Глубокая тишина, царитъ надъ всей преріей. На много миль кругомъ не видно ни домовъ, ни деревьевъ, только пшеница и высокая зеленая трава колышатся повсюду, куда только достигаетъ глазъ человѣка. Далеко, такъ далеко, что они кажутся такими маленькими какъ мухи, виднѣются лошади и люди — это косцы. Они сидятъ на своихъ косилкахъ и косятъ траву — рядъ за рядомъ. Единственный звукъ, который слышится тамъ, это стрекотаніе кузнечиковъ, но когда вѣтеръ измѣняетъ направленіе и дуетъ прямо, изрѣдка раздается и другой звукъ — однообразный хлопающій шумъ косилокъ гдѣ-то тамъ, далеко на горизонтѣ. А иногда кажется, что этотъ звукъ раздается поразительно близко.

Это Вилиборійская ферма. Она стоитъ въ совершенномъ одиночествѣ на дальнемъ западѣ, кругомъ нѣтъ ни сосѣдей, ни какой бы то ни было видимой связи съ остальнымъ міромъ, и ближайшій городокъ отъ нея въ нѣсколькихъ дняхъ ходьбы. Всѣ постройки фермы походятъ издали на небольшія скалы, поднимающіяся изъ безконечнаго и необозримаго моря пшеницы.

Ферма необитаема зимою, но съ весны до самыхъ позднихъ чиселъ октября тамъ живетъ болѣе семидесяти человѣкъ рабочихъ, занятыхъ воздѣлываніемъ пшеницы.

Три человѣка работаютъ на кухнѣ,- поваръ съ двумя помощниками, — а въ конюшняхъ стоятъ, кромѣ большого числа лошадей, двадцать ословъ. Но во всей Билиборійской фермѣ нѣтъ ни одной женщины — рѣшительно ни одной.

Солнце жжетъ при 102 градусахъ по Фаренгейту. Небо и земля какъ бы содрогаются отъ этой страшной жары, и ни единое, даже самое слабое дуновеніе вѣтерка не охлаждаетъ воздуха. Солнце имѣетъ видъ какой-то огненной трясины.

И здѣсь, у построекъ, господствуетъ та же тишина; только изъ огромнаго, крытаго дранками сарая, служащаго одновременно кухней и столовой, слышатся голоса и шаги повара и его помощниковъ, которые, повидимому, сильно заняты своимъ дѣломъ. Они поддерживаютъ огонь подъ огромной плитой, подбрасывая въ него большія охапки травы, и вмѣстѣ съ дымомъ, поднимающимся изъ трубъ, вылетаютъ искры и пламя.

Когда пища готова, ее вливаютъ въ большіе цинковые сосуды и нагружаютъ на телѣги. Затѣмъ въ эти телѣги впрягаютъ ословъ, и поваръ съ помощниками везетъ рабочимъ обѣдъ въ прерію. Поваръ — толстый ирландецъ лѣтъ сорока, сѣдой, съ военной выправкой. Онъ наполовину обнаженъ: воротъ его рубашки широко открытъ, и виднѣющяся оттуда грудь походитъ на жерновъ. Весь свѣтъ называетъ его Полли, потому что лицо его сильно напоминаетъ попугая.

Поваръ былъ солдатомъ гдѣ-то на югѣ; онъ имѣетъ склонность къ литературѣ и умѣетъ читать, поэтому онъ взялъ съ собой на ферму пѣсенникъ и старый номеръ газеты. Никому не позволяетъ онъ дотрогиваться до этихъ сокровищъ; они лежатъ у него на кухнѣ подъ рукой, чтобы каждую свободную минуту имѣть возможность пользоваться ими, и дѣйствительно, онъ съ безпримѣрнымъ усердіемъ занимается ихъ чтеніемъ. Однажды Закхей, его негодный землякъ, — почти слѣпой и всегда въ очкахъ — завладѣлъ его газетой съ намѣреніемъ почитать ее. Напрасно было бы предложить Закхею обыкновенную книгу, напечатанную мелкимъ шрифтомъ: маленькія буквы расплывались передъ его глазами точно туманъ, но зато какое онъ испытывалъ наслажденіе, держа въ рукахъ газету повара и перечитывая объявленія, напечатанныя такимъ крупнымъ шрифтомъ. Но поваръ сейчасъ же хватился своего сокровища, отыскалъ Закхея на его койкѣ и вырвалъ у него изъ рукъ газету. И между ними произошла злобая и комическая перебранка. Поваръ называетъ Закхея черноволосымъ разойникомъ и собакой. Онъ щелкаетъ пальцами подъ его носомъ и спрашиваетъ, видалъ ли онъ когда-нибудь солдата, и знаетъ ли онъ, какъ выглядитъ военный фортъ внутри? Нѣтъ, онъ этого не знаетъ. Ну, такъ пусть будетъ поосторожнѣе!.. Да, видитъ Богъ, пусть онъ будетъ поосторожнѣе! И пусть держитъ языкъ за зубами! Сколько зарабатываетъ онъ въ мѣсяцъ? Можетъ быть, у него есть дома въ Вашингтонѣ? Или не отелилась ли его корова?

