Выход нового романа супругов Белаш, несколько лет назад буквально ворвавшихся в нашу НФ, — настоящее событие для любителей современной отечественной фантастики. Увлекательный и динамичный фантастический боевик, философская фантастика, психологическая проза… На страницах новой книги смешаны признаки всех этих жанров и направлений.
Королевство Гратен — страна, где чудо и реальность слиты воедино. Убийство наркобарона в джунглях Южной Америки, расстрел африканского диктатора-людоеда — дело рук одной команды, добывающей деньги для секретных экспериментов. Они — профессор биофизики, танкист-красноармеец и казненный киллер — воскресли благодаря техномагии и упорно продолжают изучать феномен воскрешения мертвых. Однако путь вернувшихся из тьмы опасен и труден. В полнолуние их притягивает мир теней — он рядом, в подземных гаражах и на безлюдных улицах, и души воскресших становятся ставкой в гонках с дьяволом. И с каждым годом воскресшим приходится прикладывать все больше усилий, чтобы не исчезнуть в черноте небытия…
Как легко и привольно жилось литературным критикам, занимающимся фантастикой, каких-то шесть-семь лет назад! Особенно тем из них, кто специализировался на творчестве отечественных авторов. Писателей, безусловно достойных внимания, можно было пересчитать по пальцам двух рук, и практически все они были, что называется, на виду. Ориентироваться было проще простого: вот в этой книжной серии надо читать все подряд, здесь — обращать внимание на знакомые имена, а вот в той, аляповатенькой, ничего приличного по определению выйти не может, и открывать не стоит. Сейчас — не то. Авторы нынче разбрелись в разные стороны, и совершенно непонятно, за что хвататься. Особенно тяжко отслеживать достойные дебюты. Приходится руководствоваться такой эфемерной штукой, как «общественное мнение». Либо, вооружившись терпением и отбросив брезгливость, просеивать десятки кубометров пустой породы в надежде отыскать жемчужное зерно…
Впервые произведения Александра и Людмилы Белаш попались мне на глаза в конце девяностых. К тому времени рассказы Александра, написанные под псевдонимом Ночной Ветер (иногда в соавторстве с женой Людмилой, иногда «сольно») уже пользовались немалой популярностью в компьютерных сетях FIDOnet и Интернет. Эти публикации даже принесли автору несколько престижных сетевых премий, в том числе «Тенета-Ринет-99». Однако жизнь в Сети не мешала Ночному Ветру сотрудничать и с обычной прессой, как самодеятельной, так и профессиональной. Только в литературной рубрике газеты «Сорока» было опубликовано 35 (!) рассказов Людмилы и Александра. Однако самой благодарной их аудиторией продолжали оставаться подписчики эхо-конференций и завсегдатаи Интернет-форумов. Что, в общем-то, совершенно логично: если вдуматься, для молодого рассказчика, живущего одинаково далеко от Москвы и Питера, сегодня это действительно самый прямой путь к более или менее массовой аудитории. Пензенские писатели в полной мере использовали и еще одно преимущество FIDO — оперативную обратную связь. За эти годы им довелось принять активное участие во множестве литературных дискуссий, что помогло подобрать неопровержимые аргументы и отточить свой слог в постоянных стычках с флеймерами.
На фоне фантастики, которую обычно пишут обитатели Рунета, произведения Людмилы и Александра выделяются, как принято говорить, «лица необщим выражением». Прежде всего, у авторов есть свой четкий, запоминающийся и легко узнаваемый стиль — сегодня этим может похвастаться далеко не каждый признанный беллетрист. Возможно, именно эта нестандартность, непохожесть прозы Ночного Ветра на традиционную НФ долгое время отпугивала крупных издателей. Первая книга Л. и А. Белаш, изданная приличным тиражом (7000 экземпляров), увидела свет лишь в 2002 году. Это был роман «Война кукол», открывающий одноименную трилогию — на мой взгляд, самый сильный дебют в отечественной НФ того периода.
Когда первая книга супругов Белаш увидела свет, за плечами у них было уже более сотни рассказов и повестей. В некоторой степени авторы повторили путь «четвертого поколения», более десяти лет работая для достаточно узкого круга посвященных. Поэтому первая же их крупная вещь оказалась вполне профессиональной и зрелой работой. Отточенный стиль «Войны кукол», крепко сбитый сюжет, запоминающиеся герои — у писателей сформировался совсем не ученический почерк. Одна из главных тем, волнующих Людмилу и Александра, медиков по образованию и основной работе, — жизнь как явление, ее границы и назначение. Чем жизнь отличается от идеальной имитации жизни, а разум — от имитации разума? «Ничем», — отвечают на страницах «Войны кукол» отцы-основатели Банш, подпольной организации, борющейся за свободу андроидов. Баншеры, не сомневающиеся в том, что роботы должны получить такие же права, как люди из плоти и крови, создают все новые версии программы «Целевая Функция», помогающей бывшим «домашним любимцам» осознать себя как личность. Они учат сбежавших андроидов выживать в гигантском городе, ставшем столицей межзвездной человеческой Федерации… А также — наиболее эффективно служить людям: «ЦФ» отнюдь не отменяет Три Закона Роботехники, а напротив, делает их исполнение главной жизненной целью. Только теперь вместо того, чтобы выполнять конкретные приказы отдельного человека, роботы действуют на благо всего человечества в целом — так, как они это благо себе представляют.
Но сила действия, как известно, равна силе противодействия. И за «семьями» баншеров начинают охотиться киберубийцы из проекта «Антикибер», финансируемого военным ведомством. Их тоже можно понять: апеллируя к превратно понятым Трем Законам, из «куклы» легко вытянуть любую военную или государственную тайну, шантажируя жизнью людей — толкнуть на предательство и саботаж. Гораздо легче, чем среднестатистического человека. Так одни андроиды занимают нишу хищников, другие — жертв: армейские киборги выслеживают и уничтожают своих беглых собратьев, те, в свою очередь, подделывают кредитки и потрошат банкоматы, чтобы добыть деньги на капремонт… Но так не может продолжаться вечно. Рано или поздно почти человеческая ненависть к убийцам родных и близких должна толкнуть беглецов на ответные действия. И вот одна из баншерских семей, изрядно потрепанная преследователями, объявляет «Антикиберу» войну на истребление. Противостояние вступает в новую фазу…
Казалось бы, что нового можно рассказать про андроидов, борющихся за равные права, после Станислава Лема, Айзека Азимова, Филиппа Дика и других классиков? Но Людмила и Александр не собираются следовать «давно привитым клише». В романах «Роботы-мстители» и «Кибер-вождь», ставших прямыми продолжениями «Войны кукол», полицейские андроиды из группы поддержки вопреки Первому Закону ранят человека, глубоко гражданские беглые «куклы» умело организовывают теракты, роботы оборачиваются людьми, убитые оживают… Будто наперекор любителям «общих случаев» и всеобъемлющих закономерностей. Трилогия «Война кукол» — одно из множества произведений, посвященных проблеме рабства. Но это не очередная НФ-версия «Хижины дяди Тома». Не давя из читателя слезу, супруги Белаш сумели заставить нас искренне сопереживать героям — причем обеим сторонам сразу. Словом, дебютировали авторы мощно и ярко, подарив любителям «твердой НФ» еще один мир, полный запахов и красок. Не исключено, что через некоторое время появятся приквелы и сиквелы «Войны кукол», действие которых разворачивается среди декораций, хорошо знакомых читателям.
За последнюю пару лет Людмила и Александр не раз подтверждали, что пришли в литературу всерьез и надолго. С полдюжины их повестей и рассказов опубликовано за это время в различных журналах и сборниках — от антологии «Фэнтези-2003» до безгонорарного журнала «Порог» (г. Кировоград) и московской «Звездной дороги». Широка и творческая палитра супругов Белаш — от «технофэнтези» до сюра, от юмористических миниатюр до поэтических опытов. Однако к «крупной форме» авторы вернулись только в романе «Имена мертвых», знакомство с которым вам вскоре предстоит. Людмила и Александр решили под новым углом взглянуть на свою излюбленную тему: на сей раз они исследуют тонкую границу между жизнью и смертью, между бытием — и абсолютным небытием. Сюжет с воскрешением умерших широко распространен в мировой фантастике, однако авторы и эту задачу решают нетрадиционным образом. Перед нами не «хоррор», как можно было ожидать, не роман ужасов (общеизвестно, что воскрешение мертвых ни к чему хорошему привести не может), но напряженная психологическая проза, полная динамики и внутреннего драматизма.
Разумеется, на страницах романа хватает «приключений тела» и неожиданных сюжетных поворотов, но, к счастью, авторы этим не ограничиваются. Во времена, когда в «жанровой» литературе ценился не столько напряженный «экшн», сколько выразительные характеры и тонкая интеллектуальная игра, «Имена мертвых» имели бы все шансы стать заметным событием в отечественной фантастике. Увы, сегодня те, кто ждет от литературы чего-то подобного, предпочитают листать романы-словари и романы-пасьянсы, авторы которых стыдливо именуют направление, в котором работают, «магическим реализмом». Надеюсь, однако, что пензенские авторы не обманут ожидания продвинутой аудитории: настоящие любители фантастики поймут эту весьма непростую книгу и оценят ее по достоинству.
Приятного вам чтения!
Мертвого имя назвать — все равно, что вернуть его к жизни.
«Ты здорова? мне показалось…»
«Ну что ты, па! все в порядке. Знаешь, что-то я захандрила».
«Э, детка, ведь у тебя температура».
«Я прилягу, па».
«Здравствуй, Ортанс. Она у меня. Ей нездоровится. Озноб и вообще… Да, в постели. Конечно, приезжай. Ей трубку? сейчас».
«Привет, ма! Да ничего, дрожу, как кролик, и голова болит. Грипп, наверное. Слушай, я там забыла учебники, привези, ладно? Чао!»
«Вот и я. Как наши дела? все тип-топ… ты еще не ела? я сама приготовлю».
Она есть не захотела.
«Людвик, она мне не нравится. Какая-то бледная, зябнет, жмется… и — ты видел? — как она смотрит? поворачивает не глаза, а голову. Ты не вызвал доктора Брогана?»
«Только что. Он обещал вскоре подъехать».
«В больницу? ну-у, мне не хочется…»
«Так надо, милая».
«Сьер Броган, я знаю, что сразу нельзя определиться с диагнозом, но… каково ваше мнение?»
«Пожалуй, это не грипп, сьер Фальта… Впрочем, позвоните мне вечером — быть может, я скажу точнее».
«Людвик, я поеду с ней в клинику».
День, другой, третий…
На черном экране скачут галопом частые злые зеленые всплески — сердце тук-тук-тук-тук-тук-тук; на черном экране волны дыхания вздымаются и опадают, не поспевая за бешеной скачкой сердца — вдох, выдох, вдох, выдох.
Марево, жаркое марево. Белый свет, мельканье теней. Висят вниз головой флаконы, тянутся трубки, капают слезы в прозрачном цилиндрике. Звякают пустые ампулы, шприц беззвучно пускает в воздух струйку-ниточку.
«Кто там? врач? нет — это дьявол! он пришел за душой.
Спа!., си!., те!., а-а-а!»
У него когти, мохнатые лапы, страшные клыки в багровой пасти!
Она неловко взмахивает рукой — прочь, прочь, уйди. И долго кашляет.
Дышать все труднее.
«Переходим на искусственную вентиляцию».
«Наркоз».
«Пожалуйста, доктор».
Холодные руки в перчатках поднимают, запрокидывают голову, открывают рот, вкладывают твердый клинок — розовую трубку. Что-то всхлипывает — это насос удаляет мокроту. Начинает мягко вздыхать машина — ффух-шшух, ффух-шшух.
«Доктор…»
«Она спит. Пока никаких изменений».
«Доктор, давление снижается».
«Давление падает».
«Нет давления».
«На мониторе нет сердечных сокращений».
«Все, выключайте».
«Сигарету?»
«Да. Спасибо».
«Сьер Фальта, мы сделали все, что могли».
«Я понимаю».
Марцелла Фальта, 18 лет. Госпиталь «Мэль-Маргерит», инфекционное отделение, палата интенсивной терапии 4. Легионеллез, вызванный пневмофильной легионеллой (подтверждено). Легионелла-пневмония. Инфекционно-токсический шок. Направляет в прозектуру доктор К. Арстенс. Подпись. Нужное подчеркнуть. Маркировка учета заполняется от руки точно по пунктирным линиям.
«Марсель умерла?! Боже, как?., от воспаления легких?.. Только неделю и… а когда похороны? Да, да, обязательно буду. Хорошо. Увидимся…» «Лу, я улетаю сейчас домой. Умерла моя подруга, Марсель — помнишь, на фото, такая глазастенькая…» — «Какой ужас! а еще одна, Аурика — два года как отравилась снотворными из-за парня, она мне завещала свою косметику, вот дура».
«Такая молоденькая! Пневмония? Дорогуша моя, я сама… да, в пятьдесят седьмом, лежала с жуткой пневмонией и, как видите, жива-здорова, а эти нынешние пневмонии… вы понимаете?.. Да я почти уверена! Приезжие не в счет, у нас своих больных тысячи, а сколько носителей? И — вы читали? — половина девчонок живут так, будто СПИДа вовсе нет! А хоронили ее не в закрытом гробу? Странно…»
Марцелла Фальта. Дата рождения. Дата смерти. Дочка, мы будем помнить тебя всегда.
Жизнь оборвалась внезапно; никто не мог ни подумать, ни представить, что такое случится. Неожиданно, дико… Смерть всегда где-то далеко, она происходит с кем-то другим, чужим. Умирать должны старые, больные, дряхлые люди… после тяжелой и продолжительной болезни… как поздней осенью деревья сбрасывают пожухшую, увядшую листву. Отмирает старое, ненужное, а молодое — рождается и цветет. Во цвете лет… невозможно… бросая комья земли в могилу, думаешь, что это происходит не с тобой. Мягкий стук сливается в грохот, отдается неясным эхом, а ты все думаешь: зачем эта глупая церемония? зачем собрались эти печальные люди в траурных одеждах? куда они идут в молчании, прерываемом то ли вздохами, то ли всхлипами? почему она лежит в этом странном лакированном ящике с бархатной обивкой внутри, с венком из белых цветов на блестящих рассыпавшихся волосах? она — всегда быстрая, чудесная, бегущая, как лань — застыла в неподвижности оцепенения. Как уснула. Так разбудите ее! зачем мы уносим ее из дома? Больше она не вернется. Никогда.
Вот перила лестницы, которые хранят тепло ее рук… Никогда больше она не притронется к ним. Вот розовое шелковое платье; как она радовалась, когда ты принес его в коробке, вертелась на носках, и юбка развевалась, обнажая крепкие ноги… Никогда больше она не наденет его. Вот ее любимые книги, которые она читала по несколько раз, притихнув и сосредоточенно сдвинув брови… Никогда больше она не возьмет их. Вот ее комната, большая и светлая, которую она заполняла собой: музыкой, пением, восторженной сбивчивой речью, хохотом, падением керамических фигурок, беспорядком на полу, тетрадками с затейливыми арабесками на полях, где ножницы для ногтей валялись вперемешку с подводкой для век и мозольным пластырем… Комната, в которой обитало, сновало юное суматошное существо, опустела. Чистая, убранная, все вещи стоят на своих местах и не шелохнутся, не сдвинутся. Никогда. В это невозможно поверить.
Словно она уехала. К подруге. В другой город. В другую страну. Она и не думала умирать — она просто уехала. Пройдет день, другой… месяц, два… год… и она вернется свежая, красивая, а с нею в дом ворвется музыка и задор жизни, весны, радости. И зазвучит ее чистый, певучий голос с капризными нотками: «Привет, па!» Никогда больше ты не увидишь, не услышишь ее. Кассеты, фотографии, забытая пудреница на столике; ты часто ругал ее за то, что она разбрасывает вещи, а теперь она раздробилась, ушла в воспоминания, в горечь, в печаль, в сон. Здесь ее голос, здесь ее образ, а самой ее как человека, как личности нет и никогда не будет. Она уехала в Страну Без Возврата. Ты сам проводил ее в последний путь. Все, что осталось здесь, ей никогда не понадобится, все, что вы отложили, — никогда не осуществится, все, о чем мечтали, — никогда не исполнится. НИКОГДА — Атропос обрезает нить, НИКОГДА — это слово-пропуск в вечность, оно лишено малейшей толики надежды, оно начертано на воротах Ада.
А слова утешения смолкают, а разум отказывается принимать происходящее. Оно глупо, нелепо, неестественно.
«Может быть, вы распорядитесь убрать комнату? Игрушки можно отдать в благотворительный фонд».
«Оставьте все как есть».
Она вернется, она вернется, возьмет свою любимую розовую пантеру без уха, и они вместе будут читать «Ветер в ивах». Розовая пантера и большая девочка… или маленькая женщина. Дети вырастают, их мир раздвигается, и они уходят, но ты всегда знаешь, что они есть, они грустят, веселятся, работают, а иногда входят со стуком каблучков: «Привет, па!»
Гулкая тишина в доме.
Ни звука, послышалось.
Это голос из памяти.
Она взрослела, менялась с каждым днем, жадно впитывала новое и забывала прошлое: младенчество, детство.
Но я помню — беспомощное гибкое существо с лысой головой и черными агатами глаз, первые неловкие шаги, странное лопотание, обвал вопросов, корявые расползающиеся буквы, уроки чистописания и ночные лихорадки, разбросанные в жару ручки и прохладная влажность компресса.
Она живет во мне. Каждый день, каждый час. Она живет со мной. Она просто уехала в далекую страну. Страну Без Возврата. Мы встретимся с ней, когда я сяду на тот же поезд, в ту же сторону. Там, где-то, она ждет меня. Мы разлучены не навсегда. Просто сейчас у нас разные пути. Пути живых и мертвых не пересекаются.
У живых отмечают день рождения, у мертвых — день смерти. Это их рождение в ином мире.
«И воссядут одесную Христа…»
Остается ждать и уповать, так как нет у людей силы, способной противостоять смерти. Ее закон непреложен — его даже боги не могут нарушить. Путь из Страны Без Возврата закрыт.
По воскресеньям Людвик Фальта питался в университетской столовой — у прислуги был выходной. Он и сам неплохо готовил по настроению, но в это воскресное утро не хотел отвлекаться.
«Вот бы не встретить никого из знакомых, — подумал он, выходя из дома. — Или вообще съездить в „Тройку“… там утром дешевле и почти нет людей». Почту он оставил в ящике — до вечера.
Все же Людвик завернул в столовую и остался доволен — посетителей мало, одна молодежь; отходя от стойки с подносом, он заметил в углу громоздкую фигуру — ба! неужели сам дедушка Вааль пожаловал?! такой сотрапезник ничем не грозил — протокольно строгий в разговоре, Вааль не мог испортить настроение.
Вааль пригласил его величественным жестом — пожалуйста, место свободно — и немного сдвинул свой поднос.
— Здравствуйте, профессор. Давно не видел вас в Дьенне. Как поживаете?
— Благодарю, коллега, неплохо, — кивнул Вааль, подхватывая вилкой остатки салата.
— Удивительно, что никто не знал о вашем приезде. Вы возвратились — или только выступить в чтениях?
— На сей раз я вернулся надолго. Пора подвести итоги. До рождественских каникул отдохну, а затем — к студентам.
Герц Вааль преподавал биофизику и физиологию. Когда Людвик поступил в университет, Герц уже был профессором; время от времени ему присуждали почетные звания и вручали премии. Потом Вааль счел, что недостойно ученого так долго возглавлять кафедру, когда близится смена поколений, и удалился на покой в свою лабораторию, хотя ни у кого язык не повернулся бы сказать, что Герц Вааль — старик. Вернее, никто не мог с точностью назвать его возраст, а юбилеев Вааль не отмечал. Людвик стал лиценциатом, затем бакалавром, наконец доктором — а Герц, как и тридцать лет назад, оставался бледным рыжевато-седым мужчиной, напоминающим ростом Карла Великого, а поступью и осанкой — триумфатора. Иными словами, Герц Вааль был одной из живых легенд Дьеннского университета, и каждая новая волна студентов назначала награду тому, кто увидит профессора Вааля бегущим или, на худой конец, торопящимся; шутка была в том, что он никогда никуда не спешил.
Года два назад Вааль уехал в Южную Америку преподавать по межуниверситетскому обмену (лабораторией он руководил и из-за океана) или, согласно версии дьеннских остряков, поволочиться за смуглыми сеньоритами и приобрести для коллекции пару высушенных индейским способом человеческих голов. Что профессор не чуждался земных радостей, Людвик знал от своей тетушки Стины, которая с прямотой видавшей виды старухи созналась как-то, что во время оккупации душой и телом отдалась рыжему, синеглазому и нежному верзиле Герцу. Сейчас, глядя на Вааля, Людвик с трудом представлял, что этот невозмутимый дед был возлюбленным юной тетушки Стины, носил за поясом пистолет и бросал ручные гранаты у подъезда ратуши на Рыночной площади.
Они разговорились. Оказалось, что на чужбине Вааль переболел тропической дизентерией, провел фото- и видеосъемку развалин Сантанагио и Паримы — «Если вы интересуетесь доколумбовыми цивилизациями — милости прошу…» — и вообще получил массу впечатлений, которыми не прочь был поделиться с коллегой в такой хороший воскресный день. Это было тем более приятно, что в научных кругах, где они обычно встречались, Вааль изъяснялся языком толстых специальных журналов начала века, а чаще молчал. Впрочем, все, знавшие Вааля, утверждали, что, за исключением некоторой хмурой чопорности, он в сущности милый и доброжелательный, этакий мудрый филин, днем прячущийся от солнца в особняке за штофными гардинами, чтобы с наступлением сумерек предаться научным изысканиям под сводами полупустого лабораторного корпуса. По слухам, когда-то Вааль был женат, но неизвестно, принес ли этот союз плоды и чем завершился; на памяти Людвика Вааль всегда жил один, если не считать шофера и садовника.
— Вы спешите, коллега? я мог бы вас подвезти, если угодно.
Людвик слегка смутился. Он умел слушать и, кажется, ни разу за время беседы не изменил ни выражения лица, ни позы так, чтобы Вааль мог подумать, будто его рассказы об индейской Америке скучны, и что он задерживает вежливого человека ради собственного удовольствия. Не говоря уже о том, что Людвик не смотрел на часы — он не спешил, но действительно собирался уйти.
— Нет, я не тороплюсь. Мне предстоит сегодня один визит, но временем я не ограничен.
— Очевидно, вы хотели побывать в церкви или на кладбище.
«Еще один Шерлок Холмс… — с досадой подумал Людвик. — Куда же еще может направиться одиночка моих лет в воскресенье и в таком похоронном костюме, если его не ждут в точно назначенное время».
— Да, — кивнул Вааль, — я припоминаю. У вас была дочь. Я видел ее несколько раз на торжествах.
Людвик стал жалеть, что встретился с Ваалем. О Марсель он предпочитал вспоминать в уединении. Хорошо, если бы Вааль ограничился коротким соболезнованием — и тогда они расстались бы, вполне довольные друг другом.
Вааль достал сигару и принялся ощупывать ее толстыми пальцами.
— Должен признаться, что завидую вам, коллега. Ваше преимущество в том, что вы знаете, ГДЕ поклониться умершей… У меня была младшая сестра. Ее звали Франка. Она занималась музыкой, а жила в Мюнсе. Ее задержали при облаве в гетто и отправили на остров Боллант. Концлагерь Вальборг — это место недалеко от аэродрома.
Людвик слушал без любопытства, но в душе был благодарен Ваалю, что тот вспомнил о своем давнем горе и оставил ему его печаль. Семейные трагедии военных лет напоминали Людвику баллады — все они были просты и кончались смертью.
— Они с матерью попали в разные лагеря. Мать оказалась в Ольбраке и осталась жива; там охрану несли ополченцы, режим был менее строгий, а на Болланте наци строили тот самый аэродром. И Франка погибла. С Болланта мертвых вывозили на лихтере подальше от берега и топили в море; видимо, считали, что вырыть могильник в каменистой почве обойдется дороже или отвлечет много заключенных от полезного рейху труда. Поэтому захоронений не осталось.
— Ужасная история.
— Я боялся такого конца, но чувствовал — так оно и будет. Не могу простить себе, что не уговорил их скрыться. Правда, многие тогда считали за лучшее ждать и надеяться. Отец получил извещение о смерти Франки от какой-то болезни — как будто это имело значение, — я узнал об этом много позднее.
Сигара в руке Вааля то поворачивалась, повинуясь пальцам, то вдруг скрывалась в неплотно сжатой тяжелой ладони.
— Мы с сестрой были очень близки. Возможно, вы представляете, что значит дружно жить со своей сестрой. И вдруг наш мир исчез. Это было невыносимо. Тогда я охранял заложника, офицера; мы сидели вдвоем в подвале одного ресторана; я взял из буфета полбутылки коньяка и пошел к нему горевать о Франке, а он горевал о семье, которая больше его не увидит, и мы плакали вместе, потому что больше некому было нам посочувствовать.
Спустя час Герц и Людвик шли по набережной Шеера и говорили о мертвых.
— На кладбище, — негромко размышлял Людвик, — мысли становятся чище, светлее. Там, как нигде, чувствуешь себя серьезным, несуетным человеком. Все мелкое, поверхностное, пустячное, на что мы размениваем жизнь, остается за воротами, и когда молчишь у могилы, — это сильнее всяких слов. Я не верю в загробную жизнь, но среди могил, не думая о запредельном, всерьез считаю, что говорю пусть не с живым, но с тем, кто слышит, любит, помнит меня. Мне кажется, что мертвые, покинув мир, становятся одним дыханием, болью, нежностью… Может, вам знакомо, коллега, желание однажды избавиться от всего лишнего и стать для близких только этим одним… но всегда ловишь себя на том, что при жизни это недостижимо. Лишь иногда — очень редко.
На набережной продавали великолепные белые хризантемы; Людвик купил букет, а Герц предложил заехать еще в цветочный магазин на Рестегаль.
Магазин выглядел празднично и навеял на обоих — хотя они оба и промолчали об этом — щемящие сердце воспоминания; очень скоро профессор и доктор сошлись на том, что стоит поговорить в другой обстановке. Герц припарковал машину, белые и алые цветы сложили на заднем сиденье и отправились в кабачок «Фонарь», где были уютные полуоткрытые кабинеты на террасе.
— Когда мы разошлись с Ортанс, Марсель было семь лет, — продолжал Людвик. — Она сильно страдала, и ясно было, что нельзя оставлять ее с кем-то одним, хотя по решению суда ее должна была взять Ортанс. Ничего нового мы не изобрели, просто договорились, что она будет жить по очереди то у нее, то у меня или как ей самой захочется. Приятель Ортанс оказался покладистым малым, в отцы к Марсель не навязывался — по крайней мере Марсель не жаловалась на него — и, хотя ребенка в ее положении легко обидеть, они спокойно уживались… А потом у нее появилась сестра, Марсель зачастила ко мне, Ортанс стала ворчать, да и у меня иногда бывали встречи с женщинами… И мы устроили для Марсель как бы личный пансион. Мне порекомендовали одну скромную эмигрантку из Маноа, Долорес — она жила в Мунхите, писала труд о народных узорах и, проще сказать, нуждалась; на пенсию политического беженца не разбогатеешь. Никаких революционеров она не собирала, а прилично говорила лишь по-английски и старалась выучить наш язык. Мы предложили ей брать уроки у Марсель и заодно жить с девочкой два-три дня в неделю; это всем пришлось по вкусу — Марсель стала зарабатывать, Долорес стало легче, и мы успокоились, а Марсель еще и подружилась с «ученицей», даже приглашала ее в гости.
Говорил ли Людвик правду или что-то умалчивал — неважно; Герц услышал и понял его именно так. Это было самое лучшее из повести о бедной Марсель — той повести, которую доктор Фальта извлекал из памяти по траурным дням.
Людвик выговаривался сдержанно, для себя, не ожидая от Герца никакого ответа; он слушал себя и поправлял себя, следя, чтобы речь точно следовала за мыслью, а мысли его рисовали утешительную для несчастного отца картину жизни Марсель — жизни не во всем безоблачной, но полной родительских забот. Герц курил, изредка кивая с видом молчаливого согласия, — да, да, коллега, так оно и было.
Выпили они немного, но сухой вкус полыни надолго осел на губах, смешиваясь с табачным ароматом; эта слабая горечь оказалась так неожиданно созвучна их настроению, что заказали еще по одной; Людвик избегал водки — обязательно появилось бы знакомое чувство вины, а он хотел ясности в чувствах и горя без слез, — поэтому коллеги оставили «Фонарь» и, захватив цветы, пошли на кладбище пешком; Герц отдал ключи от машины пареньку на стоянке и велел позвонить его шоферу — пусть тот отгонит машину домой.
Идти было недалеко — через Красный мост и дальше мимо башни Милосердия. Ласковая с утра, погода начала портиться; над крышами поплыли унылые низкие тучи, приближался дождь. Срезая угол от Епископских ворот, они попали в путаницу старинных улочек, где светились липы в осеннем золоте; кое-где столики возле каффи еще были выставлены на тротуар, но близкое ненастье загнало всех за стекло, и полосатые тенты слабо колыхались над опустевшими островками веселья.
— Я привык, что она не всегда со мной рядом, — вспоминал Людвик. — Чему удивляться? у нее начиналась своя жизнь, и мы с Ортанс порой делились догадками — что у нее на душе? что ее влечет? Она не таилась, но хотелось знать больше, а Марсель не открывалась мне так, как я ждал, и ждать этого, при нашем житье врозь, было напрасно. И когда ее не стало, я начал прислушиваться — вот сейчас ключ в двери повернется, стукнет дверь, и она крикнет из прихожей: «Па! ты дома?», сбрасывая на ходу сапожки… Она так часто уходила! — я не мог поверить, что она больше не придет. А когда убедился, то эта тишина напоминала мне об одном — никогда, никогда. Она была — вот что я понял. Она была во мне — неужели я этого не видел раньше? она была так просто, естественно, словно… знаете, когда отнимают руку, калека чувствует ее нервами — руку, которой нет.
— Да, — буркнул Герц. — Эта рука еще и болит иногда. Это называется фантомные — то есть призрачные — боли. Они бывают очень мучительны.
— Это только так называется. Руки нет, а болит-то она по-настоящему. И вылечить ее нельзя.
Заморосил дождь — вначале робко, затем смелей, — и золотистые липы зашелестели хором: «дождь-дождь-дождь»; на каменных улочках распустились зонты, как шляпки лоснящихся черных грибов.
— Раньше я думал: как ей помочь, чтобы не слышать капризов? как устроить ее детские дела? когда взять ее в зоопарк, в цирк, чем заняться с ней на уик-энд? какая она непоседа, какая несобранная, упрямая, не депрессия ли у нее, а может, комплексы? А теперь пытаюсь вспомнить — у нее были горячие руки? были; она так смешно морщила нос, кралась в носках, чтобы с визгом наброситься на меня? слушала сказки, завернувшись в одеяло и закрыв глаза, чтобы лучше представить?.. Если бы тогда я узнал, что нужно принести какую-то жертву, и беда пройдет стороной, я бы сделал все, не задумываясь. После случившегося согласен отдать что угодно — почему нельзя сделать это раньше?
Они вошли в ворота Новых Самаритян. Ни души — один кладбищенский сторож выглянул из будки и почтительно приложил пальцы к козырьку; Герц и Людвик далеко ушли по аллее, когда тот, набросив долгополый плащ с пелериной, сошел с поста — помочь пожилым людям под зонтами найти нужную могилу.
Дождь бушевал; цветы у надгробия вздрагивали под ударами крупных частых капель.
— Что же случилось с ней? — тихо спросил Герц.
Людвик ответил не сразу:
— Воспаление легких. Редкое инфекционное заболевание… м-м-м… болезнь легионеров.
— Да… легионеллез, питтсбургская пневмония.
— В Мунхите была вспышка инфекции. Кажется, умерли еще трое — но пожилые люди. Наверное, она заразилась, когда гостила у Долорес.
Герц отошел и, стоя поодаль, раскурил под зонтом потухшую сигару.
Когда они возвращались, Герц заговорил, рассеянно глядя куда-то сквозь дождь:
— Людвик… извините, коллега, — вы разрешите называть вас так?
— Да, пожалуйста — с вами я рад отступить от церемоний.
— Благодарю вас… Людвик, я не хочу, чтобы мое предложение показалось вам неуместным или бестактным, но надеюсь, что моя репутация не позволит заподозрить меня в неуважении к вам и к вашей дочери. Я охотно помог бы вам, если бы вы согласились принять мою услугу.
— Что вы имеете в виду, Герц? — спокойно улыбнулся Людвик.
— Как бы странно это не звучало, — Герц затянулся уже совсем короткой сигарой, — но я умею воскрешать мертвых. И если будет на то ваше согласие, я готов вернуть вам Марсель.
— Сьер Вааль, — Людвик остановился, — я не ожидал от вас такого…
— А я, представьте, ждал подобных слов… — кивнул Герц. — И это естественно, что вы мне не верите. Но, даже не веря, вы можете согласиться. И никакой жертвы от вас не потребуется. Вопрос лишь в том — хотите ли вы, чтобы Марсель вернулась, или не хотите.
— Вы что — занимаетесь некромантией? стыдитесь, профессор, — Людвик нашел бы слова и похлеще, но сейчас, по дороге с кладбища, не хотел их произносить.
— Я — ученый, — отчеканил Герц. — И если я занимаюсь тем, на что у других не хватает смелости, это не дает никому права считать меня шарлатаном или сумасшедшим. То, что я предлагаю, к сожалению, не входит в круг ваших понятий — но не потому ли, что он слишком узок?
Возникла напряженная пауза, и лишь выждав, они смогли тронуться с места.
— Людвик, простите меня за резкость, — мягко сказал Герц, — Прежде я никому не предлагал этого… почему — вы должны понять. Но вам я искренне захотел помочь.
— Перестаньте, — с неприязнью отрезал Людвик. — Считайте, что вы мне ничего не предлагали. И — до свидания, профессор.
Он ускорил шаги.
— Людвик, — донеслось сзади, — мне очень жаль, что я сделал вам больно, но если вы говорили правду…
— Сьер Вааль, — Людвик круто развернулся, — мне неприятно ваше общество.
Герц ничего не ответил и остался стоять, провожая взглядом доктора Фальта, на темной улочке; у его ног журчала вода, стекая в прорези чугунной решетки; немного погодя он бросил туда сигарный окурок и направился к стоянке такси у оперного театра.
Дождь лил день и ночь, день и ночь.
«Просим водителей обратить особое внимание. Штаб транспортной полиции предупреждает, что в ближайшие восемь — двенадцать часов сохранится неблагоприятная обстановка на дорогах Северной, Северо-Западной и Центральной провинций, а также в Столичном округе, округах Брунс и Моруан. Скорость на магистральных шоссе по-прежнему ограничена до семидесяти километров в час. В указанных районах возможен гололед. Тем, кто собирается в путь этой ночью, лучше отложить поездку до утра. Сограждане, не забывайте о мерах предосторожности, не подвергайте риску свою и чужую жизнь».
Герц выключил телевизор, потом натянул свитер, на свитер — анорак, надел черную вязаную шапочку и спустился в гараж, на ходу защелкивая кнопки автомобильных перчаток. Клейн и Аник хлопотали у машины.
— Аник, вы готовы?
— Да, хозяин.
Багажник хорошо подрессоренного «тринитера» был плотно заставлен аккумуляторами; Герц лично проверил, как стоят клеммы, и, довольный, заглянул в салон. Небольшой дисплей на том месте, где обычно находится телеэкран или стереокомбайн, показывал время по меридиану Ламонта — 22.17 с секундами до тысячной доли, столь же точное значение фазы Луны, планетный час и сочетание планет. Чтобы компьютер получал как можно более точную информацию, Герц не пожалел денег и встроил в «тринитер» систему постоянной связи с Королевским институтом метрологии и обсерваторией Лонге; фазу Луны можно было рассчитать косвенно, но Герц хотел быть уверенным, что его не подведут мелочи.
На заднем сиденье лежал длинный и низкий чемоданчик; Герц откинул застежки и распахнул его.
