном. Куинн стащил ей через голову свитер, Кейт тем временем освободила его от галстука. Еще пара мгновений — и их одежда лежала ворохом на полу. Не разжимая объятий, они опустились на диван, и тотчас оба шумно втянули воздух, ощутив под собой прохладную кожу. Но уже в следующий миг этот холодок испарился от жара их тел, их страсти.

Стройные ноги Кейт обвили Куинна, и он одним плавным движением вошел в нее, наполняя ее собой физически, проникая в душу. Они двигались, словно танцоры в ритмичном танце, тела дополняли друг друга. Страсть звучала, словно симфония, нарастая в оглушительном крещендо.

А затем, достигнув пика, они, не разжимая объятий, несколько мгновений парили на вершине блаженства, нашептывая что-то ласковое друг другу на ухо. В душу Кейт уже закрался страх, что им не выдержать встречи с реальностью, однако она старалась не разрушать волшебных чар, не нарушать обещания, что «все будет хорошо». Она знала, что им обоим хочется в это верить — хотя бы ради того, чтобы понежиться в этих нескольких минутах блаженства, прежде чем реальный мир вновь вторгнется в их жизнь во всей своей жестокости.

Кейт понимала: Джон просто не может этого не пообещать. В нем всегда была эта жилка, это стремление защитить от невзгод. Ее всегда глубоко трогало то, что он замечает в ней ранимость там, где другие видели железный характер. Чего не замечал даже собственный муж. Они оба всегда понимали тайные потребности друг друга, видели тайны сердца, как если бы изначально были созданы друг для друга.

— Последний раз я занималась любовью на этом диване, когда мне было семнадцать лет, — прошептала Кейт, глядя Куинну в глаза в неярком свете настольной лампы. Они лежали на боку, лицом к лицу, если не сказать, нос к носу.

Куинн улыбнулся акульей улыбкой.

— И как звали этого типа? Я, пожалуй, пойду и убью его.

— Ты мой необузданный дикарь.

— Который всегда с тобой. Был и есть.

Кейт оставила его слова без комментария, однако мысленно представила малоприятную сцену, когда Стив явился в ее кабинет, чтобы выяснить отношения с ней и Джоном. Надо сказать, он крайне удачно выбрал оружие: обвинения и угрозы. Куинн терпел их до тех пор, пока Стив не обратил свой гнев на нее. Дело кончилось сломанным носом и дальнейшим визитом к стоматологу, после чего муж перенес игру на другое поле и сделал все для того, чтобы поломать карьеру и Джону, и ей самой.

Куинн пальцем приподнял ей подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Он точно знал, что вспомнилось ей в эти минуты. Она видела это по его лицу, по тому, как он нахмурил брови.

— Не надо, — произнес Джон.

— Я знаю. Настоящее не подарок, так к чему ворошить прошлое?

Он нежно погладил ее по щеке и легонько поцеловал, как будто тем самым мог отогнать от нее тяжкие воспоминания.

— Я люблю тебя. Сейчас. Прямо сейчас. В настоящем. Даже если настоящее — не подарок.

Кейт зарылась лицом ему в шею и поцеловала в ямочку между ключицами. Какая-то часть ее жаждала спросить, что им теперь делать, однако она заставила себя сдержаться. Потому что сегодня это ровным счетом ничего не значило.

— Честное слово, мне жаль, что с твоей второй девушкой случилось такое, — прошептал Куинн. — Ковач говорил, что она работала в книжной лавке для взрослых. Возможно, это как-то связывает ее с убийцей.

— Возможно, но именно это и пугает меня, — ответила Кейт, машинально поглаживая ему спину — мускулистую и вместе с тем чересчур худую. Он явно махнул рукой на собственное здоровье. — Еще неделю назад я не имела никакого отношения к этому расследованию. И вот теперь я потеряла двух моих подопечных.

— Но во втором случае твоей вины нет вообще.

— Есть, и еще какая. Потому что я — это я.

— Ну, было бы желание…

— Неправда! — воскликнула Кейт. — Я могла бы позвонить Мелани в понедельник, как обычно делала. Но не позвонила, потому что была занята с Эйнджи. Если бы не она, точно обратила бы внимание на то, что Мелани мне давно не звонит. Ведь она сильно зависима от меня в эмоциональном плане. Я была ее единственной психологической опорой… Наверное, это звучит странно, но я должна была по крайней мере тревожиться за нее. Страшно подумать, через какие муки она прошла. При этом никто ее не ждал, никто даже не вспомнил о ней, никто не удивился тому, куда она пропала. Как это все печально!

Куинн привлек Кейт к себе и провел губами по ее волосам, подумав, что за броней упрямства скрывается нежное, ранимое сердце. Он видел, что Кейт всячески пыталась спрятать от окружающих эту слабость, хотя сам он раскусил ее секрет с первого взгляда.

— Пойми, мы были бессильны что-либо предотвратить, — прошептал он. — И все-таки ты и сейчас можешь ей помочь.

— Это как же? Тем, что стану заново прокручивать в голове каждый мой разговор с ней? В надежде, что услышу что-то такое, что, возможно, как-то связано с тем ужасом, который ждал ее впереди, но о котором она пока не догадывалась? Я провела всю вторую половину дня, занимаясь именно этим. С тем же успехом я могла все это время тыкать иголкой себе в глаз.

— То есть записи тебе ничего не дали?

— Повышенный уровень тревожности и депрессию, а кульминацией стала ссора с Робом Маршаллом. Боюсь, мне пора начинать читать в газетах колонку «Требуются».

— Я на твоем месте не стал бы расстраиваться.

— Понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Он отлично знает мои уязвимые места. А что бы ты мне предложил? Как, по-твоему, я могла бы сделать новую карьеру?

— Старую. Я привез тебе копии профилей жертв. У меня такое ощущение, что смотрю на какую-то ключевую деталь и в упор ее не вижу. Мне нужен свежий взгляд. Твой.

— Но ведь в твоем распоряжении силы всего ФБР! Зачем тебе мое мнение?

— Затем, — ответил Куинн, — что я тебя хорошо знаю. Потому что тебе это нужно самой, а по части квалификации ты заткнешь за пояс любого спеца из Бюро. Я отправил копии всех профилей в Куонтико. Не здесь есть ты, и я тебе доверяю. Ну что, посмотришь?

— Уговорил, — ответила Кейт, причем именно по той причине, какую назвал Куинн. Потому что это нужно ей самой. Она потеряла Эйнджи. Она потеряла Мелани Хесслер. И если в ее силах сделать хоть самую малость, что способно хотя бы как-то уравновесить эти потери, что ж, она это сделает.

— Давай для начала оденемся, — сказала она и, сев, натянула на себя плед.

— Черт, я так и знал, что непременно будут какие-то условия, — изобразил недовольство Куинн.

Кейт в ответ одарила его кислой улыбкой, после чего подошла к письменному столу, на котором по-прежнему мигал огонек автоответчика. В янтарном свете лампы она казалась волшебным видением — разметавшаяся по плечам огненно-красная грива волос, спина — мечта любого скульптора. Джон смотрел как зачарованный. Господи, как же ему повезло, что он снова с ней!

Из автоответчика донесся капризный голос:

— Кейт, это Дэвид Уиллис. Хочу поговорить с тобой. Позвони мне сегодня вечером. Ты ведь знаешь, что днем меня дома не бывает. У меня такое чувство, будто ты нарочно избегаешь меня. Причем сейчас, когда мой уровень уверенности в себе такой низкий и мне без тебя никак…

Кейт нажала на кнопку быстрой перемотки вперед, чтобы прослушать следующее сообщение, а про себя подумала: «Если бы все были такими, как он, я бы давно пошла работать кассиршей в супермаркет».

Следующее сообщение от главы группы женщин-предпринимателей. Ее просили выступить на собрании.

Затем долгое молчание.

Кейт посмотрела на Куинна и встретилась с ним глазами.

— Пара точно таких же звонков была прошлым вечером. Тогда я подумала, что это Эйнджи. По крайней мере, так я решила тогда.

Это может быть кто угодно, подумал Куинн. Например, тот, в чьи лапы попала Эйнджи. Коптильщик.

— Кейт, на твой телефон нужно поставить прослушку. Потому что если Эйнджи в его лапах, то и твой номер — тоже.

Было видно, что Кейт такая мысль даже не приходила в голову. Куинн заметил, как в ее глазах мелькнуло удивление, а затем и досада на себя за такое упущение. Впрочем, в этом вся Кейт. Разве может она представить себя в роли потенциальной жертвы? Ведь она сильная, стойкая, несгибаемая. Но никак не ранимая или беззащитная.

Джон поднялся с дивана, не одеваясь, подошел к ней и обнял сзади.

— Боже, ну и кошмар, — прошептала она. — Ты думаешь, что она еще может быть жива?

— Вполне, — ответил Куинн, прекрасно понимая, что это именно то, что она хочет услышать. Впрочем, знал он и то, что нельзя исключать самый жуткий сценарий. Она допускает, что Эйнджи Ди Марко жива, хотя неизвестно, что с ней и во благо ли ей эта жизнь.

Слова резали по живому. Музыка царапала нервы. Но он вновь и вновь проигрывал запись. Пусть ему будет больно, но он должен прочувствовать эту боль сполна.

Питер сидел у себя в кабинете. Единственный свет проникал в комнату из окна, его хватало лишь на то, чтобы превратить черное в серое. Тревога, раскаяние, тоска, боль, желание — эти чувства владели им постоянно, хотя он и не мог дать им названия, не мог выразить. Он загнал их внутрь себя, и они копились до тех пор, пока давление не стало невыносимо. Казалось, он сам вот-вот взорвется и от его тела не останется ничего, кроме налипших на стену и на потолок ошметков плоти и волос, и осколков стекла от фотографий, на которых он изображен с самыми главными людьми в своей жизни за последний десяток лет.

Он не мог сказать, хватит ли ему смелости дотронуться до фотографий Джиллиан, занимавших небольшой уголок этой выставки. Загнанных туда специально, чтобы не привлекать внимание. Потому что, глядя на них, ему становилось стыдно — за нее, за себя, за свои ошибки.

Темные фрагменты жутковатой картины, которую он не желал выставлять на всеобщее обозрение.

Волна стыда и гнева обжигала его оголенные нервы подобно кислоте:

Телефонный звонок подобен острому лезвию, которое резало прямо по нервам. Дрожащей рукой он схватил трубку.

— Папочка, папочка, — подобно сирене, пропел голос, — приди ко мне, посмотри на меня, дай мне то, что я хочу, ты ведь знаешь, что мне нужно. И я хочу прямо сейчас.

Он сглотнул подступившую к самому горлу желчь.

— Если я это сделаю, ты оставишь меня в покое?

— Папочка, неужели ты меня не любишь?

— Прошу тебя, — прошептал он. — Я дам тебе то, что ты хочешь.

— После этого я буду тебе не нужна. Тебе не понравится, что я приготовила для тебя. Но ты все равно придешь, ты придешь за мной. Пообещай, что придешь.

— Да, — выдохнул он.

Он положил трубку, и в следующую секунду, застилая зрение, слезы хлынули из глаз и, обжигая щеки, покатились вниз. Открыв нижний правый ящик письменного стола, он вытащил оттуда черный девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет и осторожно положил его в черную матерчатую сумку, лежавшую у ног. С минуту постояв в задумчивости, взял с пола потяжелевшую сумку, вышел из кабинета, затем из дома, сел в машину и уехал в ночь.

— Скажи, как выглядит работа твоей мечты? — спросил Элвуд.

— Технический консультант в фильме про полицейских. Действие происходит на Гавайях, в главной роли Мел Гибсон, — без малейших колебаний ответила Лиска. — Включай мотор. Я замерзла, — она поежилась и поглубже засунула руки в карманы пальто.

Они сидели на служебной парковке возле «Таргет-центра», глядя на грузовик Гила Ванлиса, стоявший рядом с белым огоньком сигнализации. Подобно стервятникам, с которыми их частенько сравнивали, репортеры взяли в кольцо здание и целый квартал вокруг него — притаились в машинах на автостоянках, ждали. Как только имя Гила Ванлиса просочилось в прессу в связи с убийством Джиллиан Бондюран, они впились в него, как клещи.

