© Alice Hoffman, 2011.

This edition published by arrangement with Crown Publishers, an imprint of the Crown Publishing Group, a division of Random House, Inc and Synopsis Literary Agency.

Город Блэкуэлл в штате Массачусетс получил свое название в 1786 году. Сначала, с момента своего основания в 1750 году, он назывался Беарсвил — Медвежий поселок, но скоро стало ясно, что такое название мало способствует привлечению новых поселенцев. Черных медведей и правда в лесах было почти так же много, как сосен, но угря в реке водилось больше, чем росло папоротника на берегах. Можно было просто сунуть руку в мелкую зеленоватую жижу и поймать полдюжины рыбин без всякой удочки. А если бы вы рискнули зайти в воду по пояс, то угри вмиг облепили бы вас со всех сторон. Однако никому и в голову не пришло назвать город в их честь Угорьвиллом или как-нибудь в этом роде, хотя горожане часто и охотно ели пирог с угрем, а многие мужчины носили ремни и ботинки из кожи угря. Они утверждали, что кожа угря приносит им удачу в картах, правда, других сторон жизни — взять, к примеру, любовь или предпринимательство — эта удача даже краем не касалась.

Первое название города всегда вспоминали и обсуждали в августе — в этом сухом желтом месяце, когда трава поднимается высоко и медведи объедаются до отвала черникой на горе Хайтоп, скалистой достопримечательности округа Беркшир, которая отделяет Блэкуэлл от остального мира. В августе проводился праздник памяти Хэлли Брэди, но тот, кто думает, что она родилась в этом месяце, ошибается. На самом деле она родилась в английском городе Бирмингеме 16 марта, и ей выпала нелегкая доля. Рано осиротев, предоставленная лишь себе, она вынуждена была в возрасте одиннадцати лет поступить к шляпных дел мастеру. Работа была крайне неприятная, она не ограничивалась тем, чтобы выкраивать из черной ленты повязки для шляп. Хозяин мастерской неотступно что-то вынюхивал и выслеживал, хватая Хэлли за бледный веснушчатый подбородок так, словно она была его вещью. Она ждала своего часа. Она была из тех людей, которые готовы встретиться с неизвестностью, это девушка, которая уверилась в том, что больше ей терять нечего. По сравнению с ее детством все трудности Беркшира покажутся раем, если не считать суровых, почти бесконечных зим.

Даже в разгар летней жары, когда над рекой звенят комары, а в окна домов бьются пчелы, при взгляде на Хайтоп людей пробирала дрожь. Не все наделены таким мужеством, как Хэлли Брэди, и местные жители, которые пришли позже основателей города, прекрасно знали, как убийственны темные зимние месяцы в этих краях. Они диву давались — как первым поселенцам удалось пережить свою первую зиму, с медведями под каждым деревом и сугробами в человеческий рост. До появления Хэлли Брэди со спутниками дальняя сторона горы Хайтоп была необитаемой. Аборигены, которые жили поблизости, клялись, что ни одному человеку не будет счастья на западном склоне горы. Охотники никогда не ступали на эту землю, несмотря на то что леса кишели пушниной, лисой и волком. Там в несметном количестве водились краснохвостые ястребы, олени, белки и медведи. И все-таки охотники предпочитали держаться подальше от этих лесов. Они верили, что есть заповедные места и что человек такой же царь природы, как и пчелы, которые роятся летом на склонах горы.

Отряд первых поселенцев возглавлял Уильям Брэди. Он решил, что прежде, чем отправиться в дикие западные земли Массачусетса, следует обзавестись женой, спутницей, готовой разделить с ним тяготы путешествия. Он повстречал Хэлли в Бостоне месяц спустя после ее приезда, еще меньше чем через месяц они скрепили союз клятвой, сказав друг другу «да», и пустились в путь, на запад. Хэлли сама заботилась о себе после отъезда из Англии. Уильям был первым мужчиной, который сделал ей предложение, и она, недолго думая, согласилась. Она не верила в любовь, но верила в свое будущее. Ему было сорок, ей — семнадцать. Он потерпел крах во всех своих начинаниях, она еще не начинала жить. После первой брачной ночи, проведенной в шумной гостинице недалеко от бостонского порта, у Хэлли возникло впечатление, что их брак — ошибка. Исполнив супружеский долг, Уильям провалился в глубокий, тревожный сон. Занимаясь любовью, он не проронил ни единого слова. По здравом размышлении некоторое время спустя Хэлли поняла, что надо быть благодарной и за это, но в ту ночь она чувствовала себя невероятно одинокой, ведь она только что вышла замуж.

Уильям обладал одним достоинством. Он умел втирать очки. Получив согласие Хэлли выйти за него замуж, он вскоре после свадьбы сумел уговорить еще три семьи отправиться на запад. Путешествовать сообща безопаснее, особенно по горам. Свое согласие дали супруги Мотт и супруги Старр, а также семейство Партриджей, у которых был маленький сынишка по имени Гарри. Хэлли вскоре стала подозревать, что вышла замуж за мошенника. И впрямь Уильям Брэди спасался бегством от долговой тюрьмы, за ним тянулся длинный шлейф неудачных авантюр, сопряженных с выманиванием денег у людей. Он убедил присоединившиеся к ним семьи оплатить все необходимое для экспедиции: лошадей, мулов, вяленое мясо, муку пшеничную и муку кукурузную. В обмен на это Уильям взял на себя обязанности проводника. Он заявил, что у него большой опыт, на деле же он никогда не бывал дальше Конкорда. Он водил их кругами весь октябрь. Нельзя было придумать ничего глупее, чем отправляться в путь по неразведанным землям без карты, да еще в октябре, — они плутали по дикой местности, пока снежная буря не остановила их. Они как раз карабкались на гору Хайтоп, когда разыгралась непогода. Место, где они окопались, спустившись обратно в долину, и стало началом Беарсвилла, Медвежьего поселка.

Первым увидел медведя шестилетний Гарри Партридж. Зима еще не вступила в свои права, но снег на земле уже лежал. Они жили как цыгане, пока мужчины трудились в поте лица, чтобы построить настоящее жилище. Гарри крикнул, чтобы все бросили работу и посмотрели, что он там нашел. Мужчины оставили кособокую деревянную избушку и пошли за ним. Они расхохотались, увидев высоко на дереве беличье гнездо из листьев, которое городской бостонский мальчик вполне мог принять за хищного зверя.

С тех пор это место стали называть «медведем малыша Гарри».

— Ступай туда, к «медведю малыша Гарри», найдешь там вязанку хвороста, — обычно говорили они друг другу после того случая. — Поверни налево возле «медведя малыша Гарри» — и выйдешь к ручью.

Сами того не осознавая, они обижали малыша Гарри, и его лицо всякий раз при этом заливалось краской. Но не он один боялся медведей. Женщины — Рэйчел Мотт, Элизабет Старр и Сюзанна Партридж, мама Гарри, — с наступлением темноты начинали нервничать. Они слышали подозрительный хруст, когда ходили собирать рябину — последний дар леса, которого вряд ли хватит, чтобы перезимовать. На прибрежной грязи они видели отпечатки следов чудовищного размера. Ничего удивительного, что дамы плохо спали по ночам, даже после вселения в жалкую избушку, которую никакими усилиями не удавалось прогреть. Поселенцы оставляли очаг тлеть и днем и ночью, проветривая помещение через отверстие в крыше. От дыма их лица и руки почернели, несколько раз путешественники едва не замерзли до смерти. По утрам, когда они просыпались, их волосы и одежда хрустели от инея. Вполне вероятно, они бы умерли с голоду, проклиная и тот день, когда встретили Уильяма Брэди, и все последовавшее за этой встречей, если бы однажды Хэлли не отправилась к реке, подталкиваемая голодом и злостью. У нее в голове не укладывалась, до чего беспомощным оказался их отряд в трудной ситуации. Мужчины не умели охотиться. Они не были приспособлены к выживанию в лесу. У нее сложилось впечатление, что все околдованы этой горой, готовы лечь на свои соломенные подстилки, закрыть глаза и отказаться от единственной дарованной им жизни.

Хэлли решила действовать самостоятельно. Она перебралась через замерзшее болото, не обращая внимания на заросли колючего кустарника. Выйдя на берег реки, взяла камень и разбила им ледяную корку над водой. Запустив голые руки в ледяную воду, вытащила связку угрей для ухи. Рыбины извивались и вырывались, как обычно делают угри. Но из-за холода они почти впали в спячку, и Хэлли легко одержала победу. Она проделала сюда долгий путь аж из самой Англии и не собиралась умирать в первую же зиму, пусть даже и на западном склоне этой высокой мрачной горы. Затем из прутьев и веревок она смастерила капкан и, сопровождаемая малышом Гарри, начала охотиться в полях на кроликов. Уже наступил ноябрь, и небо над горой вечерами светилось фиолетовым светом, словно чернила разлили по странице. Шагая по лесу, Хэлли и Гарри смотрели, как струйкой вьется в воздухе их дыхание. Они слышали, как копошатся в капканах пойманные кролики. Это правда: кролики плачут. Кричат как дети, испуганные и дрожащие.

Малышу Гарри было очень жалко кроликов, он хотел всех взять с собой, чтобы кормить и играть с ними. Но Хэлли терпеливо объяснила ему, что мертвец не может кормить кроликов и играть с ними. А без еды Гарри скоро умрет, как и все остальные. Она поставила точку в разговоре, твердой рукой свернув кролику шею. Затем сплела сеть из шелковой юбки, купленной в Бирмингеме, — лучше не вспоминать, что она вытерпела, чтобы заработать на эту юбку. Собственно, тем же способом она заработала и на дорогу до Бостона. Человек, который тогда увивался за ней, готов был платить даже за то, чтобы коснуться ее. Когда он получил свое, а она — свое, ей в голову вдруг пришла мысль о новом мире, который ждет ее, о девственных лесах, где высокие деревья укрывают тебя, где небо так близко, что кажется, вот руку протяни — и коснешься.

Уильям Брэди расхохотался над очередной затеей жены. Он сказал, что женщина не может ни охотиться, ни рыбачить, что она отморозит себе пальцы, только и всего, но она ушла в заснеженное поле, захлопнув за собой хлипкую дверь, и та долго покачивалась на петлях. У нее хватило терпения поймать форель в ручье, который она решила назвать ручьем Дохлого мужа. Это была не более чем мечта, фантазия, и Хэлли с Гарри часто смеялись по этому поводу, когда рыбачили вместе.

— Сколько дохлых мужей можно поймать в ручье?

— О, одного было бы достаточно!

Жаренная на черной чугунной сковороде форель имела восхитительный вкус, несмотря на то что у них не было ни соли, ни розмарина приправить ее.

По ночам Хэлли спала рядом с Гарри. Она полагала, что ребенок нуждается в ее тепле, а не то может замерзнуть насмерть. Это было недалеко от истины — Гарри имел весьма хрупкое сложение, — но этот предлог заодно позволял ей избегать близости с мужем. Уловка сработала. Уильям Брэди был так изможден нескончаемыми хозяйственными заботами, что даже не пытался спорить и претендовать на собственную жену.

В середине зимы сугробы достигали восьми футов в высоту. Почти не оставалось дров для очага. Женщины перестали разговаривать между собой. Им нечего было сказать друг другу. Они страдали от смертельного голода. Элизабет Старр совсем поседела, хотя была еще молодой женщиной. Сюзанна Партридж, мама Гарри, напоминала привидение. Мужчины уже затруднялись вспомнить, какими же такими волшебными словами Уильям Брэди уговорил их уехать из Бостона, с чего начал этот разговор. Он вроде бы сказал что-то про землю — каждый, мол, приобретет столько, сколько пожелает, сколько сможет охватить взглядом, но сейчас это никому не казалось столь уж заманчивым. Все, что они приобрели, — это землю своего поражения. Две лошади и мул издохли, а потом были съедены, судя по всему, волками. Оставшихся двух лошадей, вороную и чалую, держали в той же хибаре, где жили сами, отгородив для них угол. Однажды ночью Хэлли почудился плач из-за лошадиной загородки, хотя она понимала, что этого быть не может — лошади ведь не глупые кролики. Однако наутро чалую нашли мертвой.

Хэлли восприняла эту смерть как послание от ангела-хранителя: тот, кто стоит на месте, обречен. Утром Хэлли надела на себя всю одежду, какая у нее была. Натянула высокие ботинки Уильяма. Надела перчатки и закуталась в платок, который подарила ей перед отъездом из Англии жена шляпного мастера. Человек, который считал Хэлли своей вещью, ошибался, а его жена молила бога, чтобы оказаться на месте Хэлли. Она шепнула Хэлли, что тоже хотела бы отправиться в Бостон.

— Это же мои ботинки, — сказал Уильям Брэди, когда увидел свою жену в полной экипировке, готовую к выходу.

Хэлли уже усвоила, что муж щедростью не отличается.

— Ну и что? — пожала она плечами. — Ты ведь сейчас не собираешься никуда идти?

Уильям Брэди как раз предавался сожалениям о том, как промахнулся с выбором. Лучше бы сидел в долговой тюрьме, чем околевать у западного склона горы Хайтоп. У него не было никакого настроения надевать ботинки и выходить на мороз, чтобы умереть от холода.

— Вообще-то не собираюсь, — соглашаясь, кивнул он. — Больно надо куда-то идти. Лучше уж помереть, сидя на месте.

Она сняла с полки ружье. Женщины в один голос заявили, что она сошла с ума, что она замерзнет раньше, чем дойдет до поля, но она ответила — плевать. Лучше она умрет, пытаясь выжить, чем сдастся, как все они. Шел снег, и завывал ветер. Да, мороз стоял сильный, но, едва выйдя из хижины, Хэлли почувствовала себя лучше. Одиночество давало огромное облегчение. Она возненавидела людей, которые пришли вместе с ней сюда, в Беркшир. Ничтожные и трусливые, они готовы добровольно лечь в могилу. Хэлли не сразу заметила, что Гарри выскользнул за ней и идет по ее следам, подпрыгивая и стараясь попадать след в след.

— Ступай обратно, — приказала Хэлли.

Гарри решительно потряс головой. Он постоянно думал об этих кроликах, которых они ловили, убивали и варили в большом чугунном котле, о том, какие же они вкусные, если их есть, закрыв глаза и воображая, что это не кролик.

— Ладно, — согласилась Хэлли. — Только не отставай.

Они пересекли поле и вошли в лес. Среди деревьев идти было легче. На сосновых лапах лежали большие снежные шапки. Хэлли и Гарри шли по ежевичнику, где сугробы пониже. Их окружали белизна, тишина и покой. По стволу взбежала белка. Хэлли прицелилась и выстрелила, но промазала. Только шапка снега посыпалась с дерева.

С наступлением сумерек они заблудились. Это был тот самый час, когда по небу разливались чернила, темноту прочерчивали хлопья снежинок — начинался снегопад. Хэлли обмотала голову малыша Гарри своим платком, и он стал похож на маленькую старушку, а не на испуганного шестилетнего мальчика. Хэлли смотрела на бесконечную вереницу снежинок и столь же бесконечную вереницу деревьев. Ей было всего-то восемнадцать лет. Она подумала, что когда снова вернется сюда, то назовет этот лес лесом Дохлого мужа. Вряд ли такое название покажется ей очень смешным. Просто она порадуется тому, что осталась жива.

Загорелась, задрожала звезда. Невероятно, ведь еще не до конца стемнело. Хэлли взяла мальчика на руки и понесла в сторону дрожащего огонька. Она думала о пути, который народ Израиля проделал через пустыню. Она решила, что от нее требуется одно — просто ставить одну ногу в тяжелом, чересчур большом ботинке мужа перед другой ногой, и все. Таким образом ноги привели ее к горе Хайтоп, на поверхности зубчатых обрывов которой проступала блестящая слюда. Каждый кусочек слюды был как звездочка. Спасение есть чудо, эта истина справедлива во все времена. У подножия горы обнаружилась пещера. Хэлли подумала о манне небесной, о том, что человек должен быть готов принять ниспосылаемые ему дары. Без всякого страха, не ожидая опасности, она вошла в пещеру. Хэлли сделала свой выбор. Что бы ни было, она не жалела о том, что ушла из шляпной мастерской в Бирмингеме, и не хотела бы снова выдергивать перья из павлинов и голубей и уклоняться от внимания хозяина.

Гарри устал и замерз. Он заснул у нее на плече. Это оказалось очень кстати. Он не увидел медведя, который лежал в пещере. Хэлли замерла. Она прерывисто дышала. У нее было две возможности: выйти из пещеры обратно под снег и ветер и замерзнуть вместе с Гарри или лечь рядом со спящей медведицей и согреть их иззябшие тела. Хэлли выбрала второе. Большая медведица казалась мертвой, хотя посапывала. Она не пошевелилась и не открыла глаз. Рядом лежали два детеныша, один мертвый, другой живой, он сосал молоко.

Хэлли приложила Гарри Партриджа к соску медведицы и велела ему пососать молока. В полусне он послушался и снова заснул. Медвежонок пискнул, толкнул пришельца, а потом снова принялся сосредоточенно сосать. Хэлли тоже подкрепилась медвежьим молоком. Она никогда не пробовала ничего сытнее и вкуснее. Медвежье молоко согрело ее до глубины души. Пока Гарри, медведица и медвежонок спали, Хэлли стояла у входа в пещеру и смотрела. Снежинки плавно кружились в воздухе, и мир вокруг казался сказочным. Хэлли ощутила присутствие волшебства. Казалось, вот-вот что-то должно случиться.

Она принесла мертвого медвежонка в лагерь, волоком притащила по снегу замерзшую тушку. Это было тем более нелегко, потому что она несла спящего Гарри, перебросив его через плечо. Она была гораздо сильнее, чем казалась с виду. Только не стала помогать, когда свежевали тушу и готовили мясо. Она стояла снаружи и смотрела на гору. Она ненавидела этот дом и этих людей. Она ненавидела их слабость и их жадность. Гарри проснулся и вышел постоять рядом с ней. Их приключение он помнил смутно — только то, что они заблудились, а потом нашли дорогу домой.

Собравшись в пещеру в следующий раз, Хэлли позаботилась о том, чтобы Гарри не увязался за ней. Она любила его как родного сына, но не хотела, чтобы он проболтался о пещере. Хэлли прихватила ведро для молока. Остальным она соврет, что встретила в лесу заблудившуюся корову, а они от голода поверят любой глупости, какую бы она ни сказала. Ей не хотелось, чтобы эти кретины нашли пещеру и убили спящую медведицу с медвежонком.

Она взяла ружье, и теперь уже никто не сказал, что женщина не создана для охоты. В лесу ее насторожил какой-то шум. Невольно подумалось про волков. Недалеко от пещеры у нее перехватило горло от увиденного, страх не улетучился и когда она все разглядела как следует. Какой-то человек, насвистывая под нос, разбивал лагерь, ставил палатку. Хэлли приходилось иметь дело с такими типами. Она вскинула винтовку и взвела курок. Незнакомец обернулся, услышав щелчок. Это был охотник, который проверял капканы. Он поднял руки вверх и крикнул что-то по-французски — этот язык Хэлли узнавала, но не понимала. Он потянулся к подставке, которую выложил из камней, на ней он разложил свое имущество. Незнакомец вытащил несколько освежеванных кроликов и предложил ей. «Pour vous, — сказал он. — Ici». Как будто она могла понять его. Но она догадалась, что он имеет в виду. Кролики обеспечат их пропитанием не на один день. Хэлли подошла ближе. Она чувствовала себя как зверь, привлеченный запахом крови. У нее с головы соскользнул платок. Только тут охотник сообразил, что перед ним женщина.

Хэлли взяла кроликов. Она не считала, что можно брать что-то просто так, даром, и протянула охотнику свое обручальное кольцо. Она так исхудала, что все равно оно рано или поздно соскользнет с пальца и потеряется.

Заметив озадаченный взгляд охотника, она сказала:

— Бери, бери. Это чистое золото. А теперь уходи отсюда.

Она замахала руками, пытаясь объяснить ему, чего хочет. Она чувствовала, что должна встать на защиту — не людей в холодной деревянной избушке, а медведей в пещере.

— Иди, иди, откуда пришел. Здесь нельзя ставить палатку.

Мужчина кивнул. Его звали Флинн. По-французски он заговорил потому, что в эти горы чаще всего приходили охотники из Канады, и он подумал, что Хэлли тоже оттуда. Сам-то он был из Олбани и прекрасно понимал каждое слово Хэлли.

Он сделал вид, что уходит, а сам спрятался за соснами. Скрытый их ветвями, он проследил, как Хэлли зашла в пещеру, а потом вышла с ведром молока. Им овладело любопытство. А еще он был возбужден, несмотря на мороз и странность происходящего. Он ощутил смутное влечение к этой незнакомке, то влечение, какое мужчина может испытывать по отношению к женщине, которую видит впервые в жизни.

Мужу Хэлли скажет, что кольцо, наверное, соскользнуло с пальца, когда она доила корову, которая — Хэлли поклянется в этом — повстречалась ей в лесу. Только стоя в расщелине рядом с замерзшим водопадом, который Хэлли называла водопадом Дохлого мужа, Флинн проверил кольцо на зуб, чтобы понять, из чего оно сделано. Кольцо и точно было золотое.

Охотник подстерег Хэлли и пошел следом за ней. Она обернулась и спросила, что он задумал, вместо ответа он обнял ее и притянул к себе. Он начисто забыл про свою жизнь в Олбани. Хэлли не походила на других женщин. Она поддалась искушению. Но прежде, чем он овладел ею, она взяла с него слово, что он никогда не убьет медведицу. Он рассмеялся, но Хэлли настаивала. Она уже вошла в его палатку и снимала пальто, что ему оставалось делать? Просьба была дурацкая, и он, как дурак, дал слово. Он проник сначала к ней под одежду, потом в ее тело. Когда все было кончено и он откинулся на спину, Хэлли встала и ушла. Умиротворенная, подошла она к горе. Медведица-мать спала в пещере. Медвежонок, ковыляя, подошел к Хэлли и свернулся калачиком. Он запомнил ее и поджидал. Она погладила медвежонка, спела ему песенку и на время забыла обо всем, что с ней было и что ей еще предстоит. Вполне понятно, что Флинн испытал укол ревности, когда Хэлли покинула его. Повернувшись, он увидел ее спину и подумал: кого же она любит на самом деле?

Той зимой Хэлли Брэди спасла своих спутников от голодной смерти. Но вместо благодарности они, похоже, прониклись страхом, стали бояться ее, словно каждый из них был всего лишь человеком, а она — больше чем человеком. Женщины при ее приближении обрывали разговор. Мужчины откровенно сторонились Хэлли, и ее собственный муж в том числе. Но это не огорчало Хэлли, она не расстраивалась. Наоборот, при любом удобном случае старалась избавиться от их общества. Ее жизнь теперь протекала у горы. Хэлли нашла место, где могла укрыться, где иное царство кажется близким — вот только руку протяни. Скоро она и в темноте могла отыскать дорогу к горе.

Когда Гарри исполнилось семь лет, Хэлли испекла ему на день рождения пирожок из кукурузной муки и медвежьего молока. Весна была на подходе. Снег начал подтаивать, и на проталинах появилась болотная капуста — вполне съедобная, если варить ее подольше, а поднося ко рту, зажимать нос. В реке под истончившимся льдом вывелись молодые угри, их готовили в собственной коже, и мясо получалось очень нежным. На болоте — Хэлли назвала его болотом Дохлого мужа, о чем по секрету сообщила Гарри, — показались первые побеги дикой спаржи.

Флинн поджидал ее сразу за вырубкой. Он никогда не подходил так близко к месту их обитания. Они встречались всю зиму, и каждый раз после соития она убегала, предоставляя ему в одиночестве дивиться ее характеру. В тот день Флинн сказал, что медведи начали пробуждаться от спячки. Это значит, ему нужно возвращаться в Олбани, где у него — он только сейчас признался в этом Хэлли — осталась жена. Он любит Хэлли, по-настоящему любит, но ведь в горах можно только охотиться, жить он здесь не может. Хэлли прекрасно понимала, что Флинн не вернется к ней. Олбани очень далеко, а для того, чтобы ставить капканы, есть много мест и получше здешних. Хэлли не взглянула на него, когда он прощался. Она уже знала, что внутри у нее происходит что-то необычное. Но чего ради умолять его остаться? Оглядываясь назад, на зиму, которую они провели вместе, она понимала, что будет очень скучать.

Ночью Хэлли юркнула под одеяло к мужу. Он удивился, но не отверг ее. Хэлли надеялась, что Гарри в другом конце избушки не услышит, как хрюкает ее муж, но была рада, что шум, произведенный Уильямом, заставил Элизабет Старр высунуться с чердака, где она спала с супругом. Хэлли уповала на то, что одного раза будет достаточно, чтобы никто не сомневался в отцовстве Уильяма Брэди, когда на свет появится ребенок.

Хэлли еще раз сходила в пещеру. Повсюду виднелись следы и лужицы крови. Хэлли села и заплакала. Медведицу-мать убили прямо на пороге ее убежища и тут же содрали с нее шкуру. На земле валялись обломки костей. Хэлли чувствовала — ее сердце разбито. Она, как дура, поверила обещанию Флинна. А он — лгун, как и большинство мужчин. Всю зиму она прилагала нечеловеческие усилия, чтобы дожить до весны, а сейчас ей хотелось вернуть зиму навсегда. Уходя, Хэлли заметила другие следы — они вели прочь из пещеры, — следы медвежонка, который где-то бродит один. Она опустилась на колени, благодарная за то, что медвежонок остался жив.

Хэлли с головой ушла в работу, надеясь, что так будет меньше горевать о медведице. Остальные последовали ее примеру и стали проявлять не меньшее трудолюбие. Они сбросили с себя уныние и все лето работали не покладая рук. Скоро у всех на ладонях появились кровавые волдыри. Том Партридж оттяпал себе топором большой палец, но и это не убавило его пыл. Люди чувствовали прилив сил просто оттого, что остались живы. Каждое утро, встречая первые лучи солнца, они радовались своему счастью, вспоминали, сколько раз могли умереть.

К ноябрю, когда родились близнецы, каждая семья уже обзавелась собственным домом. Новые дома выстроились вокруг зеленого участка, который Хэлли и Гарри окрестили парком Дохлого мужа. Новорожденная дочка Хэлли была красавицей, с голубыми глазами и кожей, которая светилась здоровьем, а мальчик родился очень слабеньким. Казалось, у него не было сил дышать. Он не открывал глаз. Хэлли сразу поняла, что он не жилец на свете. Он прожил всего неделю. Хэлли настояла, чтобы его похоронили за домом, в саду, который она начала разводить летом, — так она будет знать, что мальчик рядом. После похорон Хэлли осталась в саду. Она не поддавалась на уговоры. Никто не мог зазвать ее в дом, даже Гарри. Она не взяла на руки дочку, не проглотила даже маковой росинки. Хэлли закуталась в платок, который перед отъездом из Англии подарила ей жена шляпника. На ногах были кожаные ботинки мужа, те самые, что она надела, впервые отправляясь в лес, поняв: ее путь — это путь пилигримов, которых не ведет никто, кроме собственной судьбы.

Весь день она промолчала, а вечером из сада послышался плач. Сюзанна Партридж зажала Гарри уши, потому что при каждом вскрике он тоже начинал плакать. Рэйчел Мотт сама недавно родила ребенка, поэтому взяла дочку Хэлли к себе и накормила ее. Она же дала девочке имя, потому что больше никто об этом не позаботился. Рэйчел назвала девочку Жозефиной, в честь своей матери.

Однажды вечером Гарри Партридж выглянул из окна в сад, который превратился в кладбище. Хэлли была там не одна. С ней был медведь. Гарри протер глаза. Вообще-то было уже поздно и очень темно. Тьма стояла кромешная, поднимался ветер. Гарри вспомнил тот случай, когда он принял за медведя, забравшегося на дерево, всего-навсего беличье гнездо. Он вспомнил, как долго все смеялись над ним, и отец тоже. Все это пришлось не по душе Гарри. Он винил себя за то, что их поселению дали такое название. Каждый раз, когда кто-нибудь произносил «Медвежий поселок», он думал, что это дразнят его. Он мечтал, чтобы место называлось как-нибудь по-другому, Нью-Бостон хотя бы. Это название не напоминало бы ему, каким он выказал себя дураком.

Гарри часто думал о том дне, когда он продрог до костей, три дня не ел твердой пищи и побежал вслед за Хэлли Брэди, потому что она одна, казалось, верила в завтрашний день. Тогда ему приснился сон про медведя. Медведь согрел его, накормил, спел песенку и велел никому ни о чем не рассказывать. Медведь пообещал ему, что все будет хорошо.

Кровать Гарри стояла внизу, возле очага, а родители спали наверху. Гарри подумал, что все увиденное в саду возле дома Брэди больше похоже на сон, поэтому самое лучшее — побыстрее лечь на матрас, набитый поздним летним сеном. И все же он волновался за Хэлли Брэди, которая сейчас одна там, с медведем, в темноте. По правде говоря, он хотел бы, чтобы Хэлли была его мамой. Его мама боится всего — грома, метелей, медведей. Хэлли же, он был уверен, почти ничего не боится.

Проснувшись наутро, Гарри задумался — на самом ли деле к дому Брэди приходил медведь или ему померещилось? Может, ему следовало броситься на помощь Хэлли или по крайней мере позвать взрослых? Он боялся взглянуть в окно — вдруг увидит там кровь и кости. Когда же отважился выглянуть, увидел только прямоугольник высокой травы, который отмечал свежую могилку. Хэлли Брэди в саду не было. К ней вернулись силы. Она пошла к Рэйчел Мотт, забрала свою дочку и дала ей другое имя — Беатрис, так звали ее маленькую сестренку, которая умерла при рождении, — но все продолжали звать девочку Жозефиной.

Тем вечером Гарри Партридж украдкой вышел из дома. Мать наказывала ему с наступлением темноты никогда не выходить одному, но он ослушался. Холодало. Небо было темно-синим и ясным. Все разноцветные листья с деревьев уже опали, осталось только немного коричневых. Лед начал затягивать реку и пруд, который Хэлли и Гарри называли озером Дохлого мужа. Белки устраивали гнезда высоко на деревьях — верная примета, что зима будет холодной.

Гарри постучался, Хэлли крикнула «входите», и он вошел. Сидя на стуле, она укачивала дочку, не отрывая глаз от прелестного личика девочки. Уильям Брэди уже поднялся наверх и спал. Прошедший год дался нелегко. Он на всех наложил свой отпечаток.

— А она хорошенькая, — сказал Гарри как можно вежливее. Он понятия не имел, как положено вести себя детям — ведь брать пример ему было не с кого. Думая о себе, он представлял себя совершенно взрослым человеком, только маленького роста и лишенным привилегий взрослого. Например, мать не давала ему ружье. И не разрешала скакать верхом.

— Да, она славная, — отозвалась Хэлли. — Ее зовут Беатрис.

— А я думал — Жозефина. — Гарри растерялся. Он всегда терялся в присутствии Хэлли. Как будто вот-вот должно что-то случиться. От этого предвосхищения ему было и радостно, и страшновато.

— Нет, Беатрис, — твердо сказала Хэлли.

Гарри сел на пол, хотя в доме появилась новая мебель, купленная у бродячего торговца из Ленокса. Уильям больше не бедствовал. Он первым начал делать разные дорогостоящие изделия из кожи угря — сначала ремни, потом бумажники, теперь вот ботинки. Очень красивые, непромокаемые, они стоили больших денег. Другие мужчины последовали его примеру, точно так же, как они последовали за ним в необжитые земли Массачусетса. Торговцы из Ленокса, Олбани и Стокбриджа с руками отрывали отменные кожаные вещи, которые потом втридорога перепродавали в Бостоне.

Благодаря угрям Партриджи смогли позволить себе корову, супруги Мотт — цыплят и коз, чета Старр — овец и новый амбар.

— Мне иногда снятся медведи, — ни с того ни с сего сказал Гарри. Он посмотрел на Хэлли, ожидая ее реакции.

— Медведи снятся к добру, — ответила она.

— Правда?

— Да, это очень хороший сон.

Хэлли положила дочку в люльку, которую смастерил для нее Джонатан Мотт. Супруги Мотт настроились растить девочку, потому что Хэлли после смерти сына не проявляла к дочери никакого интереса. Они даже немного огорчились, когда Хэлли пришла забрать ребенка.

— Не подходи к моему дому, — заявила Хэлли, когда Рэйчел Мотт попыталась возразить и оставить девочку у себя. — Даже не вздумай.

Девочка заснула, и Хэлли подошла к холоднику за индийским пудингом, который приготовила для Гарри. От него пахло черной патокой и медом. Было так вкусно, что Гарри мог проглотить хоть сто мисок. Но он не успел съесть даже половины, как услышал голос матери, звавшей его. Она проснулась и не обнаружила его на кровати возле очага. Теперь, скорее всего, она не пустит его утром с отцом на охоту. Скажет, что он плохой, непослушный мальчик.

Гарри поднес ко рту ложку кукурузного пудинга. Хэлли напевала песенку. Ее лицо было спокойным и милым. Глаза при свете очага блестели.

Мать Гарри уже пришла за ним, она стучала в дверь. Сейчас ему придется уйти.

— А тебе когда-нибудь хочется, чтобы у тебя была другая жизнь? — спросил Гарри.

Хэлли Брэди кивнула. Она смотрела прямо на него.

— Всегда хочется.

Шестнадцать лет спустя в Беарсвилле поселились еще десять семей, большинство из Бостона, только пастор был из Нью-Йорка, прибилась и еще одна пара по фамилии Келли — они заблудились во время снежной бури, как в свое время, много лет тому назад, основатели города. Семья Келли сначала жила у Моттов, а потом решила построить дом возле ручья, потому что Клемент Келли был рыбаком. В месте, которое стало центральной площадью города, вырыли колодец, выложили его черной слюдой, люди любили собираться здесь, посудачить. И все-таки их город пока мало походил на город. Когда умер Уильям Брэди после лихорадки, лишившей его способности двигаться и даже есть, на его похороны пришли тридцать семь человек — они составляли все население города. Пастор, Джон Джейкоб, произнес речь, Хэлли говорить отказалась, а Жозефина прочитала посвященное отцу стихотворение, которое сочинила сама. Она была мечтательной шестнадцатилетней девушкой, которая не унаследовала от матери инстинкта выживания. По сути, она являлась мишенью для жестокого мира. Ее часто кусали пчелы — потому что она сладкая, объясняла ей мать. Кроме того, Жозефина была очень талантлива — она одна во всем городе умела писать стихи. Когда она закончила декламировать, не осталось ни одного человека, у которого не увлажнились бы глаза, хотя поселенцы не слишком любили Уильяма Брэди. Он был нелюдимым молчуном, предпочитал в одиночестве возиться с кожей угря и своими инструментами.

Теперь в городе, как и положено, было настоящее кладбище. Осенью умер третий сын Моттов, как-то зимой замерз бродячий торговец — никто не заметил, как он вошел в город и остановился в гостевом доме, где было так холодно, что пол покрылся льдом. На долю супругов Старр выпало много горя. Байрон и Элизабет похоронили двоих из шестерых детей: Констант, Пэйшенс, Фир и Лав[1] выжили, Консидер[2] умер от лихорадки в возрасте двух лет, а Реслинг[3] четыре дня пытался пробиться на свет, и его дух покинул тельце раньше, чем оно родилось.

Наличие кладбища — неоспоримое доказательство того, что город существует. Кладбище находилось на дальнем конце поля. Когда хоронили Уильяма Брэди, был весенний день. В траве мелькали жаворонки и ласточки. Под ветвями с набухшими почками белела пыльца, разносимая ветром. Жозефина Брэди шла за телегой, на которой везли сосновый гроб отца. Мать шла позади вместе с женихом Жозефины, Гарри Партриджем.

— Теперь это на самом деле поле Дохлого мужа, — шепнула Хэлли юноше, своему будущему зятю.

— И правда! — откликнулся тот.

Они заговорщицки переглянулись. Гарри часто вспоминал первый год их жизни в этих краях, когда всему вокруг требовалось давать имена.

Услышав, что они перешептываются, Жозефина оглянулась.

— О чем вы? — спросила она.

— Так, ни о чем, Би, — ответил Гарри.

Би, «пчелка» — это прозвище, которым Жозефину называли мать и жених. Жозефина полагала — потому что ее часто жалят пчелы. Она позабыла, что ее имя Беатрис, никто в городе так ее не называл, только мать всегда звала дочку Би. Люди полагали, что Жозефина, стройная и гибкая девушка с длинными светлыми волосами, молода и наивна, но она знала много больше. Она знала, например, что Гарри Партридж — лучше всех мужчин к западу от Хайтопа, а еще она знала, что ее родители любили друг друга не такой любовью, какую она хотела бы себе. Зимой ее мать часто уходила на гору. Иногда она отсутствовала по нескольку дней.

— Не спрашивай ее, куда она ходит, потому что она все равно не скажет тебе правду, — посоветовал как-то отец, Жозефина и не спрашивала.

Ее мать была необычным человеком, спокойная и сильная, очень замкнутая. Она прекрасно могла выжить в любой глуши, а когда-то весь мир вокруг был глушью. Жозефина не сомневалась — матери хорошо, когда она одна, даже в горах. Самым странным в матери был взгляд, которым она смотрела в окно — словно есть где-то другой мир, куда она хочет попасть, другая жизнь, которую она хочет прожить.

После смерти Уильяма Хэлли ушла, и ее не было несколько недель — дольше, чем обычно. Когда она вернулась, Жозефина уже наполовину сшила свое свадебное платье. Ей помогала миссис Мотт, у которой не было своих дочерей. Жозефина не понимала: если свадьба дочери — радостное событие, то почему ее мать выглядела счастливой лишь до той минуты, пока не переступила порог родного дома.

Свадьбу отпраздновали в саду. Там по-прежнему покоилось тело брата-близнеца Жозефины. Хэлли отказалась переносить останки на кладбище и, как прежде, много времени проводила в саду. Всякий раз, когда мимо проходил разносчик, она покупала семена цветов и растений. Однажды она отправилась в Олбани и привезла саженцы трех розовых кустов, доставленных аж из самой Англии. Ей нравились цветы, что она видала в садах богатых домов в Бирмингеме, мимо которых девочкой ходила в шляпную мастерскую. Любила она и местные растения, встречавшиеся в горах: пятнистые, как форель, лилии, лесные фиалки, папоротник.

На Жозефине был венок из маргариток, дополнявший белое платье. Она была первой и самой прекрасной невестой за всю историю города. После свадьбы Гарри переехал в дом Брэди. Этот дом всегда нравился ему больше собственного, и весь год он трудился над пристройкой для себя и своей жены. Теперь город окружали возделанные поля, и Гарри со своим отцом Томом выращивали кукурузу, пшеницу, бобы. Излишки урожая возили в Ленокс и Амхерст. Границы своих угодий они обозначили каменным бордюром — гальку таскали с берега реки, спину ломило от тяжести, но их окрыляла гордость за все, что они отвоевали у целины. Этот край больше не походил на тот, куда они пришли много лет назад: тогда человеку негде было укрыться, кроме как под высокими соснами. И все же Гарри иногда вспоминал их первый год в диком краю, и в этих не то воспоминаниях, не то снах не было ни голода, ни холода. Только сосны и белизна.

Это случилось в августе, когда поля высохли от жары. Приближалась середина месяца, дождя не было уже много недель. Стояла такая жара, что люди плавали в реке, несмотря на угрей и опасные водовороты. Гарри Партридж от изнуряющей жары не мог спать. Однажды ночью он подошел к задней двери в надежде глотнуть прохладного воздуха. Тогда-то он и увидел их в саду. Хэлли Брэди с медведем. Медведь постарел. А Хэлли Брэди издалека выглядела так же, как много лет назад, когда они вдвоем с Гарри давали имена ручьям и водопадам, когда на каждом шагу их ожидали тайны и чудеса, когда каждый луг, каждую речку и каждый сугроб нужно было приручить.

Гарри не стал предаваться ни грезам, ни размышлениям. Он сбегал за винтовкой, которая висела над очагом, выскочил на улицу и выстрелил. Он сделал это не думая, повинуясь инстинкту охотника, но по сути-то он им не был. Позже, вспоминая эту минуту, он чаще всего видел лицо Хэлли, а на нем — выражение нежности и безмерной печали. В ту минуту он понял все, что дано человеку понять о любви. Он испугался, почувствовал себя ничтожным и осознал, как мало он понимал.

Соседи, услышав выстрел, высыпали из своих домов на улицу. Хэлли Брэди исчезла. Она убежала в лес, ее платье было окрашено кровью. Горожане снарядили поисковый отряд из числа людей, которые хорошо знали окрестности горы Хайтоп, но Хэлли не нашли. Медведя хотели освежевать, а мясо и шкуру пустить в дело, но Гарри запретил. Он собственноручно вырыл в саду могилу. Лопатой он стер ладони в кровь. Он привязался к Хэлли, будучи еще ребенком, и, конечно, хотел сам заняться похоронами медведя. Люди закрыли окна, легли спать и выбросили эту историю из головы. Но рыдания Гарри они не могли не слышать. Вернувшись наконец в дом, Гарри вынул из ружья курок. Больше он никогда не возьмет в руки ружье.

Прошел не один день, прежде чем Жозефина поняла, что ее мать никогда не вернется. Прошла не одна неделя, прежде чем она перестала смотреть в окно на гору Хайтоп. Жозефина никогда не спрашивала мужа, почему он убил медведя или почему убежала ее мать. Она не задавала ему вопросов и позже, когда после долгих лет брака, вырастив двоих дочерей, Гарри вдруг решил выставить свою кандидатуру на пост мэра города. Первым указом он поменял название города. Вторым указом учредил в середине августа ежегодный праздник в честь Хэлли Брэди. Некоторые полагали, что это день рождения основательницы города, но это было всего лишь начало черничного сезона, времени, когда люди, знающие эти места, держатся подальше от горы Хайтоп, предоставляя ее в распоряжение медведей.

Дерево жизни росло в центре Блэкуэлла. Люди говорили, что, если в пору цветения встать под его ветками, можно испросить прощения за свои грехи. В течение десятилетий городской закон запрещал наносить дереву урон, но по ночам люди срезали ветки. Они тайком сажали отводки у себя во дворах, кутая нежные побеги мешковиной, чтобы защитить их от холода. Эти кражи имели целью обеспечить городу будущее — считалось, что город будет жить, пока живо Дерево жизни. Случись так, что первое дерево погибнет от удара молнии или от набега жуков-короедов, его место займет какой-нибудь из молодых саженцев. Со временем яблоки с этих запасных деревьев, яблоки, подобные тому, которое ввело в соблазн Адама и Еву, стали называть блэкуэлльским приворотным плодом. Стоило человеку, приехав в Блэкуэлл, попробовать этих яблок, как у него пропадала охота куда-либо уезжать. И пусть тебя манит целый мир, ты все равно будешь полностью счастлив только в этой маленькой массачусетской долине.

Немногие видели того человека, который в день своего приезда в Блэкуэлл посадил первое Дерево жизни. Его звали Джон Чапмэн, он появился в Блэкуэлле вместе со сводным братом Натаниэлем. Джону было восемнадцать лет, а Натаниэлю всего одиннадцать. Скромные и серьезные, они оба казались старше своих лет. Они покинули родной дом ради ночевок в чистом поле, под звездами. Джон работал помощником в яблочной оранжерее, и в этом сказался божий промысел. У Джона была своя идея насчет свободы, она пришла к нему во сне, а потом просочилась в дневную жизнь. Он избегал вещей, сделанных руками человека, и тяготел ко всему нерукотворному и природному. Он верил, что всякая тварь одинаково дорога богу, все является плодом божественной любви и мудрости. Человек и зверь, насекомое и дерево — везде запечатлен лик Творца. Джон читал трактаты Сведенборга, христианского мистика, и представление о благом деянии как проявлении божественного начала находило в его душе глубокий отклик.

В Леоминстере, где родился Джон, улицы были грязны. Соседи терпеть не могли друг друга и постоянно враждовали между собой. Многие умирали в молодости. Ребенком Джон видел, как мужчина застрелил на дороге свою жену. Джон видел собак, привязанных к деревьям и оставленных умирать голодной смертью, и детей, брошенных родителями. Он мечтал засыпать на траве под стрекотанье сверчков. Он грезил о тех временах, когда человека окружали деревья, а не дома. В отличие от человека каждое дерево безгрешно, особенно те деревья, которые приносят, по мнению Джона, дары небесные, — яблони. Сок яблок, перебродивший, переработанный в сидр, становится почти священным. Этот напиток способен перенести человека за пределы собственного тела, в мир, куда более близкий к богу. Имелось в виду не опьянение — не оно является целью, — а экстатическое состояние.

Джон и Натаниэль легко одолели гору Хайтоп. Они были молоды, полны сил, окрылены верой. Каждый нес на спине по мешку и по отводку яблоневого дерева — старейшего дерева в их городе, которое срубили, чтобы расширить главную дорогу. В тот день Джон и решил уйти на запад. Когда он смотрел, как в его родном городе отрубают от старого дерева шишковатые сучья, что-то внутри него дрогнуло и побудило свернуть с пути, которым идет большинство. Он томился по царству божьему на земле, и оно явно не имело ничего общего с Леоминстером. Когда Джон вышел за порог, сводный брат последовал за ним.

Стояла как раз та самая пора, когда после зимней спячки просыпаются медведи, снег тает, а воздух будоражит. Человека может привести на грань экстаза просто сон в этих горах, нарушаемый эхом вод Угорьной реки. С площадки на вершине слюдяной скалы можно было разглядеть внизу город Блэкуэлл. Это был как раз тот город, который нуждался в дарах небесных.

Джон Чапмэн был высоким, худым и мало спал. У него были длинные темные волосы, которые он поклялся никогда больше не стричь. Худое лицо казалось прекрасным, хотя он считал, что муравей гораздо красивей его, а черная змея куда удивительней. Пускаясь в путь на запад, он принял решение как можно меньше соприкасаться с творениями рук человеческих. Божество было в каждом живом существе, и в нем самом тоже. Чем ближе к природе, тем ближе к небесам. Он носил одежду из домотканой материи, а обуви не носил вообще. Он шел через поля, и его возбуждение все росло. Почему-то он совсем не ощущал холода — возможно, потому, что его согревали мысли.

Джон склонился над братом и потряс его, чтобы разбудить. Они позавтракали, заварив чай из медвежьих ягод и мяты и потушив узорчатые листья папоротника на единственной сковороде, которая у них была. Джон поклялся никогда не есть живых существ и не причинять им боли. Ему нравилось ощущение легкости в голове, которое возникает от столь простой трапезы. Он был уверен в себе и без колебаний вел Натаниэля сначала по горному спуску, потом через поле, которое местные жители называли Мужниным лугом, летом он пестрел саррацениями и черноглазыми гибискусами (Susan).

Городок был совсем маленький. Небо пока оставалось темным, только жемчужно-серые полосы разрезали его. Мужчины семейства Старр уже вышли на пастбище, что на другом берегу Угорьной реки. Гарри Партридж отправился рыбачить, Мотты занимались рубкой деревьев, чтобы расширить маленький молитвенный дом. Единственным человеком, который видел, как братья Чапмэны появились в городе, была Минетт Джейкоб, которая направлялась через луг к большому дубу, чтобы на нем повеситься, конец прочной веревки свисал с ее руки.

Трава шуршала у нее под ботинками, цеплялась за подол длинной юбки. Минетт была бледной, с копной черных волос. У нее было больше сходства с Партриджами, чем с Брэди, те отличались рыжими волосами и независимым нравом. У нее не было ничего общего с набожными Джейкобами, в семью которых она вошла, если не считать того, что их сын являлся ее мужем.

Минетт готовилась к этому ужасному поступку тщательно, заранее наметив час, когда наконец-то окажется на Мужнином лугу одна и сможет покончить счеты с жизнью. Увидев путников, приближавшихся к ней, она остановилась. Сердце екнуло. Она понимала, что самоубийство является богомерзким делом, но ей было все равно. Она потеряла мужа, Уильяма, он умер от кори, и новорожденного ребенка. Еще через две недели ее любимая сестра, Люси Энн Партридж, всего-то шестнадцати лет от роду, тоже отправилась в мир иной. Минетт не видела смысла жить дальше. В девятнадцать лет она осталась на белом свете одна. Она не спала пять ночей и ничего не брала в рот. Жизнь проходила как в тумане, но сейчас у нее в глазах прояснилось. Она увидела, как по высокой траве идут мальчик и юноша, и вмиг поняла, что это ангелы, посланные к ней. Не сходя с места, она рухнула на колени.

Когда они подошли, Минетт так и стояла на коленях с закрытыми глазами, еле слышно шепча молитвы, готовая принять удар карающего небесного меча.

— Чего она хочет? — шепотом спросил у старшего брата Натаниэль.

После того как они покинули Леоминстер, мир открыл свои новые, незнакомые стороны. Натаниэль был еще достаточно мал, чтобы верить, что все на свете имеет свое объяснение, а у Джона объяснение было только одно: везде бог. Солнце в тот день светило ярко. В воздухе вились черные мухи, в траве гудели шмели.

— Она хочет, чтобы ее пожалели, — ответил Джон.

Он увидел в руке у женщины веревку и понял, что это божественное мгновение, которое навсегда изменит и его, и ее жизнь.

Он опустился на колени рядом с ней и взял ее ладони в свои. Веревка выскользнула из ее руки в траву, свилась там змеей. Минетт в изумлении открыла глаза. Она ожидала, что ее заживо спалит небесный огонь. Но на нее смотрели добрые, проникновенные глаза Джона Чапмэна.

— Ты сама не понимаешь, что у тебя внутри, — сказал он.

Он был младше ее, но говорил уверенно, как старший. Минетт и в самом деле считала, что внутри у нее ничего нет, поэтому эти слова прозвучали как ответ на ее безмолвную молитву. Между ними пробежала искра, которая содержала в себе все вопросы и все ответы. Но случилось и нечто большее. Минетт показалось, будто ее вскрыли и боль, которая кровоточила у нее в груди, путник взял в свои руки. Может, ангелы именно так поступают с людьми, подумала она

Минетт стояла на коленях, пока Джон Чапмэн сажал Дерево жизни прямо тут, на лугу. В заплечном мешке у него было множество семян, которые он взял из оранжереи, где работал, а еще он принес несколько саженцев, завернутых в холстину и перевязанных веревкой, один из этих саженцев он и подарил городу Блэкуэллу.

Когда с посадкой было закончено, они сидели на траве, любовались луговыми жаворонками и попивали сидр из металлической фляжки Джона. Перекочевав из фляжки к ним в желудок, сидр вспыхнул. Пламя распространилось, достигнув груди Минетт, приняло форму полукруга, затем замкнулось в круг. Она рассмеялась от этого ощущения, и от вида жаворонков, и от того, что до сих пор жива, хотя ей полагалось уже висеть на дереве.

— Ты забыла, что мир так прекрасен! — сказал ей Джон, и она поняла, что первое впечатление не обмануло ее: он действительно ангел, он послан к ней, и, хотя она думала, что вышла этим утром из дома, чтобы расстаться с жизнью, в отношении нее осуществлялся совсем другой замысел.

Минетт привела братьев Чапмэнов в дом, который Уильям Джейкоб построил для нее в акре от дома своего отца. Большой дом принадлежал бабушке Минетт, Хэлли Брэди, основательнице города, и достраивался по частям, по мере того как росла семья. Отец Минетт после того, как умерли его жена, младшая дочь и внучка, в один миг одряхлел. Казалось, он не замечал Минетт и ее горестей. Не было ни единой души, которой она могла бы доверить свои печали, но каким-то образом этот человек, Джон, понял все, ей не пришлось говорить ни слова.

— У всех нас общий Отец, — сказал Джон. — И он знает, как мы страдаем и как нас спасти.