Чемоданчик был футляром. В футляре покоился инкарнатор. Всякий — кроме троих в гараже — назвал бы прибор иначе: «здоровенный телеобъектив», «переносной телескоп» или «наверное, лазер» и спросил: «Зачем у него оптический прицел?»
Рядом лежали катушка с тонким кабелем и штатив-треножник; кабель уходил вниз, под сиденье, и где-то в багажнике соединялся с батареей. Закрывая чемоданчик, Герц вздохнул: за четыре минуты инкарнатор «высосет» все элементы, срок критический, малейший сбой, ошибка — и все пойдет прахом. К тому же обстановка самая рискованная для работы, несмотря на отвратительную, как по заказу, погоду. Почти в центре Дьенна, под окнами добропорядочных горожан… прямо уголовщина.
Пока Герц сомневался, сосредоточенный крепыш Клейн расстелил на капоте лист голубой миллиметровой бумаги — свою самодельную карту с понятными одному ему крючками и таинственными знаками.
— Профессор, вот взгляните… иди сюда, Аник.
Руки троих мужчин разгладили, выровняли бумагу.
— Повторим порядок действий. Говори, Клейн.
— Подъезжаем к кладбищу со стороны дворца епископа, сворачиваем в переулок и останавливаемся там, где кладбищенская стена образует угол внутрь. Здесь дверь, она закрыта изнутри на засов и висячий замок, больше ее ничего не держит, — доложил Клейн результаты разведки. — К этому времени надо отключить уличные фонари… это вот тут, такой серый шкаф на углу напротив бульвара, ключ подобран, третий рубильник сверху, потом…
— … я запираю шкаф, а замок ломаю насмерть, — Аник пощелкал плоскогубцами.
— Точно. И ждешь у двери, пока мы приедем. Подсадишь меня на стену, я открою тот засов, и полдела сделано.
— Сколько от двери до сторожки? — Герц прочертил ногтем по карте.
— Метров пятьдесят.
— Петли двери ты смазал?
— Своими руками.
— Хорошо. Теперь ты, Аник.
— Я, — скучно начал высокий Аник, — не дожидаясь, пока Клейн откроет дверь, иду к главным воротам. Это займет у меня не больше двух минут. Там я обрываю сигнализацию и телефон в сторожке, гашу лампу над входом, что со стороны кладбища, и жду вашего вызова. Затем я сматываю удочки.
— Меня бульвар беспокоит, — вставил Клейн. — Там собираются дешевые гомики, и нет-нет да проедет патруль.
— Он проезжает по улице?
— Нет, между кладбищем и бульваром.
— Что ты об этом думаешь, Аник?
— Я это знаю. — Аник пожал плечами. — Пусть себе проезжает. И вряд ли кто-то соберется там в такую гнусную погоду.
— Что ж, будем надеяться. По машинам, — поставил точку Герц.
«Дворники» еле успевали смахивать с ветрового стекла сверкающую дробь дождя. Клейн за рулем насвистывал веселенький мотивчик; Герц угрюмо производил в уме последние вычисления, иногда сверяясь с компьютером. Он велел изменить маршрут — объехать Старый Город по Кенн-страдэ мимо оперного театра, чтобы самим оценить, какая ситуация на бульваре; в 23.43 миновали бульвар — кажется, никого, только редкие прохожие, однако осторожному Клейну и они показались гомосексуалистами:
— Страшная штука эта любовь, ей любая погода нипочем.
— Это не любовь, — покачал Герц головой, — это ошибка природы.
— А интересно, впустят ли гомиков в царство небесное? — Клейн свернул к Епископским воротам, — Я считаю, рай есть, даже несмотря на это, — мельком оглянулся он на инкарнатор. — Я же был там, кое-что видел. И по ящику говорят — есть он, и тьма кромешная есть, но теперь там все по-новому. А почему по-новому? разве люди другие стали? или грехи изменились?
Беседы о потустороннем мире Клейн любил, особенно когда он ассистировал профессору, и Герцу нравилось обсуждать с ним эту тему, потому что пробелы в образовании не мешали Клейну мыслить ясно и трезво, но сейчас он завелся не вовремя. Похоже было, что Клейн волнуется.
— Вернемся — поговорим. Вон наш переулок.
Клейн важно кивнул — ладно, отложим, дело прежде всего.
Во тьме переулка метались ветер и стремительный косой дождь; Клейн и Герц надели поверх шапочек капюшоны, закрыли лица воротниками свитеров, вышли из машины — продрогший Аник сутулился под каменной стеной.
— О’к, — шмыгнул он носом. — Ключ у тебя есть, сьер шофер?
— Имеется, — Клейн показал гидравлические кусачки, которыми можно было перегрызть якорную цепь.
— Тогда полезай.
В сторожку у ворот Новых Самаритян позвонили — коротко, деликатно. Сторож поставил чашку с горячим кофе, отложил детективный роман, посмотрел в глазок — кто там? дылда-электрик, форменные пальто и кепи на нем промокли; стоит, складывает непослушный зонт. Вот тоже служба — ни сна, ни покоя, а уже почти полночь!
Сторож открыл.
— Прошу прощения, сьер, — дружески улыбнулся электрик. — Нельзя ли от вас позвонить в бригаду? служебный телефон на углу неисправен, а жетона нет, как на грех.
— Заходите, заходите, — сторож отступил от входа, — а то дует с улицы.
— Спасибо, сьер! — полуночный гость присел к телефону, положил на старенький казенный стол портфель с инструментами и стал в нем копаться. — Вам тут неплохо, я смотрю, — тепло и кофе…
И, улыбаясь, электрик достал из портфеля десятизарядный маузер К-96.
— Спокойно, это ограбление. Повернитесь лицом к стене. Руки на стену.
— Я не буду сопротивляться, — любезно предупредил сторож, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мысли его путались: «Господи, что тут грабить?! это маньяк, электрик-убийца…» — и тотчас ему вспомнились ужасающие подробности криминальной хроники, интервью пойманных маньяков, какие-то мемуары «Я убивал не только женщин»…
— Я вам не сделаю ничего плохого, — успокоил его Аник, — если вы меня не разозлите.
— Деньги в плаще, на вешалке.
— Спасибо, — не отводя прицела от спины сторожа, Аник свободной рукой аккуратно отсекал один за другим провода над коробкой сигнализации. — Да, кстати, когда вам позвонят с пульта, чтоб убедиться, все ли в порядке?
— В час ночи.
«С телефоном обождем», — решил Аник, выключая свет над внутренним входом.
— Погасло.
— Вижу. Я пошел.
— Удачи, профессор.
Герцу пришлось идти вслепую, сквозь шевелящиеся мокрые кусты, со штативом на плече и с тяжелым футляром, благо хоть кабель сам собой разматывался с катушки. Северный ветер рвал с деревьев последние листья, дождь с треском хлестал по плечам, по капюшону, бил в лицо; мрак и ненастная ночь справляли на кладбище свирепую свадьбу: раскачивали сучья, выли, гудели, кружились над черным шпилем кладбищенской часовни, стучались в ее узкие окна; они почуяли чужого и взмахнули тощими голыми ветвями-крыльями, налетели с вихрем гнилых бурых листьев. Корявые корни извивались, стараясь зажать, удавить струящийся кабель, и отпрянули, затрепетали — чужой снял с плеча треногу, воткнул острия расставленных опор в землю, поднял на руках тускло блеснувшее тело, похожее на гильзу артиллерийского снаряда, приладил к поворотной головке штатива, бережно накрыл прозрачной пленкой, вставил в бок цилиндра головку кабеля.
Вспыхнули индикаторные лампы — яркие, крохотные, будто звезды. Возмущенная ночь снова грозно зашумела, заходила кругом, завозилась в кустах, заиграла тенями в безлистных кронах.
Герцу захотелось курить — нет, никак нельзя. Сигареты есть у Клейна… не идти же к нему, в самом деле. Потом прятать окурок в карман… просто смешно. Он закинул голову, вглядываясь в пляску обледеневших ветвей.
«Тогда тоже было холодно. Тоже ночью, тоже в слякоть. Но это был февраль».
Февраль.
Деревенька в Коронных горах.
Вьюга, мокрые хлопья лепятся на стекло. Поет печка. Контрабандные сигареты, окурки в чашке Петри, книги, тетради.
«Добрый вечер, сьер студент!»
«Здравствуйте. Присаживайтесь, пожалуйста. Как насчет рюмочки?..»
«Не откажусь. Ваше здоровье, сьер студент!.. О, это вам не самогон…»
«Какие новости?»
«Вы слышали?., только тс-с-с… наци удирают! А русские взяли Будапешт… хо-хо… скоро Гитлеру крышка; это, считайте, решенное дело».
«Вашими бы устами, сьер Стефан…»
«Пусть я больше не выпью водки, сьер студент, если к марту война не кончится!»
«Еще каплю?»
«С удовольствием… Да, хотели вас попросить об одолжении. Тут, знаете, в овражке… э… как бы сказать, труп из-под снега вытаял. Птицы там его едят и все такое… Человек не наш, он ОТТУДА».
«Да-а… неприятная история».
«Вот и оно, что неприятная! Если труп этот… пропал бы совсем, большое вышло бы облегчение, а то после тех беглых мы все как бы на подозрении».
«Вы ведь химик, сьер студент, вам это легко. Ну как вы заразную скотину у Лиссонов, тогда — извёсточкой раз-раз… а община в долгу не останется, хотите оккупационными марками, хотите нашими или продуктами, пожалуйста».
«Нужна негашеная известь или любая крепкая щелочь. И еще кое-что… Сейчас все это дорого».
«Покой дороже, сьер студент».
«За этим кое-чем мне надо съездить в Ларикен».
«Я скажу малому, он с утра вас свозит. Аусвайс у него в порядке.
Пока закидайте мертвеца… карболкой от птиц облейте».
Грузовичок с газогенератором вздрагивает у шлагбаума. Паренек, Стефанов сын, трет «баранку» потными руками.
«Да не дрожи ты так».
«Хальт! Ваши документ».
«Почему вы не на военной службе?»
«Их бин кранк. Инвалид. Порок сердца».
«Проезжайте».
«Герц, привет, старина!»
«И скажи, где я тебе достану столько аккумуляторов? стратегическая ценность, мой милый, ты что, не в курсе? как ты их вывезешь?»
«Это моя забота».
Раскидав лапник, Герц берется за лопату. Из грязного снега торчат серые исклеванные ноги в полосатых арестантских брюках.
В сарае мерцает тифозным светом лампочка. Ночь, вьюга. На брезенте лежит труп — так, как его застал мороз: скорчившись, поджав ноги. Его лицо, руки — все обглодано. Герц прикуривает одну сигарету от другой, без передышки орудуя то щипцами, то отверткой; на грубо сколоченном столе гудит что-то странное, похожее на большой радиоприемник без кожуха.
Насторожившись, Герц вскидывает голову. Нет, ничего не слышно, почудилось. Однако он выкладывает пистолет на стол справа — удобней взять.
Бледно-лиловое свечение пульсирует, мерцает над столом, колеблется, как дым; лампа постепенно меркнет. Неотрывно глядя на труп, Герц гасит сигарету о ладонь и не замечает ожога. В полутьме он видит, как начинают шевелиться пальцы мертвеца.
«Сьер Стефан, мой приятель заболел. Ваш парень… не мог бы он на обратном пути привезти доктора? Да, того австрийца».
«Почему бы нет, сьер учитель? всегда пожалуйста».
Весна, цветут сады.
Бывший военный врач Шауман дышит весной. Как славно, что весна все-таки пришла! О весна! эта юная девушка в розовом платье, эта вечная прелестница с букетом ландышей… Грузовичок погромыхивает на колдобинах, Шауман неловко улыбается молодым крестьяночкам, а те что-то задорно кричат ему — помятому мужчине, одетому с чужого плеча. Вермахт приказал долго жить, но носить мундир небезопасно. Не затем крестьяне купили его у партизан, чтобы он попал в лагерь к янки.
«Ваш друк не здешний? я не могу его понимать. О, конзентрационслагер… я, я. Я хочу слушать стетоскоп. Какой значительный рубец… Его кусал вольф, я хочу сказать — волк? о, дикая собака… Я имею основание полагать, что у ваш друк крупозное легочное воспаление. Он весьма истощенный и… он такой кляйн, маленький. Возможно, это наследованный признак. Ему надо стрептоцид, потом банки, горчичник, много пить, аскорбиновая кислота. И его надо положить лазарет».
Больных в деревне хватает, и Шауман идет дальше по домам. Сегодня, слава богу, он будет сыт и даже, может быть, пьян. Насчет иностранца из концлагеря у него никаких сомнений — кандидат в гроб. Почему этот сердобольный рыжий молодчик не хочет везти его в лазарет?
«Кляйн, кляйн… нет, так не пойдет. Клейн — вот как лучше. Алард Клейн — по-моему неплохо, а? Где же нам взять стрептоцид? если в Ларикене попытаться, на рынке, в госпиталь к союзникам зайти… легче снова раскрутить динамо. Ну ее, эту больницу, Алард, а то тебя интернируют и отправят в Сибирь, опять замерзнешь».
Тогда Герц не теоретизировал и не учитывал фаз Луны; он полагался на интуицию и действовал с апломбом молодости и… ему удалось.
Ветер затих, и дождь скорбно заплакал, тихо жалуясь на неведомые обиды, кусты отвечали ему мягким стуком капель, и вскоре дождь даже шептать перестал, превращаясь в беззвучную морось.
Все притаилось, прислушиваясь к движениям громадного черного человека, занятого тайным и недозволенным делом, — вот он наклонил цилиндр на штативе, и могильный холмик озарился бледным сиреневым сиянием, этот свет полыхал бесплотным огнем, и увядшие цветы у надгробия сморщились, почернели, по земле потек тяжкий дым, запахло горелой листвой. Хлопья сажи всплывали и таяли в сиреневом свете. Послышался гул — будто пел хор, не разжимая губ, — пепел и пыль зыбким облачком поднялись над могилой, стали видны трещины в земле, они множились, дробились, земля вспучивалась толчками, и чем сильнее билось нечто под землей, тем сильнее разгорался свет; из трещин вырывалось багровое пламя, и уже не гул, а зловещий стон стекался к могиле отовсюду, и в этом мучительном стоне, в темном пламени казалось, сам Ад восстает из земли, чтобы разлиться всепоглощающей жгучей лавой.
Огонь стлался по могиле, она вся горела, и в огне проступали неясные очертания груды тлеющих углей; угли перекатывались, подпрыгивали, брызгали алыми искрами; стон и огонь становились тише, сияние меркло, оседало и вдруг быстро втянулось в опаленную землю, исчезло; мрак, дождь и тишина опустились на могилу, сразу же смолк разбушевавшийся Ад, и пламя бездны вернулось в свои владения.
Герц первым делом машинально взглянул на реле времени — три минуты сорок восемь секунд чистого действия, батарея исчерпана. Недавно еще холодный, инкарнатор заметно потеплел.
На выжженном могильном холмике, судорожно вытянувшись, лежала вверх лицом девушка в когда-то белом, а теперь прилипшем к телу безобразными темными пятнами платье; веночек на волосах сбился набок, чулки превратились в морщинистую коросту, одна туфелька свалилась; голова повернута к плечу, глаза распахнуты, и рот приоткрыт, а на щеках — следы потеков.
— Клейн! — шепотом позвал Герц в решетку радиотелефона. — Бегом ко мне!
Клейн продрался сквозь кусты, словно кабан; крякнув, вскинул девушку на плечи и трусцой заторопился к машине. Так же поспешно Герц собрал треногу, опустил инкарнатор в футляр, осмотрелся кругом с карманным фонариком — следы? От них все равно не избавиться… вот туфельку надо захватить — и пустился следом за Клейном; катушка проворно трещала, собирая кабель с земли.
Когда Клейн завел машину, Герц напомнил:
— Сообщи Анику — уходим.
— Уже, профессор.
— Мы неплохо поработали.
— Что-то завтра напишут в «Дьенн Вахтин»?.. — Клейн вырулил на Эпархель-стайн.
— Какую-нибудь глупость, — Герц усмехнулся. — В том духе, что опять вандалы оскверняют кладбища, или что сатанисты распоясались.
— Кажется, там сильно обгорело.
— Да нет, немного, — Герц откинулся на подголовник; напряжение схлынуло, и он почувствовал себя легким и сильным, как в молодые дни. — Трава обуглилась… почва оказалась тяжеловата, начался перегрев и, если ты обратил внимание, выложились мы почти на пятнадцать секунд раньше расчетного времени.
— Заметно было — у меня на дисплее слегка зашкалило.
— Теперь это не важно; надо спешить.
— Да, а то вдруг девчонка развоплотится; пока инкарнатор наладим, от нее один костяк останется.
— Даже меньше того. Она заряжена всего на тридцать пять сотых…
— …и в чем душа держится? — с состраданием бросил взгляд Клейн на неживую обмякшую девушку.
— …и у нас в распоряжении только, — Герц сверился с часами, — девяносто шесть минут.
— Успеем, — уверенно сказал Клейн и прибавил скорость; ночью в Дьенне это разрешалось.
— …оказалось, что он студент, подрабатывает ночами у Самаритян. И тут в кармане у меня пискнуло, я откусил ему телефон и пошел к машине, а мундирчик свой…
— Не отвлекайся, — одернул Герц. — Следи за кровью.
До развоплощения, как предупреждал компьютер, оставалось двадцать две минуты. Все знали и видели, что за процесс представляет собой развоплощение, и работали не покладая рук, — если губы начнут темнеть, можно заворачивать тело в пластиковую пленку и заниматься перенастройкой инкарнатора и лишь спустя две недели возвращаться к тому, что останется.
— Что там с кровью?
— Кровь жидкая, — доложил Аник, — не сворачивается.
— Плохо. Прибавь еще. Клейн?
— Дыхание могу дать хоть сию минуту.
Восемнадцать минут до распада.
— Кровь жидкая.
Тринадцать минут… Клейн нервничает и для очистки совести запускает насос; мех в стеклянном цилиндре ходит вверх-вниз, в такт ему поднимается и оседает грудь девушки.
«Десять минут».
«Девять».
«Восемь».
«Есть свертывание!»
«Время?»
«За шесть минут свернулась».
«С богом, ребята. Клейн, разряд».
Тело на столе бьется, изгибается.
На черном экране ровные зеленые линии ломаются частоколом острых зубцов и — опять ровные. Насос пыхтит, качает живительный воздух.
«Еще разряд».
Новый частокол зубцов, но спадают они не сразу, прыгают, затухают.
«Еще разряд».
«Есть правильные сокращения! но ритм снова сбивается».
«Аник, горячую кровь. Клейн, мало кислорода!»
«Легкие плохо тянут, не раздышались».
«Аник, контроль за сердцем. Где перекись?»
«Готова. Куда вольем?»
«В брюшину».
«Сердце идет хорошо. Кислород растет. Появилось давление, шеф!»
«Профессор, мозг оживает».
«Э, Клейн, у нее глаза не обсохли? что-то они тусклые…»
Тихо чертыхаясь, Клейн капает в неподвижные глаза раствор из пипетки.
«Кровообращение наладилось».
«Мозг работает. Дать ей самой подышать?»
«Давай».
Изящным движением пальцев Аник скручивает из ваты тонкую, острую на конце палочку и чуть касается концом влажной роговицы — девушка впервые моргает.
«Аник…»
«Хозяин, но никакого терпения не хватит, пока она сама моргнет».
01.55 по меридиану Ламонта.
Это было… неизвестно, когда это было. Это просто БЫЛО — не когда-то, а где-то, но очень, очень далеко.
Тяжесть, не дающая вздохнуть; тяжесть, под нестерпимым гнетом которой часто билось сердце. Монолитная толща воздуха давила, стискивала, плющила тело-песчинку, и стоящие стеной каменные исполины спокойно пели: «Ты Станешь Камнем, Ты Станешь Камнем, Ты Станешь Камнем».
А вокруг все суетились, метались, причитали: «Он идет! Он рядом! Это Он!» Он скребся в дверях, тысячью крыс шуршал в стенах, бился в окна сонмищем летучих мышей с мордами крокодилов, слышен был Его яростный вой, пахло Его смрадным дыханием из клыкастой пасти, Он почуял добычу и спешил растерзать ее живую, чтобы она услышала и свой крик, и хруст своих костей, и звук, с каким Его клыки будут рвать ее плоть, сочащуюся теплой кровью.
Никто не мог Ему противостоять. Все разлетелись с кликом чаек, когда Он ворвался. Не было сил встретить Его смело, стиснув зубы, сил еле хватило, чтобы без надежды звать на помощь. Он шел торжествуя, Он взрыкивал, как лев, и Ад следовал за ним, клубясь черным дымом.
«Ты не помнишь ни одной молитвы! — кричал Он, — Ты ничего не помнишь! Нет больше ничего, есть только Я! Я хочу твоей боли! Тебе нет спасения! Тебе некуда бежать! Ты пойдешь со Мной — в Ад, в колодец, где сбываются проклятия!»
«Нет, нет, я стану камнем. Я стану камнем, слышишь! Я не сделала ничего плохого! Я не хочу!»
Мерзкий и липкий, Он прильнул к ней: «Ты одна гуляешь? а почему ты одна гуляешь? на, кольнись, угощаю!.. смотри кака-ая — ты, соплячка, ну-ка, ты…»
«ПЕРЕХОДИМ НА ИСКУССТВЕННУЮ ВЕНТИЛЯЦИЮ».
«НАРКОЗ».
Поднялся ветер, но не здешний ветер, а Ветер — вечный, могучий, чуждый всему и сметающий все. Каменный воздух треснул, глыбы сталкивались, грохотали и летели за Ветром, как клочья дыма; проворные смерчи обвили поющих исполинов, и Ветер легко сдул их с лица земли; Ветер уносил все — стены, потолок, небо, оставляя беспредельную спокойную тьму, прозрачную и прохладную; Ветер развеивал все безучастно, походя, он без гнева оторвал и унес Его вместе с гнусной стаей крылатых ящеров, хотя Он цеплялся когтями за кровать, и из тьмы слышался Его визг: «Мы еще встретимся, маленькая дрянь! Я все равно найду тебя! рано ты радуешься!..»
Ветер поднял ее с простыней, сделал невесомой.
«Спасибо», — с облегчением поблагодарила она.
Внизу проплывал Дьенн — герцогский замок Андерхольм, чинный Старый Город, ярко светящаяся Кенн-страдэ, неуклюжий вокзал, окружное шоссе. «Где же больница?» — оглянулась она. В больнице люди в зеленом отсоединяли ее тело от сложных приборов, переговариваясь вполголоса: «Кто им скажет?» — «Я скажу», — «Как бы нам не предъявили иск за девицу», — «Обязательно предъявят», — «Который это легионер по счету?» — «Четвертый труп».
«Ма и па — они там остались», — больно отдалось в сердце.
Все быстрей нес ее Ветер — мелькнули ландерские леса, локаторы противовоздушной обороны в Келюсе, танкеры в устье Шеера — вверх, вверх, вверх, вверх, с гулом, свистом, прямо в тоннель. Она летела в тоннеле, как поезд метро, и вспомнила, что это значит.
«Я же… умерла! я на самом деле умерла», — подумала она и устыдилась, что нет ни страха, ни жалости к себе. Но как христианка она приготовилась дать ответ там, куда ведет тоннель. О Том, кто тянул ее в пропасть, она старалась не думать.
И старалась быть откровенной — разве тут слукавишь? Но в уши назойливо лезла шэнти о пиратском капитане Кидде: «Наделал я много скверных дел и Божьи заповеди преступил, когда я шел под парусами…» Капитан Кидд — загорелый красавец в парике, треуголке, в камзоле с кружевным воротником и при шпаге — стоял на юте парусника и улыбался ей: «Мисс, клянусь кровью Христовой, вы очаровательны! Я у ваших ног, моя шпага к вашим услугам! Каким ветром занесло вас, дивный цветок, в карибские воды?»
«Должно быть, это искушение, — решила она. — Ну, хватит! надо помолиться.
Разумеется, я грешила. Грешница — вот кто я. Я немножко воровала в супермаркете, для развлечения и чтобы помочь Долорес — это очень скверно. Не платила за проезд…
Хороша грешница, как первый раз на исповеди… Что, вот это нести на суд Божий? называется покаялась…
С ребятами я не спала, потому что никого не полюбила, и я на это не заводная, мне как-то не по душе, но ведь не грех, что мне нравился Касси? и самой нравиться тоже не грех… узнать бы, что Касси скажет обо мне теперь? Теперь, я думаю, скажут хорошее, мертвых сначала всегда оплакивают, а потом забывают, и меня забудут — так положено. Наверное, я их не услышу, а очень хочется. Бывало, что я ненавидела, но, честное слово, всегда каялась. Мамина дочь — она совсем малютка, это во мне говорила ревность, я не желаю ей зла…
Нет, не то, все не то!
Потом в школе… Господи, почему в людях столько злости?! разве нельзя отстоять свое достоинство, никого не унижая? они же испытывают настоящее тупое удовольствие — не все, но у иных оно изощренное! — надругаться над чувством, какого у них нет или которое им уже не испытать, потому что они рано поумнели, повзрослели, очерствели, как это ни назови; я думаю, они вырастут и останутся одни просто подонками, а другие — подлецами высокой пробы, но вся гадость в них будет спать до случая, а снаружи они будут такие обаяшки, такие милашки, такие правильные, что чуть не тошнит! нет, я не про всех, ведь есть же люди, только мне редко везло на них, вот они и унаследуют царствие небесное, как я верю. А другим я все прощаю; они с их милыми привычками непременно своего добьются и рано ли, поздно ли, их ужалит змея, выращенная ими у себя в груди, и мне одно жаль, что они не поймут, кому обязаны своим горем, а будут валить все на кого угодно и на тебя, Господи, а змею, свернувшуюся у сердца, будут считать счастливым талисманом, приносящим удачу. Но если кто-то, испортив и испоганив жизнь и себе, и людям, раскается душой и скажет молча: „Это я виноват, будь я проклят!“, — то прости его, Господи.
И меня прости, пожалуйста, я веду себя, как настоящая язычница; я говорю, что думаю, и думаю, что Ты меня слышишь. Может, это тоже грех, как я с Тобой говорю, гордыня — я не знаю. О себе я забыла сказать, все про других, а я ничем не лучше. Ты же все прочтешь в душе, правда? для Тебя нет тайн. Вот я; я вся открыта, будь что будет, мне не страшно… хотя я боюсь, конечно…»
Впереди, в далеком конце тоннеля засветилось — ярче, ярче, ярче.
«Нет, еще секундочку, я расскажу сейчас, я огрызалась, когда можно было разойтись по-хорошему, с родными вела себя плохо и врала им…»
Свет ослеплял, дул жаром навстречу, как жерло огромной печи!
«Как? неужели все?! но… я же ничего не успела сделать, пока жила!»
Она вылетела из тоннеля, увидела, что мчится прямо на Солнце, и, ахнув, врезалась в жидкий солнечный огонь и лишь замерла от ожидания — как в тот же миг растаяла, растворилась в огне. О-о, это было так здорово!., так прекрасно!.. Это было освобождение от забот и тревог; счастье, беспредельное счастье ждало ее…
…И тут кто-то глухо крикнул в тумане, далеко-далеко, еле слышно: «Клейн, мало кислорода!»
«О чем это он? кто там кричит?..»
В груди стукнуло — БУМ! БУМ! и после долгого перерыва опять — БУМ!
«Где перекись? — гукали совы в тумане. — В брюшину».
И сами они явились, неслышно пролетели из тумана в туман — две большие пестро-серые совы, мило-ушастые и доверчиво-глазастые, печально поглядели на нее и скрылись. Бывает же — говорящие совы!..
Она подождала немного — не покажется ли еще кто из тумана? вот подумаешь про чудище — и вдруг оно вылезет оттуда… бр-р-р…
Но, к Счастью, никто больше не явился ей из тумана. Она согрелась, повертелась и заснула, высунув из-под одеяла один нос; теплый туман окутал ее глубоким сном без сновидений.
И она забыла, как летела к Солнцу.
Клейн и Аник готовили завтрак; возбуждение после мастерски проведенной инкарнации уже улеглось, настало время варить кофе и жарить яичницу с беконом. Если бы кто-то напомнил снулому Анику, что час назад он был готов один очистить холодильник, Аник счел бы это оскорблением — какой может быть аппетит после бессонной ночи, где он оставил свое здоровье, взамен получив жестокую простуду? При виде закипающего кофейника усиливалась головная боль, он то приваливался к стене, надеясь сидя вздремнуть, незаметно для Клейна, то ожесточенно кромсал ножом несчастный бекон, словно он был виноват в том, что вместо желанной дремы гудит голова, и глаза щиплет, как от песка. К огорчению Аника, Клейн выглядел по-прежнему бодро, хотя позевывал время от времени, отгоняя набегающие волны сна; он, не таясь, радовался новому человеку в странном доме профессора Вааля, а Аник, разумеется, ждал от гостьи одних хлопот, забот и нервотрепки.
Профессор ушел наверх, а в комнате прислуги, где собирались перекусить шофер и садовник, шла оживленная дискуссия — как бывает в таких случаях, не предназначенная для хозяйских ушей.
— Вышло-то вышло, — Аник гремел пузырьками в аптечке, отыскивая капли от насморка, — а ты подумай о том, что, кроме наших с тобой, ни одного инкарнатора наготове нет. Ей осталось жить три дня — это что, жизнь?
— В следующее полнолуние и третий будет готов, — переворачивая скворчащий бекон, чуть нараспев ответил Клейн. — Мы нашей малышке пропасть не дадим.
— И так каждый месяц, да?
— Она приучится ценить время. Ты что, все еще яишенку не взболтал?..
— Да погоди ты со своей яишенкой!.. дай нос прочистить.
— Вот видишь, как твои нервы расшатались — у тебя нос заложило, а ты на мне зло срываешь и девочку хочешь назад в могилу уложить. А причина всему — твой нос.
— Ничего я не хочу. И нос тут ни при чем. Просто ты бесчувственный человек.
— Ну конечно, я — пень деревянный, а ты — нежная душа, за что тебя к стенке и поставили.
Аник вынул искомый пузырек, лихо заложил понемногу в обе ноздри, а остаток выпил одним глотком и скривился от горечи:
— Фу! гадость какая…
— Эфедринчик вместо кофе? — ласково полюбопытствовал Клейн.
— Я бы на тебя очень обиделся, если б речь не шла о ней! — сглотнув слюну, продолжил Аник. — Очень может быть, что шеф сделал это из лучших побуждений, я допускаю. Но сравни себя с ней! У нас все позади, все налажено, спокойно живем на подзарядке по графику…
— Привыкли то есть, — поддакнул Клейн, как бы невзначай придвигая к себе венчик и кастрюльку с яйцами.
— Да. Как скажет шеф — полностью адаптированы. И вот — она. Все ее помнят, она всех помнит, а между ними — стена. И всего три дня на размышления, а там — знаешь, эдак ненавязчиво, между прочим и среди полного здоровья, вдруг предлагается на выбор — или распад, или морозильник. Лично я надеюсь, что до этого момента она так измучается, что сама войдет в морозильную камеру — но чего ей это будет стоить? Другой вариант не лучше — если она не поверит и сбежит…
— Может и так случиться, — опять согласился Клейн, занятый приготовлением яичницы. — Я все-таки рассчитываю на профессора… По мне, лучше, чтобы первое воплощение она здесь пересидела, с нами. Не стоит ее отпускать.
— Ты прав. А я больше скажу — не стоило ее воплощать, — пошарив в шкафчике, Аник извлек на свет початую бутылку шнапса. — По многим причинам…
— Боишься, Герц отдаст ей твой заряд?
— Нет, не боюсь. Но нельзя так издеваться над человеком… Я согласен — не дожила, жалко девчонку, но прикинь в уме — всегда ли нужно делать то, что можно? Кому это будет на радость? Ей только восемнадцать, ей всего хочется, и едва она кинется доживать свое, а тут — стоп! распад!..
Выговорившись, Аник уже тише добавил после паузы:
— Ты же знаешь — она пойдет по пути памяти, к тем, кто ее помнит — она к ним привязана. Вспомни, как это было с тобой… и со мной было. Но одно дело помнить и хранить любовь к мертвому, а другое — встретиться с ним. Ее ждет разочарование и отчуждение от самых близких. Пути живых и мертвых различны, и мы ей не сможем помочь — только быть рядом…
— Аник, — Клейн пощупал вилкой пухнущее на сковородке произведение искусства, — а тебе сколько было ТОГДА?
— Мне? двадцать четыре. Но ты не сравнивай, пожалуйста…
— Нет уж, спорить так спорить. Ты — слово, я — слово. Садись, готово.
Аник налил, они переглянулись. Событие было редкое, может быть — как знать? — одно из немногих с тех пор, как Сын Человеческий воскресил Лазаря, дочь Иаира и сына вдовы из Наина. Молодец был Иса бен-Марйам! но и Герц Вааль тоже не промах, умеет иногда испортить настроение курносой даме с косой.
— За шефа.
— За нее.
А закусывать яичницей Аника приучил Клейн.
— Так значит — двадцать четыре?
— Знаешь, я к тому времени нарушил все десять заповедей — ну разве что не варил козленка в козьем молоке. Поэтому, когда меня приговорили, я пропустил это мимо ушей и заметил судье, что гораздо веселей покуролесить смолоду, чем догнивать свой век с грыжей и геморроем — а у него на лице было написано, какой геморрой он себе высидел; за это меня обозвали в газете циничным подонком. Тогда я показывал кураж — у меня был такой имидж, что я железный парень, и я строго его придерживался до конца. Правда, перед концом взгрустнулось, но я сказал себе: «Аник, что ты теряешь? двадцать лет каторги тебя бы не украсили; ты уже имел выше головы все, что хотел, и пусть судья тебе завидует, потому что на его похоронах не будут ни петь, ни плясать, ни поздравлять друг друга, а тот момент, когда ты свалишься у стены, просто прелесть по сравнению со старческой одышкой, параличом и пролежнями». То, что было потом, без дрожи не вспомнишь — ты видел, тебе ли не знать. Но относительно нее — тут у меня особое мнение. Если бы жизнь в таком виде ей понравилась, я бы сразу — отвечаю! — сам отдал ей заряд. Ну и что? один цикл стал бы длиннее. Ей нужна жизнь целиком, а не по капле.
Клейн с удовольствием прислушался к разливающемуся по телу хмельному теплу.
— Это как посмотреть… к примеру, я первый раз был с женщиной после пятнадцатого воскрешения.
— Бог мой… последний девственник второй мировой! Ты меня удивляешь.
— Нечему удивляться… что я знал про женщин? что они добрые, но все заморенные, а девушки — как цветы: нюхать — нюхай, но не трожь, они от грубости вянут. Мне было привычней с железом. — Он осторожно положил между тарелок руку, короткую, как он сам, но шире и тяжелее, чем у профессора. Рука внушала уважение, и сам Клейн — тоже, несмотря на небольшой рост.
«Он стеснялся, — рассудил Аник, — коротышку не каждая оценит, если сама не крохотуля».
— То что ты за нее печалишься, понятно. И говоришь ты верно, что ей ни в своем городе нет места, ни в своем доме — и это правда, но ты все сводишь к тому, что ей незачем было воплощаться на мучение. Я думаю — лучше так, чем никак. Пусть она сама разберется. Всегда есть выход — не вернуться вовремя.
— А шеф прикажет…
— Я это предложу раньше, чем он прикажет.
— Позволь поймать тебя за язык! это уже шиворот-навыворот — то ты ей даешь выход, то натираешь лыжи в погоню, как это понять?
— Просто. Идешь ты берегом и видишь — вышел какой-то страдалец на мостки, осенил себя крестом — «Господи, прими мою душу!» — и бултых в воду, но тонет не сразу, то нырнет, то покажется. А ты в руки по кирпичу и помогаешь ему — кирпичом по маковке — говоря: «В добрый час! Счастливого пути!» Это я насчет права на самоубийство и общего на то согласия. Никакое это не право, а возможность своим больным умом себя угробить, в порыве или в бреду. Ты признаешь такое право?
— Я его в принципе признаю.
— Что же ты им не пользуешься или мне не предложишь? Жить хочется? и думаешь — тебе одному? а ей ты советуешь ненавязчиво, между прочим, среди полного здоровья…
— Клейн, она пожалеет, что вернулась.