Закхей молча выслушиваетъ все это, а затѣмъ принимается обвинять повара въ томъ, что пища всегда недоварена, и что онъ подаетъ хлѣбный пуддингъ съ запеченными мухами.

— Проваливай къ чорту и возьми съ собой свою газету! Онъ, Закхей, честный человѣкъ, прочелъ бы газету и положилъ бы ее обратно. — Не стой здѣсь и перестань плевать на полъ, ты, грязная собака! — И подслѣповатые глаза Закхея, неподвижно устремленные на повара, кажутся на его распаленномъ гнѣвомъ лицѣ двумя стальными пулями.

Съ этого дня возгорѣлась смертельная вражда между обоими земляками.

Телѣги съ пищей направляются въ разныя стороны преріи, и каждая изъ нихъ должна накормить двадцать пять человѣкъ. Рабочіе сбѣгаются со всѣхъ концовъ, схватываютъ пищу и бросаются подъ телѣги, даже подъ ословъ, ища на время ѣды хоть какой-нибудь тѣни, хоть намека на тѣнь. Черезъ десять минутъ обѣдъ конченъ, все съѣдено. Надсмотрщикъ сидитъ уже въ сѣдлѣ и приказываетъ людямъ приниматься за работу, а телѣги съ пустыми жестянками возвращаются обратно на ферму.

И въ то время, какъ его помощники моютъ и чистятъ жестянки, Полли сидить на воздухѣ, въ тѣни дома, и перечитываетъ въ тысячный разъ солдатскія пѣсни изъ драгоцѣнной книги, которую онъ принесъ съ собой съ юга, изъ форта. И тогда Полли чувствуетъ себя опять солдатомъ.

Къ вечеру, когда начинаетъ смеркаться, семь телѣгъ, нагруженныхъ рабочимъ людомъ, возвращаются изъ преріи на ферму. Большинство рабочихъ моютъ руки на дворѣ, прежде чѣмъ приняться за ужинъ; нѣкоторые изъ нихъ даже приглаживаютъ волосы. Тутъ собраны представители всѣхъ націй, даже нѣскольныхъ расъ, молодежь и старики, переселенцы изъ Европы и природный американскій сбродъ — всѣ болѣе или менѣе бродяги, субъекты, выброшенные жизнью за бортъ. Болѣе состоятельные изъ этой шайки носятъ при себѣ револьверы въ заднихъ карманахъ платья.

Обыкновенно ужинъ съѣдался съ большой поспѣшностью и въ полномъ молчаніи. Всѣ эти люди боялись надсмотрщика, который ужиналъ вмѣстѣ съ ними и наблюдалъ за порядкомъ. Какъ только ужинъ оканчивался, всѣ рабочіе немедленно отправлялись спать.

Но сегодня Закхей хотѣлъ во что бы то ни стало выстирать свою рубашку. Она стала такой жесткой отъ пота, что шуршала на немъ, когда лучи солнца припекали его спину.

Была темная ночь, всѣ уже улеглись. Изъ огромнаго сарая, исполняющаго роль общей спальни, раздавалось среди ночной тишины только неясное, заглушенное бормотанье.