Минетт положила братьям Чапмэнам соломенный тюфяк перед очагом в своем доме, но они сказали, что предпочитают спать на улице, под звездами. Она накрыла им поесть, но они взяли только хлеб и мед, больше им ничего не требовалось.

— Зачем есть больше, чем нам нужно? Мы берем пример с пчел, которые трудятся во славу нашего Творца, — пояснил Джон.

В первую ночь Минетт выглянула из окна во двор и увидела братьев. Младший завернулся в одеяло, а Джон спал, окутанный лишь ночным воздухом. Весна только-только начиналась, и кое-где во дворе виднелись заплатки льда. Медведи еще дремали в своих берлогах. Сидя у окна, Минетт чувствовала, как в груди прибывает молоко, хотя ее ребенок умер не одну неделю тому назад.

Утром уже все в городе знали о приходе Чапмэнов. Они разбили лагерь в том конце сада за домом, где почва была необычайно красной. Братьев увидели возле колодца в центре города, они лили воду из ведра на испачканные красной землей ноги, пытаясь отмыть их. Кто-то брякнул — красные ноги бывают только у дьявола. Этот слух моментально распространился по городу. Вскоре к Минетт зашел ее отец, Гарри Партридж. Минетт пекла пирог с кленовым сиропом. Отец обратил внимание на дорожные мешки и одеяла, сложенные у садовой калитки.

— Ты приютила незнакомцев у себя в доме? По-твоему, это разумно?

— Они спят во дворе.

Минетт знала, что Чапмэны разводят на лугу сад. Они уходили на работу рано утром, еще затемно, и возвращались, когда почти все горожане уже спали в своих постелях. Они собирались засадить яблонями всю землю, чтобы она походила на океан в цвету, куда ни глянь — повсюду манна небесная, Млечный Путь, ведущий на запад.

— Они совсем еще мальчишки, — сказала Минетт отцу, но вряд ли его успокоили ее слова.

Тем вечером Минетт накормила Чапмэнов пирогом, ужинали они в саду. Братья трудились целый день. Проходя мимо кладбища, они видели надгробные камни на могилах мужа Минетт, ее дочери, сестры и матери. Перед ужином они сложили у груди руки и помолились о тех, кого больше нет. Когда Джон заговорил о встрече с ангелами в мире высшем, чем наш, Минетт заплакала впервые со дня смерти сестры. Ночью она спала с открытым окном. И спала крепче, чем весь этот месяц.

Подхватив праздную сплетню, Джейкобы стали все настойчивей твердить, что в поле работают дьяволы с красными ногами и их нужно остановить. Вскоре город пришел в возбуждение. Люди собрались в молитвенном доме и решили действовать. Придя за братьями, они обнаружили во дворе вместе с ними Минетт — она готовилась лечь спать под открытым небом, как и странники. Чапмэнам дали десять минут, чтобы покинуть двор вдовы Уильяма Джейкоба, и двадцать четыре часа, чтобы покинуть Блэкуэлл.

Юноши отправились в поле, где среди травы устроили свой лагерь. Ночь была сырая, холодная, из норы по соседству выскочили лисы, потревоженные неожиданным появлением людей. Чапмэнов не волновало, где они будут ночевать. Это волновало Минетт. Она упаковала сумку и пошла к ним. Она чувствовала себя решительной и беззаботной. Она не раз слышала историю о том, как однажды августовской ночью навсегда исчезла ее бабушка, и думала, что, наверное, тогда бабушка чувствовала себя так же, как Минетт сейчас, и ей было безразлично, увидит ли она жителей своего города снова.

Минетт надела старую черную юбку, которую не жаль было испортить. На ногах — пара старых ботинок мужа. Братья Чапмэны не удивились, увидев ее. Они с благодарностью принимали все, что преподносила им жизнь, и воспринимали каждое ее мгновение как благодать. Поужинали в поле. Свежая спаржа, папоротник, остатки пирога с кленовым сиропом. Ночью Минетт поняла, что Джон Чапмэн не спит. Когда она внезапно проснулась и с изумлением обнаружила, что лежит под звездным небом, оказалось, что Джон еще не ложился. Он сидел, сгорбившись, в траве, разгоряченный своими мыслями. Он сказал, что не нуждается в сне. Сон — это пустая трата времени, а у него слишком много дел. Минетт села рядом с ним. Они смотрели на небо, и он говорил ей, что каждое созвездие рассказывает свою историю. Среди обитателей ночного неба есть и паук, и краб, и лев.

Придя в поле на следующий день, отец Минетт увидел, что его дочь работает вместе с пришлыми, сажает семена. Лицо и руки испачканы землей. Юбка заляпана грязью.

— Тебе лучше вернуться домой. — Гарри Партриджу следовало быть жестче, но он знал, что если слишком сильно потянуть за поводок, то человек, почуявший свободу, сорвется и убежит.

Минетт тряхнула головой. Она любила отца, но возвращаться не собиралась.

Ночью, когда Натаниэль заснул, она отправилась с Джоном на прогулку. Звезды были укрыты одеялом из облаков, землю от неба отделяла тонкая завеса. Они дошли до самого подножия горы, где находилась пещера. Тут они поняли, что весна в разгаре — повсюду были признаки медведя: следы лап, поломанный кустарник. Минетт поцеловала Джона так, как никогда не целовала мужа. И побежала навстречу лунному свету. Когда она была замужем, ей не хватало времени заметить среди забот, как прекрасен мир. А может, она знала это когда-то, но забыла.

На следующий день горожане явились в поле с готовым документом, который предписывал выслать Чапмэнов из города. Джон Чапмэн встретил своих гонителей лицом к лицу. Он был гораздо выше их всех. Он сказал, что со временем они поймут его замысел и будут радоваться тому, что он побывал в их городе. Ему нужно завершить священный труд, а потом он уйдет.

— Когда именно? — хотели знать горожане. Они были озлоблены. Будь в городе тюрьма, они бы посадили его в тюрьму. За неимением лучшего пришлось довольствоваться приказом о высылке.

— Через три дня, — ответил Джон. — Но созданное мной останется с вами навек.

Толком не осознавая, по нраву им пришлись слова Джона или нет, они все же немного поутихли и дали ему срок, о котором он просил.

Ночью Минетт и Джон снова ушли в лес и легли рядом. Джон никогда не знавал женщины, и Минетт от макушки до кончиков пальцев являлась для него чудом. Она даже громко рассмеялась, так внимательно он рассматривал ее.

— Ты прекрасная и удивительная, — торжественно сказал Джон.

Он смотрел, как она раздевается, — ее муж никогда этого не делал. Она казалась себе то ли звездой, то ли травинкой.

Назавтра они работали до полудня. Потом она настояла на том, чтобы показать братьям Угорьную реку, которая напиталась растаявшим снегом и неслась с таким шумом, что им приходилось кричать другу другу. Они разделись донага, все трое, хотя Натаниэль поначалу стеснялся, сложили одежду на берегу и вошли в воду. Джон старался не наступить на угрей, которые обитали на мелководье. Одного он на мгновение вынул из воды, чтобы рассмотреть.

— Братец угорь, — сказал он и отпустил божье создание обратно в воду.

Минетт было одновременно холодно и жарко. Она потеряла почти всех близких и вот стоит в Угорьной реке, мимо мчатся глубокие воды, солнце палит худенькие плечи. Она чувствовала, как снуют вокруг угри, древние загадочные существа, которые приспособились пережидать безжалостную местную зиму под толстой коркой льда.

Гарри Партридж пришел проведать троицу во время ужина. Они развели костер, искры взлетали в небо. Гарри принес буханку хлеба, которую хозяева приняли с благодарностью, и горшок тушеного мяса, которое пришлось съесть ему одному. Гарри не обратил внимания на босые ноги и длинные волосы Джона. Воздух кишмя кишел комарами. Над полем проносились летучие мыши, они ловили комаров. Был чудесный весенний вечер.

После ужина Гарри спросил Джона Чапмэна, что тот собирается делать.

— Собираюсь превратить этот край в цветущий сад, — торжественно ответил Джон.

— Я спрашиваю про Минетт. Что ты собираешься делать с ней?

— Я хочу напомнить ей, что она живая, — кивнул Джон.

— А потом? — выдавил Гарри, он с трудом удержался, чтобы не ударить Джона.

— Потом пойду на запад, — ответил Джон.

После этого разговора Гарри отвел Минетт в сторонку. Он понял, что она еще ребенок. Он требовал от нее слишком много, а давал мало, потому что был полностью поглощен своей болью и не обращал внимания на ее боль.

— Слышала, что он сказал? — спросил Гарри у дочери. — Ты понимаешь? Он не останется здесь. Он не годится для тебя.

Минетт рассмеялась и обняла отца. Он так и не понял того, что открылось ей. Он не знает, что бесконечность можно ощутить в кратком мгновении, в капле воды, в стебле цветка, в листке яблоневого дерева.

Ночью Минетт спала в объятиях Джона, согреваемая его загадочным теплом. В юбке и волосах у нее застряли колючки. Кожа пропиталась запахом реки. Она думала об отце, который сидит дома один, тревожась о ней, думала и о своем маленьком доме, пустом и холодном. Поутру Чапмэны собрались в путь. Накрапывал легкий дождик, и Джон сказал, что это очень хорошо для семян. Через сто лет здесь будут расти сотни деревьев, и каждое будет приносить плоды. Минетт затаила дыхание, но он не позвал ее с собой. Она, впрочем, не очень удивилась. Натаниэль пожал ей руку, пожелал всего хорошего и пообещал навестить, если когда-нибудь снова окажется в этих краях. Джон Чапмэн, как обычно, что-то напевал про себя. Дождик его не беспокоил. Мысленно он уже шагал вперед, увлекаемый историями про Запад, которые часто слышал, думая о том, как бесконечна и неизведанна земля — и этим она воистину подобна небесам.

Под дождем пикировали жаворонки. Река бежала так быстро, что слышно было на поле. Минетт поцеловала Джона на прощанье так, как никогда не целовала мужа, и Джон поцеловал ее так, словно она была прекрасной, удивительной и живой.

В середине зимы один из мальчишек семейства Старр сломя голову прибежал в город. Дерево, которое Джон Чапмэн посадил на Мужнином лугу, расцвело. Все как один отправились смотреть, ковыляя по сугробам. Стояли сумерки, медленно падал снег. И вправду одна ветка молодого деревца покрылась белыми цветами. Это было невероятно, настоящее чудо, как и рождение у Минетт Джейкоб ребенка через десять месяцев после смерти мужа. Вот почему плоды этого чудесного дерева получили свое название «Смотри-не-верь». Вот почему Гарри Партридж, отец Минетт — они были так дружны с внуком, что мальчик, повзрослев, взял его фамилию, — поклялся никогда больше не есть яблок.

В июне в садах случались заморозки. Одежда, вывешенная для просушки, замерзала, складки топорщились. Простыни становились твердыми, как камень. С горы Хайтоп дул по полям ветер, просачивался через щели в окнах и дверях, выстуживал жилье. Лошади в стойлах начинали волноваться, когда среди бела дня небо затягивали черные тучи. Весна выдалась небывало холодной и сухой, а с наступлением лета погода становилась только хуже и хуже. По всей стране померзли кукурузные поля, овощи были покрыты льдинками. Всюду поговаривали о том, что голода не избежать. Люди были встревожены, напуганы. Возможно, поэтому никто не заметил, когда исчезла Эми, дочь Ребекки и Эрнеста Старр.

Старры жили в доме, который местные жители называли музеем. Эрнест Старр был коллекционером. Он собирал камни, семена, минералы, скелеты животных. Каминную полку украшали челюсть мыши и шкура лисы ржавого цвета. В шкафу он хранил обломок загадочного камня, всегда горячего на ощупь, и камень с отверстием, пробитым десятисантиметровой градиной, — Эрнест видел это собственными глазами, и ледяная градина в его собственных руках превратилась в зеленоватую воду. Он хранил разные анатомические образцы в кувшинах с солью, и не было для него удовольствия большего, чем изучать препарированные тела летучих мышей или птиц. Он был зачарован чудесами природы и находил особое наслаждение в том, чтобы добывать сведения, которых не было ни у кого. В течение многих лет он собрал библиотеку атласов, карт и научных книг, столь редких, что к нему обращались профессора из Гарварда.

Старры принадлежали к старейшим семействам города, их предки были в числе его основателей. Эрнест получил в наследство пшеничные поля за Крайним лугом, а также кожевенную мастерскую. Это был человек, разменявший четвертый десяток, чудаковатый, умный, отец пятерых детей. У него на ферме трудились несколько работников, а пару недель тому назад он нанял еще и домработницу, чтобы приходила стирать и готовить. Домработница жила с торговцами лошадьми из Виргинии, которые недавно разбили свой неопрятный лагерь на другом берегу Угорьной реки, но Эрнест отнесся к этому спокойно. Он был справедливым и либеральным человеком. В доме Старров стояла вечная суматоха, и Эрнест приучил себя читать и заниматься в эпицентре хаоса. Двери хлопали, дети шумели и смеялись — Эрнесту ничто не могло помешать. Когда его жена, Ребекка, звала всех к обеду, он часто не слышал приглашения. Тогда Ребекка брала поднос и относила к нему в кабинет, чтобы он мог поесть, не отрываясь от занятий. Его последним увлечением были мотыльки, и он обнаружил в горах множество изумительных экземпляров. На столе перед ним стояли стеклянные пробирки и бутылочка с эфиром, которым он усыплял бабочек, затем он их прикалывал и исследовал.

В тот день, когда пропала его дочь, на обед было жаркое, хлеб с черной патокой и на сладкое — пирог с лимонным суфле. Эрнест запомнил это, потому что записал в журнал, куда заносил все приемы пищи. Он полагал, что такой дневник может оказаться полезен, если у него обнаружат болезнь, ведь болезнь часто связана с режимом питания. В день урагана он все утро проработал в кабинете, температура воздуха на улице упала. Это был самый холодный июнь, когда-либо зарегистрированный не только на территории Содружества, но и на всем побережье Атлантического океана, вплоть до запада Пенсильвании. В том году не было птенцов — отложенные яйца замерзли под скорлупой. Лисы и волки спустились с гор в поисках пищи и подбирались все ближе к городу. Угри в реке из-за холодной воды впали в сонливость, и ловить их не составляло труда. Поскольку многие горожане добывали свой хлеб, изготавливая кошельки, пояса и ботинки из кожи угря, и подрабатывали в кожевенной мастерской Старра, то все ринулись на берег рыбачить. Надев высокие ботинки и перчатки, люди шарили во взбаламученной воде сетями и крюками. Вода бурлила от рыбьих тел. С запада надвигались черные грозовые облака, предвещая дальнейшее ухудшение погоды.

Никто не заметил отсутствия Эми Старр, пока не пошел снег. Ребекка приняла порхающие в воздухе снежинки за яблоневые цветы, но вспомнила, что на деревьях даже листья перестали расти из-за весенней засухи. А цветы на яблонях так и не появились. Девочке, о которой идет речь, было шесть лет. Тихий, послушный ребенок. Она родилась последней из братьев и сестер: Генри было десять лет, Оливии — двенадцать, Уильяму — тринадцать, самой старшей была шестнадцатилетняя Мэри. К обеду небо почернело как уголь. Снег продолжал идти, и к тому моменту, когда спохватились, что Эми нигде нет, толщина покрова достигла почти двенадцати сантиметров. Она не появилась за обеденным столом, хотя обычно первая карабкалась на свой стул и аккуратно расправляла на коленях салфетку. Никто не помнил, чтобы видел ее в этот день. Приходила ли она завтракать? Играла ли с детьми?

Ребекка встала из-за стола и со все возрастающим беспокойством обошла все комнаты. Она звала дочь, но никто не откликался. Когда Ребекка добралась до кабинета Эрнеста на третьем этаже, ее шея пылала, хотя все тело била дрожь. Пока она переходила из комнаты в комнату, становилось все холоднее, и Ребекка усмотрела в этом дурной знак. Домработница Соня в то утро гадала на картах, которые носила, увязав в шелковый шарф. Они с Ребеккой сели на кухне и стали пытать будущее вместо того, чтобы присматривать за грушевым вареньем, которое медленно кипело на огне. На столе из сосновых досок Соня раскладывала карты судьбы своей хозяйки. Одна карта означала удачу, другая — любовь. Соня скинула третью карту и тут же снова убрала ее в колоду.

— Это ошибка, — пояснила она хозяйке.

Но Ребекка успела разглядеть эту карту. Эта карта означала смерть.

Эрнест с мальчиками надели пальто, ботинки, перчатки и отправились по тем местам, где могла оказаться Эми. Девочка часто играла в конюшне, в саду, в оранжерее, где в этом году так и не зацвели яблони. Эми любила воображать себя лошадью, или прекрасной дамой, или садовником, который сажает деревья. Как самой младшей, ей приходилось довольствоваться своим обществом и развлекать себя самой. Эрнест с сыновьями возвратились посиневшие от холода, пыхтя и сопя. Снег уже был выше двадцати сантиметров. Ребекка, услышав, что они не нашли никаких следов Эми, залилась слезами. Эрнест стал успокаивать жену, сказал, что продолжит поиски. Он снова ушел с Генри и Уильямом. Он велел мальчикам еще раз осмотреть окрестности, а сам пошел к дому пастора. Преподобный Смит, выслушав рассказ Эрнеста, тоже надел пальто. Мужчины поспешили к молельному дому, взбежали по лестнице и ударили в колокол. Четыре удара означали сигнал тревоги.

Оливия осталась дома, с матерью, которая почти лишилась сознания от горя, а Мэри накинула пальто и выскользнула за дверь. Весь Блэкуэлл покрылся сугробами, ногу некуда было поставить, чтобы не провалиться. Город выглядел заколдованным, непривычным. По дороге к молельному дому Мэри слушала, как каркают в полях вороны. Девочки обычно боятся темноты, боятся ходить одни, но Мэри была не из таких. Рыжеволосая, большеротая, она отличалась очень необычным характером. Она с ненасытной жадностью поглощала книги, тайком брала их из отцовской библиотеки, даже книги по анатомии. Она была настолько умна, что мать это пугало. Не раз и не два Ребекка отводила свою старшую дочь в сторонку и задавала ей вопрос:

— Чего хорошего можно ждать от девушки, которая так много знает?

Когда Мэри вошла в молельный дом, мужчины распределялись по поисковым отрядам. Принесли фонари: хотя от снега ночь искрилась и сверкала, все равно имелось много темных мест, куда следовало заглянуть, например подвалы и сараи или укромные уголки на обочинах, куда ребенок мог спрятаться, чтобы переждать бурю.

Том Партридж, который приходился Мэри дядей, присоединился к ее отцу и братьям. Сформировали еще восемь отрядов. Заглянули в каждый блэкуэлльский дом. Обследовали все амбары, мастерские и сады. Том Партридж, обвязавшись веревкой вокруг талии, даже спустился в колодец на центральной площади города. И все безрезультатно. В полночь все снова собрались в молельном доме. Участники поисков устали и проголодались. Многие чуть не отморозили пальцы рук и ног. Мэри обратила внимание, что ее брат Генри, совсем мальчик, самый младший из всех спасателей, совсем посинел. У него зуб на зуб не попадал, и он прикусил губы, стараясь унять дрожь. И все-таки горожане намеревались продолжить поиски и даже расширить их. Люди взяли альпенштоки, залили масло в фонари и вышли большим отрядом. Они не говорили вслух о том, чего боялись. Они пристально смотрели вперед.

Мэри шла позади отряда. К ней подошел брат Уильям.

— Тебе не надо ходить, — сказал он. — Возвращайся домой.

— Я пойду, куда захочу, — ответила Мэри. Она взяла Уилла за руку. Они во всех делах были заодно, и этой тревожной ночью они тоже были вместе.

— Мы найдем ее, — сказал Уильям, но ему было тринадцать, и его голос прозвучал не очень уверенно. У Мэри комок подкатил к горлу.

Дойдя до Крайнего луга, все остановились. Здесь располагались телеги торговцев лошадьми, прибывших из Виргинии, их лошади, утопая в сугробах, тихо стояли в загонах. Шесть телег были поставлены в круг. На деревьях лежал снег, и ветки, уже покрытые листьями, кое-где сломались под его тяжестью. Мэри посмотрела вверх сквозь замерзшие листья, и снег показался ей зеленоватым.

Чужаки расчистили место, развели костер, и несколько человек сидели вокруг него так, словно на них падал не снег, а яблоневые лепестки, не более того. Странно, что путешественники не спали в столь поздний час, среди них были и дети, они играли в снежки, привлеченные светом костра. Участники поисков, явно насторожившись, сбились теснее. У Мэри на ресницах лежал снег. Никогда раньше она не замечала, что темнота может быть цветной. Если прищурить глаза, красно-оранжевый костер напоминал закат. Члены поискового отряда стояли, напряженно переминаясь, пока их не почуяли собаки из лагеря. Собаки залаяли и побежали вперед, и чары, которые сковали людей неподвижностью, рассеялись. Поисковый отряд тронулся с места, люди из лагеря двинулись им навстречу. Мэри шла позади. Она боялась собак, а одна колли следовала за ней. Высокий юноша свистнул, и колли отстала от нее.

Может, людей охватила подозрительность, когда они встретили чужаков, а может, это разрослась тревога, возникшая, когда узнали о пропаже ребенка, но шепот сомнения стал громче. Кто-то заметил вслух: какое странное совпадение, ребенок пропал вскоре после появления торговцев лошадьми. Те дали согласие, чтобы их телеги обыскали. Блэкуэлльцы не проявляли той деликатности, с которой осматривали жилища своих соседей. Одеяла, набитые сеном матрасы, одежда, горшки и кастрюли — все полетело в снег. Торговцы лошадьми стояли плечом к плечу, разговаривая на никому не понятном языке. Женщины и дети тихо сидели вокруг костра, принесли даже спящих младенцев. Мэри увидела Соню, которая каждый день приходила к ним в дом убираться и готовить. За Сонины колени уцепились трое детишек. Мэри удивилась. Она не знала, что у Сони есть дети. Мэри подошла к Соне и села рядом на лавочку, сделанную из дуба. Поблизости вились две или три собаки, а в ящике, устланном старым тряпьем, лежали щенята.

— Мне очень жалко, что твоя сестра потерялась, — сказала Соня. — Но у нас они ее не найдут.

Мэри посмотрела в сторону телег — молодой человек, у которого была колли, смотрел на нее.

— Это мой брат, — сказала Соня. — Он может помочь тебе.

Юношу звали Ярон, а его собака умела находить все на свете. Ей достаточно было понюхать кусочек одежды пропавшего человека. Если только собака возьмет след, ее ничто не остановит.

— Можно, я скажу им? — Мэри кивнула в сторону своих горожан.

— А они поверят нам? — пожала плечами Соня.

Решили никому ничего не говорить. Соня поручила своих детей другой женщине и вместе с Мэри, Яроном и собакой, которую звали Бирди, пошла через поле. У колли был соболиный окрас с кремовым отливом, длинная струящаяся шерсть и длинный чуткий нос. Они с Яроном походили друг на друга, если не считать того, что у хозяина волосы были черные. Оба выглядели отчужденными, словно их мысли витали далеко отсюда. Ярон выпячивал подбородок, словно в любую минуту готов был принять вызов. По дороге все молчали, собака бежала впереди. Мэри дрожала так сильно, что ее покачивало. Снег в июне, черное небо, чужаки рядом — все это выбивало ее из колеи, несмотря на то что довольно скоро они оказались в городе, на ее улице, перед домом, где она прожила всю жизнь. Все лампы горели, и музей выглядел огромным. Почему-то Мэри стало стыдно перед Соней и Яроном за свое богатство. Ей хотелось сказать: «Весь этот дом для меня ничего не значит. Значение имеют только люди, которые живут в этом доме». Вместо этого она спросила: там, в коробке, лежали щенята Бирди?

Соня с Яроном недоуменно переглянулись. Лицо Ярона несколько смягчилось. Он что-то сказал сестре, но Мэри на поняла что.

— Он сказал, весьма вероятно, — ответила Соня. — Поскольку, кроме Бирди, других кобелей в лагере нет.

Они оставили колли во дворе, отряхнули снег с обуви и вошли в дом. Ребекка Старр и Оливия, сестра Мэри, сидели в гостиной у камина. Заслышав шаги, они поднялись с мест.

— Где она? — спросила Ребекка.

— Пока не нашли, — ответила Мэри. — Но у этого человека есть собака, которая может найти ее.

Рассказали об удивительных способностях Бирди, и Оливия побежала за платьем Эми.

— Ты взяла с собой карты? — спросила Ребекка у своей домработницы. Ребекка как одержимая хотела узнать будущее и умоляла погадать еще раз.

Соня посмотрела на брата, тот покачал головой и сказал:

— Нет.

Соня все-таки раскинула карты для Ребекки. Она сама была матерью и понимала, как нужен Ребекке проблеск надежды. Соня перевернула первую карту. Покорительница сердец, дама червей.

— Это твоя дочь, — сказала Соня.

Она перевернула вторую карту. Королева бриллиантов. Соня замолчала.

— А это кто? — хотела знать Ребекка.

— Другая дочь, — помедлив, ответила Соня.

Все повернулись к Мэри.

— Это значит, что я найду ее, — сказала Мэри.

Вернулась Оливия с лучшим платьем Эми в руках — из синего муслина, с лентами. Мэри взяла его, кивнула Ярону, и они вышли.

— Кай даяс? — крикнула Соня вслед брату, но он не стал утруждаться ответом, да Соня и не нуждалась в ответе. Она знала, что нужно найти девочку, и они будут ее искать, несмотря ни на что, даже если умнее было бы им, как чужакам, быстро сложить вещи и убраться восвояси, пока их ни в чем не обвинили. Мэри и Ярон через кухню вышли на улицу, где ждала собака. Ярон опустился на колено и дал собаке понюхать платье. Собака понюхала и возбужденно залаяла.

— Она что-то учуяла, — сказал Ярон. — Это хороший знак.

Бирди побежала по двору, они последовали за собакой, прошли мимо старого дома Брэди, самого первого дома, с которого начался Блэкуэлл, в нем теперь жил молодой Том Партридж. В темноте дом выглядел иначе, чем всегда, Мэри словно впервые его увидела. Обойдя двор, подошли к тому углу сада, где никогда ничего не сажали, потому что там когда-то была могила. Собака остановилась. Ярон снова опустился на колено. Покопал снег. Земля тут была красного цвета, из-под толстого слоя снега тянулись кверху замерзшие розы. Ярон случайно укололся о шип, капля крови упала на снег. Сердце у Мэри оборвалось. Ей хотелось наклониться поближе. Вместо этого она отодвинулась подальше. Собака снова залаяла, и Ярон продолжил копать. Показался кусок ткани. Мэри опустилась на колени рядом с Яроном. Она дрожала, но старалась держать себя в руках. Ярон взглянул на нее и тут же отвел взгляд.

— Ой! — выдохнула Мэри. Это была кукла сестры, которую они вместе сшили несколько недель назад. Эми никогда не расставалась с ней. Мэри отпрянула назад, словно ее ударили. Собака побежала в дальний конец сада.

Ярон поднялся и протянул руку Мэри. Она вдруг почувствовала себе слишком маленькой, чтобы находиться там, где она находилась, в красном саду, темной холодной ночью, с незнакомым мужчиной. Снежинки все еще падали. Ветер должен был усилиться, но в ту минуту все было тихо. Можно было услышать, как собака переходит от сугроба к сугробу.

— Я даже не знаю, — тихо проговорила Мэри. Она не вполне понимала, что хочет сказать этими словами. То ли не знает, в состоянии ли она идти и смотреть дальше. То ли не знает, что ей думать и чувствовать.

— Ты и не должна ничего знать, — успокоил ее Ярон. — Собака сама все знает. Нам нужно просто идти за ней.

Мэри взяла Ярона за руку, и он помог ей подняться.

— Откуда вы? — спросила Мэри, когда они пробирались между сугробами.

— Из Виргинии. Держим путь на запад.

В этом конце сада снежные заносы были даже выше, поэтому Ярон вел Мэри за руку, прокладывая путь. Его прикосновение было таким горячим, что обжигало. Они подошли к самому старому яблоневому дереву в Блэкуэлле. Оно единственное покрылось цветами, несмотря на погоду.

— Эмми любила играть тут, — проговорила Мэри. И замолчала. Ей не понравилось, как она сказала это — словно уже знает то, что знать нельзя.

Ярон протянул руку, отломил замерзшую веточку яблоневого дерева и положил ее в карман.

— Посажу там, куда мы приедем, — пояснил он. — Для своей лошади.

Собака подбежала и ткнулась Ярону в ноги. Ярон наклонился, чтобы погладить ее, но она уже бежала назад. Они долго-долго шли за Бирди, миновали болотистый пустырь, которым никто не интересовался, потому что он ни на что не годился: ни под пастбище, ни под пахоту. Обычно в это время сюда доносился шум Угорьной реки, но во время бури почти вся река затянулась пленкой льда. Так что было тихо.

Мэри прибилась поближе к Ярону. Ему было года двадцать два — двадцать три, он был человеком издалека, а Мэри не бывала дальше Ленокса. Она редко покидала Блэкуэлл, если не считать случаев, когда отец брал ее в поход на гору Хайтоп понаблюдать за насекомыми, поизучать папоротники, поисследовать помет диких животных, чтобы понять, чем они питаются. Мэри чувствовала себя странником на чужбине, человеком, о которых пастор говорит в своих проповедях, который забрел далеко-далеко от дома.

Собака, поскуливая, бегала туда-сюда по берегу реки. Потом остановилась как вкопанная. Мэри хотела пойти с Яроном, но тот остановил ее.

— Сначала я, — сказал он.

Мэри, которая обычно не боялась темноты, почувствовала, что сейчас ей страшно. Она смотрела, как Ярон наклонился к своей собаке. Он погладил колли и что-то сказал ей ласковым голосом. Мэри хотелось знать, что он говорит, хотелось стоять на коленях рядом с ним. Ярон встал с колен и бросил взгляд назад, его взгляд напугал Мэри. Потом он прыгнул в реку.

Она стояла потрясенная его исчезновением подо льдом. Мэри сделала судорожный вдох, словно ей не хватало воздуха, хотя это не она погрузилась под лед. Она чувствовала, что ее сердце останавливается. Собака бегала взад-вперед, лаяла вне себя из-за исчезновения хозяина. Мэри постояла несколько мгновений, а потом побежала к реке. Все происходило очень быстро — так стремительно мчатся во время грозы облака, так стремительно падают во время урагана снежные хлопья. Ярон исчез, обломки льда вращались вокруг полыньи, пробитой им.

Мэри стояла на самой кромке берега, ее ботинки промокли. Она ступила дальше, зашла по колено в воду. Холод пронизывал ее до костей. Ноги стали увязать глубже. Ей показалось, что подо льдом она видит большую синюю рыбу. Эта рыба была как рыба из сна, которую невозможно поймать. Потом мелькнула тень, лед раскололся. На поверхности показался Ярон, а в руках он держал рыбу — Эми, с которой стекала вода.

Они стояли рядом на прибрежной отмели, между ними было мокрое тело девочки. Они быстро и горячо дышали, Мэри плакала, а Ярон пытался ее утешить. Собака успокоилась, присела на задние лапы и не спускала глаз с ребенка, которого ей поручили отыскать. Платье Эми заледенело, и она стала тяжелой, как глыба льда. Они положили ее на берегу. Мэри прижалась своим телом к телу сестры и дышала в крошечный холодный рот сестры. Она читала, что иногда таким образом мертвых можно оживить. Но это не помогло.

— Я нашел ее. Они подумают, что это сделал я.

— Нет!

Снег был необычно ярким. Эми светилась и походила на звезду, упавшую с неба.

Ярон покачал головой. Его темные волосы были мокрыми.

— Они всегда думают на нас.

Одежда на нем тоже замерзла, в волосах появился снег. Мэри вспомнила, что она почувствовала, когда он исчез под водой. Она вспомнила выражение его глаз перед тем, как он прыгнул в реку. Она ощутила в душе что-то непонятное, когда Ярон наклонился и нежным движением закрыл глаза ее сестры.

Утром поисковый отряд нашел на берегу Угорьной реки тело девочки в синем платье. За ночь выпал толстый слой снега, он хрустел под ногами. Эрнеста Старра пришлось удерживать силой. От горя он потерял рассудок. Кричал, что никогда не расстанется с Эми. Клялся, что сохранит ее тело с помощью соли или спирта, что его девочка всегда будет с ним, но Ребекка и слышать об этом не хотела. Она велела, чтобы дочь похоронили на кладбище за городом, а заупокойную службу отслужили под деревом, которое одно смогло зацвести в то холодное лето, под деревом, которое называли Деревом жизни, и вполне справедливо называли, потому что его плоды спасли людей от голодной смерти. Ребекка Старр потребовала открыть гроб — она хотела снять с дочери туфли, чтобы Эми могла войти в Царство Божие босиком. Никто не посмел возражать Ребекке. Ей позволили сделать все, как она хотела. В один день она потеряла двух дочерей. Дело в том, что Мэри исчезла. Никто не решился спросить у Ребекки, откуда у нее на крыльце взялся щенок, которого видели у торговцев лошадьми. Каждый день она ходила с колли гулять вдоль реки и на луг, где борозды оставались даже следующим летом, которое выдалось теплым, безоблачным и ясным.

В последний день учебы Эмили отправилась на прогулку. Родные хотели забрать ее из семинарии «Маунт холиоке»: в ней нуждались дома, к тому же школа пришлась ей не по душе. У нее на все имелась своя точка зрения, а преподаватели не всегда одобряли свободомыслие. Пора было ехать. Но прежде чем вернуться домой и снова подчиниться чужим требованиям, Эмили хотела побывать там, где она еще никогда не бывала. Ее манили леса и дали. В детстве, собирая полевые цветы, она часто уходила далеко-далеко и отыскала почти шесть сотен разных видов, среди них много неизвестных. Ей нравилось исчезать с глаз долой, даже когда в комнате рядом с ней находились люди. Это был ее талант и ее проклятье. Что-то отделяло Эмили от других людей, какая-то пелена, белая, полупрозрачная. Сквозь пелену мир казался приглушенным и трудноразличимым, но порой Эмили удавалось что-нибудь разглядеть за пеленой. У Эмили было такое чувство, что если она вернется домой, то больше никогда оттуда не вырвется. Ей на ум пришла птица, пойманная в силки. Так и с ней. Что-то скрывалось внутри, билось о ребра, заставляло совершать поступки, о которых иначе она бы и помыслить не смела. У нее возникло острое желание затеряться, исчезнуть.

Она вышла за ограду школы и пошла куда глаза глядят. Она любила ходить пешком, одиночество было естественным ее состоянием. Очутившись на природе, она превращалась в призрак. Она радовалась встрече с полевыми растениями, как другие радуются встрече со старым другом: бухарник шерстистый, очиток пурпурный, полынь лечебная. Она сорвала листик полыни и положила его в ботинок. Местные жители говорят, что это колдовство помогает найти свою настоящую любовь. Эмили и впрямь чувствовала себя околдованной. Она шла уже который час. Повстречала красную лилию, древесную лилию и лилию пятнистую. Перейдя две дороги, углубилась в лес. Здесь он был густой и темный. Деревья росли, переплетаясь друг с другом, день не отличался от ночи, ночь ото дня, и никто на всем белом свете не знал, где она. Ее охватило чувство свободы и беззаботности, ноги не знали усталости. На ковре из мха и листьев виднелись гиацинты, лапчатка и пролесник. Сама не подозревая об этом, она дошла до горы Хайтоп. Наконец-то ей удалось очутиться там, где она никогда не бывала. Она шла без остановки около десяти часов и почти все это время была поглощена грезами. В этих местах водились черные медведи, которые могут бегать быстрее человека и весить шестьсот фунтов. Эмили читала, что раненый медведь плачет, как человек, и это ее немного успокаивало. Значит, между ними есть что-то общее.

Ночь она проспала, сидя под деревом. Сначала она думала, что умрет от ужаса, потому что часто трепетала от страха и в собственной комнате, даже закрыв окна на засов и занавесив их одеялом. Но, как ни странно, под открытым небом в глуши она ощутила удивительное спокойствие. Может, так чувствуют себя люди в то мгновение, когда прыгают с обрыва в реку? А может, так себя чувствуют, когда влюбляются, встают на рельсы, отправляются в страну, где все говорят на незнакомом языке? Почти всегда ей казалось, что она живет именно в такой стране, в стране, где люди слышат ее слова, но не понимают их смысла. Ей хотелось, чтобы ее поняли, но никто не понимал.

Утром, когда Эмили проснулась, было холодно. Она дрожала. Теперь при свете дня она осознала, что поднялась на вершину горы. Она стала спускаться в небольшой город, расположенный у подножия. По пути попадались заросли ежевики, колючего кустарника, скопления сумаха и птичьи гнезда. Ей никогда не доводилось бывать так далеко от дома, она была напугана и взволнована собственной смелостью. Волосы растрепались, руки покрылись царапинами. Туфли промокли от росы.

Скоро воздух прогрелся солнцем. Эмили все шла и наконец дошла до заброшенного дома на подступах к городу. Во дворе она заметила кроликов. Кролики кричат по-человечески, когда попадают в капкан. Дом, стоявший почти у самого леса, был очень старый, с соломенной крышей. Что, если ей поселиться в нем? Даже если брат с отцом будут ее искать, они пройдут мимо этого дома и не заподозрят, что она находится там. Она станет невидимкой. Ее семья смирится с ее исчезновением, прекратит поиски, и она останется жить здесь, на свободе, в покое и одиночестве. Будет делать одежду из скатертей, спать на тюфяке с сеном, держать окна открытыми и оставит в прошлом тот неотступный страх, который пробирал ее до самых костей.

Она продолжила путь вдоль поля, через сад. Над головой раскинулся купол из яблоневых цветов, воздух был напоен ароматом. Глядя сквозь белое благоухающее марево, она воображала, что это снег, что небеса приоткрылись, что мир принадлежит только ей. Городок, куда она пришла, был маленький, никто не заметил ее появления, пока она не оказалась возле старейшего дома в городе — обиталища семейства Брэди. Во дворе на стуле сидел мужчина и грелся на солнышке. На вид ему было лет тридцать, красивый, с черной бородой. Он смотрел в небо, но каким-то образом почуял, что она рядом.

— Почему ты идешь мимо и даже не здороваешься? — спросил мужчина с легким, очень приятным акцентом.

— Доброе утро, — с трудом выдавила Эмили. У нее было такое чувство, словно она проглотила целый пчелиный рой. Может, ее даже и ужалили. Позже она обнаружила на запястье красную полосу, на которую в тот момент не обратила внимания. Вот Эмили пришла в город, которого никогда раньше не видела, разговаривает с мужчиной, у которого хватает духу обращаться к ней так, словно он ее знает, хотя ее на этом свете не знает никто. И на том свете, скорее всего, тоже.

— А ты не местная, — сказал мужчина. Это он знал наверняка.

— Я гуляла по лесу. Любовалась цветами. — Это была правда, пусть не вся. Но и этого вполне достаточно.

— И ты не боишься медведей? — Мужчина поддразнивал ее.

— Себя я боюсь больше, чем медведей, — вырвалось у Эмили. Что ж делать, если в одиночестве ей не было страшно и на вершине горы она испытала покой. Что будет дальше?

— Значит, ты бесстрашная? — спросил он без издевки, с искренним интересом. Но сидел прямо и смотрел мимо нее.

— Нет, я трусиха. Мышь, — сказала Эмили. Ей вдруг стало стыдно.

— Сомневаюсь. Позавтракай со мной, — предложил мужчина. На шее у него была повязана салфетка. — Я просто сгораю от желания поговорить с необычным человеком.

Мужчина был одет в белую рубашку и светлый костюм. Он обращался к ней небрежно, без особых церемоний, как и положено очень красивому мужчине. Но на столе перед ним стоял поднос с аппетитной едой. Булочки, медовое масло, ломтики яблок и вдобавок тарелка с ветчиной. Эмили сообразила, что умирает от голода. Все же она колебалась.

— Сэр, я ведь вас даже не знаю, — сказала она.

— Меня зовут Чарльз Строу. Друзья зовут меня Карло.

В груди у Эмили трепыхалась птица, пойманная в силки.

— Только не отказывайся, — настаивал Чарльз. — Не так уж часто мимо этого старого дома проходит красивая женщина.

И тут Эмили догадалась, что он слепой. Она едва не рассмеялась в полный голос. Человек, который видел ее, никогда не назвал бы ее красивой. Она вошла в ворота и села напротив него.

Почувствовав на коже ее тень, он понял, что добился своего, и улыбнулся.

— Значит, ты не такая уж смелая, как делаешь вид?

— Это вы придумали, что я смелая. Я же сказала, что я труслива, как мышь, — возразила Эмили.

— Что у вас с глазами? — спросила она, заметив, что его глаза лишены блеска. Они имели очень странный цвет — темно-синий, матовый. Если бы Эмили потребовалось описать этот цвет, она бы сравнила его с лесным озером или с небесной дверцей.

— Ты очень прямодушная, — расхохотался Чарльз. — Или просто невоспитанная?

— Если вы считаете меня невоспитанной, я могу уйти. — Эмили не шевельнулась, не убрала рук с коленей. Она не собиралась уходить.

Ее ответ вызвал у него улыбку. В отличие от большинства людей, он находил ее очаровательной.

— Ты очень наблюдательная. Моя болезнь называется «речная слепота». Подцепил в Южной Америке, когда работал там. Причина — червячок, такой крошечный, что не заметишь. Обитает в воде. Я переплывал одно озеро в Венесуэле. Такое глубокое, что местные жители утверждают: оно соединяется с небом по ту сторону Земли. И мне чертовски не повезло. Тогда-то мир и стал исчезать из виду. Но тебя я прекрасно вижу.

Эмили издала смешок. Протянула ладонь с растопыренными пальцами, помахала у него перед носом. Как она и предполагала, он не обратил внимания.

— Неправда. Не видите.

— Вижу.

— Вы не можете меня видеть. Я — человек-невидимка.

— Только не для меня. Я вижу невидимое. То, что внутри, а не снаружи. Одно из преимуществ моей трагедии.

— Тогда, может, это вовсе и не трагедия?

— Жизнь вообще трагедия, — с удовлетворением сказал Чарльз.

Эмили вдруг почувствовала сквозь чулок лист полыни, который лежал у нее в туфле. Эти самые слова она говорила сестре всего лишь несколько недель тому назад.

— Хочешь, докажу, что могу видеть то, чего никто не видит? — спросил Чарльз.

— Конечно, — кивнула Эмили.

Они сидели друг против друга, ничего не происходило, и Эмили не знала, что и подумать. Вдруг Чарльз резко нырнул под стол.

— Вы что, ловите свою тень? — недоумевая, спросила Эмили.

Чарльз знаком показал, чтобы она протянула руку. Она протянула, он положил свою руку рядом и осторожно приоткрыл сжатый кулак. Там была крошечная мышь-полевка. Эмили рассмеялась, восхищенная.

— Вы прямо как филин! — воскликнула она. — Видите в темноте.

И с этой минуты, хотя другие звали его Чарльз или Карло, она стала про себя называть его Филином.

— Она твоя, — сказал Чарльз Строу. — Ее судьба в твоей власти.

Когда Оливия Старр Партридж, кузина Чарльза, вышла, чтобы забрать поднос, она с удивлением обнаружила за столом какую-то девушку, с которой разговаривал брат. С еще большим удивлением она обнаружила в чашке из хорошего фарфора полевую мышь. После церемонии знакомства Чарльз сразу же попросил Оливию показать Эмили дом и сад, посаженный более ста лет тому назад.

— Не дури, пожалуйста, — заявила Оливия. — Я уверена, что ей неинтересен этот старый сад.

— Она — знаток ботаники, — ответил Чарльз.

— Я всего лишь любитель, — уточнила Эмили.

— И не забудь познакомить ее с собакой.

— Откуда ты знаешь нашего Карло? — направляясь к саду, спросила Оливия у Эмили. Они шли по гранитным ступеням мимо белого забора из штакетника. Земля была какого-то странного, красноватого цвета, словно к почве подмешали неразбавленного пигмента.

— Нашим дорогам суждено было когда-то пересечься, — ответила Эмили.

Она размышляла, может ли спящий догадаться, что все происходящее — только сон, или он не понимает этого, пока не проснется.

— И когда же они пересеклись? — Оливия ухаживала за кузеном и считала своим долгом оберегать его. Ее муж и взрослые сыновья поехали в Бостон, а она осталась, чтобы заботиться о Карло. Он был тяжело болен, но утверждал, что сможет снова путешествовать. Он не из тех людей, которые сидят на одном месте. Его чемоданы уже уложены и ждут в передней.

— Сегодня, — призналась Эмили.

Они шли по саду, заброшенному много лет назад. Он представлял собой заросли, оплетенные плющом. Когда женщины приблизились, вспорхнула стайка ласточек и жаворонков.

— Наверное, раньше здесь было очень красиво, — проговорила Эмили.

Здесь до сих пор сохранилось несколько алых амарантов, кое-где виднелись пунцовые дельфиниумы, иные в шесть футов высотой. Подобных Эмили никогда не видела. Тут же была неухоженная грядка с красным латуком и рубиновой редиской, посаженная Оливией, из которой та и надергала пучок редиса к обеду. Более чем вековой опыт доказал: все, что произрастает на этой почве, приобретает красный цвет. Даже белые, розовые или голубые цветы через некоторое время меняют окраску. Эмили надкусила маленькую грязную редиску. Ее губы окрасились красным соком.

— Жаль, что бедный Чарльз не может взглянуть перед отъездом на свою родину. Он скоро уезжает.

— В Южную Америку?

— Да, он рвется туда. Наши края недостаточно величественны для него. Он говорит, что у нас не горы, а пригорки.

Мальчиком Чарльз проводил часы в библиотеке за чтением дневников Джеймса Кука, Льюиса и Кларка, воображая путешествие, которое совершит сам. Пока другие мальчишки катались на салазках или ловили рыбу, Чарльз штудировал испанский и арабский языки в старом заброшенном доме, мимо которого проходила Эмили. По складу он был отважным естествоиспытателем. Ему было двенадцать лет, когда на него во время прогулки с собакой — щенком колли — напал пекан. Пеканы — крупные хищники из семейства куньих, такие сильные и ловкие, что охотятся на дикобразов и умудряются поедать их вместе с иголками. Чарльз и пекан вступили в схватку из-за собаки. Пекан шипел и рычал, выгибал спину дугой, а потом вонзил зубы в шею колли. Чарльз сжал шею пекана, перекрыв ему дыхание. Тот извернулся и укусил Чарльза за руку, но Чарльз не отпускал его, пока тот не испустил дух.

Мертвого щенка Чарльз принес домой. Он плакал, но лицо оставалось решительным. Через три года Чарльз уехал. Он отправился в Гарвард, который не заинтересовал его, потом перебрался в Нью-Йорк и, наконец, очутился в Южной Америке, где оказывал посреднические услуги американским компаниям. Жизнь в джунглях, жара, реки с солоноватой водой и зубастыми рыбами — все это ему очень нравилось. Он начал видеть сны на испанском языке. Он вообще не тосковал по Массачусетсу — ни по снегу, ни по людям, ни по удобному дому. Лишь иногда он ловил себя на том, что мысленно бродит с собакой по горе Хайтоп.

О смерти отца Чарльз узнал только через шесть месяцев после того, как это случилось. Зрение тогда уже стало ухудшаться. Может, глаза удалось бы спасти, вернись он домой раньше. Теперь, когда он приехал, чтобы проститься с родиной навсегда, он видел только бледные тени, и они становились все бледней. Присутствие Эмили он ощущал как легкий ветерок на лице. Скоро и этого не будет. Поэтому он спешил с отъездом — успеть, пока свет не погас совсем.

Пока Чарльз жил у Оливии, он дрессировал собаку, готовил из нее поводыря, чтобы взять с собой в Южную Америку. Собака сидела на привязи во дворе. Увидев ее на обратном пути после прогулки по саду, Эмили пришла в изумление и восторг.

— Это медведь? — воскликнула она. — Или теленок?

Она наклонилась и погладила огромное, ласковое существо.

— Это ньюфаундленд. Мой кузен считает, что эта собака будет сопровождать его в путешествии по Амазонке. Да ее там просто хватит солнечный удар. Или самого Карло.

Чарльз уже нанял мальчишку из местных, чтобы помог довезти багаж до Нью-Йорка. В Нью-Йорке Чарльз с собакой сядут на корабль до Венесуэлы. Эмили осталась обедать и не пожалела об этом. Чарльз рассказывал ей о выдрах, огромных, как тигры, о крошечных свинках с длинным клыками, о пятнистых диких кошках, которые так любят одиночество, что, даже встретив себе подобную особь, издают пронзительный визг. Она готова была слушать его весь вечер напролет, да так оно, собственно, и вышло. Когда спохватились, было так поздно, что ей пришлось остаться. Свое появление в Блэкуэлле она объяснила просто: заблудилась в лесу. В этом была доля правды, поэтому Эмили не мучилась угрызениями совести. Хозяева с радостью пригласили ее переночевать. Прежде чем лечь спать, Эмили вышла из дома с коробочкой в руках, в которой весь день просидела мышь-полевка. Открыв коробочку, Эмили выпустила пленницу на волю. Чарльз ведь сказал, что Эмили вольна распорядиться ее судьбой, и Эмили распорядилась, как считала правильным. Но бедняжка стояла на месте, словно застыла.

— Беги, беги, — подбадривала ее Эмили.

Пойманная в силки птица трепыхалась в груди у Эмили, и та едва не расплакалась, когда мышка наконец побежала прочь, в лес, туда, где наверняка ее подстерегают филин или ястреб.

Ночью, оказавшись в чужом доме, Эмили размышляла о том, как удержать Чарльза, не дать ему уехать. Она не имела никакого права удерживать его, и все-таки она хотела этого. Ей пришла в голову дикая, фантастическая мысль. Она встала среди ночи и вышла во двор, посидела с собакой. Потом взяла из сарая лопату и отправилась через спящий город. Молодой ньюфаундленд следовал за ней и дожидался у ворот, пока она крадучись пробиралась то в один двор, то в другой. Она нарвала пионов, айвы, белоснежных флоксов. Она выкопала два кустика роз, один — с запахом чая, другой — с запахом жженого сахара. Она украла лаванду, глазастые лилии, базилик, розмарин, шалфей. Она отнесла добычу домой, а потом отправилась в лес. Собака преданно ходила за ней и терпеливо ждала, пока Эмили искала то, что ей требовалось. Бородатая гвоздика, лимонная мята, туберозы, рододендрон, триллиум, болотный клемонос, барбарис, лещина вирджинская, мальва, жимолость. Эмили выбирала только пахучие растения, только те, которые заявляют о себе запахом. Каждый цветок должен стать частью сада, предназначенного для слепца, должен внести свою лепту в пахучие заросли, где даже жалкая травинка оборачивается чудом.

Эмили трудилась всю ночь. Земля в старом саду была действительно красной, и, когда Эмили завершила свой труд, она напоминала адское видение. Шерсть собаки была присыпана красной пылью, и та тоже походила на исчадие ада. Эмили взяла ведро, наполнила его водой из колодца, вымыла свои ноги и собачьи лапы. Подумала: интересно, поймал филин мышку или она благополучно добралась до своей норки? Еще подумала: интересно, догадались ли домашние, что она от них ушла, и начал ли брат поиски, обходя дом за домом? Интересно, понравится ли Чарльзу плод ее трудов, эта красота, которой он нигде больше не найдет, даже если объедет весь свет? «Дорогой Филин! — написала бы Эмили, если бы он мог разглядеть хоть слово. — Наверняка ты увидишь мой сад. Достаточно тебе сделать вдох, и ты все поймешь. Ты должен остаться».