— Она не пожалеет. Хуже, если пожалеет профессор — этого ему задним числом делать не надо.
— Нет — чем скорее, тем лучше. Еще не поздно…
— Ну знаешь…
Когда Герц в 07.03 заглянул к ассистентам, шнапса убавилось, все было съедено, Аник спал — или делал вид, что спит — на кушетке, а Клейн, закинув ногу за ногу, сидел с гитарой и тихонько пел; он не первый год пел, Герц и Аник как-то мало-помалу стали понимать чужие слова и рифму, да и Клейн переводил подстрочно.
«Опять неразлучники поссорились, — определил Герц. — Из-за нее. Недурное начало…»
Клейн его словно не увидел — пел и пел. Голос у него был чистый и довольно высокий, что неожиданно для накачанной приземистой фигуры; тут уместней было бы что-нибудь утробное, басовитое.
Не нарушая чувств поющего, Герц молча подошел к окну и отодвинул плотную гардину — еще темно, но дома освещаются; краем глаза Герц заметил, что Аник действительно не спит, а слушает Клейна.
— Уже утро, — сказал Герц, глядя, как мимо окна плывут редкие снежинки.
— Начало восьмого, — Аник поднес к носу часы, — надо же…
— А ты думал — утро не настанет, — хмыкнул Клейн.
— Аник, когда рассветет, сделаешь ей укол стимулятора и поставишь будильник. Завтрак — в половине девятого; это за тобой, Клейн.
— Мне бы тоже допинг не помешал. — Аник сел, потирая лоб. — Кубика два для поднятия тонуса.
— Клейн, через четверть часа зайди ко мне.
— Ясно. Зайду.
Посуду стопкой уложили в мойку, захлопнули и пустили воду; пока Аник вытирал со стола, Клейн поднял с кушетки сложенный пополам конверт и прочел на лицевой стороне: «438-91-07 Рената четв. 18 час.».
— Какая из себя эта 438-91-07?
— Кого? — не расслышав, Аник разогнулся с кислой миной.
— Рената, с кем свидание сорвалось.
— А… девица по вызову. Без особых примет, но с хорошей грудью. Как другу — очень рекомендую.
— Вот — а говоришь, жить не стоит.
— Все это мимолетно. Дым!
— И в том дыму ты как рыба в воде, безвылазно.
— Я совершенствуюсь! я изучаю тонкости…
— Которые?
Говоря о том, кто что понимает под тонкостями любви, они бы опять разругались в клочья, но вовремя вспомнили о предстоящем и разошлись каждый по своим делам.
Май 1943 года
Восточная Украина
Изерге успел высунуть из люка голову и плечи, упереться руками в закраины, когда из танка дохнуло огнем, и на Изерге запылал комбинезон.
Он лез с криком, карабкался сквозь тьму боли, в ушах гремели набатные колокола, змеи-гадюки кусали в ладони, а черный пес грыз лицо.
Это был вход в
Черти плясали вокруг, били его по спине и плечам.
Схватили, поволокли. Треск стоял — будто все сосны и ели на свете ломались!
Пехота полегла, атака захлебнулась.
После перед Изерге встали трое — высокие, страшные. Будут судить. Он заслонил лицо ладонями, обвитыми бинтом.
«Звание? Воинская часть? Имя? Фамилия?»
«Я Изерге, Лайдемыр Тхор! Я из деревни… из деревни… Мать зовут Унай, отца — Элексе».
«Он говорит не по-русски», — заметил офицеру Абвера командир танкового батальона.
«Я Изерге… Мать — Унай, отец — Элексе…»
«Вроде бы не азиат. Возможно, какая-то варварская народность, — офицер Абвера достал потрепанную записную книжку, — Ты карел? зырян? вотяк? черемись? чуваш?»
«Я Изерге…»
«У него с головой не в порядке, — Танкист закурил, разглядывая пленного. — Мои парни попали им в борт с близкой дистанции; у кого угодно мозги скиснут от такого попадания».
«Но он должен, обязан знать русский язык. Это же обученный солдат, механик-водитель».
«Когда мы отступали из Ростова, — заговорил пехотный оберстлейтенант, — на нашем участке работал дьявольский снайпер, убивал исключительно старших офицеров. И знаете, что оказалось? Это был дикарь, охотник из тайги».
«Тайга… — Абверовец полистал книжицу. — Ты хантыец? вогул?»
«Я Изерге…»
«Пусть с ним разбираются в тылу».
«Да, — кивнул танкист, — именно там у нас сосредоточены самые умелые разведчики».
Лазарет. Арестантский вагон. На запад. Изерге видел небо в оконце под потолком, жевал клеклый хлеб и скреб ногтями тыльную сторону кистей — кожа словно линяла после ожогов.
Он по-прежнему говорил со всеми на языке матери. По-русски он все понимал, а ответить не мог, слова терялись, кроме «да» и «нет».
Война ползла следом, расплющивая людей. Офицера Абвера разорвало 5 июля при упреждающем артобстреле русских на Курском выступе, а 12-го, под Прохоровкой, сгорел танкист, что принимал участие в допросе.
И много других вместе с ними ушли в киямат.
А Изерге жил.
«Ты комиссар? политработник?»
«Нет».
«Ты большевик, скотина!»
«Нет».
«Тупая тварь! Отвечай, когда господин криминаль-комиссар тебя спрашивает!..»
Полосатая роба с номером и литерой R слева — «Русский». Вонючая махорка — «Только для русских военнопленных». Хуже только евреям — им и этого не полагается.
«Встать! Молчать! Шапку долой! Стой! Живей! На аппель-плац, бегом!»
«27051!»
«Да!»
Изерге поглядывает на рапортфюрера и думает: «Раздулся, жаба, бурдюк вонючий. Мало я вас давил под Сталинградом».
Изерге есть что вспомнить. Стоя в строю, он закрывает глаза.
«Жми, Володька! Петро, заряжай!»
«За Р-р-родину, за Сталина, в бога мать их душу!»
«И за брата Кугерге, которого отец назвал Васинге — Васенька».
«Т-34» быстрей человека. Фриц сбился с ноги, растянулся. Танк, дрожа от ярости, с лязгом проходит по нему…
«Ну, где там этот фельдмаршал Манштейн?!.»
Поверка на плацу длится второй час, под дождем. Потом — черпак эрзац-кофе и обрезок хлеба. Чехи, немцы, поляки — этим из дома приходят посылки с едой и лекарствами. А русские и евреи должны сдохнуть, так велел рейхсфюрер Генрих Гиммлер.
Киямат побратает евреев и русских.
«27051!»
«Да!»
«Во внешнюю команду, бегом! Марш, марш!»
Конвой с овчарками.
«Батрачить будем у бауэра, — шепот по колонне. — Живем, братва. Картошки наворуем. А может, там остарбайтерин есть?»
Да, там есть и девушки с Востока. Молча глядят друг на друга полосатая колонна и серо одетые девчонки в поле.
«Капо, не дашь поговорить с ними — убьем, — дышит кто-то в затылок старшему по команде. — Пойми ты…»
«Я поняль, — сквозь зубы, не оборачиваясь, отвечает капо и размышляет, как бы задобрить охрану».
Изерге не слышит этого. Пролетев мимо девчонок с теплыми глазами, его взгляд намертво прикипает к стоящему вдалеке трофейному трактору.
И ноги идут вон из строя, своим путем, пока окрик и удар не останавливают Изерге.
«Я умею, — забыв о боли, тычет он пальцем. — Я тракторист».
«Что он сказал?»
Бауэр, пузатый и серьезный, весьма доволен. Он видит, как любовно невысокий лагерник обращается с машиной.
Ни один русский так умильно не смотрит на девиц-работниц, как этот проводит пальцами по непонятной выпуклой надписи на металле: «Сталинец-60 ЧТЗ».
Шестидесятисильный лигроиновый мотор чувствует себя неважно. Изерге знает его прихоти, капризы и болезни; к закату движок тарахтит ровно и звучно, как в первый раз.
Доверить бывшему танкисту рычаги — что пехотинцу вернуть ППШ. Изерге сдерживается, что есть сил. Нельзя направлять машину на охранников. И не убежишь на гусеничном тракторе, нет.
Но мысль — «Бежать» — уже не выкинешь из головы.
И он бежит. Его ловят, бросают в тюрьму. Избитого, отправляют в другой, более строгий лагерь, еще дальше от родины.
Здесь нет крематория, но есть каменоломня. Убивают здесь непосильной работой и голодом. Болезни приходят сами собой.
Он убегает и отсюда, с пятью такими же отчаянными, истощенными. В какой стороне Россия, никто из них не знает. Решают идти врозь, разбившись по трое. Первую тройку сдают гестапо гостеприимные румяные крестьяне.
Изерге не помнит, как остался один. Он бредет сквозь заснеженный лес вверх по крутому склону, не чувствуя обмороженных ног. Гул ветра наполняется торжественным пением, впереди огни. Белые девушки в белых одеждах расстилают перед ним пуховую кровать, он с наслаждением зарывается в теплую перину. Как тут славно, как уютно!..
Он дома. Его обряжают в зимнюю шапку, в рукавицы, дают ветку шиповника, кладут в сани, рядом высыпают горсть обрезанных ногтей: «Это чтобы ты крепче цеплялся за скалы, сынок».
«Какие скалы, мама?»
«А на пути в киямат, сынок».
«Вот и холстина, твой мост через пропасть».
«Спи, сынок, спи, милый, до архангеловой трубы».
Сиреневый свет меркнет, над Изерге кто-то склоняется.
«Киямат-тора, это ты? Я — Изерге…»
«Нет, — отвечает нависшая тень, — я не тот, за кого ты меня принимаешь. Я — Герц. Попробуй-ка встать, парень».
Долгое время Изерге не может понять — где он? жив он или нет? Провалившись в забытье под потолком чистой, но бедной комнатки деревенского дома, он просыпается в городской квартире, где за окнами — приглушенный шум моторов.
Перед глазами тает светящийся дым, похожий на марево лесного пожара. Киямат-тора, то потирая подбородок, то ероша рыжую шевелюру, бормочет, глядя в раскрытый ламповый приемник.
«Что-то не так… В чем же ошибка?.. А? может, мощность маловата?.. Я с тобой с ума сойду, Клейн».
Киямат-тора говорит чужими словами, но Изерге понимает его. «
«Ешь, — кормит его Герц, — это куриный бульон, тебе полезно».
«Как там война?»
«Какая еще война?! она кончилась, забудь. Русские взяли Берлин, потом Прагу, и все».
«А… Гитлер? Гитлера поймали?»
«Не успели, отравился».
Шаркая ногами, держась за стену Изерге подходит к окну.
Мир.
Мир! Мир! Мир! Больше нет войны!!
Блестящие автомобили, нарядные женщины! Красотища! Зелень! Так прекрасно, что даже не верится, как будто сон.
Домой. Скорее.
«Ты куда это собрался?»
«Мать зовет, плачет».
«У тебя нет денег, документов. Даже до русской оккупационной зоны не доедешь. И вообще, ты…»
«Спасибо, что меня вылечил. Я твой должник».
«Я тебя не вылечил. — Большой, но отощавший Герц устало садится, косясь на странный радиоприемник. — Ты не сумеешь уехать, тебе нельзя встречаться с полицией. Дней через семь, восемь… я точно не знаю когда, но… Черт, как это тебе объяснить?!»
Гренки, бульон и сладкий чай не помогают, даже дефицитный мед и американский шоколад не впрок. Тяжесть и колотье в груди валят с ног, горло раздирает надсадный кашель, мутится в глазах. И вновь Изерге выныривает из темноты сквозь лиловое мерцание.
На сей раз он поступает умней: дождавшись, когда Герц уйдет, убегает из дома. Герцу это обходится в сутки лихорадочных розысков. Герц мечется, с нарастающей тревогой представляя, что Клейн начнет возвращаться в киямат при свидетелях.
Выручает чутье на тайное, незримое для других свечение. И то, что Изерге, отчаявшись сесть на поезд, пустился в обратный путь пешком — безошибочно и напрямик, как перелетная птица к родному гнезду.
Бросив в кустах взятый напрокат потертый «БМВ», Герц спешит за удаляющимся Изерге через сырой заросший луг.
«Ты не можешь уйти, Клейн. Давай вернемся в город вместе, я все расскажу тебе».
«Пусти, я по-хорошему прошу последний раз, — шатаясь от слабости, Изерге все же готов к драке. Но Герц выше, сильней, его удар тяжел и меток. В висок — не убить, оглушить».
Герц несет его к машине, как ребенка. На счастье, здесь безлюдно, и он не боится, что кто-нибудь видел их. Он испытывает жгучий, почти нестерпимый стыд, и не знает, как будет оправдываться перед Клейном, когда тот опять оживет.
Ему кажется, что он несет своего — еще нерожденного — сына.
Нежно защебетал будильник — короткими трелями, чтобы не раздражать.
Марсель просыпалась медленно, нехотя, переворачиваясь с боку на бок, комкая подушку и плотнее натягивая одеяло на плечи, пока ноги не открылись; тянуло назад, в сон, в изнеможение, где легкое тело приятно ныло и пело, как после танцев до упада, но сон уходил, впитывался в подушку, как в песок, пока голова не стала ясной и осталось лишь открыть глаза.
Она проснулась в небольшой, но удобной палате. Матовая стеклянная дверь, умывальник и все прочее за высокой, до потолка, складной перегородкой, телевизор и видик на элегантной подставке, цветы, зеркало, телефон, электронные часы — все как положено. Марсель сладко потянулась — настроение прекрасное! Хорошо быть здоровой!., только есть очень хочется.
Над дверью мелодично прозвучал сигнал; с улыбкой и подносом вошел плечистый невысокий санитар в бледно-зеленой форме — гладкие черные волосы, темные, чуть узковатые глаза.
— Доброе утро, барышня! пора завтракать. Я — Алард Клейн, из утренней смены.
— Доброе утро, Алард. Я — Марсель.
Как мило, что в больнице все приветливые и предупредительные. Как будто весь мир — один дом.
— Зовите меня просто Клейн. Будете кушать сидя или в постели?
— А можно встать?
— Разумеется, барышня.
«А мне было совсем плохо! — весело думала Марсель, надевая тапочки и халат. — Но все прошло! Наверное, я лежала без сознания… и бредила кажется, — бред вспомнился ей смутно и угрожающе, она дернула плечами от отвращения к своей слабости. — Надо сказать огромное спасибо врачу и всем, кто за мной ухаживал».
Она умылась и потянула шнур, свисавший с кронштейна; васильковые шторы разъехались — увы, окно тоже было матовым, молочным; щелкнув ногтем по стеклу, Марсель удивилась — ого! толстое, как литая стеклянная плита!
— Пожалуйста, Марсель.
Завтрак был чудесный: горячий бульон, телятина с кашей, кофе с молоком, малиновый джем и булочка, все пахучее, дразнящее, аппетитное. Марсель сдерживалась, чтобы не проглатывать куски целиком, и, жуя, прикидывала — сейчас около девяти, па в университете, а ма, должно быть, скоро придет; они знают, что она уже в порядке и звонить им… а! можно позвонить Долорес.
Незаметно появился санитар; утирая губы салфеткой, Марсель дружески ему подмигнула:
— Все очень вкусно, Клейн! Спасибо.
— Очень рад, что вам понравилось, барышня. Позвольте, я заберу… А сейчас послушайте моего совета — ложитесь-ка; придет профессор посмотреть вас, он строгих правил и не одобряет, если больные скачут как козы.
— А мне так хорошо, что я и скакать могу.
— Не сомневаюсь, барышня, но вы лучше примите к сведению мой совет.
— Сейчас лягу, — послушно кивнула Марсель и, только за Клейном закрылась дверь, прыгнула к телефону.
— Да-а? — послышалось в трубке знакомое контральто Долорес.
— Лолита, здравствуй! Это я — Марсель.
— Глупая шутка, — резко ответили на том конце провода и положили трубку.
«Вот это да…» — недоуменно собрав губы трубочкой, Марсель еще раз набрала номер.
— Это опять вы? — Голос Долорес звучал жестко. — Прекратите, или я заявлю в полицию.
Последовал щелчок — и частые гудки. Марсель не успела огорчиться, как зазвучал входной сигнал — и она мгновенно оказалась в постели.
Неторопливо вошел высокий пожилой мужчина, тоже одетый по-больничному, с кожаной папкой; его тяжелое, неподвижное лицо насторожило Марсель, а блекло-синие глаза прижали ее строгим взглядом к подушке. Раньше она никогда его не видела — или не запомнила.
Подвинув к кровати легкий стул, вошедший улыбнулся уголками тонких, резко очерченных губ.
— Здравствуйте, Марсель. Меня зовут профессор Вааль, Герц Вааль.
— Доброе утро, профессор. — Дежурная улыбка профессора не поколебала отчуждения, которое сразу поселилось в душе Марсель. В профессоре чувствовалась несокрушимая сила; он походил на одного из тех великанов, которые… нет, не надо вспоминать. Санитар Клейн — тот хоть и с фигурой вышибалы, не то культуриста, но от его широкого нескладного лица веяло добрым теплом. Профессор был другой.
— Как ваше самочувствие?
— Очень хорошо.
— Вас ничто не беспокоит?
«Телефон, — мысленно ответила Марсель, — меня беспокоит», а вслух сказала коротко и суховато:
— Нет, не беспокоит.
— Я рад за вас, — тем же дежурным голосом отозвался профессор. — Мне надо кое-что сообщить вам — нечто очень важное для вас. Приготовьтесь выслушать меня внимательно и постарайтесь понять.
Марсель с некоторой опаской наблюдала, как он открывает свою толстую папку.
— Это вечерняя газета. Посмотрите.
«Ничего себе — нечто важное! — Марсель пробежала глазами заурядную „Дьенн Вахтин“. — Что здесь такого особенного? — выборы в магистрат, выставка аквариумных рыбок, человек искусан собакой, ограбление на вокзале, террористы…»
— Я посмотрела.
— Вас ничто не удивило?
— Нет, профессор.
— Взгляните на дату выпуска.
Она пошуршала листами, возвращаясь к началу, — и обомлела.
Нет, чушь какая-то…
Марсель еще раз вчиталась в красную рамочку справа от заглавия, внутри у нее стало холодно и пусто, а в голове заметался панический вопрос, который тут же слетел с языка:
— Я… так долго была без сознания?
— Да. Более трех лет.
Это никак не вмещалось в Марсель. Три года! Она жалобно посмотрела на профессора, ожидая поддержки, потом выскользнула из-под одеяла — снова к зеркалу.
На нее глядела прежняя, вчерашняя Марсель, не осунувшаяся, не побледневшая, нисколько не изменившаяся, лишь напуганная, и губы чуть дрожат. С минуту она разглядывала себя, и постепенно страх сошел с лица; она высоко вздернула рукав пижамы — та же тонкая, но сильная рука, та же гладкая кожа с золотящимся пушком. Те же пышные вьющиеся волосы! те же глаза!
— Зачем вы меня разыгрываете? — с гневом повернулась она к профессору и тут сообразила, что стоит босиком, в одной пижаме на голое тело. — Это жестоко! — подхватив халат, она проворно оделась и запоясалась. — Порядочные люди так не поступают. — Она нащупала ногой и надела тапочки.
— Погодите сердиться, Марсель. Я уже стар, чтобы так шутить, и считаю своим долгом предупредить вас — хоть это и будет вам неприятно — о том, чего вы не знаете. Надеюсь, это поможет вам избежать многих ошибок и необдуманных действий. Взгляните на этот документ, — из папки появился листок с сероватым, словно пеплом написанным шрифтом.
Хмурясь, Марсель брезгливо взяла ксерокопию: «Хм! странно — герб, печать… Государственный медицинский документ, форма 84. Свидетельство о смерти… Фальта Марцелла… умерла… сентября… причина смерти — легионеллез…»
Марсель тихо прыснула в ладошку; профессор глядел на нее безразлично и устало.
— А что такое легионеллез?
— Острое инфекционное заболевание. Вызывают его микробы — легионеллы.
Смеясь, Марсель вернула ему бумагу:
— Вот не знала, что я — покойница.
— В данный момент вы живы и здоровы.
— Я не пойму, зачем это представление? — минутное веселье от чтения нелепого документа покинуло Марсель, и вновь вернулось нехорошее чувство к профессору и его дурацкому розыгрышу. — Чего вы от меня хотите?
И жутковатая мысль завладела ею, набросилась, ошарашила, едва не сбила с ног — все подстроено! здесь какая-то гнусность, подлый трюк! такие случаи были, но ей они казались выдумкой, газетной уткой, а на самом деле вот как… Если инфекция, зараза, то родителям показали ее через стекло и отдали для похорон закрытый гроб, а ее, живую, зарегистрировали как мертвую и использовали… какая мерзость! ставили на ней опыты!
«Я жила где-то здесь, — затравленно озиралась Марсель, — в этой тюрьме, в клетке, а они творили со мной что хотели. Я ничего не помню! ничего! а вдруг они сделали мне операцию на мозге?! нет, я ведь думаю, понимаю… превратили меня в зомби, запрограммировали, заставляли что-то делать, и я их слушалась, как собака! что мне могли приказать? убить кого-то?»
Чистенькая палата в одно мгновение сделалась адом, профессор — чудовищем! Все стало невыносимо ясно — толстенное непроглядное окно, дверь с тем же пуленепробиваемым стеклом… на двери нет ручки изнутри!
— Марсель, вам нехорошо? — привстал было профессор, но она отскочила от него, подыскивая, чем бы защититься.
— Не подходите!
— Успокойтесь, Марсель…
Она схватила свободный стул.
— Что вы сделали со мной?! вы! отвечайте!
Герц остановился — миловидная тоненькая девчушка вся кипела, глаза ее зло горели, руки вцепились в спинку стула.
— Зачем вы меня здесь держите?!
— Исключительно для вашего блага.
Пятясь, Марсель искала телефон, он работает, почему работает — думать некогда; сейчас, сейчас я вам устрою…
— Что вы хотите делать?
— Вызвать полицию! Сидите там, а то я вас ударю!
— Напрасный труд, Марсель, — со змеиной вежливостью заметил профессор. — Имейте в виду, что при наборе номера полиции аппарат отключится.
— Тогда… вы один не выйдете отсюда, только со мной!
— И угрожаете вы мне зря. Во-первых, я намного сильнее вас, а стул — не оружие. Во-вторых, дверь не заперта, и я вас не держу. Одежду вы можете взять у Клейна, моего ассистента, он подобрал для вас кое-что подходящее по нынешней погоде. Но если вы не дослушаете меня, то попадете в скверную историю.
С каждым его словом хватка Марсель ослабевала — может, этот ровный глуховатый голос так действовал или почти бездвижный бледно-голубой взгляд; ее охватывало тошнотворное вялое отчаяние, она не понимала еще, что ждет ее за дверью, но рвануться и выскочить уже не могла. Скверная история — да, правда. Скверная история…
Стул опустился, и, держась за него, она сползла на пол, сжалась.
— Не плачьте, Марсель. Все не так плохо, как вы думаете… — Герц замялся. Утешать он никогда не умел, он старался убеждать, но порой его доводы не имели смысла. Он не мог просто выпустить девушку из дома — она сразу же столкнется с такими проблемами, что поневоле хочется посадить ее под замок. Но все собранные документы, даже видеопленка — в ее глазах ложь, подтасовка, мастерская фальсификация, ведь она ЖИВА. Ей пришло в голову самое естественное решение — махинации врачей, хитростью завладевших ею для секретных, запрещенных экспериментов, лишивших ее памяти. Она беззащитна, она в их власти — вот что она думает. И лишь в ночь с воскресенья на понедельник, около 01.55 Марсель поймет, что он ее не обманывал, потому что в это время она начнет умирать.
Марсель рыдала, а Герц ничем не мог помочь ее горю. Он ждал.
— Я вас не держу, — выждав, повторил Герц. — Но вы должны быть готовы к тому, что вам окажут не слишком любезный прием. Бывают случаи необыкновенного сходства и бывает, что люди пользуются этим… не всегда корыстно, а чаще повинуясь болезненному желанию уподобиться до мелочей своему двойнику. Так могут подумать и о вас, но всерьез бояться этого не стоит, ведь вы — Марцелла Фальта и можете это доказать.
Спустя некоторое время Марсель затихла. Она была опустошена, и в душе остался один страх — неотвязный, тикающий, как адская машина. «Я уйду, уйду, — думала она, — уйду немедленно. Да, уйду… а что дальше? они позовут меня, и я вернусь. А если захочу рассказать о них, что будет со мной? упаду в обморок? язык отнимется? наверное, я выполню любой приказ… я даже его не услышу!.. Зомби, я — зомби! па, мне страшно…»
— У меня есть к вам три просьбы, Марсель. Это именно просьбы — я прошу вас никому, кроме вашего отца, не говорить о том, что вы были у меня. Затем — я прошу вас избегать знакомых, кроме тех, с кем вы действительно были близки. И последнее — я прошу вас до понедельника не уезжать из Дьенна. В ваших силах исполнить эти просьбы без вреда для себя. Вы можете ничего мне не обещать, но помните — от этого зависит ваше будущее.
«При чем тут отец? — промелькнуло у Марсель. — Он знает об этом?! я ничего не пойму…»
Она собралась с духом:
— Профессор… сьер Вааль, я хочу спросить…
— Помочь вам?
— Нет, я сама. — Марсель встала, выпрямилась, но боязнь и смятение не отпускали ее, мешали твердо поставить голос. — Я… выполню ваши требования… но с условием.
— Я слушаю.
— Вы мне скажете… должны мне сказать правду. Или я вообще никуда не пойду!
«И это было бы прекрасно, — мрачно подумал Герц. — Лучше не придумаешь».
— Я хочу знать, — чуть не по слогам, но тверже и тверже выговаривала Марсель, — хочу знать, что вы со мной сде-ла-ли. Только правду.
— Боюсь, Марсель, вы мне не поверите.
— Скорее всего не поверю.
— А если я предъявлю доказательства?
— Попробуйте.
— Воля ваша. Включите видеомагнитофон. Вот кассета.
Пока экран мерцал и рябил, Герц счел нужным пояснить:
— Первая запись сделана около девяти часов тому назад на кладбище Новых Самаритян; светочувствительность камеры переменная. Вторая запись — здесь, этажом ниже. Теперь глядите.
Первая часть фильма была очень короткая, вторая — подлиннее. Марсель смотрела молча, едва дыша; фильм кончился, она перемотала пленку обратно и посмотрела еще раз.
Содержание фильма пересказывать излишне.
— Нет, — сказала она. — Нет…
— Побывайте у Новых Самаритян, удостоверьтесь.
Марсель нашла у себя пульс на запястье, хлопнула себя по щеке.
— Не верю. Этого быть не может. Вы это… сами смонтировали.
Герц помолчал, кашлянул и сказал уже не так официально:
— Марсель, я дам вам машину и шофера, так будет удобней…
Марсель сидела на кровати, закрыв глаза, и мяла в ладонях край одеяла. Снова и снова видела она — не на экране, но видела — заоваленный сверху надгробный камень со своим именем, обугленную вспучившуюся землю. Худощавый малый в комбинезоне хирурга колол ей руку блестящим инструментом… эти ранки, вроде мелких подсохших царапин — да, вот они, чешутся немного, отсюда текла и не сворачивалась кровь, а он их заклеивал. И на животе тоже должен быть след укола длинной иглой. Санитар Клейн бил ее током, а она дергалась на высоком узком столе с трубчатыми железными ножками.
— Ног я живая, — неуверенно сказала она.
— Теперь — да.
— Все равно не верю, — прошептала Марсель, упрямо качая головой. — Так не бывает.
Только что окружающее представлялось ей кошмаром, и профессор играл роль хладнокровного ученого-истязателя. Нельзя же быть наивной и воображать, будто яйцеголовые умники не пользуются любой лазейкой, чтобы по заказу, по циркуляру военного ведомства или для проверки своих душегубских замыслов производить опыты, от которых у нормального человека волосы дыбом встают. На то они и ученые, что им никакие законы не писаны. «Но ведь это в кино, — убеждала себя Марсель, — так бывает в кино… а Долорес?! почему она послала меня к черту? три года… — мысли жужжали и бились как мухи о стекло, она сжала пальцами виски, чтоб не сойти с ума. — Я заболела. Инфекция. Было плохо. Я почти ничего не соображала. Мне явился Сатана и стал тащить меня… это был бред, бред. А потом…»
Ветер! вот что было потом!
Ей померещилось — с громовым ревом реактивного истребителя она пронеслась над городом и устремилась в бездонную ночь; далеко внизу вздыхало море, над головой влажно колыхались тучи, ни звезд, ни Луны, только мгла и впереди — зев тоннеля, куда властно влек ее Ветер.
Вздрогнув, она поспешно открыла глаза, и гул надвигающейся смерти оборвался; она находилась в светлой палате, в недоброй тишине, под пристальным взглядом профессора. Здесь все замерло, застыло, лишь мигали зеленые цифры отсчета времени на панели видеомагнитофона.
— Что же — я умерла?
— Да, Марсель.
— И меня…
Сердце Марсель заколотилось, ладони взмокли, и холодные мурашки поползли по коже, взбираясь по ногам, по животу; это проснулось и начало подбираться к сердцу старинное, ребяческое, не раз ею укрощенное, но не сдавшееся видение морга и вскрытия на анатомическом столе. Она видела — и не однажды — фильмы, где показывали морг, мертвецов и равнодушно-спокойных врачей; она до боли явственно представляла, что лежит на гладком зеркальном металле, все видит, все чувствует, но не может шевельнуться; ей зачесывают волосы вперед и коротким ножом рассекают кожу на голове — нож тупо скребет по черепу, — сдирают скальп, пилят голову круглой электрической пилой, и пила с визгом врезается в мозг… нож проходит по груди, оставляя длинную зияющую рану, режет ребра, она кричит, но ее никто не слышит, а резиновые пальцы деловито трогают сердце, лезут под горло, норовя задавить ее крик… дальше было еще хуже. Видение приходило к ней то перед сном, то во сне, она просыпалась, отбиваясь от кого-то, в слезах бежала к близким, пытаясь что-то сказать сбивчивой скороговоркой, и успокаивалась под ласковые утешения, но видение было на редкость устойчиво — стоило расслабиться, как оно невинным шепотком звало к себе — «А что если подумать о том, как лежится в гробу? почему бы не подумать об этом? ты только представь себе…» — и кто-нибудь, па или ма, вели ее к психологу, который на первый взгляд был не лучше видения, потому что, улыбаясь, предлагал поиграть с другими детьми в смерть, в морг и в похороны, ссылаясь на то, что в Мексике есть веселый праздник — День Мертвецов, там запросто беседуют с покойниками, смеются над курносой, и неизбежная в будущем неприятность кажется не такой уж страшной. Этот неотвратимый пустяк сильно не нравился Марсель, хотя, честно сказать, игры стирали осадок видения. Но… как это противно — лежать без движения и видеть, слышать…
— …меня вскрывали?
— Да.
И сразу ей стало легче. Видение не сбылось. «Я последняя дура, — ликуя и стыдясь думала Марсель. — Живой, здоровой — и такое воображать! ну, миленькая, ты даешь…»
Она искоса посмотрела на профессора — тот сидел, немного осунувшись, на удобном стуле, и лицо у него было по-прежнему спокойное; глаза их встретились.
— А почему теперь я жива?
— Потому что я так сделал.
— Вы?
— Да, я.
«А зачем?» — чуть не брякнула Марсель, но сдержалась. Какая разница зачем?
Герц с облегчением наблюдал, как ее лицо разглаживается, как огоньками из глубины загораются остывшие глаза.
— Разве можно оживить мертвого?
— Можно.
— Вы колдун? — уже другим голосом спросила Марсель.
— Нет, я биофизик. Профессор Дьеннского университета.
— А как вы это сделали?
— Марсель, я подозреваю, что у вас очень много вопросов, — Герц скупо улыбнулся, как вначале, — Давайте условимся, что я буду отвечать на них постепенно, по мере нашего знакомства. Для начала я отвечу на тот, который еще не пришел вам в голову. В воскресенье вам надо будет вернуться сюда для контроля; я должен проверить ваше состояние… оживление не настолько просто, как может показаться и… согласитесь, что у меня есть причины беспокоиться о вас.
— Знаете, я все-таки не очень вам верю… — Марсель насупилась, но сердце прыгало и хотелось ходить по палате колесом. Сомнение смешалось в ней с дикой радостью, она едва могла усидеть на месте, но совершенно не знала, куда кинется, если Герц отведет глаза.
— Верите вы или нет — это не важно. Вы живы — вот что главное. И я счастлив, что мне это удалось.
— Я тоже, — силясь удержать самую глупую и счастливую улыбку, Марсель прикусила губу, но помимо ее воли лицо — брови, глаза, щеки, нос — выдавало улыбку и, к великому ее смущению, профессор видел это.
— Не буду больше вас задерживать, Марсель. Клейн довезет вас в любое место, куда вы скажете. И не забудьте, о чем я вас просил.
— Постойте! — встрепенулась Марсель, когда Герц собрался встать. — Погодите… а… что я им скажу?
— Ума не приложу, — Герц пожал плечами, собирая «доказательства» в папку.
— Отец меня ждет?
— Нет. Пока никто не знает, что вы живы.
— Никто?
— Только я и мои ассистенты.
— И вы меня отпускаете?
— Что в этом плохого?
— Извините, я… я поеду.
Сказав это, она очень захотела остаться. Просто не могла решиться выйти отсюда. Куда ехать? разве к… ну и фокус будет!
— Про вас я ни с кем не должна говорить? — Марсель почти овладела собой, лишь нетерпеливо перебирала пальцами.
Герц взвесил в руке видеокассету.
— Я бы этого не хотел… исключая вашего отца, конечно… но связывать вас обещанием я не намерен. Поступайте по своему выбору.
— Я буду молчать, сьер Вааль.
— Не зарекайтесь, Марсель… но если так — я буду вам благодарен.
Он как раз смотрел в сторону окна — пожалуй, пора открыть его, а то комната выглядит слишком герметически замкнутой — и неожиданно получил быстрый поцелуй.
Марсель что-то горячо, торопливо говорила, запиналась, оправдывалась, не то просила о чем-то, а Герц нажал потайную кнопку, и стеклянный щит двинулся вверх, шурша в пазах; за окном был пустой, припорошенный снегом сад, и вдали над крышами голубел узкий просвет в редеющих серых тучах.
«А давно не целовали меня с такой чистой радостью», — подумал Герц.
Июнь.
Дьенн, здание на набережной Рубера, у Красного моста.
Флаг. Имперский орел.
Черные лаковые лимузины. Кургузые подслеповатые полицейские автобусы. Армейские грузовики в маскировочных разводах.
Здесь все подтянутые, молодцеватые, сильные — ну кого не украсит черная с серебристыми руническими молниями форма? Здесь все заняты. Щелкают каблуками у парадного входа, приветствуя старших по званию. Звякают подковками сапог по широким лестницам. Отпускают изысканные — как им кажется — комплименты валькириям, стрекочущим на пишущих машинках. Озабоченно листают подшивки документов. Четко докладывают. Звонят по телефону в Мюнс, в Ламонт, в Боррун, а кое-кто — прямо в Берлин, в штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Дела, круглые сутки дела! после высадки союзников в Нормандии враги рейха резко активизировались!..
У дьеннского филиала сектора IV D 4, ответственного за дела на западных территориях, — дни напряженной работы, предчувствие наград и поощрений. Раскрыта и в целом ликвидирована подпольная сеть, охватившая север и центр страны, связанная с английской разведкой.
Среди прочих — одно неподатливое дельце.
Врач согласен. Пациент в сознании, можно продолжать.
Шарфюрер сомневается — некуда руку приложить, живого места нет. Если будет позволено…
Да, разумеется.
Затем следует перерыв на обед, пока пациента отливают и дают вдохнуть нашатыря.
И вновь все собираются в подвальном помещении.
Показания этого рыжего уже ничего не изменят. О нем многое известно, есть свидетельства его сообщников, но, может быть, удастся узнать кое-что о его связях и знакомствах. Для следователя дело имеет принципиальное значение, но рыжий упорно молчит!
В подвалах здания на набережной Рубера молчать не полагается. Молчание простительно лишь мертвым.
