Прошло три недѣли съ того дня, какъ я высадился на берегъ въ Америкѣ, а между тѣмъ я только теперь въ состояніи послать вамъ этотъ отчетъ о моемъ путешествіи. Очень жалѣю, что не могъ сдѣлать этого раньше, но духъ былъ силенъ, а плоть была немощна. Въ срединѣ августа я покинулъ Норвегію, гдѣ мы уже даннымъ давно облачились въ пальто, а черезъ три недѣли попалъ въ страшную жару, доходившую до 90° по Фаренгейту въ тѣни. Такая жара сильно утомляла меня и разстроило мое, обыкновенно прекрасное, сентябрьское самочувствіе.

Я хочу попытаться все описать вамъ изъ голой вы, вотъ такъ — прямо по памяти. Да у меняи нѣтъ ни одного клочка изъ всѣхъ тѣхъ важныхъ для меня бумагъ, которыя были со мной на пароходѣ: все пропало. Всѣ мои записи, замѣтки исчезли въ одну прекрасную ночь у Нью-Фаундлендской мели. У каждаго на моемъ мѣстѣ помутился бы разумъ, у меня же при этомъ не вырвалось даже и крика. Я только опустился на свой желтый чемоданъ и, какъ мужчина, покорился непоправимому, невозвратимому. И къ утру я настолько уже владѣлъ собой, что оказался даже въ состояніи проглотить чашку чая.

Итакъ, мы оставили позади мостъ въ Христіаніи послѣ того, какъ усердно отмахали платками наши прощальныя привѣтствія, и шкиперъ представилъ всѣ квитанціи на весь грузъ эмигрантовъ, который пароходъ везъ съ собой.

— Теперь уже нельзя вернуться назадъ? — спросилъ мой юный спутникъ плаксивымъ голосомъ.

— Можно — въ Христіанзундѣ, но, надѣюсь, ты не сдѣлаешь этого?

— Ну, тогда я напьюсь и такъ проѣду много, много миль отъ моей родины! — прорыдалъ онъ.

Охъ, ужъ этотъ зеленый юноша! Ему едва только минуло семнадцать лѣтъ, и онъ еще никогда въ жизни не покидалъ домашняго крова.

Поднялись шумъ и суматоха. Шестьсотъ человѣкъ сновали взадъ и впередъ по налубѣ и стаскивали горы богажа въ трюмъ. Тутъ были и обѣднѣвшіе горцы изъ нашихъ высокихъ и безплодныхъ горныхъ долинъ, крестьяне съ датскихъ острововъ, ширококостые шведы, нищіе, бѣдные люди, обанкротившіеся купцы изъ городовъ, ремесленники, женщины, молодыя дѣвушки и дѣти.

— Однимъ словомъ, здѣсь была вся переселенская Скандинанія.

— Да мы уже идемъ? — сказалъ мой сосѣдъ. — Случалось ли вамъ и раньше бывать по ту сторону океана?

— Да.

Говорившій былъ человѣкъ лѣтъ тридцати, толстый, веснушчатый, безбородый. На груди у него болталась цѣпочка, сплетенная изъ бѣлокурыхъ волосъ, на шеѣ красовался бѣлый засаленный галстукъ, и уши у него были проколоты.

— Красивая страна — та, которую мы покидаемъ, — продолжалъ онъ, — самая красивая на всемъ свѣтѣ.

И его добродушные глаза засіяли.

— Почему же вы въ такомъ случаѣ покидаете ее?

Оказалось, что совершенно особыя обстоятельства были тому причиной. Онъ былъ семинаристомъ и одно время учительствовалъ. Звали его Нике, Кристенъ Нике. Затѣмъ онъ вступилъ въ какой-то теологическій споръ съ пасторомъ Магнусомъ, и этотъ споръ кончился тѣмъ, что онъ лишился своего учительскаго мѣста. Онъ разсказалъ о своемъ воззваніи къ гласности, къ общественному мнѣнію, о четырехъ длинныхъ статьяхъ, помѣщенныхъ имъ въ монастырскихъ вѣдомостяхъ, и о томъ, какъ онъ безстрашно отвѣтилъ на письмо епископа: «Господинъ епископъ, ваше преосвященство можетъ отъ меня требовать невозможнаго, но исполнить этого я не могу»…

На лицѣ учителя отразилось необычайное воодушевленіе.

Нѣсколько человѣкъ присоединились къ намъ и прислушивались къ рѣчамъ возбужденнаго оратора.

На верхней палубѣ возстановились въ нѣкоторомъ родѣ порядокъ и тишина, такъ что господинъ Нике могъ ораторствовать безъ особой помѣхи; только изъ люковъ, ведущихъ на нижнюю палубу, раздавался гулъ отъ громкаго говора людей, занятыхъ уборкой своего багажа и защищающихъ силою своихъ кулаковъ свои права на койку.

Четыре молодыя особы, въ нѣсколько эксцентричныхъ костюмахъ, извѣстныхъ подъ названіемъ «костюмовъ Карлъ-Іоганнъ», задорныя, съ темными кругами подъ глазами, попарно прохаживались мимо насъ, весело болтая. Онѣ какъ бы желали ознакомиться съ мѣстностью въ предвидѣніи будущихъ побѣдъ и оглядывались кругомъ большими, удивленными голубыми глазами, заговаривали съ каждымъ встрѣчнымъ матросомъ и безстрашно перелѣзали черезъ багажные тюки, преграждавшіе имъ дорогу, не вынимая даже своихъ маленькихъ полненькихъ ручекъ изъ кармановъ пальто. Если же которая-нибудь изъ нихъ оступалась, то всѣ онѣ начинали громко хохотать и находили, что на пароходѣ живется превесело.

Я спустился внизъ, чтобы отыскать себѣ койку по сосѣдству съ возможно болѣе чистоплотными сосѣдями. Но оказалось, что объ этомъ уже позаботился мой юный спутникъ: онъ сидѣлъ, точно императоръ на тронѣ, на своемъ соломенномъ тюфякѣ и отражалъ каждую попытку овладѣть нашими койками потокомъ гнѣвныхъ словъ.