Она спала так крепко, что не слышала, как он уехал. Она испачкалась в земле, и на простынях остались красноватые пятна. Когда она проснулась, собака сидела возле ее кровати. Чарльз оставил собаку ей в подарок. «Моя дорогая Мышь, климат Южной Америки не очень подходит для такого пса. Жестоко брать туда существо, которое к холодам приспособлено лучше, чем к жаре», — написал Чарльз в своей записке. Эмили подумала, что он прав. Влажная жара джунглей, которая не дает передышки, рыбы, которые острыми зубами впиваются в тело, черви, которые могут лишить человека зрения.

Эмили встала с кровати, подошла к окну. Ее брат разговаривал в саду с Оливией. Он разыскал сестру и хотел забрать ее домой. Эмили подумала: интересно, что бы она ответила, если бы Чарльз позвал ее с собой? Еще она подумала: интересно, задержался ли он хоть на минутку возле ее сада? Кто-нибудь другой решил бы, что ее сад белый, но Чарльз наверняка увидел все, как она задумала, когда трудилась ради него: алый поток, пунцовый шлейф, рассказ о том, что у нее внутри.

От Блэкуэлла, штат Массачусетс, в Гражданской войне участвовал Тридцать четвертый полк. И все способные передвигаться мужчины, включая внуков Тома Партриджа, одному четырнадцать, другому пятнадцать лет, были мобилизованы. Братья Старр тоже пошли на войну, и Джейкобсы с Хильдегардами, и все остальные. Перед отправкой состоялся парад, люди ликовали и говорили, что война закончится через шесть месяцев. После парада названный в честь прапрадедушки Констант Старр, красавец, в которого была влюблена половина женщин города, поцеловал свою жену, Мэтти, прямо перед молитвенным домом. Он целовал ее так долго, что другие женщины с завистью воображали, что бы они почувствовали в его объятиях.

Когда мужчины и юноши ушли, в Блэкуэлле остались только женщины, дети и старики. Кожевенная фабрика, где много лет изготавливали ботинки и ремни из кожи угря, закрылась, и окна призрачно мерцали в неярком весеннем свете. Счета в банках опустели, люди предпочитали хранить сбережения в матрасе, в чулане или под клумбой. Исторический музей, открытый всего несколько месяцев тому назад, стоял с забитыми ставнями, а сарай позади него сдавали под жилье. Женщины выходили в поля с лошадьми и мулами. Матери с бесконечным терпением учили детей управляться с плугом и ухаживать за яблоневыми садами. Раньше они точно так же учили своих детей говорить «спасибо» и молиться.

Через несколько месяцев один из братьев Партриджей вернулся домой без одной ноги. Другого брата убили в бою. Про обоих Джейкобсов, про отца и сына, ничего не было слышно, и они числились пропавшими без вести. Письма шли месяцами, и люди жили в неизвестности и постоянном страхе. Констант Старр погиб в Виргинии, а в Блэкуэлле только спустя восемь недель узнали о том, что он покинул земной предел. Ферротип с его изображением в военной форме прислали жене, и она приколола его к своему траурному платью, как другие женщины прикалывают к корсажу брошь. Люди часто слышали, как плачет Мэтти Старр, но помочь ей ничем не могли, утешить ее было нечем, поэтому они старались быть с ней как можно ласковей. В кладовых и чуланах почти не осталось припасов, но люди приносили Мэтти горох и жаркое, для нее и двух ее детей. Она не открывала дверь, не откликалась на стук и зов. Еду оставляли на крыльце. Вороны расклевывали горох своими перепачканными в ягодах клювами, собаки, бродившие по городу, лакомились жарким, Старры совсем исхудали.

Это было время великой печали, не похожее ни на какое другое. Когда, как всегда весной, налетели сонмища мошкары, люди едва не посходили с ума от этого нашествия. Конечно, все были уже и без того измучены, надорваны своими потерями и не могли осознать умом, как получилось, что война забрала так много у такого маленького города. В мае появились цветы и напомнили всем о прошлой жизни. Напоминание оказалось болезненным, вызвало слезы, расстройства, нервные срывы и раздоры между теми, кто остался в живых. Весна воспринималась как личное оскорбление, и главным обидчиком была ароматная сирень, завезенная из Англии много лет назад, которая разрослась в высоту до самых крыш. Несколько женщин сговорились и вышли ночью с топорами в руках, с портретами погибших в медальонах на шее, чтобы срубить сирень. Утром дети пригоршнями подбрасывали в воздух лиловые соцветия и, пока те оседали, кружились под ними, распевая «Пепел, пепел».

Вскоре после этого, когда деревья покрылись густой листвой, а трава на лугах налилась соком, на берегах Угорьной реки начала появляться девочка в синем платье. Старый мистер Хильдегард первым заметил ее. Она ловила рыбу на рассвете, когда филины, охотясь на мышей, еще ухали в серебристом, как металл, небе. Хильдегард не хотел просить милостыни у соседей, все жили скудно, но они с женой были просто на грани голодной смерти, дожидаясь, пока в саду созреют плоды. Уха из угря, возможно, поправила бы дело. После снежной зимы вода в реке поднялась высоко. Над холодной водой в теплом воздухе клубился туман. Наверное, из-за тумана Хильдегард оступился и чуть не упал в бурливую воду. Ботинки промокли, он с трудом дышал, пытаясь успокоиться. И тут внезапно показалась она — маленькая девочка среди высокой травы. Эмиль Хильдегард никогда не видел ее раньше, а уж он-то знал в городе всех. Он приехал из Германии в ранней молодости и прожил в Блэкуэлле большую часть из своих пятидесяти лет.

Девочке было лет шесть, не больше, — не тот возраст, чтобы гулять одной в столь ранний час. Течение в реке было таким сильным, что, казалось, ее смоет, подойди она к воде чуть ближе. Обычно Хильдегард в чужие дела не вмешивался, но тут он с бьющимся сердцем поспешил к девочке.

— Осторожней! — крикнул он с таким волнением в голосе, что сам удивился.

Но когда он достиг пятачка с высокой, мясистой травой, где стояла девочка, там кружился в воздухе только хоровод мошкары.

Эван Партридж увидел ее на той же неделе, несколькими днями позже, на том же самом месте. Эван много думал после возвращения с войны, которая отняла у него ногу и брата. Вернувшись, он не мог избавиться от воспоминаний о том, какой темный цвет у человеческой крови, и о том, с каким звуком шлепается о землю простреленное человеческое тело. Он думал о голубях, которые выпархивают из кустов, когда начинается перестрелка, и о недоуменном выражении на лице умирающего брата. Эван научился передвигаться с помощью костылей, которые смастерил ему отец, Том. Эван часто ходил на реку ловить рыбу, ему нравилось сидеть в одиночестве и смотреть в глубокую, холодную воду, словно это были врата в рай. Каждый раз ему приходила в голову мысль вскарабкаться повыше на берег и броситься с обрыва вниз. Один шаг — и ты свободен. Он снова и снова прокручивал в голове эту картину. Как он ощутит холод обступившей воды, как быстрое течение подхватит его, каким чистым и глубоким будет его последний вздох. Он не сомневался, что бог простит его, учитывая все, что Эван повидал и пережил в свои пятнадцать лет.

Он как раз думал об этом последнем холодном вздохе, когда увидел девочку. Она шла босиком. Он сразу обратил на это внимание. Синее платье развевалось, как флаг. Эван что-то крикнул, сам не зная что, какие-то слова не то предостережения, не то удивления. Он подумал — сумеет ли спасти ее, если она упадет в воду. К стыду своему, он и по суше-то передвигался с трудом. Побежать он точно не сможет. Тут девочка исчезла, как рассеивается туман. Эван почувствовал, что сердце колотится о ребра, как во время боя, когда его сковывал собственный страх. Он долго стоял на месте, дожидаясь, не вернется ли девочка. Она не вернулась, и Эван пошел домой, сел обедать с матерью и дедом. Его заполнило странное горячее чувство. Он чувствовал себя потрясенным и низвергнутым в мир. Пока мать мыла посуду, полагая, что они не слышат, как она плачет, Эван хотел спросить у деда, верит ли тот в загробную жизнь. Он хотел спросить, получал ли дед за свою долгую жизнь послания с того света. И если да, то приносили ли эти послания утешение или только усиливали тоску?

На следующий день Эван отправился в молитвенный дом, где хранился городской архив. Он привлек всеобщее внимание, потому что после возвращения с войны редко показывался на людях. Встречные здоровались с ним, потом вежливо отводили глаза, не желая смущать излишним вниманием. Эвана послали в архив, где сидела миссис Келли, она заняла должность своего мужа после его ухода в армию. Вдоль стен стояли книги в темных переплетах из кожи угря, которые хранили сведения обо всех рождениях, смертях и бракосочетаниях, имевших место в Блэкуэлле. Эван сел за стол и начал с самого начала. Довольно быстро он нашел запись о рождении Мэри Старр третьего апреля 1800 года. Сведения о браке или смерти отсутствовали. Далее следовала Эми Старр — видимо, ее младшая сестра, которая утонула в возрасте шести лет. «Молите бога, чтобы она вернулась к нам», — приписал кто-то рядом синими чернилами. Чернила выглядели совсем свежими, словно эти слова написали только что. Когда Эван думал о голубях, взлетающих во время перестрелки, или о недоумевающем лице брата перед смертью, ему тоже казалось, что это было только что, буквально мгновение назад.

Следующим утром Эван отправился к Старрам. Их семьи состояли в родстве, но между ними пробежала кошка, и встречались они нечасто. Дома был отец Константа, Уильям, старик, который из-за потери сына выглядел еще старше. Уильям сидел на крыльце. В последнее время он ничего другого не делал. У него были блеклые голубые глаза и седые волосы, он не снимал добротного твидового пиджака, в котором ходил в церковь на поминальную службу по Константу — тело домой так и не прислали. Уильям Старр ничего не сказал, когда Эван сел рядом с ним, хотя подумал, что отдал бы все, лишь бы его сын вернулся домой пусть инвалидом, на костылях, но живой. Эван заговорил о погоде — «славная стоит», и Уилл Старр ответил, глядя на обочину дороги, где распушились папоротники, — «да, ничего». Потом Эван спросил о девочке, которая утонула в 1816 году, он хотел знать, не могло ли то создание в синем платьице быть сестрой Уилла.

Уильям повернулся и посмотрел в открытое лицо Эвана. В эту минуту Уильям понял, что этому мальчику является что-то ужасное.

— Моя сестра утонула однажды летом, — ровным голосом произнес Уильям. Он не стал рассказывать о том, что ее смерть раздавила родителей, что другая сестра в ту же ночь сбежала с торговцем лошадьми. Не упомянул он и о том, что Эми больше всего любила синее платье. В этом платье ее и похоронили без малого пятьдесят лет тому назад.

— Думаю, это ее я видел возле реки. — Эван взглянул на Старра, чтобы проверить — не засмеется ли тот. Но нет, старик только кивнул головой.

— Ты побывал на войне, — заметил Уильям с добротой, которой сам от себя не ожидал после того, как его сын погиб на войне. — Еще не скоро уляжется все, что ты пережил.

— На ней не было обуви, — сказал Эван в надежде, что его замечание подстегнет память мистера Старра.

На малышке Эмми не было обуви, когда ее нашли, и похоронили ее тоже без обуви. Мать Уилла сказала, что на небесах обувь никому не нужна. Она потребовала, чтобы открыли гроб, и сняла с дочери туфельки из кожи угря, которые надели женщины, когда обряжали девочку. Уилл тогда взглянул в бледное лицо сестры. Он боялся ее открытых глаз, но, слава богу, глаза у нее были закрыты.

На следующее утро они отправились к реке вдвоем: старик, которому незачем было жить, и юноша, который думал, что он, возможно, уже мертв. Поскольку они не знали, сколько им придется ждать, то решили взять с собой удочки, чтобы не терять времени зря. Форель клевала хорошо, и через час у каждого было по полному ведру. В другое время они, наверное, поговорили бы о том, что им улыбается удача, но не в тот день. Они сидели на берегу и слушали, как журчит вода. Однажды Эвану почудилось, что за ивами мелькнуло голубое пятнышко, но это был василек на тонком стебле. На следующий день они пришли снова. Эван накопал червей в старом заброшенном саду за домом, где земля была красная, говорили, что для червей это хорошо, а для любовников — не очень, но Эван не обращал внимания на эти слова. Уилл попросил невестку приготовить им завтрак, чтобы взять с собой. Когда Мэтти Старр узнала, зачем они идут на реку, что они поджидают выходца с того света, ее глаза расширились.

— Ничего не случится, посидим на берегу, и все, — успокоил ее свекр. — Славно позавтракаем на свежем воздухе.

Когда Уильям ушел на реку, к Эвану, Мэтти схватила детей и побежала к миссис Келли, соседке. Она попросила присмотреть за Гленном, которому было всего три года, и за малышом Уиллом, которому не было и двух. Взгляд у Мэтти был дикий, голос напуганный. Миссис Келли согласилась присмотреть за малышами, хотя ей и своих дел хватало: выводок детей и огромный участок, управляться с которым помогал единственный мул. Мэтти не обратила внимания на то, что ставит миссис Келли в затруднительное положение, она оставила малышей и побежала через поле в старых рыбачьих ботинках мужа. Она чувствовала необычайную легкость и свободу, словно ее, как тополиный пух, подхватил и несет ветер. Мэтти взяла за обычай носить одежду мужа и в последнее время ходила по городу не иначе как в бриджах и синей куртке Константа. Она надевала его носки и исподнее. Она спала с портретом Константа на груди. Она чувствовала, как его длинные худые ноги прижимаются к ее ногам, его пальцы перебирают ее волосы, его дыхание щекочет кожу. Она просыпалась, охваченная приступом желания, и, осознав, что сон сменился явью, не хотела вставать с постели. Иногда она оставалась в кровати до полудня, и дети слонялись голодными, если только дедушка не заходил покормить их.

Мэтти бежала по высокой траве мимо старейшего в городе яблоневого дерева, того самого, которое, по преданию, упорно плодоносило в тот год, когда не было лета, и спасло жителей от голодной смерти. Дерево стояло окутанное облаком белых цветов. Мэтти думала — цвели ли яблони в Виргинии, когда Констант воевал там, и лежал ли снег на полях, такой глубокий и мягкий, как в Блэкуэлле той зимой, когда погиб Констант? Она думала — такая ли красная там земля, как в Блэкуэлле, в самом старом городском саду за домом Партриджей? «Земля, политая кровью, скорбит, но приносит сладкие плоды» — так твердят ей городские старухи. Они думают, что подобная чушь может утешить, как будто ее горе можно чем-либо подсластить. Неудивительно, что она почти перестала разговаривать с людьми.

Мэтти добралась до леса. Там рос дикий крыжовник. Совсем недавно, прошлым летом, они с детьми собирали его здесь, чтобы испечь Константу на ужин пирог. Вечером накануне его ухода на войну она умоляла его не уходить, прекрасно понимая, что он не прислушается к ее мольбам. Не в характере Константа было прятаться за спины других.

— Это война, — сказал он ей так, словно этим все объяснялось.

— А мне все равно, — горячо возразила она.

Она уговаривала его, сев к нему на колени, целовала и предлагала себя, она сказала, что сделает все, лишь бы он остался, но утром он покинул супружескую постель и собрал рюкзак. Он ушел, думая, что она спит. Она позволила ему так думать. Она не смогла бы расстаться с ним, видя, как он уходит.

Наполовину преодолев лес, Мэтти услышала шум реки. Земля под ногами становилась все более сырой, слой мха и опавших листьев — все толще. Однако ноги Мэтти в ботинках мужа оставались сухими. Скоро она увидела своего свекра и мальчика, который вернулся с войны без ноги. Они сидели спиной к Мэтти, смотрели на реку и поедали завтрак, который она им приготовила. Они не слышали, как она шла через папоротник среди сосен и белых берез. Ботинки были хорошо разношены мужем и не скрипели, юбка обвивалась вокруг ног. В двадцать пять лет Мэтти осталась вдовой. Все в ее жизни уже произошло: и самое лучшее, и самое страшное. Ее жизнь закончилась, все дальнейшее — просто провождение времени. Ей вдруг захотелось побежать что есть мочи. Она подумала об оленях — как они скользят по лесу, невидимые, словно привидения. Она мечтала, как в сумерках подбежит к реке, встанет на четвереньки и напьется холодной воды. Ее длинные светлые волосы подхватит течение, кончики их заледенеют. Никто ее не отыщет. Никто не узнает, где она. Она представила, как снимает одежду, оставив только тонкое исподнее Константа, вступает в реку, нащупывая ногой красные камни, угри мельтешат вокруг, наматывая на себя стебли водяных гиацинтов, и уносят ее прочь.

Эван Партридж покончил с завтраком. Хлеб с маслом да несколько ломтиков апельсинового сыра. Свежая земляника, помятая, но вкусная. Он прикрыл глаза — между высокими деревьями сквозило солнечное марево. На мгновение он вернулся в прошлое, когда брат был жив. Он бежал домой из школы так быстро, что пыль позади клубилась облаком. Вдруг он услышал хруст веток в лесу под чьими-то ногами и краем глаза уловил, как что-то мелькнуло. Ему вспомнились голуби во время перестрелки, и он резко оглянулся, словно его самого подстрелили. Он увидел Мэтти Старр — споткнувшись о молодое деревце, она рухнула на землю. Эван забыл, что у него всего одна нога. Он рванулся навстречу, боясь, что она разбила голову о камень. Мэтти даже не выставила руки вперед, чтобы смягчить удар. Как будто она хотела упасть, перестала сопротивляться.

Когда он оказался рядом, глаза Мэтти были закрыты. Эван обнял ее и попросил:

— Очнись.

Он стал трясти ее, подошел Уилл Стар. Через несколько мгновений Мэтти открыла глаза. Они были голубые. Как небо Виргинии, горячие и прозрачные, распахнутые и бездонные.

— Я видела ее, — сказала Мэтти. — На берегу, у реки.

Мужчины подождали, пока Мэтти соберется с силами, потом помогли ей встать. Уильям признал ботинки сына, его носки, рукава его исподней рубашки. Он мог бы испытать облегчение оттого, что не одинок в своем горе, но ему стало еще горше. Они вместе отправились к тому месту, где Мэтти видела девочку. Трава была такой высокой, что ребенок мог спрятаться там без труда. Они поискали поблизости, но ничего не нашли. Эвану было стыдно, что он прыгает, как лягушка. Он выглядел смущенным, и Мэтти положила руку ему на плечо.

— Ты так быстро прибежал мне на помощь, — сказала она с благодарностью.

Она хотела его подбодрить, но Эван опустил голову еще ниже, сгорая от стыда за себя. Размышляя позже о том, что такое мучительный стыд, Мэтти всегда вспоминала, как он склонял голову, чтобы не смотреть на нее, словно мир слишком велик, но, кроме одиночества, в нем ничего нет.

Они сели в кружок в том месте, которое обследовали, и стали ждать, не произойдет ли чего-нибудь необычного. Уилл Старр припомнил, что его маленькая сестра приходила сюда и бросала камешки в реку. Он смеялся над ней, когда она говорила, что синий камушек может исполнить желание. Его сестры Эми и Мэри были красавицами, одну забрала река, другая сбежала с чужаком, бросив семью, которая навсегда погрузилась в горе. С третьей сестрой, Оливией, Уилл поссорился много лет назад. Уилл прислонился головой к стволу березы и закрыл глаза. Скоро он уже похрапывал.

— Ты думаешь, она хочет нам что-то сообщить? — спросила Мэтти у Эвана Партриджа, имея в виду привидение, которое только что видела. — Может, она хочет отвести нас в другой мир?

Эван не знал. Он даже не был уверен в существовании духов и привидений.

— Может, это всего лишь игра света и тени среди деревьев? И мы принимаем за человеческую фигуру тень?

— У нее была кукла. Я видела у нее в руках куклу. Разве тени играют в куклы?

— Не думаю, — улыбнулся Эван.

— А я вообще не знаю, что и думать. Вообще, — сказала Мэтти.

Она подумала, каково это, утонуть, и что при этом чувствуешь. Как вода заполняет рот, горло, как ты опускаешься на каменистое дно, где вода такая зеленая и холодная, угри ведь любят прохладу. Ты открываешь глаза и видишь небо сквозь толщу воды, и все переворачивается наоборот. Может, само время обратится вспять, совьется, словно нить в клубок.

Вот чего она хотела. Свернуть жизнь обратно, словно ее и не было. Мэтти приблизилась к реке, пока ее свекр и одноногий мальчик лежали, вытянувшись на траве. Она сняла тяжелые ботинки и носки, расстегнула платье и стянула его через голову. Эван приподнялся в траве, во рту у него пересохло. Чего ему только не чудилось после возвращения с войны: и голуби, вспархивающие вверх, и лицо брата. Может, это еще одна галлюцинация: обнаженная Мэтти Старр, ее плечи, ноги, спина?

Мэтти обернулась и посмотрела на него. Нет, она была настоящая, все в порядке. Эван с трудом встал на ноги. Течение было такое сильное, один шаг — и ее снесет. Если он не поспешит, то ему останется только молча смотреть, как ее уносит река. Эван не хотел примириться с тем, что его удел таков и другим быть не может: беспомощно стоять и смотреть. Оттого, что он инвалид, он не перестает быть мужчиной. Он помчался к обрыву. Он сосредоточил все силы, всю волю на том, чтобы успеть, и успел. Его руки обхватили ее. Она прыгнула, увлекая его за собой. Они падали медленно, сплетясь в этом странном объятии. Всплеск был еле слышным. Они погрузились в реку, словно растаяли. Вода оказалась холодней, чем они воображали: в горах таял снег.

Вокруг все было зеленым. Пузыри воздуха словно облачка. Облака словно белые камни, запущенные ввысь. Эван одной рукой обхватил талию Мэтти Старр, а другой крепко уцепился за бревно, выступавшее над водой. Отплевываясь, они вынырнули на поверхность. Они оказались в тихой заводи, отгороженной от сильного течения плотиной из бревен. Солнце играло среди волн. Воздух был влажный и душистый. Мэтти обвила руками его шею. Поцеловала его, потом оттолкнула. Увидев выражение его лица, снова поцеловала. Просунула язык ему в рот, целуя все крепче и крепче. Рубашка соскользнула с ее плеч, и Мэри не стала подбирать ее. Та поплыла, словно белая лилия. Заводь была мелкой, так что они могли бы встать на ноги, но легче было парить в воде. Она взяла его руки и положила между своих ног. Позволила ему снять с себя панталоны. На берегу сидели лягушки, на мелководье резвились головастики. Она шепнула Эвану, что очень этого хочет, и он вошел в нее. Он видел, как она закрыла глаза, откинула голову. У них не было ни другого места, ни другого времени. Ни прошлого, ни будущего. Мошкара воронкой вилась над рекой. Эван слышал только шум воды. Он подумал о привидении в синем платье с босыми ногами. Подумал, как голуби вспархивают в небо, вспугнутые перестрелкой. А потом он ни о чем не думал — только о том, что, несмотря ни на что, он еще жив.

Прожив свою жизнь до половины, моя мать начала новую жизнь. Такое часто случается в нашем городе. Блэкуэлл находится в глубине округа Беркшир, где погода и люди непредсказуемы. В городе живут потомки первых поселенцев, основателей города. Они часто заключали браки между собой, поэтому среди женщин много рыжеволосых, с огненным темпераментом под стать цвету волос. Мужчины высокие, спокойные, хорошие почти во всех отношениях. Все собаки в городе одной породы — колли, умные, быстрые собаки, они пасут коров и овец, откликаются на особый свист, словно птицы, и понимают не только речь, но и песни.

Есть в городе, конечно, и новые обитатели — из тех, кто направлялся на запад, но путь в Огайо или Колорадо преградили горы. Никто не знает, сколько народу осело в городе, просто скрываясь от кого-то или чего-то. Моя мать, например, рассказывала всем, что она была школьной учительницей, родилась в Англии, в Манчестере, а училась в Бостоне. Говорила, что ее зовут Элинор Бук. Раз она так говорила, то люди ей верили. В ту пору в Блэкуэлле была единственная школа, которая состояла из единственного помещения, и моя мать преподавала там все предметы для всех классов. Городской совет с радостью принял ее на работу, когда она в один прекрасный день появилась с маленьким чемоданчиком и без всяких рекомендаций. Почерк у нее был прекрасный, буквы сочные, чувственные, что выдавало ее натуру. Ей выделили коттедж за домом Брэди, самым старым в городе. Первое время после приезда она часто проводила ночи в саду. Люди думали, что воют койоты или одна из немногих пантер, оставшихся в лесу, но это плакала, стоя в саду, моя мать.

В большом доме жил один человек — Исаак Партридж. Его отец, потомок основателей города, потерял ногу на Гражданской войне и после возвращения женился на вдове с детьми. Все они перешли в лучший мир, из семьи в живых остался только Исаак. Мужчина лет сорока, холостяк. Моей матери еще не исполнилось тридцати. Все видели, какая она красавица, хотя она изо всех сил старалась это скрыть. Она носила бесформенное черное платье и стягивала волосы в пучок, чтобы казаться солиднее. Но ночью, выходя в сад, она становилась молодой. Опять становилась такой, какой была, когда убила в Бруклине моего отца.

Она убила его апрельской ночью. У нас был свой дом. Мы жили в достатке. Денег хватало. Отец работал в новой компании, которая занималась электричеством. Он говорил, что скоро весь мир будет залит светом, и это благодаря ему, и Господь встретит его на небесах, освещенных электричеством. Уходя утром, мой отец надевал костюм и шляпу, а вечером возвращался пьяный. Мы с матерью прятались от него в погребе. В моих воспоминаниях Бруклин связан с запахом моря и хранившихся в погребе овощей. С крыши нашего дома был виден Шипсхедский залив. Название мне не нравилось, но нравилось сидеть на крыше, смотреть на синий горизонт, слушать разговоры соседей и шум трамваев. Когда наступали сумерки, мать окликала меня, и мы спускались в погреб, как делают люди в некоторых городах, ожидая торнадо. Нам торнадо заменял отец. От него мы и прятались.

Иногда отец приводил домой женщин, и мать зажимала мне уши, чтобы я не слышала, что творится наверху. Иногда он прибегал к хитрости. Все затихало, и мы думали, что он без сознания лежит на полу, а на самом деле он подстерегал нас в гостиной. Что он вытворял, я не решусь рассказать. Мы стараемся забыть его имя — его звали Уильям Уэнтуорт. Он был вице-президентом электрической компании, от него пахло дымом. Мы стараемся забыть все, что он делал с нами, но такое не забывается. Он работал на Эдисона, которого называл величайшим гением человечества. Электричество проникало всюду, словно змей, и зажигало в городах огни. В январе с помощью электричества казнили слониху в Луна-парке на Кони-Айленде. Летом мать водила меня посмотреть на эту слониху, и мы через решетку кормили ее орехами. Слониху звали Топси — смешное имя для такого огромного существа. Она вела себя деликатно, аккуратно брала с ладоней орехи.

Потом стали говорить, что Топси не поддается дрессировке и представляет опасность. Она затоптала троих дрессировщиков, по крайней мере один из них прославился своей жестокостью и садизмом. Знающие люди сообщали, что он для забавы прижигал Топси сигаретами и у нее все тело было в следах от ожогов, но ни одно из этих сообщений не попало в газеты. Мой отец всю неделю провел в приподнятом настроении. Он являлся одним из главных действующих лиц. Задуманное мероприятие должно было продемонстрировать, что Эдисон лучше понимает природу электричества, чем Вестингхаус, которого отец презрительно называл выскочкой. Это была битва гигантов, и несчастному созданию, не принадлежащему к человеческому роду, выпало стать решающим аргументом в пользу того, что предложенный Эдисоном метод электрификации мира является совершенно безопасным в отличие от метода Вестингауса, который со своим жидким освещением поджарит нас всех заживо.

Тысячи людей пришли посмотреть, как будет умирать Топси. Моя мать считала, что влечение к подобным зрелищам служит доказательством глубинной жестокости человеческих существ. Мы с матерью не походили на других людей. Уж если на то пошло, мы предпочитаем оставаться в темноте. В погребе мы прекрасно обходились свечой. Мы не желали стать частью толпы, которая с улюлюканьем смотрит, как мучается умирающее животное. Мы пошли, потому что отец настоял. Мы оказались среди тех, кто аплодировал от нетерпения, требуя, чтобы зрелище началось поскорее, но мы не хлопали в ладоши. Картина было чудовищная. Слониху связали веревками и прикрепили крюками к помосту. К лапам привязали деревянные сандалии с медными электродами. Мы стояли в заднем ряду, но я на миг перехватила взгляд Топси. Она смотрела прямо на меня. Я не выдержала и отвернулась. Потом мать рассказала мне, что последний смотритель слонихи сидел рядом на скамейке и плакал. Она сказала, что хотела бы встретить такого мужчину — который сострадает горю, а не причиняет его.

После этой казни жизнь наша стала еще страшней. Чувства матери отражались у нее на лице. Она не говорила, что думает о моем отце. Он вел себя так, как и следовало ожидать. Сказать «бесчеловечно» — не сказать ничего. Мне казалось, что в Луна-парке смертельное электричество проникло ему под кожу, питает его злобу и та с каждым днем горит все ярче. Прекрасная весенняя погода действовала на него пагубно. Хотя следует признать, что пил он в любую погоду — и в дождь, и в снег, и в ветер. Он пил и зверел, а мы расплачивались. Мы никогда не включали электричества, хотя в нашем доме оно появилось в числе первых в Бруклине. Под моей кроватью мы прятали фонарь.

Мать убила его в пятницу, вскоре после того, как мне исполнилось десять лет. Он избивал мать, я металась между ними, и тут он вдруг набросился на меня. Ударил, разорвал одежду и произнес слова, которых я не поняла. По лицу матери, когда она вырвала меня из его рук, я догадалась, что чаша переполнилась и близок конец. Мы с матерью молились, но просили мы злого, и я не знаю, простит ли нас бог, когда пробьет час, или прогонит прочь и что нас ожидает после смерти.

Однажды утром мы пошли на рыбный рынок. Мы не обращали внимания на горы камбалы и мидий, только что выловленных из залива. Моя мать пришла сюда не за рыбой. У нее на уме было совсем другое угощение. Мы свернули на ту улицу, где располагались мастерские. В воздухе стоял острый запах. Мать была так красива, что мужчины обращали на нее внимание, несмотря на скромный наряд. Они заговаривали с матерью, что-то предлагали ей — я не понимала что. Она не отвечала. Она усадила меня на скамейку и велела никуда не уходить. Даже когда наступит ночь, даже когда забрезжит утро, я не должна покидать своего места. Она вручила мне сверток с одеждой и мешочек с хлебом и сыром. Она наказала, если спросят, как меня зовут, отвечать: Сара Бук, из Англии, из Манчестера. Оттуда родом бабушка моей матери, чья девичья фамилия была Бук. Все-таки это была правда, хотя и с большой натяжкой, как у муслина, который мы натягивали для вышивки на пяльцы. Мать сказала — что бы ни случилось, она вернется за мной. Она будет рядом, когда понадобится мне. Я верила ей. Только боялась — а как я окажусь рядом, если понадоблюсь ей? Как узнаю об этом, сидя на скамейке? Как смогу прийти на помощь?

И когда она пошла прочь, я последовала за ней.

Улицы Бруклина причудливы и извилисты. Часть тротуаров покрыта настилом из деревянных досок, который во время дождя становится скользким. Я не могла забыть слониху. Как она смотрела на меня, словно просила о чем-то. Нужно было подбежать к ней, разрезать веревки, которые связывали ее, а я осталась стоять на месте и ничего не сделала. Теперь я видела слониху каждый раз, когда закрывала глаза. В памяти словно отпечатался ее вид в тот момент, когда по проводам пробежал первый разряд тока. Стоило подумать о Топси, и я начинала дрожать.

Начался дождь, быстрый весенний ливень. Воздух дрожал, тротуар стал скользким. Моя мать приостановилась у мастерской, потом зашла внутрь. Это была кожевенная лавка. Заглянув в окно, я увидела, как мать разговаривает с женщиной, которая работала там. Мать вынула брошь с жемчугами, которую во время ухаживания подарил ей отец. Женщина положила брошь на зуб и прикусила, чтобы проверить — настоящее ли золото. Золото было настоящее. Повсюду в лавке стояли чаны, в чанах кипела жидкость разного цвета, жутко воняло кожей. Я зажала рот и нос ладонью, чтобы не задохнуться. В этом месте пахло смертью, все было связано со смертью.

Мать вышла с пакетом, за который так щедро заплатила. Это была отрава. На матери, несмотря на теплый вечер, было черное платье. Она носила его так, словно оно служило ей доспехами, щитом и мечом. Дождь смыл жуткий запах кожи. На мой день рождения мать испекла мне шоколадный торт с сахарными цветами. Она сказала: десять лет — особенный возраст для девочки, возраст, от которого зависит, как сложится ее дальнейшая жизнь. Для меня десять лет означало вот что: я не буду сидеть на скамейке и ждать, что случится дальше. Я никогда не буду обводить взглядом толпу в поисках того, кто меня спасет.

Я шла следом за матерью, но осталась во дворе, когда она вошла в наш дом. Я подглядывала в окно и видела, как она открыла пакет и высыпала его содержимое в стакан. Мой отец любил, вернувшись вечером домой, крепким напитком запить все выпитое ранее в таверне. Я сидела под горчичным кустом. Мне нравился горьковатый запах его листьев. Я посмотрела на свои ноги, чтобы определить — похожи ли они на ноги взрослой женщины. Возможно, отец принял меня за чужую женщину в тот вечер, когда я пыталась защитить мать от него, и потому посмотрел на меня такими глазами. Возможно, потому он сказал какие-то слова, которые я плохо поняла. Мать часто повторяла, что отец падок на женщин. Может, он забыл, сколько мне лет?

Я сидела скорчившись, сумерки сгущались. Тень скрывала меня, и я чувствовала себя в безопасности. На несколько минут я даже позабыла о нашем положении. Я засмотрелась на муравейник, в котором без устали суетились муравьи, возводя и укрепляя свое жилище. Когда отец возвратился домой, подали голоса первые весенние сверчки. Издалека он выглядел как богатый человек после рабочего дня. Мать сидела на кухне. Она не побежала ни в погреб, ни в туалет. Она была прекрасна, спокойна и уверенна. Тогда-то я и догадалась, что она хочет убить его. Раньше она всегда пряталась от него. Он переступил порог. Он был как торнадо. Он вытворял с матерью такое, о чем я не могу говорить, прямо там, на кухне. Она не кричала и не пыталась защищаться. Он бил ее своим ремнем, вот почему у нее на лице шрам. Это отметина того дня.

Когда он устал, она предложила ему выпить.

Я сидела под горчичным кустом до тех пор, пока он не сделал последний глоток. Я подумала — наверное, если мужчина и женщина любят друг друга, они живут как-то иначе. Я понимала, что должна слушаться свою мать, побежала и села на ту скамейку, где она велела мне сидеть. Той ночью она не пришла за мной. Я съела хлеб с сыром, которые она оставила мне. Я не отвечала, когда люди, проходя мимо, заговаривали со мной или отпускали замечания. Мать появилась рано утром. Она выглядела усталой, в руках она держала чемодан. Некоторые внимательно смотрели на красный след от ремня у нее на лице. Она сказала — пусть смотрят, лишь бы не приставали. Мы сели на паром до Манхэттена, проплыли под мостом Уильямсбург, по которому я мечтала пройти, когда его достроят. Мы приехали на вокзал. Сели в поезд до Олбани, потому что он отправлялся первым. Вот так мы выбрали свою судьбу, без раздумий, готовые ко всему. Заняли свои места и сидели молча, глядя, как тает вдали наш город. Я взяла мать за руку, она в ответ сжала мою. Мы смотрели на зеленые поля, леса, голубые небеса. Мы сошли в Олбани, который мало походил на город по сравнению с Бруклином. На одну ночь мы остановились в доме, где сдавались комнаты. Всю ночь мы слышали разговоры за стенкой в соседней комнате. Какая-то женщина смеялась, и смех эхом разносился в темноте, которая была ярче любого света. Я была счастлива, что мы сели на этот поезд.

Утром мы продолжили путь, только уже пешком. Пустые дороги уходили вдаль. Иногда мы шли вообще по бездорожью. И так день за днем. Все вокруг цвело. Из кустов вспархивали птицы, когда мы проходили мимо. Мне начала нравиться бродячая жизнь, в дороге, среди полей. Мы дошли до славного городка под названием Ленокс с очень дружелюбными жителями. Одна женщина разрешила нам переночевать в сарае у нее в саду. Мать сказала, что она учительница, ищет работу, и женщина посоветовала попытать счастья в Блэкуэлле, где как раз нужна учительница. Мать велела мне оставаться в Леноксе. Женщине без ребенка проще получить место. Когда все наладится, она вернется за мной.

Я не могла отделаться от мысли — а что будет, если я понадоблюсь ей? Я снова последовала за матерью. Она шла весь день напролет, и я тоже. Ела я мелкие ягоды, которые росли вдоль дороги. Юбка моя изорвалась о колючки, но воздух был чистым, теплым, повсюду летали пчелы. Я шла очень тихо, бесшумно. Никто не подозревал о моем присутствии. Даже луговые жаворонки, которые спали в своих гнездах в зарослях чертополоха, не тревожились, когда я проходила мимо.

Когда мы вышли к реке, мать разделась. Она помыла голову, потом расчесала волосы черепаховым гребнем, которым скалывала их на затылке. Теперь она шла не так быстро. Скоро на горизонте показался город Блэкуэлл. Перед ним располагался огромный яблоневый сад. Бело-розовые цветы еще не распустились, но листья уже зеленели. Я подумала, что море яблоневых цветов — неплохая замена Шипсхедскому заливу. Мать зашла в молитвенный дом, я осталась на улице, а потом незаметно пошла за ней, когда мужчина повел ее в жилье, предназначенное для школьного учителя. Оно находилось за самым старым в городе домом, домом Брэди, и оказалось нелепым строением с пристройками, с бело-черными ставнями. Бывший владелец подарил его городу, чтобы там жил школьный учитель.

Может, поэтому члены школьного комитета не заинтересовались шрамом на лице матери. Они подумали: эта женщина никогда не найдет себе мужа, что их вполне устраивало. Я слышала, как человек, который беседовал с моей матерью, сказал, что город всегда нанимает в учительницы одинокую женщину, потому что замужняя женщина будет больше заботиться о своих детях, чем о городских. Мне вспомнился наш погреб в Бруклине, и я даже пожалела о нем. Мне так захотелось, чтобы мать зажала мне уши рукой: «Не слушай. Тебе не надо этого слышать».

Той ночью шел сильный дождь. Я заночевала в конюшне, где стояли две лошади. Они заволновались при виде меня, но я угостила их сеном, и они успокоились. Я пожалела, что со мной нет собаки. В городе я видела несколько колли. Они внимательно смотрели на меня, но ни одна не облаяла, и я подумала: может, это добрый знак, что я нравлюсь местным собакам? Может, я наконец-то попала туда, куда нужно? Я заснула под одеялом, от которого пахло травой. Утром пришел человек и покормил лошадей, называя их славными ребятками. Он ласково смеялся, когда они прикасались к нему и терлись об него головами. Он был старше моего отца и совсем не походил на торнадо. Скорее, он был похож на этих лошадей. Спокойный. Один из тех блэкуэлльских мужчин высокого роста, чьи предки познали много трудностей и горя, потомок основателей города, которые пережили холод и голод и прошли через все испытания с этой спокойной уверенностью. Меня нисколько не удивило, что после его ухода лошади призывно ржали, словно просили его вернуться.

Я незаметно сопровождала свою мать, когда та пошла в школу. В животе у меня урчало, но я заставляла себя не думать о том, что голодна. Мою мать дожидались двенадцать детей, все чисто одетые, руки сложены на парте. Все принесли с собой завтраки, а некоторые даже книги. В полдень я проделала свой путь обратно. Боковая дверь большого дома была открыта, и я тихонько вошла, не устояв перед запахом еды. Я так хотела есть, что не удержалась и схватила пирог, который лежал на столе. Схватила весь целиком. Выбежала на улицу и, сидя в высокой траве, весь целиком его съела. Меня даже затошнило, но я не очень расстроилась из-за этого. Я заснула тут же, в траве, и спала до тех пор, пока меня не разбудил дождь. Я побежала к своей конюшне, и у меня было такое чувство, что кто-то наблюдает за мной, но, когда я оглядывалась, никого не было видно.

Тем вечером я заглянула в окно к матери. Она ужинала. Служанка, которая работала у мистера Партриджа, принесла жаркого и буханку хлеба. Потом она прошла к конюшне и оставила там еще одну буханку. Тогда я догадалась, что человек, который приходил кормить лошадей, видел меня.

Поздно вечером, когда все горожане улеглись в свои постели, мать вышла во двор учительского дома. Она оплакивала все, что потеряла, и все, что совершила. Я проснулась, и по коже у меня поползли мурашки. Лошади метались в стойлах от ее воплей. Человек, который приходил кормить лошадей, вышел из своего дома. Он замер, увидев мою мать. Я поняла, что он полюбил ее в ту же минуту, несмотря на шрам, оставленный на ее лице моим отцом. Я не знала, что любовь бывает видимой, как трава или река. Теперь я это узнала. Я видела страсть этого человека, как видела, что лошадь тянется к сену.

Утром, когда моя мать ушла в школу, я постучалась в дверь большого дома. Высокий мужчина, который жил там, сказал, что его зовут Исаак Партридж. Он не удивился при виде меня. Пригласил войти, угостил чаем с тостами. Выразил сожаление, что яблочного пирога больше не осталось. Добавил, что сам предпочитает пироги тортам и может съесть целый пирог за один присест, совсем как я.

Я сказала, что он должен сделать три вещи, если хочет, чтобы эта женщина его полюбила. Он удивился и заинтересовался.

— Ну, ну, продолжай, — сказал он.

Я продолжала. Первое: он должен полностью отказаться от выпивки. Он ответил, что это не составит труда. Он не большой поклонник этого дела. Второе: он должен отдать ей свой дом, а сам перебраться в учительский коттедж. Он снова согласился. Его дом слишком велик для одного. И третье: он должен подарить ей дочь. Он посмотрел на меня.

— Боюсь, это будет непросто, — ответил он.

— Очень даже просто, — заверила я.

Вечером Исаак постучался в дверь к моей матери и сказал, чтобы она переехала в его дом. Коттедж кишит жуками, и ей лучше перебраться, пока не закончится нашествие. А он поживет в коттедже, потому что насекомые его совсем не беспокоят. Мать внимательно посмотрела на него и согласилась. Всю неделю они ужинали вместе, потому что в коттедже не было кухни и Исаак не мог готовить себе еду. Он стучался в дверь собственного дома, где теперь стал гостем, и мать приглашала его войти. Они садились за стол и ели ужин, приготовленный служанкой. На матери было скромное коричневое платье, волосы зачесаны наверх. Шрам, который делил ее лицо пополам, алел при свете свечей, как цветок. Каждое утро мистер Партридж докладывал мне о достигнутых успехах. Я сообщала ему, что моя мать любит, а чего терпеть не может. Она ненавидит жестокость и людей, которые всех осуждают, не любит рубленые котлеты и сигарный дым. Ей нравятся розы, свежая рыба и мидии, лодочные прогулки, она любит книги и детей. Мистер Партридж внимательно слушал и все записывал в блокнот.

Однажды вечером он пригласил мою мать в молитвенный дом на заседание городского совета, это я подсказала ему. Он предложил запретить продажу спиртного в Блэкуэлле. Алкоголь, сказал он, стал причиной падения многих хороших людей, и он не видит смысла в том, чтобы Блэкуэлл содействовал развращению человечества. Моя мать удивленно смотрела на него, пока он говорил своим тихим, твердым голосом. Я знала, что на нее это произведет впечатление. Единственную таверну держал Джек Строу, и она находилась довольно далеко от города, поэтому против предложения мистера Партриджа никто не возражал. Закон был принят единогласно. Моя мать вернулась домой затемно вместе с мистером Партриджем. Она долго смотрела ему вслед, пока он шел через двор к своему коттеджу.

Для третьего шага мы дожидались ясного вечера. Уже наступила середина мая. Я знала, что мать ночами плачет обо мне. Я не раз видела, как она пишет письма в Ленокс, где, по ее мнению, оставалась я. В тот день, когда мы должны были осуществить наш план, мистер и миссис Келли, всеми в городе уважаемая пара, отправились на прогулку к реке, как всегда после ужина. Они были нужны нам как свидетели. Я знала распорядок их дня и пришла заранее. Исаак Партридж тоже прогуливался по берегу. Услышав, что он здоровается с супругами Келли, я соскользнула в реку. Я действовала очень осторожно, чтобы не ошибиться — Исаак Партридж показал мне заводь, где течение было слабым и не могло затащить меня на глубину. Я уцепилась за ветку и закричала. Я думала о Бруклине, о слонихе, о своем дне рождения, и мой крик наполнился неподдельным ужасом.

Супруги Келли увидели, как мистер Партридж бросился с крутого берега, чтобы спасти меня, и помогли привести меня в чувство. Придя в себя, я сказала, что не помню, как все произошло. Мои родители утонули, меня зовут Сара. Сначала я производила впечатление тугодумки — что неудивительно после пережитого, но постепенно оправилась и стала проявлять блестящие способности. Жители Блэкуэлла поражались моему уму. Мистер Партридж на той же неделе удочерил меня и дал свое имя. В молитвенном доме мы подписали с ним все документы, а потом состоялся праздник, на котором подавали рыбу и мидии, привезенные из Бостона. Мистер Партридж подарил мне тех двух лошадок, что жили в конюшне, и преподнес еще один сюрприз — курносого мопса для компании. Я полюбила эту собачку, назвала ее Топси и разрешала ей спать со мной в кровати поверх пухового одеяла. В благодарность за все, что мистер Партридж сделал для меня, я отдала ему то единственное, что у меня было. Первого июня он женился на моей матери. Насколько ему было известно, она приехала из Англии, из Манчестера, училась в Бостоне. В соответствии с договором, который моя мать заключила с городом, у нее не должно быть собственных детей, но все видели, как она привязана ко мне. Она оставалась учительницей в школе и любовью всей жизни для Исаака Партриджа. Я оставалась девочкой, которая чуть не погибла в возрасте десяти лет, но сумела спастись.

Утром в день своей смерти моя сестра Сара позвала меня к себе. Она отселилась от нас в коттедж позади дома, чтобы никого не заразить: она заболела испанским гриппом, не могла ни пить, ни есть, и температура у нее поднималась так высоко, что в жару она разговаривала с людьми, которых не было рядом. В момент просветления она собралась с силами, написала записку и просунула ее под дверь. Я прочитала эту записку во дворе. Стоял сентябрь, все вокруг стало желтым. Пчелы устроили свои ульи высоко на деревьях, что предвещало холодную зиму. Сара хотела, чтобы я исполнила ее последнее желание. Я никогда не умела ей отказывать. Мне было десять лет, а ей — двадцать пять, из-за такой разницы в возрасте она заменяла мне и моей младшей сестре Ханне мать. Своей просьбой она оказала мне большую честь. Я боялась только одного — вдруг не справлюсь.

Наши родители умерли год тому назад, сначала отец, а вскоре и мать. Люди говорят, они были очень привязаны друг к другу. Ни одной ночи они не провели врозь и обращались друг к другу «мистер» и «миссис», словно никак не могли поверить и нарадоваться тому, что являются мужем и женой. Сара была любимицей нашего отца. Он называл ее своим талисманом и говорил, что она принесла ему счастье. Даже выйдя замуж за Билли Келли, который уехал воевать во Францию и сейчас сам находился в карантине к северу от Бостона и не мог повидать больную жену, она все время обращалась за советом и помощью к отцу, пока он не умер прошлой зимой. Сейчас она послала за мной — возможно, потому, что больше обратиться было не к кому.

Миссис Келли, мать Билла, помогала нам по хозяйству, но не решалась войти в коттедж из страха заразиться, хотя Сара заболела после того, как навестила ее сына. Каждый вечер миссис Келли несла поднос на другой конец двора. На нем стояли чашка с бульоном, тарелка с сухариками, кувшин воды. Она подавала еду через открытое окно. Она не общалась с невесткой, лицо защищала маской и, оставив поднос, бежала обратно через двор, словно наша милая Сара была ядовитой змеей. Сара говорила мне, что женщина, которая может сама спасти себя, никогда не пропадет. Но сейчас ее никто не мог спасти. Лицо ее лишилось красок, ночью по двору разносился кашель. Младшая сестричка, Ханна, ложилась спать, зажимая уши руками, словно хотела отгородиться от страданий нашей дорогой Сары. Но я слышала все. Я слышала. Я сидела у окна и думала — а что там, в ином мире?

Готовясь к посещению сестры, я надела красивое синее платье, хотя черное было выстирано, выглажено и дожидалось в шкафу. Я не стала надевать перчаток, как иногда делают люди, ухаживая за больным. Сара всегда была такой бесстрашной. Может, поэтому наш отец обожал ее? Я не обвиняю его. Еще девочкой она была прекрасной пловчихой и прославилась тем, что проплыла от Бостонского порта до Свемпскотта. Ее сопровождала шлюпка, чтобы в случае необходимости прийти на помощь, но вскоре потеряла из виду в тумане. Сару сфотографировали для газет, с венком на голове, с широкой улыбкой на лице, в мокром купальнике. Она была из тех женщин, которые в минуту опасности становятся красивей, решительней, собранней. Она всегда ходила с отцом в походы, рыбачила с ним, и еще она очень любила лошадей. У нее было с ними полное взаимопонимание, и она говорила, что людей, которые применяют хлыст, самих надо сечь хлыстом. Она была одаренной художницей, и ее акварели ценились не только в округе Беркшир, где она жила, но и за его пределами, в Манхэттене, где она училась. Смеясь, она говорила, что ее душа принадлежит Нью-Йорку, а сердце — Беркширу. Одна из ее картин висит у меня над кроватью. На нем изображена гора Хайтоп, которую я могу видеть из окна. Но я предпочитаю оригиналу картину сестры. Глядя на ее картину, я воображаю себя Сарой и хоть так могу взглянуть на мир ее глазами.

Мужчины постоянно влюблялись в мою сестру. Мальчики в школе забрасывали ее любовными записками. Художники просили ее позировать, но она смеялась и отвечала — пусть сами попозируют ей. Один молодой человек из Нью-Йорка встал на колени у нас на крыльце. Отец пригрозил ему из окна ружьем. Это было смешно, если учесть добрый нрав отца и то, что ружье давно не стреляло. Поклонник сестры не желал сдаваться, и отец пригласил его на обед. Это был богатый молодой человек, которого покорили талант и красота моей сестры, однако в конце концов Сара выбрала Билли Келли, которого она знала со школьных лет. Он надежный, как скала, сказала она мне. Я была всего лишь ребенком, но мне захотелось возразить, что человек — это не скала. Сама я предпочла бы человека, который как река — переменчивый, стремительный, неожиданный.

Я открыла дверь коттеджа, готовая исполнить все, о чем попросит сестра. В воздухе кружились пылинки, желтые, как трава в поле. В прихожей было тихо, если не считать тиканья часов на камине. Я подошла к спальне и постучала. Дверь от моего прикосновения открылась. Сара лежала в постели, ее собачка свернулась рядом. Этого мопса, которого Сара назвала Топси, купил ей отец, когда она была младше меня. Сейчас Топси было почти пятнадцать лет, очень преклонный возраст для его породы. Топси был другом и защитником Сары, и ее единственной компаний с тех пор, как она заболела. Он приподнялся и залаял на меня, словно видел впервые в жизни.

— Топси! — Его злоба удивила меня. — Это же я.

Сара протянула руку, чтобы погладить его, и он успокоился. Однако продолжал пристально наблюдать за мной.