Шарфюрер осторожно высказывает предположение: «Это фанатик, такие встречаются».
Наконец следователь устает.
«Подержать ли его пока? для опознания или для очной ставки…»
«Он видит?»
Врач раздвигает заплывшие, пропитанные кровью веки.
«О да!»
«Я вижу…»
«Браво. Он еще и говорить может».
«Осмелюсь доложить, челюсти у него целы».
«…я к тебе хорошо присмотрелся».
«Это твое последнее впечатление».
«Как знать».
«Оптимист! надо было раньше зарабатывать себе жизнь, ублюдок».
«Я хочу сказать…»
«Любопытно, послушаем. Итак?..»
«Вы все свидетели. Слушайте и запомните. Вот этот человек… — Он морщится — нет, правая рука непослушна — и показывает на следователя левой. — …приговорен к смерти. Я тебя приговорил. Ты умрешь вместе со мной. В один день, в один час, в ту же минуту, что и я».
«Как насчет посетить вечером девочек, камрад?»
«С удовольствием».
«Гельмут, можешь убрать его».
«В камеру?»
«Нет, ТУДА».
«Слушаюсь».
Теплой звездной ночью из ворот здания на набережной выезжает фургон; у казарм к нему присоединяется крытый грузовик с солдатами. Спустя полтора часа они сворачивают с мюнсской дороги в лес. Останавливаются у рва. Рядом — груда вырытой земли, урчит бульдозер, освещая место фарами.
Кого волоком, кого как — людей из фургона худо-бедно размещают вдоль рва. Выстраиваются автоматчики.
Кто-то из стоящих на краю ямы молится: «Шма Йис-раэль, Адонай Элогэйну, Адонай Эхад…» Другие — «Miserere mei Deus…»
«Готовься».
«Целься».
«Огонь!»
В офицерском борделе на Рестегаль — музыка, бодрые голоса мужчин, чарующий женский смех. Обстановка самая непринужденная. Фронтовички горланят: «Ах, мой милый Августин», толстый гауптман играет на губной гармонике; другие, отбивая ритм вилками и кулаками, гнут свое — про храбрых солдат и офицеров. Расположившись поукромней, а то и в общем веселом кругу, кавалеры щупают на все согласных дам. «Это чудесная страна! — грохнув бокалом о паркет, говорит майор инженерных войск, оставивший в России ногу и еще кое-что. — Пусть девочки танцуют на столе!» «Я нравлюсь тебе?» — коверкая чуждый язык, воркует блондинка на ухо оберштурмфюреру. «Ты…» — улыбается он и вдруг выкатывает глаза, судорога сводят его тело, он падает, рвет на себе воротник, и изо рта его вместо крика выплескивается кровь. Блондинка обмирает, потом визжит: «Ах, платье! на последние деньги куплено!», вокруг него сгрудились соратники, шум, галдеж, а он корчится на полу, харкая кровью; его удерживают, расстегивают китель и видят на груди две… три… пять пулевых ран, откуда с пеной и свистом брызжет алая кровь. Хватают блондинку: «Тварь! это твоя работа! Обыскать ее!» — «Нет, нет — верещит блондинка. — Я ничего…» «А китель-то цел!» — изумляется кто-то.
«Смотрите, — говорит розовощекий пехотинец. — Боже милостивый, что это с ним?!.»
Еще живой офицер на глазах зеленеет; по груди, словно щупальца, расползаются извилистые бурые полосы, лицо безобразно вздувается, из разбухших губ стекает грязная зловонная жижа, кожа покрывается пузырями, лопается, обнажая гниющее мясо, тело мякнет и распадается с отвратительным хлюпаньем.
Столкнув в ров тех, кто удержался на краю, солдаты разряжают вниз магазины, будто мочатся в яму; махают бульдозеристу — давай!
Пустой фургон и грузовик уезжают. Человек на бульдозере не спешит, он слушает лес. Жаль, всех соловьев распугали…
«Надо вернуться пораньше в часть и выспаться», — вздыхает человек и берется за рычаги. Лучи фар прыгают по деревьям, нож с натугой поддевает верх земляной груды и толкает ко рву.
Бульдозерист насвистывает «Лили Марлен»:
«Вроде мелькнуло что-то?»
«Собаки, — плюет бульдозерист, — вот ненасытные…»
Он с оружием, но по распорядку не участвует в акции и, что ни говори, должен отчитываться за боеприпасы. «Как израсходованы?» — спросят его. И что отвечать: «По собакам стрелял?»
Бульдозер, рыча, примеривается сгрести еще порцию, когда человека вдруг берут за ворот, рывком вынимают из кабины, бьют в лицо, швыряют на рыхлую кучу.
В свете фар стоит кто-то — не человек, а громадина, черный силуэт — и с его МП-40 в руках.
«Не стреляйте, — капая кровью из носа, бульдозерист ползет к ногам стоящего. — Я не виноват. Мне приказали!»
«Дерьмо», — отвечает стоящий.
Накрепко пришитый короткой очередью, бульдозерист лежит у могилы, которую он хотел скрыть от глаз людей.
Заглушив мотор, гигант склоняется надо рвом. Он никого не может спасти. Двадцать семь человек! он — двадцать восьмой.
Он уходит; горящий бульдозер освещает поляну и всех, кто там остался.
Спустя месяц, под вечер, после тщательной проверки, в прихожей одной из запасных конспиративных квартир в Гольцене.
«Герц, ты?..»
«Здравствуй, Стина».
«Ты же…»
«Мне так и стоять на пороге? или пустишь?»
«Ты! ты!»
Девушка в прямом смысле слова виснет на рослом парне, он подхватывает ее на руки и кружит по тесной комнате.
«Мой, живой, милый».
Она целует его, жмется мокрой щекой, зарывается лицом в знакомо пахнущие рыжие кудри; он тонет в вихре ее волос и смеется.
Потом он рассказывает, как было дело, — счастливый случай, упал в ров раньше, чем поймал пулю; тела закрыли его, когда стали добивать. Выждал, выбрался, спрятался в лесу. И так далее.
Она накладывает ему добавки: «Ешь, ешь. Ты у меня заново родился, Герц».
«Меня теперь нет — расстрелян и зарыт. Дело мое в архиве, если не в мусорной корзине. С формальной точки зрения я покойник».
«И куда теперь?»
«В горы».
«Нет, сегодня ты мой».
Они много говорят в эту радостную ночь. Стина засыпает под утро; Герц, обняв ее одной рукой, ждет, пока согревающее грудь дыхание девушки станет ровным, затем осторожно вытаскивает из пачки сигарету и закуривает.
В синеющем небе — молодая луна.
Стина рассказала, между прочим, и о странном происшествии в Дьенне, в кабаке на Рестегаль. Один офицер СС среди веселья упал, из него хлынула кровь, как из резаной свиньи, и тут же на месте он стал гнить — молниеносная гангрена. Весь кабак потом залили лизолом для дезинфекции. Говорят, его угостили чем-то покрепче водки.
«Такие яды бывают, — заявил Герц, как знаток, — у тропических змей…»
Глядя на луну, Герц улыбается уголками рта — личный подарок гестапо от меня. Ну а если серьезно — пора кончать эти игры. Надо строить аппарат, хотя бы плохонький. Нужна опытная модель, действующий воплотитель непрямого типа. Или — как бы понаучней — инкарнатор.
Стина беспокойно ворочается, вздыхает во сне, и Герц, затушив окурок, тоже засыпает.
Пока Клейн набирал шприц, Аник, поджав губы, оглядел свою руку с упругими голубыми валиками вен.
— Тебе хорошо — ты не за рулем. А мне надо мозги прочистить. Давай-ка в вену.
— О-ля-ля!
— Ничего не «о-ля-ля». Потрясет немного, зато какой эффект.
Ко времени, когда нарядно приодетая Марсель выпорхнула из особняка Вааля, лихорадка и холодный пот уже сошли с Аника, и друзья-приятели поджидали девушку за углом. Она не сразу узнала их в двух пижонистых субъектах — без шапок, в широких курточках, небрежно, но со вкусом наброшенных шарфах, щегольских брюках и модельных башмаках, — такие слоняются по делу и без дела в Старом Городе и по Кенн-страдэ. Но факт — один был симпатяга Клейн, копия Шварценеггера в масштабе 1:2, а другой — гибкий узколицый спец по свертыванию крови, с тонким красивым ртом и лучистым взглядом.
Машина, на которую они опирались, тоже неплохо смотрелась — бордовый «лендокс-торнадо» с золотистыми тонированными стеклами, низкий и гладко-обтекаемый, как обмылок, на колесах вроде гоночных — спортивная модель! — и с наклейкой на борту черными готическими буквами: «КОНЬ ДЬЯВОЛА».
А юный морозец пощипывал ноздри, солнце вспыхивало в прищуренных глазах радужными пучками, и озорная улыбка играла на губах; Марсель была так хороша в развевающемся розовом пальто и берете, так маняще покачивалась юбка и так задорно цокали ее каблучки, что Клейн вполголоса сдержанно одобрил и выбор Аника, и свои приобретения, а порывистый Аник, старый охотник по такой порхающей дичи, сделал стойку на Марсель и неотразимо улыбнулся ей глазами.
— Вот и я! — подойдя, звонко пропела она и, чуть склонив голову набок, заценила Аника. — Мы, кажется, незнакомы?
— Аник, — младший ассистент Герца грациозно протянул ей руку, которую прокурор вдохновенно именовал не иначе, как «обагренная невинной кровью». — Аник Дешан. К вашим услугам, мадемуазель.
— Марсель Фальта.
— Прошу, — Клейн, словно крышку чемодана, поднял вверх широкую дверцу «Коня».
«Конь Дьявола» изнутри походил на пилотскую кабину аэробуса, где года два жила компания хиппи, — впереди тьма-тьмущая шкал, циферблатов, кнопок, тумблеров, цифровых табло, клавиатура и экранчик компьютера, радиостанция, и здесь же — медное распятие, образки святых, Богоматерь над скрещенными миртовыми веточками, отчаянные красавицы, морды чудовищ, эмблемы и надписи: «Я ГЕНЕРАЛ ПОЛИЦИИ», «ИИСУСА ХРИСТА — В ПРЕМЬЕР-МИНИСТРЫ», «ВЕСЕЛИСЬ, ПОКА НЕ ВЫРВЕТ»; над головой — выпуклый узор из сваренных в сложный каркас и покрытых красным лаком труб, кресла-ложементы, между креслами — контейнер с банками тоника.
— Сильная у вас машина, — заметила Марсель, пристегиваясь рядом с Аником.
— Трофейная, — гордо отозвался Аник; пульт под его пальцами загорелся россыпью разноцветных огней, будто рождественская елка; двери сами собой закрылись, на экране отпечаталось: ПРЕДСТАРТОВАЯ ГОТОВНОСТЬ. Не иначе как «Конь» сейчас втянет колеса, закупорится и взовьется в межзвездное пространство. — Я с прежним хозяином поспорил на машину — и выиграл. Все пристегнулись?
Марсель кивнула, Клейн сзади ответил что-то невнятное, вроде «угу», а затем заговорил:
— У нас, барышня, есть один тонкий откровенный разговор. Нам надо сразу объясниться, чтобы вы не заблуждались на наш счет.
— Дело в том, мадемуазель, — прибавил Аник, — что у нас троих в биографии очень много общего. Все мы когда-то родились…
— …и все когда-то умерли, — окончил фразу Клейн.
— И вы, значит?.. — не очень удивившись, Марсель вгляделась в их лица. Живые, нормальные лица.
— Тоже.
— …и с нашим стажем потусторонней жизни мы чувствуем себя ответственными за вас.
— Вам может понадобиться наша помощь, барышня. Мы готовы для вас сделать все, что в наших силах. Всякое может случиться…
— …и если вдруг что-нибудь, какая-то сложная проблема — позовите нас, и мы придем.
— Марсель, мы не набиваемся в друзья, — серьезно, даже холодно продолжал Клейн. — Знакомство наше недолгое, мы для вас чужие люди, но поверьте, вы нам не чужая. Кто бы ни вернулся с того света, он не должен быть одинок, я так считаю.
Эта короткая дружная атака несколько сбила Марсель с толку. Так сразу и откровенно! Она по опыту знала, что под видом откровенности люди обычно делятся самыми убийственными для тебя новостями, или — врут, и врут с целью если не убедить тебя, так по крайней мере запутать, заморочить, навести на ложный путь. Одно из двух: или ей под таким соусом подносят опеку, слежку, или, что «или»? они в самом деле говорят то, что думают?
Значит, на случай, если стрясется что-то неладное, ей добрый совет — тут же вызвать ассистентов Вааля.
И они смотрят, ждут, что она скажет.
— Я очень вам признательна, — осторожно начала Марсель, — но ситуация так необычна… я до сих пор в себя никак не приду. И не верится как-то.
— Тем более не верится, что все мы из одного теста! — Аник отвалился на спинку кресла.
— Но мы назад своих слов не возьмем, — сказал Клейн сквозь зубы, открывая язычок у банки. — Угощайтесь, Марсель.
— Спасибо.
— Может, покажем?.. — зевнул Аник.
— Давай монетку.
— Держи.
Клейн перехватил на лету брошенный назад талер и протянул его на ладони Марсель.
— Как допьете, барышня, подкиньте монету и поймайте.
— Мой — орел, — предупредил Аник.
— Выходит, мне осталась решка.
— Зачем это?
— Выясним, кому из нас один трюк показать. Научный опыт.
— Вам будет интересно, — пообещал Аник, — вот увидите.
Талер взлетел, кувыркаясь, и спрятался у Марсель в кулачке. Она разжала руку — королевский профиль.
— Сам виноват, — Аник сокрушенно покачал головой, — не на кого пенять, — и он достал снизу малюсенькую клетку, где шевелила усами встревоженная белая мышка.
— Нравится вам? — без улыбки спросил Клейн, принимая клетку от Аника.
— Хорошенькая…
— Я тоже был хорошенький, — медля, Клейн наблюдал, как мышка перебегает по проволочной сетке, пока он вертит клетку с боку на бок, — был я парнишечка веселый и пошел на войну… И в плен попал. Вы знаете, что такое конзентрационслагер? или аппель-плац?.. не знаете, сейчас об этом мало говорят. Может, оно и к лучшему. Столько лет прошло; новые люди народились, старые повымерли. Кто были враги — стали друзья. И последние, кто это видел, уберутся под дерновое одеяло. И ничего не останется — будто и не было ничего. Нельзя же вечно горевать; жизнь такая хорошая… А я иногда боюсь — ох, ненадолго эта благодать. Если кому-то хорошо, то обязательно кому-то плохо. Не здесь плохо, так на другом краю света. И начнут опять людей косить — просто чтобы их не стало, как лишних. Думаете пожалеют? а я как вспомню, что со мной было, и кажется — глазом не моргнут. Как тогда… позади охрана, впереди смерть, ломаю я камень киркой и одно меня сверлит: почему же меня-то — ВОТ ТАК!
Как пресс, железная ладонь Клейна одним движением смяла, скомкала клеточку вместе с мышью — лишь капля крови выдавилась между пальцами.
— Что вы сделали! отдайте, — вспыхнула Марсель, но потянуться за мышкой не посмела — настолько колючим и отчужденным стал взгляд Клейна. Но мгновение — и льдинки в глазах его растаяли.
— Стыдно убивать животных, — резко и решительно добавила она.
— Что делать? — виновато улыбнулся Клейн.
«Садист, — с отвращением подумала Марсель, а Клейн разорвал сетку и выцарапал взъерошенную мертвую мышь; Марсель отвернулась. — Запугать хотят».
— Мадемуазель, посмотрите сюда…
— Отстаньте от меня. Я сама пойду. — Она начала отстегивать ремень.
Мышка лежала на муфте рычага, и Аник коснулся ее указательным пальцем — шерстку потрогать, что ли?..
Над мышкой появился сиреневый ореол, защелкали искорки.
Аник сморщился, как от зубной боли.
Мышка заскребла задними лапками.
Аник зажмурился, нагнул голову.
Мышка часто задышала.
Аник шумно выдохнул и отвел руку.
Мышка поднялась, принюхалась — и Клейн поймал ее за хвостик.
— Готово!
— Только ради вас, мадемуазель, — все еще кривя губы, Аник растирал побелевшую кисть.
— Куда б ее посадить?., найди что-нибудь с крышкой, — заворочался в кресле Клейн. — Она меня цапнет за палец.
— Не цапнет — лабораторная порода.
— Я плохо думала о вас, — призналась Марсель.
— Прошу вас, Марсель, продолжайте и дальше думать о нас плохо. Это верное средство от ошибок.
— Я была не права.
— Ради бога, никаких покаянных слов! Для девушки уже слишком много, если она так скажет.
— Но поймите меня — я сегодня…
— Вы сегодня воскресли. Нам это понятно, как никому другому. Поэтому вы можете на нас рассчитывать.
— Спасибо вам, Клейн.
— Думаю, можно считать вас принятой в союз дезертиров с того света?
— Да! конечно.
— В таком случае пожмем друг другу руки. Аник Дешан, расстрелян в пятьдесят втором по приговору суда Юго-Западной провинции.
— Алард Клейн. Зимой сорок пятого бежал из концлагеря, замерз в горах.
— Марцелла Фальта. Причина смерти — легионеллез.
И лишь тогда Аник привел в действие многократную лошадиную силу «Коня», и машина плавно тронулась.
Долго жил Изерге по ту сторону радуги, в стране добрых снов, откуда с неба на землю течет светлая Виче. За вратами Онара, за радугой лежит объятый ласковым туманом мир лесной, реками напоенный, людьми вспаханный.
Гуси-лебеди, голуби да журавли летают через врата-радугу вольно, беззапретно — летят в край богов, летят в край людей… куда хотят!
А люди, когда мать рождений Шочын Ава им велит родиться в срок, возврата не знают. Шаг шагнул — ты человек, тебе сужден земной удел.
Знай люди наперед, куда их путь лежит, нипочем бы край богов не покидали. Там благодать. Всегда на столе колбаса, сытный суп-лашка, творожные сырники. Струны кюсле сами собой играют.
А что на земле — журавля спроси.
«Журавль серый, какие вести несешь из-за врат Онара?»
«Беда, — кличет журавль, — чехословаки восстали от Пензы до Владивостока, взяли Казань. Лесной мир затих, в страхе замер. Земной туман почернел дымом.
Бились красные на Волге, реку кровянили. Везли баржу с ранеными в Нижний, на мель сели и снесли на берег в тифу Алексея Тхора, чуть живого. Сказывать ли дальше, Изерге, про твоего отца?
Вот идет с востока Колчак, занял Пермь, отбил красных за Каму. Он уже в Воткинске и в Ижевске, скоро будет в Самаре! Но ударил на него молдаванин Фрунзе, погнал Колчака вспять. Отпоила Алексея медом и пахтой молодая Унай, полюбила его.
Стих пушечный гром над лесами.
Изерге, за братом настал твой черед появиться на свет. Унай тяжела тобой, счастлива, ждет не дождется.
О сытости забудь, сейчас не время слоеных блинов и вареников с мясом. Мука из сушеной рыбы — за счастье, из конопляного семени — лакомство. Запомни: можно есть ужа, ежа, гадюку, белку.
Эта еда обычна для лесного мира с незапамятной поры, когда Ясный Сокол ариев еще не одолел угро-финского Оленя Золотые Рога.
Поборол — не убил. Зверь чащобы и птица небес помирились, сжились на лесном неоглядном просторе.
Лес хранит сон вечности от хода времени. Есть на свете места, Изерге, над которыми время не властно — тебе выпало родиться в таком месте».
Изерге рос, слушал и понимал.
Был в Петрограде белый бог — Царь, и где он теперь? сгинул. Был в Москве красный бог — Ленин, и что с ним стало? умер, лежит в погребальной избе. А Кугу Юмо царит вечно.
Двести лет, как крещен лесной край, но все жив Кугу Юмо.
Приходили поп с урядником: «Не сметь справлять юманы! А ну, кто тут языческий жрец?!»
Приходил партийный секретарь с колхозным председателем: «А кто в юман раскладывал огни, а кто корову в жертву приносил? Ах вы, кулацкие вредители!»
Пошумят, погрозят, напьются медовухи-пуро, закусят жертвенной говяжьей солониной, потом — в подводу, до свидания!
«Ищи тут кулаков и подкулачников, — буркнет вслед отец Элексе, — днем с фонарем не сыщешь. На сорок дворов — пять коров, и те в запрошлый год пали…»
Он, Элексе, грамотный; линию партии чует, когда еще в уезд бумага не пришла. Коллективизацию и раскулачивание провел — не подкопаешься: «Всех поименно выше названных семь кулаков Бог сыскал скорым и справедливым революционным судом, о чем имеется свидетельство товарища лекпома. Имущество, включая самовар, поделено по беднякам. Слава труду!»
И молилась на хромого Элексе деревня. А партийный секретарь, сам из керженских раскольников, ругал его за несознательность: «Ты, товарищ Тхор, отсталый элемент. Зачем ты Бога вписал в рапорт? разве Исус Христос — предревтрибунала?»
Лесные боги потихоньку сберегали свой народ от лютости начальников. Не велит красный бог Сталин содержать семейное хозяйство, потому что оно — нож и обрез из-за угла в спину колхозу, а лес дичи, грибов, орехов, ягод уродит втрое-впятеро. Не хлеб, но пища. «Мы не сеяли, не жали, мы с лукошком в лес бежали», — подмигнет отец Элексе.
Разве не чудо — такое заступничество?
С изумлением раскрыв глаза, смотрит Изерге на дивный мир, где все — сказочно, волшебно и так просто, словно и быть так должно. Утром пролетел журавль к вратам Онара, днем — аэроплан прострекотал, в сумерках — ведьма на ухвате-рогаче верхом. Что же, и ведьме летать надо, может, и она по делу летит, у нее где-нибудь шабаш.
Или — может лесной парень в красную Москву попасть? «Это запросто, как коню пару пирожных» — сказал бы отец Элексе. Был сирота Йыван Кырля из Купсолы, кто его знал? Теперь и в больших городах про него говорят, много хвалят и его песню поют: «Мустафа дорогу строил». Сняли фильму про Йывана, и какая фильма! С голосами, говорящая!
Со временем Кугу Юмо усовестил, уломал Сталина — стало можно заводить свой приусадебный участок, корову, свинью, двух телят и овечек.
Изерге покорила тракторная бригада с МТС.
Это не аэроплан в небе, это чудо земное, железное, потрогать можно.
Трактористы — удальцы, герои! Промаслены, пахнут горячим металлом. Рычит трактор, рвется, но рукам их послушен.
«Что, малый, хорош конь? Так распашем, любо-дорого взглянуть».
«Что, дядя, тут буквы не русские?»
«Вишь, грамотей… Это, малый, трактор из Америки. Вон те — наши, „ХТЗ“, на керосине, а вот этот — „Сталинец“».
Вьется рядом, не отходит невысокий паренек.
«Дядя, как мотор работает? зачем тут вертится? Дядь, а посади рулевым на прицеп, можно?»
«Кыш! вот привязался…»
Сколько не ворчи, не отгонишь. Ремонтная летучка ли со станции приедет, сами ли трактористы что чинят — Изерге тут как тут. Высматривает, нюхает и уже нос измазан в солидоле, и руки, как у слесаря.
«Ну-ка, малый, подержи. Дай ключ на двадцать. Затяни вот здесь».
«Хм, а запустить сумеешь?»
«Куда ему. Ростом не вышел, — посмеивается бригада. — Пупок развяжется…»
Сцепив зубы, Изерге рывком проворачивает рукоять; трактор оживает.
«Эге, вот так малец!»
«Лексей, Тхор! Ты чем малого кормил? поди, с каждого юмана ему жарил жеребячий окорок… Нам бы на МТС его, как на фабзавуч. Механиком будет».
Старший брат, Кугерге, с девками в первые игры играет, а Изерге обхаживает любимый «Сталинец-60 ЧТЗ», ему о девичьей прелести и мысли нет.
Тайком, из губ в уши лепетом ползет весть по деревне: «Будет пятничный молян в священной роще, огонь разложат, на юмане карт Шумат будет служить богам…»
Ясный Сокол Чкалов летит через полюс в американский Портланд, а жрец-карт Шумат, тайно выученный в дебрях гаданиям и прорицаниям, брызгает в огонь жертвенной коровьей кровью. Унай подносит ему курицу и кланяется.
«Шумат, скажи слово для моего сына».
Карт, не жмурясь, глядит в пламя костра. Он слушает, что скажут боги.
Кава Юмо говорит: «От пули уйдет, от огня уйдет — от судьбы не уйдет».
«От судьбы не уйдет…» — повторяет губами Изерге.
О чем это?..
Значит, сыну народов оленя и сокола надо исполнить волю богов.
Они выехали к бело-голубым старейшим корпусам Университета; слева остался насквозь светящийся сказочно-белый парк, где каждая веточка была опушена хрупкими иглами инея; сновали машины; люди шли по делам; пестрели афишные тумбы; крутились рекламные фонари над корейской закусочной; мелькнула хохочущая ватага студентов; рокеры в кожаных куртках спокойно препирались на углу — или дружески взаимничали? — с полицейским в белых ремнях; усатый дед торговал брошюрами под плакатом «ГРЯДЕТ КОНЕЦ СВЕТА», а рядом похожий на викинга парень в косматой куртке целовался с рыжей девчонкой, — все как всегда, никому невдомек, чем занимался почтенный профессор Вааль минувшей ночью на кладбище, и никто не знает, что исчезнувшая с этих улиц три года назад Марсель едет к Фельтенову мосту на «Коне Дьявола», и в руках у нее банка из-под мастики, а из банки тянется носом и скребется мышка, ожившая не по законам природы. Солнышко, волшебный белый парк сияет и искрится, легкий мороз — как раз такой, чтобы греться, целуясь, — и вдруг — выходцы из могил! «Что вы, полноте… ночь была на редкость мерзкая, машины „неотложки“ не успевали передохнуть на базах, но, слава богу, к четырем часам погода образумилась, вошла в колею, можно только радоваться и надеяться, что на Рождество не наползет с Атлантики циклон со шквальными ветрами, а будет вот так же светло и прозрачно, как сегодня, в эту пятницу».
Все было бы ничего, если бы не тот трескучий сиреневый свет, куполом накрывший мышку.
«Я сплю, вижу сон, — Марсель жадно вглядывалась в знакомые с детства дома. — Это сказка, фантастика. Что же? люди тысячи лет страдали, умирали, а задача решалась проще простого — заряд, какая-то сила, которую можно передавать прикосновением. Или — магия, черное колдовство? Или колдуны и ученые грызлись, знать друг друга не хотели, но с разных сторон шли к чему-то общему, одни — чарами и заклинаниями, другие — электроникой?.. Раньше бы им сойтись! и одним отречься от того, что нами правят звезды и духи, а другим понять, что не всем можно управлять человеческой волей, к чему-то надо и приноровиться, приспособиться. И окажется, что миром владеют единые законы, не всевышняя сила, нет, а сложные правила, перед которыми наши магия и наука — детский лепет, а единая теория поля — азбука для дошколят. То же мне — термоядерщики! халдейские маги! наверное, человек сможет больше и куда больше…»
Марсель невольно представила забавную сцену — инженер в тунике и митре, с радиометром в одной руке и священным мечом в другой, входит в магический круг и торжественно говорит: — «Заклинаю тебя, термоядерная реакция, именами Вельзевула, Самаэля, Асмодея и Белиала, чтобы дейтерий слился с дейтерием так же, как соединены Огонь и Воздух…»
«Конь» проехал Фельтенов мост и свернул к Скорбным воротам.
— Мне в Мунхит, — спохватилась напомнить Марсель.
— Вижу, вы не спешите, — Клейн не то спросил, не то констатировал.
— Не очень спешу.
— И мы, знаете, тоже. «Конь» сегодня ваш. Можем и к морю съездить; до Кольберка два часа езды.
— Профессор просил не выезжать из города…
— Э, — улыбнулся Аник, — вы, простите, плохо его слушали. Шеф говорит всегда по-аптекарски точно, его надо внимательно слушать. Ведь есть разница между «уезжать» и «выезжать»?
— А… да! он сказал «уезжать»… кажется.
— Смотрите сами, куда ехать. — Аник включил музыку в салоне, чтобы скрыть свое любопытство. — Считайте, что вы за рулем.
— Давайте просто покатаемся.
— Идет! Только напоим «Коня».
Марсель устроилась в удобном кресле и дразнила мышку кисточкой шарфа; кондиционер веял на нее теплом, динамики пели ей песню. Она по-прежнему не очень доверяла доброжелательным спутникам, но странно — недоверие это претило ей самой. Их откровенность подкупала, манеры были естественны, и слаженный дуэт не казался наигранным; похоже было, что они впрямь притерты друг к другу давным-давно. Аник для нее своим зарядом оживил мышку, ему это было трудно и неприятно. Они предложили ей любую помощь по первому зову — кто еще поступил бы так? — но именно эта щедрость ее и отпугивала. Они явно хотели сойтись с ней поближе, а вышло, что она хотела и дальше оставаться неприступной. Повременить, проследить за ними — никакую ложь нельзя долго скрывать, они могут выдать себя; для нее многое оставалось непонятным, она должна была разобраться в том, что случилось, и боялась, что ее обманут, скроют что-то важное. Она нетерпеливо стремилась стать на равных с ними, посвященными в секреты Вааля — о, если бы!.. — потому что нелегко было держаться дальше, чем на вытянутую руку от них, и не чувствовать опоры на земле, которая однажды уже разверзлась и поглотила ее.
— А скажите, Клейн, — спросила Марсель, забавляясь с мышкой, — что такое этот заряд, если не секрет? Как это получается?
— Сложный вопрос для меня, — не сразу ответил Клейн. — В этом деле я человек случайный и до смерти никакой наукой не занимался. Не знаю, устроит ли вас, если Аник или я примемся объяснять на пальцах то, что трудно было бы втолковать целому научному обществу.
— Вполне устроит. Как вы расскажете, так я и пойму.
— Что же, извольте. Так вот, всякое существо имеет измеримый потенциал…
— …нечто вроде возможности прожить жизнь от и до, — вставил Аник, поскольку Клейн говорил размеренно, как бы нарочно оставляя ему паузы для уточнений.
— У каждого вида потенциал свой, у человека тоже; меньше нормы он у уродов и больных с рождения. Болезни — если они не врожденные — в общем-то мало его изменяют.
— …но если упорно губить свое здоровье, можно лишиться его раньше срока. Что частенько и бывает. Называется — смерть от износа или дряхлости, что одно и то же.
— Заряд же, — продолжал Клейн, глядя на убегающую аллею, — это другое. Это искусственный потенциал, введенный извне. Хотя, пожалуй, по сути они схожи, только потенциал не бывает без тела.
— Заряд можно впрыснуть, — Аник небрежным жестом показал, как делает себе укол, — если есть, во что. Сам по себе он не существует, а появляется при передаче и держится в теле… даже наоборот — он держит тело живым, а не оно его.
— И вы, — добрей, чем прежде, поглядела на него Марсель, — отдали мышке свой заряд?
— Лишь маленькую часть, мизер.
— А б
— Между собой, — поспешил вмешаться Клейн, чувствуя, как разговор вступает на опасный путь, — мы можем делиться зарядом, и с мертвыми — тоже, а вот потенциалом делиться невозможно…
«Если тебя не зовут Герц Вааль», — подумал Аник.
— Заряд вырабатывается особой машиной. Мы называем ее «инкарнатор», что значит — воплотитель, потому что он возвращает не только жизнь, но и внешний вид…
— …реконструирует тело таким, каким его застала смерть.
— Вместе с болезнями?
— Болезни часто бывают от внешних причин. Причина исчезает вместе с жизнью. Поэтому сейчас вы здоровы. Остаются иногда следы — не знаю почему, — у меня, скажем, были шрамы, меня мертвого объели собаки; у Аника были следы от пуль, но это проходит со временем.
— Я не исключаю…
Клейн усмехнулся про себя — вот тоже, гениальный воскреситель-2, Аник Дешан.
— …что какие-нибудь старые болезни могут вернуться — рак или, к примеру, диабет — если они передались по наследству.
— Но если тело совсем… истлело — откуда берется новое? оно что — не настоящее?
— Не прежнее, — поправил Клейн, — но настоящее. Тут, Марсель, начинается уже загробная физика, а я в ней не силен.
— В принципе, — Аник чуть приподнял одну руку и сложил ладонь бутоном, — это выглядит примерно так. Вообразите бутылку, кружку и океан. Поэт сказал: «Наши жизни — как реки, и путь им дан в океан, который — смерть»; это и есть тот самый океан. Вы аккуратнейше зачерпываете именно ту порцию воды, которая раньше кем-то была, и выливаете в бутылку. Что происходит? вода принимает форму бутылки — вернее, форму человека, — и форма сохраняется, пока цела бутылка. Поскольку разговор идет о нас, то кружка — это инкарнатор, а бутылка — заряд.
— А насколько прочна эта бутылка? Наверное, она ТАЕТ…
— Да, — отрывисто сказал Клейн, будто сознаваясь в злодеянии.
— И быстро?
«Конь» подъехал к повороту на Почтовую; трудно было предугадать, куда Аник собирается направить машину дальше; пути были открыты во все четыре стороны: через Кенн-страдэ и Арсенал на Мюнс, через пивной завод Кальвина на Ларикен, через Киркэнк на Маэн, через Двойной мост в столицу.
Город вокруг оживленно шумел, не обращая внимания на бордовый «лендокс», стоящий в череде других машин у светофора.
— Не очень быстро, — Клейн уклонился от прямого ответа.
— Мы уже долго живем, — поддержал Аник. — И будь я трижды идиот, если скажу, что жизнь чересчур затянулась.
— Разве вы не стареете?
— Если б все было, как в сказке, барышня, я выглядел бы ровно на двадцать один год, как в сорок пятом…
— На вид вам тридцать с небольшим.
— Счастливый возраст! — рассмеялся Аник, — пора надежд и свершений!.. А сколько вы дадите мне, Марсель?
— М-м-м… чуть поменьше.
— Вы мне льстите! по календарю мне за шестьдесят, но объяснить это я не берусь. Спросите лучше у шефа. Мы сами не знаем, почему в воплощенное тело возвращается разум, почему мы можем передавать заряд, а обычные люди — нет и многое другое. Не мы придумали инкарнацию, мы только получаем дивиденды с патента Герца Вааля.
— Почему же вы не сбежите от него? он вам много платит или… как-то держит вас при себе?
Воцарилось молчание; лишь глухо рокотал «Конь», шелестела дорога под колесами и негромко звучала музыка.
— Позвольте спросить вас, Марсель, — заговорил Клейн, — Кем вы собирались стать? в смысле профессии.
— Дизайнером, как ма… но мне надо как-то устроиться сначала, кончить лицей или коллеж…
«У меня нет ни денег, ни документов — одна справка о смерти… и жить, наверное, придется в другом городе или в щелке, тайком, по-мышиному… только где? — грустно подумала Марсель и как наяву увидела коридоры, кабинеты, чиновников и вспомнила, что ей предстоит доказывать, что она живая. — Надо узнать, как Клейн и Аник обзавелись документами. Ведь есть же у них водительские права».
— Сколько ваша мама зарабатывает в год?
— Тысяч тридцать — тридцать пять, по-разному бывает. Но сейчас она мало работает, воспитывает дочку.
— Неплохо. Я вот — шофер профессора, временами ассистент. У меня тоже год на год не приходится…
— …но семьдесят косых мы имеем каждый год, — подытожил Аник. — Теперь я садовник и лаборант у шефа. Ставлю сто против одного, что лейб-садовник Его Величества имеет на карманные расходы меньше моего. И работа вполне законная. Зимой — оранжерея, летом — сад. Природа!
— То же самое и я, — согласно кивнул Клейн. — Как механик, я нигде столько не получу.
— Поня-атно, — протянула Марсель, хотя в глубине души сомнения ее не оставляли. А с другой стороны — профессору даже не надо добиваться Нобелевской премии, чтобы его ассистенты как сыр в масле катались и служили не за страх, а за совесть. Достаточно продавать заряды богатым людям, их детям… но это позор! Был кто-то, тоже монопольный торговец спасением, — кто же?..
Марсель нахмурилась, вспоминая — ну, как его?..