Закхей направился къ одной изъ наружныхъ стѣнъ кухни, — въ ея тѣни стояло нѣсколько ведеръ съ водой. Эта вода принадлежала повару, который тщательно собиралъ ее въ дождливые дни, такъ какъ вода въ Билибори была очень жестка, сильно насыщена известью и поэтому не годилась для стирки.

Закхей взялъ одно изъ этихъ ведеръ, снялъ рубашку и принялся стирать ее тутъ же въ ведрѣ. Ночь была тихая, но холодная, и безъ рубашки онъ дрогъ порядкомъ. Но рубашку необходимо было выстирать, и онъ даже слегка насвистывалъ, чтобы придать себѣ бодрости.

Вдругъ поваръ открылъ кухонную дверь. Въ рукахъ у него была лампа, и широкоя полоса свѣта освѣтила Закхея.

— Ага, — сказалъ поваръ и вышелъ изъ кухни.

Онъ поставилъ лампу на лѣстницу, подошелъ прямо къ Закхею и спросилъ:

— Кто далъ тебѣ эту воду?

— Я ее самъ взялъ, — отвѣтилъ Закхей.

— Это моя вода! — заоралъ поваръ. — И ты, грязный рабъ, осмѣлился взять ее! Ты воръ, ты мошенникъ, ты собака!

Закхей ничего не возразилъ на всѣ эти бранныя слова, онъ только опять повторилъ свое обвиненіе по поводу мухъ, запеченныхъ въ пуддингѣ. Шумъ, поднятый ими, вызвалъ любопытныхъ изъ сарая. Они стояли теперь группами во дворѣ, дрогли и съ величайшимъ интересомъ прислушивались къ этому словесному поединку.

Полли крикнулъ имъ:

— Ну, развѣ это не наглость со стороны этого маленькаго поросенка взять, какъ ни въ чемъ не бывало, мою собственную воду!

— Что жъ, получай обратно твою воду, — сказалъ Закхей, опрокидывая ведро съ водой, — мнѣ она больше не нужна, я уже воспользовался ею.

Поваръ поднесъ къ его глазамъ кулакъ и спросилъ:

— Видишь ты это?

— Да, — отвѣтилъ Закхей.

— Такъ вотъ я тебя сейчасъ попотчую имъ, попробуй-ка.

— Да, если посмѣешь!

Вслѣдъ за этими словами раздался звукъ быстрыхъ и частыхъ ударовъ, на которые въ ту же минуту послѣдовалъ отвѣтъ. Зрители испустили дикій вой — это было выраженіе ихъ одобренія и восторга.

Но Закхей не могъ долго выдержать натиска повара.

Подслѣповатый маленькій ирландецъ былъ разъяренъ, какъ тигръ, но его руки были слишкомъ коротки, чтобы наносить чувствительные и дѣйствительные удары высокому повару. Въ концѣ концовъ, онъ зашатался, сдѣлалъ два-три шага назадъ и упалъ.

Поваръ обратился къ толпѣ.

— Вотъ онъ и лежитъ! Оставьте его лежать! Солдатъ побѣдилъ его.

— Мнѣ кажется, онъ умеръ, — замѣтилъ кто-то изъ толпы!

— А по мнѣ — хоть бы и умеръ! — задорно возразилъ поваръ.

И онъ чувствуетъ себя передъ этой толпой зрителей великимъ, неотразимымъ побѣдителемъ. Онъ высоко поднимаетъ голову и, желая придать себѣеще больше важности, впадаетъ въ литературный тонъ.

— Я предоставляю его чорту! — говоритъ онъ съ паѳосомъ. — Не троньте его, пусть онъ лежитъ! Что онъ такое? Вѣдь онъ же не американецъ Даніилъ Вебстеръ! Явился неизвѣстно откуда и хочетъ меня учить, какъ запекать пуддингъ, — меня, готовившаго и на генераловъ. Да что онъ, спрашиваю я васъ, главнокомандующій надъ преріей что ли?

И всѣ поражены его рѣчью.

Въ это время Закхей поднимается на ноги и произноситъ тѣмъ же злобнымъ и упрямымъ тономъ, какъ и прежде:

— А ну-ка, подойди ты, заячья нога!

Толпа опять воетъ отъ восторга, но поваръ только сострадательно улыбается и, пожимая презрительно плечами, говоритъ:

— Я могу съ такимъ же успѣхомъ драться съ этой лампой!