Ванлис еще не вышел из здания центра. После концерта Дэйва Мэтьюса[23], который требовал от охранников максимум внимания, у входа толпились поклонницы певца. От детективов внутри центра стало известно, что администрация держала Ванлиса за кулисами, опасаясь, как бы тот не подал на нее в суд за то, что его отстранили от работы на основании одних только слухов, и опасаясь исков от публики, если оставить его в зале и случится что-то нехорошее. Журналисты, словно хищники, бродили по фойе, тщетно выискивая Ванлиса в стенах центра.

— Идет в твою сторону, Элвуд, — произнес голос сквозь треск радиопомех.

— Вас понял, — ответил детектив и, задумчиво жуя бутерброд, положил на место трубку. Салон машины провонял арахисовым маслом. — У Мела Гибсона жена и шестеро детей.

— Только не в моих мечтах… А вот и он.

Тяжело ступая, Ванлис вышел за ворота концертного зала. Его тотчас окружила свора репортеров. Элвуд опустил стекло машины, чтобы услышать их голоса.

— Мистер Ванлис, это правда, что Джон Куинн назвал вас в качестве подозреваемого в убийствах, совершенных Крематором? Что вы скажете по этому поводу?

— Вы убивали Джиллиан Бондюран?

— Что вы сделали с ее головой?

— У вас был с ней секс?

Элвуд тяжело вздохнул.

— После такого так и хочется отменить первую поправку к конституции[24].

— Идиоты, — вздохнула Лиска. — Нет, даже хуже, чем идиоты. Они как микробы, что обитают в куче дерьма.

Ванлис проигнорировал вопросы репортеров. Он продолжал шагать вперед, твердо усвоив простое правило: ни в коем случае не останавливайся. Как только он оказался напротив их машины, Элвуд повернул ключ зажигания и завел мотор. Ванлис отскочил в сторону и поспешил к своему пикапу.

— Нервный, асоциальный индивид, — прокомментировал Элвуд, засовывая последний кусок бутерброда в пластиковый пакет для сбора улик. Ванлис тем временем возился с ключами, пытаясь открыть дверцу своей машины.

— Этот парень — наш трофей, — сказала Лиска. — Мой. Как ты думаешь, мне светит какая-нибудь награда, если мы докажем, что убийства — его рук дело?

— Нет.

— Признайся честно, почему это нет? Не хотелось бы тешить себя призрачными надеждами.

Ванлис тем временем завел мотор и выехал с парковки. Репортеры бросились в разные стороны. На мгновение включив дальний свет фар, Элвуд покатил за ним следом.

— Я бы не отказалась от похвалы в моем резюме, которое отправлю съемочной группе.

— Все равно вся слава достанется Куинну, — возразил Элвуд. — Репортеры обожают фэбээровских ищеек.

— Это да. И на телеэкране он тоже смотрится потрясающе.

— Из него вышел бы второй Мел Гибсон.

— Даже лучше. В отличие от Мела, у него нет залысин.

Они остановились позади пикапа Ванлиса, пока тот ждал, когда сможет наконец выехать на Пятую авеню, после чего опять покатили вслед за ним. Чтобы избежать столкновения, какая-то встречная машина была вынуждена резко затормозить и прогудеть клаксоном.

— Как, по-твоему, Куинн возьмет меня в консультанты, когда его пригласят в Голливуд? — спросила Лиска.

— Что-то подсказывает мне, что давать советы — это не совсем то, что тебе нужно, — заметил Элвуд.

— Верно. Я бы предпочла более активную роль, предполагающую непосредственное участие, но боюсь, этого не произойдет. По-моему, его что-то преследует. Тебе не кажется?

— Нет, он просто загнал самого себя.

— По-моему, и то и другое. Двойная фишка.

— Как романтично.

— Если вы Джейн Эйр, — Лиска покачала головой. — Лично у меня нет времени на таких, как он. Мне тридцать два, двое детей. Нужен кто-то вроде Уорда Кливера[25].

— Он умер.

— Значит, не повезло.

Они сидели на хвосте у пикапа, пока тот катил по лабиринту улиц в направлении Линдейла.

— Мы прямо как погребальная процессия, — буркнул Элвуд, посмотрев в зеркало заднего обзора. — За нами следует как минимум девять тачек, набитых репортерами.

— Они все запишут на видео. Выключи фары.

— Да, теперь работать в полиции не то что раньше.

— Следи за ним в оба, — предупредила Лиска, когда они доехали до запутанного пересечения улиц. — Мы можем застукать его на нарушении правил движения. Я каждый раз, когда проезжаю здесь, нарушаю как минимум девять правил.

Гил Ванлис не нарушил ни одного. Ни разу не превысил скорости. Он вел свой минивэн так, будто вез полный кузов яиц в хрустальных стаканах. И все это время Элвуд сидел у него на хвосте, нарушал дистанцию, едва не упираясь ему в бампер, подгонял вперед.

— Как ты думаешь, Динь-Динь, он действительно тот, кто нам нужен, или мы в очередной раз выставим себя дураками?

— Он вписывается в профиль. И явно что-то скрывает.

— Но ведь это еще не значит, что убийца — он. Все что-то скрывают.

— Мне хотелось бы знать, что именно, причем без своры репортеров на хвосте. Он будет идиотом, если попробует сейчас выкинуть какой-нибудь фокус.

— Думаю, на хвосте они просидят недолго, — заметил Элвуд, еще раз глянув в зеркало заднего обзора. — Ты только посмотри на этого засранца.

Слева их обгонял старый «Мустанг». На переднем сиденье сидели двое. Они явно задались целью догнать пикап Ванлиса.

— Вот это наглость!

— Не иначе как они приняли нас за конкурентов.

«Мустанг» на полной скорости вырвался вперед, оставляя их позади. Еще миг, и он уже поравнялся с пикапом Ванлиса. Оконное стекло опустилось вниз.

— Вот негодяй! — заорал Элвуд.

Ванлис нажал на газ. «Мустанг» не желал отставать.

Лиска схватила трубку, сообщила их координаты, запросила подкрепление и назвала номер «Мустанга». Элвуд схватил с сиденья мигалку, вставил ее в гнездо и включил. Впереди них пассажир «Мустанга» высунулся из окна с фотокамерой в руках.

Ванлис рванул вперед. «Мустанг» бросился следом.

Вспышка была ослепляющей. Пикап Ванлиса занесло прямо в бок «Мустангу». От удара тот вылетел на соседнюю полосу прямо под колеса встречного автомобиля. Не осталось даже мгновения для скрипа тормозов, как не осталось мгновения, чтобы нажать на них, лишь оглушительный грохот двух столкнувшихся машин. Фотографа выбросило наружу. Он перелетел через улицу, словно выброшенная из окна тряпичная кукла, а в следующий миг из-под брюха «Мустанга» вырвался огненный шар.

Лиске показалось, будто она увидела все это в замедленной съемке: столкновение машин, удар, пламя. Пикап Ванлиса занесло на тротуар. Одно колесо подпрыгнуло, передний бампер снес парковочный счетчик. Лишь после этого время вернуло свою обычную скорость. Элвуд рванул вперед и, нырнув к бордюру, встал под таким углом, чтобы перекрыть все пути к бегству. После чего выключил мотор и вылез наружу. Лиска, сжимая в дрожащих руках телефон, вызвала «Скорую» и пожарных.

Многие из машин, ехавших за ними следом, тоже остановились у тротуара. Другие, не сбавляя скорости, промчались мимо. Элвуд, пока бежал к горящему остову машины, был вынужден лавировать, чтобы не попасть под колеса. Лиска открыла дверь со своей стороны и направилась к Ванлису, который как раз вылезал из пикапа. Она еще не дошла до него пары шагов, как в нос ей ударил запах виски.

— Это не я! — крикнул он со слезами в голосе.

Вспышки блицев слепили глаза; в их свете лицо Ванлиса казалось мертвенно-бледным. Из носа сочилась кровь. Рот тоже весь в крови — не иначе как при столкновении он ударился лицом о руль. Ванлис вскинул руки, прикрывая глаза от слепящих вспышек, чем испортил снимки не одному репортеру.

— Боже мой, да оставьте же вы меня в покое!

— Увы, Гил, боюсь, что так не получится, — сказала Лиска и взяла его за локоть. — Немедленно встань лицом к грузовику. Ты арестован.

Кейт сидела на старом кожаном диване в кабинете, уютно устроившись в уголке. В доме с утра было холодно, и чтобы согреться, она облачилась в черные легинсы, теплые шерстяные носки и старый мешковатый свитер, который не надевала уже много лет. В свое время ей его отдал Куинн. На груди красовалась вышивка с логотипом спортзала, который он тогда посещал.

Свитер она вытащила из шкафа после того, как Куинн ушел на совещание. Сначала на пару минут повесила на батарею и надела, пока тот был еще теплым, притворяясь, будто это тепло его тела. Жалкая замена настоящему Джону. Но даже это помогало ощущать себя ближе к нему. После ночи в его объятиях жажда близости стала сильной, как никогда.

Господи, какое же неудачное время выбрала любовь, чтобы вновь свалиться им на головы! Впрочем, что им еще оставалось, учитывая профессию и образ жизни? Оба слишком хорошо знали: ничто не вечно в этом мире. Слишком хорошо усвоили преподнесенные жизнью уроки, помнили, чем пришлось пожертвовать, и потому боялись начать все сначала. Да и как не бояться, когда на их пути стояли страх, гордость и боль…

Кейт представила жизнь каждого, словно смотрела на обоих откуда-то сверху, из другого измерения. Все последние пять лет она только и делала, что судорожно пыталась построить «нормальную» жизнь, состоящую из работы, нескольких хобби и людей, с которыми встречалась по общепринятым поводам и праздникам. Ничего более личного. Механическое повторение привычных действий, попытка не обращать внимания на пустоту в душе. И все время искренне пыталась убедить себя: это — лучшее, на что можно рассчитывать.

Что касается Джона, то его жизнь наполняла работа, работа и еще раз работа. Стараясь заполнить пустоту внутри, он взваливал на себя все больше и больше ответственности, пока этот груз не стал грозить раздавить его. Он как одержимый постоянно заполнял память подробностями расследований и фактами — до тех пор, пока был способен хранить их в относительном порядке. Прятался от самого себя и маскировал то, от чего не удавалось убежать, пока наконец не запутался — где маска, а где он сам. Растрачивал запас душевных сил, который когда-то казался неисчерпаемым.

И оба отказывали себе в том, в чем на самом деле нуждались больше всего на свете, — друг в друге.

Просматривая страницы дел, разложенные на кофейном столике, Кейт задумалась о том, как же ужасна боль, которую люди причиняют себе и другим. Четыре жизни, поломанные и загубленные Крематором. Пять, если считать Эйнджи. Несчастные, потому что все как одна нуждались в любви, но не смогли обрести ее и довольствовались сомнительной заменой. Мечтали о большем, нежели имели. Довольствоваться малым оказалось проще, чем добиваться большего. В глубине души они даже не верили, что достойны лучшей участи. А те, кто, по идее, должен был их поддержать, посматривали свысока. Каждая из них была женщиной, а в американском обществе это всегда потенциальная жертва.

Все вместе взятые факторы и сделали из них жертв.

Впрочем, каждый — жертва чего-либо. Разница лишь в том, что мы делаем с этим. Кто-то смиряется, кто-то преодолевает трудности и двигается дальше. У женщин, чьи дела лежали перед Конлан, не будет этого «дальше».

Кейт подвинулась ближе к столику и просмотрела отчеты. Она позвонила на работу и предупредила, что берет выходной по личным обстоятельствам. Ей сказали, что Роба тоже нет, и по этой причине по их отделу ходили сплетни, что они якобы подрались и не явились на работу, дабы не демонстрировать синяки и ссадины. Кейт рассмеялась и предположила, что Роб скорее строчит дома письменную жалобу, которую намерен пришить к ее делу.