Родители дали сестре право придумать мне имя. К счастью, она не назвала меня так, чтобы это рифмовалось с Топси. А то меня могли бы звать Флопси — будь Сара менее художественной натурой. В течение трех недель я жила безымянной, просто дитя в колыбели. Наконец моя сестра приняла решение: Азурина. Она сказала, что не смогла найти имя столь же прекрасное, как я, и поэтому пришлось его выдумать. Так называется одна из акварельных красок, зеленовато-голубая, переливчатая, как самоцвет. Наверное, с человеком, который дает нам имя, устанавливается особая связь. По крайней мере у нас с Топси получилось именно так. Трудно сказать, кто из нас испытывал большее горе, видя Сару в таком состоянии.

Я села на стул у кровати и позвала сестру: «Сара». Какое удивительное имя, изначальное, чистое.

— Не подходи ко мне близко, — предупредила Сара. Она прижала ко рту платок. — Я только что говорила с отцом и с матушкой. Я разговариваю с ними постоянно.

Я вздрогнула, представив, как близка она к мертвым — даже может слышать их голоса.

— Они любят меня, — объявила она, как маленькая девочка своей строгой тетушке.

— Я тоже люблю тебя, — ответила я.

Она исхудала, но оставалась прекрасной. Из-за лихорадки глаза увлажнились. Она выглядела примерно так, как на фотографии, сделанной в Бостоне, на берегу.

— У меня есть одно желание. — Сара говорила торжественно и сосредоточенно.

Я сразу догадалась: она осознает, что скоро умрет. Я поняла, что мне не надо притворяться с ней. И была благодарна ей за это.

Я придвинула стул ближе к кровати, чтобы лучше слышать. Я хотела запомнить каждый миг, потому что он никогда не повторится. На подоконнике стоял поднос со вчерашним нетронутым ужином. Кувшин с водой был полон до краев. Окно было открыто, и ласточки летали рядом, щебеча, расклевывая с тарелки крошки сухарей. Я не чувствовала себя десятилетней девочкой, хотя мне было только десять лет. Я знала много больше, чем положено десятилетней девочке. Я видела боль сестры. Лучше бы я была как Ханна и зажимала уши.

— Я хочу, чтобы ты позаботилась о том, кого я люблю. Дай слово, что ты никогда не бросишь его.

Голос Сары звучал глухо. Ей было тяжело говорить. К тому же она никогда ни о чем не просила, и от этого ей было еще тяжелей. Всю свою жизнь она давала людям гораздо больше, чем получала от них. Я молча выслушала ее просьбу. Я подумала, что она имеет в виду Билли, и удивилась — ведь я всего лишь ребенок, и мысленно содрогнулась. Неужели она хочет, чтобы я всю жизнь посвятила ее мужу, а потом, может, вышла замуж за него, как это иногда бывает — после смерти сестры другая сестра выходит замуж за ее мужа? Все равно, я обещала Саре, и я сдержу слово. Слезы текли у меня по лицу, но голосом я владела и сказала решительно, как человек, который жертвует своей жизнью:

— Я сегодня же напишу Билли. Я позабочусь о нем.

— Билли! — Губы сестры почти сложились в улыбку. — Я не про Билли. Я хочу, чтобы ты забрала себе Топси. Теперь он твой.

В каком-то смысле я испытала облегчение, в каком-то — разочарование. Моя сестра распрощалась с человеческим миром. Топси, который отныне принадлежал мне, зарычал.

— Он не любит меня, — по-детски обиделась я.

— Зато я люблю, — ответила Сара. — Если бы я не доверяла тебе больше всех, я бы не поручила его тебе.

Я взяла сестру за руку, хотя считалось, что прикасаться к больным испанкой опасно — можно заразиться. Птицы на подоконнике доклевали последние крошки и все разом улетели. Свет падал по-другому, лучи ложились длиннее. В деревьях зашумел ветер. Я чувствовала себя счастливой оттого, что сижу рядом с Сарой, что она доверяет одной мне.

Пес догадался первым. Он застонал почти человеческим голосом. Сара выпустила мою руку. Что-то вылетело у нее между губ, душа, может быть, и взмыло вверх. Мгновение я надеялась, что сестра вернется, но она ушла навсегда. Я посидела еще немного, потом встала, чтобы закрыть окно. Вернувшись к кровати, я протянула руку, чтобы закрыть сестре глаза. Топси впился в мою ладонь, на запястье показались две капли крови.

Никто не захотел приготовить тело сестры к погребению, и ее похоронили в той же белой рубашке, в которой она лежала больная. Я расчесала ей волосы. Топси не спускал с меня глаз. Когда он укусил меня, я шлепнула его по носу, и теперь он вел себя осмотрительней, хотя временами рычал.

— Не смей на меня рычать, — говорила я ему. — Теперь я твоя хозяйка.

Он смотрел на меня своими круглыми, как пуговицы, глазами так, словно я сошла с ума. Мы с ним сидели рядом, оплакивая Сару. Это она связывала нас. Наше горе — вот все, что нас объединяло.

Двое могильщиков принесли во двор гроб. Они были итальянцы и плохо говорили по-английски. Они вошли в коттедж и удивились, увидев рядом с телом только десятилетнюю девочку и маленькую собачку. В знак почтения они сняли шляпы и переложили мою сестру в гроб, а гроб поставили на тележку, которую сами же и повезли. Мы с Топси шли следом за тележкой. В окне большого дома я заметила свою сестру Ханну. Миссис Келли считала, что участвовать в похоронах опасно, хотя они проходили на открытом воздухе. Ханна подняла руку и помахала мне, но я не ответила. Пришел пастор, Джонсон Джейкоб, и прочитал молитву. Он был добрый человек и постоял рядом со мной, пока могильщики рыли могилу. Он сказал мне, что тайну нашей веры умом постичь трудно, и я подумала — с чего он взял, что у меня вообще есть вера? Он ушел, а мы с Топси стояли, пока могила не сровнялась с землей. Как получилось, что Сара умерла? Как получилось, что из всех возможных желаний она выбрала столь незначительное?

Когда стемнело, я направилась к воротам кладбища. Ворота были очень красивые, из кованого чугуна, их сделали во Франции по заказу одной семьи, которая потеряла маленькую дочь, словно эти ворота могли помешать ее духу скитаться по свету. Я звала Топси с собой, но он остался сидеть возле могилы. Я захлопала в ладоши. Он даже головы не повернул. В траве застрекотали последние сверчки этого лета. Их песня звучала тихо и торжественно. Вот и все. Вот и конец. Вдруг посреди кладбища я осознала, как я одинока. Я снова ощутила, какая я маленькая — мне всего лишь десять лет, а мир вокруг слишком велик для меня. Я продолжала звать Топси, а он не обращал на меня никакого внимания. Темнота сгущалась, поднялся ветер. Я побежала к воротам. Когда я оглянулась — Топси лежал на траве возле могилы, как уродливый старый сверчок.

Миссис Келли вымыла меня во дворе едким, щипучим мылом. Она велела сжечь всю одежду, которая была на мне. Я смотрела, как превращается в дым черное платье. Когда я легла в постель, Ханна скользнула ко мне под одеяло, прижалась и заплакала. Я успокоила ее, сказав, что Сара сейчас находится в лучшем мире, но ближе мы с Ханной не стали. Я замкнулась в себе, особенно после того, как вернулся Билли. Он нашел себе новую жену, пока был в карантине, — медсестру из Бостона по имени Анни. Он был молодым мужчиной, и никто не рассчитывал, что он проживет остаток жизни монахом, без жены и детей. Они поженились весной, и Ханна была подружкой невесты. Я нарвала цветов мальвы и сплела ей венок, но, когда наступил день свадьбы, сказалась больной и в церковь не пошла. Вместо этого я пошла на кладбище. Я ходила туда каждый день с корзинкой еды и кувшином воды для Топси. Он никогда не покидал могилы Сары. Он провел там всю зиму, хотя зима выдалась очень морозная, как и предвещали пчелы, устроив ульи высоко под кронами деревьев. Когда выпал снег, он вырыл себе нору. Я принесла ему одеяло. Несколько ночей стояли такие морозы, что я боялась — он замерзнет насмерть, но каждый раз он встречал меня возле своей норы. Его шерсть стала густой и грубой. Глаза слезились. Он никогда не вилял мне хвостом, но признавал и каждый раз встречал, при виде меня вылезая из норы.

Теперь, когда наступила весна, он растянулся на траве. Была та пора, когда в воздухе черным-черно от мошкары. Я набросила сетку на ветви дерева, получилась прозрачная палатка. Я сидела в ней, недосягаемая для укусов москитов, но Топси отказывался залезть ко мне, как я его ни уговаривала.

— Ты просто сумасшедший. Иди, посиди рядом со мной, — убеждала я пса в тот день, когда Билли Келли женился во второй раз.

Мы с Топси не покинули кладбища, нас разделяла тонкая сетка. Я захватила с собой еду, чтобы мы с ним могли позавтракать, но у нас не было аппетита, и я покрошила все птицам. Топси вздрагивал, когда мухи кружили над его головой. На носу и лапах у него оставались следы от их укусов. Наш дом в честь свадьбы был украшен розовыми лентами. Розовый — любимый цвет Анни. Темно-розовый, нежно-розовый, бледно-розовый. Я вспомнила, как Сара, упаковывая подарки, завязывала их вместо ленточек веревкой, потому что не любила бессмысленных трат. «Так тоже хорошо, — отвечала она матери, когда та говорила, что ее упаковка выглядит грубовато. — Так даже лучше». Моя сестра терпеть не могла розовый цвет, она предпочитала глубокие, густые оттенки красного. Думая о розах, которые она когда-то посадила, я сидела в сетчатой палатке и плакала. Наверное, Топси пожалел меня, потому что, когда я пошла домой, он проводил меня до ворот.

К тому времени почти все в Блэкуэлле уже знали, что собака Сары поселилась на кладбище и отказывается уходить оттуда. Школьники всем классом приходили проведать Топси, а пастор каждое воскресенье после проповеди навещал его и приносил печенье. Трава в том месте, где лежал Топси, вытерлась, как старый ковер, из-под нее торчала голая земля. Топси отходил по своим делам в кусты и бегом возвращался обратно. Он принимал угощение, но только если его клали прямо перед его носом. Он отдергивал голову, когда его пытались погладить. Ничья привязанность его не интересовала. Ранней осенью, когда исполнилась годовщина со дня смерти Сары, Анни Келли родила девочку, которую назвали Бет Энн. Ханна часто нянчила ее — она души в младенце не чаяла, — но я была равнодушна. Когда ребенок оказывался рядом, я старалась не прикасаться к нему. Я говорила, что я неловкая и могу причинить вред такому крошечному существу. Я стала брать учебники на кладбище, там никто не мешал мне читать.

Я была на кладбище в тот день, когда приехали ученики школы искусств из Ленокса. Они расставили мольберты и стали зарисовывать Топси. Учитель был поклонником таланта Сары и подарил мне один из рисунков. Я показала его Топси, и он посмотрел неодобрительно. Я рассмеялась и согласилась с ним — действительно, сходства не очень много. Совсем недавно моя сестра баловала Топси, разрешала спать в своей кровати, и Топси был жирный, как поросенок. Сейчас от него остались кожа да кости, несмотря на то что я каждый день приносила ему еду. Глаза его затянулись белой пленкой.

Мне не верилось, что Топси переживет еще одну зиму, но он пережил. Он всегда вставал, встречая меня, а когда я уходила, вежливо провожал до ворот. Если не считать этих двух ритуалов, он не обращал внимания на мое присутствие. Иногда я заговаривала с ним, но он ни разу даже головы не повернул в мою сторону. Он игнорировал меня. На моем запястье так и остался шрам от его укуса в день смерти сестры. След побледнел, но, дотрагиваясь пальцем, я чувствовала его на коже. Весной мне исполнилось двенадцать лет. Я выучилась печь ревеневый пирог с хрустящей корочкой и читать на латыни. Я коротко подстригла волосы, это вызвало скандал. Об этом говорили все в городе, но к лету большинство девочек последовали моему примеру. Теперь, когда я подходила к кладбищу, Топси уже ждал меня у ворот — ровно в четыре часа. Похоже, он умел определять время и, если я задерживалась, выглядел огорченным. Пока мы шли к могиле сестры, я рассказывала ему, что происходит в городе, все новости и сплетни. Его это не особенно интересовало. Я говорила ему, что плохо сплю по ночам, что начала плавать в Угорьной реке, хотя, конечно, никогда не стану такой замечательной пловчихой, как Сара.

Однажды днем, когда в воздухе кружилось так много пыльцы, что он казался желтым, на кладбище появился Билли Келли. Я читала «Франкенштейна» Мэри Шелли и была под большим впечатлением — не только от самой истории, но и от того, что ее осмелилась написать женщина. В городе открылась новая библиотека, и я заходила туда каждую неделю. Библиотекарь засомневался, когда я выбрала «Франкенштейна».

— Не беспокойтесь, — сказала я. — Я не боюсь слов.

Иногда я читала вслух. Оторвав взгляд от книги, я увидела перед собой Билли Келли. Он стоял и внимательно смотрел на Топси. Топси внимательно смотрел на Билли.

— Боюсь, он умрет от холода, — заключил Билли.

Насколько я знала, Билли никогда не бывал на кладбище. Может, мать напичкала его голову небылицами о том, что зараза способна просочиться сквозь землю. А может, он просто не любил ходить на кладбища.

— Он очень упрямый, — ответила я. Топси бросил на меня мрачный взгляд, и я добавила: — Все мопсы такие. Это особенность породы.

— По-твоему, тебе идет на пользу то, что ты так много времени проводишь на кладбище? — спросил Билли. Тут до меня дошло, что горожане судачат обо мне и считают ненормальной.

— Я не думала о своей пользе, — тихо ответила я.

Билли пошел прочь, а я осталась и сидела дотемна. Я не хотела ужинать за одним столом с семьей и разговаривать с кем-нибудь из них, хотя той ночью Ханна пришла ко мне в кровать, как делала, когда была младше. Мы с ней стали чуть ближе, но все-таки были очень разными. Я не сказала ей, чтобы она уходила, но отвернулась к стенке. Я стала больше времени проводить в библиотеке. Я решила продолжить образование, поступить, возможно, в колледж Смита, и Ханна теперь ходила в библиотеку со мной. В доме появился второй младенец, и супруги Келли с головой ушли в своих детей. Даже Ханна считала, что дома слишком шумно и суматошно. Для меня же пребывание там было сродни пребыванию в сумасшедшем доме, где меня сводили с ума бесконечные пеленки, кормежки, стирки и люди, которые что-то значили друг для друга, но не для меня.

За чтением время летит незаметно, и я не заметила, как мне исполнилось пятнадцать лет, затем шестнадцать, я стала почти взрослой. Роста я высокого, волосы стригу коротко. Люди говорили, что я похожа на Сару, но они ошибались. Сара была красавицей. Все, что мне осталось от нее, это имя и Топси. Ему уже было больше двадцати лет, дряхлый старик. Он с трудом передвигался, но по-прежнему встречал меня каждый день ровно в четыре у ворот кладбища и трусил за мной до ворот, когда я уходила. За ворота он ни разу не сделал ни шага. Ни разу не вышел на дорогу. Иногда из-за непогоды я не могла принести ему еды. Однажды поднялась такая буря, что я несколько дней не могла выйти из дома, сугробами занесло не только окна, но и двери. Я была уверена, что Топси не выжил — то ли умер от голода, то ли погребен под снегом. Когда я наконец добралась до кладбища, Топси ждал меня. Он нашел дупло в старом дубе и спрятался от бури там. Он позволил себя гладить, сколько я хотела, а когда я заговорила, повернул в мою сторону голову, хотя я не сомневалась, что он слеп и ничего не видит.

Летом того же года похоронная команда обнаружила его мертвым у могилы Сары. Не спросив разрешения у городского совета, могильщики похоронили его рядом с моей сестрой. Все вокруг зеленело. Я больше всего люблю это время года, перед тем как в округе Беркшир листья станут разноцветными и опадут. Говорят, что собаки видят сны. Когда Топси постарел, его лапы часто шевелились, когда он спал. С закрытыми глазами он издавал звук, почти человеческий, словно приветствовал кого-то во сне. Сначала я думала: он ждет, что вернется Сара. Но с годами поняла: его преданность не требовала награды. Порой любовь принимает странные формы. Его желание было скромным, как и последнее желание Сары: просто быть рядом с ней. Что касается меня, то я всегда знала: мое желание неисполнимо.

Жена рыбака появилась весной. Она жила с рыбаком в доме из одной комнаты на отшибе возле Угорьной реки. Рыбак на неделю уходил, а следующую неделю проводил с молодой красавицей-женой, длинные черные волосы которой влачились бы за ней по пятам, не закалывай она их шпильками. Она ни с кем в городе не разговаривала, даже не поднимала глаз, когда с ней здоровались. Никто не знал ее имени и откуда она родом. Никто и не спрашивал в то время.

Время было трудное, и неприязнь возникала легко. Возможно, поэтому поползли разные слухи. Истории имеют над людьми власть, даже когда мир распадается на части. Банк закрылся, а семья банкира вынуждена была перебраться в коттедж за церковью. Они ухаживали за церковным двором в обмен на кров и пищу. Кожевенная фабрика стояла заброшенная, как и большинство мельниц вдоль реки. В городах люди голодали. В Нью-Йорке, в Центральном парке, выросли сотни лачуг. В Олбани изголодавшиеся люди взбунтовались. Жителям Блэкуэлла, штат Массачусетс, повезло больше, чем многим другим. У многих были собственные сады. Люди сами шили себе одежду и выжимали из своего хозяйства все возможное. Однако постепенно последствия краха финансового рынка ощутили на себе не только сильные мира сего, но и обычные люди. Каждый так или иначе пострадал: кому-то заморозили или закрыли банковский счет, у кого-то отменился заказ на поставку яблок, у кого-то прохудилась крыша, у кого-то сын или дочь не смогли окончить школу. Каждый день люди слышали низкие гудки поездов, которые везли сирот, высылаемых на запад. Эти поезда не останавливались в Блэкуэлле — только в Амхерсте или Олбани, но иногда пассажирам удавалось выскочить из вагона, когда они замечали место, которое внушало им симпатию — даже если это был всего лишь лесок или полоска поля, где можно устроить лагерь. Скоро развелось так много чужаков, что обитатели Блэкуэлла уже не знали в лицо всех жителей в окрестностях многих миль, как это было раньше. Пастор начал советовать держать с незнакомцами ухо востро. Рекомендовал запирать на ночь двери.

В это самое время люди и стали развлекать друг друга рассказами про рыбака и его жену. Они рассказывали эти истории за чашкой кофе, а когда кофе не стало — за чашкой суррогатного чая, дешевого настоя из листьев вербейника. Жене рыбака было лет двадцать, не больше, — с этим все согласились, в то время как рыбаку, Горацию Келли, было не меньше семидесяти и характером он отличался таким вздорным, что рассорился со своей семьей и жил на отшибе. Люди предполагали, что молодая женщина вышла за старика с горя или по принуждению. Может, она была служанкой или сиротой. Может, Гораций спас или похитил ее. Оптимисты высказывали догадку, что рыбак выручил ее из большой беды, которая стряслась с ее семьей в Нью-Йорке или на Среднем Западе, где фермеры разорялись каждый день. Пессимисты предрекали, что этот брак долго не продлится.

Гораций Келли ловил радужную форель и лосося, ему часто попадались рыбины длиной даже в семнадцать дюймов, весом в три фунта, но больше всего ему везло на угря, тут ему не было равных, и он славился на весь округ. Говорили, что за свою жизнь он поймал больше миллиона угрей, в сумерках запуская джутовые мешки в воду, и угри набивались в них мускулистым скользким сгустком. Благодаря стараниям Келли угрей в реке стало гораздо меньше, чем в старые времена, когда весной вода кишела ими и становилась черной от тысяч извивающихся тел.

Жена рыбака ходила по домам, продавая рыбу, закопченную в каменной печи. Она надевала халат поверх платья, черный шарф, ботинки на шнуровке. Когда ее спрашивали о чем-то, она кивала, а если не знала ответа — пожимала плечами. Цена на рыбу была написана у нее на маленьких карточках, но, если у покупателя не хватало денег, она брала сколько было. В дни, когда коптилась рыба, запах разносился по всему городу. Из печной трубы поднимались клубы сизого дыма, а иногда во дворах выпадал дождь из черной чешуи. Так как сбережения в банках пропали, а наличные деньги кончились, люди вскоре стали предлагать в обмен на рыбу у кого что было: корзину яблок или свежей земляники, дюжину коричневых яиц из-под несушки. Когда положение стало еще хуже, в обмен пошли семейные сокровища: серебряная ложка, брошь с бирюзой, даже том «Больших надежд» в кожаном переплете, который Гораций Келли пустил на растопку коптильни.

По прошествии года стало совсем худо. Город захлестнула преступность. Воровали белье с веревок, где оно сушилось. Совершали набеги на сады. Кто-то взломал ночью городской музей Блэкуэлла и унес то, что можно продать за живые деньги. Таверна Джека Строу, закрытая во время сухого закона, снова открылась, но какие-то бродяги развели неподалеку костер, и она сильно пострадала от пожара. Люди предчувствовали — что-то должно случиться. Планы, которые они строили на будущее, перечеркнула чья-то могущественная рука, и никто понятия не имел, какая судьба ждет его теперь.

Разговоры про рыбака и его жену слышались все чаще. В июне две молодые женщины заметили, как жена рыбака прокралась к реке. Они стали наблюдать за ней и увидели, что она кормит хлебом угря, а тот ест у нее с руки, как собака. Угорь, сообщили женщины, был невероятных размеров. Жена рыбака смеялась при этом и что-то приговаривала, чем опровергалась высказываемая некоторыми теория, что она глухонемая. Она с такой нежностью положила руку на спину угря, что женщины смутились и отвели глаза в сторону.

Вскоре после того городские мальчишки, которых заставляли регулярно рыбачить, чтобы приносить рыбу к семейному столу, застали жену рыбака в другой странной ситуации — она стояла по пояс в воде. Сначала они приняли ее за бревно, а Кален Джейкоб, сын банкира, начитанный и наделенный воображением мальчик, подумал, что это русалка. Жена рыбака вздрогнула, заметив мальчишек, и уплыла, как рыба — голова под водой, длинные черные волосы извиваются вдоль голой спины. Некоторым мальчикам она после этого стала сниться, а кое-кто грезил о ней всю жизнь, вспоминая эту минуту в глубокой старости, оставив рыбалку в далеком прошлом. Жену рыбака стали часто встречать вечерами у реки, она бродила по воде. Люди ходили посмотреть на нее, как выходили посмотреть на небо, если ожидался звездопад. Несколько раз они слышали, как она разговаривает с угрем, будто с ребенком или домашним животным.

В августе дороги Беркшира заполнил народ: честные люди искали работу, жулики — чего бы украсть, матери — пропитания для своих детей. Многие из этих людей потеряли надежду. Кто-то устроил привал на Ленточном лугу. Из досок и старых гвоздей, найденных на железнодорожных путях, сколотили лачуги. Всю ночь жгли костры. Миссис Джейкоб из церкви обходила дома, чтобы собрать хоть немного еды для нуждающихся. Когда она постучала в дом рыбака, его жена дала больше всех. Целую копченую рыбину. И куски рыбного филе, готового для жарки. Она не сказала ни слова, укладывая рыбу в пакет. Только приложила палец к губам, показывая, что рыбак ничего не должен знать о пожертвовании.

Большинство людей помогали чем могли несчастным и нуждающимся. Женщины собирались по вечерам, шили и штопали одежду для детей, которые оказались на попечении города. По воскресеньям церковь бывала полна, возможно, потому, что пастор после проповеди раздавал хлеб и яблоки. Он клялся, что вера спасет их город, хотя многие сомневались, сможет ли страна выдержать это испытание, не говоря уж об их городке. На первый взгляд Блэкуэлл оставался таким же, как прежде, но при ближайшем рассмотрении человек замечал большие изменения. Заборы завалились. Мужчины сидели на стульях возле молитвенного дома без дела, без работы. Собаки колли, сбившись в стаю, искали тень. Они уже давно начали охотиться на кроликов, а как-то раз эти добрые пастушьи собаки от голода задрали олененка возле пруда. Домой они возвращались со следами крови вокруг пасти и на шерсти.

В конце лета в Беркшир прибыла еще одна группа чужаков — по направлению правительства. Их было пять человек — детский писатель, два профессора, два журналиста. Им поручили собирать местный фольклор в рамках Федеральной программы поощрения писателей. Честно говоря, им крупно повезло — получить в это время хоть какую-то работу. Они всей компанией сели в поезд до Олбани, по дороге пили много виски и много смеялись. Все пятеро были выбиты из колеи выпавшими на их долю трудностями и полученным идиотским заданием. Но другой работы не было, и они решили извлечь из этой все, что только возможно. По дороге они развлекались, подшучивали друг над другом и пытались взять верх друг над другом. Всю дорогу, пока поезд карабкался в гору, они рассказывали нью-йоркские байки: кто где печатался, кто у кого брал интервью, кто учился в Гарварде или Йеле, у кого лучше, больше, значительней послужной список. Они заключили пари перед тем, как выйти из поезда в Олбани: фольклор искать будет каждый сам, и тот, кто отыщет самую интересную легенду, самую необычную историю, тот получит бесплатную выпивку от остальных в Оук-баре отеля «Плаза» в Нью-Йорке на будущий Новый год. На платформе они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Бен Левий, который печатался в «Геральд трибюн» и нес в своем в рюкзаке готовую половину романа, отправился в сторону горы Хайтоп и поселений, которые лежат к западу от Ленокса. При нем были карта и несколько адресов — мэры, пасторы, учителя. Ему было тридцать лет. Городской житель, он тем не менее с удовольствием шагал по сельской дороге. Ему нравились и палящее солнце, и тишина. Ему захотелось кувыркаться, и он непременно сделал бы это, если бы умел. Большую часть своей жизни он провел в учебных аудиториях, библиотеках и редакциях. Он был умен, чувствителен, общителен по натуре, но вообще ничего не знал о природе. Он понятия не имел, что белые зонты, растущие вдоль оврагов, зовутся бутень одуряющий, а ягоды, которые пришлись ему по вкусу, — крыжовник. Или что собаки с кривыми ногами, которых он приметил, устраиваясь на ночлег, на самом деле койоты. Он вырос в Бронксе, на Джером-авеню, где все деревья одной-единственной разновидности. Ему никогда не приходило в голову поинтересоваться, как эта разновидность называется. У него были палатка и фонарь. Ноги стерлись до волдырей. Пока он спал, прошел дождь, и утром, когда Бен Левий проснулся, лес казался свежим и умытым. Тут, в неведомом краю, он почувствовал, что все будет хорошо, даже если мир вокруг рухнет.

Подойдя к Блэкуэллу, Бен Левий остановился перед таверной Джека Строу. Вынув записную книжку, набросал несколько строк, потом вошел. Денег у него было мало, но он заказал свой любимый виски. Есть вещи, которые не меняются, и это хорошо. В таверне было темно и накурено. Посетителей не было. Таверне удалось выжить во времена сухого закона, потому что городской совет по доброте своей сквозь пальцы смотрел на продажу спиртного после десяти часов вечера. Но нынешняя экономическая ситуация вынуждала людей сидеть по домам. Кроме того, в таверне случился подозрительный пожар, который нанес ей большой урон. Потолочные балки обгорели и обуглились.

— Плохо идут дела? — спросил Бен у человека за стойкой бара, которым являлся Джошуа Келли, племянник рыбака Горация и сын Арнольда, последнего владельца таверны, недавно застрелившегося на Ленточном лугу из-за финансовых проблем. Его похоронили два дня тому назад. Его брат на похороны прийти не удосужился. Джошуа еще носил траурную повязку на рукаве.

— Можно и так сказать, — ответил он незнакомцу.

— А занятные персонажи тут у вас есть?

— Персонажи? — Джошуа не любил ньюйоркцев, а этот парень по разговору смахивал на одного из них. Да и по виду тоже. На нем были очки и шляпа, сдвинутая назад. На ногах щегольские ботинки, хотя ясно было, что весь путь от Олбани он прошел пешком и ночевал под открытым небом. — Вроде Микки-Мауса, что ли? Это вы имеете в виду?

— Вовсе нет. — Бен решил заказать еще одну порцию виски, хоть это означало, что у него останется совсем мало денег. Но покупка еще одного виски даст ему возможность подольше поговорить с барменом в таверне Джека Строу и, возможно, расположит того. — Я имею в виду людей с необычной судьбой. Я записываю их устные рассказы.

— Вас прислало правительство?

— Вроде того.

— Вот оно что. Уж не знаю, чем вам и помочь. Разве что сходите к жене моего дяди. Она плавает вместе с угрями.

— Это не совсем то, что мне нужно. — Бен поблагодарил Джошуа Келли и положил на прилавок деньги, взглянув на них с большой нежностью, ибо следующие ему предстояло увидеть не скоро.

Он направился к городу. По дороге он делал записи. Если не встретится никаких интересных преданий, он сможет сочинить их сам. Он ведь журналист, да к тому же писатель, хотя написал пока только половину романа. Это была история студента из Йеля, который чувствовал себя одиноким, всем чужим, а потом нашел свое призвание в политике, но не мог преодолеть душевной травмы, вызванной смертью от тифа старшего брата, более умного, более талантливого. У самого Бена тоже умер старший брат, Сет, в возрасте четырнадцати лет от ушной инфекции. Началось заражение крови, и меньше чем через двадцать четыре часа Сет был мертв. Бен не мог продолжить роман. Он был рад своему приезду в Блэкуэлл. Отвлечься от своей истории и заняться поисками чужих.

Он прошел через яблоневый сад, где местные мальчишки лазали по деревьям. Ему сказали, что местные яблоки называются приворотными и что деревья посадил лично Джонни Яблочное семя. Правда то была или нет, но Бен все записал, весьма довольный услышанным. Он побродил в поисках дерева, которое мальчишки называли Деревом жизни, самого старого яблоневого дерева в городе. Он обнаружил его в стороне, на краю луга. Кривое и чахлое деревце с пыльными листьями, изнывающее от летней жары. Старая женщина, проходившая мимо, рассказала ему, что однажды Дерево жизни зацвело, хотя на много миль вокруг в том году не было урожая. Благодаря этому дереву жители Блэкуэлла спаслись от голодной смерти. Бабушка этой старой женщины своими собственными глазами видела цветы на ветках, когда на холмах среди лета выпал снег. Бен записал и этот рассказ. Он признался, что голоден, и старуха пригласила его к себе и угостила тем, что назвала «красным месивом», — кушаньем из тушенных в масле мелко порезанных говядины, картофеля и капусты. Учитывая, что, кроме хлеба, сыра и виски, с того момента, как Бен сошел с поезда в Олбани, во рту у него ничего не было, это блюдо показалось ему особенно вкусным. Рецепт его приготовления удостоился чести быть занесенным в записную книжку.

Старуха, которую звали Рут Старр Карсон, жила в коттедже при Городском историческом музее. Много лет она была его хранителем, но сейчас на подобные культурные учреждения не хватало средств, поэтому она задернула витрины белым муслином, чтобы экспонаты не выцветали, и заперла двери музея. Соседи помогли забить окна досками, но эти меры не спасли музей от того ужасного ограбления. Она услышала, как шурует вор — у нее, слава богу, и слух, и зрение в полном порядке, — и выскочила на крыльцо с ружьем, которое, по ее словам, принадлежало еще основателям города. Но незнакомец скрылся в лесу. Рут побоялась, что после выстрела это ружье выбьет ей плечевой сустав, если, конечно, эта старая рухлядь вообще выстрелит, и позволила вору уйти. Когда-то ее семья жила в большом доме, который теперь и является музеем. Детей у них было столько, что не пустовало ни одной комнаты. Но потом все изменилось. Сейчас она живет в коттедже, который раньше был конюшней, а заодно сараем для хранения саней и повозок. У нее есть сын, который подался в Калифорнию за компанию с другими молодыми людьми, и хоть он все время обещает вернуться, пока своего обещания не исполнил.

Бен Левий продолжал записывать, уплетая «красное месиво». Он был зверски голоден, ноги болели после долгого пути, который он проделал в своих лучших туфлях. И в единственных, если быть совсем точным, так как ботинки развалились незадолго перед отъездом из Нью-Йорка. Он подумал о том, как будет праздновать Новый год в Оук-баре отеля «Плаза». Представил, как войдет, разложит свои записи на столе, даже, может быть, кое-что прочтет вслух. Он во всех подробностях расскажет историю старой женщины, которая живет в музее, словно монолог Гамлета, продекламирует рецепт приготовления «красного месива», позабавит всех освоим остроумием и выиграет пари.

В благодарность за кров и пищу Бен занялся ремонтом коттеджа, который находился в плачевном состоянии. Он починил крышу, прочистил водостоки, заделал дыру в заборе. Вечерами миссис Карсон разрешала ему гулять по музею, где он скрупулезно делал записи. Он описал чучело волка под стеклянным колпаком, грубые стежки, которыми была стянута потертая шкура, оскаленную в безмолвном рыке пасть. Он зарисовал гладкие, похожие на улиток окаменелости, найденные на Ленточном лугу, сделал зарисовки колес телеги, на которой прибыли основатели города, их горшков и кастрюль, подробно описал летучую мышь с вечно открытыми желтыми глазами.

Рут оказала ему еще одну услугу — познакомила с местными жителями. Когда он сказал, что ищет «интересных персонажей», она сделала все, что могла. Он отвела его к Джейкобам, жившим при церкви. Бен сделал много записей во время разговора с миссис Джейкоб, которая организовала доставку еды, кружки вязания и шитья. Потом он поговорил с мистером Джейкобом, который с поста президента банка упал до положения церковного сторожа и теперь был убежден: бог хотел преподать ему урок, что деньги в этой жизни стоят на самом последнем месте. Искупление грехов, утверждал он, можно обрести только в церкви, двор которой он исправно подметал каждое утро.

Бен поблагодарил миссис и мистера Джейкоб и собрался уходить. Тут один из сыновей Джейкобов, Кален, тот, который начитанный, услышал, что незнакомец, беседовавший с родителями, учился в Йеле. Кален вызвался проводить Бена до дома миссис Карсон. По дороге Кален сказал Бену, что в Угорьной реке живет русалка, и предложил за два доллара показать точное место, где ее можно найти. Кален был человеком, который твердо знал, чего хочет, и в числе прочего он очень хотел навсегда распрощаться с Блэкуэллом и сторожкой при церкви. Он не разделял философских взглядов своего отца на деньги и необходимость искупления. Возможно, Йель станет частью и его биографии.

— Дай-ка угадаю, — ответил Бен, вспомнив свой разговор в баре с Джошуа Келли. — Ты имеешь в виду жену рыбака?

— Да, сэр.

— Знаешь, я не верю в такие вещи, и к тому же у меня нет двух долларов. Но ты все равно молодец. — Бен Левий похлопал мальчика по спине и пошел дальше.

У Бена не оставалось свободного времени, чтобы заниматься пустяками. После обеда Рут повела его знакомиться с Лилиан Гейл, дальней родственницей Партриджей, прямых потомков основателей города. Мисс Гейл, самая старая жительница Блэкуэлла, жила на холме в окружении животных, которых спасла. У нее был енот, который, сидя на стуле, пил чай из чашки, а еще у нее были две гончих, которые заблудились в лесу и однажды вышли к ее дому, ручная ворона и рысь, которая по виду ничем не отличалась от огромной серо-коричневой домашней кошки, пока Бен не протянул руку, чтобы ее погладить, и она не оскалила зубы.

В сарае Лилиан Гейл держала цыплят и двух коз. Мальчишки рассказали ей, что видели в лесу потерявшегося осла. Она намеревалась отправиться на его поиски после того, как распрощается со своими гостями. Мисс Гейл сама голодала, но продолжала кормить своих питомцев. Обычно ее дневной рацион состоял из двух чашек толокна и чайника чая. Бен записывал с такой скоростью, что руку свело судорогой. Его собеседница оказалась на редкость разговорчивой, к тому же она была возбуждена. Накануне вечером она на длинном кожаном поводке повела к реке рысь по имени Амос. Таким образом, рысь могла охотиться, но не имела возможности убежать. Бен заметил, что у рыси недоставало одного глаза. Вряд ли она выживет на свободе, в дикой природе. Мисс Гейл утверждала, что Амос вполне в состоянии охотиться на кроликов и ловит их себе на ужин. После того как Амос наестся, мисс Гейл собирает кости и хрящи и готовит из них ужин для собак.

— Вы можете рассказать рецепт? — прервал ее Бен.

Его собственная мать не была выдающейся кулинаркой. Ее фирменными блюдами были картофельные оладьи и картофельный хлеб, к которому добавлялось жаркое, если ей удавалось перехватить у мясника кусок мяса со скидкой. Бен не мог себе представить, чтобы она питалась толокном или, проявив недюжинную изобретательность, приготовила ужин из костей и хрящей.

— Рецепт? — Две старухи переглянулись и рассмеялись. — Заливаешь водой, варишь, добавляешь воды и подаешь. Я же не про заварной пирог говорю вам, мистер. Давайте назовем мой рецепт — «бери все, что попалось, и вари подольше». Собакам такое кушанье нравится, да и я ем с удовольствием.

— Понятно. — Бену стало интересно, что представляет собой чай, который он пил, — цвет у напитка был бледно-желтый. Видимо, он был заварен из того, «что попалось», и это беспокоило Бена — он в детстве страдал аллергией. Позже он спросил у Рут, что они пили, и она ответила — ромашку, но за столом пришлось вежливо сделать глоток и отставить чашку.

— Короче, я решила отвести своего Амоса к реке, — продолжала Лилиан Гейл. — Я думала, что из него получится отличный рыбак, а сезон рабалки уже начался. Да угри есть всегда — надо только знать места. Мы вышли на берег, я присела, а поводок ослабила, чтобы Амос мог свободно двигаться. Он вошел в воду и замер, неподвижный, как статуя. Ждал. Так любой рыбак себя ведет, я думаю, и Амос инстинктивно это знает. Наверное, я задремала. Следующее, что я помню: чей-то крик, и Амос как взвоет! Он выскакивает из воды, бежит ко мне, весь мокрый, а в голове — рана.

И правда, у рыси над единственным зрячим глазом виднелся порез.

— Это сделала та самая женщина, — закончила рассказ Лилиан Гейл.

— Жена рыбака? — догадался Бен Левий.

Лилиан Гейл кивнула и добавила:

— Что-то с ней нечисто. Вот все, что я могу сказать.

— Но она всегда дает еду для бедных, — напомнила подруге Рут.

— Она может давать сколько угодно, хоть до посинения, это ничего не меняет. У моего Амоса рана на лбу, и я знаю, кто это сделал. И знаю почему. — Мисс Гейл наклонилась вперед. — В ней рыбьего больше, чем человеческого.

Уходя, Бен отдал Лиллиан остатки своих денег — 10 долларов, отложенных на обратную дорогу.

— Это для вашего зверинца, — сказал он. — Не хочется, чтобы они голодали.

Мисс Гейл взяла его руку в свои и поцеловала.

— Мне дела нет до того, верите вы в Иисуса Христа или нет, — заявила она. Конечно, весь город понимал, что Бен никакой не христианин — с такой фамилией, как Левий, и с такой родиной, как Нью-Йорк. — Вы — прекрасный человек.

— Ты сделал доброе дело, — сказала Рут Карсон, когда они по извилистой дороге возвращались домой. Рут указала на кусты малины вдоль обочины. Они остановились, чтобы собрать ягод на пирог.

— Это называется мицва, — объяснил Бен. — Человек обязан помогать тем, кто рядом. — Он понятия не имел, как теперь вернется в Нью-Йорк. Впрочем, он не спешил возвращаться. — Добро, сделанное тобой, вернется к тебе в том или ином виде.

— Например, в виде пирога с малиной на ужин.

— Что-то в этом роде, — улыбнулся Бен.

— Я думаю, ты захочешь с ней поговорить.

Бен посмотрел на Рут, не вполне ее понимая.

— Я имею в виду жену рыбака, — уточнила Рут Карсон.

— Даже не знаю. У меня в списке есть еще несколько фамилий. Человек, который смотрит за яблоневым садом, вы рассказывали о нем. Сестры Партридж. Потом нужно побывать еще в трех городах, добраться до Хэдли и поговорить там с пастором. А уж потом сесть на поезд в Амхерсте и вернуться в Нью-Йорк. Если, конечно, наберу денег на билет.

— Ты сказал, что тебя интересуют персонажи, — ответила Рут Карсон. — Так вот, эта женщина — настоящая загадка. Никто не знает, откуда она взялась, почему живет со стариком, Горацием Келли. Если ты разузнаешь это, ты, может, выиграешь свое пари.

Бен рассказал Рут и о других собирателях фольклора, и о встрече, намеченной с ними в отеле «Плаза», и даже о половине романа, лежавшей в рюкзаке. Здесь, в Массачусетсе, он говорил так много, как никогда в Нью-Йорке. В тот вечер он чуть не рассказал Рут о брате. Но так как он никогда не мог преодолеть барьер этой истории и не знал, что его ожидает по ту сторону барьера, если он все-таки его преодолеет, то попридержал язык за зубами и приналег на пирог с малиной. Его блокнот пополнился еще одним рецептом, причем таким, который под силу повторить ему самому, если он вдруг наткнется в лесу на дикую малину.

Ранним воскресным утром он спустился к реке с коробочкой, в которую Рут уложила ему обед на случай, если его странствия затянутся до ночи. Был уже конец августа, река текла медленно, вода помутнела и позеленела. Заметив хижину на берегу, Бен остановился, чтобы описать ее. Почва была болотистая, поэтому он снял ботинки и носки, засунул их в рюкзак и закатал брюки. Бен никогда не ходил по земле босиком, и это доставило ему огромное удовольствие. Его ноги мгновенно стали черными от грязи. Над коптильней спиралью поднимался дым, но кругом было тихо. Он заглянул в окно хижины — там стояли кровать, дровяная печь, грубо сколоченный стол и стулья. На крючке висела какая-то одежда, а на полу лежал плетеный коврик.

Отметив все эти детали, Бен пошел вдоль реки дальше. Он дошел до места, которое очень напоминало ту излучину, возле которой был ранен питомец мисс Гейл, Амос. Бен положил рюкзак на землю. Поскольку он был один, то снял рубашку и брюки и аккуратно свернул их. Он стал пробираться вниз, к реке, сквозь заросли папоротника. Он никогда раньше не плавал, но вошел в воду, чтобы ощутить реку кожей. Вода оказалась такой холодной, что от неожиданности он даже вскрикнул. Он порадовался тому, что никто из нью-йоркских приятелей его не видит — стоящего в воде, в нижнем белье, с белой кожей и грязными ногами, дрожащего от холода. Он зашел чуть поглубже. Пели какие-то птицы, но, разумеется, Бен Левий понятия не имел, что это луговые жаворонки. Не знал он и того, что тучи вьющихся в воздухе насекомых — это мошкара, а крошечные, похожие на мышей существа, снующие по берегу, — это карликовые землеройки, такие легкие, что могут передвигаться по воде.

Он услышал женский смех, обернулся и увидел жену рыбака: она сидела на корточках в своем черном пальто, в тяжелых, заляпанных грязью ботинках, длинные волосы забраны вверх. Бен уже по колено зашел в воду, почти голый, отчего имел еще более глупый вид.

— Я, наверное, выгляжу как идиот, — пробормотал он в смятении.

Она кивнула, снова засмеялась и сказала:

— Да. Будьте осторожны. Тут тина глубокая.

Она встала и направилась к нему.

Бен Левий почувствовал, что его действительно затягивает, словно он стоит на зыбучем песке. Пытаясь вытащить ногу, он утопал глубже. У него изо рта вырвались проклятия, а бледная кожа стала красной от напряжения. Женщина снова засмеялась, подошла к самому краю берега и протянула ему руку. Бен посмотрел на нее озадаченно. После всего, что он слышал о жене рыбака, он колебался.

— Я не кусаюсь, — сказала она.

Бен Левий удивился силе, с которой она потянула его и вытянула на безопасную твердую почву. Он был скользкий от ила, нелепый дурак, смехотворное зрелище. Но она больше не смеялась. Тут он разглядел, как она прекрасна, и понял, почему Кален Джейкоб принял ее за существо из сказки, когда увидел обнаженную в воде. Бен тут же позавидовал Калену и захотел оказаться на его месте.

— А я как раз вас ищу, — сказал он.

— Напрасно. Я замужем. — Жена рыбака улыбнулась, но совсем чуть-чуть.

— Я — писатель, — пояснил Бен. — Собираю фольклор, местные легенды, разные истории.

— Вот, значит, чем вы занимались в реке?

Оба расхохотались. Она отвернулась, пока он разбирал одежду и одевался. Он предложил ей разделить с ним трапезу, и она, присев, взяла один из сэндвичей, приготовленных Рут Карсон, но ела только хлеб. Он стал задавать ей вопросы, те, которые обычно задавал людям во время бесед. Обычные вопросы из анкеты — где и когда родились, когда приехали в Блэкуэлл, когда вступили в брак.

— Я не люблю говорить о себе, — прервала она.

Он боялся ее обидеть и не хотел, чтобы она ушла, поэтому они стали говорить на другие темы, преимущественно о Бене. Вдруг он поймал себя на том, что рассказывает ей о своем брате. Наконец, он добрался в своем рассказе до того момента, когда брат кричал от боли, а Бен спрятался в туалете, чтобы не слышать этого крика. У него перехватило горло, он вынужден был отвернуться. По другую сторону этой истории начинались его отчаяние и одиночество. Может, потому, что эта женщина застала его почти голым, ему казалось, что она видит его насквозь, и он смог наконец открыть самое тайное в себе. День заканчивался, и женщина занервничала, когда начала сгущаться темнота. Он попросил ее сказать что-нибудь о себе, только одну вещь, и она сдалась и назвала свое имя. Ее звали Сьюзен. Засмеявшись, она добавила:

— Только не говорите никому. Это секрет.

Он кивнул, но она потребовала клятвы, и Бен поклялся.

Той ночью он не мог заснуть. Он вспоминал, как брат мечется в постели в лихорадке, теряя сознание. Он вспоминал прекрасную женщину у реки и то, каким живым ощутил себя в ее присутствии. Утром он вновь отправился на ее поиски. Он нашел ее, и они сидели рядом на берегу реки. Ее присутствие ощущалось с невероятной остротой, и в то же время она была недоступной. Она была одновременно рядом и далеко. Она опять не ответила ни на один из его вопросов. День был слишком короток, они и не заметили, как наступил вечер. Внезапно она заявила, что ему пора уходить. С наступлением темноты она опять изменилась, стала взволнованной. Бен должен поторопиться, повторяла она. Нужно успеть вернуться к миссис Карсон, пока никто здесь не появился. И впрямь в гаснущем свете Бен заметил, что к берегу приближается лодка.

— Это ваш муж? — спросил он. Это действительно был старина Келли — на расстоянии не более трехсот ярдов от берега, на носу лодки укреплен фонарь.

— Это его вы считаете моим мужем? — Сьюзен рассмеялась и спровадила его.

Вечером Бен отправился в таверну Джека Строу. Он нуждался в компании.

— Ну, нашли персонажей? — спросил у него Джошуа Келли.

— Кое-кого.

— А ее видели? Дядину жену? — непременно хотел знать Джошуа.

— Она говорит, что она ему не жена, — признался Бен.

Он размышлял: может, он должен сделать что-то, чтобы освободить Сьюзен? Он все время думал о ней. Хотя он никогда не воображал себя героем, любой мужчина, имей он хоть половинку души, непременно стал бы мечтать о том, чтобы вызволить ее и сделать своей.

— Так и говорит? — Джошуа поставил перед Беном выпивку за счет заведения, так как все равно готовился объявить себя банкротом. — Вот что значит привезти жену из сумасшедшего дома в Браттлборо, штат Вермонт.

Бен Левий возвращался домой глубокой ночью, совершенно сбитый с толку. Он не понимал, почему не может выбросить из головы женщину, которую не знает совсем нисколько. Сентябрь уже стоял на пороге, и после захода солнца становилось холодно. Бен дошел до дома Рут Карсон, прошагал мимо и пошел дальше через лес и заросли кустарника к реке. Он утратил власть над собой, как человек, погрузившийся в сон. О том, чтобы проснуться, не могло быть и речи. Теперь он понял, что влюбился, рухнул в любовь, как камень, брошенный в реку. До сих пор он не знал, что такое чувства. Он пришел на то место, где повстречался с ней, а вскоре пришла и она, села рядом. Они сидели в темноте, держась за руки. Она сказала ему, что у нее есть муж.

— Ты можешь поехать со мной в Нью-Йорк, — сказал Бен. — Там никто не знает, что у тебя есть муж.

— Но я-то знаю, — ответила Сьюзен.

Она встала, сняла с себя одежду. Черное пальто, черные ботинки, черное платье. Она легла на землю, не обращая внимания ни на грязь, ни на холод. Он чувствовал себя как человек, который тонет: захлебывался, задыхался, погружался все глубже. Когда все кончилось, она отстранилась и сказала:

— Если бы я была с тобой, ты отпустил бы меня на волю.

Она велела никогда больше не искать встречи с ней и никому не называть ее имени. Не успел он возразить, как она соскользнула с берега в воду, оставив одежду на берегу, и поплыла. Бен бежал за ней, звал, но она нырнула и, скрывшись под водой, быстро уплыла. Бен помчался через лес, но, добравшись до хижины рыбака, увидел возле двери старика Келли с фонарем в руках. Ничего не оставалось, как вернуться в город.

Утром завтрак, который Рут приготовила для Бена, не полез ему в рот. В этот день он планировал совершить путешествие по другим городкам Беркшира, но вместо этого весь день просидел в раздумьях на крыльце. Его сводили с ума и стрекот сверчков, и влажноватый воздух. Он убеждал себя, что должен вернуться туда, где родился, добраться до Олбани или Амхерста и сесть там на ближайший поезд. В сумерках он снова пошел к реке. Там рыбак, Гораций Келли, чистил форель и забрасывал рыбу в коптильню.

— Потеряли что-нибудь, мистер? — спросил Гораций, завидев Бена Левия в дорогих туфлях, в рубашке, застегнутой на все пуговицы, и с заранее приготовленным выражением на лице. — Боюсь, вы свернули с Уолл-стрит не в ту сторону.

— Я хотел поговорить с вами насчет Сьюзен. — Бен вовсе не хотел говорить с рыбаком о Сьюзен, само с языка сорвалось, и ее имя тоже.

— Насчет Сьюзен? — переспросил Гораций Келли. — Значит, она сказала вам свое имя. Да вон она, там.

Бен оглянулся. Там никого не было.

— Да вот же. — Рыбак указал на веревку, протянутую между деревьями. На ней висел джутовый мешок и раскачивался из стороны в сторону, словно под порывами сильного ветра. Но никого ветра не было. Вечер выдался тихий.

— Ну же, смелее, — расхохотался рыбак. — Скажи ей, что хочешь забрать ее с собой. Ты ведь за этим пришел, так ведь?

— Не понимаю, что тут смешного, — ответил Бен Левий.

— Ясное дело, не понимаешь. Еще бы ты понимал.

Бен заметил в куче тряпья возле коптильни черное пальто и ботинки Сьюзен. Он посмотрел на рыбака, который снова занялся разделкой своего улова. Бен подошел к джутовому мешку и открыл его. Внутри извивался большой черный угорь, пытаясь вырваться на свободу. Бен захлопнул мешок.

— Это она, — сказал рыбак. — Все еще хочешь ее?

Бен присел на стул рядом с рыбаком.

— Я поймал ее как-то ночью и оставил у себя, — проговорил Гораций.

Бен догадался, что с ним рядом сумасшедший. Он подумал — еще неизвестно, кто сидел в сумасшедшем доме в Браттлборо, рыбак или его жена.