И, говоря это, онъ беретъ лампу и медленно, съ полнымъ сознаніемъ своего превосходства, возвращается къ себѣ на кухню.

На дворѣ опять темно. Всѣ разошлись по своимъ койкамъ. Закхей беретъ свою рубашку, тщательно выжимаетъ ее и затѣмъ надѣваетъ. Потомъ и онъ плетется за другими, чтобы отыскать свое мѣсто на нарахъ и, наконецъ, отдохнуть.

На слѣдующій день далеко въ преріи, въ густой гравѣ, Закхей стоялъ на колѣняхъ и смазывалъ свою косилку масломъ. Солнце такъ же ярко свѣтило, какъ и наканунѣ, и крупныя капли пота, катившіяся у него со лба, туманили стекла его очковъ. Вдругъ лошадь дернула и сдѣлала нѣсколько шаговъ впередъ. Можетъ быть, она чего-нибудь испугалась, или ее ужалило какое-нибудь насѣкомое. Закхей громко застоналъ и вскочилъ на ноги. Минуту спустя онъ высоко поднялъ лѣвую руку и сталъ махать ою по воздуху. Другой рабочій, занятый невдалекѣ просушиваніемъ сѣна, остановилъ свою лошадь и спросилъ:

— Что такое? Что случилось?

— Подойди сюда на минуту и помоги мнѣ,- отвѣтилъ Закхей.

Когда рабочій подошелъ, Закхей показалъ ему окровавленную руку и сказалъ:

— Машина отрѣзала мнѣ палецъ. Это только что сейчасъ случилось. Поищи мой палецъ, — я плохо вижу.

Рабочій принялся искать и нашелъ палецъ въ травѣ. Это были, собственно говоря, два первыхъ сустава пальца: они уже омертвѣли и походили на маленькій трупикъ.

Закхей взялъ палецъ, осмотрѣлъ его, точно удостовѣряясъ, онъ ли это, и сказалъ:

— Да, это онъ. Подожди еще минуту, подержи его.

Затѣмъ онъ вытащилъ изъ штановъ рубашку и оторвалъ отъ подола двѣ полосы: одной перевязалъ руку, другой обернулъ отрѣзанный палецъ и положилъ его въ карманъ.

Сдѣлавъ это, онъ поблагодарилъ товарища за помощь и опять принялся за свою косилку.

И продолжалъ спокойно работать до самаго вечера.

Когда надсмотрщикъ узналъ о томъ, что съ нимъ случилось, онъ порядкомъ его выругалъ и послалъ домой.

По возвращеніи на ферму, первымъ дѣломъ Закхея было позаботиться о сохраненіи отрѣзаннаго пальца. У него не было спирта, поэтому онъ налилъ въ бутылку машиннаго масла, вложилъ туда палецъ и, тщательно закупоривъ бутылку, спряталъ ее подъ соломенный тюфякъ своей койки.

Цѣлую недѣлю онъ пробылъ дома. Рука его мучительно болѣла, онъ должемъ былъ держать ее въ полномъ спокойствіи и днемъ и ночью. Его сильно лихорадило, приходилось лежать цѣлые дии. И онъ лежалъ, страдалъ, горевалъ и безмѣрно сокрушался. Еще никогда во всю его жизнь не приходилось ему такъ долго быть безъ дѣла, даже тогда, — нѣсколько лѣтъ тому назадъ, когда взорвало мину, и его глаза такъ пострадали.

Какъ бы желая сдѣлать еще болѣе невыносимымъ и безъ того печальное положеніе Закхея, поваръ самъ приносилъ ему пищу и каждый разъ немилосердно дразнилъ раненаго и издѣвался надъ нимъ. Оба врага при этомъ часто вступали въ жестокіе словесные поединки, и не разъ случалось, что Закхей молча повертывался къ стѣнѣ, сжимая зубы въ безсильной злобѣ, такъ какъ чувствовалъ себя совсѣмъ безпомощнымъ передъ этимъ великаномъ.