Невдалекѣ отъ насъ находились койки Кристена Нике и его товарищей. Изъ нихъ двое были, по словамъ господина Нике, «самыми обыкновенными ремесленниками»; у нихъ былъ общій кошелекъ и общій чемоданъ, хотя они и не были братьями. Третій товарищъ обладалъ болѣе нѣжными руками и веселымъ, плутоватымъ лицомъ. Онъ происходилъ изъ купеческой семьи. Этотъ маленькій смѣшной человѣчекъ во все время нашего плаванія поддерживалъ въ насъ бодрость и веселость. Не страдая отъ морской болѣзни, всегда веселый, охотно всѣмъ помогавшій и всегда готовый ко всему и на все, онъ носился среди пассажировъ, расточая повсюду свои шутки и остроты. Самъ же онъ находилъ удовольствіе только въ одномъ, а именно — въ постоянномъ подтруниваніи и поддразниваніи своего товарища по путешествію, Нике, котораго онъ звалъ всегда просто по имени — Кристенъ, такъ что миръ и согласіе бывали весьма рѣдкими гостями въ ихъ бесѣдахъ. Случалось иногда, что онъ будилъ семинариста среди глубокой ночи, чтобы освѣдомиться о его здоровьѣ или же чтобы сообщить ему, который часъ, и Нике просыпался взбѣшенный и клялся жестоко отомстить бездѣльнику за его продѣлки, а затѣмъ оба опять мирно засыпали. Теперь всѣ были въ сборѣ въ ожиданіи обѣда.

— Кристенъ долженъ сдѣлаться тамъ пасторомъ, — сказалъ купецъ. Тотъ расхохотался: пасторъ — онъ! Нѣтъ, для этого онъ былъ слишкомъ просвѣщенный человѣкъ. И онъ повернулся ко мнѣ и спросилъ, чѣмъ, въ сущности, человѣкъ съ его образованіемъ можетъ тамъ заняться? Онъ не принадлежитъ къ числу людей, презирающихъ физическій трудь, но вѣдь надо же и ему отдать должное, въ немъ есть задатки для чего-нибудь болѣе высокаго. Ему очень улыбается мысль занять мѣсто профессора въ какомъ-нибудь американскомъ колледжѣ.

Когда послышался колоколъ, призывающій къ обѣду, и на нижнюю палубу спустили огромные котлы съ «эмигрантской» пищей, толкотня и шумъ возросли до такой степени, что я счелъ лучшимъ спастись бѣгствомъ и хотя бы нѣкоторое время пробыть на верхней палубѣ, такъ какъ, повидимому, членамъ нашимъ угрожала опасность. Даже матросъ, приставленный въ качествѣ полицейскаго къ нижней палубѣ, и тотъ счелъ положеніе вещей такимъ, что, по чистой совѣсти, рѣшилъ, что можетъ уйти подобру-поздорову теперь, пока онъ еще въ состояніи «итти» безъ посторонней помощи.

Свободные и холостые люди могли еще отважиться вступить въ подобную битву, но у него въ Копенгагенѣ остались жена и дѣти.

Пробывъ съ полчаса на верхней палубѣ и услыхавъ, что шумъ и суматоха внизу нѣсколько угомонились, я пошелъ туда. Мои новые знакомые, а также и мой юный спутникъ сидѣли всѣ вокругъ какого-то ящика и отрѣзывали маленькіе кусочки отъ большого куска прекраснаго желтаго сала, назначеніе котораго, какъ мнѣ казалось, заключалось въ томъ, чтобы вызывать морскую болѣзнь, а они, между тѣмъ, съ наслажденіемъ поглощали его. И повсюду, на каждой койкѣ, въ каждомъ укромномъ уголкѣ всѣ были заняты ѣдой. Да, человѣкъ живетъ ради того, чѣмъ онъ живетъ! и теперь ни на одномъ лицѣ нельзя было найти и слѣда тѣхъ слезъ, которыя еще такъ недавно проливались о только что покинутой нами родинѣ. Сало лежало на ящикахъ, валялось кругомъ на полу и на тюфякахъ, дѣти играли имъ, молодежь бомбардировала имъ другъ друга; всѣ сидѣли съ саломъ во рту, въ рукахъ, на колѣняхъ; вездѣ блестѣлъ этотъ жирный желтый продуктъ, оставлявшій всюду слѣды въ видѣ сальныхъ пятенъ. И съ какимъ радующимъ сердце аппетитомъ поглощали его многіе! Жителямъ безплодныхъ горныхъ долинъ, по всей вѣроятности, первый разъ въ жизни представлялся случай полакомиться, да еще сколько душѣ угодно, такой необычайной прибавкой къ ихъ обыкновенной пищѣ — сухому хлѣбу.

Но моему юному спутнику, такому же, впрочемъ, бѣдняку по происхожденію, какъ и я самъ, пришлось дорого заплатить за свой первый обѣдъ на бортѣ океанскаго парохода. Онъ все время послѣ обѣда лежалъ на своей койкѣ, чувствуя себя очень скверно, и я не могъ пройти мимо него безъ того, чтобы онъ не началъ говорить о сухихъ морскихъ сухаряхъ, да, о тѣхъ совершенно сухихъ добрыхъ морскихъ сухаряхъ, которые надо усердно жевать, или же онъ просилъ у меня какого-нибудь самаго вѣрнаго средства отъ тошноты.

На господина Нике процессъ перевариванья такой необычайной пищи нагналъ какую-то апатію. Онъ относится ко всему этому очень спокойно, — говорилъ онъ, — но у него нѣтъ никакой охоты что-либо предпринимать. Затѣмъ мы слышали, какъ онъ очень усердно разыскивалъ одинъ извѣстный ключъ; заполучивъ его, онъ ужъ ни за что не хотѣлъ съ нимъ разстаться, хотя этотъ ключъ открывалъ доступъ въ такое мѣсто, куда имѣли право попадать и другіе.