По крайней мере, сегодня он не будет ее беспокоить. Этого достаточно, чтобы считать день идеальным, вот только, как назло, необходимо просмотреть фотографии обожженных и обезображенных тел — жертв маньяка-убийцы. Что вряд ли поспособствует хорошему настроению.

Все четверо составляли весьма грустный список. Проституция, наркотики, алкоголь, вечные унижения, насилие и даже инцест — если то, что рассказал Ковач о Джиллиан Бондюран, было правдой. Жертвы преступлений, жертвы воспитания.

На первый взгляд дочь миллиардера составляла исключение: не занималась проституцией и вообще никак не связана со сферой оказания интимных услуг. Однако, с точки зрения психологии, у нее немало общего с Лайлой Уайт или Фон Пирс. Непонятное и противоречивое отношение к мужчинам и сексу. Низкая самооценка. Эмоциональная зависимость. И хотя, в отличие от уличных проституток, она жила вполне нормальной жизнью и ей не грозило насилие, которое таит в себе панель, страдать в тишине, пытаясь подавить боль и душевные травмы, чтобы сохранять лицо семьи, тоже нелегко.

По словам Куинна, факт смерти Джиллиан еще достоверно не установлен, но это не значит, что она не являлась жертвой. Если же была сообщницей Коптильщика, то оказывалась жертвой иного рода. Даже сам убийца в свое время был жертвой. Надругательства в детском возрасте — пожалуй, один из мощнейших факторов превращения человека в серийного убийцу.

Кейт пролистала собственные заметки по делу Эйнджи. В основном это догадки, основанные на многолетнем опыте изучения людей, помогавшие понять, что повлияло на развитие и становление личности. Личность Эйнджи Ди Марко сформировало насилие. Судя по всему, еще в раннем детстве. Она ждала от людей только худшего и, чтобы доказать собственную правоту, сама их на это провоцировала. И это, по всей видимости, случалось снова и снова, потому что окружавшие Ди Марко люди всегда оправдывали самые худшие ожидания. Как и сама Эйнджи.

Она ожидала, что ее будут недолюбливать, не доверять ей, станут обманывать и использовать в своих целях. И делала все, чтобы именно так с ней и поступали. Даже это расследование не являлось исключением. Сэйбину и полиции она нужна лишь постольку-поскольку, и они сделали Кейт своим орудием. Исчезновение Эйнджи явилось лишь очередной неприятностью, но никак не трагедией. Если бы не ее статус свидетельницы, разве стали бы предлагать вознаграждение за информацию о ней и показывать по телевизору ее фото в рубрике «Разыскиваются»? Но даже и так полиция не перетрудилась, пытаясь ее найти. Все силы разыскного отдела были брошены на поиски подозреваемого, а не внезапно пропавшей свидетельницы.

Видела ли Эйнджи свое фото по телевизору? Если да, то ей, должно быть, понравилось внимание к своей персоне. И она даже притворилась, будто поверила, что кому-то небезразлична.

«Почему вам не все равно, что со мной случится?» — помнится, спросила она Кейт, когда они стояли возле двери в ее рабочий кабинет. «Потому что остальным все равно».

«Но я недостаточно заботилась о ней, — с тяжелым чувством подумала Кейт. — А все потому, что боялась. Точно так же, как боялась вновь впустить в свою жизнь Джона. Боялась вновь искренне полюбить. Боялась боли, которую могла принести эта любовь».

Как же глупо так жить! Нет, это даже не жить — существовать.

Кейт встала с дивана и принялась мерить шагами комнату, гадая, жива ли Эйнджи. Или же все-таки мертва? Ее похитили или она сбежала сама? Или же надо утратить всякий реализм, чтобы допустить возможность того, что девушка все еще жива?

Она видела лужу крови. Слишком большую, чтобы этому нашлось безобидное объяснение.

Но как Коптильщик мог узнать, где находится Эйнджи? Какова вероятность того, что он заметил ее в здании полицейского управления и проследовал за ней в «Феникс»? Крайне маловероятно. Значит, он узнал это другим путем. А это может означать лишь одно: его проинформировал кто-то, имеющий отношение к расследованию… или знакомый самой Эйнджи.

Кто был в курсе, где находится девушка? Сэйбин, Роб, детективы, несколько полицейских, Эрскин, адвокат Питера Бондюрана, а следовательно, и сам миллиардер.

Эрскины знали первую жертву и имели косвенное отношение ко второй. Они не были знакомы с Джиллиан Бондюран, но связь ее убийства с двумя предыдущими дала Тони Эрскин возможность лишний раз засветиться в прессе.

В тот вечер, когда Кейт доставила Эйнджи в приют, Грег был в «Фениксе». Там оставались только он и производившая полное впечатление марионетки Эрскинов Рита Реннер, дружившая с Фон Пирс.

Кейт знала Эрскинов не первый год. Тони вполне могла довести любого человека до того, что тот схватился бы за нож; но чтобы эта парочка сама практиковала подобное кровавое хобби — нет, не похоже. С другой стороны, когда в Торонто прошла череда убийств, никто не заподозрил чету симпатичных на первый взгляд людей, этаких милашек Барби и Кена, на чьей совести были такие ужасные преступления, что выступавшие свидетелями матерые копы рыдали в суде как дети.

Подумать, что Эрскины создали приют для женщин не из соображений доброты и сострадания, а в качестве прикрытия для садистских игр, — нет, это просто чудовищно. Но даже будь это так, они не настолько глупы, чтобы выбирать жертв из числа собственных подопечных. Ведь это автоматически сделало бы их подозреваемыми. И вообще, если тот человек, которого Эйнджи видела в парке, был Грегом Эрскином, то по логике она должна была узнать его, встретив в «Фениксе».

Кейт вспомнила расплывчатый фотопортрет Коптильщика и, мысленно проанализировав его еще раз, пришла к выводу, что тот не дает никакой конкретной информации. Почему Эйнджи с таким трудом составила портрет убийцы? Потому что сильно напугана, как показалось тогда Кейт? Или потому, что в парке было темно, сам Крематор в капюшоне, и вообще все произошло слишком быстро? Или же этому есть иное объяснение?

Сейчас у детективов появился конкретный подозреваемый. Скорее всего, Джон сейчас его допрашивает. Охранник жилого комплекса, в котором жила Джиллиан. Он не имел прямого отношения к делу, но Кейт предположила, что он вполне мог знать Эйнджи, если та периодически прохаживалась в поисках клиентов в районе «Таргет-центра», где тот также подрабатывал охранником.

Гипотеза, что Эйнджи каким-то образом связана с убийцей, казалась совершенно абсурдной. Будь девушка с ним знакома и если бы она хотела, чтобы его поймали, то непременно сдала бы его полиции. Если не желала его поимки, то наверняка дала бы детективам заведомо ложное описание внешности, лишь бы он оставался неузнанным. А если она вообще ничего не видела тем вечером в парке, какой был смысл утверждать обратное? Ради бесплатной еды и крыши над головой? Ради внимания к себе? Но в этом случае ей, по идее, следовало проявлять больше активности и идти на сотрудничество, а не быть замкнутой и неразговорчивой.

Да, эта особа была нелегкой загадкой, головоломкой, которую с первого раза так просто не соберешь…

«Поэтому я и не люблю работать с подростками», — подумала Кейт.

Но за эту девушку она несет — точнее, несла — ответственность и поэтому обязана приложить все усилия, чтобы докопаться до истины.

Кейт поднялась по лестнице в свою комнату, чтобы переодеться. Через двадцать минут она вышла через заднюю дверь. За ночь снега намело еще на дюйм. Все вокруг было запорошено белыми хлопьями, ровным покрывалом лежащим на ступеньках крыльца… на котором отчетливо виднелись следы от чьих-то ботинок.

Утром Куинн вышел через парадную дверь, где его ждало такси. В любом случае отпечатки на заднем крыльце свидетельствовали о том, что размер ноги их владельца значительно меньше, чем у Куинна. Скорее, примерно такой же, как и у нее самой. Впрочем, точно сказать, принадлежали они мужчине или женщине, сложно.

Осторожно ступая рядом, Кейт проследовала вдоль цепочки следов вниз по ступенькам и спустилась во двор. Дальше след вел к гаражу, поворачивал за угол, тянулся вдоль узкого прохода между стеной и обветшалым соседским забором и упирался в боковую дверь гаража. Все двери были закрыты.

По спине Кейт пробежал холодок. Она вспомнила, как накануне вечером кто-то справил в ее гараже нужду; как недавно внезапно выключился свет; как в среду вечером ей показалось, будто кто-то наблюдает за ней, когда она шла от гаража к дому.

Она осмотрелась вокруг, окинув взглядом пустынный переулок. Большинство соседей поставили высокие заборы, скрывающие первые этажи их домов. Окна вторых этажей были темны. Этот район населяли в основном служащие, которые в большинстве своем выходили из дома в семь тридцать.

С колотящимся сердцем Кейт поспешила отойти от гаража и нащупала в сумочке мобильник. Шагая к парадной двери, она достала его, раскрыла и попыталась включить. Экран телефона остался темным. Видимо, за ночь сел аккумулятор. Издержки современной техники.

Кейт оглянулась на гараж, и ей показалось, будто в боковом окне она различила какое-то движение. Угонщик машин? Грабитель? Насильник? Недовольный клиент? Крематор?

Сунув бесполезный телефон обратно в сумку, она достала ключи. Зайдя в дом, заперла дверь изнутри и глубоко вздохнула.

— Этого мне только сейчас не хватало! — проворчала она, направляясь на кухню, где положила ключи и сумку на стол и сняла пальто. В этот момент до ее слуха донесся странный звук. Настороженно заворчал Тор. Кот сидел под столом напряженным клубком, прижав уши.

Кейт вновь почувствовала, как волосы на затылке становятся дыбом. В который раз охватило неприятное ощущение, будто за ней кто-то наблюдает.

Она судорожно прокручивала в голове возможные действия. При этом понятия не имела, насколько близко от нее находится непрошеный гость или насколько далеко он от двери. Телефон висел на противоположной стене.

Стараясь ничем не выдать волнения, Кейт небрежно открыла сумку, надеясь найти хоть какое-нибудь оружие. Пистолет она не носила. Баллончик со слезоточивым газом, который раньше таскала в сумке, давно выброшен по истечении срока годности. На данный момент она располагала лишь бутылкой минералки, упаковкой бумажных носовых платков и каблуком, отлетевшим от туфли еще в понедельник. Порывшись еще немного, она нашла металлическую пилочку для ногтей, крепко схватила ее и сунула руку в карман пальто. Затем мысленно перебрала все возможные пути отступления. Сейчас она повернется, посмотрит незнакомцу в глаза и резко дернется вправо или влево. Составив план, она досчитала до пяти и повернулась.

Кухня была пуста. Но в гостиной, на одном из тяжелых дубовых стульев сидела Эйнджи Ди Марко.

Девушка выглядела так, словно прошла все семь кругов ада. Кейт обратила внимание на ее бледность, красные горящие глаза, немытые волосы. Но главное, Эйнджи была жива, и Конлан почувствовала огромное облегчение. На ней больше не лежала вина в ее смерти. Пусть девушка не в самом лучшем состоянии, но, по крайней мере, она жива.

И сидит у нее на кухне.

— Господи, Эйнджи! Ты напугала меня до чертиков! — воскликнула Кейт. — Как тебе удалось сюда попасть? Дверь ведь была заперта. Как ты вообще узнала, где я живу?

Девушка ничего не ответила. Кейт подошла поближе, чтобы лучше оценить ее состояние. Лицо все в синяках, распухшую нижнюю губу украшает корка запекшейся крови.

— Детка, где тебя носило все это время? — осторожно спросила она. — Все за тебя переживали.

— Я нашла адрес на конверте в вашем кабинете, — ответила Эйнджи срывающимся голосом. Ее взгляд был устремлен мимо Кейт, куда-то в пустоту.

— Ты быстро соображаешь, — Кейт приблизилась к ней еще на один шаг. — Давай попробуем применить твои способности на благо человечества, направив их в конструктивное русло. Где ты была, Эйнджи? Кто причинил тебе вред?