Мучительные дни и ночи наступали и проходили своии чередомъ, ползли и тянулись невыносимо медленію. Какъ только Закхей почувствовалъ себя немного лучше, онъ попробовалъ сидѣть на своей койкѣ и днемъ, во время жары, оставлялъ открытой дверь, выходившую на прерію. Часто сидѣлъ онъ передъ дверью, прислушиваясь съ разинутымъ ртомъ къ шуму машинъ, доносившемуся издалека, и тогда онъ вдругъ начиналъ громко разговаривать со своими лошадьми, точно онѣ стояли передъ нимъ.

Но хитрый и злопамятный Полли не могъ и тутъ оставить его въ покоѣ. Онъ скоро являлся и съ шумомъ захлопывалъ дверь передъ носомъ Закхея подъ тѣмъ предлогомъ, что сильно сквозитъ, а раненому не слѣдуетъ подвергаться сквозняку. Тогда Закхей, внѣ себя отъ злости, пошатываясь, поднимался съ койки и бросалъ вслѣдъ повару сапогъ или скамью, съ пламеннымъ желаніемъ изувѣчить его, сдѣлать на всю жизнь калѣкой. Но счастье не благопріятствовало Закхею: онъ слишкомъ плохо видѣлъ для того, чтобы хорошенько прицѣлиться, и никогда не могъ попасть въ цѣль.

На седьмой день онъ объявилъ, что придетъ обѣдать на кухню, но поваръ рѣшительно отвѣтилъ, что вовсе не желае, тъ его посѣщенія и запрещаетъ ему являться на кухню. Закхею пришлось покориться и опять обѣдать на нарахъ возлѣ своей койки.

Онъ сидитъ тамъ въ полномъ одиночествѣ и изнываетъ отъ скуки. Онъ знаетъ, что въ кухнѣ теперь нѣтъ ни души, — поваръ и его помощники повезли обѣдъ въ прерію. Онъ слышитъ, какъ они ѣдутъ съ пѣснями и шумомъ и подтруниваютъ надъ несчастнымъ затворникомъ. И Закхей сползаетъ съ койки, пошатываясь, слѣзаетъ съ наръ и направляется въ кухню. Тамъ онъ оглядывается — книга и газета лежатъ на обычномъ мѣстѣ. Онъ схватываетъ газету и, пошатываясь, идетъ обратно. Улегшись на койку, онъ тщательно протираетъ очки и принимается читать интересныя объявленія, напечатанныя такими крупными буквами.

Проходитъ часъ, проходитъ другой. Какъ быстро проходятъ теперь часы! Наконецъ, Закхей слышитъ шумъ возвращающихся телѣгъ, до него доносится голосъ повара, который приказываетъ своимъ помощникамъ мыть и чистить посуду. И Закхей чувствуетъ, что поваръ сейчасъ, вотъ сію минуту хватится газеты; это вѣдь какъ разъ то время, когда Полли отправляется въ свою "библіотеку". Закхей раздумываетъ съ минуту, а затѣмъ поспѣшно прячетъ газету подъ соломенный тюфякъ своей койки. Но еще черезъ минуту онъ вытаскиваетъ ее оттуда и засовываетъ подъ свою рубашку. Теперь ни за что на свѣтѣ не согласился бы онъ отдать газету.

Проходитъ минута. Вотъ слышатся тяжелые шаги, они приближнются, но Закхей лежитъ неподвижно и пристально смотритъ на потолокъ. Поваръ входитъ.

— Что это значитъ? У тебя моя газета? — спрашиваетъ онъ, останавливаясь посреди сарая.

— Нѣтъ, — отвѣчаетъ Закхей.

— Да, она у тебя! — злобно шипитъ поваръ и подходитъ ближе.

Закхей привстаетъ.

— У меня нѣтъ твоей газеты. Проваливай къ чорту! — говоритъ онъ, начиная бѣситься отъ гнѣва.

Но поваръ схватьгваетъ больного, ослабѣвшаго отъ раны человѣка, сбрасываетъ его на полъ и принимается обыскивать койку. Онъ поворачиваетъ соломенный тюфякъ, встряхиваетъ жалкое одѣяло — все напрасно: онъ не находитъ того, чего ищетъ.

— Она должна быть у тебя! — упорно повторяетъ онъ и остается при своемъ мнѣніи.

Стся уже на порогѣ, онъ еще разъ оборачивается и повторяетъ:

— Ты взялъ ее. Погоди же, пріятель!