— Она была так прекрасна, что я не смог отпустить ее, — продолжал рыбак. — Хотя она умоляла меня. Твердила, что у нее есть муж, что он ждет ее, что она должна быть с ним. Я переловил тысячи угрей, но его так и не поймал. Я каждую ночь хожу ловить, потому что знаю — он крутится где-то поблизости, поджидает ее. Я видел, как они разговаривали. И не только разговаривали.

В голове Бена Левия промелькнула мысль о Джером-авеню, о деревьях одного-единственного вида, которые растут там. Он вспомнил мать, спящую на кушетке, похороны брата, тот вечер, когда он прекратил писать роман, множество бутылок, выпитых по дороге в Олбани. У него заболело сердце.

— Что до меня, то с меня довольно, — сказал рыбак. — Я хотел зажарить ее сегодня. Или положить в коптильню. Но тут как раз пришел ты. Что ты дашь мне в обмен на Сьюзен?

Бен Левий рассмеялся, разговор был совершенно сумасшедший.

— У меня ничего нет, сэр.

— Неужели? — Рыбак оглядел его с головы до ног. — А ботинки? Я согласен взять твои ботинки.

— Ботинки в обмен на Сьюзен?

Рыбак кивнул. Бен Левий снял ботинки. Рыбак встал, взял джутовый мешок и швырнул его к ногам Бена. Бен подобрал мешок и пошел через лес. У него мелькали предположения — а что, если рыбак выстрелит ему в спину или вдруг Сьюзен прячется в хижине и побежит за ним? Но в лесу было тихо. Бен шагал босиком. Земля был холодной, между деревьями сгущалась темнота. У излучины, где они встречались, Бен вошел в воду. Нью-Йорк казался далеким сном, а темная река и джутовый мешок в руках — единственной реальностью. Бен развязал мешок. Сначала ничего не произошло, а чуть погодя из него выполз угорь и забился в прибрежный ил. Это был большой угорь, гораздо больше обычного, и другой такой же поджидал его на мелководье. Бен Левий понаблюдал за ними и пошел в город, к Рут Карсон.

Рут нашла для него в церкви пару ботинок в корзине одежды, собранной для бедных. Бен прождал семь дней в надежде, что Сьюзен вернется к нему. Он поручил Калену Джейкобу и другим мальчишкам обшарить все укромные места вдоль реки, которые им были известны, но безрезультатно. Бен попросил пастора отправить на поиски отряд и даже заставил шерифа связаться с соседними городами. В конечном итоге все пришли к одному выводу. Никто в Блэкуэлле не удивлялся тому, что жена рыбака сбежала от него, — это должно было произойти. Она была молода и прекрасна. Такой человек, как Гораций Келли, не мог удержать ее надолго.

Покинув Блэкуэлл, Бен и думать не думал о том, чтобы собирать легенды в городах, расположенных вдоль дороги до Амхерста. Он сел в поезд, купив билет на деньги, которые взял у Рут Карсон по ее настоянию. Он опоздал больше чем на неделю, но никто из руководителей Программы поощрения писателей не вменял ему это в вину. Люди в сельской местности часто сбивались с дороги. Виноваты были недостаточно точные карты. На Новый год Бен пошел в отель «Плаза». Он рассказал приятелям о семье банкира, которая живет на церковном дворе, об одноглазой рыси, которая гуляет на поводке, о таверне, хозяин которой застрелился после пожара. Только о жене рыбака он не сказал ни слова. Эту историю он оставил при себе и ничуть не удивился тому, что проиграл пари, и вынужден был угощать не только победителя, который выиграл с историей о пасечнике, ужаленном пчелами тысячу раз, но и всю честную компанию, и не один раз.

Ханна Партридж славилась своим садом. В том году она высадила более восьмидесяти саженцев томатов. Она трудилась весь июнь напролет, ползая по земле на четвереньках. Ее рыжевато-золотистые волосы стали красными от маслянистой почвы. После того как Ханна вечером мылась, ванну нужно было отчищать. С наступлением августа урожай начал созревать. Из всех родственных белладонне растений только томаты не являются ядовитыми, да и у тех листья могут стать смертельной отравой, если заварить их на манер чая. Томаты в Массачусетсе не считались пригодными в пищу вплоть до середины девятнадцатого века. Потом появились сотни различных сортов. Прогуливаясь летними вечерами, соседи Ханны могли уловить горьковатый зеленый запах вьющихся стеблей. Люди заглядывали в огромный двор, где сумерки отливали зеленью и простирались длинные тени. Если в первых влажных волнах наступающего вечера стоять очень тихо, то, кажется, можно услышать, как растут саженцы.

Большие фермы, окружавшие город, позакрывались, поля стояли голые, амбары пустые. Еда, если не была выращена своими руками, стоила немыслимых денег. Даже в маленьких городах, таких как Блэкуэлл, говядину и масло отпускали по норме. Только что закончилась война, и множество молодых людей, которые в иное время работали бы на фермах, воевали за океаном. У тридцати горожанок мужья были в армии. Еще двадцать отдали по призыву сыновей. Очень немногие люди утруждали себя в то время приготовлением обедов из нескольких блюд, особенно не до обедов было тем, кто проводил на войну мужа или сына. В кофейне предлагали новое, победное меню, более простое и дешевое. Там сосредоточилось подобие ночной жизни города. Люди ложились спать раньше обычного, опасаясь темноты, окружавшей Блэкуэлл по вечерам.

Ханне было тридцать пять лет. Молодая и симпатичная, она чувствовала, что еще не жила. Почему же ей тогда казалось, что жизнь закончилась? Ее сестра Азурина окончила курсы медсестер и уехала во Францию, где работала в военном госпитале. Азурина находилась в зоне боевых действий, не раз смотрела в лицо смерти, пробиралась по вязким полям к раненым и порой заменяла хирурга, профессии которого никогда не училась, потому что врачей не хватало. Она влюблялась в обреченных на смерть мужчин, проводила с ними страстные ночи и оплакивала одного да другим. «Может, у меня не будет другого случая прожить жизнь, — писала она Ханне. — Если не теперь, то когда же?»

Ханна, сидя по вечерам в гостиной, читала письма Азурины. Окна были распахнуты настежь, работал вентилятор, и все равно было нестерпимо жарко. На Ханне была рубашка, больше ничего. Свои длинные стройные ноги она опускала в таз с водой, чтобы охладиться.

«Зло можно победить только радостью, другого способа нет, — писала Азурина. — Забудь все, чему нас учили раньше».

От жары кожа у Ханны порозовела, светлые волосы она заколола. Колени были все еще испачканы красной землей после целого дня работы в саду. Ханна считала себя внешне непримечательной, особенно по сравнению с сестрой, но в минуты покоя ее лицо излучало сияние. Если бы кто-то увидел ее сейчас, проходя мимо дома и заглянув в окно, он понял бы, что она прекрасна. Но никто ее не видел, и она совсем не заботилась о впечатлении, которое производит. Ночные бабочки ударялись о решетку, убежденные, что летят в правильном направлении, не замечая тонкой сетки, которая преграждала полет. Ханне было их жаль. Ведь только круглая идиотка будет снова и снова биться головой о то же самое препятствие, даже не пытаясь что-то изменить. Идиотка, которой следовало бы оставить дом и отправиться в Париж, но она, похоже, прикована к этому саду и к этим стенам.

Ханна всегда сохраняла невозмутимость, словно камень. У нее была репутация более серьезной из двух сестер, она строго следовала своим правилам, держалась несколько чопорно. Однако люди любили ее. Она обладала сверхъестественной способностью чувствовать, кому требуется помощь, и в нужный момент являлась под дверью, держа в руках то, в чем человек нуждался более всего: горшок горохового супа, бутылку молока, теплое одеяло для больного ребенка, куст флоксов из своего сада. К концу лета запасы ее даров истощались, и ей нечего было давать соседям, кроме томатов. Их уродилось так много, что по ночам они падали с веток, которые клонились под их тяжестью. Удар помидоров о землю напоминал стук града, и соседи, жившие рядом, просыпались. Появилось поверье: если возле твоих дверей остановилась Ханна Партридж со своей плетеной корзиной, твое желание обязательно сбудется. А повелось это с того, что десятилетний Эрик Хильдегард нашел в траве кролика после того, как Ханна побывала возле его дома. Эрик всегда мечтал о ручном кролике и был безмерно счастлив, когда тот появился у самой двери. На следующий день отец построил для кролика загон в саду, и это, пожалуй, было самым-самым большим желанием Эрика, о котором он просто не догадывался: провести целый день вместе с отцом, строить дом для кролика, учиться, как работать молотком и пилой.

Мэй Джейкоб, чей муж Стивен служил в Бельгии и много месяцев не подавал вестей о себе, получила от него письмо в тот день, когда Ханна принесла ей полную корзину превосходных алых томатов, чтобы та наделала сока. На следующий день Мэй рассказала соседям, что положила письмо под подушку и ей приснился муж. Подробностями сна, слишком личными, Мэй поделиться с соседями не рискнула, но свое новое, проникнутое надеждой настроение она считала заслугой Ханны, как и письма, которые стали приходить регулярно.

Ханна ничего не знала об этих разговорах, пока не решила прогуляться до таверны Джека Строу. В поисках места, где можно отдохнуть от жары, она дошла до окраины города, но даже за городом было душно. Таверна Джека Строу с темными окнами и длинной барной стойкой сулила прохладу. На Ханне были легкое платье и сандалии. Войдя, она выбрала место как раз под вентилятором, который свешивался с потолка. Отдышавшись, она заказала холодного пива.

— Как, ты не принесла мне помидоров? — пошутил бармен, Боб Келли. Они вместе учились в старших классах школы и состояли в дальнем родстве. Ханна год или два занималась с Бобом литературой. Он не мог написать сочинение даже под страхом смертной казни. Он был глух на одно ухо, поэтому его не призвали в армию.

— Значит, теперь мое желание не исполнится, — вздохнул Боб.

— В смысле? — Ханна решила заказать сэндвич с мясом, хотя обычно ела на обед только салат. Она вдруг поняла, что проголодалась. Весь день проработала в саду, поесть забыла, перебивалась холодным чаем, помидорами и мороженым на палочке. Консервирование томатов, приготовление чатни и соуса занимали все ее вечера на этой неделе. Краснота из-под ногтей не вымывалась, подушечки пальцев были обожжены.

— Если человек поест помидоров из твоего сада, его желание исполнится. Так, по крайней мере, мне говорили, — пояснил Боб.

Они рассмеялись. Ханна распустила волосы и выглядела хорошенькой.

— Люди такие фантазеры, — пожала она плечами. — Верят чему попало. Если это правда, почему же не исполняется мое желание? Я на этой неделе съела вагон помидоров.

— Чем труднее времена, тем легковерней люди, — высказал предположение Боб. — От Азурины есть известия?

Половина мужчин их города в то или иное время была влюблена в Азурину, и Боб не избежал этой участи.

— Спасает человечество, — ответила Ханна. Она жутко скучала по сестре.

— Бьюсь об заклад, что она будет говорить по-французски, когда вернется, — с тоской сказал Боб.

— Ты думаешь, что моя сестра вернется? — Ханна рассмеялась. Она доела сэндвич, допила пиво и пошла к выходу. Дома ее ждет одуряющая жара. — Неужели можно уехать из Парижа, чтобы вернуться сюда?

В Блэкуэлле решили провести ежегодный Праздник основателей города, несмотря на то что многие уроженцы Блэкуэлла уехали воевать за океан и еще не вернулись. На Ленточном лугу возвели сцену. Каждый год местный театральный кружок ставил пьесу о явлении призрака. В этом году роль Привидения поручили пятилетней Дженни Линден. Возвращаясь из таверны Джека Строу, Ханна заметила толпу народа, которая окружила девочку — та лежала на траве и плакала. Никто не мог ее успокоить — ни Грейс Кемпбелл, руководительница театрального кружка, ни другие дети. Даже собственная мать оказалась бессильна перед горем Дженни. Ханна не удержалась и подошла к девочке. Она села на траву рядом с бедняжкой Дженни и погладила ее по голове. При виде детских слез она делалась сама не своя. Совсем маленькой девочкой она потеряла сестру и, по сути, так никогда и не оправилась от этого горя.

— Я тоже играла Привидение, когда мне было столько лет, сколько тебе, — сказала Ханна расстроенной девочке. Дженни посмотрела на нее со злобой, не переставая плакать. — Я тоже очень боялась. Зато до сих пор помню, как мне все аплодировали. Это было так здорово. Такое чувство, словно ты на небе.

Продолжая всхлипывать, Дженни тем не менее прислушалась. У Привидения было всего две реплики: «Сестра, это я!» и «Я покидаю этот мир, но никогда не покину тебя». Под руководством Ханны Дженни освоила свою роль, хотя слезы еще поблескивали у нее на щеках. Немного помощи — и она быстро преуспела. Ханна в знак одобрения захлопала в ладоши.

— Я сразу могу сказать, из кого получится Привидение, а из кого нет. Ты будешь лучше всех, — похвалила девочку Ханна, и Дженни, забыв о слезах, стала думать о звездах на небе и о том, как ярко осветится сцена, если они вдруг упадут с неба.

Взрослые хотели поблагодарить Ханну Партридж, но она уже шла прочь через луг и чувствовала отнюдь не радость, а безысходность. Ее самое заветное желание никогда не исполнится. А больше всего на свете она хотела иметь ребенка. Что же тут невозможного, сказали бы ей люди: найди себе мужчину, выйди замуж — это вполне осуществимо даже в таком маленьком городке, как Блэкуэлл, вот и родится у тебя ребенок, да еще и не один. Но Ханну совершенно не интересовали мужчины. Ни раньше, ни теперь. Не разделяла она и тех чувств, которые сама внушала мужчинам. Она не задумывалась о причинах своего поведения. Ханна твердо знала одно: если она не готова стать чьей-то женой, то и ребенок у нее не может появиться даже в обмен на все сокровища мира.

Празднование Дня основателей города проходило не так пышно, как в прошлые годы. Ради экономии электричества не стали украшать деревья гирляндами из разноцветных лампочек. Новых костюмов не шили, а заштопали и починили те, что были. Вместо того чтобы сделать новые трибуны, собрали старые, хотя они, конечно, обветшали и нуждались в замене. Но, несмотря на это, праздник удался. По дорожкам шествовали люди в карнавальных костюмах, прилавки ломились от домашней выпечки, мороженое накладывали и в бумажные стаканчики, и в вафельные рожки. Не было, правда, в этом году ни цирка, ни музыкантов, ни даже хора из Ленокса, зато пригласили актерскую труппу из Нью-Йорка, чтобы разыграть забавные скетчи.

Актеры остановились в мотеле «Фонарщик». Уже через два часа пребывания в Блэкуэлле они изнывали от скуки. Городской совет взял на себя расходы и выплачивал скромный гонорар. Если его поделить на четверых, получалось, что артисты выступают почти даром. Но участники маленькой труппы — две пары — решили рассматривать эту поездку как развлечение. Они пытались извлечь максимум удовольствия из тех возможностей, которые предлагал маленький Блэкуэлл. Они поплавали в Угорьной реке, которую нашли мутной и холодной. Они вскарабкались на гору Хайтоп, где женщины, Шарлотта и Эбби, чуть не умерли со страху — они клялись, что видели медведя. Они поели персикового пирога в местной кофейне и заглянули сквозь пыльные окна в Исторический музей, который стоял закрытым с самого начала войны. Четверка забрела и в таверну Джека Строу, где мужчины сразились с местными в дартс, а женщины заказали по коктейлю из виски с лимонным соком вместо пьяной вишни, потому что пьяной вишни не нашлось бы, обыщи хоть весь Блэкуэлл. Ханна была в таверне и, услышав про пьяную вишню, заговорщицки улыбнулась Бобу Келли, достала из своей корзинки два помидорчика-черри и украсила ими коктейли.

— Они городские. — Ханна бросила на двух актрис взгляд через плечо. — Разницы не заметят.

После того как заказ принесли, одна из актрис подошла к стойке бара. Ее звали Шарлотта Скотт, она была высокого роста, элегантная, с длинными черными волосами, в черном платье и туфлях на высоких каблуках. Она совсем не походила на жительницу Блэкуэлла.

— Это что, шутка? — спросила она.

Ханна обернулась, готовая сказать что-нибудь острое в ответ, но, когда увидела Шарлотту, у нее язык прилип к небу. Лицо залилось краской, Ханна чувствовала себя полной кретинкой.

— Вы что, язык проглотили? — Шарлотта положила руки на бедра, глаза метали молнии.

— Не понимаю, о чем вы, — проговорила Ханна.

— О чем? О том, что мы умираем со скуки. Может, вы составите нам компанию?

Ханна предпочла бы остаться возле стойки, допить свое пиво и уйти, но Шарлотта потянула ее за руку.

— Идемте, должен же кто-то и клоунов развеселить.

Актрисы заказали еще виски с лимонным соком, а Ханна заказала еще пива. Ее стали расспрашивать об истории Блэкуэлла — ведь Исторический музей был закрыт, и она увлеклась. Она рассказала все истории и легенды, которые помнила. И о том, как основателям преградила путь на запад снежная буря, и о том, как Джонни Яблочное семя собственными руками посадил самое старое дерево в городе, и о том, как Эмили Дикинсон посетила Блэкуэлл перед тем, как стать затворницей. Неожиданно для самой себя Ханна рассказывала в высшей степени забавно — возможно, благодаря выпитому пиву. Свой исторический экскурс она завершила, разыграв в лицах встречу старшей сестры с призраком младшей на берегу Угорьной реки — сцену из второго акта представления, показываемого на День основателей города.

— Я покидаю этот мир, но никогда не покину тебя! — провозгласила Ханна под аплодисменты слушателей. Она испытывала некое возбуждение от бенефиса, в который превратился ее одинокий вечер у стойки бара, и от успеха, который выпал ей на долю. Подошли познакомиться мужчины: Джеймс Скотт и Стэнли Франклин. Джеймс был мужем Шарлотты, а Стэнли был помолвлен с Эбби.

— Его настоящая фамилия — Фишман. — Шарлотта весело подмигнула, кивнув в сторону мужа, и вздохнула. — Мужчины — это сплошное тщеславие.

В конце вечер Шарлотта вбила себе в голову, что они непременно должны пойти посмотреть, как живет Ханна, ведь ее дом принадлежал основателям города, а их труппа приехала сюда именно по случаю Дня основателей. Поэтому они просто обязаны погрузиться в местную атмосферу, пропитаться местным духом, набраться впечатлений, а потом включить эпизоды из местной истории в свое представление. Компания, шумная и нетрезвая, отправилась в зеленоватых летних сумерках на поиски впечатлений. Так приятно было хоть ненадолго забыть про войну и пережитые потери и чуть-чуть расслабиться. За этот вечер Ханна успела подружиться с Шарлоттой и Эбби.

— Держу пари, ты спишь и видишь, как вырваться из этого городишки, — сказала Шарлота и заговорщицки понизила голос: — Давай обсудим это.

— Вовсе нет, — смутившись, ответила Ханна. — Я не представляю, как можно жить в другом месте.

— Ах, брось, пожалуйста! Эта жизнь не для тебя.

Они подошли к парадному входу в дом, и Ханна торжественно объявила, что перед ними подлинная старинная дверь — самая первая дверь самого первого дома в Блэкуэлле. Она показала свой дом гостям, и на них произвело огромное впечатление висевшее над камином ружье, которое принадлежало первопоселенцам.

— Знаете, как говорится? — торжественно продекламировал Джеймс Скотт, симпатичный и долговязый, с красивым глубоким голосом, в котором слышалось что-то неуловимо английское. — Если в первом действии на стене висит ружье, во втором действии оно должно выстрелить.

Ружье не стреляет уже много лет, сообщила Ханна. Кто-то давным-давно сломал спусковой механизм.

— Так что во втором действии должно произойти что-то другое, — закончила она, и все снова засмеялись ее непритязательной, но уместной шутке.

Через заднюю дверь вышли в сад, который именовался Красным и был засажен помидорами — ньюйоркцы даже не подозревали, что в одном городе может быть сосредоточено такое количество помидоров, не говоря уже об одном огороде. В воздухе стоял своеобразный запах растений — сладковато-серный.

— Так вот откуда помидоры в наших коктейлях, — рассмеялась Шарлотта. — Теперь мне все ясно.

Шарлотта с Эбби, обняв друг друга за талию, танцевали среди грядок, а мужчины аплодировали.

Потом Шарлотта схватила Ханну, и та тоже пошла танцевать. Когда они оказались в том конце, где стебли достигали такой высоты, что образовывали подобие зеленой беседки, Шарлотта наклонилась и в этой беседке поцеловала Ханну. Поцелуй был таким крепким и страстным, что Ханна подумала — уж не почудилось ли ей? Но когда гости уже вышли на улицу и на ходу махали ей, ее лицо все еще пылало.

Утром Ханна стояла возле окна и пила чай со льдом. Она смотрела в сад, но думала не о поливке и не о прополке. Потом вышла из дома и отправилась в мотель «Фонарщик». У дежурной Бетти Харкенс она спросила, где остановились актеры. Промямлив что-то в ответ на объяснения, Бетти заявила, что является их официальным гидом. День выдался еще жарче, чем накануне. В синем небе кружились ястребы, асфальт на стоянке для автомобилей, казалось, плавился под ногами, пока Ханна шла через площадку к комнате Скоттов. Они жили в комнате номер семь, и Ханна подумала — может, это добрый знак? Она остановилась и попыталась заглянуть в окно, сомневаясь — может, она неправильно поняла Шарлоту? Потом постучала в дверь. Голова у нее кружилась. Шарлотта наконец появилась на пороге, широко улыбнулась и, схватив Ханну за руку, потащила в комнату.

— Почему ты так поздно? Я уже давно всех выпроводила. Теперь у нас остался в лучшем случае час, не больше, — говорила Шарлотта.

В комнате стояли две двуспальные кровати. Уже целуясь, Шарлотта и Ханна упали на одну из них. Еще мгновение — и они избавились от одежды и сомкнули объятия. Ханна чувствовала себя так, как в ту минуту, когда ее назначили на роль Привидения: тело в одном месте, а душа смотрит на него со стороны. Тогда, в детстве, она сильно испугалась. Она вспомнила слова, которые сказала ей сестра в тот давнишний вечер: действуй и ни о чем не думай. Этому совету Ханна последовала и сейчас, хотя прекрасно слышала шум автомобиля на стоянке под окном и прекрасно знала, что небо по-прежнему синее и в нем по-прежнему кружатся ястребы.

Когда все вернулись с прогулки, Ханна с Шарлоттой сидели одетые на постели. Рука Шарлотты касалась спины Ханны, и ее прикосновение обжигало. Ханна жалела, что плохо умеет скрывать свои чувства, и боялась, что румянец выдаст ее. Актеры наполнили комнату шумом голосов, уставшие от ходьбы, они сбрасывали туфли. Вторая вылазка на гору Хайтоп оказалась столь же неудачной, как и первая. На этот раз Стэна ужалила оса, и на обратном пути они зашли в кофейню, чтобы раздобыть льда.

— Черт возьми, ненавижу горы! — воскликнула Эбби. Она потерла уставшие ноги и налила себе водки. — Чего бы я только не дала за ведерко со льдом!

— Держи. — Стэн протянул кусочек льда, который спас его руку от дальнейшего распухания. — Передаю тебе вместе со льдом осиный яд.

Джеймс бросился на кровать, обнял Шарлотту и притянул ее к себе.

— Надеюсь растопить это неподатливое тело, — продекламировал он, погружаясь в матрас. — Если я снова соберусь в горы, привяжи меня, — сказал он жене и обратился к Ханне: — Привет местным жителям! — Он потянул на кровать и ее. — Готов поклясться, что ты ничего не имеешь против ос, медведей и горных троп.

Ханна рассмеялась и, отстранившись, легко вскочила на ноги.

— Я зашла на минутку пожелать вам удачи перед выступлением.

— Не смей этого делать! — вскричала Эбби. — Ты сглазишь нас. Удача обходит стороной добрые пожелания.

— У тебя такой вид, будто ты перегрелась на солнце, — заметил Стэн, когда Ханна встала с кровати. — Может, нам искупаться в Угорьной реке? — предложил он.

— Вечером, — согласилась Шарлотта. — Когда солнце зайдет. После праздника.

— Блестящая идея, — поддержал ее Джеймс. — Скользкие угри, вязкий ил, холодная вода и лунный свет.

— Пойдем с нами, — позвала Шарлотта Ханну. — Встретимся после спектакля.

Ханна посмотрела на часы. Спешить ей было некуда, но внезапно подступило сильное желание уйти.

— Боже мой, я же опаздываю! — воскликнула она. — До встречи!

Последние слова она бросила уже стоя в дверях. И ретировалась, шагая как можно быстрее. Она упрекала себя за то, как безответственно повела себя сегодня. Даже не полила сад в такую жару.

У нее за спиной открылась и снова захлопнулась дверь.

— Эй! — крикнула Шарлотта. — Ханна, подожди!

Шарлотта бежала через площадку для автомобилей босиком, обжигая ступни о раскаленный асфальт.

— Ты забыла. — Шарлотта протянула Ханне заколку для волос. Шарлотта стояла в тени, отбрасываемой высокой сикаморой, в одной комбинации, на которую была наброшена рубашка Джеймса. — Ты обиделась. В конце концов, он мой муж.

— Я не обиделась, — ответила Ханна.

Шарлотта подошла к ней.

— Но я все равно без ума от тебя, — добавила она.

— Сомневаюсь. — Ханна сама услышала обиду в своем голосе. Это же просто смешно. Шарлотта — замужняя женщина. Они с ней случайные знакомые.

Шарлотта удивленно посмотрела на Ханну.

— Девушка поступает так, как она поступает. — Она положила руки на плечи Ханне, обняла ее. — Джеймс понятия не имеет, что я — отличная актриса. Только ты знаешь, какая я на самом деле.

Ханна спешила домой. Она решила перейти на бег. Когда бежишь, ни о чем не думаешь. А когда ни о чем не думаешь, чувствуешь себя лучше всего. Она даже не вошла в дом, сразу пробежала в сад и стала поливать помидоры. Потом принялась выдергивать сорняки из влажной красноватой земли. Было так жарко, что она с трудом дышала. Она поднялась с колен, только когда закончила работу. Войдя в дом, сразу направилась к зеркалу и внимательно посмотрела на себя. Она выглядела как обычно. Судя по ее виду, никто не сказал бы, что ее жизнь перевернулась.

Когда наступила пора одеваться, Ханна выбрала одно из платьев сестры. Волосы она заколола черепаховыми гребнями. Все горожане по случаю праздника высыпали на улицу. С приближением вечера туч на небе не появилось и прохладней не стало. По дороге Ханна купила мороженого. Она сообразила, что весь день ничего не ела. Стоя под старым яблоневым деревом, она съела ванильный и шоколадный шарики из бумажного стаканчика. Смеркаться стало в тот момент, когда началось представление в честь Дня основателей города. Все уже видели его, и не по разу, но тем не менее ожидали с нетерпением. Дженни Линден в роли маленького Привидения заслужила самые громкие аплодисменты, особенно в ответ на крик: «Я покидаю этот мир, но никогда не покину тебя!» Ханна ощутила странный прилив растроганности и гордости.

После того как занавес опустился, дети из драматического кружка выбежали на поклоны, а их преподавательница, Грейс Кэмпбелл, поблагодарила городской совет за поддержку, которую он оказывает даже в такие трудные дни. Затем наступил черед артистов из Нью-Йорка. В костюмах они преобразились до неузнаваемости. Джеймс в образе хулигана декламировал Шекспира. Эбби в белоснежном голливудском наряде играла Эмили Дикинсон — она воспользовалась рассказом Ханны. Стэн и Джеймс разыграли комическую сценку, посвященную Джонни Яблочное семя. Люди взвыли, когда Джонни вырастил дерево из камня. Затем на сцену вышла Шарлотта. Она прочитала монолог от лица одной из основательниц города, причем с испанским акцентом, что было сделано с явным расчетом на то, чтобы от монолога перейти к танцу. Она танцевала танго в паре с Джеймсом. Играла Шарлотта весьма посредственно, а вот танцевала превосходно. Изящно, эротично, самозабвенно. Музыка из проигрывателя плыла над лугом, к танцу присоединялись новые пары, а сумерки становились все синей и гуще. Трудно было провести грань между представлением и реальностью. Люди ненадолго забыли о своей жизни, вообразили, что они в Испании под звездным небом. Среди деревьев, в уплотняющихся сумерках Ханна чувствовала себя завороженной и околдованной.

Когда представление закончилось, она подождала, пока толпа разойдется, и направилась за сцену. Там она застала только Грейс Кэмпбелл, которая укладывала костюмы. Поняв, что Шарлотта с компанией уже ушла, Ханна не смогла скрыть огорчения на своем лице.

— Если ты ищешь актеров, то они только что ушли, — сказала Грейс. — Я предупреждала их, что в Угорьной реке ночью лучше не купаться, но они слушать не захотели. Так что они пошли на реку.

Ханна тоже пошла к реке. В конце концов, ее ведь пригласили. Она скинула сандалии и несла их в руке. Босиком идти было легче. Чуть погодя она услышала голоса. Всматриваясь в темноту, Ханна видела, как актеры раздеваются — они до сих пор не сняли театральных костюмов и выглядели будто инопланетяне.

— Слава богу, все закончилось, — услышала Ханна голос Джеймса.

— Мелкий городок и мелкие людишки, — промурлыкала Шарлотта, снимая черное атласное платье.

Мужчины прыгнули в воду, вскрикивая от холода.

— Пресвятая Дева Мария! — закричал Джеймс Скотт. — Вода просто ледяная!

— А ты будешь скучать по своей подружке? — спросила Эбби у Шарлотты.

— Я тебя не понимаю, — ответила Шарлотта. Она стояла по колено в воде.

Эбби подошла к ней и встала рядом.

— Не пытайся меня обмануть, — сказала она. — Я тебя насквозь вижу.

— Ну, хорошо, она не такая уж мелкая, — ответила Шарлотта. — Даже выше меня.

Женщины рассмеялись и зашли глубже в реку. Размахивая руками, хлопая по своим обнаженным телам, они пытались отогнать москитов и комаров, потом бросились в воду.

Ханна стояла в темноте среди высокой травы, и ей казалось, что сердце вот-вот вырвется из груди. Что будет, если она тоже бросится в воду? Подплывет к Шарлотте, сожмет ее изо всех сил, так что из той дух выйдет вон? Не успев больше ни о чем подумать, Ханна краем глаза заметила у кромки берега голубое пятно. Эта была маленькая девочка, она шла к воде. Еще шаг, и она исчезла, вода поглотила ее.

Ханна рванулась в ту сторону. Место было опасное, люди тут часто оступались, и течение подхватывало их. Но Ханна, слава богу, прекрасно плавает. Она нырнула, стала осматриваться вокруг, выискивая девочку, но под водой никого не было. Голубое платье Ханны надулось, как шар, когда она, дрожа, всплыла наверх. Только теперь она поняла, что произошло. Она повстречалась с призраком, и это переживание столь личное, что им ни с кем нельзя поделиться. До Ханны доносились голоса актеров, они шутили и смеялись, но Ханна не разбирала слов. Она не сомневалась, что ей явилось Привидение, та самая девочка, которая утонула много лет назад.

Осенью возвращалась домой Азурина, и Ханна поехала в Олбани на вокзал, чтобы встретить сестру. Азурина долго отсутствовала и вернулась не одна. Ханна так обрадовалась, что у нее подкосились колени, когда она увидела рядом с Азуриной маленькую девочку. Азурина призналась: она скажет всем, что во Франции вышла замуж, но отец ребенка погиб в бою. На самом же деле она понятия не имеет, кто отец ребенка. У нее была одновременно дюжина любовников, если не больше, но теперь с любовью покончено. Ханна рассмеялась и сказала, что у нее тоже покончено. Любовь — занятие для дураков и фантазеров. На том они и порешили.

Сестры радовались тому, что они снова вместе. Между ними были те непринужденные отношения, когда для понимания не нужно говорить. Пока позволяла погода, они ели на веранде, любуясь горой Хайтоп. Они выносили стол и стулья на улицу. Обеды продолжались по часу, потому что дни стояли чудесные даже после того, как листья на кленах пожелтели. Малышка Кэт с каждым днем становилась все милей. Рыжие волосики торчали в разные стороны и отливали на солнце.

— Чего мы ей пожелаем в жизни? — спросила Азурина, глядя вслед неуверенным шагам Кэт, готовая, как и сестра, в любой миг броситься к ней, чтобы подхватить.

Ханна хотела ответить — настоящей любви, но подумала, что одной любви недостаточно.

— У нее есть мы, — сказала она. — А там посмотрим.

Сестры собрали последний урожай помидоров. Собрали этим утром, сразу после завтрака, босиком ползая по саду и соревнуясь — кто больше. Когда Кэт приковыляла обратно к столу, они дали ей откусить помидор, хотя люди говорят, что детей лучше кормить простой пищей. Но как подсказывал сестрам личный опыт, на свете нет ничего простого.

Он родился не в Беркшире и вообще не в Массачусетсе. Он не знал, где он родился и кто его родители. Он жил со своей теткой в Олбани, возле железной дороги, но не собирался провести там всю жизнь. Он верил, что за пределами Олбани его что-то ждет. Он решил, что не упустит своего будущего, каким бы оно ни было, когда бы оно ни наступило. Он был готов отправиться на его поиски куда угодно. Он думал — может, его кто-то заколдовал? Он был бесконечно уродлив, так уродлив, что не мог смотреться в зеркало. Он всегда знал, что уродлив. Люди часто ему это повторяли, и он, хотя избегал зеркал, однажды краем глаза взглянув на себя, пришел к выводу, что они правы. Он не удивлялся тому, как люди воспринимали его. Они бежали от него прочь, и он их не обвинял. Если бы мог, он бы и сам убежал от себя как можно дальше. Черты его лица не были подогнаны друг к другу, бесформенные, словно расплющенные губы, нос, уши — они производили такое впечатление, будто доктор при его рождении по ошибке пытался запихнуть его обратно, в то место, которое он стремился покинуть. Плечи у него были широкие, руки мускулистые, но спина кривая, с проступающим горбом. Черные глаза были, однако, прекрасны. Но люди этого не замечали. Они никогда не смотрели ему в глаза. Они не успевали взглянуть ему в глаза, потому что спешили убежать.

Он всегда прятался. В школе не показывал, что умен. Всегда садился в самый конец класса и отворачивал лицо. Он был слишком рослый для своих лет, с большими руками, ногами, ступнями. В возрасте десяти лет он был ростом как взрослый мужчина. Спина нависала над плечами. Собственно, он потому и горбился, что хотел спрятаться. Когда он был помладше, мальчишки в школе заставляли его ложиться на пол и лазали по нему. Говорили, что он гора. Они били его. Он лежал тихо и не сопротивлялся. Он без труда мог бы раскидать обидчиков в разные стороны, но это было чуждо его природе. Он и вправду чувствовал себя горой — большой, одинокий.

Может быть, существует заклинание, которое избавит его от злых чар, сделает его жизнь лучше? Он прикладывал отчаянные усилия, он все время учился. По ночам, пока тетка спала, он запоем читал, но не романы и стихи, а самоучители. Он учился навыкам, которые могли пригодиться ему в будущей жизни: разводить костер, отличать съедобные растения от ядовитых, строить жилище из камней и сучьев. Он все время готовил себя к другой жизни, но момент еще не настал.

Он ушел в тот год, когда ему исполнилось семнадцать лет. Чтобы подзаработать денег, он нанимался летом в литейный цех, где надевал защитную маску, старую железную маску, в которой выглядел так, словно выбрался из Черной лагуны. Он прекрасно понимал — пора уходить из Олбани. Тетка не хотела больше его терпеть. В конце концов, это не ее грех и не ее обязанность. Он нашел разбитый автомобиль и отремонтировал его. Учился он всему быстро, и тяжелый труд его не пугал. Возможно, тетка догадывалась, что он задумал, с какой целью весь год возился с автомобильным двигателем. Может, она даже слышала, как он уехал. Он ехал долго, несколько часов, он искал место, где его одиночество будет выглядеть естественно. Он почти нашел его, когда дорога свернула в гору. Он никогда не бывал здесь прежде — это была гора Хайтоп. Он почувствовал, как что-то внутри него преобразилось. Впервые в жизни он ощутил надежду, вкус жизни. Он был поражен красотой этого края — поля ржи, сады, березы с нежными листьями. Когда он проезжал через маленькие городки, ребятишки, разглядев его, бежали следом и делали вид, что стреляют в него из своих игрушечных ружей. Он понимал, почему они дразнят и обзывают его.

Чем дальше в глушь он отъезжал, тем лучше становилось у него на душе. Наконец-то он свободен. На трассе семнадцать он остановился заправиться, а чтобы никто не видел его лица, натянул шапку поглубже. Он никого не хотел пугать своим видом. Это никогда не входило в его намерения. Он заправил машину, перемолвился словом с механиком, расплатился. Он не привык к сельским дорогам, к тому же быстро стемнело, как это бывает в горах: словно вмиг задернули занавеску. Он продолжал путь, несмотря на усталость. То ли у него закружилась голова, то ли он заснул за рулем. Вдруг что-то выросло на дороге прямо перед ним. Он резко свернул, и автомобиль потерял управление. Машина вылетела носом в канаву, колеса вращались в воздухе. Автомобиль перевернулся, и он перевернулся вместе с ним. Раздался хруст сломанных осей, разбитого стекла. Он слышал, как хрипло он дышит.

Его охватила ярость оттого, что он враз потерял все, что имел. Он быстро выбрался из машины и выскочил на дорогу, в своем безрассудстве готовый сразиться с неведомым созданием, которое так поступило с ним, сломало автомобиль и планы на будущее. И тут он увидел его. Это был шестисотфунтовый черный медведь. Медведь не испугал его — он привык к тому, что все боятся его. Они стояли друг перед другом, и никто не дрогнул. Воздух был накален, но ничего не произошло. Оба удалились в темную, бесконечную ночь. Не стоило проливать кровь из-за недоразумения. Кроме того, зверь был так красив, что человеку совсем не хотелось его убивать. А машина — что ж, это всего лишь машина.

Он поселился в сломанном автомобиле тут же, в канаве. У него с собой был мешок с провизией и пачка книг. Постепенно он обследовал окрестности, взбирался по скалам, с каждым днем становился сильней. Он нашел на вершине горы луг и несколько пещер, в некоторых еще совсем недавно обитали медведи. Он обнаружил родники с питьевой водой и ручьи, полные рыбы. Он прихватил с собой и пилу, и разные инструменты, и самоучители по разным ремеслам. Еще живя в автомобиле, он начал строить каркас избушки, которая со временем стала его жилищем. Он набрал поросших мхом камней для фундамента и очага. Ему нравилось работать на свежем воздухе, под солнцем. Он снимал и шапку, и рубашку. Он отбросил всякие мысли. Ему наконец-то удалось уйти от себя.

К середине лета сквозь ржавое днище автомобиля проросла зелень, оси оплелись плющом. В лесах водились всякие диковины — от окаменелостей до летучих мышей, а трава была такой высокой, что человек, стоя в полный рост, мог в ней спрятаться. Парень радовался тому, что ушел от людей, что его никто не видит. Он только раз выбрался в ближний городишко поздно вечером, когда все спали. Ему показалось, что он попал из яви в сон. Его окружали дома с темными окнами. Во дворах лаяли собаки на привязи. Запертая библиотека, молитвенный дом. Это был чужой мир, к которому он не имел никакого отношения. Он аккуратно взломал дверь магазина «Автозет», быстро сложил в бумажный мешок упаковку бетонной смеси, рис, спички, фольгу, сковородку и оставил рядом с кассой двадцать долларов.

Иногда он встречал медведя, но они заключили перемирие и не трогали друг друга. Медведь был стар и ничего не имел против компании, хотя это была его законная территория. Может, парень и сам был медведем, брошенным на крыльце одного из домов Олбани. Он вырос среди людей, но принят ими не был. В лесу он наконец-то почувствовал себя самим собой. Он ел чернику, поглядывая на листья деревьев. Он не думал о зиме, хотя осознавал ее приближение. Он ускорил работу по строительству хижины. Он знал — все когда-нибудь заканчивается.

Однажды днем парень услышал звонкие голоса. Группа ребят спускалась с горы после похода — человек пятнадцать мальчиков и девочек. Поход был организован летним лагерем при городском совете города Блэкуэлла и проходил во главе с вожатой — девушкой по имени Кэт Партридж. Рыжий цвет ее длинных волос был таким рыжим, что казался ненатуральным. У нее были командирские повадки и сияющий цвет лица, которое сейчас было несколько омрачено заботой о целой ватаге восьми— и девятилетних мальчиков и девочек. Работа вожатой обеспечивала уважение в школе и двадцать пять долларов в неделю. Кэт велела своим подопечным построиться парами и взяться за руки. Они были заняты тем, что распевали «Сто бутылок пива». Кэт понимала, что директор лагеря вряд ли одобрил бы выбор песни, но ее это мало волновало. Кэт исполнилось пятнадцать лет, ей казалось, что ей принадлежит если не весь мир, то уж округ Беркшир наверняка. Она жила с матерью и тетей Ханной в самом старом доме города. Обе женщины молились на нее. Они без конца твердили ей, что она красавица, умница, что равных ей нет на свете, и у Кэт не было причин сомневаться в этом.

Кэт могла быть и самоотверженной, и эгоистичной, в зависимости от настроения. У нее были свои представления обо всем, включая политику (она была демократка) и образование (она собиралась поступать в Колледж Уэллсли)[4].

Люди говорили, что скоро она будет сводить с ума парней, если уже не сводит. Соседские мальчишки уже задерживались возле ее дома, но она, несмотря на все их усилия привлечь ее внимание, не проявляла к ним ни малейшего интереса. Она хотела изучать историю искусств и жить в Париже, как когда-то ее мать. Там повстречались ее родители, но отец погиб во время войны, и мама вернулась в Блэкуэлл и поселилась со своей незамужней сестрой. Кэт с детства знала, что хочет объездить весь мир. Она мечтала уехать из Блэкуэлла как можно дальше, влюбиться раз пятьдесят, не меньше, поплавать в Ниле, погулять вдоль Сены, узнать войну, жизнь и смерть.

Кэт была из тех девушек, которые убеждены, что им прекрасно известно все, что может преподнести судьба, но этому убеждению суждено было просуществовать совсем недолго. На полпути домой, когда они спускались с горы Хайтоп, исчез Кэл Джейкоб. Восьмилетний Кэл всегда доставлял много хлопот. Только что он держал за руку своего спутника — и вот его и след простыл. Один мальчик сказал, что Кэл пошел ловить рыбу. Кэт даже слышать не хотела ни о какой рыбе. Если рыба — значит, вода, если вода — значит, Кэл может утонуть, если Кэл утонет — значит, испортит жизнь не только себе, но и Кэт. В их городе был один громкий случай — более ста лет назад в омуте на Угорьной реке утонула девочка, и, говорят, до сих пор по ночам является ее призрак. Его называют Привидением, и каждое лето в день, когда отмечается праздник в честь основателей города, школьники разыгрывают представление об этом Привидении. Кэт играла роль Привидения, когда ей было шесть лет. Она так замечательно сыграла эту роль, что и мама, и тетя плакали, словно перед ними и впрямь была девочка, утонувшая в Угорьной реке, а не их бесценная, самоуверенная и несравненная Кэт.

Кэт сошла на обочину и стала звать Кэла, но никто не откликнулся. Кэт охватил ужас. Она приказала детям держаться за руки и стоять смирно, назначила Люси, сестру Кэла, главной вместо себя, а сама бросилась на поиски в лес. Сердце колотилось в груди, и все, что она слышала, это шум собственной крови в ушах. Она всегда побеждала во всех состязаниях, всегда была первой и самой красивой в классе, ей предстояло объехать весь мир и добиться успеха во всем, за что ни возьмется. Она никак не могла стать девушкой, по чьей вине погиб школьник, которая печально глядит из окна, пока весь город зажигает поминальные свечи и проклинает ее.

Лес был холодный, густой и зеленый. Кэт все звала и звала Кэла. Но ее голос казался слабым и тонким даже ей самой. В лесу пахло мхом и землей. Лучи света пробивались сквозь листву, образуя красивый пятнистый узор. Кэт слышала, как дети, оставшиеся на дороге, поют своими высокими нежными голосами про сто бутылок пива. За то, что Кэл пропал, она винила себя, потому что она действительно была виновата, против этого нечего возразить. Она отвечала за детей, и, что бы ни случилось дальше, это наложит отпечаток на всю ее последующую жизнь. Может, она не та, за кого себя принимала? Может, не всегда и не во всем ей суждено побеждать?

В эту минуту она заметила в кустах какое-то движение.

— Кэл? — позвала она и сделала несколько шагов вперед. Кто-то навалился на нее сзади, и она не смогла больше сделать ни шагу. У Кэт все похолодело внутри. Она подумала, что это медведь и ее жизнь кончена, хотя ей всего лишь пятнадцать лет и она еще не начинала жить. Она оглянулась. Увидев парня, она приняла его за медведя, пока он не заговорил, и она удивилась тому, сколько человечности в его голосе.

— Стой тихо! — приказал он ей.

Кэл был чуть пониже, на поляне возле ручья, который брал начало на вершине горы. Кэл нашел в нем мелкую рыбешку. Он сидел на корточках и пытался наколоть рыбу на прутик. Но на поляне Кэл был не один. Возле зарослей черники стоял и поедал ягоды огромный черный медведь. Медведь вел себя очень тихо, и Кэт вспомнила слова матери о том, что тихий не значит безопасный. Взять хотя бы змею, омут или медведя.

Странное существо, которое Кэт сначала приняла за медведя, стало спускаться к поляне. Оно двигалось быстро и бесшумно. Оно схватило Кэла прежде, чем тот успел сообразить, что происходит, и понес, зажимая мальчику рот рукой. Кэт с трудом сдерживала слезы. Она подумала, что сейчас два медведя подерутся из-за Кэла и разорвут его на части. Но когда медведь, который лакомился черникой, приподнялся и издал раскатистый рык, медведь, который нес Кэла, вскочил на бревно и стал выше. Большой черный медведь отступил, а медведь с Кэлом на руках стал подниматься по склону наверх. И только когда он вручил мальчика Кэт, она окончательно поняла, что никакой он не медведь. Просто молодой парень. Кэт смотрела на него во все глаза, открыв рот, забыв о приличиях. Ей показалось, что он сказал: «Беги!»

Она так и поступила. Она бежала со всех ног, тащила Кэла за собой, рвала одежду о заросли и колючки, задыхалась на бегу. Добежав до своего отряда, она велела детям бежать за ней, потом остановила попутный грузовик. Она благополучно погрузила всех своих подопечных в кузов. Она утешила тех, тот плакал, и успокоила тех, кто перепугался. Грузовик ехал из местного сада и пропах яблоками. Сердце у Кэт билось очень часто. Она вспоминала его руку на своей талии, его взгляд. Она гадала — может, это все ей примерещилось под влиянием странных событий дня? Она глядела назад, в лес, размышляла о людях и медведях и дивилась тому, какие неожиданности преподносит нам жизнь, такая, казалось бы, предсказуемая.

Кэт никому не рассказала о том, что случилось. Во-первых, она сомневалась, что ей поверят, но была и другая причина. Она испытывала жаркий стыд, но причина была в том, что ей ни с кем не хотелось делиться этим парнем из леса. Однако слухи все равно поползли. То садовник скажет, что видел возле церкви какого-то человека, который рылся в корзине со старой одеждой. Незнакомец убежал, когда загорелся уличный фонарь, но его тень была семи футов высотой. То мальчишки расскажут, что видели на Угорьной реке существо, похожее на помесь медведя с обезьяной. Когда в него стали бросать камни, оно убежало, поджимая хвост.

Дуг Винн, хозяин магазина «Автозет», стал замечать, что иногда с полок исчезают кое-какие товары, а на прилавке появляются доллары. Он установил фотоаппарат «Полароид», соединил его с датчиком, и фотоаппарат должен был сработать, если кто-то войдет в магазин после его закрытия. Полученную фотографию он показывал почти всем жителям города, утверждая, что на ней изображено чудовище. Горожане смеялись и отвечали, что фотоаппарат запечатлел всего-навсего человека, который не ожидал вспышки и от неожиданности прикрыл лицо руками. Со временем город успокоился. Слухи поутихли, все увлеклись составлением петиции с требованием установить светофор на перекрестке улиц Хайлэнд и Мэйн, где за год произошло три аварии. Люди перестали рассказывать небылицы про чудовище, однако двери на ночь запирали покрепче.

Кэт вышла вечером в сад — ей хотелось побыть одной. Она изменилась после того происшествия в горах. У нее появилась тайна, в которой она боялась признаться даже себе. Она испытывала потребность удалиться от людей, расстаться с тем будущим, о котором мечтала раньше. Сад был старый, тетя Ханна выращивала в нем помидоры, красный перец, арбузы и редис. Однажды Кэт собрала корзину овощей и сказала матери, что отнесет ее в муниципалитет как пожертвование для буфета. Однако, дойдя до муниципалитета, она не остановилась, а пошла дальше. Она отнесла корзину на трассу семнадцать и оставила на обочине в том месте, где пропал Кэл Джейкоб. Она подождала какое-то время. Незнакомец не появился, и она вернулась домой разочарованная.

Кэт стала еще более капризной и всем недовольной. Люди в городе казались провинциальными и недалекими. Ее дальний родственник, Генри Партридж, приехал ненадолго из Калифорнии погостить перед поступлением в Гарвард. Он был надежный и предсказуемый. Он приглашал ее в кино. И хотя он был очень дальний родственник, Кэт не питала к нему никакого интереса. В конце августа отмечали День основателей города. В этом году роль Привидения играла Люси Джейкоб. Она забыла свои слова, матери пришлось подсказывать ей из-за кулис, и девочка разразилась слезами.

— Ты играла прекрасно, — убеждала ее Кэт, когда пьеса закончилась. — Ты была лучшим Привидением, которое я видела.

Спектакль играли на сцене открытого театра, возводимого на лужайке один раз в году. Кэл Джейкоб тоже был тут, стоял в траве. После случая в лесу он стал вести себя спокойней. Когда к нему обращались, переминался с ноги на ногу и смотрел в сторону. Сейчас, улучив подходящий момент, он подошел поговорить с Кэт.

— Это и правда было чудовище, — тихонько сказал он. Ему давно хотелось поговорить с Кэт. Он знал, что больше ему никто не поверит.

Рядом с театром устроили аттракционы — чертово колесо, карусель, электромобили. На деревьях были развешены гирлянды лампочек.

— Чудовищ не существует, — ответила Кэт.

Кэл упрямо тряхнул головой.

— А я говорю — чудовище.

— Нет. Никакое он ни чудовище.

— Ладно. — Кэл дернул плечами и постучал носком ботинка о землю. Ясно было, что он остался при своем мнении. Кэт положила руки ему на плечи.

— Послушай меня, — сказала она. — Это человек.

В другой раз к корзине с едой она добавила записку. И сразу побежала домой смущенная, ее лицо горело. Она была сама не своя. Она не понимала, что у нее на уме и почему она так стремится увидеть незнакомца. Лето подходило к концу, темнеть стало раньше. Кэт чувствовала, что ее жизнь разделилась надвое в тот день, когда Кэл потерялся в лесу. Она могла бы заняться совсем другими делами — сидеть дома и читать, или бродить с подружками по городу, или поехать в гости к кузену в Кембридж. Вместо этого она снова и снова наведывалась на трассу номер семнадцать.