Но какъ бы тамъ ни было, а пока среди эмигрантовъ все еще господствовало прекрасное настроеніе. Передъ уходомъ парохода изъ Христіаніи они выпили изрядное количество прощальныхъ кружекъ пива, да и въ ихъ дорожныхъ фляжкахъ нашлось еще нѣсколько хорошихъ глотковъ. Поэтому сейчасъ же послѣ обѣда появились гармоніи, и начались такіе оживленные танцы, что сильные люди очень скоро посбивали съ ногъ слабыхъ, а нѣкоторыя изъ женщинъ совершенно искренно запросили пощады.

Небольшая группа людей собралась на форштевенѣ: тамъ методистскій проповѣдникъ изъ Америки — шведъ родомъ — пѣлъ гимны и молился вслухъ о благополучномъ плаваніи. Обыкновенно переселенческая молодежь — невѣрующая, до того момента, когда опасность становится ощутительно близкой. А поэтому тутъ собралось только нѣсколько старыхъ грѣшниковъ, которые каялись про себя въ то время, какъ на нижней палубѣ цѣлая толпа веселыхъ людей отплясывала мазурку и нисколько не думала о Богѣ.

Господинъ Нике и купецъ прошли мимо меня. Господинъ Нике бранился. Онъ несъ странно. погнутый жестяной сосудъ съ желѣзной ручкой. Повидимому, котелокъ гдѣ-то сильно пострадалъ.

— Это онъ сдѣлалъ, — сказалъ господинъ Нике. — Онъ сдѣлалъ это нарочно. Да, онъ сѣлъ на него и согнулъ его. Посмотрите-ка сами.

Купецъ употреблялъ всѣ усилія, чтобы сохранить серьезный видъ. — Нѣтъ, это произошло совершенно случайно, — сказалъ онъ, — внизу тагсь темно, что я совершенно нечаянно сѣлъ на котелокъ. — И оба пошли дальше, продолжая громко обсуждать это происшествіе.

Танцы продолжались до наступленія темноты, когда верхняя палуба «очищалась» отъ пассажировъ. Пароходныя правила предписывали намъ всѣмъ, пассажирамъ нижней палубы, въ опредѣленный часъ находиться на нашихъ койкахъ; какъ только этотъ часъ наступалъ, нашъ провіантмейстеръ и одинъ изъ офицеровъ вооружались каждый маленькимъ, такъ называемымъ воровскимъ фонарикомъ, прятали его подъ платьемъ и принимались обходить всѣ углы и закоулки. И вдругъ внезаино и искусно направленный лучъ свѣта открывалъ гдѣ-нибудь засидѣвшуюся и забывшую все на свѣтѣ парочку. Раздавался крикъ испуга, двѣ пары расширенныхъ отъ страха глазъ таращились на фонарь, затѣмъ двѣ пары ногъ поспѣшно пробѣгали по палубѣ и спѣшили укрыться въ болѣе укромное и безопасное мѣстечко. Четыре эксцентрично одѣтыя молодыя особы даже потребовали, чтобы имъ показали то пароходное правило, которое запрещаетъ имъ сидѣть на палубѣ до появленія утренней зари. Онѣ не желали вѣрить существованію такого предписанія, но пришлось повѣрить, когда имъ показали пароходныя правила.

Мы вошли на всѣхъ парахъ въ Нѣмецкое море. Въ Христіанзундѣ мы побывали на берегу, написали нѣсколько писемъ, купили болѣе или менѣе съѣдобныхъ припасовъ, сколько только могли достать и сколько намъ позволили наши средства, и выпили немного пива. Это было послѣднее пиво, которое мы пили на европейскомъ континентѣ. А теперь мы шли на всѣхъ парахъ по Нѣмецкому морю.

Было утро. Кругомъ меня всѣ просыпались. Пробило семь часовъ, черезъ часъ долженъ былъ явиться завтракъ. Многіе были уже одѣты. Я опять закрылъ глаза. Пароходъ качало. Отъ безпрестаннаго движенія и шума машины голова моя отяжелѣла, и я опять заснулъ.

Я проснулся отъ громкаго взрыва смѣха — это смѣялись мои товарищи, сидѣвшіе уже за завтракомъ вокругъ ящиковъ. И я проснулся какъ разъ во-время, чтобы видѣть, какъ ноги господина Нике скрылись за поворотомъ лѣстницы, ведущей на верхнюю палубу. Что же произошло? Господинъ Нике нашелъ селедочную головку въ своемъ котелкѣ, куда онъ налилъ кофе, и отправился жаловаться капитану. Житель норвежскаго городка Хаугезунда, лежавшій слѣва отъ меня, спросилъ который часъ. Всѣ мои спутники проснулись и спѣшили покинуть свои койки. Изъ отдѣленія для семейныхъ доносились непріятные звуки, которые производятъ женщины, больныя морской болѣзнью, и я самъ начиналъ ощущать въ головѣ, а можетъ быть, и въ горлѣ какое-то весьма непріятное чувство. Я поспѣшилъ надѣть сапоги и выйти на верхнюю палубу.

Тамъ и сямъ, въ мѣстахъ, защищенныхъ отъ вѣтра, сидѣли блѣдные люди, которыхъ, повидимому, уже сильно тошнило; нѣсколько несчастныхъ, въ самыхъ отчаянныхъ и безнадежныхъ позахъ, почти совсѣмъ свѣсились за бортъ. Дулъ встрѣчный вѣтеръ, и море становилось все бурливѣе.

Господинъ Нике вернулся сильно раздраженный и сталъ распространяться о злосчастной селедочной головкѣ. Можно ли совмѣстить подобное явленіе съ новѣйшими требованіями гигіены?