Петер Чемберлен! Изобретатель акушерских щипцов и его грязная семья! Это о них говорилось — «На семействе Чемберленов лежит пятно, что оно так долго скрывало от общества одно из полезнейших изобретений, руководствуясь презренным своекорыстием».
Платил или не платил отец Ваалю? Она не знает…
Но профессор не сказал, зачем поднял ее из гроба.
Из научного интереса? Он радовался, что ему удалось. Из добрых чувств? Но мог бы и другим помочь, если он так добр.
Как бы то ни было — Клейн и Аник вряд ли что еще скажут. Они и не могут знать всего. И конечно, существуют тайны, в которые не полагается посвящать ее, Марсель.
«Я обязательно узнаю все, что смогу. Это важно для меня… пойти к нему в помощники? А почему бы нет? Можно жить где-нибудь в Гольдарте и ездить сюда. Садовник, шофер — ясно, должности для отвода глаз, а я буду… горничной, да кем угодно, кроме любовницы».
— Хорошая работа, — закинула она удочку, — я бы не отказалась.
— Пожалуй, я бы тоже не стал возражать, если бы вы, Марсель, украсили своим присутствием особняк шефа, — промурлыкал Аник.
— …но лучше поговорить об этом с владельцем особняка, — как бы извиняясь, что не полномочен в таком вопросе, улыбнулся Клейн.
«Конь» обогнул вокзал и устремился к новостройкам Киркэнка.
— Скажи, наездник, мне — куда «Коня» ты гонишь? — без особого любопытства поинтересовался Клейн. — Куда влечет тебя, признайся мне не ложно.
— Клянусь тебе, на север еду я, — на тот же лад ответил Аник. — Хочу обедать нынче в Хоннавере.
— Ну и дурацкий путь ты выбрал, Бог свидетель! — декламировал дальше Клейн. — Какого черта ты поперся через Гольдарт, когда нам через Мюнс лежит дорога!
— Не все ль равно, как нам проехать к морю? — увлекшись игрой, подхватила Марсель. — Ведь если «Конь» подкован наш надежно и сытно напоен бензином будет, сто лишних верст «Коню» не станут в тягость!
От умиления Аник прямо расцвел; с тех пор как рыцарские эпосы стали модными, он нет-нет да и загорался желанием поразмяться с Клейном в духе Гильома Оранжского; Клейн, не чуждый ритмическому слогу, отвечал ему тем же языком, из чего возникали забавные перепалки, немало удивлявшие профессора, вроде — «Свидетель мне блаженный Грациан, что ты спаял контакты сикось-накось, и инкарнатор мощь такую выдаст, что мышь в единый миг испепелится» — «Не в добрый час явился ты, однако — непрошеный советчик и лукавый! Чем под руку мне каркать безобразно, ты взял бы сам паяльник и работал». И — вот удача! — Марсель присоединилась к игре.
— Сто верст — не крюк для бешеной собаки! Тебе нелишне вспомнить бы, возничий, что дотемна нам надобно вернуться и девушку доставить прямо в Мунхит.
— Прошу вас меня выслушать, сеньоры. Приют нам надо выбрать понадежней, и я имею сделать предложенье. Бог ведает, как в Мунхите нас встретят, а спешка лишь при ловле блох потребна. Неторопливо шевеля мозгами, припомнил я — есть женщина такая, что в час любой и дня, и даже ночи радушно примет нас и в обморок не рухнет.
— К ней?! — поэтический дар тотчас покинул Клейна.
— К кому же еще?
— Ты хоть шефа поставил в известность? — возопил Клейн.
— А пошел он… Зато у меня совесть будет чиста, что я не бросил человека среди улицы.
— Знаешь, что она в первую очередь сделает?
— Позвонит профессору и скажет ему спасибо. Они старые друзья.
— Запомни — я с тобой еду, как заложник! Ты меня увез насильно, против моей воли!
— От гнева граф чуть не сошел с ума, — кивнул Аник на Клейна.
— Аник, куда вы хотите меня отвезти?
— В Хоннавер, к Стефани Ларсен.
— К бабушке Стине?!
— К ней с
— Да… но до моей болезни мы виделись редко. В детстве я гостила у нее, а потом… — Марсель замялась — что сказать?.. Она выросла, появились новые знакомства.
— Это не суть дела, — прикидывая, как удобней подъехать к бензоколонке, ответил Аник. — Для нас важно то, что ей известно, чем занимается профессор. И меня она знает довольно близко.
— Знает, знает, — раздраженно брюзжал Клейн.
Герца обошла всеобщая радость победы над нацизмом. Радость он испытал позже, когда, завалив камнями труп Лайдемыра Тхора, участвовал в антифашистском восстании, кровью проложившем союзникам легкий путь на Восток.
Повторявшая государственный флаг повязка выше локтя, лиловая с алым кругом, где пять корон провинций венцом обрамляли главную, столичную, а белые буквы и цифры означали подразделение Освободительных Вооруженных Сил, была знаком доблести. Страна избавлялась от стыда за почти пятилетнее рабство.
Жалел Герц об одном — что нет своей, национальной танковой дивизии, которая первой вошла бы в Ламонт, как генерал Леклерк — в Париж.
После победы Герц пожалел о другом.
«Зачем мы сдали оружие?!»
Как лев взаперти, большой, рыжеволосый, ходит он по тесной комнате, не находя себе места.
Стина курит, ожидая, пока любимый выговорится.
Ей тоже невесело.
Мышастую форму ненавистных наци сменили изжелта-зеленые мундиры янки.
Вместо бесноватого фюрера с душегубками Европу накрыл тенью мелкий лавочник Трумэн, ханжа с брезгливым совиным лицом и атомной бомбой.
«А ты бы хотел, чтобы пришел Сталин?»
«Я бы НИКОГО не хотел видеть в своей стране, — резко поворачивается Герц. — Ни красных, ни звездно-полосатых. Мы бы сами справились. Провели бы плебисцит о том, нужна ли нам монархия. Выловили и перестреляли всех поганых коллаборационистов. А мы? Мы отдали страну старым долбакам, которые хранились в эмиграции, как в нафталине. Тем, кто бежал от немцев! Своими руками…»
Чтобы Стина не видела, как дрожат пальцы, Герц кладет ладони на подоконник.
«Мы по доброй воле дали еще раз оккупировать себя. Но вышло хуже, чем в сороковом году. Тогда нас смяли, сломили — но мы не сдались. Мы не сдались!»
«Я знаю, успокойся».
«И мы, как шлюха, отдались самому сильному громиле. Янки, будь моим сутенером!.. Это тот конец сказки о деве, колдуне и рыцаре, который скрывают от детей».
Губы Герца искажает злая, горькая гримаса.
«Помнишь? Дева томилась в плену, пришел рыцарь, бац-бац, колдун разрублен пополам. Что было дальше? Остаток жизни она стирала благодетелю кальсоны и каждый год ходила с пузом. А рыцарь всякий раз, напившись, обзывал ее грязной ведьмой. И бедняжка угождала ему, чтобы он не обзывался и хоть изредка дарил то юбку, то рубашку».
Зачем, зачем отряды ОВС сдали оружие?!.
Как образованный европеец, история чьей страны восходила к легендарным временам, когда похожие на леших косматые племенные вожди примеряли нетленные обноски древнеримского величия, нарекали себя герцогами, а своих неотесанных мечников — коннетаблями и сенешалями, Герц ненавидел хамские претензии не имеющей корней заокеанской нации.
Эти жвачные, с их вечной идиотской улыбкой до ушей, смачно и весело сморкались у гробницы Харальда Драконоборца в старой столице — Ольденбурге.
Их генерал устраивал рауты с танцульками в Рэмском замке, и его офицерье, насосавшись коктейлей, выцарапывало клички своих милашек на тысячелетних камнях. Чем, скажите, это лучше эсэсовских камланий в том же Рэме, который Гиммлер хотел превратить в капище вроде второго Вевельсбурга?
Казалось, их тянуло опаскудить достоинство чужой истории, обляпать его своей пошлостью, чтобы скрыть отсутствие своей истории и своего прошлого.
А голодные девчонки, что заучивают «Ай лав ю» вместо «Их либе дих» в надежде на пайковые американские консервы и чулки в уплату за ласки? Сколько весит опознавательный жетон любовника-янки, висящий на груди рядом с распятием, как бирка, подтверждающая право собственности?
А скоморошество судебных фарсов, откуда промышленники, любезно помогавшие Круппу и «ИГ Фарбениндустри» вооружать вермахт, выходили оправданными и незапятнанными, как заново рожденными? И кто судил их? Те, кто вчера судил бойцов ОВС за «преступное противодействие германской армии». Кто вел следствие по их делам, кто собирал улики? Те же ищейки.
Самых отпетых, одиозных пособников арестовали и судили. Но далеко не всех.
Почему?
Янки тоже нужны пособники — услужливые, исполнительные, подлые. Умеющие ловить коммунистов и евреев.
«Нацизм повержен, — уверяют газеты и радио. — Мы денацифицируем Европу! Мы обработаем зачумленный континент хлоркой и лизолом, все наци искренне раскаются, и мы вернем их на руководящие посты. Они — профессионалы, аккуратные и дисциплинированные; как же можно оставить их без работы?..»
Они еще пригодятся.
С евреями и коммунистами сложнее. Иудаизм и марксизм — не в уме, а в крови и плоти. Евреев можно удалить (благо в архивах рейхсканцелярии остались планы выселения их на Мадагаскар), а славян, с их врожденным коммунизмом, — модернизировать всеочистительным огнем атомной бомбы…
В общем, все то же «окончательное решение», только по-английски.
Герца всегда изумляло многовековое постоянство этой европейской idée fixe [1] — перебить евреев и славян.
По себе Герц знал, что евреи терпимы лишь в небольших количествах, как пряности. Но еда без приправ — пресная жвачка, а сталь без молибдена, хрома или ванадия — хрупкое железо. Зачем Европе лишать свою цивилизацию вкуса и прочности?
И славяне… Евреев (и то немногих) можно ограбить, а что взять у русских? Они же до сих пор едят толченых белок (Клейн рассказывал). И тем не менее Наполеон и Гитлер упрямо лезли на Восток. И сломали там шею…
Вспомнив про американцев, Герц опять почувствовал во рту привкус желчи.
Мы спасали их парашютистов, сбитых летчиков. Мы сообщали им все о войсках наци. Мы сберегали мосты от подрыва, чтобы прошли их танки. Мы захватили телеграф и телефон, удерживали до их прихода железнодорожные станции.
Надо было удержать все это ДЛЯ СЕБЯ, а не для них!..
А наш флот? Его можно было спасти, увести в Англию — но англичане его разбомбили в гаванях, «чтоб не достался Адольфу»! вместе с моряками!., чтобы страна осталась безоружной в будущем.
«Ко мне опять приходили из „Джойнта“», — спокойнее сказал он после долгой паузы.
«Зовут ехать в Палестину?»
«Да. Что за чертовщина?.. Немцы вычисляли мою национальность по отцу — и получалось, что я просто не ариец, полукровка,
«А сам ты как считаешь?»
«Я кандидат в бакалавры, — грустно пошутил Герц. — Положим, я ходил в хедер и слушал меламеда, но в йешиве не бывал. Не записаться ли сейчас?»
Что в хедере его обзывали «половинка гоя», Герц и в гестапо бы под пытками не рассказал.
«Ну так как же с „Джойнтом“?»
«А… я отказался. Там английское владение, там беспорядки; надо кончить университет…»
Герц лгал. Он иногда сильно хотел покинуть Дьенн, уехать из Европы и увезти Стину — в конце концов станет еврейкой, от любви и не такое делают… И тогда закончится это состояние неопределенности, и его, сына еврейки и католика, перестанут презирать за то, что он — нечто среднее.
Не собирался уезжать он по другой причине.
Он не мог бросить Лайдемыра Тхора, верней — Аларда Клейна, свое взрослое детище. И взять его в дорогу тоже не мог.
«Слушай, что это у тебя так пахнет?..»
«Как?»
«Не знаю, — морщит нос Стина, — как в анатомичке. Может, крыса под полом сдохла?..»
«Надо плотней упаковать Клейна», — мысленно пеняет себе Герц.
В другой раз Стина застает его сильно расстроенным, на Герце прямо лица нет. С ним в квартире — невысокий, плотно сбитый парень, которого Стина раньше не видела.
«Это Алард Клейн. Алард, познакомься, это Стефания Фальта, Стина».
«Драст-вуй-те-е», — неловко, неумело выговаривает парень, широко улыбаясь и щурясь.
«Должно быть, из горного Кольдена; там до сих пор говорят по-славянски». Это все, что знает Стина о Кольдене; то, что Дьенн двенадцать сот лет назад звался Деян, а страна получила имя от славянского «Граден Край», ей неведомо.
«Что-нибудь случилось?»
«Да… ты слышала про „Йециат Эйропа“?»
«Нет».
«Корабль с нашими репатриантами. Английские истребители атаковали его в море у Палестины. Стреляли по палубе, есть убитые… И это после лагерей! после всего этого кошмара! — Герц бесцельно озирался; сознание отказывалось верить. — Дьявол, да что происходит?!. Стина, ведь я мог плыть на „Йециат Эйропа“! Стоял бы на палубе и искал глазами берег… И тут самолеты. Гитлер вернулся».
Но заботы оттесняют видение, проникшее из адского прошлого. Надо дать Клейну образование, легальный статус. Язык сметливый парень ухватывает на лету, и, что приятно, его знания накапливаются, увеличиваются с каждым новым циклом.
«Лотар, нужны документы. Для хорошего человека».
Не всех членов ОВС еще вытеснили из администрации, и надо успеть воспользоваться старыми связями.
«Он что, жизнь тебе спас?» — полушутливо спрашивает Лотар.
«Да», — почти честно отвечает Герц, хотя на деле все было наоборот. Но не будь Клейна, Герц мог оказаться на борту злосчастного судна.
Возникший из ниоткуда кольденский парень прочно поселился в квартире Герца. Стина то и дело сталкивается с ним. Она понимает, что у Герца трудности с деньгами, что Герц скооперировался с Алардом (тот по профессии автомеханик), чтобы осилить квартплату, но Алард ей как-то инстинктивно не нравится.
Нет, он опрятен и вежлив. Но у любви не должно быть свидетелей, даже когда речь идет о взглядах и словах.
И еще что-то в нем… что-то неправильное, неестественное. Она тихо злится на то, что не может понять — что именно?
Он порой замирает, будто прислушивается.
Он разглядывает свои руки, трогает ногтем подушечки пальцев.
Иногда он изучает себя в зеркале, и выражение его лица в этот момент довольно странное.
И… Стина не могла бы поклясться, но однажды, когда она увидела его в темной прихожей, ей почудилось, что ладони и лицо Аларда слабо, очень слабо фосфоресцируют. Тогда Стина перекрестилась и пробормотала краткую молитву; нелюбовь ее к Клейну усилилась.
Герц нашел ее пасмурным днем в клинике; он был взволнован и встревожен.
«Нужен пенициллин, Клейн заболел».
«О, я не знаю, как… Герц, не сейчас; приди попозже, в три».
«Ладно. Приду. Я поищу еще где-нибудь… Денег в обрез, сама знаешь».
«Может, не все так плохо, — подумала она, проводив его. — Надо взглянуть самой».
Вместо обеда поехала на трамвае к Герцу. Позвонив несколько раз, достала свой ключ.
«Герц?.. Алард?..»
Тишина. Окна зашторены. И запах… тот самый, прежний, но сейчас он стал сильнее.
Тень и полумрак ненастья заполнили квартиру плотной мглой; не включая свет, Стина прошла к столу, вгляделась в громоздкий, незнакомый ей электроприбор со свисающими на пол проводами… Часы на стене едва слышно взмахивали маятником.
«Он увез Аларда в больницу?..»
Взгляд ее падает на диван.
Стина не поняла, как оказалась на лестничной площадке, — оказалась, и все тут. Ее трясло, часто стучало сердце, к горлу судорожно подступала рвота. Ни за какие деньги она не согласилась бы вновь войти в квартиру. Быстро сбежала вниз по лестнице.
На обратном пути она успокоилась, точней — старательно успокаивала себя. «Там, на диване, ничего не лежало, правда? Просто скомканное, неприбранное одеяло…»
…с оскаленными зубами, сгнившим лицом, черными руками…
«Всего лишь игра воображения, детка. Ты переутомилась, ясно? Ты же медик, ты должна быть хладнокровна. Ну запах. Герц чем-то занимается в квартире, он так увлечен наукой…
Там не могло быть того, что ты видела. Забудь! выкинь из головы. Померещилось».
«Нет, Герц, и не проси. Ни одной лишней дозы. А… что там у Клейна?»
«Кажется, воспаление легких. У него слабые легкие».
«Он крепкий парень, справится. — Стина отгоняет неотвязное зрелище застывшего на диване тела. — Не было, не было!..»
«Но, может, все-таки найдется доза?..»
«Герц, как будто тебе неизвестно?! У нас есть крайне тяжелые больные, и то не всем достается. Пойдем посмотришь сам».
«Вот, у женщины был криминальный аборт. А теперь — сепсис, заражение крови. Она безнадежна. И даже для нее…»
«Врач Фальта, пройдите к старшему ординатору!»
«Я сейчас, подожди меня».
Оставшись наедине с больной женщиной, Герц пристально смотрит на нее. Обтянутое сухой блестящей кожей изможденное тело сгорает изнутри багровым лихорадочным огнем; свечение жизни почти угасло.
«А ведь у нее был такой большой запас!.. Еще несколько часов — и он иссякнет, бесполезно, напрасно растает в пламени болезни.
Все равно она умрет».
Герц протягивает руку.
Женщина задышала чаще, раскрыла невидящие глаза, потом они ожили и повернулись к Герцу.
Он едва выдержал ее молящий взгляд, чуть не уронил руку, но сосредоточился, глядя не в зрачки, а внутрь, в тело.
Сиреневый свет полился с ее кожи к его пальцам. Герц принял его, как мягкий, но тяжкий удар, как ожог, и устоял лишь усилием воли.
«Будьте добры, передайте врачу Фальта, что я не мог ее дождаться».
«Герц, — ближе к вечеру зовет Стина, едва войдя, — ты видел, как она умерла? Почему ты ушел?»
«Я торопился», — Герц бледен, бледнее обычного, и видно, что он слаб, как после болезни. Левая кисть почему-то выглядит потемневшей, словно он держал ее в растворе марганцовки.
Выглядывает Алард — бодрый, свежий, он прямо лучится здоровьем.
«Драствуйте, Стина».
Ни запаха, ни аппарата на столе. Стина замечает, что форточки широко открыты, несмотря на сильный сырой ветер. Сквозняк носит по комнатам слабый душок дезинфекции, но Стине кажется — пахнет обманом, каким-то чудовищным подвохом.
«У тебя все нормально, Алард?»
«Корошо, порядок. Пить чай? сладкий, сахарин».
Диван застелен плотным, слишком большим — до пола — покрывалом.
Чувствуя, что дольше не может выносить запах лжи, запах грубо скрытого обмана, что молчание сведет ее с ума, Стина срывает покрывало прочь.
На обивке дивана — присыпанные белым бурые пятна, сливающиеся в отпечаток человеческого тела, как на Туринской плащанице.
«Герц, что это?! — Стина не замечает, как срывается на крик. — Я была здесь днем! я видела! Кто здесь лежал?! Он? — тычет она пальцем в Аларда. — Скажи, он?! Он был мертвый, Герц! Мертвый и разложившийся, как падаль!..»
«Стина…»
«А она? Что ты с ней сделал?! Она могла жить еще сутки, двое! А ее нашли через пять минут — уже холодную, окоченевшую!»
«Стина, послушай…»
«Кто он? Кто этот человек? Он человек или нет? Это был мертвец, кадавр, я видела!.. Что ты сделал?! Что ты сделал, Герц?!..»
— Бабушка Стина ТОЖЕ с вами…
— Нет, просто она в курсе… но то, что я сказал, — прибавил Аник, — одно, а то, чего вы реально хотите, — другое. Я могу повернуть и обратно.
— Вы думаете, она увидит меня и не очень удивится?
— Надеюсь, Марсель. Она была на ваших похоронах, но если я вас представлю, она поймет. На первое время это был бы неплохой выход. А там — видно будет.
— Это хорошая мысль, — благодарно улыбнулась Марсель. — А я не сообразила сразу, что можно так сделать.
— Я тоже не сразу до этого дошел.
— Из уст твоих, о лжец, я слышу травлю, — вздохнул Клейн. — За озаренье свыше выдаешь ты мысли, что вынашивал ты тайно, и коими нас ныне огорошил.
— Клянусь Петром, Неронов луг блюдущим, — Аник поднял ладонь, как для присяги, — что предложенье внес без задней мысли, и приглашаю вас к голосованью. Коль большинством вы голосов решите, что нечего нам делать в Хоннавере, то я штурвал одалживаю Клейну и можете катить куда угодно.
— Голосование — гнилой аппендикс демократии! — возмутился Клейн. — Как будто большинство знает истину!..
— Я — за Хоннавер, — сказала Марсель.
— Я — тоже, — Аник притормозил у заправки; стекло его дверцы плавно опустилось.
— Добрый день! Бензин, сьер? — К «Коню» подошел парень в утепленном комбинезоне, со значком фирмы на тулье кепи.
— Да, и дайте-ка я вам покажу, где смазать, — вмешавшись в разговор и отстегнувшись, вышел Клейн.
«Несерийный мотор?..» — доносилось снаружи вместе с ворвавшимся в салон холодком; Клейн захлопнул дверь.
— Аник, а вы… — неуверенно начала Марсель, — вы навещали кого-нибудь, после того как ожили?
— Я рад, что вы решили сразу опереться на наш опыт…
— А у кого же мне еще спросить?
— Вы сомневаетесь, что стоит ехать к Стине Ларсен?
— О нет! Бабушка Стина — самое то, что надо. Она серьезная, самостоятельная женщина и не забывает о родстве. Мы, Фальта, родом с Сицилии; там принято держаться друг за друга…
«Да, — с уважением отметил про себя Аник, — мафию придумали не в нашем Сан-Сильвере».
— Верный выбор — встретиться с тем, кого ХОЧЕШЬ увидеть. С тем, о ком первом подумал, когда встал из гроба. Тут сказки не врут… Кому призраки являются? родным, любимым.
— Ну, не только. Еще убийцам.
— Как же! кровная связь!.. Но дело, по-моему, не в пролитой, даже не в общей крови. Убийца ПОМНИТ жертву, думает о ней, связан с ней чувством. Вы вникаете?.. Пулеметчик может накосить в бою до сотни человек, но что они ему? мишени! Перестрелял — и забыл. И они его не знают, не запечатлели в памяти. Он равнодушен к ним, они — к нему; встречи не будет. А вот кто помнит, к тем нас и тянет. Я мгновенно понял, кому не безразличен, и шестнадцать лет спустя… Угадайте-ка с трех раз.
— Отец, мать?
— Умерли, я их за морем не встретил.
— Любимая девушка?
— Ой, этих-то было… ту, что меня любила, я не смог найти.
— Значит, сестра или брат.
— Попали. Сестренка. — Голос Аника стал как-то особенно нежен. — Только она и помнила. А кто помнит вас? сильнее всех? Вы чувствуете это?.. Я в том смысле — не ошибся ли со Стиной. Повернуть не поздно.
— Нет, поедем. Фальта могут жить врозь, но всегда останутся одной семьей. А другие… — Марсель серьезно свела брови. — Я сперва Лолите позвонила. Это что-то означает?
— Без сомнения. И если нам не повезет со Стиной…
— А вот вы сказали — «за морем»; я не поняла.
— А, это просто, — с легкостью ответил Аник. — Мой род — моряцкий, нам могила — море…
Тут за бортом «Коня» случилось кое-что, прервавшее их важную беседу.
— Эй, малец! — послышался голос. — Чем ты обычно заливаешь свою клячу?
У соседней колонки встал черный «феррари» с четырьмя парнями на борту; их обслуживали, а они внимательно, оценивающе разглядывали «Коня».
— Азотной кислотой, — охотно ответил Клейн. — А на худой конец — телячьей мочой, так что вы можете помочь мне с топливом.
Нарочито медленно дверцы «феррари» открылись, и так же томно, подражая ползучему движению сытой анаконды, вылезли главарь-рулевой и один из его свиты, спортивного вида юноши с предельно короткими стрижками, снисходительно-брезгливыми лицами, в подчеркнуто мужественных костюмах, представляющих смесь эстрадного наряда Майкла Джексона с потертостями и грубыми швами одежды охотников Дикого Запада.
— Терпеть не могу таких, — сказала, сразу насторожившись, Марсель, но относилось это не к одежде парней.
Это была особая порода молодых. Они водились всюду; в Дьенне их было несколько стай: «гвардия» — в районе Арсенала; «бойцы» — в Киркэнке; «гунны» — в Эрикане или, как сами они именовали заводской район, в «Азии»; «комиссариат» — у вокзала; «морлоки» — в Монгуардене. Территория от Кенн-страдэ до Рубера, включая Старый Город, была нейтральной, там они вели себя как в гостях. Обширным районом Трайхус по левобережью Шеера владели кочевые орды рокеров.
Свою речь, повадки и манеру одеваться все эти «комиссары» и «морлоки» заимствовали у героев тех постъядерных фильмов, где цивилизация пала, по планете бродит чума, а женщины, консервы и остатки воды достаются победителю в кровавой схватке. Странно, что, соблюдая столь крутые правила поведения и гордясь помойными и звериными кличками, они не забывали мыться, бриться, чистить зубы и надраивать до блеска колесную технику. Марсель так и сказала одному вышедшему из руин гунну XXI века: «Или говори, как человек, или живи, как свинья, а то не понять — кто ты есть на самом деле». Чисто умытое свиное рыло смертельно обиделось и захрюкало что-то совершенно непотребное, но мигом удостоилось крепкой оплеухи и прикусило язык — тут же сценой заинтересовалась дама в шлеме и белых перчатках.
Все-таки они были опасны, хотя дрались чаще между собой. Другим они больше портили настроение, но делали это умело и со вкусом.
Они приближались.
И тут Клейн, нагнувшийся над мотором, выпрямился, и стали видны его пропорции, в том числе и размеры кулаков. Пришла пора приглядеться.
— Решили в бак отлить? — Клейн зубасто улыбнулся им.
Аник опустил стекло по своему борту. Из «феррари» выползли еще двое. Марсель поставила банку с мышкой и тихо потянулась к радиотелефону, но Аник мягко отстранил ее руку:
— Не беспокойтесь.
— Их четверо, а место такое плохое.
Место было безлюдное — заправочная станция за чертой города, по дороге на Гольдарт; машин проезжало мало, стояло же их на заправке всего две — черная и бордовая.
— Клейн, поедем, — попросила Марсель, выглядывая через открытое окно, и негромко обратилась к Анику: — Они нам машину расцарапают.
Один из парней показался ей знакомым; он вылез последним — малый как малый, неброское лицо, взгляд исподлобья с хитрецой; хорошо подогнанная кожанка и брюки в заклепках смотрелись на нем красиво, но не делали его суперменом. Просто городской искатель приключений. Но очень знакомый, очень.
Парень скользнул глазами по «Коню», увидел Марсель, и его словно укололи в сердце.
«Черт! — подумал он. — Вылитая Соль. Один к одному. Откуда такая?..»
Марсель отодвинулась от окна и стала смотреть в другую сторону.
— Аник, закройте стекло. Этот парень знает меня.
— Который? кто это? — быстро спросил Аник.
— Тот, что сзади обошел машину. Он из нашей школы.
Между тем главарь и Клейн сблизились. Главарь не собирался затевать ничего такого, просто поупражняться в остроумии над недомерком, но оказалось, что малыш тоже за словом в карман не лезет. Честь главаря была задета, и разойтись миром было нельзя. Другое дело, что для серьезной беседы место неподходящее — обслуга бензоколонки наберет 112, сообщит номер, и полчаса не пойдет, как быстроходный полицейский «гепард» прижмет их где-нибудь к обочине.
Значит, драки не будет. Интересно, куда повернет «Конь», хорошо бы на шоссе, там-то можно намять «лендоксу» гладкие бока.
Согласно извечному неписаному кодексу поединков, противникам сперва полагалось обложить друг друга позабористей для поднятия боевого духа. Это отличает людей от петухов, оленей и прочих поединщиков животного мира или, вернее, заменяет предупредительную демонстрацию силы. Люди все-таки.
Клейн первым бросил перчатку:
— Спорим, до Кольберка я тебе на трассе уши оборву.
— Дело говоришь, — одобрил главарь, довольный, что случайная встреча оборачивается лихим развлечением. — Только твоему одру до моих ушей не дотянуться, ты до Раугерга облажаешься. Может, по росту трассу выберешь?
— По твоему. Я тебя подожду в Кольберке, на заправке, пока ты штанишки отстираешь.
— И много ты дашь за свои слова, чтоб мы тебя живьем отпустили?
— Вот я и думаю, много ли вам мамы на мороженое дали? плюс еще заначка на пиво — и всего мелочи монет на пятьдесят. И за наглость вдвое. С вас сто талеров.
— Бойцы, — не оглядываясь, изрек главарь, — он платит сотню. Что, заложим по четвертному?
— У него столько нет, — посомневались из свиты.
— Это его беда. А мы играем честно. Значит, ставим сотню против твоего экипажа. Дистанция Дьенн — Кольберк. Кто доедет — получит все.
— Согласен. Деньги — заправщику. Он позвонит в Кольберк и скажет, кого ждать, а по смене передаст, кому они причитаются.
— И сравняем вес — один боец останется здесь у телефона.
— Гандикап? пусть так.
— Правила свободные, — главарь загибал пальцы, — не идти в лобовую, носом в борт не таранить — вот и все. Починка за свой счет.
— Будь по-твоему. Старт дает тот, кого оставишь.
— Ну, готовься, малыш.
— Я тебя прощаю, потому что у нас пари. А то бы ты лежа поехал в «Мэль-Маргерит» с капельницей в носу. Это на будущее, учти. Может, живы будем — еще встретимся.
Главарь и Клейн вместе отошли к застекленному павильону, где старший из заправщиков выстукивал на калькуляторе свои приходы-расходы, вкратце объяснили ему ситуацию и выложили банкноты на прилавок перед окошком; старший, нисколько не удивляясь, кивнул и убрал деньги в небольшой сейф, а себе для памяти записал номера и марки машин состязателей.
Аник, отследив ситуацию, молча освободил место, обошел машину и пересел на заднее сиденье.
— Место смертника, — буднично пояснил он встревоженной Марсель и обратился к вернувшемуся Клейну: — Надрался?
Клейн бухнулся в водительское кресло и окинул взглядом свой экипаж.
— Что, заработаем на обед?
— Клейн, — Марсель опасалась не гонок, а подлости экипажа «феррари», — мне хотелось ехать с ветерком, но не с этими… бойцами. По-моему, это рискованное занятие.
— Риск есть, но не для нас, — ответил Клейн, производя какие-то манипуляции с пультом. — А мальчишки — сами сделали выбор. Разобьются — что ж, могли б и не приставать. Я не люблю, когда со мной так говорят. Теперь шутки в сторону; надо им показать, что малыши бывают разные. Вы мышку поставьте понадежней, чтоб не свалилась.
Слушая его, Марсель неотрывно смотрела — кто из «бойцов» выйдет? нет, не ОН. Тот парень остался в машине.
— Марсель, вам нечего бояться, — с той же беззаботностью, что и Клейн, сказал Аник. — Не забывайте, что у нас есть заряд, с ним можно и жизнью рискнуть. Потом мы опять восстанем из праха. И вообще — относитесь к этому легко.
— А я и не боюсь ничуть.
— Марсель, если вам кажется, что вас втянули в чужой спор, или вам не нравится… — начал было Клейн.
— Нет, я поеду с вами, — Марсель заупрямилась, словно ее бес толкал принять участие в опасном деле. — Но вы мне должны обещать, что не убьете их намеренно…
— Я похож на убийцу? — вытаращился Клейн.
— Ну не я же! — Аник ликовал. — Кто угодно скажет, что ты — воплощенное насилие!
— …и не устроите им аварию, — твердо закончила Марсель. — Я так хочу. Они же не как мы. Если они умрут, покалечатся, то это — все! у них родные, девушки… я знаю одного из них, — вырвалось вдруг у нее.
— Вот как!.. — Клейн задумчиво пожевал губами. — Кто же это?
— Тьен.
За время между тем, когда профессор и Людвик Фальта, отец Марсель, побывали на кладбище, и тем, как Марсель воскресла, Клейн и Аник навели о ней и ее знакомых необходимые справки, но человека с таким именем не находили. Но это ничего не значило. Мы можем не замечать тех людей, в жизнь которых вошли и остались навечно…
— Это кличка?
— Нет, его зовут Этьен, Этьен Шильдер. Мой одноклассник.
— Он вам… нравился?
— Да! — ответила Марсель с вызовом, и было видно, что выскажи Клейн еще хоть малейшее сомнение, она сию секунду объявит, что была близка с Тьеном, и что Тьен — сокровище ее души.
— Ладно, — поцокал языком Клейн. — Сейчас разберемся.
Он открыл дверь и гаркнул «бойцам», все еще совещавшимся у машины:
— Эй! малолетки! рация на танке есть?
— Есть! — крикнули оттуда.
— Включай на дорожную волну, девятый канал.
— Ну, что? — заговорило радио.
— Кто из вас Этьен Шильдер, пусть возьмет микрофон.
Эфир примолк, пошептался и процедил:
— Слушаю тебя.
— Ты Этьен Шильдер?
— Что надо?
— Вон из машины.
— Че-го?..
— Вон, кому говорят. Или ты выйдешь, или я тебя выдерну, и на дружков не надейся. Выйдешь и дашь нам старт. Понял? или повторить?
— Что ты прилип ко мне?
— Считаю до трех и навожу на вас полицию. Раз. Два…
— Вот паскудина, — замешалось в эфире многоголосье, микрофон пошел из рук в руки. — Слушай, на «Коне» это игра не по-мужски. Знаешь, ты кто? — ты дешевка. Говночист на говновозе.
— Два с половиной… — протяжно отсчитывал Клейн. — Играем, как я сказал, или не играем. Сейчас скажу «три».
Фигуры у «феррари» сменились — один сел, другой вышел.
— Доволен?
— Вот теперь порядок… Это он? — спросил Клейн, отключая рацию.
Марсель прищурилась, всмотрелась.
— Он.
— За остальных я вам отвечаю, но если они сами захотят шею свернуть — не обессудьте.
— Они просто придурки, но я не хочу их смерти, — Марсель пожала плечами. — Мне их жалко.
— Когда-то я был таким придурком, — сказал Аник. — Это не от глупости, Марсель. Это от молодости. Я опомнился уже после смерти и решил, что настало время все осмыслить. И я сделал неожиданное открытие — узнал, что меня вело. А знаете что? утверждение своего Я. Оно далеко заводит, если не замечать других Я. В конце остается одно свое Я, но вы оглядываетесь и видите, что стоите на фоне стены из мешков с песком, и на вас смотрят шесть винтовок. Это — как вам сказать? — эволюция отдельного Я без учета всех прочих. Большое будущее для таких ребят.
— Аник, достань каски.
— У нас две.
— Мне не нужна.
Марсель пришлось снять берет; пробуя, как сидит на голове шлем, она то и дело посматривала на Тьена, который шел к полосатому ограждению трассы. Именно сейчас, а не глядя в газетный заголовок, она поняла, что прошло три года, долгих три года. Поняла, потому что Тьен изменился. Чудноватый, нелюдимый, осторожный паренек стал уверенным в движениях, раскованным парнем, от прежнего остались лишь глубокие, немного насмешливые глаза под прямыми бровями. Раньше он не водился с «бойцами» Киркэнка — что его к ним потянуло?., а, да ведь он уже кончил школу, попал в новую компанию…
«Конь» задним ходом выкатился вслед за «феррари» на шоссе, где малый в кожанке и клепаных брюках уже помахивал носовым платком; он смотрел на «Коня» с хмурым недоумением, но золотистые стекла машины были непроницаемы.
— Подтяните ремни, — скомандовал Клейн.