Скоро должны были начаться занятия в школе, и Кэт чувствовала что-то вроде отчаяния. В записке, которую она оставила, были четкие указания. В назначенный день и час она отправилась на Ленточный луг. Место встречи находилось в дальнем конце сада. Сезон урожая закончился, и в саду никого не было. Кэт шла по высокой траве. Он ждал ее, спрятавшись. Он посмотрел на нее так, словно она была сном, подобно ночному спящему городу, сном столь далеким, что ему не оставалось ничего другого, как только смотреть на него из темноты. Когда она подошла ближе, он попросил ее остановиться, и она подчинилась. Она села в высокую траву, скрестив ноги.

— Что теперь? — окликнула она.

— Закрой глаза, — попросил он.

Она подчинилась, и он подошел и сел рядом.

Кэт подняла лицо и бросила взгляд сквозь зажмуренные веки, но смогла увидеть только темный силуэт.

— Можно открыть глаза?

— Нет, — рассмеялся он.

— Это же глупо, — рассердилась Кэт, потом добавила: — Ну, хорошо. Я не буду смотреть на тебя.

Она согласилась, чтобы он не ушел. С закрытыми глазами она назвала свое имя и попросила, чтобы он сказал свое.

Он пристально смотрел на ее прекрасное лицо. Колебался. Он никогда не называл себя по имени. Для себя он был просто «я».

— Мэтью Джеймс, — сказал он.

«Мэтью» — так называла его тетка. «Джеймс» он ляпнул наобум. Он проезжал город, который назывался Джеймстаун, и, может, поэтому ему пришла на ум такая фамилия. Раньше он никогда не интересовался своей фамилией.

— Мэтью Джеймс, — с удовольствием повторила Кэт.

Он рассказал ей о доме, который строил, и о книгах, которые у него были. Он дочитал все романы и сейчас принялся за научно-фантастические журналы, которые брал в «Автозете». Она пообещала, что принесет ему книг из библиотеки, а еще ручку и бумагу и вообще все, что ему нужно. Она не спрашивала его, почему он не живет в поселке или в городе, она и так понимала. Он всем чужой. Прощаясь с ним, она почувствовала, что стала старше, как будто, пока они сидели на траве, время изменило свой ход и знакомство с ним заставило ее повзрослеть в течение одного вечера. Она открыла глаза и смотрела ему вслед. Издалека он выглядел как обычный молодой человек высокого роста. Он обернулся помахать ей, когда решил, что отошел достаточно далеко и она не сможет разглядеть его лица. Но она смогла.

Первая зима была самой тяжелой. Несколько дней он не выходил из дома. Снег падал и падал без остановки, а он сидел дома и читал книги, которые она принесла ему из библиотеки. Ему нравились бунтовщики. Лоуренс, Достоевский, Миллер, Кафка. В дождевой бочке он растапливал снег и кипятил воду для чая или кофе. Впоследствии ему стало казаться, что этими зимними вечерами у него возникло чувство собственного дома. Из бревен и камней он смастерил гантели, чтобы поддерживать спортивную форму. В ясные дни совершал дальние прогулки. Сделал прорубь во льду и ловил в ручье рыбу. Он подолгу сидел на корточках, подстерегая момент, когда в воде мелькнет серебристый силуэт.

Он ждал встреч с ней, зимой — редких, начиная с весны — более частых. Он уже забывал предупреждать ее, чтобы она закрывала глаза, а может, она забывала закрыть. Как-то раз, когда они бродили по лесу, Кэт взяла его за руку. Он вспыхнул и отвел глаза. Он попросил ее больше этого не делать. Разве возможно, чтобы волосы были такими рыжими? В лесу она распускала их, от желания и он забывал слова. Разве это возможно, чтобы она приходила к нему? Почему она разыскала его? Он думал: может, он вообразил ее точно так же, как чья-то злая фантазия вообразила его? Она промолчала в ответ на его просьбу не прикасаться к нему, не разжала губы. Затем он предложил ей пойти домой, и она огорчилась. Она шла домой через сад, расстроенная тем, что он отослал ее. Она наломала веток с набухшими почками и поставила их в своей спальне в вазу. Она сказала себе — все, хватит. Ничего хорошего из этих гуляний по лесам, из игр в любовь не выйдет. Она сказала себе — все, пора вернуться в свою колею. Как-никак это последний год в школе, на кону ее будущее. Всю ночь ей снились яблоки. Проснувшись наутро, она продолжала думать о нем.

Она подала документы в Уэллсли, но ехать туда не хотела. Мать и тетя усадили ее и долго убеждали, что она должна это сделать ради собственного блага. Они понимали: с Кэт творится что-то неладное. Эта ее мрачность, и стремление к одиночеству, и нежелание встречаться с друзьями. Она устроилась на лето работать в библиотеку, приходила домой с охапками книг и по ночам запиралась у себя в комнате. Однажды ее кузен Генри приехал из самого Кембриджа, чтобы свозить ее в Ленокс в кино, а привезя обратно домой, сообщил ее маме и тете, что у него такое впечатление, будто она была не с ним.

Тем же летом Ханна нашла в саду кость, чему очень удивилась. Она работала в этом саду всю свою жизнь и никогда не находила ничего необычного. Она не была склонна верить в сглазы и заклятья, но тут у нее заскребло на душе: вот же она, перед ней, белая гладкая кость. Мать Кэт и тетя Ханна перекопали участок сада и обнаружили другие кости. Ходили слухи, что когда-то давно на этом месте находилось кладбище. Возможно, это плохое предзнаменование. Они снова предали земле найденные кости, потом вырвали сорняки. Затем заперли ворота в сад и решили, что нужно этим летом дать саду отдохнуть. Кэт лишилась свежих овощей, которые носила в лес. Вместо этого она копила деньги, которые получала в библиотеке, и покупала продукты в «Автозете». Однажды она испекла торт. Мать заметила, как она идет по дороге с жестяной коробкой для торта в руках. Так она догадалась, что Кэт ходит к мужчине.

Когда Кэт сообщила Мэтью, что поступает в Уэллсли, он ответил, что все понимает, он действительно понимал. Вскоре он пригласил ее к себе в гости. Она давно просила его показать, где он живет, а он отказывался, но сейчас передумал. Он привел ее, когда стемнело. Он надеялся, что его лица не будет видно, когда они войдут в комнату, где он жил. Она первая поцеловала его, потом последовало и все остальное. Он вывел ее на дорогу еще затемно, чтобы до рассвета она успела вернуться домой. Он боялся не только того, что мать и тетя хватятся ее. Он боялся, что при утреннем свете растает все, что они чувствовали и говорили ночью.

С середины и до конца лета они были вместе, а потом лето закончилось, закончились и их ночи. Он прекрасно понимал, что им отпущено мало времени, и все же страдал, когда это время истекло. Вечером накануне отъезда Кэт в колледж он передал ей листок со стихами. Попросил не читать до того, как она приедет в Уэллсли, но она прочитала той же ночью у себя в комнате.

Она свернула листок и положила в коробку, которую поставила на верхнюю полку своего шкафа. Если она захочет перечитать стихи, они всегда будут под рукой.

Она не видела его целый год после поступления в колледж. Когда она приехала домой на зимние каникулы, началась снежная буря и горные дороги стали непроходимыми. Она сидела у себя в комнате и смотрела в сад, который больше никто не возделывал. Теперь она закалывала волосы и носила очки. Сначала она мучительно тосковала по нему, потом меньше, потом вообще ничего не чувствовала. Мама и тетя по-прежнему беспокоились за нее. Кэт успокоила их, что у нее все хорошо. Ее жизнь вошла в свою колею. Она решила больше не видеться с ним. Какой в этом прок? Он принадлежит одному миру, она — другому.

Вечером накануне ее возвращения в колледж он пришел к ее дому, несмотря на высокие снежные заносы. Он стоял и смотрел в окно, как она читает книгу. Она была прекрасна и бесконечно далека, хотя он стоял во дворе. Он понимал, что вообще не следовало приходить в город. Весной он нашел в лесу труп старого медведя, который умер в пещере. Он заснул рядом с телом, и ему снилось, что медведь — это его отец. В тот день он распрощался с желанием быть человеком. И с ней распрощался тоже.

Каждое лето Кэт ездила в Париж, где училась в Сорбонне и работала вожатой в американском лагере для девочек. В последний год учебы в Уэллсли она обручилась с кузеном Генри Партриджем, молодым человеком, которого она игнорировала, который был ей таким дальним родственником, что вряд ли вообще мог называться кузеном. После окончания колледжа Кэт приехал домой, чтобы готовиться к свадьбе и ухаживать за матерью, которая болела раком, не вставала с кровати и жить которой осталось совсем мало. Кэт сидела возле постели матери и читала ей по-французски. Кэт посмотрела в окно. Когда-то давно, зимой, в первый год учебы в колледже она приехала на каникулы и вечером накануне отъезда увидела под окном его следы. Она отвернулась.

— Мы там нашли кости, — однажды вечером сказала ей мать. Она порой начинала бредить, и Кэт приходилось наклоняться, чтобы расслышать ее слова. Мать говорила про сад, про те времена, которые казались Кэт такими далекими. — Мы решили, что из-за этого ты стала вести себя так странно тем летом, когда тебе исполнилось пятнадцать. Мы подумали, что тебя сглазили. Потом я догадалась, что все дело в мужчине.

— Это не мужчина, — ответила Кэт.

Позже, сидя на крыльце с Ханной, Кэт спросила ее про кости.

— Сразу после этого мы перестали возделывать сад.

Это была правда: они ограничивались нижним садом, более молодым, в котором земля была не такой плодородной, как в Красном саду. Кусты помидоров были высажены в ряд, но после того, как мать Кэт заболела, за ними никто не ухаживал и они заросли сорняками.

День свадьбы назначили на ближайшее время, чтобы мать Кэт могла дожить до нее. Кэт уже купила в Бостоне платье. Несмотря на июнь, погода стояла пасмурная. Кэт поссорилась с пастором: она просила его сократить службу, чтобы не утомлять обессилевшую мать, которая нуждалась в отдыхе, пастор отказывался. Кэт вела себя дерзко и даже хотела уйти, и пастор в конце концов согласился на упрощенный вариант бракосочетания.

— Если ты выходишь замуж ради спокойствия матери, не делай этого, — сказала Ханна племяннице за неделю до свадьбы. — Она желает тебе одного — счастья. Она уверена, что у тебя есть другой мужчина.

Кэт хотела повидать его перед свадьбой. Она нашла его дом сразу, как будто была там только вчера, хотя с тех пор прошли годы. Она вышла к поляне, остановилась и стала всматриваться. Она вспоминала, как впервые переступила порог этой избушки. В городе до сих пор распускали разные слухи про чудовище. Каждый учебный год в начальной школе начинался с этих историй. В лесу живет чудовище, шептали друг другу дети, оно слопает тебя и косточек не оставит. Это полумедведь, полуобезьяна, но умеет разговаривать. Еще чудовище знает всякие хитрости и уловки. Притворится, как будто ранено, а потом набросится. Блэкуэлльские родители говорили своим детям: будешь плохо кушать — тебя утащит чудовище. Его использовали в качестве назидательного примера: вот что бывает с непослушными детьми, их прогоняют в лес.

Настоящая паника началась, когда на трассе номер семнадцать была убита Люси Джейкоб. В том семестре Кэт училась во Франции и узнала печальную новость только после возвращения домой. Когда Люси каталась на велосипеде, ее похитили. Ее не могли найти всю зиму, пока не растаял снег. Люси нашли в лесу с переломанной шеей. Ей было всего четырнадцать лет. Люди разделились на поисковые отряды, но не обнаружили никаких следов чудовища и вообще никаких улик. Люди успокоились после того, как пастор в своей проповеди сказал, что чудовища — плод человеческого воображения и люди обязаны принять на себя ответственность за все зло, которое совершается в мире, а не перекладывать ее на чудовищ. Можно не сомневаться в одном, закончил пастор. Люси была лишена жизни человеком, а не выдуманным существом.

Кэт подошла к самой двери, но открыть ее не смогла. Она не представляла, как объяснить Мэтью, почему так долго не приходила, она и себе-то не могла этого объяснить. Она вообще ничего не понимала, поэтому повернулась и ушла. И только вернувшись домой, она решилась признаться себе, что ушла, наверное, потому, что если бы переступила порог его дома, то осталась бы там навсегда. Она уже была готова к тому, чтобы распрощаться с миром, в котором жила. Но если бы даже она переступила порог его дома, она бы его не застала. Он был за много миль от своего дома, на озере высоко в горах. Он наловил рыбы и заприметил нескольких цапель. Вернувшись, он обнаружил в траве возле дома длинный рыжий волос. Ночью он написал стихотворение и отправился в город. Он прокрался во двор и оставил в старом саду листок. Утром Кэт нашла его.

Она вошла в дом и положила второе стихотворение в коробку вместе с первым. Она спрятала коробку под стопкой свитеров, но это не имело значения. Все равно она знала, что коробка там.

Свадьба состоялась в воскресенье в гостинице «Хайтоп Инн». На следующей неделе мать Кэт умерла. Кэт и Генри решили остаться в Блэкуэлле. Они поселились вместе с тетей Ханной, которая была убита горем, потеряв любимую сестру. Кэт устроилась на работу в старшую школу, где преподавала французский, а Генри поступил в адвокатскую контору в Леноксе. Старый дом казался пустым. Но постепенно она привыкла. Люди одобрили их решение, все были рады тому, что Кэт вернулась. Однажды вечером Кэт и Генри встречались с друзьями в баре Джека Строу. Они уже заканчивали ужин, когда Кэт заметила возле барной стойки Кэла Джейкоба. Он стал уже взрослым парнем, и у него была слабость по части выпивки. Они не виделись много лет, но Кэт все же подошла поздороваться. Она все еще воспринимала его как девятилетнего мальчика.

— Никак не могу поверить в то, что случилось с Люси. Мне так жаль, — сказала она.

В их округе убийства случались не так часто, тем более в их городе. Все, кто знал Люси Джейкоб, до сих пор переживали. Но Кэлу, похоже, было наплевать.

— Ладно. Спасибо. — Он дал понять, что тема исчерпана и он не намерен разговаривать о сестре. Держался Кэл развязно, он был замешан в мелких правонарушениях и считал, что все ему что-то задолжали. — Пойдем, посиди с нами. Я угощаю.

Кэл был в компании шапочных знакомых из Олбани, один из которых, тощий и смуглый, с нависшими над глазами веками, смерил Кэт взглядом с головы до ног.

— Вы не против, если я присоединюсь? — спросила Кэт, смущенная его неприличным взглядом. У нее возникло такое чувство, будто ее раздели.

— Я никогда не против, — ухмыльнулся мужчина, и его приятели заржали. Он сжал ее руку так, что на нежной коже остался красный след. — Пошли на парковку и сделаем это прямо сейчас.

Кэт вырвала руку.

— Я хотела поздороваться с Кэлом. Вы меня с кем-то перепутали.

Она вернулась за свой столик.

— Что случилось с Кэлом? — спросила она.

Один из их компании, Лео Мотт, работал в полиции Блэкуэлла.

— Он — парень с гнильцой. Его дружки еще хуже, — ответил он.

— Это моя вина, — сказала Кэт мужу, когда они возвращалась домой.

— В чем твоя вина? — рассмеялся Генри.

— Я имею в виду Кэла. Я была вожатой в лагере, когда он потерялся в лесу. Я плохо смотрела за ним.

— Но он не потерялся. Ты нашла его, — напомнил ей Генри. Он слышал эту историю раньше, по крайней мере в общих чертах.

Кэт и Генри шли по городу, держась за руки, но Кэт все казалось странным, как будто во сне или в чужом мире, который не имеет к ней никакого отношения.

Из года в год Кэт относила корзинки на трассу номер семнадцать. Она делала это примерно раз в месяц. Она клала теплые свитера, книги, тетрадки, кофе, шоколад, гвозди, проволоку. Все, что, по ее мнению, могло ему потребоваться или понравиться. Иногда ее сопровождала тетя Ханна, для моциона. Она никогда не спрашивала, зачем они носят в лес корзины со всякой всячиной. Однажды Кэт обмолвилась: «Это для заблудившихся путников». Ханна не требовала других объяснений. Она не сомневалась, что корзины предназначаются для того мужчины, который, как была уверена ее сестра, появился в жизни Кэт тем летом, когда она так сильно изменилась.

Это случилось в августе, в том самом месяце, когда она впервые повстречала его. Кэт уложила в корзины помидоры, латук, «Большие надежды», несколько номеров журнала «Лайф». Воздух был янтарным, как обычно в конце августа. Кэт с тетей собирались в дорогу. Ханна изменилась после смерти сестры. Она мало общалась с людьми, единственным ее развлечением были эти прогулки с племянницей. День был прекрасный. Время от времени мимо проезжали машины, но Кэт с Ханной не обращали на них внимания. Один автомобиль съехал с дороги на смотровую площадку, откуда открывался прекрасный вид на долину. Город Блэкуэлл напоминал детскую игрушку. Кэт с Ханной уже миновали площадку, когда из автомобиля выскочил мужчина и побежал следом за ними. Он налетел, как смерч. Ударил Ханну с такой силой, что она упала и покатилась в лопухи. Все произошло так быстро, что Кэт ничего не успела сообразить. Даже разглядеть его не успела. Она подумала — может, началось землетрясение или у тети случился сердечный приступ? Кэт бросилась на колени, пытаясь подхватить Ханну, и тут он напал на Кэт. Он схватил ее за волосы и потащил в лес. Она раздирала о коряги живот, пыталась встать на четвереньки, вырывалась из его рук. По лицу у нее текла кровь, и Кэт чувствовала, какая она горячая. Он навалился сверху, прижав ее лицом к земле, чтобы она не могла пошевелиться, пока он будет насиловать ее. Он разорвал на ней одежду, так что она оказалась полуголой. Он был сильный и озверевший. Сказал, что убьет ее, если она хоть пикнет, и она подчинилась в надежде, что он оставит ей жизнь. Ей мельком удалось взглянуть на него. Лицо показалось знакомым, но она не помнила, где видела его. Он был жесток даже после того, как она перестала сопротивляться. Он хотел причинить ей боль. И тут она вспомнила. Тот самый приятель Кэла из бара.

Она попыталась отключить сознание. Представляла себе, что гуляет по лесу. Когда он кончил, то заявил, что теперь убьет ее. Сказал, что она шлюха и не заслуживает того, чтобы жить. Взял камень и ударил ее. Ее захлестнула волна раскаленной добела боли. Она погрузилась на ее дно, потом всплыла. Она решила притвориться мертвой — может, он поверит, что убил ее, и уйдет.

Кэт надеялась, что он сядет в машину и уедет, но у него были другие намерения. Он подошел к обочине, где в грязи лежала без сознания Ханна. Тут Кэт поняла, что не имеет права притворяться мертвой. Она кое-как натянула одежду, схватила окровавленный камень. Она подоспела как раз в ту минуту, когда он склонился над ее тетей — хотя та не могла его слышать, он говорил ей, что сейчас сделает с ней то же, что сделал с Люси и с Кэт, только сначала свернет ей шею, чтобы она оставалась такой же послушной. Кэт ударила его со всего размаху, даже плечо хрустнуло. Он дернулся, словно хотел оглянуться назад, тогда она ударила его еще раз. Потом еще раз и еще. Когда она остановилась, он уже не шевелился.

Кэт села на колени и постаралась перевести дух. Кровь текла по земле, просачивалась под листья. Она взяла себя в руки и подвинулась к тете. Потом приложила ухо к спине Ханны. Кэт не смогла определить, дышит тетя или нет. Кэт вскочила, перебежала через дорогу и стала подниматься в гору. Ей казалось, что если она остановится хоть на минуту, то рассыплется на кусочки.

Когда она ворвалась, Мэтью был дома. Он онемел при ее появлении. Ей не пришлось долго рассказывать, что произошло, он сразу все понял. Они вместе спустились с горы, перешли дорогу. Он опустился на колени перед Ханной и пощупал ее пульс. Он читал пособие по медицине и знал, что нужно делать. Он дышал Ханне в рот и нажимал на грудь. Наконец она вздохнула. Мэтью сказал, что у нее сотрясение и, возможно, перелом ребер. Он взял ее на руки и вынес на дорогу.

— Что ты хочешь делать? — спросила Кэт.

— Отнесу ее домой. Оттуда ты позвонишь в больницу. Скажешь, что кто-то ворвался к вам в дом и избил вас обоих, а потом убежал.

— Я убила его. — Кэт сказала это с удивлением, сама не веря тому, что сделала.

— Нет, — возразил Мэтью. — Он убежал. Он ворвался в дом, избил вас, а что с ним сталось потом, ты не знаешь. Я вернусь в лес и избавлюсь от тела.

Уже смеркалось, когда они добрались до Блэкуэлла. Они подошли к дому задами, через сад. Никто их не видел. Кэт тысячу раз мечтала, как идет с Мэтью по городу, приводит его в гости, но не при таких же обстоятельствах. Они быстро прошли черед двор, поднялись на крыльцо, вошли в дом. По щекам у Кэт текли слезы, но она не замечала этого. Мэтью отнес Ханну в спальню, потом вернулся в гостиную к Кэт, и та сказала, что ему нужно уходить. Люди подумают бог весть что, если увидят его. Он согласился, что нужно уходить, но не сдвинулся с места.

Кэт чувствовала себя такой грязной, что больше не могла терпеть — ей требовалось принять душ, хотя она понимала, что до приезда полиции этого делать не следует. Однако она не могла больше выносить скверны прикосновений насильника. Плача, она разделась на кухне, и Мэтью сложил грязную, рваную одежду в мешок. Она стояла под душем и плакала, прижавшись лбом к кафельным плиткам, а горячая вода текла по ее голове и плечам.

Когда она вышла в голубом платье, с распущенными влажными волосами, Мэтью сидел на стуле в гостиной. Он знал, что нужно уходить, и не ушел.

— Я просто хотел почувствовать, как это — сидеть тут и ждать тебя, — сказал он.

Она села к нему на колени и поцеловала его. Она чувствовала себя погибшей и безумной. Мир оказался совсем не таким, каким она его представляла. Она согласна была полностью изменить свою жизнь, попроси он сейчас об этом. Но он встал и вышел через черный ход. Он покинул город тем же путем, каким пришел, через сад. Почти совсем стемнело, но несколько мальчишек играли в бейсбол — они увидели чудовище и бросились врассыпную по домам.

Придя в лес, Мэтью разыскал труп, оттащил его в медвежью пещеру и присыпал грудой веток. Скелет старого медведя лежал рядом, и Мэтью взял медвежий зуб как талисман на удачу. Он догадывался, что подумают люди в городе. Той же ночью он поджег свою избушку. Собрал самые необходимые вещи, а потом смотрел, как горит остальное.

Он взял машину, которая была припаркована на смотровой площадке. Она была куда лучше той, которую он разбил, с четырьмя новыми шинами. Приятель Кэла оставил ключи в зажигании, чтобы без задержки смотаться с места преступления. Когда Мэтью открыл ящик для перчаток, то обнаружил там ленточку Люси Джейкоб, которую убийца оставил себе на память. Уезжая навсегда, Мэтью объехал Блэкуэлл стороной. Увидеть его еще раз — этого он не вынес бы. Он взял курс на штат Нью-Йорк, откуда, по всей видимости, он был родом. Олбани он тоже проехал мимо, этот город ничего не значил для него, там он никогда не чувствовал себя дома. Несколько месяцев спустя он объявился в маленьком городишке под названием Саратога, пришел на почту и, не обращая внимания на косые взгляды клерков, купил марку, чтобы отправить письмо в Блэкуэлл.

Получив письмо, Кэт не распечатывала его, пока не оказалась в лесу. Она пошла туда одна, такая же одинокая, какой чувствовала себя с тех пор, как повстречала его. Был медвежий сезон, ноябрь, в это время медведи проявляют особенную активность, готовясь к зимней спячке. После происшествия на дороге компания блэкуэлльских подростков наткнулись в лесу на обгоревшие остатки прибежища Мэтью. Ребята принесли свои находки в полицейский участок. Книги, кое-что из кухонной утвари, обрывки одежды и куски дерева, в которых можно было распознать самодельные стулья и стол. Люди были потрясены. Значит, действительно на горе Хайтоп обитало чудовище, которое куда-то сгинуло. Все решили, что это оно совершало нападения возле дороги. Родители Люси Джейкоб испытали облегчение от того, что загадка смерти дочери хоть как-то прояснилась. Кэл даже подзаработал денег, рассказывая журналистам историю своей сестры. Кэт однажды встретила его в «Автозете».

— Пожалуй, ты был прав, — сказала она Кэлу. — Чудовища бывают на свете.

Кэл так стремился доказать, что чудовища существуют, что привел одного из них в Блэкуэлл под видом своего приятеля, который бесследно исчез, а его машину Мэтью бросил возле озера Саранак и остальной путь прошел пешком.

Кэт села на поляне. Она знала, что дома будут волноваться. Родные будут стоять у порога и дивиться тому, что она отправилась гулять в лес, когда всем известно, что в лесу опасно. Открыв письмо, она увидела, что это никакое не письмо. Это было первое стихотворение, которое ее возлюбленный написал вечером того дня, когда Кэл Джейоб потерялся в лесу, тем вечером, когда Мэтью уже понял, что они значат друг для друга, а она отказывалась понимать.

Стояло раннее лето, когда в коттедже за Блэкуэлльским историческим музеем поселились новые жильцы. В былые времена музейный дом — трехэтажный, с остроконечной крышей и арочными окнами — был самым большим в городе, но вот уже много лет в его комнатах размещались кости динозавров, ящики с жуками и бабочками, витрины с необычными камнями. Среди прочего можно было увидеть и предметы, которые принадлежали первопоселенцам города, — колеса от телеги, тележные оси, черные сковороды, тут же была и выставка местных млекопитающих — треснувшее по швам чучело волка, две побитые молью лисы, дюжина высушенных летучих мышей, которые своим видом пугали учеников первых классов. Дети считали, что в музее водятся привидения. Они шепотом рассказывали друг другу истории о мышах, которые летают по ночам. Если спрятаться в музее и дождаться, когда он закроется для посетителей, то летучая мышь вопьется тебе в шею и прокусит до крови.

Пока у музея не закончились средства, небольшой коттедж за музеем занимал смотритель. Теперь этот коттедж сдавался внаем, и вот-вот должны были приехать новые жильцы. Дом был маленький, с верандой по периметру и наклонной трубой. Веранду оплетали глицинии и красные розы, которые по шпалерам тянулись до самой крыши. Карла Келли ожидала, что приедет грузовой фургон, но подъехал битком набитый автомобиль с кузовом «универсал» и нью-йоркскими номерами. Мужчин в нем не было, из автомобиля вышла Ава Купер, женщина лет за тридцать, в синих джинсах и белой рубашке. Она выглядела очень молодо и была необычайно красива, почти как кинозвезда, волосы цвета меда собраны черепаховой заколкой, губы подчеркнуты красной помадой. По ее виду совершенно нельзя было подумать, что у нее уже есть дети, если бы ее дочь Тесса красотой не походила на мать, только длинные волосы были светлее, пепельного оттенка. Дочь тоже была одета в синие джинсы. Красная блузка развевалась, когда она носила коробки с вещами из автомобиля в дом. Радио в автомобиле продолжало работать, словно мать и дочь понятия не имели о том, что из-за этого быстро разрядится аккумулятор, а Карле это было прекрасно известно, потому что она работала у отца на бензозаправочной станции — и ненавидела эту работу. По радио передавали песню «Ты завтра меня полюбишь?», любимую песню Карлы. Участок Келли граничил сзади с территорией музея, поэтому Карла могла, спрятавшись меж деревьями во дворе, подглядывать за новыми соседями.

Блэкуэлл — богом забытый городишко в округе Беркшир. Ближайший кинотеатр находится на расстоянии сорока миль. Люди здесь рано ложатся спать и много работают. Карле было скучно до потери рассудка. Стоя под елью в прохладном зеленом пятнышке тени, она наблюдала за новоселами. В воздухе пахло жимолостью и горьковатым запахом спиреи сливолистной, которая растет в блэкуэлльских аллеях. Карла мечтала, как она подружится с новыми жильцами, красивая девочка станет ее лучшей подругой, осенью они вместе пойдут в школу, и все станут с ними здороваться, а они даже не обратят ни на кого внимания — так будут увлечены своим разговором.

Ава Купер отшвырнула стопку одеял и подушек. Ей надоело трудиться в такой прекрасный летний день, и она стала танцевать под звуки «Ты завтра меня полюбишь?». Она раскинула руки и танцевала, словно это самое обычное дело — танцевать на подъездной дорожке. Дочь ей зааплодировала и этим вспугнула птиц, которые сидели на ветках. Вороны дружно взлетели. Когда мать и дочь Куперы оглянулись, чтобы посмотреть на птиц, они встретились взглядами с Карлой.

— Эй, привет! — Ава жестом пригласила соседку подойти.

Карла медленно шла по двору, стыдясь того, что ее застукали за подглядыванием. На ней были бриджи и старая блузка, которая по сравнению с блузкой Авы выглядела убого. Свои темные волосы Карла собрала в конский хвост. Девочки в школе перешептывались, что от Карлы пахнет бензином.

— Слава богу! — сказала Ава, когда Карла подошла. Солнце освещало мать и дочь, которые стояли, широко улыбаясь. — Как раз ты нам и нужна. Будешь подружкой Тессы.

Карла стала проводить у Куперов все дни напролет. Она уже не представляла себе жизни без них. Приходила с утра пораньше, когда Тесса еще спала. Сидела с Авой на кухне, пила кофе — дома мать не разрешала Карле пить кофе. Ава развелась с мужем, отцом Тессы, который был актером.

— Мне следовало быть умней! — признавалась Ава девочке-подростку, словно Карла была ее подружкой.

Ава с Тессой называли ее Карли, что звучало необыкновенно даже на слух самой Карлы.

— Если девушка влюбляется в актера, ей нужно обратиться к врачу, проверить, все ли у нее в порядке с головой! — шутила Ава.

Наконец проснувшись, Тесса выходила к ним на кухню не в пижаме, а в белой шелковой комбинации, подол которой был изящно отделан голубой ленточкой. Дождаться, пока Тесса проснется, — на это уходило не меньше часа и трех чашек черного кофе. Тесса вовсе не была лежебокой, просто она жила в другом ритме, не в таком, в каком жили заурядные обитатели страны, именуемой «повседневность». Тесса была ночной птичкой, ночами она читала, часто до зари. Она обожала Джека Керуака и сразу дала Карле зачитанный до дыр роман «В дороге». По мнению Карлы, книгу написал свихнувшийся пьяница, который много и путано рассуждает ни о чем, облекая свои рассуждения в невообразимо длинные абзацы. Карла сказала Тессе, что книга просто потрясающая, и умолчала о том, что не смогла осилить даже половины.

— Глупее женщины, которая выходит замуж за актера, может быть только женщина, которая выходит замуж за писателя, — объявила Ава, когда они втроем завтракали.

Ава пекла мастерски. Они запивали черным кофе восхитительные сдобные булочки с медом. Сочетание кофеина с глюкозой пробуждало мгновенно, оно заряжало бодростью даже сонную Тессу.

— А мне плевать. Я люблю его, — упрямо твердила Тесса. — В один прекрасный день сяду в машину, доберусь до Калифорнии и найду его.

— Калифорния далеко, солнышко, — грустно ответила Ава. — И боюсь, к тому времени Джек Керуак отдаст концы, если не изменит свой образ жизни.

— Тигр, тигр, сжигающий себя! — Если Тесса не цитировала Керуака, то она цитировала Блейка.

«Песни невинности и опыта» — еще одна книга, которой она попыталась осчастливить Карлу, тоже осталась непрочитанной, хотя несколько страниц Карла перелистала, чтобы составить представление. Тесса сказала Карле, что, когда у них с Джеком Керуаком родится ребенок, они назовут его Блейк, неважно, девочка это будет или мальчик.

— Лучше красиво сгореть в молодости, чем тлеть до старости! — провозгласила Тесса.

При этих словах дочери Ава бросила на нее странный взгляд, словно сама придерживалась тех же принципов и жила по ним и вот только сейчас поняла отрицательные стороны подобной философии.

Когда девочки пошли на Угорьную реку, Тесса открыла Карле, что ее мать, несмотря на свои шутки, очень страдает из-за расставания с бывшим мужем. Они приехали в Блэкуэлл, чтобы начать новую жизнь. Если честно, у Авы после развода было несколько мужчин, но ни один не смог заменить отца Тессы. Мать всегда ошибается с выбором, рассуждала Тесса. Она не потрудилась переодеться для того, чтобы пойти на реку. Просто надела пластиковые шлепанцы и плетеную шляпку — и выглядела как картинка из модного журнала.

Карла и Тесса проводили на берегу целые дни, лежали на полотенцах и смазывались детским кремом, чтобы загар ложился лучше, хотя у Карлы была очень чувствительная кожа, которая могла обгореть до корочки. Пока они жарились на солнце, Карла делилась сочными подробностями местных сплетен о жителях Блэкуэлла, присочиняя кое-какие мелочи, чтобы украсить рассказ. Девочки, которые не принимали Карлу в свой круг, превратились в потаскушек, воровок и прогульщиц. Не из мести, нет, просто так было интересней. Брат Карлы, Джонни, который работал на заправочной станции, гонял, как черт, на своем мотоцикле и по всякому поводу ввязывался в драки в баре «Джек Строу», превратился в рассказах Карлы в бунтаря-одиночку, в мечтателя. Карла обрисовала его как непонятую и мятущуюся натуру вроде Джека Керуака, а не как наглого и неотесанного мужлана, который требовал, чтобы Крала не заговаривала с ним при встрече на улице, потому что он не хочет, чтобы их видели вместе. Короче, Карле приходилось примешивать к правде долю лжи, чтобы подогревать интерес Тессы.

В конце концов, ведь и доморощенный городской фольклор тоже, наверное, является не чем иным, как ложью, сочиненной первопоселенцами, но у новичка он вызывает интерес. Карла рассказала подруге все легенды, которые слышала с детства. Тут фигурировали и летучие мыши из музея, и Джонни Яблочное семя, который, по слухам, побывал в их городе, и, самое интересное, маленькая девочка, которая бродила по берегам Угорьной реки. Ее называют Привидением, считается, что она ищет свою сестру. Тому, кто летним вечером повстречает Привидение, повезет в любви. Тесса была в восторге от Блэкуэлла и местных легенд. Она полюбила здешние края и заявила, что Угорьную реку нужно объявить национальным достоянием, одним из чудес Массачусетса. Она мечтала, чтобы Джек Керуак повидал эти места, полюбовался и бликами солнца на зеленой воде, и травой тимофеевкой необычайной высоты. Тесса заявила, что с наступлением летней жары они поплывут вниз по реке. Карла согласилась, хотя, прожив всю жизнь в Блэкуэлле, она только плюхалась на мелководье. Угри ей внушали панический ужас.

Со временем у девочек установился строгий распорядок дня: завтрак, пляж, возвращение домой, ужин. Обычно на ужин ели макароны или гамбургеры, славная еда, всегда очень вкусная, но настоящим коньком Авы были десерты — они получались просто восхитительно. На первой же неделе она сделала свой знаменитый торт «Семь смертных грехов» — дьявольское искушение, перед которым никто не смог бы устоять. Каждый вечер затем их ждал большой кусок кремового чуда. От этого торта у человека рождались желания, о которых он даже не подозревал. Этого торта хотелось еще и еще, особенно когда последняя крошка исчезала во рту. Вскоре после того, как торт доедался, сумерки переходили в темноту и Карла отправлялась домой. Тесса всегда провожала ее до половины пути. В кустах поблескивали светляки, под ногами хрустели ветки. На ходу девочки обычно шептались. Они сочиняли истории, которые могли произойти в этих самых местах много лет назад. Они воображали первых поселенцев — отважных женщин, которые пробирались сквозь снежные заносы, и сильных мужчин, которые посадили все эти бесчисленные яблоневые деревья. Не забывали они и о призраке, который бродил по берегам реки, и о сестре этого призрака. Говорят, что она бежала ночью со своим возлюбленным, но хочет вернуться в родные края, потому что знает — до тех пор младшая сестра не обретет покоя в могиле. Местные жители верят, что, если повстречаешь сестру-беглянку, тебя ждет дальняя дорога.

Девочки шли, рассказывали на ходу истории, но возле огромного старого дуба, означавшего границу, за которой начиналась земля Келли, останавливались. Карла выпаливала «До завтра!» и убегала. Иногда она оглядывалась на бегу — Тесса смотрела ей вслед, светлые волосы обрамляли прекрасное лицо. Даже если Тесса окликала ее: «Эй, Карли! Погоди, я провожу тебя до дома!» — Карла не замедляла бег. Ее жизнь была такой серой, такой обыкновенной, что она не хотела, чтобы Тесса увидела это и стала хуже относиться к ней. Мать Карлы огорчалась из-за того, что дочери теперь никогда не бывает дома, но кто бы стал винить Карлу за то, что коттедж Куперов она предпочитает своему унылому дому? Что касается Марианн Келли, ей не очень нравилось то, что она слышала об Аве Купер, которая искала работу, весело болтала с людьми, раздавала бесплатно торты в «Хайтоп Инн», в кофейне, в баре Джека Строу, куда заходила узнать насчет постоянных заказов.

— Какая она? — спрашивала Марианн у Карлы.

— Она потрясающе печет! — Карла была достаточно умна, чтобы не болтать лишнего. Ни слова о тортах «Семь смертных грехов», особенно о «Сластолюбии» с тройной лимонно-маковой прослойкой и сахарной глазурью, перед которым невозможно устоять. Карла благоразумно умолчала и о том, что Тесса разгуливает по городу чуть ли не в нижнем белье, даже не подозревая, что это неприлично. Ничего Карла не сказала матери и том, что Ава угощает ее по утрам кофе, а в самый первый вечер, когда вещи лежали еще не распакованными, она налила девочкам по маленькому бокалу шампанского, и они выпили и произнесли веселые тосты, и голова у них немного закружилась. Как-то раз Карла проговорилась, что отец Тессы — актер, но тут же прикусила язык, когда увидела выражение лица матери.

По субботам Карла никогда не ходила к Куперам.

— Буду ждать тебя у реки перед ужином, — говорила она Тессе.

Когда Тесса спрашивала, почему нельзя встретиться в субботу, Карла отвечала, что ей нужно сделать кое-какие дела по дому или выполнить кое-какие поручения. Правда же заключалась в том, что по субботам она работала на заправке. Она молила бога, чтобы Аве Купер не понадобилось в субботу заправить свой автомобиль. Сидя за кассовым аппаратом или помогая отцу смазывать тормоза на «Крайслере» Лео Мотта, Карла считала минуты до окончания рабочего дня. Ее брат, Джонни, часто страдал похмельем, и, когда он пребывал в особо мрачном настроении, Карла старалась держаться от него подальше. Он мог в одно мгновение расположить человека к себе, а в следующую минуту подраться с ним. У него был крайне неуравновешенный характер, которым отличались многие в роду Келли. Женщины были к нему неравнодушны.

Карла обедала, не отходя от кассового аппарата, а когда мимо прошла стайка знакомых девочек, как можно ниже опустила лицо. Одну из девочек, Маделейн Холл, другие послали на разведку узнать, где Джонни. Они для него были слишком молоды, но с ума сходили по нему или по тому, за кого его принимали. Они составляли что-то вроде клуба фанаток.

— Он там, работает, — ответила Карла.

— Слушай, мы собираемся в Ленокс, в кино, на следующей неделе. Ты тоже можешь поехать, и Джонни позови.

— Спасибо, вряд ли.

Раньше она умерла бы от счастья, получив такое приглашение. Но теперь у нее была Тесса. Карла еле дотерпела до конца рабочего дня. Под платьем был надет купальник. Как только пробило пять часов, она пулей вылетела с заправки.

Девочки-школьницы толклись возле библиотеки, когда она пробегала мимо.

— Эй, Карла! — окликнула одна из них, Дженнифер Старр. — Не забудь про кино в следующую субботу.

Карла желала, чтобы эти девочки провалились сквозь землю. Они выглядели такими провинциальными в своих шортах и футболках, с волосами, заплетенными в косы или стянутыми ленточкой. Они ничего в своей жизни не видели, не говоря уж о Манхэттене. Они, наверное, даже не знают, кто такой Джек Керуак. И вдобавок ко всему у них нет такой подруги, как Тесса Купер.

Как выяснилось, Тесса нуждалась в Карле ничуть не меньше, чем Карла в ней. Тесса призналась, что боится скопления людей и замкнутых пространств. Она плохо чувствует себя в автобусах и театральных залах. Иногда она не может рта открыть в классе. У нее буквально язык прилипает к небу. Она умна и красива, ей нечего стесняться себя, и все-таки она стесняется.

— Не волнуйся, — успокоила ее Карла. — Мы с тобой будем в одном классе. Если ты не сможешь говорить, я скажу, что у тебя ларингит.

Тесса ответила подруге благодарным взглядом.

Карла спешила после работы к реке. Она шла вдоль пустоши, поросшей тимофеевкой и вязкой, как губка. В лужах сидели лягушата, над пурпурным чертополохом кружили белые бабочки с зеленоватыми крапинками на крыльях. Солнце светило, как будто на землю падали брызги меда. Какое это было счастье — уйти с Мэйн-стрит, уйти с отцовской заправки, где все знали о ней все. Карла не представляла, как бы она жила, если бы Куперы не въехали в коттедж за музеем. С тех пор Карла была охвачена желанием стать интересней, необычней. Кроме того, все вокруг преобразилось, стало тоже казаться необыкновенным, даже Блэкуэлл, хотя Карла знала в нем каждую улицу и каждый закоулок.

Подойдя к реке, Карла услышала негромкие голоса. Тесса сидела на полотенце в своей белой комбинации и красной блузке, наброшенной сверху, как жакетик, и смеялась в лучах заходящего солнца. Рядом с ней на траве сидели Фрэнк и Джесс Мотты, им было по шестнадцать лет. Изо дня в день они наблюдали, как Тесса с Карлой в обнимку ходят по окрестностям, набросив полотенца на плечи. Конечно, их интересовала Тесса. Они выбрали момент, когда эта противная Карла не путалась под ногами, и набрались храбрости, познакомились с Тессой. Когда Карла подошла, братья Мотты замолчали.

— Привет, Карли! — помахала ей Тесса. — Где ты пропадаешь? Садись.

Тесса указала на корзинку для пикника, стоявшую рядом с ней.

— Мама приготовила нам угощение. — Тесса повернулась к братьям. — Мы с вами поделимся, если вы будете вести себя хорошо.

— Я буду, — отозвался Фрэнк. Братья были близнецами, но у Фрэнка характер был мягче, он лучше ладил с людьми. — За брата ручаться не могу.

Джесс тем временем уже открывал корзинку. Он не сводил глаз с загорелых ног Тессы.

— Ну-ка, дай сюда, — сказала Тесса, забирая у него корзинку. Их руки соприкоснулись, после этого взгляды на миг пересеклись. Так же быстро они отвели глаза в сторону. У Карлы возникло странное чувство внизу живота. В Джесса были влюблены все девочки в городе.

— Ого! — воскликнула Тесса, вынимая из корзинки половину торта. — Это же «Лакомка»! Жуткое объеденье с шоколадным пудингом и кусочками шоколада внутри!

Торт разрезали на четыре части, все с жадностью проглотили свой кусок — кроме Карлы. Карла чуть-чуть откусила, а потом незаметно выбросила свою долю в кусты, так, чтобы никто не видел. Ее подташнивало. Она вела себя тише обычного в тот день, больше слушала, чем говорила, и обрадовалась, когда наступила пора расходиться. Мальчики проводили девочек до развилки, у которой повернули в разные стороны.

— Пока, увидимся завтра! — попрощались братья Мотты.

— Может, увидимся, а может, и нет! — ответила Тесса.

Для девочки, страдающей застенчивостью, она в обществе мальчиков вела себя вполне непринужденно.

— Ты по уши влюбилась в Джесса? — спросила Карла у подруги, когда они остались вдвоем. — Только не ври.

— Нет, конечно! — рассмеялась Тесса.

— Это хорошо. — Карла понизила голос. — Он испортил репутацию куче девочек.

Тесса посмотрела на подругу.

— Репутация — это пустяки. Джеку Керуаку вообще плевать на репутацию.

— Возможно, но ведь Джек Керуак живет не в Блэкуэлле, — многозначительно сказала Карла. — Короче, этот Джесс — сплошной геморрой.

Пусть не вся правда, но доля правды в этом заявлении была, и Карла испытывала чувство удовлетворения — она исполнила свой долг, предупредила подругу.

На следующий день было воскресенье, и Карле пришлось вместе со всеми отправиться на обед к бабушке с дедушкой. Домой Карла возвращалась на машине с родителями и с Джонни, и возле заправки они увидели припаркованный автомобиль-универсал.

— Кто это там приперся? — пробормотал отец Карлы, Билл.

По воскресеньям заправка не работала, но из капота автомобиля поднимался пар. Карла сразу узнала машину Куперов. Ава стояла рядом и с обеспокоенным выражением курила. Карла вжалась в заднее сиденье. Ее лицо залилось румянцем, сердце колотилось в груди.

— Я разберусь с ней, — сказал Джонни и вышел из машины. Он подошел к Аве. Она рассмеялась и рассыпалась в любезностях, как будто он был рыцарем, рисковавшим ради ее спасения жизнью. Пока отец отъезжал, Карла смотрела в заднее окно. Она смотрела до тех пор, пока машина не свернула за поворот и заправка не исчезла из виду.

Когда на другой день Карла пришла к Куперам, их машины возле дома не было.

— Моя мать рехнулась. За ней заехал мотоциклист, и она укатила с ним. Кстати, этот парень на мотоцикле — вылитый Джек Керуак, я просто глазам своим не поверила.

Всю неделю Карла боялась, что ее разоблачат. Она была никем в этом городе, просто девчонка с бензозаправки. Если Тесса об этом узнает, она не захочет с ней дружить. Карла ходила сама не своя от страха, мучаясь предчувствием, что ее счастью, обретенному так недавно, скоро придет конец. Как и следовало ожидать, в субботу Ава Купер явилась за своим автомобилем.

— Карла! — обрадовалась она, увидев за кассой подругу своей дочери. — А я и не знала, что ты работаешь!

Ава принесла торт.

— Этот джентльмен, который работает здесь, так выручил меня, что я принесла ему торт «Благодарность».

Карла знала — это нежнейший бисквит с ванильным мороженым.

— Он даже лучше «Лакомки», хотя ничто не может сравниться с тортом «Прошу прощения». Это, без сомнения, мой лучший рецепт.

Джонни помахал из гаража.

— Машина готова! — крикнул он Аве.

— Замечательно! — крикнула ему в ответ Ава.

— Пожалуйста, не говорите Тессе, — попросила Карла.

— Чего не говорить? — рассеянно спросила Ава. Она направилась с тортом к гаражу.

— Не говорите, что я работаю на заправке.

— Нет ничего плохого в том, что ты работаешь. Напротив, ты должна этим гордиться.

— Пожалуйста, не говорите ей, — умоляла Карла.

— Хорошо, договорились. — Ава посмотрела на Карлу, нахмурив брови. — Ты сама ей скажешь.

К концу того дня Карла, как всегда, торопилась к реке. Они с Тессой надевали купальники, но никогда не купались. Одних угрей, которые водились в реке, было бы достаточно, чтобы отвратить их от купания, а к этому добавлялись еще и воронки, и водовороты. Карла предупреждала Тессу, что Угорьная река опасна. Но на этот раз Карла застала Тессу в воде с Джессом Моттом. Карла слышала, как они вскрикивают, попадая в струю холодного течения. Она остановилась на опушке соснового бора. Солнце слепило глаза. Да, это были они, плавали и смеялись. Потом Джесс подплыл совсем близко к Тессе, словно хотел сказать ей что-то по секрету. Тесса рассмеялась и поплыла к берегу. Она вышла из воды. Стояла, просвеченная солнцем, в своей комбинации, ставшей совсем прозрачной, вода стекала по рукам и длинным светлым волосам. Она напоминала речную нимфу. Выражение лица у нее было какое-то странное, но сменилось улыбкой, как только между деревьями она увидела Карлу.

— Эй, привет! — помахала ей рукой Тесса, она снова приняла свой обычный вид.

Карла услышала, как Джесс, вылезая на берег, негромко выругался: «Какого черта!» Он, очевидно, не был рад ее появлению. Карла без улыбки подошла к этой парочке.

— В воде же много угрей, — сказала она. — А где Фрэнк? — обратилась она к Джессу. Отсутствие Фрэнка что-то значит. У Карлы возникло ощущение, что ее окружает атмосфера заговора, предательства, хотя Тесса, казалось бы, встретила ее с радостью.

— Он подойдет позже, — ответила Тесса.

— Позже? — переспросила Карла.

— Мы хотим поразвлечься, — вмешался Джесс. — Можешь присоединиться.

Они договорились встретиться в полночь у входа в музей. Карла с Тессой шли домой медленно, потому что стояла невыносимая жара.

— А что, если говорят правду и в музее водятся привидения? — Карла хотела уточнить цель ночных развлечений. — А что, если мы встретим сбежавшую сестру?

— Тогда мы докажем, что привидения существуют, и я смогу написать об этом Джеку Керуаку. Он приедет и спасет меня.

Карла удивилась, услышав от Тессы, что именно ей требуется спасение.

— А я думала, тебе нравится Блэкуэлл, — с упреком сказала Карла.

— Не от Блэкуэлла спасет. От меня самой. — Тесса скорчила гримасу.

Она остановилась, и Карла тоже.

— Поклянись, что никому не расскажешь, — попросила Тесса.

В знак клятвы Карла приложила руку к сердцу, которое билось очень сильно. Тесса закатала рукава красной блузы. На обоих запястьях виднелись отметины.

— Это угри? — растерялась Карла. — Тебя покусали? Это все из-за дурака Джесса, зачем он потащил тебя в воду!

Тесса улыбнулась и покачала головой.

— Это случилось гораздо раньше.

До Карлы вдруг дошло, что это шрамы, оставленные бритвой.

— Зачем ты порезала себе вены? — прошептала она.

— После ухода отца я не видела больше смысла жить. — Тесса пожала плечами. — Я решила, что лучше сгореть ярко. Прочувствовать что-то до конца.

— Тигр, тигр, — пробормотала Карла про себя.

— Вот именно! — просияла Тесса. — Ты понимаешь меня, Карли. Но это оказалось ошибкой. Отец даже ни разу не навестил меня в больнице. Меня вынудили уйти из школы. Вот почему мы здесь.

— Иногда я тоже хочу бросить школу, — сказала Карла. — Надо мной там смеются, потому что я работаю у отца на заправке.

Ну, вот. Призналась. Обратного пути нет. Карла краем глаза взглянула на Тессу.

— Может, дело в том, что они тебе завидуют? — ответила Тесса. — Завидуют, что у тебя есть работа. Значит, ты взрослая и независимая.

Карла не считала, что ей завидуют, но ей польстило, что так считает Тесса.

— Эй вы, подружки! — окликнула Ава, когда они подошли к коттеджу. Она приветствовала их на кухне, где целый день провела у печки. Хозяину «Хайтоп Инн» понравились образцы ее выпечки, и он сказал, что хотел бы получать шесть тортов в неделю.

— Попробуйте-ка вот это! — Ава отрезала им по ломтику желтого кокосового торта. — Называется «Зависть». Все просят рецепт.

— Невероятно! — сказала Тесса. — Я пошлю этот торт Джеку Керуаку.

— Ты же не знаешь его адреса, — напомнила Карла.

— Пошлю на адрес издательства. Приложу записку — он прочитает и захочет видеть меня. «У меня вызывает зависть твоя жизнь, ты всегда в пути! Приезжай и забери меня!»

В полночь они выскользнули на улицу. Было Четвертое июля, поэтому никто не обратил на них внимания. Кто на Ленточном лугу любовался фейерверком, кто праздновал День независимости в баре Джека Строу. Карла шла между деревьями одна. Ее пугала темнота. Ее пугала встреча с Моттами. Она не понимала, как это — порезать себе вены, ничего не бояться, уйти из школы, наплевать на свою репутацию.