Одинъ изъ уже страдающихъ спутниковъ, которому, повидимому, стоило немало труда держаться на ногахъ, не могъ все же не посмѣяться надъ раздраженнымъ семинаристомъ. Онъ даже взялъ на себя трудъ пролить нѣкоторый свѣтъ на это темное и подозрительыое дѣло.

— Эта селедочная головка — просто ловкая шутка одного изъ вашихъ товарищей, — сказалъ онъ. — Она не попала къ вамъ изъ кофейника, подумайте сами, вѣдь она бы не прошла черезъ его узкій носикъ.

Нике въ раздумьи опустилъ голову.

— То, что вы говорите, очень вѣроятно, я объ этомъ самъ уже думалъ. Носикъ кофейника, дѣйсвительно, очепь узокъ, и я не за тѣмъ ходилъ къ капитану, чтобы жаловаться — нѣтъ, это было бы ужъ слишкомъ глупо!

И господинъ Нике искренно говорилъ то, что думалъ. Право, это была уже слишкомъ скверная шутка. Въ концѣ концовъ, онъ сталъ высказывать опасеніе, какъ бы съ нимъ не произошелъ «тотъ извѣстный случай», который обыкновенно бываетъ съ нимъ послѣ того, какъ онъ съѣстъ какую-нибудь гадость.

А море становилось все неспокойнѣе, и морская болѣзнь свирѣпствовала все сильнѣе. Эмигранты одинъ за другимъ становились ея жертвами, а внизу, въ каютахъ перваго и второго класса, служащіе не знали, какъ и справиться съ уборкой и чисткой. Какъ немилосердно валила съ ногъ эта болѣзнь даже самыхъ здоровыхъ людей! Я часто бывалъ на морѣ и все же не выдержалъ и въ теченіе цѣлыхъ сорока восьми часовъ былъ ни живъ, ни мертвъ; я скорѣе даже склоненъ думать, что былъ мертвъ. До шотландскихъ береговъ я еще кое-какъ держался, но затѣмъ свалился. Однажды, когда мои страданія достигли высшей точки, и я безпомощно лежалъ въ какомъ-то углу верхней палубы рядомъ съ нѣсколькими товарищами по несчастью, сосѣдъ мой по койкѣ слѣва, житель городка Хаугезунда, этотъ толстый, неуклюжій человѣкъ, который ухитрялся спотыкаться о свои собственные сапоги, прошелъ мимо меня и наступилъ, безъ малѣйшей на то надобности, на мою ногу. И я не былъ въ состояніи приподняться и воздать ему по заслугамъ, и онъ избѣгъ такимъ образомъ должнаго наказанія. Но въ общемъ, этотъ хаугезундецъ былъ очень услужливымъ человѣкомъ. Онъ таскалъ для меня желтые коренья изъ кладовой повара, когда я страдалъ отъ морской болѣзни; онъ принялъ сторону господина Нике, когда въ одинъ прекрасный день тотъ сцѣпился съ методистскимъ проповѣдникомъ по поводу чудесъ, а затѣмъ близъ Нью-Фаундлендской мели, когда я лишился всѣхъ моихъ записей и бумагъ, онъ прямо-таки объявилъ, что чувствуетъ это несчастье такъ же сильно, какъ если бъ оно было его личнымъ, и въ искренности его словъ я не могу сомнѣваться.

Мой юный спутникъ, господинъ Нике и оба ремесленника сидѣли внизу и развлекались, распивая бутылку рома. Молодого купца какъ разъ въ это время аттаковала черная «Венера», совсѣмъ юная мексиканка; проводивъ друга своего сердца, шкипера изъ Зандефіорда, на его пароходѣ обратно въ Норвегію, она возвращалась теперь на свою родину. Подобно рѣдкостному чужеземному звѣрьку, ходила она по палубѣ, ласковая и очень чувствительная къ малѣйшему вниманію, распѣвала испанскія пѣсни и курила папироски, какъ мужчина. Купецъ заглядывалъ отъ времени до времени ей въ глаза, называлъ ее съ нѣжной интонаціей своимъ маленькимъ чудовищемъ, своей маленькой черной звѣрушкой — все слова, которыхъ она не понимала. Какъ-то разъ она затѣяла ссору съ одной изъ четырехъ особъ въ эксцентричныхъ туалетахъ à la Карлъ-Іоганнъ. Маленькое, живое, полное огня созданьице накинулось на свою противницу и разразилось потокомъ англійскихъ бравныхъ словъ и насмѣшливыхъ прозвищъ, которыя, подобно солнцу ея родины, жгли и горѣли яркими кровавыми красками, — словъ, которыя были до того откровенными, что нѣтъ никакой возможности ихъ передать.

Пѣніе или, вѣрнѣе, что-то среднее между пѣніемъ и обыкновенной рѣчью раздалось позади меня. Это былъ господинъ Нике; онъ что-то лепеталъ. Онъ былъ пьянъ, — ромъ, повидимому, подѣйствовалъ на его голову. Съ безсмысленнымъ и счастливымъ смѣхомъ онъ говорилъ о томъ, что ничего не можетъ быть пріятнѣе, какъ прогуливаться при лунномъ свѣтѣ, да, «итти» при лунномъ свѣтѣ. И въ то же время онъ опустился на первое попавшееся мѣсто и продолжалъ лепетать.

Теперь тишина царила повсюду. Слышался только шумъ машины и огромныхъ волнъ, разбивающихся о бортъ и потрясающихъ до основанія пароходъ. Утомленные и больные лежали какъ попало — одни на койкахъ, другіе на своихъ сундукахъ и чемоданахъ. Мой юный спутникъ лежалъ на какомъ-то мѣшкѣ; пустая бутылка изъ-подъ рому и стаканъ валялись возлѣ него. Ремесленникъ сидѣлъ, опустивъ голову на грудь, и спалъ. Я подошелъ и встряхнулъ моего юнаго спутника. Онъ открылъ глаза и гнѣвно спросилъ меня, кто я такой и что я намѣренъ дѣлать съ его саломъ, съ его собственнымъ обѣдомъ и корабельными сухарями. Позже онъ нѣсколько отрезвился и объявилъ, что съ моей стороны было совсѣмъ некрасиво, да, совсѣмъ некрасиво такъ внезапно его разбудить. Мы вѣдь столько времени были друзьями, — говорилъ онъ, — а теперь я его прямо-таки опозорилъ. Онъ, какъ видно, находился подъ вліяніемъ той навязчивой идеи, что онъ обѣщалъ мнѣ напиться, прежде чѣмъ онъ отъѣдетъ отъ своей родины на много-много тысячъ миль. Но вѣдь я и не думалъ его отъ этого удерживать или порицать его.