Кейт уже добралась до двери. Девушка все так же неподвижно сидела на стуле. На ней были те же самые потертые джинсы, в которых ее последний раз видела Кейт, только теперь совсем грязные, с темными подтеками на бедрах, похожими на пятна крови. И все та же джинсовая куртка, явно недостаточно теплая для этой погоды, и поношенный синий свитер. На горле отпечаталось ожерелье из багровых синяков. Чьи-то пальцы давили с такой силой, что она чудом осталась жива.

Губы Эйнджи тронула горькая усмешка.

— Мне и сильнее доставалось.

— Я знаю, дорогая, — мягко сказала Конлан. Только подойдя ближе, чтобы лучше рассмотреть девушку, она заметила зажатый в ее руке раскрытый армейский нож с узким лезвием.

Она тут же взяла себя в руки и сделала небольшой шаг назад.

— Кто это сделал с тобой? Где ты была, Эйнджи?

— В подвале у дьявола, — ответила та с оттенком сарказма, словно находила в этой ситуации что-то смешное.

— Эйнджи, я сейчас вызову тебе «Скорую», хорошо? — сказала Кейт и сделала еще шаг к телефону.

В этот момент глаза девушка наполнились слезами.

— Нет, не надо. Мне не нужна «Скорая», — запротестовала она, явно напуганная подобной перспективой.

— Кто-то едва не покалечил тебя, дорогая, — Кейт продолжала гадать, кто же этот мог быть. Сбежала ли Эйнджи и пришла сюда сама? Или же ее кто-то привез? Быть может, ее похититель сидит в соседней комнате, смотрит и выжидает? Ей бы только добраться до телефона и набрать номер 911, тогда копы будут здесь в течение нескольких минут.

— Не надо, пожалуйста, — умоляла Эйнджи. — Можно я просто побуду здесь? Можно я останусь здесь, с вами? Хотя бы ненадолго.

— Деточка, тебе нужен врач.

— Нет, нет, нет! — девушка покачала головой. Ее пальцы крепко обхватили ручку ножа, лезвие оказалось прижато к левой ладони.

В том месте, где острие вонзилось в кожу, проступили капельки крови.

Напряженную тишину нарушил звонок телефона. Кейт вздрогнула от неожиданности.

— Не надо брать трубку! — взволнованно воскликнула Эйнджи, поднимая руку и проводя лезвием ножа вниз по ладони сантиметр за сантиметром. Из свежей раны потекла кровь. — Я порежу себя. Я действительно это сделаю, — пригрозила она. — Я знаю, как это делается.

Если она и вправду выполнит свою угрозу — прорежет ножом руку до кости, — то истечет кровью еще до того, как Кейт успеет набрать 911.

Звонки прекратились, и телефон замолчал. Автоответчик в ее кабинете вежливо просил абонента оставить сообщение. Кто бы это мог быть? Джон? Ковач решил сообщить что-то новенькое? Или это ей звонил Роб, чтобы ее уволить? С него станется. Ведь поступил же так с Мелани Хесслер ее хозяин.

— Скажи, Эйнджи, зачем тебе понадобилось себя резать? — спросила Кейт. — Сейчас ты в безопасности. Я помогу тебе пройти через это испытание, начать новую жизнь…

— До этого вы мне ничем не помогли.

— Можно подумать, ты дала мне такую возможность.

— Иногда мне хочется порезать себя, — призналась Эйнджи, стыдливо опустив голову. — Иногда мне это нужно. Я начинаю чувствовать, как… Это пугает меня. Но стоит мне порезать себя, как все проходит. Скажите, наверное, я ненормальная, раз так делаю?

Она посмотрела на Кейт с несчастным видом, от которого у той едва не разорвалось сердце.

Впрочем, женщина не спешила с ответом. Ей доводилось читать о девушках, которые делали то же, что и Эйнджи. И первой ее мыслью было — что греха таить, — будто перед ней ненормальная. Ведь как может человек в здравом уме заниматься членовредительством?

— Я могу найти для тебя психотерапевта, Эйнджи, — сказала она. — Есть специалисты, которые помогут тебе избавиться от навязчивых страхов. И тогда тебе больше не придется делать себе больно.

— Можно подумать, они что-то понимают! — презрительно фыркнула девушка. — Откуда им знать, как именно мне нужно поступать? Да они вообще ни фига в этом не смыслят.

«Как и я», — подумала Кейт. Господи, ну почему в понедельник она не позвонила на работу и не сказалась больной?

Она задумалась над тем, а не попробовать ли ей вырвать из рук Эйнджи нож, однако отказалась от этой затеи. Слишком велик риск, что все может кончиться плохо. А вот если разговаривать и дальше, то, глядишь, Эйнджи удастся уговорить и та в конце концов сама выпустит нож. Времени у нее для этого более чем достаточно — при условии, что они здесь одни.

— Скажи, ты пришла ко мне сама?

Эйнджи посмотрела на нож и осторожно провела кончиком лезвия по голубым линиям татуировки в виде буквы «А» рядом с большим пальцем.

— Может, тебя кто-то сюда привез?

— Я пришла сама, — прошептала девушка.

— А как насчет другого вечера, когда я отвезла тебя в «Феникс»? Тогда ты тоже ушла оттуда сама?

— Нет, — ответила Эйнджи и лезвием ножа впилась в вытатуированные капельки крови рядом с терновым браслетом у нее на запястье. — Я знала, что он меня хочет. Он послал за мной.

— Кто хотел тебя? Грег Эрскин?

— Темный Ангел.

— Это еще кто такой? — удивилась Кейт.

— Я была в душе, — сказала Эйнджи. Глаза ее казались стеклянными, словно она перенеслась в прошлое. — Я резала себя. Наблюдала, как течет вода и моя кровь. Затем он послал за мной. Как будто почуял мою кровь или что-то в этом роде.

— Кто он? — повторила вопрос Кейт.

— Он был зол, — добавила девушка зловещим тоном, хотя губы ее, как ни странно, скривились в хитрой усмешке. — Он был сердит на меня, потому что я не послушалась его указаний.

— О, вижу, это долгая история, — сказала Кейт, глядя, как на ковер в ее столовой с руки девушки падают капли крови. — Может, нам стоит перейти в другую комнату? Присядем вместе, поговорим… Я даже могу развести огонь в камине, чтобы ты согрелась. Что ты на это скажешь?

Она готова на что угодно, лишь бы отвлечь Эйнджи от ножа. Отвести ее подальше от одного телефона, но ближе к другому, чтобы при случае можно было позвонить. Совмещенный с факсом телефон в подвале имел специальную кнопку для вызова экстренной помощи. Если удастся усадить девушку на диван, сама Кейт сможет устроиться на столе, чтобы быстро снять трубку и нажать кнопку. По идее, план должен сработать. В любом случае это лучше, чем наблюдать, как Эйнджи на ее глазах истечет кровью.

— У меня замерзли ноги.

— Давай перейдем в другую комнату, — предложила Кейт — Там ты сможешь снять мокрые ботинки.

Эйнджи с прищуром посмотрела на нее, затем поднесла окровавленную руку ко рту и слизнула кровь.

— Вы идите первой, — сказала она.

Прекрасно, подумала Кейт. Идти впереди психопатки с ножом в руках, возможно, прямо в объятия поджидающему ее серийному убийце.

Тем не менее она направилась в сторону кабинета, боком, не спуская одного глаза с Эйнджи, вторым глядя вперед, и все время продолжала разговаривать. Эйнджи сжимала в руке нож, готовая в любую минуту пустить его в ход. Она шла, слегка согнувшись и прижав вторую руку к животу, как будто ей было больно.

— Скажи, это Грег Эрскин обидел тебя? — спросила Кейт, — Ведь там, в ванной комнате, я видела кровь.

Эйнджи непонимающе заморгала.

— Я была в Зоне.

— Я не знаю, что это значит.

— Откуда вам знать.

Кейт вошла в кабинет.

— Садись, — она махнула рукой в сторону кушетки, на которой они с Куинном совсем недавно занимались любовью. — Я сейчас разведу огонь.

Кейт подумала, что при случае сможет воспользоваться кочергой, однако сразу же отбросила эту идею. Чем прибегать к откровенному насилию, лучше попробовать вырвать из рук Эйнджи нож — по ряду причин и не в последнюю очередь учитывая психическое состояние девушки.

Девушка забилась в самый угол кушетки и кончиком ножа принялась размазывать капли крови по джинсам.

— Скажи, кто душил тебя, — спросила тем временем Кейт, подходя к столу. Ей пришел факс. Вместо телефонного звонка, на который она не ответила.

— Знакомый одной моей знакомой.

— В таком случае тебе нужно осторожнее выбирать знакомых, — не спуская глаз с факса — газетной статьи из Милуоки, — Кейт бедром опустилась на письменный стол. — А ты лично с ним знакома?

— Знакома, — ответила девушка, глядя на языки пламени. — Вы тоже.

Кейт ее почти не услышала. Взгляд был прикован к факсу, который ей перенаправила секретарь отдела, приписав от руки: «Я подумала, что вам нужно срочно это увидеть». Статья, датированная 21 января 1996 года. Заголовок гласил: «С сестер снято обвинение в сожжении собственных родителей». Текст сопровождали две зернистые, низкого качества фотографии, окончательно испоганенные факсом. Но даже несмотря на это, Кейт сумела опознать девичье личико справа: Эйнджи Ди Марко.

— Акулы почуяли запах крови, — прокомментировал Куинн, глядя, как в конференц-зал стекаются толпы народа.

— Это точно, — хмуро согласился Ковач. — И частично это моя кровь.

— Сэм, я тебе гарантирую, что, имея Ванлиса, им на тебя начхать.

Увы, похоже, это обстоятельство расстроило Ковача еще больше. Впрочем, и сам спецагент был от этого далеко не в восторге. Мало того, что люди Бондюрана слили информацию прессе, но выкручивать руки полиции, заставляя созывать пресс-конференцию на данном этапе расследования, было не только преждевременно, но и опасно. Джон так и сказал — и мэру, и Гриру, и Сэйбину. Но те предпочли пропустить его слова мимо ушей. Он же бессилен что-то с этим поделать. И все-таки Куинн ощущал, как тревога буравит новые дыры в его желудке.

Кто, как не он сам, разработал профиль, в который Ванлис вписался практически тютелька в тютельку? И вот сейчас Джон досадовал на себя, что слишком поторопился озвучить свое мнение. Вероятность того, что убийц было двое, изменила целиком весь расклад. Увы, пресса и власти заполучили Ванлиса и теперь были готовы впиться в него зубами.

Для пресс-конференции мэр выбрала парадный вход со стороны Четвертой улицы — этакий мраморный собор с внушительной двойной лестницей и витражами. Здесь политики с важным видом могли выситься над толпой, а мраморные стены отбрасывали на них свет, отчего казалось, что от них самих исходит сияние, недоступное простым смертным.

Куинн и Ковач наблюдали за происходящим из затененной ниши. Телевизионщики тем временем устанавливали аппаратуру, а репортеры теснили друг друга, пытаясь подобраться как можно ближе к власть имущим. На ступеньках лестницы Сэйбин о чем-то совещался с мэром, а ее личная помощница была занята тем, что снимала с костюма невидимые пылинки. Гэри Юрек о чем-то увлеченно беседовал с Гриром, Фаулером и еще парой кабинетных крыс, которые лишь затем выползли из-за стола, чтобы засветиться на страницах газет. Куинн присоединится к этому цирку через пару минут — бросит толпе пару слов, мол, задержанный охранник не более чем подозреваемый, но его вряд ли кто услышит. Потому что все будут, открыв рот, слушать россказни Эдвина Нобла, который станет заливаться соловьем, расхваливая Питера Бондюрана, чем, собственно, он и занимался в этот момент, стоя перед репортером местного телеканала.

Самого Бондюрана нигде не было видно. Впрочем, Куинн на это и не рассчитывал, — только не этим утром, когда существовала вероятность того, что слухи о кровосмесительной связи отца и дочери вполне могли просочиться в прессу. И все-таки вопрос, что творится в голове у Бондюрана, не давал Джону покоя. Что, собственно, заставило Лукаса Брандта прибежать со своим черным чемоданчиком? Что всему причиной — недоказанная смерть Джиллиан или же известие о том, что могло иметь место несколько лет назад?