Тесса выбралась через окно во двор, где ее уже ждала Карла. Тесса съехала по водосточной трубе, потом спрыгнула с навеса над крыльцом на землю. Возле крыльца росли красные розы, и Тесса укололась о шипы, но даже не поморщилась. Они с Карлой обнялись и пошли к музею.

— Кто тебе больше нравится, Джесс или Фрэнк? — спросила Карла.

— Они же совсем мальчишки, — пренебрежительно сказала Тесса. — Мне нужен настоящий мужчина. Вроде Джека Керуака. С жизненным опытом. А Джесс с Фрэнком, наверное, дальше Блэкуэлла нигде не бывали.

Карла тоже нигде не бывала, но она согласилась с Тессой.

— Да, они просто дети, — кивнула она, хотя сию секунду отправилась бы за Джессом на край света.

Братья Мотты уже ждали за музеем. Их мать работала в сувенирном магазине при музее, и Джесс стащил у нее ключ от черного хода. Они ввалились внутрь, весело переговариваясь и смеясь, и остановились, чтобы глаза привыкли к темноте. Тут были и колеса от повозки первых поселенцев, и чучело волка, подстреленного в горах тогда, когда волки еще рыскали по лесам Массачусетса. Прямо на них из стеклянного шкафа уставились летучие мыши.

Джесс издал завывающие звуки, и все подпрыгнули от испуга, а потом рассмеялись.

— Иди сюда, — позвал Джесс, хватая Тессу за руку. — Я покажу тебе кое-что.

Джесс увлек Тессу на выставку камней и минералов, а Фрэнк и Карла остались стоять в неловком молчании. Они понимали, что затеял Джесс, — хочет добиться поцелуя, а может, и большего. Но говорить им было не о чем, поэтому они даже испытали облегчение, когда услышали крик Тессы. Они оба бросились в комнату, где хранились образцы ископаемых и слюды.

— Я видела привидение! — крикнула Тесса. — Сбежавшая сестра. Она заглядывала в окно верхом на лошади.

Джесс сделал большие глаза, у него одно было на уме, но Фрэнк настоял, чтобы они вышли на улицу и разобрались во всем. Карла с Тессой держались за руки.

— Как она выглядела? — спросила Карла.

— Примерно нашего возраста. Длинные волосы. Очень печальное лицо.

— Нет тут никого, — сказал явно раздосадованный Джесс.

Фрэнк опустился на колени.

— Посмотрите-ка! — позвал он.

Они все присели на корточки. На земле виднелись следы, очень похожие на отпечатки конских копыт. Тесса покачнулась. Она сказала, что вот-вот потеряет сознание, и правда, ее золотистое лицо побелело как мел.

— Пойдем, Тесса, пойдем, — убеждал ее Джесс. — Кто-то, наверное, подшутил над нами.

Но Тесса так расстроилась, что решили отправить ее к Карле, так как Авы не было дома — она праздновала День независимости. Мальчики проводили их до ограды, потом с сожалением попрощались. Карла была рада заполучить Тессу в свое распоряжение, но волновалась из-за того, как отнесутся друг к другу ее родители и Тесса. Она познакомила их, родители встретили Тессу настороженно, но вежливо. Девочки прошли в гостиную и уткнулись в книгу «История Блэкуэлла». В ней они нашли упоминание о двух сестрах из семейства Старр, которые считались привидениями. Семья Старр жила в музее до того, как этот дом стал музеем. Младшая сестра утонула совсем маленькой, а старшая в ту же ночь сбежала с торговцем лошадьми. В книге была расплывчатая фотография старшей сестры, которую звали Мэри.

— Это она! — воскликнула Тесса. — Я не шучу. Именно ее я сегодня видела.

Тесса сжала руку Карлы и прошептала:

— Значит, кому-то предстоит дальняя дорога. Может, мне?

— Не говори так! — крикнула Карла.

Было поздно, и миссис Келли попросила Джонни подбросить Тессу домой по дороге в бар Джека Строу, куда он направлялся. Она не хотела, чтобы подруга дочери ходила ночью одна.

Тесса пришла в восторг, увидев мотоцикл Джонни. На Джонни были дорожные ботинки, потертые джинсы, белая футболка. Тесса помнила его с того дня, когда сломался их автомобиль.

— Поехали в Калифорнию! — сказала она. — Промчимся до книжного магазина без остановки!

Представив Джонни в книжном магазине, Карла прыснула со смеху.

— А кто заплатит за бензин? — шутливо спросил Джонни.

Он был крайне любезен с Тессой, польщенный тем впечатлением, которое произвел на нее его мотоцикл и перспектива прокатиться на нем. Карлу он ни разу не катал.

— Ну, прыгай, — галантно пригласил он Тессу.

Тесса обняла на прощание Карлу и заняла свое место. Она, как он велел, обхватила Джонни руками, чтобы не свалиться, если их подбросит на ухабе. Карла смотрела им вслед. Брат надавил на газ, взметнулось облако пыли. Песок попал Карле в глаза, и ей пришлось отскочить назад.

Мать Карлы вышла на крыльцо. Горожане еще запускали фейерверки, и небо было расчерчено синими, красными, белыми всполохами. Карла подумала об исчезнувших сестрах, которые когда-то жили в доме, где сейчас находился музей. Мотоцикл мчался по улице.

— Славная девочка, — сказала миссис Келли.

Карла посмотрела на мать, которая не сводила глаз с разноцветного неба.

— Она из тех, кто далеко пойдет, — добавила мать.

Среди ночи Карла проснулась. Сначала ей подумалось, что гремит гром, потом она сообразила, что это по-прежнему запускают фейерверк. Самодельные «бомбы» и «ракеты» часто вынуждали горожан обращаться в отделение «Скорой помощи» городской больницы. Карла встала с постели и оделась. Ее снедало какое-то беспокойство, она металась в тревоге, чувствовала себя в маленькой спальне как в ловушке. Она вылезла через окно во двор и побрела в лес. Взошла луна, и идти было не так страшно, как обычно. Дойдя до опушки, Карла остановилась. Ей показалось, что в сторону музея скользнуло привидение. Она сделала несколько шагов вперед, пристально вглядываясь. Во дворе музея она увидела женскую фигурку со светлыми волосами, а у старого дуба — прислоненный к стволу мотоцикл Джонни.

Сердце у Карлы забилось чаще. Девушка исчезла в лесу, и Карла пошла следом за ней, к реке. Она чувствовала, как в ней рождается новая Карла, отважная и безрассудная, которая не позволяет разным фантастическим созданиям запугать себя. В небе по-прежнему вспыхивали огни фейерверков, и оно отливало пепельным и красным одновременно. Карла услышала голоса, поэтому чуть замедлила шаг. Посмотрев в сторону реки, она подумала — сейчас умрет от разрыва сердца. На берегу мелькнуло синее пятно. Карла подумала — это Привидение, призрак младшей сестры, который пришел на встречу со старшей, Мэри. Но подойдя ближе, Карла поняла, что это джинсы. Они лежали поверх вороха одежды: белой футболки, ботинок, черного пояса и красной блузки.

Карла спряталась за деревом и стала прислушиваться. Голоса то приближались, то удалялись, перемежаясь смехом. В них слышалась страсть. От ненависти у Карлы закружилась голова. Она смотрела, как эти двое, обнявшись, целуются в тихой заводи. Волосы девушки в лунном свете казались зелеными. Брат Карлы выглядел совсем незнакомым. Тела их, полностью обнаженные, сплетались друг с другом. Он гладил груди девушки, и она не возражала. Карла наклонилась пониже, чтобы лучше разглядеть этого незнакомца, который был ее братом. Она поняла, что он овладел блондинкой. Девушка изогнулась дугой, откинула шею назад. Он притянул ее голову к себе, поцеловал. Он целовал ее так долго, что, казалось, они задохнутся. И она целовала его. Целовала как сумасшедшая.

Карла повернулась и побежала через лес обратно. Добежав до дома, она долго не могла отдышаться. Ее била дрожь, несмотря на то что ночь была душная. Наутро она все рассказала девочкам, Дженнифер Старр и Маделейн Холл, и всем остальным тоже. Рассказала братьям Мотт, которые выглядели обескураженными. Джесс сказал:

— Надо же, а мне даже поцеловать себя не разрешила.

Начав рассказывать, Карла уже не могла остановиться. Прямо перед ужином она рассказала матери, которая шлепнула ее по щеке и вызвала с работы отца.

Сидя у себя в спальне, Карла слышала, как родители орут на вернувшегося с работы Джонни, как Джонни кричит в ответ, как отец разъяренным голосом велит Джонни убираться к черту. Джонни выходит, хлопнув дверью, за окном рычит его мотоцикл. Весь следующий день Карла просидела у себя в комнате. Она не пошла к Куперам. Она больше не ходила к ним. Она проводила время с Маделейн Холл после того, как Дженнифер уехала с семьей в Мэн. Брат бросал на нее уничтожающие взгляды, а однажды спросил: «Интересно, каково это — быть такой дрянью?» — но больше с ней никогда не заговаривал, что, честно говоря, ее устраивало. Он очень много пил, а в конце лета снял комнату в доме, заселенном студентами муниципального колледжа, хотя никого из них не знал. На работу ходил по-прежнему, а вот Карле отец разрешил не работать. Ее присутствие накаляло обстановку, учитывая вражду между братом и сестрой.

Однажды во двор Келли вошла Ава Купер с тортом в руках. На ней была красная блузка Тессы, та самая, в которой Тесса приехала в Блэкуэлл, которую Карла видела на берегу, когда застукала в воде влюбленную пару. Миссис Келли вышла во двор, чтобы поздороваться с миссис Купер. Карла увидела их из окна, отошла и легла на кровать. Ее тошнило, у нее сосало под ложечкой. Красная блузка. Она и не предполагала, что мать и дочь могут меняться одеждой. У Карлы закрались сомнения: кого же она видела той ночью? Мать постучалась в дверь, потом открыла ее.

— Твои друзья прислали тебе кое-что.

Карла села на кровати. Мать держала в руках красный кремовый торт.

— Она сказала, что это торт «Прошу прощения».

— Не хочу, — ответила Карла.

Каникулы закончились. Перед началом занятий в школе Карла сильно нервничала. Даже начала грызть ногти. Она не представляла, как заговорит с Тессой, если та сядет в столовой рядом с ней, Маделейн и Дженнифер. А вдруг Тесса назовет ее лгуньей? Ладно, тогда Карла обзовет ее шлюхой, хотя теперь она знает, что это неправда. Но Тесса не появилась в школе ни в первый день занятий, ни на следующий. Несколько дней спустя Карла проходила мимо дома Куперов. Автомобиля перед домом не оказалось. Ставни были закрыты.

— Они уехали, — ответил ей отец на вопрос, куда делись Куперы. — Мать перед отъездом приводила у нас в порядок машину. Они собрались в Калифорнию.

Карла часто думала о них — дорога до Калифорнии долгая, занимает не один день, лежит через поля, через пустыню. Однажды Карла взяла кулинарную книгу и попыталась испечь красный кремовый торт, но потерпела неудачу. Он получился кривой и липкий, она откусила один раз, и губы тут же покраснели. Она испугалась, что это колдовство, что рот таким навсегда и останется. Но все обошлось, краснота прошла после того, как она попила воды. Следующим летом погиб Джонни, разбился на мотоцикле. Карла пошла убраться у него в комнате. Мать обезумела от горя. Отец не мог переступить порога комнаты, где Джонни жил после разрыва с семьей. Какой-то юноша пустил Карлу в дом. Она удивилась тому, какой маленькой была комната брата и в какой чистоте он ее содержал. Роясь у него в комоде, она нашла пачку писем, адресованных Аве Купер, которые вернулись к нему с пометкой «Адресат не значится». Карла слышала, что в Сан-Франциско Ава открыла ресторан и, чтобы попасть в него, люди по субботам стоят в очереди. Карла решила, что брат писал адрес правильно — «Монтгомери-стрит», просто Куперы вряд ли хотели получать вести из Блэкуэлла и все письма отсылали обратно. Они, наверное, никогда даже и не вспоминали об Угорьной реке, о том, как скользят по зеленой воде блики солнца, о том, что это одно из чудес Массачусетса.

Братья Мотт являлись источником неприятностей с самого раннего детства, с тех пор, как научились ползать. Их мать, Элен, выросла в Хартфорде, штат Коннектикут. Она происходила из благополучной семьи, училась в частных школах, славилась добрым нравом и чудесно пела. Она была помолвлена со студентом-медиком, но однажды в Хартфорд ворвался Лео Мотт с компанией своих дружков, они куролесили там всю летнюю ночь, Элен влюбилась в него с первого взгляда и уехала в Блэкуэлл. С виду она легко приспособилась к жизни в маленьком городе. Но во время беременности с ней что-то стряслось. Она казалась несчастной. Она ни с кем не разговаривала и не отвечала на телефонные звонки. Люди видели, как она с потерянным видом бродит по городу. Однажды утром она вышла из дому и бодрым шагом отправилась в путь, словно намеревалась уйти прочь из Блэкуэлла и от своей беременности, которая превратила ее в бесформенное, незнакомое ей самой существо. Она, наверное, дошагала бы так до самого Хартфорда, если бы на шоссе номер семнадцать ей не повстречался медведь.

Элен закрыла глаза и приготовилась умереть. Она молча попрощалась со своим нерожденным ребенком, который вряд ли теперь уже увидит белый свет, со своим мужем и со всеми людьми. Она поклялась, что если выживет, если случится такое чудо, хотя она его, наверное, не заслужила, то она больше никогда не будет бунтовать против Блэкуэлла. Когда она открыла глаза, медведь исчез, но остались его следы, огромные до невозможности. Элен побежала домой, наполнила термос горячей водой, по дороге купила пакет гипса и вернулась на место встречи с медведем. Она сделала слепки с медвежьих следов, чтобы принести домой. Тогда люди смогут ей поверить.

Каждый раз, когда братья Мотт устраивали очередную выходку, люди говорили, что бесстрашный характер близнецов сформировался в минуту той злосчастной встречи. Мальчикам дали имена Джесс и Фрэнк прежде, чем их мать успела смекнуть, что так звали знаменитых братьев Джеймса. Джесс был темноволосым и энергичным, Фрэнк — светловолосым, любимцем горожан. Внешность у него была просто ангельская, поэтому все проделки сходили ему с рук. В тринадцать лет он угнал у своего отца автомобиль и утопил его в пруду Дохлого мужа, но никакого наказания не понес. Он поджег книжный магазин: запустил «вишневую бомбу» на День независимости, но этот поджог сочли несчастным случаем, и для ремонта магазина была выплачена страховка. Джесс обычно уходил с места преступления безнаказанным благодаря Фрэнку: он оставлял брата улаживать неприятности, что Фрэнк охотно и делал из чувства привязанности к брату. Он божился, что это он забыл проверить тормоза отцовского «Шевроле» и он запустил «вишневую бомбу». За всю свою жизнь братья не расставались ни на один день.

Но в 1966 году, когда Фрэнка призвали служить во Вьетнаме, Джесс Мотт собрался в Калифорнию. Он изо всех сил убеждал Фрэнка поехать с ним. Снежной ночью они незаметно выберутся из города, вырвутся из этого застойного болота, в котором никогда не чувствовали себя своими, даже их мать, как известно, пыталась за несколько месяцев до их рождения вернуться в Хартфорд. К большому удивлению Джесса, Фрэнк отказался. Он был гораздо упрямей, чем думали. Он был не из тех, кто увиливает от выполнения своего долга, даже если это означает сражаться на войне, в которую он не верит, которой не понимает. Между двумя братьями состоялась большая разборка в баре Джека Строу. Оба парня были на взводе, вышли из себя и нещадно отдубасили друг друга. На улице окликнули друг друга и на автостоянке, под снегом, обнялись и разрыдались на плече друг у друга.

Фрэнка Мотта непросто было довести до слез, но если кто и мог это сделать, так это его брат. Люди иной раз шутили, что они представляют две половины одного человека: один — тихий, послушный, другой — властный, решительный. В тот вечер, когда они подрались, Фрэнк уткнулся головой в ладони, сидя между двумя грузовиками. Челюсть у него распухла из-за меткого хука слева, но его мучило не это. Рушился весь мир. На следующий день родители собирались отвезти его в Нью-Джерси, в военную часть. Фрэнк мечтал, чтобы какой-нибудь автомобиль наехал на него, раздавил, размазал по земле и на этом бы все кончилось.

— Давай выберемся из этого чертова города, — продолжал уговаривать его Джесс. Один глаз у него заплыл, костяшки пальцев были содраны в кровь, но он сел рядом с братом и обнял его за плечи. — Ты да я, да мы с тобой против всего света. Поехали, братишка. Почему ты упираешься? Я же о тебе забочусь. Ведь это тебя забирают в армию.

Что касается Джесса, то он был везунчик. Все знали, что у него нет тормозов, он прославился на весь Беркшир после того, как прыгнул с вершины горы Хайтоп, с утеса. Его товарищи в ужасе отвернулись, не в силах видеть, как он рухнет на землю без всякой страховки, если не считать куртки, которую он задрал наверх на манер парашюта. Любой другой на его месте сломал бы шею. Джесс издал ликующий крик и ощупал сломанную ногу.

— Дайте мне глоток виски! — попросил он, когда друзья гурьбой подбежали к нему. Его отвезли в больницу, за рулем сидел Фрэнк, который гнал, превышая допустимую скорость и ругаясь на чем свет стоит. После этого девушки стали влюбляться в Джесса еще больше, хромота добавляла ему загадочности. Через его постель прошла половина девушек города, а у Фрэнка состоялся только первый опыт с Рене Джейкоб. Фрэнк до конца школы вынужден был поддерживать мучительные отношения с Рене, а Джесс творил что хотел, надирался каждый день, трахал всех девчонок подряд, блистал, несмотря на хромоту, в школьной баскетбольной команде, хотя тренировал его Фрэнк и фирменному броску научил тоже Фрэнк.

В тот вечер, когда Джесс сбежал, братья были слишком пьяны, чтобы сесть за руль. Но не это остановило Джесса — он просто не смог вспомнить, где припарковал автомобиль. Джесс выбрался на дорогу с занесенной снегом обочины, потом вытащил Фрэнка.

— Это твой последний шанс. Последний раз предлагаю. Сейчас я уеду. Я не собираюсь сидеть и ждать, когда меня заберут на эту паскудную войну. Поедем со мной.

Фрэнк отрицательно покачал головой. Его мутило до чертиков. Да, ему придется идти на войну, которая ему до лампочки, но он хорошо представлял, каково будет родителям, когда утром они откроют глаза и обнаружат, что оба сына сбежали.

Джесс шагнул в метель. Минуту назад он стоял рядом, бранил Фрэнка, обзывал тупым идиотом, который отказывается от всех этих сказочных калифорнийских девчонок, и вот уже исчез в снежной замети. Фрэнк посидел немного в тишине падающего снега. Его призвали, а Джесс имел возможность уйти в «самоволку». У Фрэнка в висках стучала кровь. Чувство одиночества пронзило его насквозь. Он вдруг понял, что совершил ошибку. Нужно сбежать из Блэкуэлла, из армии, из этой жизни. Он пошел вслед за братом по шоссе номер семнадцать, но Джесса нигде не было видно. Фрэнк шел и звал Джесса, внезапно его ослепил свет фар приближающегося автомобиля. Пьяный водитель направлялся в Мэсс Пайк, на повороте его занесло, и он сбил Фрэнка Мотта. Две недели спустя Фрэнк очнулся в блэкуэлльской больнице, но он полностью лишился памяти.

Родители Фрэнка все дни проводили у его постели. Медсестры не жалели времени, рассказывая ему, какой нынче год, кто в стране президент. Из его сознания стерлось все. Друзья терпеливо перечисляли имена школьных учителей, пытаясь вызвать в памяти прошлую жизнь. Рене Джейкоб, теперь Рене Линк, вышедшая замуж за их одноклассника Брайана Линка, который воевал во Вьетнаме, навещала его каждый день, хотя они уже давно не разговаривали. У нее родилась дочь, которую она назвала Аллегра. Рене поставила стул рядом с больничной койкой Фрэнка и держала его руку в своей, пока дочь спала рядом в коляске. В надежде разбудить его память она во всех подробностях рассказала ему, как они в первый раз занимались любовью на заднем сиденье автомобиля, который принадлежал отцу Фрэнка. Она расписала все в таких красочных подробностях, что Фрэнк почувствовал — он хочет ее. Это неожиданный прилив желания поразил его. Затем Рене с горечью напомнила ему, что он порвал с ней в последний год школы.

— Прости, — сказал Фрэнк. — Мне жаль, что так вышло.

— Тогда ты не особенно жалел, — сообщила ему Рене.

Хотя она с самого начала понимала, что он не любит ее, она очень страдала после разрыва.

— Помнишь, как я сказала тебе — «лучше бы ты умер!», — говорила Рене своим мягким, мелодичным голосом. Фрэнк подумал, что он едва не умер. Во всяком случае, тряхнуло его хорошо. — Я вовсе не желала тебе смерти. Я просто хотела сказать, что все еще люблю тебя.

Память оживала медленно, короткими вспышками. Фрэнк вспомнил собаку, которую держал мальчиком, колли по имени Коди. Вспомнил, как отец учил его кататься на лыжах. Прошлое возвращалось, пока ему лечили переломанную ногу. Через два месяца после аварии его перевели в реабилитационный центр. Когда он плавал в бассейне, в уме часто мелькали какие-то образы: лицо, дерево, мгновение жизни. Все равно Фрэнк чувствовал, что заблудился, человек без прошлого, теперь навсегда один в мире.

Его отпустили домой в марте, когда погода ветреная, а небо затянуто облаками, набухающими над горой Хайтоп. В его честь устроили вечеринку в баре Джека Строу, и туда пришли все горожане. Если не считать легкой хромоты, Фрэнк выглядел прекрасно. Над бровью остался шрам, но он украшал его, добавлял мужественности. Фрэнк благодарил родителей за самоотверженность, а друзей и соседей за заботу. Единственный человек, которого он не поблагодарил, был брат, Джесс. Фрэнк о нем начисто забыл.

Ему показывали фотографии Джесса, рассказывали об их приключениях и проделках, в которых Джесс всегда верховодил, но Фрэнк так ничего и не смог вспомнить. Ему говорили, что он сломал ту же ногу, что и Джесс, не правда ли — многозначительное совпадение? Но Фрэнк в ответ только пожимал плечами. Он вспомнил даже учителя математики, мистера Шеннона, но никак не мог вспомнить брата-близнеца. Он вспомнил, как целовался с Рене и как при этом хотел, чтобы на ее месте была другая, — все в точности как она рассказывала. Он вспомнил соседей, имена своих собак и кошек, каникулы, которые проводил у бабушки, но своего брата и лучшего друга, свою вторую половину, человека, который играл в его жизни главную роль, вспомнить не мог. Сидя в затемненной гостиной, просматривая пленки домашнего видео, он совершенно не узнавал мальчика, за которым всегда следовал по пятам и за которого всегда просил прощения. Люди упорно рассказывали ему, что у них с братом сломана одна и та же нога, что они две половины, но Фрэнк не помнил, как вез брата в больницу, как переживал, пока тот лечился.

Семейный врач написал письмо, и Фрэнка из-за умственного расстройства освободили от военной службы.

— Не стоит беспокоиться, — объяснял доктор Фрэнку. — Последствия комы. Такое бывает. Во всех остальных отношениях твой мозг в полном порядке.

Однако Фрэнк чувствовал, что он не в полном порядке. Весной он отпустил длинные волосы. Часами смотрел на деревья, которые росли во дворе родительского дома. Он искал ответы так же, как свет проникал сквозь толщу листьев. Он не мог заснуть, не выпив перед этим нескольких бокалов. Проснувшись после недолгого сна, он тоже выпивал — две-три бутылки пива. Однажды, проезжая мимо заброшенной фермы возле Угорьной реки, он увидел двух женщин в длинных юбках, которые босиком шли по дороге. Молодые, с длинными блестящими волосами. Внезапно налетели лохматые облака, поднялся порывистый ветер, хлынул ливень. Фрэнк затормозил и предложил девушкам подбросить их. На лице у него теперь был шрам, он отпустил черные волосы, и девушки, засмеявшись, ответили: «Отлично, давай!» — и сели в машину. Попутчицы отблагодарили Фрэнка, дав попробовать сигарету с марихуаной — первую в его жизни. Некоторое время спустя они попросили его остановиться, сказав, что приехали домой, хотя поблизости не было видно никакого жилья — простирался один только Ленточный луг, пустынная полоса жухлой травы и кустиков ежевики под аспидно-серым небом. Девушки вышли из машины, а Фрэнк не заводил мотор, сидел и думал о вещах, которые никогда не приходили ему в голову, пока он не выкурил косяк. Он размышлял о том, может ли человек временно покидать свое тело и не это ли произошло с ним, когда он лежал в коме. Через час машина все еще стояла на том же месте, и одна из девушек подошла узнать, все ли в порядке. Она засмеялась, когда он поцеловал ее, а поцеловал он ее потому, что пасмурный день вдруг стал прекрасным, радостным от того, что это милое создание приблизило к нему свой мягкий, влажный рот. Девушка сказала:

— Действуй дальше! Чего ты ждешь?

Поскольку Фрэнк понятия не имел, чего ждет, он овладел ею тут же, в машине, но это совершенно отличалось от секса украдкой с Рене Джейкоб. Это походило на сон, никаких оков, какая-то легкость и свобода.

Оказалось, что новые знакомые из компании, которая устроила лагерь на Ленточном лугу. Эти люди недавно приехали из Нью-Йорка. Поселились в Блэкуэлле, чтобы здесь, на этой сырой, болотистой полоске земли основать коммуну на деньги, которые кто-то из них получил в наследство, и сообща возделывать эту землю. В сельском хозяйстве никто из них не разбирался. Молодых людей звали Пит и Рэттлер, девушек — Дженна, Симона и Роза. В машине Фрэнк был с Розой — красавицей с темно-каштановыми волосами, грудь колыхалась под тонкой тканью блузки. Компания жила в палатках и отчаянно пыталась построить дом, но без особого успеха. Пит поранил пилой почти все пальцы. Фрэнк знал толк в строительстве, заняться ему было нечем, и он предложил свою помощь. Он приезжал каждый день. Когда мать спрашивала его, куда он собрался, отвечал: «Просто покататься». После аварии она боялась перечить ему, хотя прекрасно знала, куда он ездит. Весь город знал.

Фрэнк проводил с новыми друзьями целые дни, каждый вечер он был под кайфом, перепробовал все: и грибы, и мескалин, и гашиш. Он пристрастился к наркотикам и уже не мог без них, как угорь без воды, но, кроме того, он пристрастился к физическому труду. На строительстве дома работал как сумасшедший, пилил бревна на солнце, сняв рубашку, спина болела от тяжелой работы. Он рад был занять себя хоть чем-то — все равно чем, лишь бы не думать о том, что он забыл. По ночам он плавал с новыми друзьями в Угорьной реке, погрузившись в мутную холодную воду, переворачивался на спину и смотрел на звезды. Он сводил компанию на гору Хайтоп, показал им необычную, дикую природу. Все три девушки влюбились в него. Он был мужчина именно того типа — надломленный, одинокий, загадочный, — который, по мнению женщины, нуждается в ее помощи. Выяснилось, что Роза и Пит были парой, как и Рэттлер с Дженной, так что Фрэнку естественным образом досталась Симона. У Симоны были кудрявые темные волосы и чудесная улыбка. До приезда в Блэкуэлл она жила в Нью-Йорке, это она получила наследство — основная причина, по которой ее пригласили в компанию. Похоже, она не очень хорошо знала остальных. Формально она была владелицей фермы, но с этим не особо считались. Симона говорила мало, и Фрэнку это очень нравилось. Он не хотел разговоров. Он хотел просто быть. С ним случилась беда, он чувствовал пустоту внутри себя, словно в ночь аварии превратился в призрак, словно теперь его вены были наполнены снегом, а не кровью. Да, он помнил, кто он такой. Но он ничего не чувствовал.

Люди в городе поговаривали — уж не бесшабашный ли Джесс удерживал своего брата и, потеряв память о Джессе, Фрэнк потерял самого себя. Когда Фрэнк приезжал в город за покупками, людям не верилось, что это тот самый Фрэнк Мотт. Волосы отросли до плеч, лицо сильно загорело, руки налились мускулами от тяжелой работы на ферме. Фрэнк мог поднять мешок цемента весом двести фунтов, и это при больной ноге. Носил он всегда одни и те же джинсы и футболку, на ногах — ковбойские ботинки, подаренные Рэттлером.

— Скажи на милость, чем ты там занимаешься, черт подери? — спросил как-то у Фрэнка его отец, когда они встретились на стоянке возле строительного магазина. Боб Старр, владелец магазина, позвонил Лео Мотту сообщить, что его сын находится в городе. Потеря обоих сыновей подкосила и состарила Лео.

Вместо ответа Фрэнк обнял отца, чем поразил его. Фрэнк помнил, как отец учил его кататься на велосипеде, как они удили рыбу в Угорьной реке. Он понимал, что Лео Мотт — хороший человек и заслуживает лучшего сына.

— Не волнуйся, отец, — сказал он. — Я в порядке.

Никто не сомневался в том, что Фрэнк как раз не в порядке. Он так разительно изменился, что можно было поверить, будто его заколдовали. Девушки, рядом с которыми он рос, недоумевали, почему они не обращали на него внимания раньше. Парни, с которыми он болтался по улицам, проходили мимо, не узнавая его. Когда он привел новых друзей в бар Джека Строу, никто с ними не разговаривал, а кое-кто угрюмо бормотал, что ньюйоркцам самое место в их Нью-Йорке. Кто-то бросал намеки в адрес янки и их жалкой команды, как будто новых друзей Фрэнка волновал бейсбол и они могли понять, что их хотят оскорбить. Рэттлер в баре основательно набрался и сразу сделался отвратительным, начал громко разглагольствовать о маленьком человеке в большом мире, полагая, что оказывает тем самым честь рабочему классу Блэкуэлла, на самым же деле довел некоторых парней до белого каления. Не будь тут Фрэнка, не миновать бы драки с местными на стоянке для автомобилей.

— Послушай, Фрэнк, что тебе в голову взбрело? — спросил бармен, когда ньюйоркцы ушли. Бармен, Джимми Келли, знал Фрэнка всю жизнь. — Возвращайся домой. Теперь у тебя есть шанс.

Он протянул Фрэнку газету «Блэкуэлл геральд». Брайан Линк, муж Рене, погиб во Вьетнаме, его похоронили в прошлый понедельник.

Несколькими днями позже Фрэнк пришел к Рене выразить свое соболезнование. Она жила с матерью и маленькой дочкой в доме, где родилась и выросла. Когда Фрэнк постучал в заднюю дверь, Рене хлопотала на кухне, она оглянулась, посмотрела в окно и вышла к нему. Они стояли в тени дуба. Фрэнк вспомнил, как приходил сюда в юности, чтобы забрать ее. Лучше бы он остался в машине и посигналил, чем идти сюда.

— Я зашел сказать, что мне очень жаль.

— Чего жаль? Жаль, что бросил меня? — У Рене перехватило горло.

— Жаль, что такое случилось с Брайаном.

— Это я убила его, — заявила Рене.

— Да что ты! — воскликнул Фрэнк. Ее заявление прозвучало так дико, что он чуть не рассмеялся.

— Ты считаешь, это смешно — ломать чужие жизни?

— Нет, не считаю.

Рене сжала руки. Она не спала несколько ночей.

— Когда он уезжал, я дала ему талисман — кроличью лапку. Это убило его.

— Кролики не убивают людей. Убивает война.

— Это была лапка черного кролика. Она принесла ему несчастье.

— Нет, она здесь ни при чем, — спокойно ответил Фрэнк. — Я мало что знаю, но это знаю наверняка.

Мать Рене постояла у застекленной двери, посмотрела на них, потом отошла к плите.

— Я слышала, ты сильно изменился, — сказала наконец Рене.

— Да, так говорят, — ответил Фрэнк.

— Это плохо, — вздохнула Рене и вернулась в дом.

Ферма развалилась тем же летом. Эта идея погибла так же быстро, как родилась однажды ночью в пьяном угаре в баре у Пенн-стэйшн, когда Симона обмолвилась, что получила после смерти дедушки кое-какие деньжата. Предвестием неудачи стало то, что Пит забрел в заросли ядовитого плюща и попал в больницу. Ему было так плохо, что врачи опасались за его зрение. Из Манхэттена за ним приехали родители и увезли его с собой. После этого все пошло наперекосяк. Была тому причиной любовь или простое влечение, но Рэттлер стал спать не только с Дженной, но и с Розой, и тут разверзлась преисподняя. Все перестали разговаривать друг с другом, а потом на целую неделю зарядил дождь, он и положил конец всему. Они шлепали по грязи, рычали, сексуальное напряжение превратилось в отчаяние. Однажды вечером разразилась ссора с воплями, Фрэнк ни на что не обращал внимания, он варил на костре чечевицу. Он ненавидел бурные сцены и вспышки эмоций. Потом он услышал, как хлопнула дверь машины и колеса забуксовали по грязи. Он пошел посмотреть, что происходит, и обнаружил на месте одну Симону, которая, скрестив ноги, сидела на одеяле и плакала. Утром он отвез ее на автобусную остановку и посидел с ней на скамейке, дожидаясь автобуса. Они пожали друг другу руки, ведь их что-то связывало, но они не рассчитывали еще когда-либо встретиться. Когда Симона села в автобус, Фрэнк сообразил, что не знает ее фамилии. Так и не удосужился спросить.

Все думали, что он вернется в родительский дом или снимет себе квартиру. Найдет работу, станет нормальным человеком, как прежде. Но он так и не вернулся. Пару его старых друзей в конце июля приехали к нему на ферму. Они надеялись застать Фрэнка там, потолковать с ним по душам, наставить на путь истинный. Где-то неподалеку выли щенки койотов, небо озарялось закатным светом. Возле недостроенной деревянной избушки валялась куча разнообразного мусора, но никаких следов присутствия Фрэнка не было видно. Друзья постояли, позвали его, но никто не откликнулся. Им ответило только эхо да журчанье Угорьной реки, которое стало тише — как-никак середина лета.

Говорили, что Фрэнк ночует в пещерах, где, как известно, водятся медведи. Скауты, которые ходили в поход, встретили его. Сначала они приняли его то ли за привидение, то ли за медведя, но это был всего-навсего Фрэнк в своих джинсах, старой кожаной куртке и ковбойских ботинках, он рубил лес для костра. Вскоре после этого Лео Мотт отправился на поиски сына. Он не нашел его, но, вернувшись к своему грузовику, обнаружил на ветровом стекле записку, она была накорябана на коричневой оберточной бумаге. «Я в порядке, отец, — писал Фрэнк. — Не волнуйся за меня».

Фрэнк взял с собой все стоящие вещи, которые остались на ферме: палатку, сковороды и котелки, одеяла и матрасы. Было тут и ружье, купленное Рэттлером, но Фрэнк не умел им пользоваться. Он ночевал в палатке, а днем занимался тем, что превращал одну из пещер поменьше в убежище, пригодное для зимовки. Он утеплил стены папоротником и мхом, потом обил их досками. У него были разные инструменты с фермы и даже пила, он проделал в верхушке пещеры отверстие. Он хотел устроить дымоход, чтобы можно было зимой разводить в пещере костер. Он смастерил дверь, кровать, стол и несколько стульев. На поляне между двумя высоченными утесами он выращивал марихуану, это было место непередаваемой красоты, где Фрэнк проводил целые дни. Он думал, что живет той жизнью, о которой мечтает большинство людей. Не спеша, в тайне, один.

Однажды он услышал, как по старой деревянной дороге, проложенной в горах, карабкается грузовик. Дорога была малопроезжей, мало кто вообще знал о ней. Фрэнк забрался в тот конец леса, где была нора с лисятами, за которыми ему нравилось наблюдать. Лисята привыкли к нему и перестали бояться, но, услышав шум грузовика, бросились врассыпную. Фрэнк осторожно прокрался вперед с ружьем на плече, стараясь, чтобы ни один камешек не упал вниз, на дорогу. Если это можно назвать дорогой. Скорее тропа, поросшая папоротником, мхом, побегами берез. Внизу он увидел джип, который застрял в грязи.

Водитель вышел и пустил струю. Это был высокий, красивый молодой человек со светлыми волосами, в джинсах и замшевой куртке. На нем были дорогие ковбойские ботинки ручной работы. Он заметно хромал.

— Чертов джип, — сказал он. — Я-то думал, он проедет где угодно. Вот засада.

С пассажирского сиденья выглянула девушка с длинными пепельными волосами. Самая прекрасная девушка, которую видела гора Хайтоп, девушка, которая может заставить мужчину онеметь от вожделения.

— Говорила я тебе — не надо сюда ехать. — Она обхватила себя руками и с опаской смотрела на тени, отбрасываемые деревьями. — Нас тут сожрут заживо.

Мужчина подошел к ней и обнял. Не сразу, но девушка откинулась назад.

— Твоя мать знает, что назвала тебя в честь дикаря?

— Не такой уж я дикарь, — скромно ответил мужчина.

— Не ты, — рассмеялась женщина. — Твой брат.

Той ночью Фрэнк думал о человеке, который был, несомненно, его братом и при этом Фрэнк его совсем не знал. Он усердно учил созвездия и лежал в высокой траве на спине, глядя в небо. В школе не учат огромному множеству вещей, среди них есть очень важные — например, как выживать в любых условиях. Он подумал, что сейчас, призови его в армию, он готов к отправке за океан, в горячую точку. Нет, конечно, он не хотел идти в армию, да вряд ли его и найдут в этой глуши. Все эти разговоры, которые вели люди на ферме, о возвращении назад, к природе, для него оказались не пустой болтовней, а чистой правдой. Ему казалось, что он укутан в скалы горы Хайтоп, стал ее частью, что клетки его тела расширились и вобрали в себя и хвою деревьев, и лисят, и струи зеленой воды. Он не собирался никуда уходить отсюда.

Через несколько дней он снова услышал, как подъезжает джип, как гудит сигнал, на этот раз Фрэнк взобрался выше в гору. Столько шума в обычно тихом лесу — это звучало непривычно. Джип остановился, водитель вышел. Фрэнк видел, как его брат вскарабкался на крышу автомобиля. Он начал что было мочи, как сумасшедший, орать: «Фрэнк, Фрэнк!»

— Я же знаю, что ты тут! — кричал Джесс.

Фрэнк затаился и молчал. Он умел таиться. В конце концов Джесс уехал. Снова наступила тишина.

Когда Джесс приехал в третий раз, с ним снова была та прекрасная женщина. На ней были шорты, белая футболка, ботинки. Они вышли из джипа, громко хлопнув дверьми. Птицы взмыли в небо. Небо наполнилось ласточками.

— Ты хоть знаешь, где мы находимся? — спросила женщина.

— Я как-никак вырос в этих краях, — надменно ответил Джесс. — Знаю, конечно.

Фрэнк шел за ними на некотором расстоянии. Они направились в чащу леса.

— А тебе не приходило в голову — может, он не хочет, чтобы его нашли? — спросила женщина.

Пара шла, недовольная друг другом, обдирая кожу о колючки, отгоняя мух. Еще не успев осознать этого, они безнадежно сбились с пути. Они окончательно заблудились. Когда-то тут произошло убийство, но Джесс не упомянул об этом. Они сели на бревно спиной друг к другу.

— Черт подери. — Джесс посмотрел через плечо — Тут вообще-то водятся медведи.

— Великолепно, Джесс. Отлично! — откликнулась женщина.

День клонился к вечеру. Небо посерело. Женщина была так прекрасна, она притягивала, как магнит. Фрэнк вышел из-за деревьев. Сначала его можно было принять за призрак, а потом уж за человека. Собственный брат не узнал его, так что они были квиты.

— Подумать только! — закричал Джесс, когда сообразил, что это Фрэнк нашел их, а не они его. — Это ты.

Он бросился навстречу, обнял Фрэнка, и Фрэнк позволил ему это сделать. Джесс, широко улыбаясь, отступил назад.

— Ах ты, горный человек, черт тебя подери!

Женщина подошла и протянула Фрэнку руку для рукопожатия.

— Тиа Маккорри, — представилась она. — Слава богу, мы нашли тебя. А сами совсем заблудились.

Джесс сграбастал руку Фрэнка.

— Говорят, ты забыл меня. Это же чушь собачья, правда?

У мужчины со светлыми волосами были зеленые глаза. Он улыбался Фрэнку, но взгляд у него был встревоженный.

— Полная чушь, — ответил Фрэнк.

— Так я и знал! — выдохнул Джесс. — Я сразу понял, что ты водишь их за нос. Не мог ты забыть меня.

Фрэнк повел их обратно к их джипу, по дороге Джесс рассказывал ему о своих приключениях в Калифорнии. Он путешествовал автостопом, это был кайф.

— Наверняка трахал всех встречных-поперечных женщин, — вставила Тиа. — Ты же знаешь своего брата. Роковой соблазнитель.

— Ну да, — кивнул Фрэнк.

Джесс какое-то время обретался в Сан-Франциско, а затем решил провести выходные на побережье. Он обалдел от Лос-Анджелеса. С тех пор там и живет, работает в ночных клубах, продюсирует несколько групп. Там он познакомился с Тиа, которая была певицей — или по крайней мере намеревалась ею стать. Несколько его групп распались. Поэтому денег он заработал до смешного мало.

— Ты должен поехать с нами, — сказала он Фрэнку. — Говорю тебе — это фантастический город.

Быстро темнело. Фрэнк прекрасно видел в темноте, но его спутники почти не различали дороги. Они спотыкались о камни, цеплялись одеждой за колючки. Когда добрались до машины, небо стало чернильно-черным. Джесс вынул из кармана ключи и тут же уронил их в густую траву.

— Черт подери, — выругался он.

— Твой брат — городской мальчик, — прошептала Тиа на ухо Фрэнку.

Он ощутил запах ванили, исходивший от нее. Духи привлекают мух. Было жарко и душно, и Тиа, приподняв одной рукой свои длинные пепельные волосы, другой обмахивала шею. У Фрэнка закружилась голова.

Джесс все еще ползал по траве, отыскивая ключи, когда Фрэнк услышал, что приближается медведь. Фрэнк привык к тишине, поэтому сразу обратил внимание на звук кустов, приминаемых лапами идущего зверя.

— Залезайте на крышу, — скомандовал он Джессу и Тиа.

— Мне бы фонарик — я бы их быстро нашел, — посетовал Джесс.

Тиа смотрела на Фрэнка.

— Быстро лезьте. И сидите тихо.

Тиа стала карабкаться.

— Наверное, они под колесо упали, — бормотал Джесс, продолжая ползать в кустах.

Фрэнк наклонился к брату.

— Замолчи и лезь на крышу.

Интонация Фрэнка подействовала на Джесса, и он в один миг оказался на крыше джипа.

У Фрэнка было ружье, но ему не хотелось применять его. Он стрелял белок и практиковался в стрельбе по мишеням. Зимой у него не было другого выхода, как охотиться на кроликов и оленей, но его никогда не привлекала идея стрелять в медведя. В этом было что-то неправильное. Что-то бесчеловечное. Он стоял, прислонившись к джипу, и смотрел, как медведь неторопливо, вразвалку идет по дровяной дороге. Кругом было много переспелой черники и дикой малины. Это был самец, старый и большой. Он был так близко, что они слышали, как он бурчит себе под нос — так иногда люди бормочут сами с собой, обдумывая дело.

Сумерки совсем сгустились. К мошкаре и комарам в горах нужно привыкнуть и перестать их замечать, иначе сойдешь с ума. Медведь посмотрел на Фрэнка, который не двигался. Медведь громко рыкнул и остановился. Он кивал головой вперед-назад, как медведи часто делают перед нападением. Фрэнк слышал, как всхлипывает Тиа, хоть она и зажимала рот руками.

— Стреляй! — напутствовал Джесс. — Давай, брат, не тяни время.

От медведя пахло листвой и землей. Он стоял так близко, что его мускусный запах пропитывал одежду Фрэнка. Медведь не видел еще двоих, которые вжались в крышу джипа. Медведь смотрел прямо на Фрэнка.

Фрэнк подумал о том, как падал снег в тот вечер, когда он шел по дороге и его сбила машина. Он подумал, какой обжигающе холодной была вода в Угорьной реке, когда он плавал там с Симоной и Розой. Он готов был расстаться с чем-то, хотя не понимал с чем. Все равно, в этих душных сумерках он почувствовал себя очнувшимся ото сна, все ясно сознающим.

— Я знаю, это твое место, — обратился он к медведю. — Я просто иду мимо.

Медведь постоял еще мгновение, а потом развернулся и пошел в другую сторону — к лугу, где пчелы понастроили себе ульев в поваленных дубовых деревьях. Фрэнк молча подождал несколько минут, а потом полез на крышу джипа. Все трое посмотрели на небо.

— Лично я уезжаю в Лос-Анджелес, — сказал Джесс.

Тиа и Фрэнк ничего не сказали. Они смотрели, как одна за другой появляются звезды. Фрэнк вынул косяк, они пустили его по кругу, потом Джесс уснул.

— Он много рассказывал о тебе, — сообщила Тиа. Она лежала между братьями, подложив руки под голову, на подушке из собственных волос. — Он говорит, что ты очень хороший.

— Он ошибается, — ответил Фрэнк.

Тиа приподнялась на локте и поцеловала его. Это был самый восхитительный, горячий, страстный поцелуй в жизни Фрэнка. Он понял, что трахнет ее прямо здесь, на крыше джипа. Он хотел ее так сильно, что не сомневался — он стал жертвой временного умопомешательства.

Скоро он отодвинулся от нее.

— И все-таки Джесс прав насчет тебя, — сказала Тиа. Она снова поцеловала его, но на этот раз поцелуй получился хуже, чем в первый раз, потому что их обоих мучила совесть.

Они проспали ночь на крыше джипа, Тиа лежала между братьями, как в сэндвиче. Утром Фрэнк нашел в траве ключи. Тиа и Джесс были искусаны так, что с трудом шевелились. Фрэнк привез их в город. Когда они вошли в дом, мать вскрикнула, бросилась на шею Фрэнку, а отец стоял рядом и говорил, что рад возвращению Фрэнка, правильно тот поступил, что бросил эту свою систему и наконец-то взялся за ум. Фрэнк принял душ, отдал свою одежду матери в стирку. Он сидел за столом, за которым обычно делал школьные уроки, и смотрел в окно, когда в комнату проскользнула Тиа. Она села к нему на колени, хотя он был голый, хотя вся семья была дома. Сначала они целовались. Потом занялись тем, чем заниматься не следовало. Сначала это походило на сон, а потом, увы, нет.

Фрэнк велел ей подождать, сказал, что скоро вернется. Он спустился по лестнице и вынул свою одежду прямо из сушилки. Оделся здесь же и вышел через черный ход. Он вспомнил, что брат всегда забирал у него лучшую одежду. Она ему годилась — ведь у них был одинаковый размер. Фрэнк никогда не возражал, напротив, ему было приятно, что Джессу нравятся его вещи. Это было давно, когда они были братьями. Фрэнк прошел три квартала и свернул налево, на Мэйн-стрит. Он шагал, пока не подошел к дому, где родилась и выросла Рене, и она, словно судьба, стояла на крыльце.

Мухи в Блэкуэлле всегда причиняли много неприятностей. Тьма насекомых налетала со стороны холодной Угорьной реки, со стороны стремительных водоворотов ручья Хаббарда, и было их так много, что в первые две недели апреля хозяйки закрывали окна и двери садовой сеткой, как закрывают они кусты черники, чтобы защитить урожай от медведей.

Луиза Партридж за всю свою сознательную жизнь не помнила такого нашествия мух. Несколько лет, прожитых вдали от дома, изменили ее отношение практически ко всем сторонам жизни — к животным, к овощам, к минералам. Луиза оставила Рэдклифф и вернулась домой, чтобы ухаживать за больной матерью, и вот прошлой зимой миссис Партридж умерла. Луизе, честно говоря, не нравилось в Кембридже. Все эти девочки-умницы, мальчики-всезнайки, курильщики марихуаны, которые уверены, что до их появления на свет ни одна мысль не посещала ни одну голову. Но она скучала по библиотекам, по лекциям, по книжным магазинам. Как бы то ни было, она скучала по Кембриджу.

Луиза была предприимчива и, столкнувшись с проблемой, не опускала руки, а начинала действовать. Она освоила старинную швейную машинку матери и сшила из москитной сетки плащ с капюшоном. Она вздумала возделать заброшенный сад позади дома, пол-акра земли, про которую мать и тетя Ханна твердили, что от нее никакой пользы. Они утверждали, что на этой земле всегда вырастает не то, что ожидаешь, как будто у земли есть свой разум и своя воля. Но этот старый сад находился на некотором возвышении, поэтому здесь было не так много мух, и Луиза решила все проверить на собственном опыте.

Луиза была прямым потомком основателей города, по материнской линии она восходила к Хэлли Брэди, а по отцу — к Партриджам, другим первопоселенцам. В городе было много Партриджей. Отец Луизы из рода Партриджей был родственником одного их тех горожан, которые подались в Калифорнию, повинуясь весеннему порыву, потому что, одурев от мух, утратили способность рассуждать трезво. Отец Луизы заехал в Блэкуэлл перед поступлением в Гарвард и тут влюбился в ее мать. Он умер, когда Луизе было десять лет, а вскоре умерла и ее любимая тетя Ханна. Число сотрапезников за их столом на День благодарения, когда подавался традиционный индейский пудинг Брэди, уменьшилось с четырех до трех человек, а потом их осталось двое — Луиза и ее мать, Кэт. Сейчас приближался ноябрь, когда Луиза будет есть индейский пудинг в одиночестве. Она выучила рецепт — кукурузная мука, молоко, патока — и не раз его отрепетировала. Занимаясь приготовлением пудинга, она особенно остро тосковала по матери, которая умерла слишком рано, и Луиза жалела, что не задала ей многих вопросов. В детстве ей случалось, выглянув вечером из окна, увидеть, что мать бродит в саду среди зеленых теней. Почему-то Луиза ни разу не спросила, что мать делает в столь поздний час в саду.

Луиза унаследовала дом Брэди, старейший в городе. Если бы она не была единственной наследницей матери, она, может, вернулась бы в Кембридж и закончила бы свое образование. Она изучала биологию и даже подумывала о медицинском факультете, но после болезни матери, после длительной борьбы с раком кости, она не хотела снова переступать порог больницы. Перед смертью мать начала бредить. Она повторяла, что прожила чужую жизнь, что какой-то человек из ее другой, настоящей жизни приходит к ней и сидит возле ее постели по ночам, когда больничные коридоры пусты и желтый фонарь освещает автомобильную стоянку под окном.

— Это я сижу возле тебя, — говорила Луиза, беря хрупкую руку матери. — Больше здесь никого нет. Это я.

— Да, да, я знаю, — шептала мать. — Потому я и люблю тебя так сильно.

Раньше она никогда не говорила о любви. Мать Луизы была не склонна демонстрировать свои чувства, и, услышав от нее такие нежные слова, Луиза расплакалась. Теперь, после смерти матери, Луиза всегда нажимала на газ, проезжая мимо муниципальной больницы. Ей казалось, если она не проскочит мимо, то останется здесь навсегда.