Между тѣмъ, вернулся купецъ и сейчасъ же сталъ освѣдомляться о господинѣ Нике. Гдѣ онъ? Онъ долженъ непремѣнно съ нимъ поговорить. А затѣмъ онъ сталъ разсказывать о томъ, какъ провелъ время со своей черной возлюбленной.

— Посмотрите-ка, какъ она укусила мой палецъ, эта негодница, эта безстыдная особа женскаго пола.

И онъ показалъ мнѣ окровавленный палецъ.

Нѣсколько часовъ спустя господинъ Нике и мой юный спутникъ сошлись снова. Они стояли другъ противъ друга и заботливо разспрашивали другъ друга о здоровьѣ. У обоихъ хмель во время сна нѣсколько испарился, они сконфуженно поглядывали другъ на друга, растерянно улыбались; глаза ихъ покраснѣли; они старались прочистить свои осипшіе голоса и, по возможности, ясно говорить.

Мы оставили позади себя Шотландію. Я осилилъ, наконецъ, морскую болѣзнь, и она оставила меня въ покоѣ. Я проголодалъ сорокъ восемь часовъ, былъ въ теченіе сорока восьми часовъ просто нечеловѣчески боленъ и только въ послѣдній моментъ меня спасъ нашъ второй поваръ нѣсколькими ложками ячневой каши, сваренной на водѣ. Никогда не забуду, до чего это было вкусно. Вообще, весь экипажъ былъ очень добръ и внимателенъ къ намъ. Часто люди эти оказывали намъ какую-нибудь сверхлюбезность послѣ того, какъ мы, бывало, порядкомъ настрадаемся отъ качки. Когда мы нѣсколько свыклись съ пароходной пищей, она стала намъ казаться такой вкусной, что лучше и желать нельзя. Хлѣбъ былъ всегда прекрасно выпеченъ и давался въ обильномъ количествѣ; кромѣ того, мы каждый день получали и пшеничный хлѣбъ.

Теперь мы плыли по Атлантическому океану. Мрачное, суровое, точно молитвенное выраженіе появилось на всѣхъ лицахъ.

Итакъ, значитъ, теперь… — ну, что же, съ Богомъ!

Что же касается моего юнаго спутника, то онъ объявилъ, что чувствуетъ себя дурно, какъ только начинаетъ думать о томъ необъятномъ понятіи, которое заключается въ словахъ «Атлантическій океанъ». Кристемъ Нике отвѣтилъ, что объ этомъ нечего и думать. Такія мысли годятся только для женщинъ и дѣтей. Если все пойдетъ хорошо, то все и будетъ хорошо. Ну, а если все пойдетъ плохо, то придется умереть — и баста.

— Какое составили вы себѣ мнѣніе о смерти, Кристенъ? — спросилъ купецъ.

— Мое мнѣніе о смерти? Оно нисколько не разнится отъ того, которое составилось у большинства образованныхъ людей: это — конецъ всего и всему, это — заключительная точка всѣхъ великихъ идей. Будь вы, дѣйствительно, человѣкомъ, интересующимся подобными вопросами, я бы вамъ кое-что прочелъ объ этомъ изъ одной книги, которая находится въ моемъ сундукѣ.

Я зашелъ въ семейное отдѣленіе — мѣстонахожденіе женатыхъ людей и молодыхъ дѣвушекъ. Нижняя палуба была здѣсь раздѣлена на довольно большія отдѣльныя помѣщенія, получающія свѣтъ и воздухъ черезъ открытые на верхнюю палубу люки. Болѣе удобно устроенныя койки, обѣденные столы и скамьи придавали этимъ семейнымъ помѣщеніямъ нѣкоторую уютность. На нашемъ пароходѣ было три подобныхъ помѣщенія, и воздухъ въ нихъ былъ лучше, чѣмъ гдѣ-либо въ другомъ мѣстѣ, если, конечно, не принимать во вниманіе огромнаго количества грудныхъ дѣтей и не менѣе большого количества женщинъ, больныхъ морской болѣзнью.

Во время моего посѣщенія какія-то двѣ женщины поссорились и ожесточенно сцѣпились, но, очень сдержанныя отъ природы и воспитанныя въ христіанскихъ семьяхъ, онѣ ограничились тѣмъ, что вырвали другъ у друга нѣсколько клочковъ волосъ, а одна изъ нихъ, вдова, сѣвшая на пароходъ въ Христіанзундѣ, дошла въ своей кротости до того, что избрала оружіемъ для борьбы свои собственные ногти.

Это маленькое невинное времяпрепровожденіе привлекло всеобщее вниманіе, и я долго наблюдалъ, какъ пассажиръ перваго класса — портной изъ Копенгагена — стоялъ и смотрѣлъ въ золотое пенснэ съ верхней палубы черезъ открытый люкъ на ссорящихся женщинъ; онъ покачивался взадъ и впередъ, поднимался на носки, переходилъ съ мѣста на мѣсто, даже какъ-то подпрыгивалъ, только чтобы ничего не упустить изъ этого интереснаго зрѣлища. Нѣсколько маленькихъ дѣтей выказывали, наоборотъ, совершенное равнодушіе къ этой борьбѣ женщинъ, — они сидѣли, погруженныя въ какую-то серьезную думу и лакомились обрывкомъ старой газеты, лежавшей между ними; по временамъ они испускали какіе-то нечленораздѣльные звуки, при чемъ лица ихъ принимали самый глубокомысленный видъ.