Закхей злобно и отъ всей души смѣется надъ нимъ и говоритъ:

— Ну, понятно, я взялъ ее. Я нашелъ для нея хорошее употребленіе, грязный ты поросенокъ!

Похожее на попугая лицо повара багровѣетъ, и въ его плутоватыхъ глазахъ появляется зловѣщее выраженіе. Онъ смотритъ на Закхея и бормочетъ:

— Ну, погоди же, пріятель!

На слѣдующій день разразилась гроза. Дождь цѣлыми потоками лилъ съ неба, съ глухимъ шумомъ ударялся о землю, точно градомъ хлесталъ въ стекла и крыши построекъ и съ самаго ранняго утра наполнилъ всѣ водохранилища повара.

Рабочіе остались дома. Одии занялись починкой мѣшковъ для зерна, другіе принялись за исправленіе рабочихъ инструментовъ и точку ножей, косъ и косилокъ.

Когда раздался призывъ къ обѣду, Закхей поднялся съ наръ, на которыхъ сидѣлъ все утро, и хотѣлъ вмѣстѣ съ другими отправиться въ столовую. Но на дворѣ его остановилъ поваръ, который несъ ему обѣдъ. Закхей принялся объяснять ему, что рана его почти зажила, лихорадка прошла, а поэтому онъ рѣшилъ съ сегодняшняго дня обѣдать вмѣстѣ съ другими. Поваръ отвѣтилъ, что если онъ не желаетъ ѣсть того, что онъ ему несетъ, то онъ ничего не получитъ и можетъ сидѣть голоднымъ. Говоря это, онъ поставилъ на нары жестяную миску и прибавилъ:

— Можетъ быть, и это недостаточно хорошо для тебя?

Закхей долженъ былъ вернуться на нары и покориться своей судьбѣ. Конечно, разумнѣе ѣсть то, что даютъ, чѣмъ сидѣть голоднымъ.

— Что за свинское пойло настряпалъ ты сегодня? — ворчитъ онъ и принимается за миску.

— Цыплята! — отвѣчаетъ поваръ, и глаза его искрятся какимъ-то оеобеннымъ блескомъ злорадства, когда онъ повертывается и уходитъ.

— Цыплята, — бормочетъ Закхей и начинаетъ разсматривать пищу своими подслѣповатыми глазами. — Чорта съ два! Цыплята… Ахъ ты, враль ты этакій!

Въ мискѣ какое-то мясо подъ соусомъ. И онъ ѣстъ это мясо. Вдругъ ему попадается совершенно непонятный кусокъ: его нельзя разрѣзать ножомъ, — это кость, покрытая какимъ-то особенно жесткимъ мясомъ. Онъ съ большимъ трудомъ обгладываетъ одну сторону, затѣмъ подноситъ странный кусокъ къ глазамъ и осматриваетъ его.

— Эта собака можетъ сама глодать свои кости, — бормочетъ онъ, идетъ къ двери, гдѣ больше свѣта, и опять разсматриваетъ странный кусокъ. Онъ повертываетъ его во всѣ стороны и вдругъ бросается къ своей койкѣ и принимается искать бутылку съ отрѣзаннымъ пальцемъ. Бутылка исчезла.

Закхей идетъ въ столовую. Смертельно блѣдный, съ искаженнымъ лицомъ, останавливается онъ въ дверяхъ и говоритъ такъ громко, что всѣ слышатъ.

— Скажи-ка, Полли, это не мой палецъ?

И онъ протягиваетъ ему какой-то предметъ. Поваръ не отвѣчаетъ, но начинаетъ исподтишка посмѣиваться. Закхей протягиваетъ теперь второй предметъ и говоритъ:

— Полли, не мой ли это ноготь, который сидѣлъ на пальцѣ? Мнѣ ли не знать его!

Всѣ сидящіе за столомъ рабочіе начинаютъ обращать вниманіе на странные вопросы Закхея и смотрятъ на него съ удивленіемъ.

— Что съ тобой? Что случилось? — спрашиваетъ одинъ изъ нихъ.

— Я нашелъ мой палецъ, мой отрѣзанный палецъ въ моей ѣдѣ,- поясняетъ Закхей. — Онъ сварилъ его и принесъ мнѣ вмѣстѣ съ ѣдой. А вотъ это — мой ноготь.