Луиза собиралась уехать из города, как только определится с планами на будущее. У нее было время подумать. Дом слишком велик для одного человека. Первоначальная постройка за долгие годы обросла беспорядочным нагромождением пристроек. Вы натыкались на комнату там, где меньше всего этого ожидали: под лестницей, за гаражом или под венцом крыши. На заднем дворе стоял сарай, который одно время служил жильем, сдавался школьным учителям, а теперь давал приют лопатам да мху. Люди в городе говорили, что старый дом имеет тайную историю, а еще говорили, что старое кривое дерево на Ленточном лугу посадил Джонни Яблочное семя, яблоки с него называют приворотными, из них получаются отменные пироги и превосходный сидр. В прежние времена это дерево называли Деревом жизни и верили, что Блэкуэлл будет существовать до тех пор, пока живо это дерево. От него взяли несколько отводков, которые сами стали большими деревьями и росли в разных местах города. Запасные деревья на тот случай, если главное погибнет от тли или удара молнии. Никто в Блэкуэлле не хотел полагаться на удачу.

Весной Луиза взяла старый материнский джип и поехала на Урожайный холм, большой питомник возле Месс-Пайк. Она вернулась с запасом удобрений, семян, цветочной рассады всех видов. После того как в течение многих месяцев Луиза в больничной палате смотрела, как умирает ее мать, ей безумно хотелось видеть, как что-то растет. Она надела свой плащ из москитной сетки, подпоясалась отцовским ремнем из кожи угря и приступила к работе, начав с избавления от сорняков в заброшенном саду. У Луизы не было в городе друзей, было только несколько знакомых, карточные партнеры ее родителей. Но даже старожилы перебирались во Флориду или хотя бы в Ленокс, где веселее коротать длинные снежные зимы, а летом нет нехватки в партнерах по картам.

Несмотря на то что Луиза выросла в Блэкуэлле, она всегда была здесь чужой. Застенчивая, рыжеволосая, веснушчатая, уже поэтому она отличалась ото всех. Кроме того, родители забрали ее из местного детского сада и отдали в школу в Ленокс, где, они полагали, образование лучше. Поэтому у Луизы не завязалось никаких отношений в городе. Она знала латынь и греческий и удостоилась чести быть зачисленной в Рэдклифф, но ни разу не бывала в баре Джека Строу, а в кофейне только выпивала чашку чая на ходу да съедала ломтик приворотного пирога или знаменитого торта «Прошу прощения» — его пекли по секретному рецепту, который когда-то открыла бабушке хозяина кофейни одна дачница. Луиза ни разу не ходила на матч школьной футбольной команды, хотя «Блэкуэлльские медведи» входили в десятку сильнейших команд штата, не бывала она и на балетных представлениях, которые устраивал городской совет и которые привлекали людей даже из Коннектикута и Нью-Йорка. Она разговаривала с людьми, даже с родственниками, так, словно они иностранцы. Она посетила несколько праздников в честь Хэлли Брэди, ежегодно проводившихся в августе, чтобы почтить память родственницы Луизы, которая основала этот город, без которой его поселенцы не пережили бы даже первую зиму. Но чаще всего Луиза летом уезжала куда-нибудь — то в Мэн, в лагерь, то во Францию, учить язык. Одно лето она снимала дом в Провинстауне[5], работала там официанткой и делила жилье с друзьями по колледжу, которые, как казалось, ей нравились, пока она не узнала их получше, но если уж говорить совсем начистоту, то все как раз наоборот.

Живя в доме Брэди, Луиза испытывала такое чувство, будто она одновременно находится и дома, и в гостях. Она не поднималась на чердак с тех пор, как девочкой играла в переодевание. Она не могла заставить себя без грусти войти в спальни, где спали ее тетя и мать. Иногда она мечтала, чтобы дом сгорел. Тогда она наконец уедет из города. Она получит свободу и поедет в Вену, купит там сезонный билет в оперу, а еще лучше — помчится в Орегон, где много зелени и редко идет снег. А вместо этого она сидит на месте и строит планы, как возродить старый сад. Она любила строить планы. Она всегда смотрит, куда прыгнуть, так что для Вены и Орегона время еще не подоспело. Ей потребуется не один месяц, чтобы проштудировать путеводители и составить приемлемый план действий, который в конечном итоге станет ее будущей жизнью.

После недели трудов сорняков в саду не осталось, земля была удобрена. Однажды ночь Луиза развела костер и смотрела, как горят в мусорном баке сорняки, а искры летят в небо. После этого она собрала камни, которые валялись кругом, обломки гранита с вкраплениями слюды. Она сложила их в кучу, чтобы потом сделать из них сад камней, если не уедет в Портленд. Она работала без устали. Она обнаружила, что работы по саду приостанавливают поток ее мыслей, и ей понравилось такое воздействие тяжелого труда. Она стерла руки в кровь и, отыскав старые кожаные перчатки матери, надела их. Но и они не помогли. Вечером, когда она сняла перчатки, ее пальцы кровоточили. Она окунула их в кувшин с теплой водой и оливковым маслом, потом смазала принадлежавшим матери кремом с запахом лимона.

Как-то Луиза пришла в хозяйственный магазина купить белой краски. Она хотела освежить старый забор вокруг сада. Она даже не подозревала о его существовании, пока не разделалась с сорняками. Забор обветшал, и она надеялась, что слой свежей краски продлит его службу. Люди считали всех, кто имеет отношение к семейству Брэди, богачами, но это была лишь видимость. Во время долгой болезни матери все сбережения почти полностью растаяли. Луиза была согласна вести экономный образ жизни. Она никогда не страдала пристрастием к роскоши.

Девушка, сидевшая на кассе в хозяйственном магазине, была примерно одного возраста с Луизой, хорошенькая и толковая.

— Привет! А мы ведь, кажется, знакомы? — неуверенно сказала она Луизе.

— Рада вас видеть, — ответила Луиза, не особенно вслушиваясь в ее слова, так как люди, которые живут одни, отвыкают слушать других, их голова заполнена безмолвным диалогом с собой. В ту минуту Луизу занимали мысли о краске, внутри нее шел спор, какую выбрать: «Шервин-Уильямс» или «Бенджамин Мор». Приняв решение, она подошла к полке с «Бенджамином Мором».

— Мне два галлона белой, пожалуйста.

— Нет, мы точно где-то встречались.

Кассиршу звали Аллегра Мотт, она была из местных. Ее брат Джонни вместе с Луизой ходил в детский сад, однажды в солнечный день он ударил ее по голове, и она расплакалась, что, собственно, и побудило ее родителей отправить Луизу в частную школу Ленокса. Несколько недель после этого у нее на лбу красовалась шишка.

— А вы в курсе, что на вас москитная сетка? — осторожно осведомилась Аллегра. Она не раз слышала о странностях Брэди. Все Брэди отличались странностями. А некоторые были сумасшедшими на всю голову. В старые времена женщина из семейства Брэди всем в городе рассказывала и клялась, что спала с Джонни Яблочное семя, словно это Мик Джаггер. Многие из этой семьи бесследно пропали, утонули, нелепо вышли замуж, вообще вели себя странно.

Аллегра чуть улыбнулась и коснулась головы, показывая, что Луиза забыла снять накидку из москитной сетки, которую смастерила для защиты от мух.

— Ах, черт! — Луиза быстро стянула накидку и свернула ее в клубок. — Я немного отвыкла от мух. Убийственные твари. Весь день провожу кверху задницей, вот и защищаюсь как могу.

— Что ж, разумно, — проговорила Аллегра, заворачивая краску.

Ей не терпелось скорее сообщить брату, что вернулась любовь всей его жизни.

Луиза обнаружила, что по утрам мух меньше, поэтому приступала к работе еще затемно. Блэкуэлл славится своими певчими птицами, и в этот час они просыпались в своих гнездах. Ласточки, пересмешники, жаворонки. Все они сообщали миру, как им радостно жить. Поскольку сад находился на возвышенности, Луиза во время своих трудов могла видеть верхушку горы Хайтоп. По непонятным причинам этот вид вызывал у нее комок в горле. Ей казалось, что она равнодушна к родному городу. Она не относится к числу восторженных, сентиментальных девиц. И все же, глядя на гору, она испытывала глубокое чувство, похожее на то, которое испытала, когда мать в последние минуты жизни сжала ее руку. Луиза понимала — так мать благодарит дочь за то, что она бросила учебу и вернулась в Блэкуэлл, за то, что долгие часы сидела в больнице у постели умирающей, за то, что не уставала повторять «все будет хорошо», хотя было ясно, что хорошо уже не будет.

Когда сад был обработан, а красная земля подготовлена, Луиза посадила виноград, огурцы, томаты «Зебра». Добавила куст желтых роз, дицентру великолепную, ирисы и несколько грядок латука. Установила трельяжи для перца и огненно-красной фасоли. Она не представляла, что работы будет так много. К вечеру она так уставала, что не было сил приготовить ужин. Намазывала холодную консервированную фасоль на ломоть хлеба или заваривала лапшу быстрого приготовления, запасы которой обнаружила в кладовке — мать, которая, пока Луиза жила дома, придавала огромное значение здоровой пище, после отъезда дочери в Кембридж питалась этой лапшой.

Между тем по городу распространился слух о том, что Луиза Партридж вернулась и разгуливает в москитной сетке. Кто-то думал, что она окончательно свихнулась, кто-то — что причиной ее поведения являются алкоголь или даже наркотики. Как-никак она пожила в Кембридже. Спорили не о том, попадет она в психушку или нет, а о том, как скоро она туда попадет.

Но если Луиза что и выпивала, так это бокал белого вина, лежа в ванне и отмокая от садовой грязи. Из всех порошков она позволяла себе таблетку успокоительного, чтобы легче засыпалось. У матери в аптечном шкафчике она нашла валиум. На полках стояли десятки пустых бутылочек. Не оставалось сомнений: пока Луиза училась в Рэдклиффе, мать не употребляла ничего, кроме лапши быстрого приготовления, сыра и снотворного. Это печальное открытие окончательно убедило Луизу в том, что она напрасно уезжала в Провинстаун, чтобы провести там лето с людьми, которые не были ей даже симпатичны, вместо того чтобы остаться дома и поработать с матерью в саду. Может, тогда Луизе удалось бы узнать ее.

Всю неделю беспрерывно лили дожди. Весенние дожди, когда капли стучат в окна, а по улицам бегут ручьи. Можно было надеяться, что мух смоет потоками дождя, но их количество только возросло. Луиза была раздражена так, что находилась на грани нервного срыва. Она снова пришла в хозяйственный магазин и нашла прибор, который, как говорилось в инструкции, отпугивает мух. Прибор стоил почти двести долларов, но Луизе было все равно. Несмотря на плащ из москитной сетки, вся кожа у нее была в красных следах от укусов.

— Брат сказал, что он никогда не был влюблен в вас, — сообщила Луизе Аллегра, которая получила повышение в должности и теперь значилась менеджером. — Он сказал, что я сильно ошибалась на этот счет.

— Вот и хорошо, тем более что я понятия не имею, кто ваш брат. — Когда Луиза чувствовала себя неуверенной или обиженной, ее равнодушие превращалось в надменность. Можно было подумать, что она считает себя лучше других просто потому, что живет в этом огромном, обветшалом доме. Но внезапный румянец, к которому так склонны рыжеволосые, выдал ее. Она была сильно взволнована. Ей вдруг вспомнился солнечный день. Она — ученица блэкуэлльской начальной школы. Сильный удар по голове. Джонни Мотт.

— Передайте ему, пусть идет к черту, — глухо сказала Луиза, забирая покупку.

— С удовольствием, — ответила Аллегра. — Непременно.

На следующей неделе часть растений погибла, увяла буквально за ночь. Это было несправедливо и очень обидно, что все ее труды оказались напрасны. Луиза снова поехала в питомник, чтобы пожаловаться. Ей сказали, что гибель растений могут вызвать разные причины — нехватка удобрений, избыток влаги, тень, тля. Выяснилось, что садоводство является куда более рискованным делом, чем предполагала Луиза. У нее не осталось чеков, поэтому деньги ей не вернули. Ей предложили купить другие растения взамен погибших. Хотелось чего-то более жароустойчивого, влагоустойчивого, вредителеустойчивого. Она выбрала сирень, выносливый сорт, мелкие азалии, фасоль и томаты. На этот раз чеки она сохранила.

Она высадила все новые приобретения в один день, надорвав себе спину. Завершив посадку, Луиза была не только грязна как черт, но и зверски голодна. Ей не помешало бы выпить. В доме не оказалось ни еды, ни вина. Только лапша быстрого приготовления, сыр и снотворное. Ей почудилось, что она превращается в собственную мать, какой та была в горчайшую пору своей жизни, а ведь Луизе только двадцать два года, не шестьдесят. Луиза бросила вызов всем, выехав в город на материнском джипе, который почти насквозь проржавел. В городе имелись пиццерия, кофейня и «Хайтоп Инн», лучшее заведение в Блэкуэлле, обычно заполненное туристами, которые не нашли пристанища в Леноксе или Уильямстауне. Луиза включила радио. Передавали «Когда голуби плачут» Принса. Она почувствовала себя старой, немодной, больше не студентка, а кто — непонятно. Она спешила в бар Джека Строу. Это будет первый вечер, когда она выйдет в люди.

Бар Джека Строу был непритязательным местом, со стенами, обитыми деревом, приток посетителей здесь наблюдался только в летнее время и по выходным. По пятницам у Джека Строу играли в дартс, что пару раз, когда схватка продолжалась на автостоянке, заканчивалось трагически. Луиза сообразила, что одета совершенно неправильно. Из материнского шкафа она выхватила легкий жакет Шанель, но надела его поверх белой майки с джинсовыми шортами, которые носила еще в школе, и не переобув резиновых садовых сапог. На лице ни грамма косметики. Рыжие волосы собраны толстой резинкой в конский хвост, в волосах запутались травинки.

— Привет! — присаживаясь, сказала она хозяину. Луиза подумала, что в одиночестве лучше сидеть у барной стойки, чем за столиком, который предназначен для двоих.

— Привет! — не оборачиваясь, ответил хозяин. — Он следил по телевизору за тем, как играет «Ред сокс».

— Бокал белого совиньона, пожалуйста, — попросила Луиза.

— Может, шардоне? — предложил хозяин. Обернувшись, он увидел девушку, которую все считали если не совсем чокнутой, то на пути к этому, и сразу переменил тон. — Если вы настаиваете на совиньоне, я поищу в кладовой. Если, конечно, ничто другое вас не устроит.

— Хорошо, шардоне, — с готовностью согласилась Луиза. Она смутилась, заметив пятна грязи на своих руках. — И еще горячий сэндвич с сыром и картошкой фри.

В детстве это была ее любимая еда, только вместо белого вина она пила шоколадное молоко. Чтобы помыть руки, Луиза вышла в туалет. Тут она обнаружила, что жители Блэкуэлла весьма часто как влюбляются, так и охладевают друг к другу, а если их любовь не находит отклика, то они проявляют мстительность. Все стены были исписаны именами и телефонными номерами и сопровождались подчас крайне язвительными комментариями по поводу длины определенной части мужского тела или по поводу ее отсутствия. Подчас несколько дам демонстрировали в своих оценках полное единодушие.

Когда Луиза вернулась к стойке бара, ужин уже ожидал ее. Заведение начинало заполняться. Недавно была создана компания «Каяки на Угорьной реке», пришло несколько лодочников оттуда. Закончилась смена в больнице, ремонтная мастерская Келли закрылась на выходной. Кто-то запустил музыкальный автомат. Снова зазвучала «Когда голуби плачут». Несколько мужчин столпились в углу бара. Один из них посмотрел на Луизу, что-то шепнул приятелю, и оба рассмеялись.

Луиза ненавидела свои рыжие волосы. Она покраснела до их корней.

Подозвав хозяина бара, она спросила:

— Почему вы не скажете этому типу, чтобы не глазел на меня?

— Вот сама и скажи, — ответил хозяин, явно не блиставший рыцарскими манерами. — Между прочим, он полицейский.

Луиза расплатилась и пошла к выходу. Половина сэндвича осталась недоеденной. Луиза понимала, что выглядит смешно. Может, это и вывело ее из себя.

— Пошел к черту, — сказала она мужчине, стоявшему у выхода.

Он в изумлении обернулся. Поблизости все замолчали. По телевизору начали показывать фильм. Матч закончился.

Луизе вдруг подумалось, что мужчина слишком хорош собой, чтобы удостоить ее персону какими-либо скабрезными замечаниями. Высокий, худой, с темными волосами, просто красавец. Даже такая застенчивая девушка, как Луиза, могла ощутить, какой жар исходит от него. Наверняка он поймет ее неправильно. Она почувствовала себя голой и глупой и выскочила на улицу. Правильно она делала раньше, что не заходила в бар Джека Строу. Это просто помойка. Она тяжело дышала, идя к старенькому материнскому джипу. В воздухе вились тысячи мух, и, если побежать, они набьются в нос, в легкие — того и гляди задохнешься. Из всех времен суток мухи предпочитали сумерки. Сердце у Луизы колотилось. Красавец смотрел из окна ей вслед, но она завела машину и уехала. Если он хочет вручить ей пригласительный билет, пусть сначала найдет.

Потребовалось время, чтобы Луиза поняла, что творится в саду. Все посаженные растения приобретали красный цвет. Она позвонила в питомник насчет сирени — ей полагалось быть светло-лиловой, Луиза сохранила товарный чек, и в нем сорт значился как «Вечерний туман». Сотрудник питомника ответил, что есть оттенки розового, которые на солнце отливают красным. Луиза все меньше и меньше верила словам сотрудников питомника.

Тем временем распустились розы, открыв взору алые лепестки. На этикетке значилось название сорта «Солнечный луч», исходя из которого Луиза ожидала желтых лепестков и оранжевой сердцевины. Она заказала в питомнике салат-латук, но и он постепенно краснел. И наконец, ранним вечером, когда она собирала первый урожай красноватой фасоли, случилось нечто странное. Это был чудесный летний вечер, тихий и синий. Луиза старательно ухаживала за садом, который ее мать и тетка советовали обходить стороной. Овощи росли быстро. Сад был теперь в неплохом состоянии, тем более что Луиза была новичком. Голуби над ручьем начали томно стонать, москиты разбушевались. Но Луиза вдруг заметила, что есть еще одна сила природы, которой следует остерегаться: сама почва стала красной. Луиза взяла пригоршню земли и растерла ее между пальцами. Когда она отряхнула руку, ее пальцы были в крови. К ладони приклеилась маленькая косточка.

Луиза вышла из сада и плотно закрыла калитку. Войдя в дом, она позвонила в полицию.

— У меня во дворе кровь, — сообщила она диспетчеру.

После того как об этом звонке узнали в городе, все решили, что сумасшествие Луизы не за горами и если сделать ставку на то, что в августе она окончательно спятит, то можно огрести целую кучу денег.

Фрэнк Мотт, шеф полиции, послал своего сына Джонни проведать Луизу.

— Помни, она — родственница Хэлли Брэди. Будь вежлив, — напутствовал он.

Джонни ухмыльнулся и поехал к дому Брэди. Он постучал в дверь, но никто не ответил. Джонни обогнул дом и зашел со стороны двора. Он перебирал в уме все возможные фразы типа «Забавно, что мы встретились!» или «Где ты пропадала целую вечность?» на случай, если встретит ее во дворе. Когда же встретил, то не произнес ни слова.

— Ты издеваешься надо мной? — спросила Луиза, заметив его. Того самого красавца из бара, которого послала к черту. — Это розыгрыш?

— Ты всю жизнь будешь поминать мне, как я в детском саду ударил тебя по голове? — спросил Джонни.

— Мне показалось, что ты сказал тогда «тук-тук».

— Я просто хотел привлечь твое внимание.

Когда Джонни нашел ее, Луиза мерила шагами сад. Участок оказался на удивление большим. Она остановилась у забора, который недавно покрасила в белый цвет. Он блестел под лучами заходящего солнца.

— Случались ли в городе убийства? — спросила она.

Джонни подошел и встал рядом с ней. Он обратил внимание, что сад выглядит великолепно. Он никогда не видал подобной красоты.

— Ты что, садовод? — спросил он.

— Были случаи исчезновения, похищения, обезглавливания людей? — настаивала на своем Луиза. — Тут, похоже, массовое захоронение, склад трупов.

— Ты все время на чем-то зацикливаешься, — сказал Джонни Мотт. Когда Луиза взглянула на него, в ее глазах была боль. — В этом нет ничего плохого, — поспешил исправиться Джонни. — Я и сам такой же, поверь.

— Тогда проверь городские архивы и расскажи мне. И в Леноксе тоже проверь. Может, человека убили там, а труп привезли в Блэкуэлл.

— Не было никаких убийств, похищений, обезглавливаний. Даю тебе честное слово.

— Тогда откуда здесь это? — Луиза показала ему обломочек кости.

— Может, собака оставила? — предположил Джонни. — Например, бассет-хаунд Тима Келли поймал кролика? Я могу его арестовать. Бассет-хаунда, конечно, а не Тима.

Она смутилась, а потом набросилась на него:

— Издеваешься, да?

— Ничуть.

Джонни заметил, что на ней какой-то наряд из москитной сетки и большие сапоги вроде тех, в которых ходят ловить угрей.

— Ну, может, самую малость, — улыбнулся он.

— Думаешь, я не знаю, что в городе делают ставки — сойду я с ума или нет? Я слышала разговоры на заправке. И твои дружки что-то говорили обо мне в баре.

Лицо у Луизы порозовело. Еще миг — и оно покраснеет. Так же было и в детском саду после того, как Джонни ударил ее. Он ужасно испугался, когда увидел, что она покрылась пятнами. Потом он часто видел, как она садится в автобус, чтобы ехать в школу, в Ленокс. Автобус останавливался как раз возле его дома.

— На самом деле спорят не о том, сойдешь ты с ума или нет. Спорят о том, когда это случится.

— И какую ставку сделал ты?

Они подошли к парадной двери. Это была настоящая старинная дверь, самая старая в городе. Зимой в трещины набивался снег. Летом в дереве заводились шершни.

— Я не участвую в пари.

— Пошел к черту, — снова сказала ему Луиза, и он снова растерялся. Луиза больше не могла держать себя в руках. Она чувствовала обиду и что-то еще. Она захлопнула за собой дверь и повернула замок, и не на один оборот, а на два, хотя все в городе знали: дверь в доме Брэди такая шаткая, что во время шторма всякий раз слетает с петель.

Вскоре после этого Луиза пошла в Блэкуэлльский музей, который находился как раз напротив книжного магазина. Музей располагался в старом доме, одна энергичная старушка продавала билеты, управлялась в сувенирном магазине и дважды в день проводила экскурсии. Луиза вспомнила, как девочкой ходила сюда, разглядывала вещи, которые остались от экспедиции Брэди: ложки и вилки, горшки и чугуны, деревянные колеса. Стояли чучела в стеклянных шкафах, образцы местной фауны, добытые сто лет назад: бобры, белки, лисы, волк, у которого на спине расползлись швы, несколько побитых молью летучих мышей.

Была тут и витрина с ископаемыми. Один обломок кости очень походил на тот, который Луиза нашла в саду.

— А в этих местах водились динозавры? — спросила Луиза у шустрой старушки, на столе которой лежал сэндвич с салатом и тунцом. Луиза ела такой же каждый день в 10.30 на ланч.

— А как же! — ответила женщина. Это была Арлин Келли, ее сын Тим и трое внуков держали бензозаправку. Кто-нибудь из семьи Келли испокон веку владел этой заправкой, и Арлин выкупила ее у своей кузины Карлы, когда та оставила дело из-за ранней инвалидности и перебралась на курорт Делрэй-Бич. — Луиза Партридж, если не ошибаюсь? Как здоровье, детка?

Арлин поставила свои деньги на седьмое сентября, это был день ее рождения. Она сама всегда становилась немного сумасшедшей в преддверии этого дня и потому находила весьма вероятным, что у Луизы крыша съедет именно седьмого сентября.

— Спасибо, хорошо. А какие именно динозавры?

— Эвбронты. Они были плотоядные. Мы обнаружили останки. Они выставлены вон в той витрине про доисторический период.

Посмотрев на витрину с доисторическими останками, Луиза села в материнский джип и поехала домой. Некоторое время спустя начались какие-то странные телефонные звонки: как только она брала трубку, на том конце провода трубку клали. Сначала она подумала, что звонят из газеты «Блэкуэлльский вестник», хотят предложить ей подписку. Но затем она пришла к выводу, что звонит Джонни Мотт. У нее не было ответа на вопрос, чего ради этот красавец, который считает ее ненормальной, звонит, а потом кладет трубку, то есть сам ведет себя как ненормальный. Но она что-то ощущала, снимая трубку, какое-то томление, что ли. Поняв, что это глупое томление, она перестала брать трубку, а телефон так и продолжал трезвонить.

Луиза послала официальное письмо в деканат Гарварда. Она написала, что она выпускница. Не стала упоминать о том, что бросила учебу в Кембридже. Вскоре ее связали с экспертами-палеонтологами из музея Пибоди, которым она рассказала о своих находках. А три дня спустя на «Вольво»-универсал, набитом инструментами, прибыл аспирант по имени Брайан Алтер. Дни становились все жарче, мухи пролетали разве что изредка.

— Прекрасный край! — одобрил Брайан, пожав руку Луизе, которая вышла ему навстречу. — Прекрасный дом! — воодушевился он еще больше.

— Да, если бы не кости у меня в саду. — Луиза повела его во двор.

— И это прекрасно, если взглянуть с точки зрения моих профессиональных интересов.

Они поднялись по каменным ступеням, прошли мимо сада, который мать и тетя Луизы засаживали каждое лето — заурядный кусок земли, на котором ничего необычного никогда не происходило. Старый же сад представлял собой буйство красных красок. Все росло так быстро и так пышно, что белый забор, недавно покрашенный Луизой, почти исчез в зарослях.

— Ого! — воскликнул Брайан и указал на кроваво-красные побеги. — А это что за овощ?

— Зеленая фасоль, — ответила Луиза.

Когда она показала ему почву и обломок кости, Брайан наморщил лоб. Он не отпускал шуточек насчет бассет-хаунда, и Луизе хотелось, чтобы Джонни Мотт оказался рядом. «Вот смотри! — крикнула бы она ему. — Человек не видит здесь ничего смешного!» Ей подумалось: а вдруг ее сад покраснел неспроста, как неспроста ты натыкаешься на карту в бардачке автомобиля в ту минуту, когда над тобой нависла угроза сбиться с пути. Она подумала: а вдруг причина кроется в Брайане и сад покраснел ради того, чтобы привести его сюда, к ней, мимо Мэсс-Пайк, прямехонько к двери ее дома? Во многих отношениях он — идеальная партия: симпатичный, с дипломом Гарварда, образованный, вне всяких сомнений, джентльмен. Может, сама судьба послала Луизе ее любовь?

— К сожалению, это означает, что нам придется перекопать сад, — сказал Брайан.

Луизе захотелось плакать при мысли о том, что сад будет уничтожен, но выбора не было: сад нужно перекопать, если она хочет добраться до истины. Она приготовила для Брайана спальню, постелила чистые простыни, убрала отцовскую коллекцию сувениров из кожи угря и пошла в универсам «Автозет» пополнить запасы провизии — купить английских пончиков и кофе, ведь Брайан, наверное, рассчитывает на завтрак.

Несмотря на то что Брайан учился в аспирантуре только первый год, он проявил удивительный профессионализм. Вскоре дальний сад выглядел как настоящая археологическая раскопка. Он был размечен веревками и разделен на зоны. Белый забор, который Луиза так любовно красила, был сломан. Луиза выглянула из окна и увидела — розы и фасоль вырваны с корнем и свалены в кучу. Холмы выкопанной земли росли, а Луиза думала о деньгах, которые потратила на мешки с удобрениями. О часах тяжкого труда, которые отдала этой земле.

— Луиза! — позвал однажды Брайан, когда она сидела на кухне, пила чай и читала путеводитель по Ванкуверу. В своих планах уехать из Блэкуэлла она стала склоняться в сторону холодных стран. Чем холоднее, тем лучше. Она заинтересовалась Канадой и Скандинавией.

Услышав зов Брайана, Луиза выскочила в пижаме и болотных сапогах. Он копал с пяти утра и весь перемазался землей. Соседи начинали выражать недовольство тем, что стук его лопаты будит их спозаранку. Брайан стоял в яме глубиной шесть футов. Луиза переступила через засохшие розы и перцы и заглянула вниз. На дне ямы лежала куча костей, среди них несколько огромных ребер.

— Аллилуйя! — воскликнул Брайан.

Отпраздновать это событие они пошли в бар Джека Строу. На этот раз Луиза надела сарафан и босоножки и причесалась.

— Какое удивительное место! Настоящая старина, — сказал Брайан, оглядывая сосновые панели, камин, в котором зимой всегда разводили огонь, доску для дартса, которая могла понравиться своей живописностью, если не знать, что Тим Келли потерял один глаз в драке со своим братом Симоном, чьи стрелы ложились «в яблочко» плотнее.

Брайан подошел к стойке и весело ударил по ней кулаком:

— «Джека Даниелса»!

— Удостоверение! — потребовал бармен, потому что Брайан смахивал на панка, к тому же был явно не местный. — Привет! — кивнул бармен Луизе, пока Брайан искал в бумажнике водительские права.

— Привет, — ответила она. — Я буду шардоне.

Луиза осмотрелась вокруг. В баре, в дальнем конце, было несколько человек. Кто-то торчал возле музыкального автомата. Луиза загадала: если сейчас заиграет «Когда голуби плачут», значит, ей сюда приходить не следовало.

— Его сегодня нет, — сказал бармен, заметив, что она оглядывается по сторонам.

— Кого? — Луиза отхлебнула глоток шардоне. Странные звонки по телефону в последнее время прекратились.

Брайан показал свое удостоверение и обернулся к Луизе.

— А теперь по поводу того, что мы нашли в твоем саду, что бы это ни было, — вмешался он в разговор. Он залпом опрокинул первую порцию виски, как только она появилась перед ним. — Нужно собрать кости, отмыть и отправить в Кембридж на углеродный анализ, чтобы датировать их. Надо будет позвонить профессору Сеймуру.

Он рассмеялся, совершенно довольный.

— Я все это уже продумал.

Когда Брайан на минуту отвернулся, бармен наклонился к Луизе и шепнул:

— Он в больнице. Аппендикс прорвался.

— Аппендикс человеку вообще ни к чему, — успокоил Луизу Брайан, заметив на ее лице огорчение. Он уже приканчивал вторую порцию виски, в его планы входило как следует напиться. — Я намерен прославиться. Твой дом будет знаменит.

— Он и так знаменит, — ответила Луиза.

На следующее утро соседей не беспокоило в пять часов клацанье лопаты. Пока Брайан отсыпался после перепоя, Луиза вышла в сад. Она внимательно осмотрела груду костей. У нее было вызывающее дрожь чувство, что они с Брайаном разворошили то, чему следовало покоиться под землей. Луиза сорвала несколько роз с выкорчеванных кустарников и села в материнский джип. Посетителей в больницу еще не пускали, но дежурная медсестра узнала Луизу, которая провела здесь столько часов возле умирающей матери, — и пропустила.

Луиза дала себе слово, что больше никогда не переступит порога больницы, — и вот она снова здесь. Джонни Мотт делил палату с мистером Хиршем, директором средней школы. У мистера Хирша случился приступ, который, как опасались врачи, мог оказаться инсультом, и его положили в больницу под наблюдение. Джонни был очень недоволен тем, что попал в больницу, да еще в одну палату с мистером Хиршем, который в свое время трижды исключал его из школы за смехотворные нарушения. В детстве Джонни хлебнул свою долю неприятностей, чуть не сбился с пути, но сам взялся за ум. На память у него остался набор шрамов и татуировок, которые никак не вязались с его нынешним обликом.

Когда перед ним явилась Луиза Партридж с букетом полузавядших цветов, Джонни подумал, что у него начались галлюцинации. Ему давали обезболивающее.

— Ненавижу больницы, — сообщила Луиза.

— Я тоже. — Джонни сел на кровати. Он подумал, что в больничной пижаме вид у него, наверное, идиотский, но Луиза этого не замечала, ее неодолимо тянуло к нему. Он был полуобнажен, он сидел и смотрел на нее. Она присела на край кровати мистера Хирша. И подумала: может, у нее похмелье?

— Ничего, ничего, не стесняйтесь, — с горечью сказал мистер Хирш. — Не обращайте на меня внимания. Располагайтесь поудобнее.

Мистер Хирш сорок лет упражнялся в сарказме, но Луиза училась в частной школе в Леноксе, поэтому приняла его слова за чистую монету и поблагодарила:

— Спасибо.

— Аллегра сказала мне, что ты живешь не одна. Она сказала, парень ездит на «Вольво». — Джонни усмехнулся. — Все в таком восторге от «Вольво».

— Твоя сестра не так уж наблюдательна, как воображает. Поэтому ты перестал звонить мне, из-за «Вольво»?

— Звонить? — переспросил Джонни.

Луиза встала с кровати мистера Хирша и подошла к Джонни. Она что-то держала в руке. Гладкое, белое. Вечно в этих больницах слишком жарко натоплено — она уже не могла терпеть. Здесь больше заботятся об умирающих, чем о живущих. Впрочем, как всегда и везде.

Луиза боялась, что испечется в этой палате заживо, как в духовке.

— Я не думаю, что это оставил бассет-хаунд, — сказала она и показала Джонни кость, которую принесла с собой.

— Как знать, как знать, — ответил Джонни Мотт. Люди, знавшие его, удивились бы тому, как задумчиво произнес он эти слова.

— Вот как? Может, ты и не знаешь, зато я прекрасно знаю. И я не из тех, кто меняет свое мнение.

Брайан собрал все кости и отмыл их в ведре с водой. Потом разложил на крыльце, чтобы просушить на солнышке. Позвоночник, ребра, длинные берцовые кости и узловатые сочленения, которые, на взгляд Луизы, являлись локтями или коленями. Все в городе обсуждали эту находку. Брайану приходилось отгонять группы десятилетних мальчишек, которые проявляли к ней чрезмерный интерес. Озорные подростки ночами слонялись вокруг дома Луизы, подзадоривая друг друга подойти поближе к скелету.

Однажды в субботу нежданно-негаданно нагрянул совет попечителей музея. В совет входили Герри Партридж, который приходился дальним родственником Луизе, Хиллари Джейкоб, которая владела не очень процветающим книжным магазином, и Аллегра Мотт, которая была слишком молода и несерьезна, чтобы состоять в каком бы то ни было совете.

— Здравствуйте, — сказала Луиза, открыв дверь.

К счастью, на ней была надета расклешенная юбка и блузка, обе из материнского шкафа. Вид более или менее приличный, если не замечать потрепанных швов. Внимание женщин — членов совета сразу привлекла груда костей. Брайан еще не вставал с постели, отсыпался после бурной ночи. Он повадился каждый вечер ходить в заведение Джека Строу и возвращался на рассвете.

— Так это ты рассказала брату про «Вольво»? — обратилась Луиза к Аллегре.

— Ну, я. А что?

— Не вижу резона. Никакого.

Музейные дамы сообщили Луизе, что, поскольку находка, сделанная на ее земле, представляет потенциальную историческую ценность, они хотели бы выставить скелет на всеобщее обозрение в постоянной экспозиции музея.

— Я не знаю, — ответила Луиза. — Вообще-то археологическую экспедицию финансировал Гарвард.

— Все, что найдено в Блэкуэлле, принадлежит Блэкуэллу, — заявила Аллегра Мотт. — Уж кому-кому, а тебе следовало бы это понимать.

Это прозвучало как скрытая угроза. Если честно, всякий раз, когда Луиза проходила мимо костей, разложенных на крыльце, и еще раньше, когда она слышала клацанье лопаты Брайана Алтера, у нее сосало под ложечкой. На самом деле она была рада, что череп так и не нашли.

— Я буду иметь в виду вашу просьбу, — ответила Луиза.

Вскоре позвонил профессор из Гарварда, он разыскивал Брайана. Доктор Сеймур, профессор, отвечал за экспедицию Брайана. Брайан не связался с ним, не прислал в срок отчет.

— Я уверена, в ближайшее время он объявится, — заверила профессора Луиза.

Брайан же целыми днями спал, к вечеру просыпался и шел прямиком в бар Джека Строу. Луиза думала, что у нее на руках оказался алкоголик с большим будущим, может, даже без пяти минут законченный пьяница. Однажды ночью она услышала шум на крыльце. Сбежав вниз в ночной рубашке, она столкнулась с Моттами, Джонни и его отцом Фрэнком, который тоже служил в полиции. Они принесли пьяного в стельку, сопротивляющегося Брайана, который еле стоял на ногах, но рвался обратно, в таверну, чтобы сделать последний глоток.

— Простите, что побеспокоили вас, — сказал Фрэнк Мотт Луизе. — Этот джентльмен сообщил, что живет у вас. Мы можем проводить его до кровати, если вам угодно.

— До чьей, до его или до твоей? — уточнил Джонни Мотт у Луизы.

— Джон, — предостерег отец.

— Когда увидите бардак, значит, это его комната, — проинструктировала Луиза Фрэнка Мотта. — Бросьте его там на матрас.

Луиза вышла на крыльцо. Уже наступил конец июля. Пели цикады. В Блэкуэлльском музее стояли пыльные витрины с цикадами, среди них имелся самый большой экземпляр, когда-либо найденный на востоке Соединенных Штатов, как значилось на этикетке.

— Ну, и что твой эксперт говорит насчет этих костей?

Джонни вышел вслед за Луизой на улицу, пока Фрэнк вел Брайана вверх по лестнице в спальню, на ходу по-отечески увещевая. Фрэнк сказал, что Брайану больше не будут наливать у Джека Строу, и если Брайан не прекратит напиваться и пьяным разъезжать по городу, то он распрощается со своими правами.

— Дай-ка угадаю, — продолжал Джонни. — Он понятия не имеет, что это такое.

— С чего ты это взял? — горячо возразила Луиза.

Она пришла в ярость. Мало того, что она сама написала в Гарвард, так еще и ее сад уничтожен, загублен. Все растения погибли. Даже бедная сирень, выкопанная и пересаженная в безопасное место, желтеет и теряет листья.

— Чего ты хочешь? — спросил Джонни. — Что я должен сделать?

Луиза посмотрела на него, с ужасом осознав, что стоит в ночной рубашке матери, с волосами, заплетенными в косы. Ничего особенного, она оплакивает свой погубленный сад. Она хотела ответить, но язык вдруг прилип к небу, обычный напор покинул ее.

Фрэнк Мотт вышел из дома и пожал Луизе руку, извиняясь за беспокойство, причиненное среди ночи. Он предложил отправить ее жильца на собрания общества анонимных алкоголиков, которые проходили в городском совете по четвергам и воскресеньям с восьми до десяти вечера.

Той ночью Луиза почти не спала. Вспоминала последний день, который ее мать прожила на земле. Она лежала маленькая, как птичка, в больничной кровати, дрожала и терпеливо ждала конца. Она говорила: «Может, он все еще ждет меня». Луиза не знала, о ком говорит мать: о своем муже, который умер много лет назад, о боге или об ангеле. Между ними осталось так много неясного, невысказанного. Луиза не знала о матери самого главного, а теперь было слишком поздно.

Проведя ночь без сна, Луиза под утро заснула, и когда проснулась, было почти десять часов. Она спустилась вниз и, пока заваривала кофе, заметила на крыльце какие-то изменения. Она распахнула дверь и увидела, что кости выложены в порядке, образуя полный скелет огромного существа, а венчает его череп.

Она взбежала вверх по лестнице и стала трясти Брайана. Полусонный, с заплывшими глазами, он ковылял вслед за ней по ступеням. Он только что видел себя во сне на обложке журнала «Ньюсуик» и не обрадовался, когда его разбудили. Еще ему снилось, как он занимается любовью со всеми женщинами, встреченными в баре Джека Строу, — не по очереди, а со всеми сразу, такая огромная, упоительная, шевелящаяся женская масса.

— Черт подери, — сказал он, увидев скелет.

— Правда же, здорово? — спросила Луиза.

Она представила себе, что Джонни провел в саду всю ночь, копая и перекапывая красную землю. Она представила себе, как он сидит на корточках у нее на крыльце в темноте и сосредоточенно выкладывает кости, словно головоломку. Она немного замерзла и пожалела, что не надела платье.

— Здорово? Ты что, издеваешься? Мы искали динозавра. Доисторическое животное. А это всего-навсего сраный медведь. Большая сраная медведица.

Теперь у Брайана Алтера не было никаких оснований задерживаться в Блэкуэлле, он позвонил профессору, сообщил, что их разыграли и они напрасно потеряли время. Он упаковал кости в коробку, чтобы предъявить в Гарварде как доказательство того, что занимался делом и сделал все, что мог. Может, ему удастся заработать на этой дурацкой затее хоть какие-то очки. Он сел в свой «Вольво» и сказал, что ему надо ненадолго съездить по делу, а коробки он заберет, когда вернется. Умирая от желания выпить, он поехал в бар при «Хайтоп Инн», потому что в баре Джека Строу его больше не обслуживали.

Луиза вышла посмотреть на скелет. Было жарко, в воздухе пахло сеном. Череп, найденный Джонни, был огромным и печальным. Вместе с черепом скелет сделался совсем настоящим и стал вызывать сочувствие. Луиза поняла, что они нашли могилу, а не просто кучу костей.

Она надела джинсы и футболку. Об обуви даже не подумала. Она взяла тачку и принялась за работу. Лучше бы мать и тетка объяснили ей, почему не хотят возделывать старый сад, почему предпочитают его не трогать. Животное, похороненное там, было кому-то дорого, кем-то любимо. Луиза положила все кости туда, где они лежали, даже маленькую косточку, которую носила в кармане. Особенно аккуратно она обошлась с черепом. Остаток дня она провела, засыпая кости землей и размышляя о том, как смотрит на нее Джонни Мотт.

Когда Брайан вернулся, она сидела на крыльце в любимом плетеном кресле матери, с ружьем, которое обычно висело над камином, на коленях. Он напился, поэтому сомневался, видит эту картину наяву или ему мерещится. Было первое августа, и многие горожане говорили, что в этот день Луиза Партридж окончательно спятила, а другие, наоборот, утверждали, что в этот день к ней вернулся рассудок.

— Что ты сделала с костями? — заорал Брайан, осознав, что они исчезли.

— Это частная собственность, — сообщила ему Луиза. — И я имею право пристрелить тебя.

Брайан подобрал камень и швырнул его. Камень угодил как раз в окно гостиной. Посыпались осколки стекла, а Брайан сел в машину и поехал прочь, свернув на Хаббард-стрит. Луиза пошла в дом за совком и шваброй. Она скажет музейному комитету, что ученый из Гарварда сбежал ночью вместе со скелетом. Может, со временем, когда шумиха утихнет, она признается, что найденное в Блэкуэлле осталось в Блэкуэлле.

Появление на свет Джеймса Мотта оставалось под большим вопросом. Когда он наконец явился после восемнадцати часов родовых мучений, его тельце было синим и бездыханным. В палате для рожениц стояла зловещая тишина, и присутствующие не чаяли, что он оживет. Но он вдруг содрогнулся, сделал глубокий вдох, огласил палату криком и начал жить. Это произошло в родильном отделении Блэкуэлльской больницы. Он никогда не плакал, только внимательно смотрел на докторов, которые поздравляли друг друга, и первое впечатление, которое он получил от окружающего мира, — слезы матери.

Он рос крупным, красивым ребенком, нрав его оставался таким же спокойным, но он питал острый интерес к миру, приход в который сопровождался для него риском для жизни. В четыре месяца он уже ползал, а пошел, когда ему не исполнилось и года. Другие дети сидели перед телевизором, а Джеймс брал каждый день штурмом. Где бы он ни появился, он умудрялся навлечь на себя опасность. Родители глаз с него не спускали, но уследить за ним было трудно, если вообще возможно. В возрасте двух лет он исчез, и нашли его в Угорьной реке. Нашел отец. Джон Мотт состоял в должности шефа полиции, которую раньше занимал его отец, и, может, поэтому ему в голову пришла мысль пройти по крошкам печенья, просыпанным Джеймсом. Когда Джон увидел, что его сын плавает в холодной мутной воде, он прыгнул к нему. Ему невольно вспомнилось Привидение — призрак маленькой девочки, который, как говорят, бродит по берегу реки. Это все лишь легенда, не более того. И все равно Джон подумал: «Не сейчас. Не со мной».

Несмотря на то что отец как мог пытался защитить его, Джон постоянно подвергался опасностям. В шесть лет он, гуляя с детским садом, наступил на осиное гнездо. Стоял теплый сентябрьский день, конец пчелиного сезона, когда эти насекомые становятся особенно опасны. Джон Мотт проезжал по городу, когда услышал жужжание. Все дети разбежались в разные стороны, а Джеймс оказался в центре гудящей воронки, под градом жалящих укусов.

Джон выскочил из машины и побежал к сыну, на ходу снимая куртку, чтобы прикрыть мальчика. Когда осиный рой рассеялся, Джеймс тихо прижался к отцу, хотя на нем было не меньше сотни укусов. В больнице, куда его привезли, он впал в кому. Родителям, которые долго ждали в приемной отделения «Скорой помощи», врач сказал, что их сын либо умрет от сильнейшей аллергической реакции, либо навсегда приобретет иммунитет к пчелиным укусам.

Джеймс вернулся домой через два дня, только волдыри на коже показывали, что он пережил. На родителей, однако, этот случай произвел глубокое впечатление. Его отец, Джон, стал таким строгим и требовательным, что у Джеймса не осталось другого выхода, кроме бунта. Луиза Мотт присоединилась к мужу и составила список правил поведения, которые сама же считала суровыми. Номером один в списке значилось требование «никогда не ходить в лес». Конечно, Джеймс не выполнял его. Он исчез в тот же день, когда мать вывесила свои правила на холодильнике. Луиза сбилась с ног, разыскивая его. Она прочесала сады — и те участки, которые засаживала, и тот старый сад, который она отдала во власть сорнякам и крапиве, бурно разросшимся до самого забора. Тут-то, в дальнем конце, и собралась стая койотов, а Джеймс находился рядом. Луиза подобрала большой камень и запустила в койотов. Она попала в одного, и стая разбежалась.

На следующий день Джон Мотт поехал к своей кузине Марте Старр и купил собаку. Марта разводила собак породы колли, а блэкуэлльские колли славились тем, что они могут устеречь кого угодно от кого угодно. Джон приехал домой со щенком, который спал, лежа у него на коленях. Джон не знал пощады, когда нужно было встать на защиту сына, он слишком хорошо знал, как опасен мир. Он не раз видел, какие угрозы таятся в глубине человеческой природы. Он видел людей, испорченных жизнью, охваченных страстями, которые однажды сделали неверный шаг, разрушив свою судьбу и судьбы тех, кого они любили. Ему приходилось слышать, как эти люди рыдают в тюремной камере, умоляют о прощении, зовут своих матерей и все как один мечтают вернуться в прошлое и начать жизнь сначала. Джон понимал, что есть мальчишки, которых нужно удерживать на краю, чтобы они не сорвались в пропасть. Возможно, они будут проклинать тебя, даже ненавидеть за это, но строгие меры необходимы, чтобы эти мальчишки прожили долго и успели стать мужчинами.

Джеймс назвал свою колли Коди — так звали собаку его дедушки, и общество Коди предпочитал любому другому. Окружающий мир по-прежнему влек его, и с годами Джеймс забирался все дальше, совершал все более смелые вылазки, нарушая запреты родителей и огорчая их. Скажи ему одно — он поступит в точности наоборот. Скажи «нельзя», и в глазах у него загорится азартный огонек. Если его запереть, он просто вылезет ночью через окно, и собака прыгнет за ним. Пойдет, куда ему заблагорассудится, в леса ли, по шоссе ли. Его находили и наказывали, но он снова принимался за свое. Он провалился в топь на болоте, где было так глубоко, что потребовалось пять человек из блэкуэлльской пожарной команды, чтобы вытащить его. Однажды зимой, когда внезапно разыгралась снежная буря, он бы насмерть замерз, если бы Коди не вывела его к заброшенной лисьей норе. Он так часто бывал на волосок от смерти, что начал задаваться вопросом: а рожден ли он для того, чтобы жить? Но если Джеймс готов был примириться со своей гибелью, то его отец явно нет. Джон не собирался сдавать свои позиции. Он забил гвоздями окно в спальне Джеймса и повесил на дверь замок. Это не помогло. Замки и гвозди не могли удержать его сына. Джеймс принял решение: если судьбы не избежать, то нужно получить как можно больше удовольствия от того небольшого срока, который ему отпущен.

К тому времени, когда Джеймс перешел в старшие классы, они с отцом давно перестали разговаривать. Если один входил в комнату, другой выходил. Отец по-прежнему наблюдал за ним, но на расстоянии. Это расстояние увеличивалось с каждым днем, и отец мог разглядеть только одно: как сын удаляется от него. Джеймс был уже шести футов ростом, красивый, сдержанный, грезящий о том, чтобы вырваться из Блэкуэлла. Девушки влюблялись в него одна за другой, а в последнем классе влюбился и он — в Бруки Линден. Бруки влюбилась первая. Однажды ночью, когда он вылез из окна, она поджидала его со счастливой улыбкой на лице. Она любила веселье, имела кучу братьев, опасности ее не пугали. И все равно Джеймс порвал с ней, когда разбил автомобиль матери. Бруки сидела рядом, и хотя он не против был рисковать собой, он не хотел подвергать риску кого-либо еще. Бруки не поняла его, когда он сказал, что он проклят, но тем не менее вслед ему послала не одно проклятие. Он не оглянулся, но слова жалили.

После этого он еще отчаяннее стал испытывать судьбу. Плавал в Угорьной реке во время весеннего паводка, карабкался в горы в медвежий сезон, никогда не уклонялся от драки в баре Джека Строу. Он считал, что, если смерть охотится за ним, он должен смотреть ей прямо в глаза. После окончания школы он решил отправиться в Нью-Йорк. Он хотел уехать как можно дальше от Блэкуэлла и желательно туда, где опасностей хоть отбавляй. Покидая город, он притормозил возле полицейского участка. Собака сидела рядом с ним.

— Что ты хочешь от меня услышать? — спросил Джон Мотт, когда Джеймс сообщил ему, что уезжает, не имея ни цели, ни плана. — Чтобы я пожелал тебе счастливого пути и удачи?

— Я не верю в удачу, — ответил Джеймс. — Удача не про меня.

В Нью-Йорке он устроился санитаром, через год после обучения стал работать фельдшером «Скорой помощи». Каждый раз, сидя на заднем сиденье машины «Скорой помощи», он вспоминал о тех случаях, когда висел на волосок от гибели. Он стал серьезным и практичным человеком, но эта сумасшедшая жилка сохранялась в глубине души. Он испытывал влечение к гибельной опасности и потребность в адреналине. Честно говоря, он и жил-то ради этих моментов. После того как ему удавалось спасти человека, он ощущал сильнейший прилив жизни и счастья, и ему требовалось опрокинуть три, а то и четыре кружки пива, чтобы успокоиться. В такие ночи он даже не пытался уснуть, а шел гулять по улицам. Он любил Нью-Йорк, ему нравился неповторимый ритм этого города, нравилось идти в окружении людей и в то же время сохранять одиночество. По выходным он ходил вместе с Коди в Центральный парк, где они с удовольствием проводили время. Вдруг в центре города ему вспоминалась гора Хайтоп. Солнце просвечивало сквозь деревья совсем как в Блэкуэлле. Свет был прозрачным, с лимонным оттенком, а в поваленных деревьях вили ульи осы. Джеймс присаживался на корточки и вслушивался в их жужжанье и тогда забывал обо всех несчастьях, о крови, страданиях и смерти, свидетелем которых он был.

Постоянство, терпение, страх и любовь. (Здесь и далее прим. пер.)

Благоразумие.

Борьба.

Престижный частный гуманитарный колледж высшей ступени для женщин в пригороде Бостона г. Уэллсли, шт. Массачусетс. Основан в 1870 году как женская семинария. Входит в ассоциацию «Семь сестер». Проводит совместные программы с Массачусетским технологическим институтом.

Курортный городок с великолепными песчаными пляжами на мысе Кейп-Код в штате Массачусетс.