— Очаровашка, — произнес Ковач голосом, полным презрения, и мотнул головой в сторону Юрека. — Этот далеко пойдет. Теплое местечко уже точно готово. Наверху его любят. С такой улыбочкой, как у него, удобно лизать начальственные задницы.

— Завидуешь?

Ковач скорчил гримасу.

— Я создан для того, чтобы взгревать задницы, а не для того, чтобы их лизать. К тому же что я забыл на теплом местечке? С меня достаточно обшарпанного стола в не менее обшарпанном кабинетике, где даже шкафов для папок и тех не хватает.

— По крайней мере, ты не обозлен.

— Я родился обозленным.

В следующий миг рядом с ними раздался надрывный влажный кашель — это о своем прибытии возвестил Уолш. Ковач обернулся.

— Господи, Винс, да ты, пожалуй, отхаркнул целое легкое.

— Чертова простуда, — пожаловался тот. Его кожа имела желтоватый оттенок мумии. Он протянул Ковачу конверт. — Здесь медицинская карта Джиллиан Бондюран. Вернее, та ее часть, которую согласился придать огласке Леблан. Там есть несколько рентгеновских снимков. Как мне поступить — отдать их тебе или сразу судмедэкспертам?

— Меня отстранили от следствия, — ответил Ковач, однако конверт взял. — Теперь там главный — Юрек.

Уолш втянул в себя содержимое гайморовых пазух, сглотнул и сделал кислое лицо.

Ковач кивнул.

— Да-да, ты правильно меня понял.

Кейт поднялась и отошла от Эйнджи, даже не пытаясь вникнуть в то, что сказала девушка. Она надрывно дышала. Резкой болью давал знать о себе локоть — падая на пол, она ударилась им о кофейный столик. И вот теперь Кейт яростно растирала его, судорожно пытаясь собраться с мыслями. Эйнджи сидела на полу, завывая не своим голосом, и раз за разом ударяла себя по голове окровавленными руками. Ее джинсы были заляпаны кровью, сочившейся из надрезов, оставленных армейским ножом.

— О боже! — пробормотала Кейт, потрясенная этим жутковатым зрелищем, пятясь к столу в надежде, что ей удастся воспользоваться телефоном.

Роб стоял примерно в шаге и разглядывал девушку с каким-то странным интересом, словно ученый-биолог, изучающий новый образчик животного мира.

— Поговори со мной, Эйнджи, — тихо произнес он. — Расскажи нам, что ты сейчас чувствуешь?

— Боже праведный, Роб! — оборвала его Кейт, снимая телефонную трубку с рычага. — Оставь ее в покое! Сходи на кухню и намочи несколько полотенец!

Вместо этого Маршалл шагнул к Эйнджи, вытащил из кармана пальто шестидюймовую дубинку, обтянутую черной кожей, и со всей силы ударил девушку по спине. Та вскрикнула и, выгнув спину, как будто тем самым пыталась ослабить боль, завалилась на бок.

Кейт застыла на месте, глядя на босса, растерянно разинув рот.

— Что?.. — начала было она и попыталась сглотнуть застрявший в горле комок. — Что это, черт побери, на тебя нашло?

Роб Маршалл смерил ее взглядом, полным ненависти. Этот взгляд пронзил Кейт, словно острый клинок. Она едва ли не физически чувствовала, как от Маршалла исходят жаркие волны презрения, обонянием ощущала сочившийся из его пор кисловатый зловонный запах злобы. Она даже не сдвинулась. Время как будто замерло. Затем до нее дошло, что телефон молчит, и в ней тотчас ожил инстинкт самосохранения.

— Ты презираешь меня, сраная сучка! — злобно прорычал Роб.

Гнусные слова и кроющаяся за ними ненависть были сродни удару под дых. На мгновение они ошеломили ее, затем потрясли все существо. Неожиданно все встало на свои места. «Кто душил тебя, Эйнджи? Ты знала этого человека?» — «Конечно… и вы тоже…» «Ты последняя дура! И уже почти труп!»

«Роб Маршалл? Нет, не может быть», — мысль едва не рассмешила ее. Почти. Если не считать, что до той минуты, как он появился здесь, телефон работал. И вот теперь Маршалл стоит перед ней с дубинкой в руке.

Кейт положила трубку.

— Ты меня достала! — со злостью бросил Роб. — Ты все время клюешь, клюешь, клюешь меня. Пакостишь, пакостишь, пакостишь. Унижаешь меня. Задираешь нос.

Он стоял на разбросанных по полу профилях жертв. Каждый человек по-своему жертва — не одного, так другого. Эта мысль не менее десятка раз приходила ей в голову сегодня утром, когда она просматривала отчеты, правда, так и не успев изучить их внимательно.

Лайла Уайт — избита наркоторговцем.

Фон Пирс — изнасилована.

Мелани Хесслер — тоже изнасилована.

И все трое в то или иное время прошли через отдел по работе с потерпевшими и свидетелями. Единственной, кто не вписывалась в эту схему, была Джиллиан Бондюран.

— Но ведь ты адвокат потерпевших! О господи! — пробормотала она.

Адвокат, который благодаря своему положению слушал нелегкие признания людей — главным образом женщин, — которые были жертвами. Жертвами домогательств, оскорблений, унижений, избиений, изнасилований…

Сколько раз он заставлял ее присутствовать при прослушивании записей бесед с Мелани Хесслер? Роб слушал их внимательно, то и дело прокручивал запись назад. Снова и снова воспроизводил отдельные куски.

Кейт мысленно перенеслась в машину Ковача на месте убийства Мелани Хесслер, прокручивая в голове запись на диктофоне, оброненном убийцей. Мелани умоляла убийцу пощадить ее, захлебывалась от боли, молила о скорой смерти, которая положит конец ее мучения.

Ей вспомнилось, как Роб пошел посмотреть на обгоревший труп и вернулся весь взвинченный, явно чем-то расстроенный. Увы, то, что она по наивности приняла за потрясение, на самом деле было радостным возбуждением.

Боже мой!

В памяти тотчас всплыли все гадости, которые она когда-то говорила ему, и к горлу комом поднялась тошнота.

Боже мой, мне конец!

— Извини, — пролепетала она, мысленно прикидывая возможные повороты событий. От входной двери ее отделяли всего три-четыре шага.

По лицу Роба судорожными спазмами пробежала гримаса отвращения. Он зажмурил глаза, как будто в них порывом ветра бросило песок.

— Нет. Ты извиняешься не потому, что тебе стыдно и ты раскаиваешься. Нет, тебе страшно, потому что я тебя за это убью.

— Эйнджи, беги! — крикнула Кейт.

Она схватила со стола факсовый аппарат и, вырвав из розетки шнур, метнула его в Роба. Удар пришелся в грудь и заставил пошатнуться.

Кейт бросилась к двери, но поскользнулась на папке с отчетом. Этот промах стоил ей драгоценной доли секунды. Роб кинулся следом и успел одной рукой схватить ее за рукав, а второй — нанести удар дубинкой.

Даже сквозь плотную ткань пальто Кейт ощутила всю силу удара. Тяжелую, смертоносную, серьезную. Стукни Маршалл ее по голове, она бы рухнула на пол как подкошенная.

Кейт отклонилась вбок, чтобы вырваться из его хватки, и попыталась толкнуть Роба обратно в прихожую. Схватив его за левую руку, она выкрутила ее за спину. Затем толкнула спиной на столик в коридоре, а сама бросилась к входной двери, от которой, как показалось в эти секунды, ее отделяла миля.

Роб что-то прорычал и набросился на нее сзади. Они вместе полетели на пол. Кейт вскрикнула от боли — падая, она неловко подвернула руку и как пить дать растянула плечевые мышцы.

Боль обожгла огнем. Стараясь не обращать внимания, Кейт попыталась высвободиться и рванулась к двери. Увы, Роб вцепился в волосы и, потянув ее голову на себя, второй рукой, сжатой в кулак, ударил в висок. В глазах у Кейт потемнело, голова зазвенела как колокол, и ее как будто снова опалило огнем. Боль кинжалом пронзила лицо и нижнюю челюсть.

— Ах ты, сука! Сука! — повторял Роб снова и снова.

Затем его пальцы впились в горло. Кейт закашлялась и захрипела. Она отбивалась автоматически, отчаянно, из последних сил. Пыталась отодрать его руки, но пальцы Роба, короткие и сильные, сжимали горло железной хваткой

Она не могла дышать, ей казалось, что глаза готовы вылезти из орбит, а мозг вот-вот полезет наружу, как тесто из квашни.

Последним усилием угасающего сознания Кейт заставила себя расслабиться, сделать вид, что сдается. Роб продолжал сжимать ей горло еще несколько секунд, показавшихся Кейт вечностью, после чего ударил ее головой об пол. При этом он прорычал что-то, но слов она не разобрала, только почувствовала прилив крови к голове. Она судорожно хватала ртом воздух, из последних сил пытаясь не потерять сознания. Ей нужно продолжать думать — но только не о сгоревшей машине и не об обугленном теле ее клиентки, не о фотографиях вскрытия четырех убитых женщин, которых этот негодяй пытал, а затем лишил жизни.

— Думаешь, я не могу ничего делать толком? — прошипел Роб, рывком поднимаясь с пола. — Думаешь, я идиот? Думаешь, что ты умнее всех, а я ничтожество?!

Не имея возможности видеть его, Кейт еле заметно потянулась к карману пальто.

— Ах ты, гребаная сучка! — взвизгнул он и пнул ее ногой, не услышав в своем самоупоении стона, сорвавшегося с ее губ, когда мыс его ботинка соприкоснулся с лицом.

Кейт стиснула зубы и сосредоточилась на движении руки по полдюйма за один раз к карману.

— Ты меня плохо знаешь! — торжествующе воскликнул Роб и, схватив что-то со столика, сбросил на пол. Что бы это ни было, оно с грохотом упало на пол где-то ближе к кухне. — Ты ничего не знаешь обо мне, не знаешь моего истинного «я»!

Нет, она никогда и ни за что не заподозрила бы его! О боже, она проработала с ним рядом полтора года, и ей в голову не могло прийти, что он способен на такое. Она ни на минуту не усомнилась в мотивах, которые привели его в эту профессию. Наоборот, то, что он работал адвокатом потерпевших — готовым выслушивать, проводить с ними массу времени, — компенсировало все его недостатки. Во всяком случае, так ей казалось.

— Ты думаешь, я ничтожество? — снова взревел Маршалл. — Я НЕ НИЧТОЖЕСТВО! Я — АНГЕЛ ЗЛА! Я И ЕСТЬ ТОТ САМЫЙ КРЕМАТОР! Ну, что ты теперь думаешь обо мне, мисс Стерва?

Он опустился на корточки рядом и перевернул ее на спину. Кейт прикрыла глаза. Сквозь ресницы Маршалл казался размытым пятном. Руку она по-прежнему держала в кармане, сжимая металлическую пилочку для ногтей.

— Я приберег тебя напоследок, — гордо произнес Роб. — Ты еще будешь умолять меня, чтобы я тебя убил. И я это сделаю, причем с огромным удовольствием!

— Что случилось в ту ночь, Питер? — спросил Куинн.

Они сидели в небольшой грязноватой комнате с посеревшей побелкой в глубине здания мэрии, рядом с приемной следственного изолятора. Бондюран отказался от своих прав и отверг предложение отвезти его в больницу. Врачи обработали рану на голове прямо на ступеньках лестницы, где он попытался свести счеты с жизнью.

Эдвин Нобл отверг благородный порыв клиента, настояв на том, что будет присутствовать при допросе, и потребовал, чтобы Питера отправили в больницу независимо от его желания. Миллиардер, однако, настоял на своем, поклявшись перед десятком телекамер журналистов, что желает сделать публичное признание.

В комнате их было трое — сам Бондюран, Куинн и Юрек. Питеру нужен только Куинн, но полиция потребовала, чтобы при допросе присутствовал и их представитель. Имя Сэма Ковача не упоминалось.