Когда я вернулся къ моимъ товарищамъ, господинъ Нике только что приступилъ къ «устройству комфортабельной обстановки», какъ онъ говорилъ. Да, онъ хотѣлъ провести время этого морского путешествія по-человѣчески, и если никто не хотѣлъ прибирать и устраиваться, то онъ всецѣло бралъ иниціативу на себя. Съ этой цѣлью онъ принялся воздвигать изъ сундуковъ и чемодановъ цѣлыя горы, ставя ихъ одинъ на другой, такъ что между ними образовался свободный проходъ. — Для прогулки, — объяснилъ господинъ Нике.

На верхней палубѣ дулъ такой холодный вѣтеръ, туманъ былъ до того непріятенъ, а угольная пыль, вылетавшая изъ трубъ, такъ пачкала лица, что, право, это было съ его стороны великолѣпной идеей устроить нѣчто въ родѣ крытаго бульвара для прогулокъ?! Житель городка Хаугезунда первый хватился своего чемодана, такъ внезапно исчезнувшаго съ обычнаго мѣста, и грубой, безжалостной рукой разрушилъ всю возведенную господиномъ Нике постройку; она съ минуту продержалась, а затѣмъ рухнула, усѣявъ весь полъ своими развалинами.

Погода становилась все холоднѣе, сырой туманъ все густѣлъ, съ парохода нельзя было ничего различить, куда бы вы ни повернулись, въ какую бы сторону ни глядѣли, всюду надъ моремъ висѣлъ сѣрый туманъ, точно дымящееся небо, сливающееся съ землей. И каждыя тридцать секундъ раздавался рѣзкій, протяжный свистъ сирены, грубый металлическій звукъ которой далеко разнесился по безконечному и безбрежному пространству океана.

Дни шли, и море становилось все неспокойнѣе, штормъ крѣпчалъ, и масса эмигрантовъ валялись, полумертвые отъ страданій. Только въ видѣ рѣдкаго исключенія попадался на глаза здоровый человѣкъ, пощаженный морской болѣзнью. Мой юный спутникъ пролежалъ много дней на своей койкѣ. Онъ говорилъ, что, право, не стоитъ «стоять», когда подходитъ смерть. И онъ стоналъ и велъ себя, какъ неразумный маленькій теленокъ. Если онъ когда-нибудь, — въ чемъ онъ, впрочемъ, сильно со мнѣвается, — опять очутится на твердой землѣ, онъ никогда не станетъ жаловаться на такую бездѣлицу, какъ, напримѣръ, потеря пальца или ноги, потому что это сущіе пустяки въ сравненіи съ тѣмъ, что онъ теперь испытываетъ.

Въ этотъ періодъ времени я однажды встрѣтилъ на верхней палубѣ господина Нике. Онъ не совсѣмъ увѣренно стоялъ на ногахъ и былъ смертельно блѣденъ.

— Что съ вами? Вамъ нездоровится?

— Ахъ, да, до нѣкоторой степени. Но здѣсь такъ сильно пахнетъ машиннымъ масломъ, кромѣ того въ кухнѣ жарятъ мясо, и отъ этихъ смѣшанныхъ запаховъ каждаго затошнитъ.

Когда же мы спустились внизъ, и когда купецъ угостилъ его табачной жвачкой подъ предлогомъ, что это единственное средство, которое можетъ его сейчасъ же излечить, господинъ Нике сталъ все больше и больше походить на трупъ. Онъ прислонился къ чему-то спиной, засунулъ руки въ карманы и закрылъ глаза.

— Не приближается ли вашъ «извѣстный случай»? — спросилъ купецъ, посмѣиваясь ему прямо въ лицо.

Но лучше бы онъ не спрашивалъ. «Извѣстный случай» не только приближался, но былъ уже такъ близко, что не подозрѣвавшій столь злостной каверзы шутникъ дорого поплатился за свой вопросъ. Послѣ этого купецъ заявилъ, что, по его мнѣнію, самое благоразумное, что онъ можетъ сдѣлать — это пойти и хорошенько выыыться. Съ этого дня господинъ Нике уже не покидалъ своей койки.

И дѣйствительно, казалось, что не будетъ конца этому положенію вещей. Море каждый день, нѣтъ, даже каждое утро, становилось все неспокойнѣе, все бурливѣе. Туманъ то появлялся, то исчезалъ. Вѣтеръ разгонялъ его на время, но онъ вновь являлся и окутывалъ весь пароходъ; безпрестанный, непрерывающійся ни днемъ, ни ночью скрипъ снастей достигалъ даже до нижней палубы. Какъ-то разъ ночью подломилось нѣсколько коекъ; люди, спавшіе на нихъ, скатились на полъ; обезсиленные болѣзнью, они натянули на себя одѣяла и, полуголые, продрогшіе, не имѣя даже силъ взять матрацы, они заснули на чемъ попало — на мѣшка и сундукахъ.

Около полуночи какая-то женщина просунула голову въ наше отдѣленіе. Она съ большимъ трудомъ взобралась по крутой лѣстницѣ, ведущей изъ семейнаго отдѣленія къ намъ.

Фонарь у насъ тускло горѣлъ, со скрипомъ покачиваясь, на желѣзномъ крюкѣ, и голова женщины какъ-то странно и неестественно вырисовывалась въ отверстіи люка

— Не можетъ ли кто-нибудь изъ васъ пойти и сказать капитану, что на днѣ парохода слышится какой-то странный шумъ?

Никто не отвѣчалъ. Женщина, желая насъ разбудить, крикнула громче.

— Нѣтъ ли здѣсь кого-нибудь, кто можетъ доложить, что въ пароходѣ образовалась течь?