У «Коня» зашипело, поднялось и застыло в готовности незаметное прежде антикрыло; на фары надвинулись металлические щитки, бампер далеко выдвинулся вперед и взгорбился дополнительным обтекателем; «Конь», заострившийся, как лезвие топора, вздохнул и осел немного, прижался к шоссе перед броском.
— Ну, вещь! — не сдержал восторга штурман «феррари». — Прямо тачка Джеймса Бонда. Нам бы такую, а?
— На старт! — Тьен поднял платок.
Машины гулко зарычали.
— Внимание…
Моторы перешли на рев.
— Ма-арш!
Машины рванулись, как из катапульты.
Дистанция — двести километров, превосходная шестиполосная магистраль, государственное шоссе № 7.
В то самое время, когда началась гонка, Людвик Фальта закончил семинар; близилось время обеда, то есть имелись свободные полчаса, за которые он намеревался просмотреть лекционный материал и, возможно, ознакомиться с кроками новой экспериментальной установки, лежавшими без внимания со вчерашнего дня. Набросок схемы передал ему Пауль, которому Людвик выделил целый раздел Темы — каверзный и скользкий, а потому особо заманчивый для рвущегося к славе ассистента. Было бы просто невежливо задерживаться с ответом дольше, но накануне Людвику нездоровилось — видимо, погода играла, — и одна мысль, что придется напрячься над несколько сумбурными, хотя и не без печати таланта чертежами Пауля, была досадна и мучительна, как зубная боль. Пауль уже ушел, а Людвик хотел иметь его под рукой, чтобы тут же, на месте, вдвоем разобрать замысел по косточкам и решить, стоит ли начинать сборку или заранее внести изменения в схему.
Как и Герц Вааль, Людвик Фальта возглавлял лабораторию. Он вел Тему — именно Тему с большой буквы, Тему, сулящую успех, почет, стойкое признание в ученом мире и, наконец, — Имя, тоже с большой буквы. Профессор, лауреат — или даже академик, — согласитесь, это звучит. Он нашел Тему или, вернее, отвоевал ее у тех, кто робко кружил вокруг, но не мог добиться для нее лаборатории. И тут явился Людвик — закаленный в боях за вакантные места, твердо усвоивший законы ученого мира, вооруженный принципами борьбы за гранты и ассигнования, а также опытом организации научного коллектива. Он знал, как надо действовать, он действовал решительно и, выражаясь по-военному, взял Тему «на шпагу».
Он быстро и естественно вписался в созвездие светил университета. Ровный характер позволял Людвику поддерживать с коллегами деловые отношения в том объеме, в каком они больше всего способствовали успеху работы; даже не слишком приятные ему люди могли рассчитывать на долгие и откровенные — в пределах обоюдно важных проблем — беседы, прогулки и общение с Людвиком в разного рода собраниях лиц своего круга, будь то вечеринки, пикники в ландерских лесах или отдых в шале на склонах Коронных гор. Людвик ценил умных соперников и противников, извлекая удовольствие из тактичной пикировки с ними и пользу — из прений, хотя бы и с бокалом в руке или у лыжного подъемника. Только на дураков и сумасбродов у него была душевная аллергия, а в обществе тупиц он сразу искал табличку «ВЫХОД».
Пауль, ассистент Людвика, относился к числу его неприятелей. Что же, тем полезней общение с ним. Враждебно настроенный человек не способен сделать ничего якобы в угоду вам, не оставив грубых следов зловредного умысла; напротив, если он действительно умен, то постарается применить лучшую защиту — нападение, а если полем битвы служит наука, то ему придется показать самые выгодные стороны своего интеллекта, чтобы противостоять вам, поскольку на одних интригах далеко не уедешь. Не всегда это честный бой, но на то и существует разведка, чтобы предвидеть удар исподтишка, выделить из всех свойств недруга его достоинства и сделать его успех своим. Если же слабость противника очевидна, вы вовремя наносите удар — пусть даже стилетом в спину — и убираете помеху с пути. Так в свое время убрали ассистента Фальта, так же и доктор Фальта готов был убрать любого, кто помешает Теме, его Теме, то есть ему самому, поскольку Людвик в известной степени отождествлял себя с Темой. Такова была его личная, выстраданная, а не умозрительная философия.
Но Пауль — другое дело. Хотя он и не дорос до уровня, откуда мог бы угрожать священному двуединству Людвика и Темы, но был уже обречен.
Мягко говоря, Людвик ненавидел Пауля. Ненавидел тихо, ровно, выжидающе. Людвик умел разумно устанавливать пределы ненависти и делать ее отсроченной, откладывать на будущее. Ненависть, отложенная на потом, — это месть. Расправа была далека, обозримые два-три года Людвик предполагал посвятить общим усилиям над Темой, и одновременно он по всем правилам искусства саперной войны закладывал под Пауля мощный фугас. Не исключено, что Пауль подорвется раньше, но Людвик не имел привычки полагаться на случай. Все будет так, как он рассчитал.
Причина ненависти была проста — Пауль увел у Людвика женщину. Увел без намерения навредить Людвику, из легкомысленного пренебрежения к неведомой ему личной жизни деликатного и внешне необидчивого шефа. На одном из вечеров, где допускалось присутствие младших по званию, Пауль увидел Флер, пригласил ее потанцевать, потом не связанная никакими клятвами Флер пошла навстречу желаниям Пауля. Сомнительно даже, что она сказала Паулю о своих отношениях с Людвиком, — может быть, позднее он узнал это из третьих уст, но дело зашло слишком далеко. В обществе Людвик никогда и ничем не подчеркивал своих привязанностей, а те немногие, кто мог бы намекнуть Паулю, что эта блестящая шатенка и есть женщина его шефа, скромно промолчали из чисто человеческого желания сделать Людвику гадость. В конце концов — решил, должно быть, Пауль, когда все прояснилось, — он молод, красив, сексуален, а Людвик то же самое, лишь с добавлением «не очень». Пауль счел, что эта женщина только выиграет на его фоне, а он составит ей чудесную пару; Людвику же с его положением и состоянием нетрудно будет подыскать себе что-нибудь иное. Каминные часы в стиле «рококо» не смотрятся рядом с конторским дыроколом. Тут Пауль просчитался.
Людвик был больно уязвлен изменой Флер. Он трудно сходился с женщинами.
Но он нуждался в Пауле. И поэтому сейчас серьезно и вдумчиво склонился над чертежами установки, делая иногда пометки красным «капилляром». Не все выходило гладко, однако весьма, весьма оригинальный подход к проблеме.
Он почти талантлив, этот Пауль, он подает надежды. Людвику было приятно, что надеждам Пауля не суждено сбыться — в отличие от его, Людвика, надежд.
Загорелась лампочка селектора.
— Доктор Фальта, с вами хочет встретиться офицер из полиции.
— Из полиции?
— Да. Вы можете принять его?
— М-м… да. Разумеется.
«Из полиции?!»
Людвик убрал документы. Необычный визит! не считая юношеских шалостей с печальными последствиями в виде штрафов, двух угонов принадлежащих ему машин — одну так и не нашли — он не имел контактов с полицией. Полиция — это всегда какая-то неприятность. Вот и теперь у Людвика на душе стало кисло. Что произошло?..
Вошел какой-то жилистый, сухой мужчина в штатском; скорее молодой, чем средних лет, и начисто лишенный каких бы то ни было особых примет — нарочно, что ли, их набирают в полицию, таких незаметных? он был похож на клерка, на рабочего, на любого из горожан, которых тысячи на улицах, но никак не на полицейского.
Вошедший предъявил удостоверение.
— Добрый день. Инспектор Рихард Мондор, окружная полиция.
— Добрый день. Доктор Людвик Фальта. Присаживайтесь, инспектор. Чем могу быть полезен?
Инспектор был скучен и обычен, как почтовый ящик; он исполнял обязанности, и на его лице было написано, как мало творческого поиска в повседневной работе блюстителей порядка.
— Доктор, вы не читали утренние газеты?
— Нет. Не имею обыкновения. — Людвику не нравилась полицейская манера вести разговор. — Предпочитаю вечерние, а еще больше — телевизор.
— Прошлой ночью совершено преступление против вашей собственности. Умышленная порча, — без выражения, будто отстригая фразы, сказал инспектор. — Этим делом поручено заниматься мне. Я произвожу предварительное следствие.
— Все, что есть моего в Дьенне, сегодня утром было цело, — беспокойство Людвика усилилось.
— Не все, доктор. Около десяти лет назад — а точнее, девять лет и семь месяцев — вы приобрели участок для захоронения на кладбище Новых Самаритян.
— Там похоронена моя дочь.
— Верно. Именно могила и подверглась порче.
— Что случилось?! — хладнокровие изменило Людвику.
— Я полагаю, что лица, пока не установленные следствием, облили могилу горючей жидкостью и подожгли. Характер жидкости выясняется.
Людвик встал, упершись в стол сжатыми кулаками.
— Это мерзко…
— Сочувствую вам, — все так же без выражения сказал инспектор. — Однако должен заметить, что персонал кладбища с точностью установил отсутствие других повреждений могилы, кроме следов пламени. Земля не вскопана, памятник и… — инспектор сверился с документом, — и обрамление целы.
От бессильного негодования Людвик прошелся по кабинету. Кому могло прийти такое в голову? кто это сделал — хулиганы? сатанинская секта? вроде бы писали, что сатанисты справляют шабаши на кладбищах…
— Другие могилы тоже пострадали?
— Это прозвучит странно, но — нет. Ни одна другая. Поэтому я хотел спросить вас, не получали ли вы в последнее время угроз о возможном надругательстве над могилой вашей дочери?
— Нет… — Людвик сузил глаза.
Герц Вааль. И это дикое, нелепое предложение…
— Ни устно, ни письменно?
Людвик помедлил с ответом:
— Нет, уверяю вас.
— У вас есть недоброжелатели, способные на такой поступок? — продолжал инспектор; они там, в полиции, наизусть вызубривают вопросник на все случаи жизни.
— Кажется, нет. У меня нет врагов.
— Порой нам только кажется, что у нас нет врагов. — Инспектор оставался строг и скучен, но в его голосе Людвику послышалась усмешка. — Вы в любой момент можете сообщить о своих подозрениях в полицию… вот мой номер телефона. — Он положил на стол визитку.
Людвик вспоминал разговор с Ваалем. Есть какая-то связь или нет?..
— Вероятно, это варварская выходка — без определенной цели.
— Я подозреваю, доктор, что ваша собственность стала объектом целенаправленного действия.
— Почему?
— По совокупности результатов следствия.
— И что вам известно?
— Немногое… Я изложу вам по порядку.
Людвик сел, готовый слушать.
— После полуночи ночной сторож кладбища Новых Самаритян сообщил в полицию, что на него напал вооруженный грабитель. Выглядело это так: около полуночи к нему в служебное помещение обманом проник некто, мужчина в форме электрика и, угрожая оружием, отключил сигнализацию, телефон и выключил лампу, освещавшую главную аллею кладбища. Сторож стоял лицом к стене и спустя несколько минут услышал доносящийся со стороны кладбища странный звук, по его словам — что-то наподобие собачьего воя; звук длился минуты три, затем внезапно стих; налетчик же, который объявил, что пришел грабить, вскоре скрылся, пробыв в служебном помещении меньше четверти часа и — обратите внимание — ничего не взяв. Осматривая место происшествия, мы обнаружили, что запасной вход на кладбище — это железная дверь — только закрыт, но не заперт, а замок с перекушенной дужкой просто скрепляет ушки запора. Тогда же нам сообщили из районной бригады электросети, что у них неисправность — испорчено реле, включающее свет в переулке, куда выходит та железная дверь, — и сам замок… ящика, где стоит это оборудование, сломан. То есть ночью переулок не освещался.
— Я не понимаю вас… — Людвик был в замешательстве — реле, замки, электрики, путаница какая-то…
— Я понимаю не больше, чем вы, доктор. Затем мы нашли следы двух человек разного роста, обутых в горные ботинки — знаете, с такими рубчатыми подошвами, — и след гибкого предмета, троса или, скорее, шланга, ведущие от запасного входа к могиле вашей дочери. Криминалист ориентировочно оценил по размерам следов рост этих двоих: высокий — ростом от ста восьмидесяти до ста девяноста сантиметров, низкий — от ста пятидесяти до ста шестидесяти…
Внезапно Людвика как по затылку стукнуло — да это же Герц со своим шофером! Воистину, чтобы прозреть, надо вначале быть слепым!.. В университете разница в росте профессора Вааля и его коренастого шофера была притчей во языцех, но вне стен славной alma mater[2] такие анекдоты не распространялись. Мондор об этом не знал и знать не мог.
— …окончательное заключение я получу сегодня. В переулке, к сожалению, никаких следов не осталось, но кое-что удалось узнать благодаря свидетелю. Некая пожилая дама, живущая напротив запасного входа, не спала ночью — У нее бронхиальная астма — и дышала воздухом, открыв форточку. Так вот, она видела, как к двери подъехал автомобиль с потушенными фарами, по ее описанию — с кузовом типа «универсал», точнее определить не удалось. Из машины вышли двое, мужчины, разного роста. Темнота помешала свидетельнице проследить, что они делали, да и приступ астмы, согласитесь, не располагает к наблюдениям; ей захотелось прилечь, и она легла, но лежа еще видела со стороны кладбища как бы сполохи огня и слышала за окном невнятный шум — она сравнила его с гудением трансформатора. Она думала, что идет ремонт, — это обычное дело, на кладбище работают в отсутствие посетителей, иногда и в очень позднее время… Все эти обстоятельства наводят на мысль, что здесь имела место спланированная акция. Во всяком случае суд вправе принять четыре иска: о нападении — от сторожа, о порче имущества и причинении морального ущерба в виде осквернения могилы — от вас, доктор, иск от магистрата о проникновении со взломом на подведомственную ему и охраняемую территорию, а также от службы электросети о порче имущества.
Этот Рихард Мондор, похоже, испытывал профессиональное удовольствие от собственной осведомленности и даже оттого, что коллеги из криминальной полиции, едва поняв, что у этого дела нет ни дна, ни покрышки, свалили его на окружную полицию и умыли руки, словно Пилат. Инспектор не тараторил, но сыпал информацией с привычной быстротой, так что получалось и понятно, и без задержки. Однако Людвику потребовалось время, чтобы разложить услышанное по полочкам.
— Выходит, преступников интересовала именно эта могила.
— Да, доктор, впечатление именно таково. Стоит еще добавить, что рядом с могилой остались следы от треножника…
— Треножника?
— Вернее, штатива на трех опорах — такие штативы применяются как подставка для теодолита, например… или кинокамеры большого веса. Возможно, экспертиза уточнит, сколько весил груз на штативе.
— Груз — на штативе? Вы говорили о поджоге…
Инспектор, исчерпав запас фактов, сделался задумчив, даже печален.
— На треноге мог быть установлен ствол огнемета, но я — случись мне решиться на такое — взял бы канистру бензина и действовал в одиночку.
— Да… все так сложно — угроза оружием, автомобиль, шланг… и самое меньшее три участника!
— Поэтому я и пришел, чтобы вы помогли мне разобраться. Пока я не могу составить достаточно связной версии, чтобы объяснить случившееся. Факты говорят о том, что три человека, хорошо подготовившись, проникли на кладбище специально, чтобы оказаться у могилы вашей дочери, протянули к могиле нечто вроде шланга, поставили штатив — явно, что не просто так поставили — и ЧТО-ТО сделали. То, что они делали, сопровождалось звуком — но не шумом пламени, хотя я не исключаю применение нагнетателя типа форсунки — и неравномерным свечением, хотя и это с натяжкой можно объяснить отражением света от ветвей, которые раскачивает ветер. Затем эти трое быстро и почти одновременно скрылись…
— Может, что-то спугнуло их?
— Возможно… но меня смущает одна деталь. — Инспектор поджал губы. — Сторож утверждает, что налетчик скрылся, услышав сигнал.
— Какой сигнал?
— Писк, нечто вроде зуммера. И звук этот раздался не снаружи, а прямо в служебном помещении. Чуть ли не из кармана налетчика.
Некоторое время оба — доктор и полицейский — молчали. Людвик понял, что этот неприметный дотошный инспектор ему симпатичен — не за проницательность, а за последовательность.
— Надеюсь, — осторожным тоном спросил Людвик, — этих подробностей нет в газете?
— Нет, — наконец-то на лице инспектора появилось подобие улыбки. — Поверьте, что газетные репортеры не относятся к числу наших любимцев, и мы давно научились сбивать их с толку. Но они пронырливые ребята и могут неделю-другую портить вам настроение… однако, я хотел бы вернуться к делу. Факты вам теперь известны, мои предположения о том, как могли развиваться события, тоже. Неизвестно главное — мотивы преступления. Какова цель?
— Не уверен, что смогу вам помочь, инспектор.
— Я тоже в этом не уверен. Для злой шутки или хулиганства действия преступников слишком сложны и четко скоординированы. Нельзя исключить обряд какой-нибудь секты… Подумайте, вспомните — не связано ли с могилой вашей дочери что-то примечательное, запоминающееся, особенное? Может быть, при ее жизни вы замечали, что она сблизилась с необычной религиозной общиной, — сатанистами, скажем?., не увлекалась ли она ведьмовством? Эти сектанты мстительны, а обряды у них такие, что нормальный человек на трезвую голову и нарочно не придумает.
— Погодите… — Людвик задумался.
Но задумался он не о сатанистах и не о ведьмах. Он все понял. Герц Вааль. Мужчина высокого роста…
Как он сказал тогда?.. «Я ученый, и если я занимаюсь тем, на что другим не хватает смелости, это не дает вам права считать меня шарлатаном или сумасшедшим…» Да, примерно так это звучало.
Почти два месяца назад. В годовщину ее смерти.
В груди Людвика что-то болезненно сжалось; с почти невыносимой острой горечью вспомнилось то оглушительное чувство пустоты и одиночества, которое он испытал в госпитале, когда услышал вежливое и негромкое: «Она мертва». Это невозможно отторгнуть и забыть, это навсегда останется с тобой, сколько бы ты не прожил. Он замкнул это внутри… и единственный раз раскрыл душу! и кому?!. «И после того, как мы пили вместе, поминая своих мертвых, после всего, что я выложил ему, будучи в здравом уме, — ему, умалишенному!..»
Итак, предположим, что это сделал он. Старик действительно сошел с ума, хотя внешне — по-прежнему, профессор с заслугами перед наукой. Незаметно подкралось безумие, втерлось в логический строй его мыслей, и он всерьез вообразил, что может воскрешать мертвых. И с великими это случается, никто не застрахован. Безумцу найти сподвижников — легче легкого; при его-то интеллекте, даже поврежденном, подчинить себе двух человек, слабых волей и горячих умом — такие найдутся; даже если понадобится совершить «самоубийство вслед» по-самурайски, кумир по-обещает им блаженство в раю Будды. Все продумали, составили план операции, нашли оружие… и налет на сторожа понятен, его непременно привлек бы вой на кладбище. Что они там творили? что за шланг туда тянули? и уж наверняка полагали, что сотворят неслыханное чудо.
Обидно, больно — да. Жаль перепуганного насмерть сторожа. Жаль и профессора, оказавшегося во власти собственного бреда. Если не быть пристрастным, не так уж много зла он содеял. Недостойно здравого человека бросать обвинения умственно больному. Ясно, что за этим последует, — четыре иска, суд, психиатрическая экспертиза, опека над имуществом Вааля, Вааль в специальном санатории до конца его дней. Корректная, в стиле бесконтактного карате, схватка за лабораторию Вааля. Он, Людвик, без сомнения получит возмещение по иску.
Но утешит ли его возмещение?
Сейчас Людвик ощущал уже не гнев, а заинтересованность.
Пока Вааль — фигура. Людвик немного знал его сотрудников, среди них были исключительно перспективные юнцы. Некоторые работали по направлениям, в чем-то близким его Теме.
Пока лаборатория Вааля — монолит. Никто не знает, что в толще монолита растет, ветвится роковая трещина, поднимаясь из ядра, из мозга шефа. Возможны три исхода: или лаборатория растает медленно, по мере деградации мыслящего центра, и тогда кто-то из самых перспективных займет командный пост. Или она рухнет сразу, как только обвинение будет доказано. Или…
«Обвинение может быть и не доказано, — рассуждал Людвик. — Что имеет полиция? следы горных ботинок, невнятное описание автомобиля и внешность налетчика. Положим, они найдут этого героя. Но это маловероятно. Дилетанты всегда предусмотрительны. Резиновые перчатки, грим или плотно прилегающая маска — и вот уже нет отпечатков пальцев, а внешность недостоверна. Оружие? это могла быть игрушка, макет; налетчик не стрелял, и идентифицировать оружие по пуле они не могут. Может статься, что вообще не окажется надежных доказательств. Если я скажу, что подозреваю Вааля, и сообщу о том разговоре, меня могут поднять на смех… но только не этот инспектор. Он сразу ухватится за версию о сумасшедшем профессоре и начнет копать… и, пожалуй, докопается».
А надо ли делать полиции такой подарок?
Если первый исход — смена власти в лаборатории Вааля, второй — быстрый развал лаборатории, то третий…
Разве безумие Вааля — не коммерческая тайна? и разве нельзя воспользоваться этим, чтобы опередить всех? развернуть Тему, привлечь средства, деньги будут. Вот третий исход — заблаговременно перекупить по завышенной цене отборных матросов с корабля Вааля, пока в днище не открылась течь. Это реально.
«Пауль, — подумал Людвик, — Пауль, ты погиб. Твой контракт истекает, готовься. Когда Вааль сойдет с корабля — и с ума, — в Дьенне будет избыток горящих желанием работать, но недостаточно себя зарекомендовавших. А вакансий не будет. Темы Вааля не удержатся на плаву, когда выяснится, что их направлял маразматик; тонущий корабль добьют, и я тоже поучаствую в этом. Вот и все. К этому времени твоя репутация подающего надежды немного испортится — тоже моими силами. Положение на рынке умов ты знаешь, мальчик мой. Можешь идти преподавать в коллеж. Можешь убираться к чертовой матери, сынок. Флер тебя оставит, уйдет. Ей нужен преуспевающий ученый, а ты им не станешь — во всяком случае в Дьенне. Я только проверю СВОЮ версию — на самом ли деле Вааль свихнулся, — и если я угадал, то примусь за тебя».
— …когда я летом навещал могилу, — помедлив, продолжил Людвик, — то заметил, что незнакомый мне человек положил к ней цветы. Я спросил, почему он так делает? Он ответил, что ходит по кладбищам и украшает могилы безвременно умерших детей. Тогда я посчитал это… м-м-м… пусть чудачеством, но чудачеством добрым, идущим от сердца, возможно от какой-то своей тяжелой скорби. А выслушав вас, я, знаете ли, заподозрил в нем извращенца, но не могу отделаться от мысли, что зря так думаю о нем.
— Может быть, и не зря, доктор. Посмотрите — это не его лицо? — Инспектор протянул Людвику портрет-фоторобот. Узкое, длинное тонкогубое лицо… глаза явно не идут; к этому лицу, здесь сторож что-то насочинял.
— Нет… ничего общего. Это портрет налетчика?
— Да, таким его запомнил сторож.
— В ваших архивах его, как я понимаю, нет?..
— Увы. Компьютер дал отрицательный ответ… Однако по почерку он не новичок в своем ремесле. Но его оружие-такое у нас давно не регистрируется.
— ?..
— Маузер К-96.
— Это длинный пистолет с деревянной кобурой?
— Да, длинный — тридцать сантиметров. И по теперешним временам не самой обычной формы, с магазином не в рукоятке, а впереди спусковой скобы… Вообще-то, неспециалисту его легко спутать с испанской «астрой», но та заметно длиннее. Некоторые еще имеют старые маузеры по лицензии и в коллекциях; мы проверили часть владельцев — их оружие на месте…
— Возможно, я вторгнусь в пределы вашей компетенции, инспектор, если предположу, что оружием могли пользоваться временно… взять взаймы… украсть, наконец.
— Пока мы не проверим всех владельцев, об этом можно только гадать. Скажу вам прямо — это темный, слабый след, но интересный — редкое оружие приметно. До войны маузеры встречались часто, потом их быстро вытеснили новые пистолеты.
— Какое мне дело до всего этого?..
— Извините, доктор, рабочая привычка — не оставлять в тени никаких деталей. А сейчас, если вы не слишком заняты, давайте припомним внешность того завсегдатая кладбищ…
В «дипломате» инспектор принес плоскую коробочку — нечто многоцелевое из следственной техники; среди прочего электронная шкатулка умела составлять фоторобот, и Людвик без колебаний набрал из причесок, лбов, бровей, глаз, носов, губ и подбородков комбинацию на экране, очень похожую на Пауля, только постарше.
Инспектор Мондор умолчал об одном, что не лезло ни в какую версию. Ведущие от могилы к двери следы низкорослого преступника были глубже его же следов, ведущих от двери к могиле. Преступник что-то унес с кладбища — но ЧТО?.. Служащие кладбища уверяли, что могила целехонька, только земля на ней спеклась от огня. Инспектор решил не торопиться с выводами. Никаких прямых и бесспорных свидетельств того, что останки Марцеллы Фальта похищены, нет. Если у доктора Фальта потребуют выкуп за останки дочери, тот непременно сообщит в полицию. А пока будет достаточно получить согласие доктора Фальта на зондирование могилы — на всякий случай, убедиться, что гроб и останки на месте. С одной стороны, вряд ли можно аккуратнейше разрыть и зарыть могилу за пятнадцать минут. С другой стороны, после 20.00 — времени обхода — сторож не выходил на кладбище, и если те же двое молодчиков перелезли через ограду в другом месте и все оставшееся до налета время махали лопатами, выкладывая землю, скажем, на расстеленное вокруг могилы брезентовое полотнище или пластиковую пленку, он мог этого и не заметить, благо могила освещена плохо. Шланг же и установка на треноге могли понадобиться им для уплотнения сваленной назад земли — вибрацией или каким-то другим научным способом. Положим, они хотели создать видимость, что могила не тронута. Да, эта версия сложновата, подтверждаются обычно простейшие версии — но чем черт не шутит, пока Бог спит… Лучше исключить факт похищения останков, чем потом оказаться в дураках.
В двух словах, не вдаваясь в детали, он изложил Людвику свои сомнения.
— Но ведь вы сказали, что могила цела, — удивился Людвик. — И вы сами видели…
— Видел. Но я отучил себя от мысли, что первое впечатление — всегда верное. Даже самые надежные свидетельства и документы иногда подтверждают то, чего не было и нет. Мнение персонала кладбища — предварительное, оно было мне заявлено устно и пока не запротоколировано… ведь если могила была вскрыта, то это случилось задолго до полуночи, когда сторож имел возможность предотвратить преступление — и если так, администрация Новых Самаритян тоже может быть привлечена к ответственности за случившееся или, по меньшей мере, пострадает репутация кладбища, а это уже немало. На первый взгляд состояние могилы хорошее и, естественно, персонал поспешил заявить, что все в порядке, а значит, газетчики не станут склонять их на все лады. Они гораздо больше хотят выглядеть жертвой вооруженных преступников, чем жертвой собственной халатности. Вы понимаете?
— Да… вы правы, инспектор. Я, конечно, надеюсь, что тело моей дочери… Как скоро будет готов результат этого… зондирования?
— Я почти уверен, доктор, что гроб не поврежден, и тело находится в гробу. Но процедура настолько проста и быстро выполнима, что отказаться — значит самому обречь себя на довольно тягостные и долгие раздумья. Завтра я приглашу криминалистов, они возьмут пробу — вечером, после закрытия кладбища, — в понедельник мы получим из Института судебной медицины данные экспресс-анализа, чуть позже — полный анализ.
— Объясните, что представляет собой зондирование.
— Если вам угодно — пожалуйста. Применяется гибкий бур, потом…
— Достаточно…
Поколебавшись, Людвик дал согласие на официальном бланке и скрепил его своей подписью.
Если опустить чисто технические подробности, прослушивание разговора доктора Фальта с инспектором Мондором обошлось Герцу Ваалю в 3500 талеров — цена вполне приемлемая, поскольку корпус, где находился кабинет Людвика, относился к охраняемым и был оборудован системами противослежения, а также потому, что по анонимному заказу Герца работал настоящий профессионал из солидной, хотя и не слишком известной фирмы, специализирующейся на такого рода услугах. Еще семьсот ушло на то, чтобы узнать, кто именно займется делом о происшествии на кладбище Новых Самаритян и проследить, когда и где следователь встретится с доктором Фальта.
«Экая заноза», — подумал Герц об инспекторе Мондоре, выслушав запись.
Сразу после рывка стрелка спидометра «Коня» качнулась до отметки 210, но Клейн, памятуя о просьбе Марсель, избрал выжидательную тактику. Черный «феррари» пробовал оторваться — не тут-то было; едва расстояние между машинами становилось больше двухсот метров, «Конь» прибавлял обороты и вновь появлялся в зеркале заднего обзора «феррари». На более-менее пустынных участках трассы «бойцы» пытались идти на сближение, чтобы толкнуть «Коня» в бок — «Конь» притормаживал и уклонялся от ударов.
— Дети начинают нервничать, — комментировал Аник. — Война моторов им не по нутру, хотят зубки показать.
— Война будет потом, — с добродушной усмешкой многообещающе заметил Клейн. — Это чепуха, не гонки.
Спидометр, однако, редко показывал меньше 180 километров в час, и Клейн вел «Коня» вовсе не играючи. Легкость в его голосе не могла обмануть Марсель — слишком цепким и серьезным был сейчас его взгляд, прикованный к трассе.
Первые минуты гонки она всем телом крепко вжималась в кресло, будто ее усилие воли и напряжение мышц сдерживали «Коня» от неловкого маневра или рокового поворота, но плавный ход машины успокоил ее, и мысли Марсель повернули вспять, к разговору до старта.
Аник, конечно, бравировал своим отношением к смерти — знал, что Клейн не подведет, — но обмолвка его, случайная или намеренная, заинтриговала Марсель, так же как и фраза Клейна, мелькнувшая раньше в беседе: «Остаются иногда следы».
Иногда остаются следы — это многое может значить. Или Клейн и Аник умирали НЕ РАЗ, или они трое — трое на «Коне» — не единственные воскресшие… Герц наверняка ставил опыты на мышах и, скорей всего, из его вивария Аник взял мышку. Но раз Аник сказал, что мы опять восстанем из праха после случайной смерти — значит, с ним это уже бывало?
— Марсель, видите — Гольдарт? — спросил Аник.
Гольдарт остался слева, скоростная магистраль обходила его. Городок как городок, старинный и, в отличие от Дьенна, тихий; дьеннские газеты обычно сетовали, что центр округа отстает по культурному развитию, и если в Заречье откроют новый электромеханический завод, то в Гольдарте, как бы для контраста, — коллеж модельеров одежды. Милый городишко, праздники там роскошные, карнавалы… раньше, рассчитывая на будущее, Марсель мечтала иметь дом в Гольдарте. Когда ей будет двадцать один…
«А ведь мне уже двадцать один. По календарю, — мысли Марсель заволокло тяжелым туманом. — В августе был мой день рождения… а что будет в следующем августе?.. Кто меня признает совершеннолетней, если я — никто, если меня нет в живых…»
Как мало надо времени, чтобы опечалиться! Аник говорил, кажется, о том, что знает все легенды Центральной и Юго-Западной провинций и, разумеется, предание о юном рыцаре Мартиэне, наследнике барона дан Келюса, богохульнике и святотатце, который растоптал грамоту Губерта Милосердного, епископа Дьеннского, и умер в корчах, призывая Сатану, а случилось это во-он там, в графском замке дан Гольдартов, который как раз виден отсюда, но Марсель почти не слышала его слов — ей представилась картина куда драматичней, чем взятие живым в ад юного рыцаря Мартиэна.
То было торжественное видение. В доме отца, в просторной гостиной, обставленной по эскизам ма — она, взволнованная, но внимательная и сдержанная, как на экзамене, ма и па, и сухопарый нотариус. Нотариус объявляет: «Копия заверена». Плотная желтоватая бумага просвечивает в его пальцах. «Я, Джакомо Фальта, родившийся… 1880 года в Италии, в городе Багерия на Сицилии, ныне подданный Ее Величества Королевы Маргерит… находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю…» Па слышал этот текст раньше; он видел прадедушку Джакомо и, наверное, вспоминает его сейчас. Нотариус читает негромко и ясно, но Марсель не все понимает — язык законников витиеватый; наконец звучит: «Дано в городе Маэне 18 апреля 1948 года. Свидетели…» «Можно спросить, сьер нотариус?» — она хочет поднять руку, но смущается — ведь не в школе. «Да, сьорэнн, пожалуйста» — «А… моя подпись на чеке будет действительна?» — «Тотчас по наступлении совершеннолетия, сьорэнн».
— Эй, на «Коне»! — вызывает радио «феррари», — Заснули? Хоть показали бы, что умеете.
— Еще увидишь, — пообещал Клейн.
— А еще борта расписали — «Конь Дьявола»! кляча водовозная. Тоска с вами ехать, — стали дразнить с «феррари». — Скоро Раугерг, а вы нам все зад лижете. Что, вкусно?
— Марсель, и вы заскучали? — словно обеспокоился Аник. — Дай им жару, Клейн!
— Я обещал — жару не давать.
«Что-то наша крошка приуныла, — думал Аник, сожалея, что его рассказ о господнем наказании Мартиэна дан Келюса пролетел мимо цели, — Марсель едва кивала, пока я разливался. — Дружка увидела?., да, это причина».
Марсель слышала одну себя, свои мысли. Значит, ее доля не дождалась наследницы. Никто не виноват. Она умерла. Будь она жива… Да, сейчас жива. Но адвокаты чудес не признают. Это все равно, как если бы Мартиэн дан Келюс воплотился и потребовал назад свою баронию. К черту. Пропади эти деньги.
«Лишь бы меня узнали.
Лишь бы меня любили.
Лишь бы я жила».
Она вздохнула, вскинула голову и, глядя виновато, улыбнулась Анику:
— Я задумалась. Извините, Аник.
— О, какие пустяки, Марсель! стоит ли об этом говорить…
— Клейн, — так же приветливо обратилась она к рулевому, — вы можете, не нарушая обещания, показать им, как водят настоящие мужчины? вы же здорово водите.
— Спасибо на добром слове, — Клейн чуть склонил голову. — Но я, знаете, осторожно вожу. Машина — да еще такая чуткая — для меня легковата. Ее же несет по ветру перышком.
— Ты ставь крыло покруче и жми, — подзадоривал Аник.
— Разве только так… — Клейн что-то нажал на пульте; на лобовом стекле слева внизу засветились, заморгали цифры. — Можно попытаться. Скоро прямой участок — если полоса будет свободна, там оторвемся от них.
Обе машины шли где-то по 160 км/ч.
— Внимание, участок Гольдарт — Раугерг, внимание всем на северном направлении. Мы на пятьдесят шестом километре от Дьенна, — Аник по рации вышел на общую волну. — Гольдарт — Раугерг, все, кто едет на север. Просим освободить полосу, крайнюю слева, Гольдарт — Раугерг, пожалуйста, освободите крайнюю слева полосу, идем на высокой скорости, пожалуйста, дайте нам крайнюю слева. Сообщите, есть ли на перегоне бочки на колесах. Заранее всем большое спасибо. Идем по крайней слева, Гольдарт — Раугерг, пожалуйста, уступите дорогу на три минуты. Заранее всех благодарим. Мысленно целую всех сьорэ и сьорэнн за оказанную любезность.
Эфир откликнулся хором:
— Валяйте, ребята! ухожу вправо, счастливый путь. Боишься на свидание опоздать, а? лети, лети, голубок. Я засекаю три минуты, больше ждать не буду… Форвертс! Говорит бензовоз. Иду на Дьенн, прошел сорок восьмой километр, навстречу цистерн не видел. Очень мило с вашей стороны, что предупредили; я, пожалуй, уступлю вам, отважный ездок, в обмен на телефон вашей машины. Мне нравятся отчаянные парни… А как насчет поцеловать старого усатого дальнобойщика?.. Эй, кончайте треп! слушайте, что я скажу: в Нойлихе дорожный инспектор — жаба! караулит на объездной, злой, как с похмелья… Так я жду вашего ответа, ковбой.