— Джилли приехала к ужину, — начал Питер. Он казался маленьким, сгорбленным и сморщенным, как наркоман, плоть которого усохла от долгого употребления героина. Бледное лицо, красные глаза. Потухший взгляд. — Она была в обычном настроении. Вернее, в постоянных перепадах настроения. То истерично хохотала, то впадала в депрессию и огрызалась. Она, как это сказать… непредсказуема. Как и ее мать. Даже в детстве.

— Из-за чего вы поссорились?

Бондюран бросил взгляд на розоватое пятно на противоположной стене, где, по всей видимости, виднелись следы крови, которые кто-то пытался безуспешно отскрести.

— Из-за ее учебы, музыки, лечения, отчима. Из-за нас.

— Она хотела возобновить отношения с Лебланом?

— Она разговаривала с ним. И заявила мне, что хотела бы вернуться во Францию.

— И вы рассердились.

— Да, — подтвердил Бондюран и вздохнул. — Это не совсем верное слово. Я расстроился. Почувствовал огромную вину.

— Почему?

Бондюран ответил не сразу. Поиск ответа занял время, как будто он пытался мысленно подбирать правильные слова.

— Потому что это была моя вина — то, что случилось с Джиллиан и Лебланом. Я мог бы это предотвратить. Мог бы побороться с Софи за опеку, но пустил дело на самотек.

— Она угрожала рассказать всем о том, что вы совращали Джиллиан? — напомнил ему Куинн.

— Она шантажировала меня, — поправил миллиардер. — И научила Джиллиан, что следует говорить и как вести себя, чтобы убедить людей, что это правда.

— А что, разве все было не так?

— Джилли моя дочь. Я бы никогда не сделал ей ничего дурного, — сказав это, Питер задумался над собственными словами, чувствуя, что самообладание уже пошло трещинами. Он тотчас прижал к губам дрожащую руку, чтобы сдержать рвущееся наружу рыдание. — Откуда я мог знать?

— Вы знали психическое состояние Софи, — заметил агент.

— Я тогда занимался покупкой «Дон Тортон». Мне предстояло заключение нескольких серьезных правительственных контрактов. Она могла разорить меня.

Куинн ничего не сказал, как уже поступал, наверное, тысячу раз на одной только прошлой неделе.

Бондюран виновато вздохнул, как будто признавая поражение, и посмотрел на стол.

— Я отдал дочь в руки безумной женщине и развратнику. Наверное, было бы милосерднее убить ее уже тогда.

— Что случилось в ночь с пятницы на субботу? — снова спросил Куинн, возвращая собеседника в настоящее.

— Мы заспорили о Леблане. Джиллиан обвинила меня в том, что я ее не люблю. Заперлась в музыкальной комнате и весь вечер просидела в ней. Я оставил ее в покое и отправился в библиотеку. Там сел перед камином и выпил немного коньяку. Примерно в полдвенадцатого она вошла в комнату. Появилась за моей спиной, что-то напевая. У нее прекрасный голос, чарующий, неземной. А песня непристойная, отвратительная, извращенная. Там было все, чему когда-то Софи научила ее, — о том, что я якобы с ней делал.

— И вы рассердились?

— Мне стало противно. Я встал и повернулся, чтобы сказать ей об этом. Она стояла передо мной обнаженная. «Не хочешь меня, папочка? — спросила она. — Разве ты не любишь меня?»

Даже вспоминать эту сцену было выше его сил. К горлу тотчас подкатил ком тошноты. Он поспешно нагнулся над корзиной для бумаг, стоящей рядом, и его вырвало. Куинн спокойно и нарочито бесстрастно ждал, когда Бондюран придет в себя.

— У вас был с нею секс? — спросил Юрек.

Агент едва не испепелил его взглядом.

— Нет! О боже, нет! — воскликнул разъяренный предположением Бондюран.

— Что же случилось? — спросил Куинн. — Вы повздорили. Дело закончилось тем, что она выбежала из дома.

— Да, — ответил собеседник, успокаиваясь. — Мы повздорили. Я наговорил ей того, чего, наверное, не следовало. Она же такая обидчивая. Но я был вне себя от злости. Джилли схватила одежду и убежала. После этого я больше не видел ее живой.

По лицу Юрека было видно, что он сбит с толку.

— Но ведь вы сказали, что убили ее.

— Неужели вы не понимаете? Я мог бы спасти ее, но не спас. Отпустил ее в первый раз, чтобы спасти себя, бизнес, деньги. Это я виноват, что она стала такой. Дал ей уйти в пятницу ночью, потому что не хотел иметь к этому никакого отношения, и вот теперь она мертва. Я убил ее, детектив, это абсолютно точно, как если бы сам ударил ножом в сердце.

Юрек поднялся, оттолкнувшись от стола вместе со стулом, и принялся мерить комнату шагами с видом человека, который понял, что его обвели вокруг пальца в игре в наперсток.

— Хватит рассказывать сказки, мистер Бондюран. Неужели вы думаете, что мы поверим? — Юрек явно задумал сыграть роль злого копа, и это при том, что ни его внешность, ни голос этому не способствовали. — Вы принесли в сумке голову вашей дочери. Зачем? Или это был сувенир, который передал вам настоящий убийца?

Бондюран ничего не сказал. Упоминание об отрезанной голове Джиллиан явно его добило. На глазах у Куинна он начал уходить в себя, позволяя разуму бежать из реальности в более уютный воображаемый мир. Кстати, он вполне может уйти туда, и довольно надолго.

— Питер, что вы делали в доме Джиллиан в воскресенье утром?

— Я пошел увидеть ее. Убедиться, что с ней все в порядке.

— Пошли глубокой ночью? — с сомнением в голосе спросил Юрек.

— Она не отвечала на мои звонки. В субботу я решил не беспокоить ее, по совету Лукаса Брандта. В воскресенье утром… Я должен был что-то предпринять.

— И вы отправились к ней и вошли в ее квартиру, — сказал Куинн.

Бондюран несколько мгновений рассматривал пятнышко на свитере, затем принялся счищать его ногтем большого пальца.

— Я думал, что она будет в постели… И все время думал, в чьей постели она была. Я ждал ее, ждал…

— Чем вы занимались, ожидая ее?

— Я занялся уборкой, — ответил Бондюран, как будто в этих словах не было ничего странного, как нечто само собой разумеющееся. — Квартира выглядела как… как свинарник, — пояснил он и брезгливо скривился. — Грязь, пыль, кучи мусора, всякого хлама.

— Как и сама жизнь Джиллиан? — осторожно задал вопрос спецагент.

На глаза миллиардера навернулись слезы. Уборка в квартире дочери означала скорее символический акт, нежели преследовала гигиенические цели. Он бессилен изменить ее жизнь, но был в состоянии прибраться в окружавшем ее материальном пространстве. «Символ контроля и одновременно любви», — подумал Куинн.

— Затем вы стерли звонки в ее автоответчике, верно? — спросил он.

Бондюран кивнул. Слезы сделались крупнее. Он оперся локтями на стол и прижал ладони к лицу.

— Там были звонки Леблана? — осмелился спросить Джон.

— Сукин сын! Он повинен в ее смерти так же, как и я!

С этими словами Питер положил голову на столешницу и зарыдал. Агент ждал, пока он успокоится, а сам думал, что миллиардер, пока прибирался в квартире, наверняка наткнулся на музыкальные сочинения Джиллиан. Ее опусы вполне могли быть главной причиной, вынудившей Бондюрана отправиться к ней домой. Но Питер, из чувства вины, теперь утверждает, будто им двигала исключительно забота о дочери.

Куинн подался вперед и, потянувшись через стол, положил руку на запястье Бондюрана, пытаясь через физический контакт вновь вернуть его в настоящее.

— Питер, скажите, вы знаете, кто убил Джиллиан?

— Ее подруга, — ответил тот бесцветным, усталым голосом, скривив губы в сардонической усмешке. — Ее бывшая подруга. Мишель Файн.

— Почему вы так считаете?

— Она пыталась шантажировать меня.

— На самом деле?

— Во всяком случае, до вчерашнего вечера.

— А что случилось вчера вечером?

— Я убил ее.

Роб схватил Кейт за волосы и дернул. Рука машинально сжала в кармане пилочку для ногтей. Кто знает, вдруг эта пилочка в конечном итоге спасет ей жизнь? Но воспользоваться ею следует аккуратно, как можно точнее выбрав момент. Способы применения заточенного кусочка металла молнией пронеслись в сознании.

Роб ударил ее по лицу. Женщина тотчас ощутила во рту привкус крови.

— Я знаю, что ты жива. Ты недооцениваешь меня, — прошипел ее мучитель. — Даже сейчас ты пытаешься показать мне свое превосходство. Как, однако, глупо с твоей стороны!

Кейт опустила голову и подобрала под себя ноги. Ему хочется, чтобы она испугалась. Он хочет видеть в ее глазах страх. Хочет, чтобы страх запахом пота исходил от ее кожи. Надеется услышать испуг в ее голосе. Вот оно что! Вот что, оказывается, он жаждал уловить в записях голосов жертв — как своих собственных, так и других преступников. Конлан стало не по себе от одной только мысли о том, как эти женщины изливали ему душу, а он подпитывал больные фантазии их страданиями и страхом.

И вот теперь он желает запугать ее. Хочет подчинить своей воле, морально раздавить. Хочет, чтобы она пожалела о том, как затыкала ему рот, как смела перечить, как настаивала на своем. И если он получит, что ему нужно, ощущение победы лишь сильнее подстегнет жестокость.

— Сегодня я твой господин, Кейт! — произнес Маршалл с театральной напыщенностью.

Женщина подняла голову, облизнула разбитую губу и, собрав все имевшееся мужество, смерила его долгим, спокойным взглядом. Пусть Роб заставит ее заплатить за былые обиды, но добьется он этого не так скоро, как ему хочется.

Она изловчилась и плюнула кровью ему в лицо.

— Пошел к черту, паршивый ублюдок!

Разъяренный подобной дерзостью, Роб замахнулся дубинкой. Кейт дернулась вперед, уклоняясь от удара, и двинула ему локтем в подбородок. Затем резко выдернула из кармана руку и воткнула пилочку ему в шею, чуть выше ключицы.

Роб взвыл и, выдернув пилочку, швырнул ее на столик. Конлан тем временем бросилась в кухню.

Главное — выбраться из дома. Маршалл наверняка испортил ее машину или заблокировал выезд из гаража. Так что спасение можно искать лишь на улице.

Сбивая по пути стулья, Кейт метнулась через столовую. Роб бросился следом, чертыхаясь, когда с разбега налетал на какой-нибудь предмет, как будто выплевывая ей в спину проклятия.

Ноги у него короткие, так что он вряд ли ее догонит. Оружия при себе, судя по всему, нет. Ей нужно попасть в кухню, а через нее можно выскочить из дома. После этого она бегом бросится к соседскому дому на другой стороне улицы. Сосед-дизайнер не вылезает со своего чердака.

Кейт влетела в кухню и от неожиданности застыла на месте, слыша, как сердце рвется из груди от быстрого бега. На пороге черного хода с ножом в руке стояла заплаканная Эйнджи. Лезвие было направлено прямо в грудь Кейт.

— Простите. Простите. Простите, — содрогаясь от рыданий, повторяла девушка.

Недавний разговор между Эйнджи и Робом моментально принял абсолютно новое измерение. Недостающие фрагменты в мозаике истины с хрустом встали на место. Возникшая картина казалась искаженной и нереальной.

Если Роб — это Крематор, то именно его Эйнджи видела в ту ночь в парке. И все же человек на портрете, сделанном Оскаром с ее слов, был похож на Роба Маршалла не больше, чем, скажем, на Теда Сэйбина. Более того, она сидела напротив него в комнате для допросов и никак не отреагировала…

В следующую секунду в кухню влетел Роб и обрушил на затылок Конлан шесть унций стального прута, утопленного в песок и обтянутого черной кожей. Ноги подкосились, и она опустилась на колени. Последнее, что Кейт увидела, было заплаканное лицо Эйнджи Ди Марко.