Тогда многіе начали громко надъ ней смѣяться, но женщина, уходя, продолжала упорно бормотать, что корабль далъ трещину

Господинъ Нике все еще лежалъ на своей койкѣ въ самомъ жалкомъ состояніи. Его «извѣстный случай» теперь превратился въ одинъ безконечно продолжительный «случай». Кто-то изъ его спутниковъ спросилъ его однажды, не умеръ ли онъ.

— Нѣтъ, такого счастья съ нимъ еще не слу-чилось, — пробормоталъ онъ.

Съ верхней палубы доносилась до насъ громкая команда офицеровъ, а капитанъ, этотъ покрытый золотыми галунами господинъ, всегда встрѣчавшій насъ, эмигрантовъ, насмѣшливыми взглядами и постоянно приказывавшій намъ не попадаться ему на дорогѣ, стоялъ теперь собственной особой на капитанскомъ мостикѣ. Мы слышали его голосъ, раздававшійся тамъ, наверху. Онъ рѣзко, отчетливо отдавалъ свои приказанія, и всѣ, не колеблясь, повиновались ему. У насъ у всѣхъ было такое чувство, что капитанъ, несмотря на все, самый лучшій человѣкъ на всемъ пароходѣ,- да, въ эти минуты на лицѣ его не было и слѣда обычнаго насмѣшливаго выраженія.

Воздухъ и освѣщеніе въ семейныхъ отдѣленіяхъ оставляли желать лучшаго. Волненіе усилилось до того, что пришлось ошвартовать всѣ люки, выходившіе на верхнюю палубу. Большинство обитателей этихъ отдѣленій не покидало своихъ коекъ, дѣти лежали, тѣсно прижимаясь къ матерямъ, мужчины — съ безсмысленными глазами и широко раздувающимися ноздрями, неспособные къ какому бы то ни было движенію. Вверху, на самой послѣдней ступени лѣстницы, стоялъ совершенно здоровый и бодрый методистскій проповѣдникъ — пѣвецъ духовныхъ гимновъ. Онъ стоялъ тамъ съ обнаженной головой и обнаженной грудью, точно окаменѣвъ въ молитвенномъ экстазѣ. И всю ночь со вчерашняго дня простоялъ онъ такъ. Время отъ времени къ нему подходилъ какой-нибудь эмигрантъ и говорилъ съ нимъ. Когда разсвѣло, и всѣ люди проснулись, онъ вдругъ громко крикнулъ къ намъ внизъ.

— Я голосъ, говорящій съ вами во имя Господне!

И онъ принялся сыпать вокругъ себя словами покаянія и угрозами адскихъ мукъ. Но это былъ плохой храмъ, — этотъ пароходъ съ шестьюстами жалкихъ и страдающихъ эмигрантовъ!

Молодыя дѣвушки послѣ безсонной ночи уснули, наконецъ, и кто знаетъ, можетъ быть, именно теперь имъ снился давно знакомый и пріятный сонъ о лихой и веселой мазуркѣ. Что касается отцовъ и матерей, то каждый изъ нихъ несъ свое бремя, а поэтому проповѣдь методиста была гласомъ вопіющаго въ пустынѣ. Всѣ жаждали только одного — покоя. Всѣ были до того измучены и обезсилены, что никто не могъ собрать своихъ мыслей, а потому не могъ и вспомнить ни единаго грѣха.

Купецъ былъ совершенно здоровъ. Онъ даже время отъ времени закуривалъ огромную и скверно пахнувшую трубку, конечно, дѣлая это тайкомъ, такъ какъ, изъ опасенія пожара и изъ жалости къ больнымъ морской болѣзнью, строго воспрещалось курить. Господинъ Нике сейчасъ же почувствовалъ отвратительный табачный запахъ и сталъ грозить, что донесетъ на купца. Тотъ, въ отместку, началъ издѣваться надъ трусостью семинариста. — Да, онъ всего боится. И купецъ сталъ повторять: — Кристенъ труситъ, Кристенъ труситъ, Кристенъ отъ страха запряталъ подъ подушку евангеліе!

Нике, собравъ послѣднія силы, клялся и божился, что купецъ безсовѣстно лжетъ.

Вдругъ въ этотъ моментъ наверху что-то обрушилось со страшнымъ шумомъ. Трескъ и оглушающій грохотъ пронесся по пароходу. Насъ всѣхъ свалило съ ногъ, и морская волна прокатилась по ступенямъ нашей лѣстницы. Со всѣхъ сторонъ раздались страшные крики. Когда я, наконецъ, въ нѣкоторомъ родѣ снова обрѣлъ себя, лежа животомъ на лицѣ жителя города Хаугезунда, я тотчасъ же вскочилъ на ноги и принялся отыскивать моего юнаго спутника. Его сбросило съ койки, и онъ лежалъ точно мертвый, съ крѣпко сжатыми кулаками и губами.

Когда я съ нимъ заговорилъ, онъ ничего не отвѣтилъ.

Когда же я его поставилъ на ноги и подвелъ къ койкѣ, то оказалось, что онъ цѣлъ и невредимъ, и паденіе не причинило ему ни малѣйшаго вреда.

— Ну, да все это пустяки, — сказалъ онъ, — однимъ членомъ больше или меньше — не все ли равно! Нѣтъ, вотъ морская болѣзнь… Да, ужъ эта морская болѣзнь!..

Купецъ крикнулъ надъ самымъ моимъ ухомъ:

— Взгляните-ка на Кристена — онъ стоитъ на колѣняхъ на своей койкѣ и цѣлуетъ евангеліе.