Взрывъ смѣха, похожаго на ревъ, вырывается изъ всѣхъ глотокъ, раздается со всѣхъ сторонъ. И всѣ присутствующіе разомъ кричатъ:

— Какъ? Онъ сварилъ твой палецъ и заставютъ тебя съѣсть его?.. Да ты уже и откусилъ отъ него кусокъ, какъ я вижу… Ты обглодалъ одну сторону…

— Я плохо вижу, — отвѣчаетъ Закхей, — я не зналъ… Я вѣдь не думалъ…

Онъ вдругъ быстро повертывается и уходитъ.

Надсмотрщику стоитъ не мало труда возстановить спокойствіе въ столовой. Онъ встаетъ изъ-за стола и, обращаясь къ повару, сцрашиваетъ.

— Ты сварилъ этотъ палецъ вмѣстѣ съ прочимъ мясомъ, Полли?

— Нѣтъ, — возражаетъ Полли. — Великій Боже! Какъ, неужели я бы могъ сдѣлать что-либо подобное! За кого же вы меня считаете? Я сварилъ его отдѣльно, въ отдѣльной посудинѣ.

Исторія со свареннымъ пальцемъ служитъ въ теченіе цѣлаго вечера неизсякаемымъ источникомъ веселья. Всѣ спорятъ и смѣются, какъ безумные, и на долю повара выпадаетъ такой тріумфъ, какого ему еще никогда въ жизни не приходилось праздновать.

Но Закхей исчезъ.

Закхей ушелъ въ прерію. Непогода все еще продолжалась, и въ преріи негдѣ было укрыться отъ дождя. Но Закхей все шелъ, дальше и дальше углубляясь въ прерію. Его раненая рука была повязана, и онъ старался, насколько было возможно, защитить ее отъ дождя.

Онъ ничего не замѣчаетъ и идетъ все дальше. Наступаютъ сумерки, онъ останавливается, вытаскиваетъ часы и при свѣтѣ молніи смотритъ на нихъ, а затѣмъ возвращается тѣмъ же путемъ, какимъ шелъ. Тяжелыми, размѣренными шагами идетъ онъ по пшеничнымъ полямъ, какъ будто съ особенной точностью высчитывая и время и разстояніе. Около восьми часовъ онъ достигаетъ фермы.

На дворѣ совсѣмъ темно. Онъ слышитъ, чтовсѣ рабочіе собрались въ столовую ужинать, и когда онъ заглядываетъ въ окно, ему кажется, что онъ видитъ тамъ и повара, и что тотъ особенно весело настроенъ.

Затѣмъ онъ подходитъ къ конюшнямъ, становится подъ ихъ прикрытіемъ и пристально всматривается въ темноту. Кузнечики молчатъ, все кругомъ молчитъ, только дождь продолжаетъ итти, и по временамъ молнія цвѣта сѣры перерѣзываетъ небо пополамъ и ударяетъ гдѣ-то далеко, далеко въ преріи.

Наконецъ онъ слышитъ, что рабочіе окончили ужинать и бѣгутъ къ сараю, служащему имъ спальней. Они проклинаютъ погоду и спѣшатъ укрыться отъ дождя. Закхей терпѣливо, упрямо ждетъ еще цѣлый часъ, затѣмъ направляется къ кухнѣ. Тамъ еще свѣтло. Онъ видитъ стоящаго у плиты человѣка и спокойно входитъ.

— Добрый вечеръ! — произноситъ онъ. Поваръ смотритъ на него съ удивленіемъ и говоритъ:

— Теперь ты уже не получишь ужина.

Закхей отвѣчаетъ:

— Хорошо. Но тогда дай мнѣ кусочекъ мыла, Полли: я вчера вечеромъ плохо выстиралъ мою рубашку и хочу сегодня перестирать ее.

— Только не въ моей водѣ!

— Нѣтъ, именно въ твоей!

— Совѣтую тебѣ не дѣлать этого.

— Получу ли я, наконецъ, мыло? — говоритъ Закхей.

— Вотъ сейчасъ я тебѣ дамъ такого мыла!.. — оретъ поваръ. — Вонъ отсюда!