«Вот почему я не работаю с подростками. Никогда не знаешь, что у них на уме», — подумала Кейт и провалилась в черную бездну.

Вот он, его триумф. Пик славы. Финал — в данный момент, в данном месте. Он, к своему вящему удовлетворению, разместил мисс Стерву на столе, привязав ее конечности к ножкам виниловой веревкой, которую он стащил из почтового офиса на работе. Кусок веревки завязан на горле Стервы, и оба длинных конца оставлены для того, чтобы намотать их на кулаки. Для пущего настроения он принес в подвал из остальных комнат дома свечи. В их подрагивающих огоньках есть нечто чувственное, возбуждающее, сексуальное. В подвальном воздухе разлит густой запах бензина. Он приятно щекочет ноздри, возбуждает.

Он отходит назад и любуется картиной. Стерва сейчас в его полной власти. Все еще одета, потому что он хочет, чтобы она была в сознании и понимала весь ужас своего положения. Чтобы сполна испытала каждую секунду унижения. Он в свою очередь все это запечатлеет на пленке.

Роб вставляет кассету в диктофон и кладет его на высокий табурет, обтянутый лопнувшим черным винилом. Ему все равно, что он оставляет отпечатки пальцев. Мир скоро узнает, кто такой настоящий Крематор.

Он не видит никаких препятствий для осуществления плана. Пусть рядом нет Мишель, зато есть Эйнджи. Если она пройдет испытание, он, возможно, возьмет ее к себе. Если же не выдержит — убьет. Ей далеко до Мишель, та — его идеальное творение. Готова сделать все, что он пожелает, считая, что послушанием заслужит его любовь. Мишель покорно участвовала в его играх. Это она убедила сжигать мертвые тела. А еще она обожала татуировки.

Ему сейчас сильно ее недостает. В некотором смысле он тоскует по ней. Наверное, лишь мисс Веттер будет сильнее тосковать по своей любимой шавке.

Эйнджи наблюдает за тем, как он раскатывает кожаный рулон, в котором хранятся его любимые инструменты, как раскладывает их на столе. Она напоминает ему героиню какого-нибудь фильма-ужастика для подростков. Ее одежда в полном беспорядке, джинсы изрезаны ножом и заляпаны кровью. Она все еще держит нож, который взяла на кухне, и осторожно пробует большим пальцем его кончик, прокалывает себе кожу и наблюдает за тем, как появляется бусинка крови. Безумная маленькая сучка.

Он смотрит на следы пальцев у нее на шее, вспоминая, как она мешала в осуществлении его Большого Плана. Выставила идиотом во время первого допроса, отказавшись назвать бар, в котором он подобрал ее в ту ночь, чтобы придать достоверность всей истории. Отказалась описать внешность Крематора художнику, составлявшему фоторобот так, как он велел ей. Он потратил уйму времени, мысленно создавая образ убийцы-призрака. Эта девица сознательно дала описание настолько неточное, что под него подходила половина мужчин Миннеаполиса и Сент-Пола, включая и бедолагу Ванлиса. Предположение, что жалкий охранник может быть Крематором, оскорбляет его до глубины души. И даже после того, как начиная со среды он регулярно избивал ее, она испортила идеальный план в гостиной Кейт.

— Кто пришел за тобой, Эйнджи?

— Нет.

— Кто пришел за тобой?

— Нет, я не буду этого делать.

— Эйнджи, кто пришел за тобой?

— Нет, вы не заставите меня!

Он учил ее отвечать по-другому — Ангел Зла. Неважно, что не он сам пришел за ней, а Мишель. Она спасла эту дурочку, не дав ей изрезать себе вены под душем. Это она все отскребла и вымыла, после чего выпустила их двоих через черный ход. Этой девке было сказано, как вести себя, но она открыто воспротивилась.

Нет, в конце концов он все же убьет ее, хотя на кухне она и помогла ему. Эта дуреха слишком непредсказуема.

Он убьет ее здесь. Но только после того, как подохнет Стерва. Он представляет, какое острое наслаждение испытает от убийства. Потом бросит эту придурочную на стол, поверх окровавленного расчлененного тела, свяжет ее и будет трахать, душить, резать ножом лицо. Он накажет ее точно так же, как собрался наказать Кейт.

Он убьет обеих, а затем сожжет их тела. Он уже все приготовил, вылил на пол воспламенитель — бензин из канистры, которую стащил из гаража Стервы в ту ночь, когда наложил там кучу.

Картины убийств, которые он еще совершит, возбуждают его — интеллектуально, сексуально, на клеточном уровне. Модель сознания серийных убийц: фантазия, яростная фантазия, полная насилия, затем возникают некие катализаторы, они подталкивают к реальному действию: убийству. Естественный цикл его жизни. И смерти его жертв.

Решение принято. Мысли возвращаются к делу, которым надо заняться прямо сейчас: Кейт Конлан.

— Он мне никогда не нравился, — призналась Ивонна Веттер полицейскому, стоявшему рядом с гаражом Роба Маршалла. Она куталась в мешковатое пальто, которое почему-то придавало ей несчастный вид. На голове огромный красный берет. Круглое обиженное лицо. Прищуренные глаза. — Я звонила по вашей «горячей линии» несколько раз. Мне кажется, что он убил и съел мою Битси.

— Простите, мэм?

— Мою Битси. Мою славную собачку.

— Вы в этом уверены? — спросил Типпен, еле сдерживаясь от смеха.

Заметив это, Лиска дернула его за рукав.

Следственная группа первой осмотрела комнату ужасов Роба, еще до того, как начался сбор улик. Оператор следовал за ними по пятам. Даже когда они вошли в дом, пресса была вынуждена оставаться снаружи, столпившись на обеих сторонах улицы.

Это был симпатичный дом на тихой улице со спокойными соседями. Огромный участок земли, усаженный деревьями близ столь любимых горожанами озер. Прекрасно оборудованный подвал. Риелторы были бы рады заполучить такую недвижимость и наверняка поборолись бы друг с другом за лакомый кусок, если бы не тот факт, что именно здесь Роб Маршалл истязал и убил как минимум четырех женщин.

Осмотр начали с подвала — здесь обнаружилась настоящая коллекция телевизоров и видеомагнитофонов, а также стереосистема, видеокамера и целая полка, уставленная видеокассетами и аудиодисками.

Типпен повернулся к оператору с видеокамерой.

— Пока не снимай стереосистему. Мне позарез нужен новый тюнер и магнитофон.

Оператор моментально перевел объектив на записывающую аппаратуру.

Типпен дурашливо закатил глаза.

— Шутка. У вас, парни, абсолютно нет чувства юмора.

Впрочем, оператор взял реванш: стоило Типпену отойти в сторону, как он сразу же навел объектив на его ягодицы.

В углу стоял манекен в прозрачном бюстгальтере из черного кружева и трикотажной бордовой мини-юбке.

— Слушай, Динь-Динь, ты могла бы подобрать себе новый наряд, — позвал Типпен, разглядывая липкие следы на плечах манекена — по всей видимости, кровь, смешанная с какой-то другой жидкостью.

Лиска направилась вдоль коридора в кладовку. Ее сорванцам здесь наверняка понравилось бы. Они без конца рассказывали ей о доме своего друга Марка: там в подвале была оборудована замечательная комната для игр со столом для пинг-понга и домашним кинотеатром. В комнате в дальнем конце коридора стоял именно такой стол. Правда, накрыт он белым, заляпанным кровью пластиком, на котором лежало чье-то тело. В воздухе висел густой запах крови, мочи и экскрементов. Запах насильственной смерти.

— Типпен! — крикнула Лиска и бросилась к столу.

Мишель Файн лежала под странным углом на спине, глядя на свет, падавший ей прямо в лицо. Она не моргала. Ее глаза напоминали незрячие глаза трупа. Рот был широко открыт. На подбородке след засохшей слюны. Губы еле заметно шевелились.

Лиска наклонилась и, прижав два пальца к шее Мишель, попыталась нащупать пульс, но так и не смогла.

— …по… мо… ги… те… — по слогами прошептала Мишель Файн.

В комнату влетел Типпен.

— О, черт!

— Быстро вызывай «Скорую»! — приказала Лиска. — Если она выживет, то расскажет нам немало интересного.

— Я не хотела ему помогать, — тихо сказала Эйнджи.

Голос казался чужим. Мысль как будто на облаке плыла по одурманенному медикаментами мозгу. Казалось, будто в ней живет голос маленькой девочки, девочки, которая всегда пыталась забиться в укромный уголок и спрятаться от окружающего мира. Она посмотрела на бинт на левой руке, и в темном закоулке ее сознания мелькнула мысль: а не сорвать ли его, чтобы вновь вернулось кровотечение?

— Я не хотела делать то, что он говорил.

Она ждала, что Голос презрительно усмехнется, но тот молчал. Она ждала, когда Зона сомкнется над ней, но из-за лекарств этого не происходило.

Эйнджи сидела за столом в комнате, которая совсем не похожа на больницу. На ней был голубой больничный халат с коротким рукавом, открывавший взору тонкие, покрытые шрамами руки. Как близко пролегли они друг от друга! Параллельно, как прутья решетки на тюремной двери. Эти следы она оставила на теле сама. Вернее, это следы, которые оставила жизнь, изрезав ее душу. Постоянное напоминание о том, кем и чем она была раньше.

— Скажи, это Роб Маршалл отвез тебя в ту ночь в парк? — тихо спросила Кейт. Она сидела за столом рядом с девушкой, повернувшись к ней лицом. — Он и был тот самый клиент, о котором ты мне рассказывала?

Эйнджи кивнула, продолжая рассматривать шрамы.

— Его Большой План, — пробормотала она.

Она бы предпочла, чтобы лекарства отключили воспоминания, но жуткие картины возникали в сознании с четкостью телевизионных кадров. Вот она сидит в машине, зная, что сзади лежит тело мертвой женщины. Ей известно, что женщину эту убил сидящий за рулем мужчина. Мишель была соучастницей убийства. Эйнджи видела, как взлетают и опускаются ножи в их руках, видела на их лицах похотливое возбуждение, нарастающее с каждым ударом. Потом Мишель отдала ее этому типу, и он отвез ее той ночью в парк, возбужденный тем, что сзади лежит мертвая женщина и что его Большой План удался.

— Я должна была описать другого человека.

— Убийцу? — уточнила Кейт.

— Человека, которого он придумал. Во всех подробностях. Он заставлял меня повторять снова и снова, пока я не выучу наизусть.

Эйнджи потянула за свободный кончик повязки в надежде, что сквозь слой белой марли просочится кровь. Один ее вид успокоил бы, слегка ослабил страх, который сковывает, пока она сидит рядом с Кейт. После того, что случилось, она не может заставить себя посмотреть ей в глаза.

— Я ненавижу его.

«Ненавижу — глагол в настоящем времени», — подумала Кейт. Как будто Эйнджи не знает, что он мертв, что она собственными руками убила его. Возможно, она этого не понимает. Возможно, сознание дарит ей такое утешение.

— Я тоже ненавижу его, — тихо произнесла Кейт.

Из Висконсина поступали сведения о Робе и сестрах Финлоу, сливаясь в жуткую картину, ставшую достоянием всей Америки. В каждом вечернем выпуске новостей транслировались все новые и новые эпизоды. Омерзительные игры любовников-убийц и трагедия миллиардера стали для телевизионщиков лакомыми темами — рейтинги телеканалов взлетали до небес.

Мишель Финлоу прожила еще десять часов после того, как ее нашли в подвале дома Роба Маршалла, и успела дополнить эту кошмарную историю еще одним кровавым эпизодом. И Эйнджи добавит ряд фрагментов, если ее сознание позволит их вспомнить.

Дочери одной женщины от двух разных мужчин, в прошлом наркоманки, жившей в нищете, Мишель и Эйнджи то попадали в систему социального обеспечения, то выпадали из нее и никогда не получали той заботы, которую заслуживали. Просто проваливались в трещины несовершенной системы, и никому не было до них дела. Обе девушки имели приводы в полицию, причем Мишель уже в детстве имела склонность к насилию.