— Мой телефон — 731-04-54. Надеюсь на встречу, — сообщил Аник с чарующей хрипотцой, пока Клейн настраивал радар. Тот приподнялся между воздухозаборниками на капоте, и отраженный луч рисовал на дисплее, какова обстановка впереди по трассе. «Феррари» поджидал, когда «Конь» пойдет на обгон.
Дисплей вспыхнул красными словами: «ФОРСАЖ — ГОТОВНОСТЬ».
— Ну смотрите, — бросил Клейн, переводя рацию на девятый канал. — И готовьте уши — рвать буду.
«ТЯГОВЫЕ УСКОРИТЕЛИ — ГОТОВНОСТЬ», — пылал дисплей.
— Давай, давай… — Аник дробно настукивал себе кулаком по колену.
— Погоди. С этой фурой разминемся — вот тогда…
— Все, разъехались!
«ФОРСАЖ».
«Конь» с оглушительным воем ринулся вперед. Марсель вдавило в мякоть кресла; спидометр размахнулся за отметку 300, и рулевой «феррари» не успел бортануть «Коня» — так быстро тот вырвался вперед; «Конь» был впереди уже метров на сорок, когда «бойцы» увидели, как над блоками сигнальных огней откинулись вверх заслонки и показались словно бы два черных дула калибром с кулак.
«ТЯГА».
Из сопел выбросило узкие хвосты пламени; стрелка спидометра уперлась в штифт-ограничитель; вместо нее, сливаясь, замелькали числа на цифровом индикаторе. «Конь» уходил вперед так, будто «феррари» застыл на месте.
— Е-мое… — только и выдавил штурман-«боец».
Главарь поднажал, его спидометр тоже показал больше трехсот, но «Конь» уходил в отрыв все дальше и дальше, извергая из кормы две огненные струи; сизый шлейф вытягивался по трассе.
— Пороховые толкачи, — плюнул второй «боец». — Во сволота!
— Э, на «Коне», — хмуро сказал главарь. — Это нечистая игра.
— А ты не прочел, чья машина? тянет на нечистой силе, — хохотнул тот, кто не вышел на заправке, а следом встрял голос коротышки: — Уговор дороже денег. Ты догоняй, не хнычь.
— У них порох выгорит скоро, — сказал штурман. — Еще наверстаем.
— В полицию на них стукнуть, — посоветовал второй. — Им за ракетную тягу вставят.
Экипаж «феррари» ошибся трижды. Реактивные ускорители «Коня» работали не на твердом, а на жидком топливе; в своде правил движения ракетная тяга не воспрещалась, поскольку никому в голову не пришло, что ею можно оснастить легковой автомобиль; насчет «наверстать» штурман тоже попал пальцем в небо. На первой минуте от включения тяги разрыв достиг двух километров, на второй — уже пяти, а на третьей, когда «Коня» и «феррари» разделяло семь километров, Клейн погасил и закрыл дюзы, чтобы не пришлось выпускать парашютный тормоз на виду у раугергского поста дорожной полиции, но все же Раугерг они облетели быстрей шторма — не все и разобрать смогли, что за бордовый снаряд пронесся под прямоугольной аркой, где висел знак «СКОРОСТЬ НЕ ОГРАНИЧЕНА».
Трасса рукоплескала вслед:
— Алло, вызываю тех, кто просвистел по крайней слева! это что, аварийная посадка «спэйс шаттла»?.. Ставлю дюжину пива завтра вечером в баре «Под башней» — или когда захотите. Ребята, попытайте счастья на «Формуле-1», на вашем керогазе у вас есть шансы. Мысленный поцелуй принимаю и надеюсь на большее.
— Всем, кто помог нам, — спасибо! — объявил Аник. — Экипаж принимает все приглашения!
— Мой телефон — 780-64-12, я живу в Геттесьере; найдешь время — заезжай. Экипажу бордовой ракеты — гип-гип-ур-ра!
— Внимание, внимание! Говорит пост транспортной полиции в Раугерге, сержант Иохансон. Сообщите, находились ли на перегоне Раугерг — Гольдарт бензовозы в течение последних трех минут…
— Да-а, был один — это я, «вольво» номер АТ 22-054, компания «Пентакс-Петролин». Сейчас проезжаю Гольдарт.
— Пост в Гольдарте, проследите за движением бензовозов. Больше никого?.
— Нет, сержант, ни одного не было.
— Учтите, пожалуйста, что водительская солидарность в данном случае неуместна; я не стану возражать против испытаний ракетного двигателя, но если вы — бордовый «лендокс» — проедете с огнем ближе ста метров от бензовоза или заправочной станции, вам не миновать взыскания.
— Пардон, сержант, мы вели себя осторожно, — возразил Аник. — Вся трасса и Господь Бог тому свидетели.
— Я сам тому свидетель и одобряю вашу предусмотрительность. Будьте так же осторожны и впредь. Добрый вам путь.
— Виват сержанту Иохансону! Нет, ведь есть же приличные фараоны, ей-богу! сержант, жму вашу руку. Сержант, целую вас и ваших детишек, пусть они будут похожи на вас!
— Благодарю, сьорэ, я холост. Сьорэнн, с вашего позволения… о Дева! и такой кавалер пропадает в Раугерге!
Гомон в эфире понемногу стих. Клейн мчал форсированного Коня на север, на север; горизонт, до Гольдарта затемненный каймой ландерских лесов, посветлел и раскинулся слегка заснеженной равниной; справа волнами поднимались холмы, впереди угадывались пологие склоны Дир-Лундэйса, последнего подобия гор по пути к северу, за которым — долгие песчаные дюны и бурые, укрытые вуалью первого снега луга полуострова Аннебэк.
Снежный и солнечный простор веял навстречу тишиной, даже рокот мотора притих, и из ушей Марсель выветрилось эхо грома, раздавшегося за спиной сразу после слова «ТЯГА» на экране.
— Что это было — там? — спросила она, показывая назад.
— Сюрприз для нахалов, — ответил Клейн. — Пара слабеньких жэ-эр-дэ. Жидкостные реактивные движки.
Марсель присвистнула.
— Что не запрещено, то разрешено. Даже полиция — вы слышали? — не против.
— Клейн, сколько мы дали на разгоне? пятьсот? — поинтересовался Аник.
— Поменьше. Но около того — четыреста семьдесят примерно.
Аник легонько хлопнул Клейна по плечу:
— Вот скажи после этого, что русский не любит быстрой езды! ты замечательно рванул их за уши.
— Вы русский? — Марсель как первый раз увидела Клейна.
— Наполовину, по отцу. А мать была мари.
— Простите, кто?
— Мари, из Марий Эл на Волге. Не слышали? — улыбнулся Клейн.
— Нет, не приходилось.
— Не беда. Я тоже когда-то не знал, что на свете есть округ Ландер и город Дьенн.
— Вы заметили, Марсель, — вклинился Аник, — как просто и без затей можно найти приятелей в пути? Завтра вечером «Под башней» нас ждет дюжина пива, а…
— Вас будет ждать девушка из Геттесьера…
— Может, и будет, — мечтательно вздохнул Аник. — Негоже рыцарю отвергнуть приглашенье неведомой, но щедрой сердцем девы, что рыцарскую удаль оценила и распахнула настежь двери замка пред тем…
— …кто не дурак проехать мимо, — закончил за него Клейн.
Марсель заглянула в банку к мышке — та ничего, жива была; между тем Аник набрал какой-то номер и утянул трубку к себе назад. Или ему не ответили, или он слушал автоматическую запись — мало ли, рекламу, сводку погоды.
— Клейн, хочешь — я соединю тебя с Хоннавером? — вдруг спросил он.
— Зачем?
— По-моему, есть резон. Сейчас я наберу еще раз домашний телефон сьорэ Ларсен, и ты поймешь зачем. — Он переключил систему на динамики салона.
— Говорит автоответчик, — раздалось после двух длинных гудков. — Если вам надо поговорить со сьорэ Ларсен, свяжитесь с клиникой по телефону 421-20-78, поскольку до субботы она будет находиться там. Если вам надо поговорить со сьорэ Дюбрейль, позвоните в Мюнс по телефону 641-53-16. До свидания. Всего вам наилучшего. Если вы хотите оставить запись, сделайте это после короткого гудка. Господ взломщиков просят не беспокоиться — дом охраняется надежной сторожевой сигнализацией.
— Так… — Клейн взвесил в уме новые обстоятельства. — А набери-ка клинику.
— Кто эта сьорэ Дюбрейль? — спросила Марсель. Что бабушка Стина в клинике — понятно, она акушер, хотя кому-то может показаться странным, что она, перевалив за семьдесят и владея долей наследства, так стойко предана своей профессии; другая на ее месте доживала бы где-нибудь в респектабельном, престижном пансионе, вкушала бы, как говорится, покой или нежила старые кости на Багамских островах.
— Вроде компаньонки. — Клейн пошевелил пальцами на руле. — Подруга — можно так назвать. У них много общего.
— Алло! клиника? добрый день. Извините, что беспокою вас, мадемуазель. Я хотел бы поговорить со сьорэ Ларсен… не может подойти? …да, да, понимаю. Нет, моя жена у вас не рожает. Что передать?.. — Аник зажал трубку ладонью. — Там у них сложные роды; это надолго.
Клейн отрицательно покачал головой — нет, ничего передавать не надо.
— Может быть, мне позвонить позднее?., нет, дело не срочное. Хорошо. Спасибо. До свидания. — Аник положил трубку. — Советуют подождать до завтра.
Анику было жаль, что замысел развалился. Клейн, конечно, относился к идее отвезти Марсель в Хоннавер не то чтобы без энтузиазма, а вообще отрицательно, но Анику казалось надежней оставить Марсель у человека, посвященного в дела шефа. Он знал, что Герц и Стефани Ларсен — в девичестве Стефания Фальта — были любовниками, но их пути разошлись еще до его воплощения.
Герц и Стина не забыли друг друга — шеф получал от нее поздравления к праздникам и по случаю научных побед и наверняка отвечал, но они никогда не встречались. По крайней мере Аник, как телохранитель шефа, не был свидетелем их встреч; профессор далеко не всегда говорил, куда и зачем он едет, — черт знает, где он бывал.
Может, и к лучшему, что авантюра сорвалась… Шеф — не злой человек, но Аник предпочел бы разозлить Клейна, хоть Клейн во гневе и походил на боевую машину, но не профессора.
Лет двадцать тому назад Аник всерьез боялся, что Герц, рассердившись, после очередного цикла распорядится не заряжать его, а оставить в морозильной камере — до той ночи, когда Клейн погрузит заледеневший труп в багажник, отвезет на берег Шеера и сбросит в воду. Даже если найдут до того, как оттаешь, судебным врачам посчастливится увидеть процесс отсроченного развоплощения, только и всего.
Со временем страхи развеялись, но Герца раздражать не следует.
Итак, шеф сказал: «Отвезите, куда она пожелает».
А она захотела в Мунхит, к Долорес.
Логично, в общем-то. Она сильно сблизилась с эмигранткой, жила с ней одним домом и, наверное, меньше чувствовала ту неполноту, от которой так страдают дети в разделенных семьях…
«Запрета везти ее в Хоннавер не было… но, Аник, ты слишком широко размечтался. Здесь дело личное, возможно очень личное, а трогать личные дела шефа — опасно. Он же не встревает в НАШИ личные дела — он знает, что мы сохраним общий секрет, несмотря ни на какую, даже самую сильную любовь. Ведь сильней всего — желание жить… Тем более, — думал Аник, глядя на гладкую щеку Марсель и кончик ее носа, выступающие из-за окантовки шлема, — кто ей Стина? Двоюродная бабушка, виденная в детстве… И хорошо, что Стина застряла в клинике. А то, глядишь, и пробежала б между нами вроде черной кошки. Вот положа руку на сердце, Аник, скажи — ты что, был бы рад переругаться с Клейном? Нет. Где еще ты найдешь друга — как он говорит — „по гроб жизни“? Нигде. Стал бы он защищать тебя перед шефом? Да, стал бы. Смерти мы боимся врозь, каждый сам по себе, а стоя рядом, вместе — уже не так страшно».
Марсель никак не могла отделаться от мысли о деньгах. Вот же напасть эти деньги! и что они пришли на ум? и надо было Анику в недобрую минуту заговорить о Гольдарте! как нарочно, чтобы она вспомнила свои давние — почему давние? — планы на будущее…
«Все, все, все, — как забивая гвозди, твердила себе Марсель. — Я не наследница. Я просто живой человек. Буду жить. Не пропаду без денег. Голова есть, руки есть — что еще надо? У меня все впереди. Я жива — и это прекрасно! Я подойду к кому угодно и скажу ему: „Привет!“ и мне ответят: „Привет!“ Вот возьму и поеду „Под башню“ пить пиво… разумеется безалкогольное; мне нечем доказать, что я совершеннолетняя. И никто от меня не шарахнется, не открестится… Все, решено».
Но тоскливые, тревожные мысли набегали сами собой, как волна за волной: «Ответь же мне, правды не пряча — кто я в мире и что я в нем значу?»… Без денег, без документов, словно сбежала из дома… Куда меня везут мои новые друзья? Мы слишком быстро сошлись, смеемся, шутим, а что дальше, что?!. Что за жизнь ждет меня впереди, и смогу ли я жить так, как прежде?.. Незримая стена отделяет меня от всех — родных, близких, старых друзей, любимых мест… И эта стена — смерть!.. «Пути живых и мертвых различны…»
— Ладно, — сказала она, — если бабушки Стины нет дома, мы, может, вернемся в Дьенн? а на обратном пути захватим ваш выигрыш. И на море посмотреть успеем, и пообедаем в Кольберке.
— Да будет так, — коротко кивнул Клейн. — Это ваша воля, а мы, как в сказке, слушаем и повинуемся.
— Вы лучше просто согласитесь.
— Мы согласны, — сказал Аник.
Шоссе понемногу отклонилось влево, огибая Дир-Лундэйс; до Кольберка оставалось всего каких-то семьдесят километров.
От смерти Марсель отделяли шестьдесят часов с минутами, но она не знала об этом.
Лето конца XIX века.
Мюнс, столица Центральной провинции королевства.
Дымят сталелитейные заводы Бальна. Гремят поезда, горит электрический свет, стрекочет телеграф, звонят телефоны.
На улицах с нахальством молодых выскочек квакают клаксонами автомобили, еще очень похожие на конные экипажи, и кучера снисходительно посмеиваются, обгоняя рысью новомодные самодвижущиеся коляски — по-французски «вуатюр отомобиль». Пусть их ездят! мода приходит и уходит, а лошади — это надежно. А что надежно — то навсегда.
Мир бесится с жиру. Богатство! богатство! богатство стелется дымом над полноводной Мальдой, богатство тянется в полных баржах вверх по реке от Хоннавера, богатство куется, прессуется, ткется, шьется, пакуется, продается и являет свой зримый облик в полновесных золотых талерах, в доходных акциях, в надежных облигациях, в хрустящих банкнотах, в незыблемости банков и бирж, откуда вновь выплескивается на поля плодородного Юга, на фермы Севера, вливается в рудники Коронных гор, в угольные шахты Северной равнины, питает маэнские верфи, принуждает делать и строить больше, больше, больше; золотая кровь пульсирует в жилах страны, ей тесно — и вот ручьи золота текут через океан в колонии, чтобы вернуться реками дешевых и полезных товаров.
Кажется, наступил золотой век. Даже нищим теперь подают больше и охотней.
Расплатившись с извозчиком, солидный господин быстро взволнованно озирается — лавки, лавочки, лавчонки, неторопливое мельтешение каких-то по-своему одетых людишек, искоса поглядывающих на чужака.
Упитан. Осанка уверенная. Цилиндр. Холеная бородка. Ухоженные усы. Пахнет дорогими духами. Костюм от лучшего портного — среди снующих людишек немало портных, и они тихо щелкают языками — «ц-ц-ц!», — завидя работу настоящего маэстро. Тросточка. Перстень с камнем чистой воды. В жилетном кармане — не видно, но чувствуется — часы на золотой цепочке, мечта карманника. Господин нервно помахивает зажатыми в руке перчатками.
Он впервые в этом квартале.
Где-то здесь живет один человек — его надо найти срочно, немедленно.
Где-то здесь — среди крикливой детворы, скромных чернооких женщин, пейсатых мужчин в лапсердаках и ермолках, среди чадного запаха дозволенной Иеговой еды, среди пестрых гирлянд свежестиранного белья.
Он входит — точнее, врывается — в ближайшую лавку.
«Добрый день, сьер! что вам угодно?»
«Он не замечает товара, ничего — только торговца».
«Где живет раввин Лейви Гершензон?»
«Ребе Лейви живет у себя дома, сьер».
«Где его дом?»
«Вас проводить, сьер?»
«Да. И поживее».
«На прилавок падает талер; торговец спокойно прижимает крутящуюся монету пальцем и смахивает не то в ящик, не то в карман».
«Идемте, сьер, я покажу вам его дом. Годл! побудь пока за прилавком…»
Солидный господин идет, как в тумане; перед глазами одно — восковое, отекшее лицо сына. Врач сопит, протирает пенсне: «Приготовьтесь к самому худшему, сьер Арен. Несколько недель, не больше…»
«Сюда, по лестнице, сьер», — показывает провожатый.
«Ничего нельзя сделать? Нет, увы, ничего. Поражены почки — это я говорю вам со всей ответственностью».
Дверь. Краска на двери облупилась.
«Рахел, вот пришел сьер повидаться с ребе Лейви, твоим мужем».
«Добрый день, сьорэ. Ваш муж — раввин Гершензон, верно?»
«Да, сьер, он мой муж и отец моих детей», — с достоинством отвечает ребецн.
«Я могу его видеть?»
«Говоришь, шансов нет?» — Камиль затягивается ароматной папироской и щурит глаза, сжимает выпуклые роговицы складками набрякших морщинистых век, изучает остывшего, раздавленного горем Луиса. «Не смотри так на меня!» — взрывается Луис. «Отчего же?» — на бледном сухом лице Камиля легкое недоумение. «Ты… как будто пишешь с меня картину. Я не натурщик». — «Извини, пожалуйста, я могу глядеть и в окно», — Камиль отворачивается. Луису самому странно, как он может терпеть в доме этого морфиниста, этого циничного фигляра. Камиль тем временем осязает глазами узор переплетенных орхидей на стенной панели, чувствует ход резца гравера, переносившего его, Камиля, рисунок на деревянную пластину. Весь дом Луиса Гарена, весь мир внутри этих стен сделан по его рисункам. И вот — здесь поселилась смерть. Она давно кружила над домом и наконец вошла как хозяйка. И деревянные орхидеи в присутствии Госпожи запахли сладко и гибельно… «Блажь, — Камиль стряхивает пепел в рот фарфоровому льву, — блажь… мальчишка скоро станцует с эльфами при лунном свете. Доминик — славный паренек, в нем есть душа — а вот умрет Доминик, любимец богов, такие всегда умирают рано. Сказать ли Луису?.. Да», — решает Камиль, а решений он не меняет.
«Я знаю одно средство, — говорит он. — Верное средство, но страшное».
«Какое?» — Луис готов схватиться за соломинку — да что там! — за обоюдоострый клинок, — лишь бы сын остался жив.
«Как я узнал о нем, не скажу, — продолжает Камиль. — Испробуй его. Надеюсь, ты сможешь…»
«Что — сможешь?»
«Узнаешь сам. Найди раввина Лейви Гершензона, скажи, кто тебе назвал его имя. Расскажешь ему о Доминике».
Вот он — раввин. Немолодой, костлявый, жидкобородый. Встает навстречу гостю. Они вдвоем, больше в комнатушке — ни души.
«Добрый день, сьер».
«Здравствуйте, ребе. Я — Луис Гарен».
Ребе Лейви едва заметно кивает — как же, в Мюнсе известно имя сьера Гарена — очень и очень состоятельного человека, надежного делового партнера.
«Присаживайтесь, сьер Гарен».
«Мне посоветовал к вам обратиться Камиль Хорн, художник».
Ребе Лейви молчит, ничем не выдавая, что помнит это имя.
«Вы знаете Камиля Хорна?»
«Я слышал о нем. Он мастер изящных искусств и пользуется успехом».
«Но разговор наш не о нем. У меня есть сын, Доминик; он у меня — один. Доминик… тяжело болен, у мальчика костный туберкулез, а теперь еще что-то и с почками…»
Луису захотелось встать и уйти — зачем он здесь? зачем все это объяснять не врачу — раввину?
«Ему все хуже, он… ну, о чем я говорю?! вы понимаете».
«Вполне — и сочувствую вам, сьер».
«Камиль Хорн сказал, что вы знаете средство от туберкулеза, что можете спасти Доминика. Если это правда — я ничего не пожалею; назовите любую сумму — вы ее получите. Сразу или частями — будет зависеть только от суммы».
Вопрос Луиса долго оставался без ответа.
«Я не лекарь, — промолвил наконец ребе Лейви. — Лекарств я не знаю и больных лечить не умею. Но сьер Хорн вас не обманул. Я знаю средство против смерти».
Луис понял главное — средство есть.
«Сколько вы хотите за свое снадобье?»
«Я не хочу ничего и нисколько. Если бы я торговал этим средством, я жил бы не так, как вы можете видеть…»
Действительно, раввин жил скромно, не сказать — бедно.
«…а цена его настолько велика, что я сомневаюсь, сьер Гарен, сможете ли вы заплатить».
«Какова же цена?»
«СМЕРТЬ».
«Что-то я вас не пойму…»
«У магометан есть пророк, которого вы считаете богом — Иса бен-Марйам. Иными словами — Иисус, сын Марии. Христиане утверждают, что он восстал из мертвых, смертью смерть поправ. Вы тоже в это верите?»
«Э… да, верю».
«Ну так вот, средство мое состоит в том, что я могу передать жизнь от живого к умершему — или умирающему. Умерший вернется к жизни, а тот, чья жизнь ему отдана, умрет. Вы сказали, что ничего не пожалеете для сына — а умереть вместо него вы согласитесь?»
«Почему — я?» — оторопел Луис.
«Не обязательно вы. Но знаком ли вам человек, готовый расстаться с жизнью ради вашего сына? И поднимется ли у вас рука заплатить человеку, чтобы он добровольно пошел на смерть для сохранения вашего семейного счастья?»
Луису почудилось на миг, что он сидит наедине с дьяволом.
«Почему же нет? есть бедные люди, которые предпочли бы ЭТО каторжной тюрьме или виселице, если семья их будет потом обеспечена».
«Допустим, вы найдете такого беднягу. Но вы должны выполнить мои условия. Мне надо увидеть этого человека так же близко, как вас сегодня. Мне надо убедиться, что он хочет умереть за плату, а не принужден силой, угрозами или пыткой; не спешите возмущаться, сьер Гарен, — с вашими деньгами вы на все способны, но помните — ни хитрость, ни обман вам не помогут. И не вздумайте привести ко мне кретина от рождения или умалишенного; нельзя распоряжаться жизнью того, у кого нет рассудка и собственной воли. Если же вы думаете запугать меня, чтобы я применил свое средство к вашей жертве — знайте, что я не из пугливых и сумею защитить себя или своих родных».
«И как же?» — Луис был влиятелен и знал, сколько стоят полиция и суд, вместе взятые.
«Хотя бы вот так — я отдам Доминику ВАШУ жизнь, не спрашивая у вас согласия. Вы слишком близко ко мне сидите сейчас, чтобы потом уйти безнаказанным».
«Вам надо отдать должное, сьер колдун… вы достойны своего ремесла и своего народа. Полагаю, наш договор заключен?»
«Да».
«Прежде, чем приступить к делу, вам надо увидеть и Доминика?»
«Да, непременно».
«Есть еще условия?»
«Нет».
«Неужели вы не возьмете денег?..»
«Нет».
«А если я все-таки пришлю их вам?»
«Я раздам их в кагале. Здесь многие бедствуют».
«Что же — вы бессребреник? ради чего вы согласились вернуть жизнь Доминику, которого даже в глаза не видели?»
«Я высоко ценю мнение Камиля Хорна. Вы, вероятно, считаете его беспутным, безалаберным человеком; на первый и неглубокий взгляд он может и не понравиться своей резкостью, несхожестью с большинством — между тем это художник от бога, создающий истинную красоту, извлекающий ее из простейшего: из трав, из цветов, из облаков, из образа человека. Он своенравен, но раним и отзывчив. Не знаю — даже не представляю, — как вы сблизились с ним, но думаю, он провел немало времени рядом с вами и Домиником, и ваше общество полюбилось ему… не скрою, однако, что ему приятно и общество собственных работ, только приязнь эта необычная — он ищет в них ошибки, чтобы не повторять их впредь. Вот первая причина — рекомендация Камиля Хорна. Я доверяю ему. Вторую причину вам также непросто будет понять. Предположим, что я вам отказал наотрез. Ваш сын, еще не вкусивший жизни, умер. Другой — кто-то, кого я не знаю — отчаялся в жизни, пошел на кровавое преступление или покончил с собой. Разве меньше стало скорби в мире от моего отказа? Или — я согласился. Ваш сын остался жив. Другой — бедолага — умер, но оставил семье надежду если не на роскошное, то на безбедное существование. Я смею надеяться, что в этом случае несчастье будет уже не столь велико. Так или иначе — кто-то должен умереть, и я выбираю тот исход, что оставляет хоть малейшую надежду на лучшее».
«Вы странный человек, ребе Лейви… если то, что вы говорили мне, — правда, вы имели бы огромное состояние».
«Я довольствуюсь чувством исполненного долга перед людьми», — ответил раввин без тени гордости, но со слабой улыбкой, показавшейся Луису улыбкой превосходства.
«Договор — договором, — сказал Луис с холодком в голосе, — и я буду придерживаться ваших условий, но не хотел бы вкладывать деньги в сомнительное предприятие. Докажите мне, что вы способны на невозможное».
Ребе Лейви задумался. Потом склонил голову и закрыл глаза ладонью.
Справа от него на столе стоял дешевый письменный прибор, где из чернильницы наискось торчала ручка. Обычная деревянная ручка с грошовым стальным пером.
Ручка задымилась. Почернела. И загорелась. Луис смотрел в оцепенении, как ручка превращается в неровный угольный стержень; угольки, потрескивая, отваливались и тлели, выжигая на письменном приборе черные язвы.
Ребе Лейви открыл глаза.
«Вы довольны?»
Луис нерешительно протянул руку, взял один из остывших угольков — хрупкий, пачкающий пальцы древесный уголь, настоящий уголь, еще теплый.
«И давно вы… так можете?..»
«Я всегда это мог».
«И вы стали раввином?!»
«А кем я, по-вашему, должен был стать? фокусником в цирке? или в виде забавы зажигать сигары в Коммерческом клубе?»
«Это… невероятно! вы — раввин, живете здесь, в этой нищете!..»
«То, что я законоучитель, а не портной и не лавочник, дает мне время думать и заниматься науками. А чтобы меня нашли те, кому я нужен — не все ли равно, где и как жить?»
Ребенком Луис верил, что бывают такие люди — он читал сказки, знал жития святых. Да, дело было не в чудесах, дело было в самом раввине с его простым и ясным кредо, в этом обыкновенном, незначительном с виду человеке, который жил с семьей не в лучшем из кварталов Мюнса — жил, и почему-то считал, что именно так и следует жить. Луис не сразу нашел слова, чтобы выразить свое отношение.
«Я уважаю вас, ребе Лейви. Не думаю, что кто-нибудь из тех, с кем я знаком, достоин уважения больше, чем вы».
«Благодарю».
«Скажите, пожалуйста — если это не тайна, — часто ли вы оживляете людей ТАКИМ СПОСОБОМ?»
«Довольно редко. Я не афиширую того, что умею, и потом — у одних на это не хватает денег, у других — решимости».
«Что же — бывает, что просители жертвуют СОБОЙ?»
«Чаще всего именно так и бывает. Извините, если я окажусь не прав, но, кажется, вы недооцениваете людей».
Луис ненадолго погрузился в воспоминания.
«У Камиля… — сказал он, — есть медальон с портретом. Он как-то показывал его мне. Это портрет девушки, он сам сделал его. Камиль сказал, что это была его единственная любовь. Та девушка умерла…»
«Да, отравилась, — печально кивнул ребе Лейви. — Приняла чрезмерную дозу опиума. Поверьте, я долго отговаривал ее. Я угрожал, что обращусь к ее родителям и посоветую поместить ее в психиатрическую лечебницу. Я думал, что сумел ее переубедить, она почти месяц не появлялась здесь, но в следующий раз пришла с револьвером в сумочке. Сказала, что я бессердечный негодяй, раз не желаю исполнить ее просьбу, и что она застрелится у меня на глазах».
«И вы отдали ее жизнь Камилю?!»
«Она сама ее отдала. Обдуманно, бескорыстно, хотя вовсе не хладнокровно. Я лишь вручил Камилю ее подарок. А что бы сделали вы на моем месте?»
«Не знаю… вообразить себе не могу, что я — и на вашем месте… Камиль был болен?»
«Смертельно болен. У него была опухоль спинного мозга. Тогда ему прописали уколы морфия, и он, по-моему, даже сейчас не вполне отвык от этого лекарства».
«Да, бывает… А… простите, но кто же привел к вам эту девушку?»
«Любовь».
«Нет — кто назвал ей ваше имя?»
«Не все ли равно? один человек, которому тоже подарили жизнь. Мой секрет люди передают по цепочке».
Разговор сам собою подошел к концу; вскоре Луис и ребе Лейви распрощались.
Дальше все происходило так, как сказал раввин.
Нельзя сказать, что в жизни Луиса Гарена что-то круто изменилось после неожиданного выздоровления Доминика. Внимательный наблюдатель заметил бы, что теперь Луис радушней, чем прежде, принимал у себя беспутного Камиля Хорна и в виде дружеской услуги выделил ему средства на оборудование большой студии — без отдачи.
Первым из участников этой истории умирает Луис — внезапно, во время собрания акционеров, от сердечного приступа. Никаких распоряжений о том, чтобы кто-то после его смерти срочно обратился за помощью к ребе Лейви, Луис не оставил; Камилю же он сказал однажды: «Гершензона мне все равно не пережить, да и тебе незачем злоупотреблять его доверием. Давай проживем свое, как люди». — «Согласен», — ответил ему рукопожатием Камиль.
Годы идут, времена меняются.
В начале Первой Войны, когда с мюнсского вокзала под звуки оркестра пойдут военные эшелоны с веселыми поющими солдатами в новеньких касках, в толпе провожающих будут стоять трое: сутулый и седой Хаим Берлин, зять ребе Лейви, его жена Минде Берлин, уже оплакавшая своих сыновей и потому безмолвная, и их последнее дитя — хрупкая, ласковая девушка, Элке Берлин; Элке тянется на цыпочках, машет, что есть сил, — вон они, вон же они, Зейлик и Йосеф, сняли каски, машут нам, подставив солнцу пламенно-рыжие головы! Солнце переливается в рыжине Элкиных кудрей, мягким блеском ложится на гладко зачесанные рыжие с сединой волосы Минде, сверкает на трубах оркестра; ах, они уезжают, уезжают, посмотрите на них — «Да здравствует король! Слава пятому егерскому полку!» — посмотрите же на них, вглядитесь в их лица, они не вернутся, ни один!! Зейлик, Йосеф, заткните уши — будь проклят оркестр! — послушайте, что говорят вам глаза матери: не верьте в победу, ни в знамя, ни в короля, мы маленькие люди, от победы нам всегда достается только смерть, дезертируйте, бегите, ТАМ я не смогу вас спасти! эшелон уходит, Элке плачет. Нежная Элке, о райце Элке, тебе есть о чем плакать. Минет три года и другой, санитарный эшелон приедет в Мюнс и привезет среди сотен раненых одного плечистого здоровенного парня, Кристэна Вааля — не бойся его, поймай его задорный синий взгляд и не отпускай. Ты полюбишь его, и все твои родные будут против этого выбора. А потом — трудно об этом говорить, но приходится, — потом на этом же вокзале ты сама войдешь в холодный товарный вагон, а твоя дочь Франка — в другой, и ты окажешься за колючей изгородью у подножия Лундских гор, а Франка вместе с другими голыми, истощенными телами, мертвая, но свободная поплывет в глубину открытого моря, где никто не властен унижать маленьких людей, и, может быть, станет русалкой, морской девой, будет играть с дельфинами и направлять английские глубинные бомбы, чтобы они вернее поражали субмарины наци. А Кристэн — хотя по законам расовой чистоты ему не следует носить желтый знак — останется ждать вас в гетто, ждать, несмотря ни на что. Вот какой это будет человек, Элке. Но это случится потом, после, очень не скоро. Возвращайся домой, Элке, о райце Элке, где прикован немощью к постели твой дед, старый ребе Лейви, и расскажи ему, как ты проводила братьев на войну.
Вторым уйдет из жизни Доминик Гарен. С началом Первой Войны он вступит добровольцем в армию, и где-то вдали от родного Мюнса в легкое ему вопьется пуля. Дневники Доминика, написанные им рассказы и повесть достанутся его старшему другу Камилю; много позднее Камиль решится опубликовать их — и сейчас вы можете их прочесть, это довольно тонкая книга с общим названием «Расставание». Имя человека, отдавшего Доминику жизнь, останется навсегда неизвестным.
Третьим покинет свет ребе Лейви Гершензон — всего через месяц после Доминика. Он мог взять себе чужую жизнь, но не взял.
Камилю Хорну суждено умереть последним.
Война застанет его в творческой поездке, где-то в Египте; он первым пароходом отправится на родину и станет военным инженером, ведь по профессии он архитектор, а художник — по призванию. Профессия поможет ему не голодать все двадцать лет между войнами; он будет проектировать и строить жилые дома, мосты и общественные здания, потому что прекрасное время, «бель эпок», когда он был известен как художник, станет историей вместе с Первой Мировой, но его дома и мосты будут неуловимо напоминать очертаниями то незабвенное, золотое, минувшее время. Незадолго до вторжения наци он эмигрирует в Соединенные Штаты и вернется в Мюнс, когда пепел войны уже остынет — в сорок шестом году.
Вот он идет по Мюнсу. Дом его и студия разрушены бомбежкой. Но у него есть средства, заработанные трудом архитектора, он может спокойно дожить свой век…
Нет, не может.
«Сэр, — участливо трогает его за плечо чернокожий капрал военной полиции, — я могу вам чем-нибудь помочь?»
Капрал плохо владеет здешним языком и приятно удивляется, когда тощий пучеглазый, но прилично одетый старик отвечает ему на английском:
«Спасибо, друг. Спасибо. Я о’кей. Знаешь, почему я плачу? Здесь стоял дом Луиса Гарена, моего друга. Я сам придумал этот дом, понимаешь? Я сделал его вот этими руками. Я знал в нем каждую дверную ручку. И — видишь, что осталось?»
На развалинах уныло копошатся пленные, разгребают кирпичи; кто-то отшвыривает осколок изразцовой плитки.
«Потише, ты! — кричит старик сквозь слезы. — Ну-ка подними, мразь!»
«Сэр, пленных нельзя оскорблять», — увещевает капрал.
Пленный поднимает осколок, но не знает, что с ним делать.
«Дай сюда. — Ноги не служат Камилю. — Иди, не бойся, я не стану тебя бить».
«Вот потеха! этакая дохлятина, а тоже — клешнями размахивает, — думает пленный, подходя».
Старик вырывает у него осколок, ощупывает причудливый рельеф.
«Смотри, смотри сюда. Ты можешь так сделать? Это сделал я, я, понимаешь? Я построил этот дом для друга. Здесь моя жизнь, а ты — ногами…»
Капрал нежно отводит его в сторону, помалкивая о том, что в конце-то концов Мюнс разбомбили союзники — заодно с металлургическими заводами Бальна. Что поделаешь — стратегия.
Удивительно, но гетто почти уцелело. В основном — здания.
«Увы, сьер, увы… Все погибли — и Берлины, и Гершензоны. Одна Элке Вааль вернулась из лагеря, но как она постарела, что с ней стало — это ужас, ужас. Вон там они живут, на третьем этаже, она и муж».
На стук Камиля дверь открывает высокий — настоящий великан — рыжеволосый молодой человек.
«Здравствуйте, сьер. Вы кого-то ищете?»
«Да. Здесь жила Минде Берлин, в девичестве Гершензон».
«Она умерла до войны».
«Это я знаю».