Закадычные друзья-ремесленники лежали на полу, и волна морская катилась черезъ нихъ. Крѣпко обнявшись и плача, они посылали послѣднее прости своей далекой родинѣ. Опять хлынула къ намъ новая волна и принесла съ собой обломки дерева, Купецъ позволилъ себѣ, наконецъ, почтительно замѣтить, что у насъ начинаетъ какъ будто становиться немного сыровато, затѣмъ, обращаясь къ господину Нике и подражая его голосу и манерѣ, онъ сказалъ:

— Смерть! Что есть смерть? — Только заключительная точка всѣхъ великихъ идей…

И какъ только господинъ Нике услышалъ эти слова, онъ поспѣшно сунулъ евангеліе подъ подушку и скрылся въ глубинѣ своей койки — до того былъ онъ сконфуженъ этимъ. Но, начиная съ этого момента, погода стала измѣняться къ лучшему. На слѣдующій день мы могли итти уже полнымъ ходомъ; мой юный спутникъ могъ сидѣть на своей койкѣ, а господинъ Нике находился на пути къ выздоровленію. Спустя двѣнадцать часовъ послѣ выдержаннаго нами шторма, ни на одномъ лицѣ не видно было и слѣда пережитыхъ ужасовъ и того выраженія покорности волѣ Божіей, которое было появилось у нѣкоторыхъ изъ путешественниковъ. Теперь всѣ набрасывались на котлы съ пищей съ той жадностью, которая бываетъ только у выздоравливающихъ отъ морской болѣзни.

Дождь, сильное волненіе и буря были въ теченіе всего плаванія нашими постоянными спутниками — исключительно рѣдкая погода въ августѣ мѣсяцѣ и въ Атлантическомъ океанѣ. Когда же, наконецъ, установилась соотвѣтствующая времеіи года и мѣсту хорошая погода, большимство эмигрантовъ такъ возгордились этимъ, что не давали высказывать похвалы погодѣ, точно считая это какимъ-то личнымъ для себя оскорбленіемъ. Да, никогда еще не оказывалъ Господь Богъ своихъ благодѣяній болѣе неблагодарнымъ людямъ. Только больные съ искренней благодарностью привѣтствовали наступленіе хорошей погоды. — Методистскій проповѣдникъ посреди парохода распѣвалъ свои гимны. Толпа совершенно незнакомыхъ и неизвѣстно откуда взявшихся людей вдругъ появилась на свѣтъ Божій. Люди, пролежавшіе двѣнадцать-четырнадцать сутокъ на койкахъ, не имѣя силы даже поднять головы, теперь выползли изъ самыхъ отдаленныхъ закоулковъ на верхнюю палубу и сидѣли блѣдные, исхудалые, похожіе скорѣе на деревянныхъ куколъ, чѣмъ на людей. Все усиливающаяся жара говорила намъ безъ словъ о томъ, что мы приближаемся къ берегамъ Америки. Птицы высоко кружились надъ нами, совершенію чуждыя намъ птицы, страннаго вида, со отраннымъ, непривычнымъ для нашего уха крикомъ. Паруса и дымящіяся пароходныя трубы виднѣлись на горизонтѣ по всѣмъ направленіямъ. Какая-то норвежская барка подошла къ намъ и сигналами просила сообщить ей, на какой высотѣ мы находимся.

Вновь появились такъ долго молчавшія гармоніи; всѣ страхи, всѣ ужасы были забыты.

Методистскій проповѣдникъ собралъ вокругъ себя небольшую кучку людей; они стояли на колѣняхъ и благодарили Бога, что онъ сохранилъ имъ жизнь.

Пароходъ вымылся и принарядился. На бортъ приняли лоцмана, пассажиры облачились въ самыя нарядныя одежды, и мой юный спутикъ могъ уже стоять на ногахъ.

И вотъ изъ моря выплылъ передъ нами Нью-Іоркъ, величественный, поражающій богатствомъ и разнообразіемъ красокъ — настоящій гиганть! Солнце заслонилъ какой-то туманъ, и въ этомі туманѣ солнечные лучи дрожали и искрились, а городъ блестѣлъ бѣлизной мрамора и яркостью цвѣтныхъ кирпичей. Тысячи самыхъ разнообразныхъ флаговъ развѣвались на мачтахъ безчисленныхъ судовъ, сновавшихъ по всѣмъ направленіямъ, куда только достигалъ человѣческій глазъ, До насъ доносились уже шумъ и грохотъ колесъ и поршней на фабрикахъ, удары молотовъ и верфей, стукъ безчисленныхъ машинъ, работавшихъ своими желѣзными и стальными руками. Два какихъ-то господина, пріѣхавшихъ на маленькомъ пароходѣ, поднялись по нашему трапу и вошли на цалубу. Это явилась полиція охраны здравія, которой мы, пассажиры нижней палубы, обязаны были показать наши языки и дать пощупать наши пульсы. Но вотъ съ другого маленькаго парохода поднимаются по трапу еще два господина. Это норвежскій консулъ и… америкаискій сыщикъ. Они ищутъ норвежца, какого-то Оле: Ользена изъ Ризёра, виновнаго въ поддѣлкѣ векселей. И они скоро находятъ его, — очень ужъ ясны его примѣты: онъ хромаетъ, и лицо его изрыто оспой. Въ теченіе всего плаванія онъ велъ себя тихо и скромно; и вотъ онъ какъ бы уже стоитъ одной ногой на американской почвѣ; еще нѣсколько минутъ, и онъ былъ бы спасенъ. А тутъ явились эти двое и забрали его. Я никогда не забуду его лица: это искаженное ужасомъ лицо, эти углы рта, безпомощно вздрагивающіе въ то время, какъ консулъ читалъ ему приказъ объ его задержаніи. Кристенъ Нике стоялъ на форштевнѣ. Онъ отошелъ нѣсколько въ сторону, такъ какъ все еще не могъ притти въ себя отъ изумленія, въ которое его повергло найденное имъ въ карманѣ сюртука письмо, въ которомъ находилось порядочное-таки число кронъ; да, право, весьма приличное количество десятикронныхъ бумажекъ. Очень пріятный подарокъ для бѣднаго семинариста. И онъ никакъ не могъ понять, откуда явился этотъ подарокъ, и ужъ ни въ коемъ случаѣ не подозрѣвалъ, что половину всей суммы вложилъ въ конвертъ его мучитель-купецъ. И мы медленно и спокойно вошли въ Нью-Іоркскую гавань.