Кейт прочла в газетах о пожаре, в результате которого погибли мать и отчим Эйнджи. Следователи сошлись в том, что пожар устроила одна из сестер или даже обе, однако свидетельств оказалось так мало, что дело до суда не дошло. Один свидетель вспомнил, что, когда дом загорелся, Мишель стояла во дворе и безучастно слушала крики двух людей, оказавшихся в огненной ловушке. Более того, она стояла так близко к окну, что, когда грохнул взрыв и наружу вылетел огненный шар, получила ожоги. Именно после этого дела через судебную систему в их жизнь вошел Роб Маршалл. Именно он перевез девушек в Миннеаполис.

Любовь. Во всяком случае, так называла это Мишель. Впрочем, сомнительно, что она имела какое-то понятие о том, что это значит. Влюбленный человек ни за что не оставил бы любимую женщину умирать жуткой смертью, одну, в подвале дома, чтобы самому отправиться в бега. Но ведь именно так он и поступил.

Пуля Питера Бондюрана попала Мишель в спину и повредила позвоночник. Роб, наблюдавший за ними с расстояния, дождался, когда Бондюран уйдет, после чего отвез Мишель к себе домой, но «Скорую» вызывать не стал. О любом случае огнестрельного ранения врачи обязаны извещать полицию. Однако Роб не пожелал рисковать даже ради спасения той, которая любила его.

Он оставил ее на столе, на котором они разыгрывали жуткие садистские фантазии, где вместе убили четырех женщин. Оставил истекать кровью — беспомощную, парализованную, умирающую. Он даже не озаботился чем-то накрыть ее. В машине Роба полицейские нашли деньги, принесенные Питером Бондюраном.

Роб сосредоточил внимание на Джиллиан, но Мишель устроила ему сцену. Позднее, в ту судьбоносную ночь пятницы, дочь миллиардера позвонила из уличного таксофона после того, как у нее разрядилась батарейка сотового. Она хотела поговорить о недавней стычке с отцом. Ей нужна была дружеская поддержка. Подруга отправила ее к Робу Маршаллу.

— Мишель его любит, — прошептала Эйнджи, трогая перебинтованную руку, и, нахмурившись, добавила: — Больше, чем меня.

Но сестра оставалась единственным, что у нее имелось, — ее семьей, ее приемной матерью, — и Эйнджи была готова сделать все, о чем та ее попросит. Конлан подумала, что будет с разумом Эйнджи, когда ей наконец скажут, что Мишель мертва, что теперь она одна в целом мире, а ведь именно этого она страшилась больше всего на свете.

Раздался негромкий стук в дверь. Это означало, что время посещения истекло и Кейт пора уходить. Как только она уйдет, Эйнджи замучают вопросами те, кто сидят по другую сторону зеркального окна: Сэйбин, лейтенант Фаулер, Гэри Юрек и Ковач. Последний вновь был в фаворе у начальства, после того, как стал в глазах прессы спасителем адвоката Конлан. Фотография, на которой он вместе с Куинном выносит ее из горящего дома, попала на первые полосы местных газет и даже на обложку «Ньюсуик».

Кейт пришла в палату закрытой психиатрической лечебницы не для того, чтобы допрашивать Эйнджи Финлоу. И не как адвокат к своему клиенту. Она пришла увидеться с той, с кем вместе прошла через один и тот же кошмар. С той, чья жизнь теперь будет неразрывно связана с ее.

Она потянулась через стол и коснулась запястья Эйнджи, пытаясь удержать девушку в настоящем времени. Ее собственные руки были в синяках и ссадинах, белоснежные повязки скрывали швы. С момента разыгравшейся в доме трагедии прошло всего три дня.

— Ты не одинока, милая, — прошептала Конлан. — У тебя не получится просто спасти мою жизнь и снова упорхнуть из нее. Я буду держать тебя в поле зрения. Вот небольшое напоминание обо мне.

С ловкостью фокусника она вложила в руку девушки маленькую вещицу. Того самого фарфорового ангелочка, которого Эйнджи когда-то стащила с ее стола, а потом оставила в «Фениксе».

Девушка посмотрела на статуэтку. Никаких ангелов-хранителей в реальном мире нет — во всяком случае, она всегда так считала. И вот теперь потребность верить в них была настолько сильна, что это даже слегка пугало, и она вновь забилась в самый дальний уголок разума, лишь бы только скрыться от этого страха. Лучше ни во что не верить, чем ждать неизбежного разочарования, которое опустится на тебя как топор.

Эйнджи прикрыла статуэтку рукой, как будто это был ее секрет, и зажмурилась, отключая сознание, не чувствуя даже, как по щекам текут слезы.

Кейт тоже была готова вот-вот расплакаться. Она медленно и осторожно встала. Затем погладила Эйнджи по волосам, нагнулась и поцеловала ее в макушку.

— Я вернусь, — прошептала она. Затем взяла костыли и заковыляла к выходу. — Пожалуй, мне наконец придется перестать говорить себе, что я не работаю с малолетками.

Эта идея пришла к ней вместе с волной эмоций, с которыми ей сегодня просто не справиться. К счастью, у нее впереди еще много дней, чтобы в них разобраться.

Она вышла в коридор. Дверь комнаты для наблюдений была открыта, и оттуда с недовольными лицами показались Сэйбин, Фаулер и Юрек. Ковач вышел за ними с таким видом, будто хотел сказать: «Посмотрите, как ухмыляются эти клоуны». В следующую секунду к ним через весь коридор направился невысокого роста красавчик типично итальянской наружности в черном костюме стоимостью в три с половиной тысячи долларов. Его сопровождал Лукас Брандт. Было видно, что он зол.

— Кто дал вам право разговаривать с девушкой в отсутствие ее консультанта? — осведомился он.

Кейт смерила его ледяным взглядом.

— Вы не имеете права видеться с ней до тех пор, пока не определена степень ее дееспособности, — заявил Брандт, обращаясь к Сэйбину.

— Только не надо объяснять мне, на что я имею право, а на что нет, — ответил Сэйбин и дернул плечом, как будто собирался вскинуть для удара кулак. — Лучше скажите мне, что здесь делаете вы, Костелло?

— Я представляю интересы Эйнджи Финлоу по просьбе Питера Бондюрана.

Энтони Костелло. Беспринципный прилипала, обслуживающий богатых и знаменитых. Кейт еле сдержалась, чтобы не расхохотаться. Впрочем, теперь вряд ли что-то способно ее удивить. Питер Бондюран оплачивает юриста-консультанта Эйнджи. Воздаяние за то, что сам он стрелял в спину ее сестре. Неплохой пиар для человека, которому могут в любой момент предъявить обвинения. Или, может, ему просто хочется сделать что-то доброе, надеясь заботой об Эйнджи запоздало компенсировать безразличие к судьбе собственной дочери? Если он оказался бессилен изменить жизнь Джиллиан, пусть хотя бы эта чужая девушка сумеет найти себя в жизни.

— Все, что она сказала вам, не подлежит разглашению! — с пафосом рявкнул Костелло, повернувшись к Кейт.

— Я пришла сюда навестить подругу, — ответила та и неуклюже заковыляла дальше, оставив мужчин выяснять отношения.

Очередной номер циркового представления.

— Эй, Рыжик!

Кейт обернулась: к ней по коридору спешил Ковач. Лицо выглядело пунцовым, как будто он уснул на пляже и проспал несколько часов подряд под палящими лучами солнца. Вместо бровей — две бледные полоски. Усов как не бывало. Зато теперь лицо стало как будто моложе и каким-то… «босым».

— Как тебе эти яблочки? — прохрипел Ковач, пытаясь откашляться — последствия того, что, спасая ее, он наглотался дыма. Он имел в виду свои голые щеки.

— Забавно.

— Куинн еще не вернулся?

— Завтра вернется.

Куинн вернулся в Куонтико, чтобы заняться бумагами и впервые за последние пять лет написать заявление на отгул, чтобы отпраздновать День Благодарения.

— Куда-нибудь собралась сегодня вечером?

Его собеседница состроила гримасу.

— Вряд ли, Сэм. Хочу побыть одна.

— Кейт, послушай, — неодобрительно произнес Ковач. — Это ведь Праздник Индюшки! Я буду на нем епископом, черт побери! Нам есть что отпраздновать.

Все верно, вот только резиноподобная индюшатина и общество пьяных копов отнюдь не вдохновляли Кейт. После всего того, что случилось в последние несколько дней, после назойливого внимания к ее персоне со стороны прессы, если чего и хотелось — так это побыть одной.

— Я буду следить за вами в выпуске теленовостей, — пообещала она.

Ковач вздохнул, признавая поражение. Впрочем, он догнал ее совсем по другой причине.

— Ты молодчина, Рыжик. Настоящий герой. — В уголках его рта вновь заиграла так хорошо ей знакомая лукавая усмешка. — Хотя и не работаешь в полиции.

— Да пошел ты знаешь куда, чертов коп! — улыбнулась в ответ Кейт. И, подавшись вперед, чмокнула его в щеку. — Спасибо, что спас мне жизнь.

— Всегда пожалуйста.

Главный персонаж американского порнофильма «The Dirty Harriet» (1986).

Известная американская киноактриса, снимавшаяся преимущественно в экшенах.

Виктимология — учение о жертве преступления, наука о потерпевших, обладающих индивидуальной или групповой способностью стать жертвами преступного деяния.

Знаменитый персонаж серии романов Т. Харриса, а также нескольких голливудских блокбастеров, самый известный из которых — «Молчание ягнят» (1991).

Звезда музыки кантри.

Анаграмма — литературный прием, состоящий в перестановке букв или звуков определенного слова (или словосочетания), что в результате дает другое слово или словосочетание. В данном случае Elvis Nagel (Элвис Нейджел) путем перестановки букв превращается в Evil’s Angel (ангела зла).

Знаменитый американский журнал, посвященный поп— и рок-музыке.

GQ — популярный международный мужской журнал.

G-Man («Джи-мэн») — персонаж серии компьютерных игр Half-Life, загадочный и окутанный тайной.

Тест Роршаха — психодиагностический тест для исследования личности и ее нарушений; известен также под названием «пятна Роршаха».

Бэкгаммон (англ. backgammon) — настольная игра, известная также как триктрак или короткие нарды.

Public relations (англ.) — связи с общественностью.

Эмили Пост (1872–1960) — американская писательница, автор книги «Этикет», на которой выросло много поколений людей в разных странах.

Кличка американского математика, социального критика и террориста Теодора Качинского, известного своей кампанией по рассылке бомб по почте.

Б ейлиф — представитель полиции при судебных органах.

Речь идет о т. н. Дне сурка, который отмечается в США и Канаде каждый год 2 февраля. Считается, что если в этот день сурок, вылезая из норы, увидит свою тень (т. е. день будет ясный и солнечный), испугается ее и залезет обратно в нору, весна в этом году будет поздней.

Губерт Хорейшо Хамфри-младший (1911–1978), американский политик, член Демократической партии, был 38-м вице-президентом США при президенте Линдоне Джонсоне.

Компания, производящая различную одежду повседневного и спортивного типа.

Д ана Скалли и Фокс Малдер — спецагенты ФБР, герои сериала «Секретные материалы». (Прим. переводчика.)

Дэвид Духовны — актер, исполнитель роли агента ФБР Фокса Малдера в телесериале «Секретные материалы».

Мистер Пибоди — пес, герой мультсериала «Приключения Роки и Бульвинкля» (1959–1964 гг.).

Четвертая поправка к конституции США (принята в 1791 г.) говорит о том, что не должно нарушаться право народа на охрану личности, жилища, бумаг и имущества от необоснованных обысков и арестов.

Дэйв Мэтьюс — знаменитый американский (род. в ЮАР) музыкант, певец, автор и исполнитель песен в стиле поп-рок, лидер группы «Dave Matthews Band».

Первая поправка к конституции США гласит о том, что Конгресс США не будет посягать, в частности, на свободу слова и свободу прессы.

Вымышленный персонаж телесериала «Проделки Бивера» (Leave It to Beaver, 1957–1963), сыгранный известным американским актером Хью Бомонтом (1909–1982).