Закхей уходитъ. Онъ беретъ одно изъ ведеръ съ дождевой водой, переноситъ его подъ самое окно и начинаетъ въ немъ шумно плескаться. Поваръ слышитъ это и выходитъ изъ кухни.

Онъ чувствуетъ себя болѣе, чѣмъ когда-либо, сильнымъ и важнымъ и грозно и рѣшительно направляется къ Закхею.

— Что ты тутъ дѣлаешь? — спрашиваетъ онъ.

— Ничего, — отвѣчаетъ Закхей, — я стираю рубашку.

— Въ моей водѣ?

— Ну, конечно!

Поваръ подходитъ совсѣмъ близко, наклоняется надъ ведромъ, какъ бы желая убѣдиться, дѣйствительно ли это его вода, и шаритъ въ ней рукой, ища рубашку.

Закхей медленно вынимаетъ изъ повязки, въ которой носитъ раненую руку, револьверъ, подноситъ его къ уху повара и спускаетъ курокъ

Глухой, едва слышный звукъ выстрѣла раздается среди дождя въ эту сырую, мокрую ночь.

Когда Закхей поздней ночью вошелъ въ сарай, гдѣ спали рабочіе, нѣкоторые изъ его товарищей проснулись и спросили, что онъ дѣлалъ такъ долго на дворѣ. Закхей отвѣтилъ:

— Ничего. Я застрѣлилъ Полли.

Товарищи приподнялись, опираясь на локти, чтобы яснѣе слышать.

— Ты его застрѣлилъ?

— Да.

— Вотъ такъ чортова штука! Какъ же ты въ него попалъ?

— Прямо въ голову. Я стрѣлялъ въ ухо, и пуля прошла въ черепъ.

— Ахъ, чортъ возьми! А гдѣ же ты его похоронилъ?

— Въ преріи — туда на западъ. И я вложилъ ему въ руки его газету.

— Какъ, ты и это сдѣлалъ?

Затѣмъ товарищи укладываются поудобнѣе, чтобы опять заснуть. Черезъ минуту одинъ изъ нихъ спрашиваетъ:

— Онъ сразу умеръ?

— Да, — отвѣчаетъ Закхей, — вѣдь пуля прошла черезъ мозгъ.

— Ну, это самый лучшій выстрѣлъ — какъ только пуля пройдетъ черезъ мозгъ, тутъ и смерть! — подтвердилъ товарищъ.

И затѣмъ въ сараѣ наступила полная тишина. Всѣ опять заснули.

Надзиратель назначилъ новаго повара, одного изъ помощниковъ, который уже съ весны готовилъ подъ руководствомъ повара. И новый поваръ чувствуетъ себя очень счастливымъ, гордится своимъ новымъ званіемъ и очень доволенъ этимъ убійствомъ.

И все опять вошло въ колею и пошло своимъ обычнымъ порядкомъ до самой жатвы. Никто не говорилъ больше о Полли. Бѣдняга былъ убитъ и похороненъ гдѣ-то среди пшеничнаго поля, тамъ гдѣ были вырваны колосья, — вѣдь для него все было кончено, и этого нельзя уже было измѣнить.

Когда наступилъ октябрь, всѣ рабочіе отправились изъ Билиборійской фермы въ сосѣдній городокъ и, прежде чѣмъ разойтись въ разныя стороны, устроили тамъ прощальную выпивку.

Теперь, въ эту послѣднюю минуту, всѣ были самыми лучшими друзьями: они обнимали и благодарили другъ друга и при этомъ вѣрили въ искренность своихъ чувствъ.

— Куда ты идешь, Закхей?

— Я иду еще дальше, на западъ, — отвѣтилъ Закхей. — Можетъ быть, дойду до Уоминга, но зимой пойду опять въ лѣсъ рубить дрова.

— Ну, такъ, значитъ, мы всѣ тамъ встрѣтимся. До свиданія, Закхей! Спастливаго пути!

И товарищи расходятся по всѣмъ направленіямъ огромной родины янки. Закхей отправляется въ Уомингъ.

А безмолвная прерія разстилается подобно безбрежному, безконечному морю, и октябрьское солнце разбрасываетъ по ней свои длинные, блестящіе, шилообразные лучи.