«Герц! — зовут из комнат. — Кто к нам пришел?»
«Знакомый бабушки Минде!» — откликается Герц.
«Что же ты держишь гостя на пороге?»
«Извините, сьер. Заходите, пожалуйста».
Камиль входит; Герц идет следом за ним. Дверь закрывается, раздается щелчок замка.
Камиль задерживает шаг, оборачивается.
На двери нет ни пружины, ни резиновой тяги.
«Сынок, — спрашивает Камиль, — а кем ты доводишься старому ребе Лейви?»
«Правнуком».
Они стоят в тесной прихожей. У правнука ребе Лейви крупные, несколько грубоватые для потомка Гершензонов черты лица, глаза цвета утреннего неба, спокойные.
«Давно ли ты научился закрывать дверь МЫСЛЕННО, сынок?»
«Сквозняк закрыл ее, сьер».
«Ты всегда надеешься на сквозняк?»
Герц молчит.
«Я — Камиль Хорн, художник. Ты помнишь портрет бабушки Минде? его написал я. Он цел, этот портрет?»
«Да, портрет здесь», — Герц улыбается уголками рта.
«Ну, пойдем, сынок; я хочу взглянуть на него».
И они долго сидят вместе за одним столом, пьют вино и кофе, что-то едят, потом курят, вспоминают общих знакомых — старого ребе Лейви и его строгую дочь Минде — и не замечают, как наступает вечер; они уговаривают Камиля переночевать у них и ложатся спать — не старые, но прежде времени поседевшие Элке и Кристэн, их сын Герц, Камиль Хорн и еще один, приехавший из Дьенна вместе с Герцем, низенький коренастый парень с ужасным акцентом, которого Герц представил родителям, как Аларда Клейна.
Камиль обещает заглянуть к ним еще, но больше не приходит.
Камиля Хорна находят без сознания на улице; в больнице сознание возвращается к нему, но правая сторона тела у него парализована и говорить он не может; кое-как, одной левой рукой он показывает медсестре, что хочет написать, та приносит ему карандаш и бумагу, и он кособокими буквами с нажимом пишет: «НАСЛЕДНИК ГЕРЦ ВААЛЬ ЗАПОМНИТЕ ОН ВЛАДЕЕТ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ ЗАПОМНИТЕ». Через два дня он умирает от повторного кровоизлияния в мозг.
Спустя месяц Герца приглашают в полицейский комиссариат, где показывают странную записку и интересуются, имеет ли он какие-либо претензии на наследство Камиля Хорна, архитектора, скончавшегося в возрасте семидесяти шести лет в городской больнице Мюнса; записка формально не может считаться выражением последней воли покойного, однако если сьер Вааль может представить убедительные доказательства своего родства с Камилем Хорном, то он вправе претендовать на долю имущества сьера Хорна и подать соответствующий иск… Герц пожимает плечами — нет, сьер Хорн ему не родственник, он когда-то был знаком с его бабушкой и бывал у них в доме; Герц ни на что не притязает и только хочет узнать адрес семьи покойного, чтобы выразить им соболезнование. Адрес он получает — сын и дочь Хорна, оказывается, живут в Чикаго, штат Иллинойс, США.
Ничего криминального в смерти Камиля Хорна полиция не усмотрела и любезно отпустила Герца на все четыре стороны.
Хорну наследуют его приемные сын и дочь — Камиль так никогда и не женился; среди вещей покойного, переданных им, находится заботливо обернутый в бархат кусок изразцовой плитки. Они сохраняют его как память об отце.
Предсмертную же записку Камиля, явно написанную в невменяемом состоянии, отправляют на переработку с грудой изрезанных в лапшу уголовных дел, срок хранения которых истек. Бумажный комбинат в Мюнсе разрушен, поэтому макулатуру везут на запад, в Сан-Сильвер. При разгрузке ветер вырывает записку из перетянутого крест-накрест тюка и долго таскает ее по привокзальным улицам, кружит в стае конфетных оберток и обрывков газет, наконец, она лежит на тротуаре вверх текстом, размокшая под дождем, но еще целая. Крупные буквы случайно привлекают взгляд шикарно одетого юноши, когда тот прикуривает сигарету.
«Наследник Герц Вааль, — склонившись, читает он, — запомните, он владеет жизнью и смертью, запомните. Ладно, запомним».
«Аник, что ты там нашел? — окликает его приятель. — Пошли скорее».
«Пошли», — юноша незаметно поправляет маузер под плащом и, наступив на записку, уходит. Разумеется, после второй рюмки он забывает содержание записки.
Они не стали дожидаться черного «феррари», а просто отметились на заправке и стали колесить по Кольберку.
Побывали на морском берегу…
Осеннее море хмуро и неприветливо. Вода смягчает погоду, но в воздухе висит невидимая влага, оседающая на лице и руках мельчайшими каплями, а в легких — противной сыростью тумана. Здесь запах йода и гниющих водорослей — вон они, лежат бурыми бесформенными грудами на кромке прибоя, их никто не убирает, — на пляже ни души. Ветер гонит волну за волной; волны ленивые, маслянистые, синевато-серые… Ветер вспенивает их, как в миксере, и трудно понять — то ли это брызги, отделяясь от гребней, взлетают вверх, то ли дождь сыплется с неба мокрой пылью.
Нет, не таким запомнила море Марсель в последний раз. После выпускного бала они наняли автобус и приехали сюда, чтобы гулять по набережной и встречать рассвет. Была чудесная, теплая майская ночь; они ходили по берегу, взявшись за руки, смеялись и шутили. Нежный ветер вздувал белое платье Марсель, как парус, и гладил кожу. Море было спокойное, густо-синего цвета, оно сливалось с небом, но горизонт посветлел, и солнце поднялось из глубин, сверкая и озаряя мир. Начинался новый день, начиналась новая жизнь…
Марсель, ежась под пронизывающим холодным ветром, с грустью вспоминала, как на восходе солнца они, бывшие одноклассники, поклялись встретиться на этом берегу через пять лет и рассказать друг другу о себе, о своих успехах и достижениях… Они бросили в волну монетки, чтобы вернуться сюда.
Никогда. Это страшное слово. Никогда ей, Марсель, больше не встретиться с друзьями. Она умерла. Все это знают. Она не сможет прийти; эта страница ее жизни закрыта, отрезана… навсегда…
«Марсель Фальта? нет, не знаю; вы, должно быть, ошиблись, перепутали — это бывает…»
Угрюмое море швыряет ей брызги в лицо и гонит, безостановочно гонит волны на пустынный пляж. Холодно, одиноко, неуютно.
«Где-то там моя монетка?»
Нельзя в одну реку войти дважды…
Примолкнувшая компания покинула берег.
Затем они прогулялись по городу и пообедали в ресторанчике.
Марсель была довольна; она разогрелась и перестала грустить. Они непринужденно, по-приятельски болтали о всяких пустяках: как изменилась мода, что нового в политике, в музыке, кто сейчас Мисс Вселенная, как дела с вакциной от СПИДа, прошел ли в парламенте закон о браках между однополыми лицами — и так далее, и тому подобное; Клейн докладывал кратко и емко, часто скептически; Аник следом вставлял такие едкие комментарии, что Марсель плакала от смеха.
Глядя на свое отражение в стеклах витрин и зеркалах, Марсель нашла, что она смотрится и сама по себе неплохо, а в обществе элегантных ассистентов Вааля — и того выгодней; если бы Клейну вырасти на голову — любой журнал мод соблазнился бы украсить обложку такой эффектной троицей.
Обратно, в Дьенн, «Коня» вел Аник.
Спешить было некуда; к сумеркам трасса заметно оживилась, больше стало легковых машин. Аник опустил антикрыло; «Конь» влился в общий поток, скромно придерживаясь крейсерских ста двадцати километров в час. Музыка в салоне звучала незнакомая, тихая, умиротворяющая.
Петляя и увиливая, разговор все-таки дошел до цели путешествия — Мунхита.
Мунхит — пригород Дьенна, выросший когда-то вокруг локомотивного депо и мастерской по ремонту паровозов. Мастерская стала заводом, больше ничего приметного в Мунхите не имелось, кроме дешевого жилья. От Дьенна Мунхит отделяла четверть часа езды электричке или автобусе, пятнадцать километров редколесья по левому берегу Рубера, россыпи коттеджей, а ближе к городу — пустыри, длинные шеренги складов и заводские ограды.
В Мунхите селились те, кому казалось накладным иметь дом в Дьенне — и не только малообеспеченные люди; окружная полиция, к примеру, выкроив под застройку недорогой участок в Мунхите, немало на этом сэкономила. Не все ли равно, где полицейским чиновникам протирать брюки?
Когда Марсель ночевала у Долорес, она сходила с электрички в Дьенне и прямиком ехала на 13-м трамвае до парикмахерской Галеотти — утром 13-й ходит в эту сторону полупустым, — а там две минуты до школы. Она много чего могла порассказать об этом пути — что в ту, что в другую сторону — и что там красивого, и что опасного для девчонки, но сегодня рассказывал Аник.
— Кроме сада и оранжереи я отвечаю еще за разведку, — начал он, — и должен доложить, какая обстановка сейчас у сьорэ Долорес Мендоса Пелайо. Адрес у нее прежний; жильцы в подъезде сменились, на площадке, кроме нее, — все новоселы. Около года с ней живет студенточка, ее соотечественница — они вместе платят за квартиру. Зовут студентку Ана-Мария Тойя — такая раскосенькая смуглянка индейской крови. Бежала к нам по политическим соображениям. Живут тихо, не ссорятся. Гости у них бывают редко.
«Не зря ему профессор платит за садоводство», — подумала Марсель.
— Код замка в подъезде сменился, и еще новинка — комитет жильцов сбросился на охранную видеосистему. Теперь мало знать код — надо еще и представиться. Камера ведет запись на каждый вызов; записи стираются автоматически — в конце недели, если ничего не случилось. В общем, как всюду в приличных домах. Я это рассказываю, Марсель, затем, чтобы вы представили, как будет выглядеть ваш визит.
Марсель кивнула:
— Я поняла вас, Аник. Я наберу номер квартиры и появлюсь на экране, а уже потом Лолита и Ана-Мария решат, впустить меня или нет.
— Да, так и должно быть. Но вы вспомните, как вас встретила Долорес утром по телефону.
— А вы все слушали?
— Но я же отвечаю за разведку, — вздохнул Аник.
— Понятно… Конечно, она может отослать меня куда подальше…
— А лицом к лицу?
Марсель очень хотелось обнять Лолиту, но она чувствовала себя заранее виноватой за тот удар, который Лолите достанется. Она постаралась представить — вот стоит у порога Аурика, ее подружка, она отравилась два… нет, теперь уже пять лет, как отравилась, и просит впустить.
— Я думаю, испугается.
— Но вон не выставит? — спросил Клейн.
— Я попрошу, чтобы не выгоняла — я хочу объяснить ей…
— У Стины Ларсен, — всматриваясь в трассу, с легкой досадой цедил Аник, — было бы проще. Но есть у нас кое-что и для Долорес…
— Пропуск в ее дом, — Клейн протянул Марсель запечатанную в прозрачный пластик карточку.
Это было удостоверение агента иммиграционной полиции с фотографией Клейна, но на другое имя.
— Подделка, конечно, — продолжал Аник. — Пять лет тюрьмы и штраф сорок тысяч. Но действует безотказно. Все политэмигранты состоят на учете в «имми», а уклонение или отказ от содействия — это ой как плохо; они, получая вид на жительство, дают подписку — «обязуюсь оказывать содействие». И никуда не денешься. Должны впустить, будь я хоть черт с рогами.
— А телекамера? — вспомнила Марсель.
— Тут уже дело техники. Перед тем как дверь откроется, камера вращается, примерно как ходит маятник, — показал ладонью Клейн. — Но угол обзора меньше ста восьмидесяти градусов. Вы будете стоять в мертвой зоне, я покажу где. Я задержусь в дверях, чтобы фотоэлемент не сосчитал входящих, а вы проскочите, пока камера будет отвернута от вас. Так что по команде — быстро вперед. Команда — щелчок пальцами.
Уже совсем стемнело, когда «Конь» проехал мимо дома Долорес.
— Дома. Обе дома — окна горят, — пригнувшись, посмотрел Аник. — Я встану за углом. Марсель, подумайте еще раз — их может быть больше, чем две; вдруг, скажем, у них гости, а чтобы точно узнать, мне нужно время.
Аник темнил с умыслом — вдруг Марсель забоится идти, и можно будет уговорить ее вернуться; это камень с души, хотя бы до завтра. Он ведь точно знал, что дома только двое, и что это Долорес и Ана-Мария. Он еще на подходе к Мунхиту включил экран, и там время от времени пульсировали две графические развертки — голоса обеих. Компьютер «Коня» идентифицировал их как объекты 42 и 43. Как попал в квартиру Долорес чуткий электронный «клоп» — это, ей-богу, детали, которые не так уж важны.
Пожалуй, лишь сейчас Марсель начала понимать, сколько всего было сделано для нее — это, так сказать, не считая услуг по воскрешению из мертвых и лично ассистентами предложенной помощи на случай непредвиденных обстоятельств.
Клейн и Марсель подошли к подъезду; Клейн как бы невзначай огляделся — лишние люди в поле зрения есть, но помешать не должны.
У подъезда Марсель встала к стене — в мертвую зону; Клейн набором кнопок вызвал квартиру Долорес. Телекамера нацелилась на него объективом. Доставая удостоверение, Клейн перевел тумблер на плоском миниатюрном устройстве, лежавшем у него в кармане, — у Аника на пульте сработал сигнал, и он запустил систему наводки помех. Вместо записи на пленке видеомонитора останется сплошная рябь.
— Да? что вам угодно? — раздалось из коробки на стене.
— Иммиграционная полиция, — Клейн дал осмотреть сначала себя, затем, не заслоняя объектива, поднес к нему документ. — Младший инспектор Лозовский. Сьорэ Мендоса, у меня к вам неотложное дело.
— Хорошо. Входите… — Замок открылся.
Марсель скользнула мимо Клейна, пока он замешкался в дверях.
Проскочили.
Дом Долорес был близнецом среди десятка муниципальных домов-скороспелок, выросших вокруг чахлого сквера с фонтаном на дрожжах послевоенного промышленного подъема, — темный, краснокирпичный, с мрачноватыми подъездами, где холодные серые лестницы обвивались вокруг закрытых железной сеткой лифтовых шахт; высокие узкие двери — прямоугольный выпуклый узор делал их похожими на шоколадки; ступени лестниц — бетонные, а площадки этажей — из мягких, уже немного вытертых крупчато-белых плит. Раньше здесь жили служащие и высококлассные рабочие локомотивного завода, потом дома перестали быть для них престижными, и понемногу Кирпичник — так звался квартал — заселили эмигранты из тех, что посостоятельней, но не настолько, чтобы снять особняк. Эмигрантский ил, по-немецки «гастарбайтеры», оседал где-то гораздо ниже, в Бетонниках и Старых Казармах, а сюда стекались те, кто имел основания рассчитывать на лучшее, нежели место у конвейера или совок с метлой. Отсюда они растекались, судя по участи, — кто в Бетонники, кто в «Азию», кто в респектабельный «Париж». Лолита осталась здесь — со своими «латинос», с запахом перца, с общей памятью о горячем солнце, разноцветных праздниках и смертельно черных ночах.
Лифт остановился. Они вышли; Клейн стал перед зрачком дверного глаза, чтобы Лолита видела — пришел тот, кого ждут.
«Клак, ш-шик, чак» — сработали дверные затворы; дверь у Лолиты двойная, на всякий случай.
Долорес открыла; Клейн отодвинулся, уступая место.
И на пороге оказалась Марсель.
Долорес была в халате поверх свитера — и топят неплохо, а ей все зябко; волосы забраны назад.
Лицо ее — мягкое, плавное, милое — дернулось от страха, посерело в секунду; она сжала халат на груди, отшатнулась.
Перед ней стояла Марсель. Как живая. Не улыбаясь. С робкой надеждой в глазах. Она быстро сказала:
— Лолита, это я, здравствуй. Я тебе звонила…
Сзади маячил борцовского сложения коротыш — тот, что назвался младшим инспектором Лозовским; Долорес его почти не заметила.
Пятясь, отыскивая опору, она вскрикнула — вырвался ужас, зажатый в горле.
Ана-Мария слышала — пришли к Лоле из «имми». Не вовремя как-то пришли, «имми» обычно являются до ужина; там — чтобы зря не говорить плохого — деликатные люди работают. К Лоле редко ходили, и ходил всегда один и тот же, кто принял ее под наблюдение. Этот, что пришел, — другой.
И, сидя над книгами, Ана-Мария инстинктивно, как лесной зверек, навострила уши.
«Клак, ш-шик, чак» — дверь открывается…
Лола вскрикнула.
«Так не кричат при обычном визите.
Это — от вида того, кто в дверях.
Это не к Лоле — а к ней, Ане-Марии.
Убийцы. Добрались. Нашли».
Ана-Мария выхватила револьвер из-под подушки, пружиной прыгнула в коридор.
— Лола, от двери!!!
В проеме двое: чуть впереди девушка в пальто и беретике, а сзади, глубже, — приземистая фигура мужчины. Коренастый убийца кинулся вперед, на ходу правой рукой доставая оружие, а левой отбросив девушку к Лоле, в нишу-вешалку, прочь с линии огня.
В глазах Аны-Марии что-то сломалось, и все потекло медленно, как густой мед, — девушка, сбив телом Лолу, валится с ней во вздымающуюся пышным ворохом одежду, а этот, уже на мушке, в броске ныряет вниз и влево, поворачивая корпус правым плечом к ней, чтобы не подставиться всей грудью; рука с пистолетом вписалась в силуэт туловища, а левая еще идет взмахом назад и вверх.
«На, получай».
Крик. Быстрая возня — выметнулась смуглая девушка, уже присев и обеими руками держа тяжелый револьвер с набалдашником: «Лола, от двери!!!». Клейн сильно и больно толкнул Марсель в бок, она налетела на Лолиту, они вместе вмялись в нишу, обрывая вещи с вешалки — и раздался будто бы смачный плевок.
Клейна тряхнуло, как от удара дубиной.
— Мама дорогая, — он ахнул, приваливаясь плечом к стене. — Как больно-то…
Левая рука его повисла, из разорванного рукава полилась кровь, марая пол яркими кляксами; потекло по браслету часов, по удостоверению; правую он держал, полусогнув, стволом вверх, дулом на Ану-Марию.
— Ну и встреча, — выдавил Клейн. — Так ведь убить можно.
Он бледнел на глазах. И сползал, обтирая стену плечом.
«Пресвятая Дева, — Ана-Мария похолодела, — Дева-заступница… я офицера убила».
— Брось… оружие. — Он сел в кровяную лужу. — Закройте… дверь закройте, кто-нибудь. Помогите мне.
Долорес и Марсель, не сговариваясь, кинулись из ниши в суматохе, толкаясь, мешая друг другу, закрыли входную дверь; Ана-Мария, со стуком выронив револьвер, опустилась перед ним на колени:
— Сеньор, — губы у нее тряслись, — сеньор, простите, бога ради… что я натворила… я не хотела в вас стрелять! ну простите меня!
— Врешь, хотела. — Клейн припал к стене головой. — Куртку стяни… осторожней! — прорычал он.
— Лола! — закричала Ана-Мария. — Скорее бинт, санитарный пакет мне, сюда. Жгут не надо. — Смятым платком она хотела зажать рану и почувствовала, как мелкими камешками сдвигается под пальцами разбитая кость; Клейн взвыл сквозь зубы.
— Я позвоню в полицию и в «скорую помощь», — пробормотала Долорес, оглядываясь, словно забыла, где телефон.
— Не звони никуда, — выдохнул Клейн. — Слышишь — не бери трубку! ах ты…
Приподнявшись, он через плечо Аны-Марии всадил пулю в телефон на тумбочке — выстрел был не громче поцелуя, телефон подскочил и, разбитый, повис на шнуре. Ана-Мария поняла, что ошиблась, — это не штатное полицейское оружие, а заказное изделие, со стволом-глушителем, сразу и не поймешь, не приглядевшись — ствол толстоват.
— Пожалуйста, не звони! — Марсель повисла на Лолите. — Я прошу тебя!
— Что вы топчетесь?! — огрызнулась Ана-Мария. — Живее, дайте мне бинт!
Они засуетились; одна Ана-Мария сохраняла чуть больше спокойствия. Говорили все одновременно и на разных языках:
— Бинт сюда. А если зажать кровь? вроде под мышкой?.. Прижать не к чему, кость пополам. Клейн, тебе плохо? плохо, да? милый, потерпи, пожалуйста! Стягивай, стягивай туже… ох, мама!., кто тебя стрелять учил? еще туже, мотай, мотай.
— Давайте я вызову «скорую»?
— Сказано — не надо. Ты — залезь мне в карман. Внутри, справа. Там шприц-тюбики.
Эти тюбики Ана-Мария хорошо знала — наркотик, средство от боли и шока. Вколола, как умела, все три штуки.
— Надо шину наложить. Что-нибудь твердое, не короче руки. Ищите. Марсель, открой дверь внизу. Ты знаешь как.
— Кому открыть?
— Она знает кому.
— Я сбегаю за ним?
— Сам прибежит. Вас надо в больницу, сеньор. У вас пульс еле слышен, вы можете потерять сознание.
— Невелика потеря. Кровь не течет?
— Нет…
— Лола, он умрет от шока.
— Прямо здесь?!
— Он не из полиции, ты понимаешь?
— О… нет, я с ума сойду — все в крови, а если кто войдет?!
Вошел Аник, слегка запыхавшийся:
— Добрый вечер. Извините, что не стучусь.
Он был в белесо-серых, тоньше паутины, перчатках и поигрывал пластмассовой коробочкой вроде портсигара.
— Вы кто? — Долорес обняла Марсель, чтобы за что-то держаться; Ана-Мария все еще стояла на коленях рядом с Клейном, она в смятении повернулась к вошедшему. Дверь за собою он запер.
— Покойник с того света, — обронил Аник. — Ты что лежишь?
— Устал. Ты аптечку принес?
— Само собой.
— Слава богу. А я было в обморок собрался.
— Чья работа?
— Да этой, — Клейн вяло мотнул головой, — безобидной студентки. Вон ее пушка лежит — подбери; смотри, отпечатки не смажь.
Ана-Мария украдкой потянулась к оружию Клейна, но замерла, встретив цепенящий зрачок пистолета. Реакция у гостей была отменная, почти рефлекс, позавидовать можно; диво, что коренастый боевик не чмокнул ее первым.
— Цыц. Не дергаться. На-ка, впрысни ему, — Аник бросил ей коробочку. — Две ампулы… — Он обвел одним движением глаз хаос в прихожей, не отрывая прицела от головы Аны-Марии. — Сьорэ Мендоса, поверьте, мы очень сожалеем о случившемся. Нам нужен только плащ… и брюки, — скосился он на Клейна, — чтобы уйти отсюда.
— Но… этот человек, он ранен…
— Не будем спорить, сьорэ Мендоса.
Где-то в комнатах зазвенел телефон.
— Это соседи, — негромко сказала Долорес, не отпуская Марсель. — Они слышали шум…
— Скажите, что ничего не произошло. Но лишнего не говорите, прошу вас, сьорэ. Мы сейчас исчезнем и оставим вас в покое. Марсель…
— Она не скажет, — поспешно заверила Марсель, — ничего не скажет. Идем, Лолита.
Они ушли; проводив их взглядом, Аник спрятал пистолет под куртку.
— Эскуча ми, Ана-Мари. — Он обратился к ней на скверном испанском и для верности повторил: — Экутэ муа. Будет очень хорошо, если ты нас забудешь. Ты ждала кого-то другого и немного ошиблась…
— Совсем чуть-чуть, — отдуваясь, промямлил Клейн. — На десять дюймов.
— Надеюсь, ты рада, что мой коллега не ответил тебе тем же приветом? у него привычка — при виде дула стрелять, чтобы убить; тебя выручила жгучая красота — он просто не мог остаться равнодушным и помедлил нажать спуск…
— Кхм, — Клейн кашлянул, что значило: «Заткнулся бы ты, что ли?»
— Мы не станем путаться в твои дела. А ты не мешай нам делать наши. Мы с тобой не встречались и не общались. Забито?
— Забито, — сумрачно кивнула Ана-Мария. — Могу я встать, сеньор?..
— Что я — держу тебя?
— Я руки помою и поищу, из чего сделать шину.
— Только револьвер не трогай. А шину…
— К черту шину, — Клейн попробовал встать, — косынку найди или платок побольше…
Подхватив праздно лежащий револьвер, Аник опустил его в прозрачный пакет, и «троупер» тоже растворился у него за пазухой; он нетопырем порхнул в комнаты следом за Аной-Марией, и ей пришлось молча лицезреть, как с ловкостью картежного шулера и легкостью сквозняка он пробегает пальцами по тумбочкам, ее столу, кровати, полкам — прочесал все быстро, без слов, нашел патроны — не взял… чиркнул ногтем по корешкам ее книг — «Тяжелые фракции нефти сорта „Дубай“», «Основы технологии производства дизельного топлива», «Крекинг-процесс», — задержал взгляд на географической карте, набивных рисунках по ткани, глиняных куколках — и исчез, унося в памяти важнейшие мелочи, например написанные фломастером на карте названия племен, треугольные флажки, звезды и могильные крестики с датами, фотографии разновозрастных мужчин и женщин — больше молодых, широколицых, слегка раскосых, с гладкими черными, будто намасленными, волосами, очень похожих на Ану-Марию. После него в комнате осталось еще кое-что, кроме впечатления от стремительного обыска, — бляшка на липучке, приклеенная снизу к столешнице, — миниатюрное радиоухо; отправляясь по делам, Аник всегда брал с собой пяток «клопов», вдруг захочется незаметно подарить кому-нибудь.
Марсель не замечала, что ее колотит нервная дрожь, плохо видела даже Лолиту; ее мутило — прямо перед ней, в двух шагах, разорвало кровавыми брызгами руку Клейна, и Клейн, оседая, покрывался цементной пылью по коже, а смуглые пальцы Аны-Марии уминали в рану белую пену бинта, бинт слипался и намокал кровью, льющейся толчками из только что сильного, но мигом обмякшего, внезапно выдохшегося тела. Долорес гладила ее лицо, руки, наконец привлекла к себе, головой на плечо.
— Успокойся, мое сердечко, успокойся. Я с тобой, девочка моя.
— Лола, — в гостиную шмыгнула Ана-Мария, — у меня есть брюки, но он в них не влезет. Слушай, если он к ТЕБЕ пришел, может, ТЫ найдешь для него брюки?
— Он жив? — спросила Марсель, пряча нос в вороте свитера Лолиты.
— Уже на ногах. — Ана-Мария растерянно потерла за ухом. — Вы меня простите, сьорэнн, пожалуйста. Он ваш друг? я не знала… Понимаете, Лола кричит — она не кричала никогда, — я решила, что это терминадос, кончатели… кто убивает. Меня хотели убивать дома, на родине. Я их жду все время.
— Девочка моя, кто эти люди?
— Не спрашивай. — Марсель глубже зарылась в теплый козий пух. — Я не скажу. Они вам ничего не сделают, они охраняют меня.
— Да, — согласилась Ана-Мария, — он вас выручил. Я думала — вы терминадо, девушки тоже служат убийцами. А он не стал стрелять. Терминадос стреляют сразу…
— Он не из полиции, Соль?
Марсель вздохнула — трепет души и тела поулегся, она еще вздрагивала, но реже и реже; подняла лицо:
— Нет, не оттуда. Они… — что бы сказать? — они из частного агентства.
— Лучше бы они заявили на меня. — Ана-Мария села, как рухнула. — Лола, сколько лет мне дадут?
— О чем ты говоришь?!
— Не хочу, чтобы меня шантажировали. Они забрали мой «троупер», завернули в пакет. Станут требовать деньги — какие у меня деньги? Я сама заявлю, что стреляла в агента…
— Не вздумай!
— Не делайте этого! — хоть и по разным причинам, но в один голос воскликнули Долорес и Марсель.
— Почему? Я виновата, — недоумевая, уставилась на них Ана-Мария.
— Это я виновата, все из-за меня.
— Не говори глупостей, детка, ты тут ни при чем, кричала я, а не ты, и я думаю — хватит того, что в доме был револьвер, а я этого не знала.
— Что же, по-твоему, мне отбиваться сумкой с учебниками? — Глаза Аны-Марии сделались из темно-карих угольными и полыхнули огнем. — Или прыскать на терминадос аэрозолью?
— Могла купить газовый пистолет!
— Скажи еще — привезти с собой мачете, самое подходящее!
— Тогда почему «троупер»? почему не базуку?!
— От базуки уши закладывает, — пояснил Аник, входя в гостиную. — Я по поводу брюк; сьорэ Мендоса, сьорэнн Тойя, извините за настойчивость, но мы вынуждены торопиться…
— Сейчас! — схватилась Долорес. — Сейчас, сеньор… — Она бурей влетела в шкаф и в секунду там все перемешала; у ее ног вырос порядочный сугроб вещей, пока она нашла что-то подходящее. — Вот! это годится?
— Пожалуй, да… — прикинул Аник на глаз.
— Я помогу. — Ана-Мария отняла у Долорес протянутые брюки и решительно пошла в прихожую, за ней — Марсель. Окутанный шалью Клейн поднялся с табурета, пьяно улыбаясь, — его повело; Ана-Мария и Аник подхватили, выровняли его.
— Ох. Я немножко не в себе. Прошу прощения, Марсель. Вы вроде собрались меня раздеть…
— Скажите, Клейн, с вами все в порядке? — крутилась и совалась между ними Марсель, пока его наряжали в брюки Долорес. — Вы сами сможете дойти?
— Я постараюсь, — засыпая, бурчал Клейн, — Ф-фу… голова кругом идет… Барышня… Марсель, я хотел… у вас часов нет, а мне их с рукой забинтовали. Слушай… ты ей свои отдай.
— Отдам, отдам. — Аник набросил на него длинный плащ, задрапировав Клейна, чтобы не было видно крови.
— Клейн… большое спа… я не знаю, как сказать…
— М-м… ой, не жмите меня…
— Я больно сделала? это нечаянно, извините…
— Удивительно, — грустно улыбнулся Аник, расстегивая браслет на запястье, — пока полруки не оторвет, черта с два кто поцелует…
— А вы еще не заслужили, граф.
— Каюсь. Но в следующий раз под обстрел вы пойдете со мной, мадемуазель. Это решено.
— Договорились, — Клейн кивнул отяжелевшей головой. — И чтоб тебе башку оторвало.
— Марсель, эти часы — отныне ваши. Наш общий подарок.
— Благодарю.
Ана-Мария взирала на этот обмен любезностями, и ей казалось, что она бредит; но она не забыла, что ее роль в этой истории — не последняя, и что для нее, может быть, история только начинается и с самого начала не сулит ничего хорошего. За все надо платить, за ошибки — втрое, если не больше.
— Сеньор Клейн…
— Мы же забыли, — напомнил Аник, — что вы нас забыли…
— Да… Сеньор Не-знаю-вы-кто, выслушайте меня. Я ошиблась, приняла вас за убийцу…
— Не вы первая, — утешил Аник, пока Клейн собирался отвечать.
— …и надо ли мне теперь оправдываться? Это моя вина. Чудо, что я вас не убила…
Клейн широко зевнул:
— Х-ха-а… с пяти шагов промазать — это не чудо, а плохая стрелковая подготовка.
Ана-Мария мысленно утерлась.
— Сеньор, я хочу уладить дело по-хорошему. Я буду платить вам за лечение, сколько понадобится, и за ущерб. Я честно рассчитаюсь с вами, не надо из меня вымогать, а иначе мы будем враги.
— Ого… — неискренне удивился Аник.
— Да, сеньор. Я вам зла не желаю, а то, что сделала, постараюсь воз… мстить… нет…
— …местить, — подсказал Аник.
— …возместить, да.
— Ты кого ждала? — спросил Клейн.
— Терминадос, — ответил за Ану-Марию Аник. — Ты алуче?
— Да, алуче, — Ана-Мария поглядела на него с осторожным недоумением.
— Она алуче? — Клейн, сомневаясь, покосился на Аника. — Это правда?
Десять лет тому назад.
Корабль.
Атлантический океан.
Аник, натершись лосьоном от ожогов, прокаливает тело под солнцем южных широт. День за днем. У него уже довольно приятный курортный оттенок кожи. Он равномерно поджаривается в шезлонге, как рождественская индейка. В ушах у него микротелефоны, под боком плеер с записанным на пленку испанским разговорником. Он шепчет, повторяя: «Адиос, сеньор. Адьос… Адиос. Буэнас. диас, сеньор. Диас…»
«Буэнос диас, сеньор Копман!»
«Грасиас, сеньор Люмерт. — У Клейна плеер пристегнут к пояску шорт. — Пойдем искупаемся».
Положив локти на край бассейна, они откупоривают по банке пива; Аник подмигивает попутчице: «Где она села?» В Фуншале — «какая козочка… ваше здоровье, сеньорита! здесь в баре делают превосходные коктейли, как вы собираетесь провести вечер?., будем знакомы — Клаус Люмерт, это — Вилли Копман». — «Аугуста Симойнс, очень приятно». — «Мы едем в Сан-Фермин». — «Я — в Рио».
На этот случай кассеты-разговорника у друзей нет, и разговор идет по-английски.
Таково требование профессора — худо ли, бедно ли, но надо уметь говорить на самых общеупотребительных языках Европы.
По-каковски Аник (согласно паспорту, в данный момент он Клаус Люмерт) беседует с сеньоритой Симойнс в ее каюте — одному Богу известно, но судя по истоме, с которой он потягивается, общий язык они нашли.
«О Вилли, ты не представляешь, что за прелесть эта бразильянка!.. если там хоть каждая десятая так хороша, считай, что мы плывем прямо в рай».
«Эль параисо».
«М..?»
«По-испански „рай“ — „эль параисо“. Приплывем — увидим».
Порт Сан-Фермин.
Разгрузка.
Кран поднимает из палубного люка контейнер, принадлежащий этнографической экспедиции. Глава экспедиции — с виду техасский скотовод, в светлой шляпе с загнутыми на ковбойский манер полями, в зеркальных очках, в белом льняном костюме тропического фасона и «джангл-бутс»; огромный, тяжелый, широкий, он стоит на пирсе, жует сигару и глядит, как плывет по воздуху контейнер. Гринго — мигом определяет бригадир докеров. Рыжий — ну ясно, гринго, а род его берет начало где-нибудь в Ирландии. И вырастают же громилы на хорошей жратве… там, в Эстадиос Унидос, все такие, разве только итальянцы помельче. Наши — те у него под мышкой пройдут, не заденут.
«Эй, индиос! — орет-надрывается бригадир так, что его слышно и без „уоки-токи“. — Туда-сюда, давай цепляй, вира, майна, драть-разодрать!..» — работа, как всегда, горит, в порту с работой вечный пожар; бригадир скачет кузнечиком, несмотря на объемистое пузо, а раскосые смуглые грузчики — один к одному подобраны — работают размеренно и несуетливо, как часовой механизм.
«Обратите внимание, — замечает Герц, — вот пример того, как не следует себя вести. Он называет их „
Бригадир подходит. Ему кажется, что его позвали на родном языке — такое заблуждение бывает у всех, с кем бы Герц не заговорил; Герц старается, чтобы это не было слишком заметно, но сейчас не тот случай, когда надо скрывать свои способности.
«Из какого племени ваши рабочие?»
«Эти? они алуче, сеньор, но зачем… а! вы, должно быть, приехали изучать индейцев».
«В некотором роде — да… Спасибо. Извините, что оторвал вас от дела».
«Итак, алуче, — Герц будто читает лекцию студентам. — Самоназвание группы племен, включающей алуче-виера, бокаро, шонко и амаконас. Их земли — север и северо-восток страны».
«Там и наш район…» — припоминает Аник.
«Вероятно, мы еще встретимся с алуче. Поэтому нам не мешает с ними познакомиться. Идемте».
Герц сдвигает шляпу на затылок:
«Алуче!»
Грузчики — все как один — оборачиваются к нему, чего редко удавалось добиться бригадиру.
«Добрый день».
«Буэнос диас, сеньор», — отвечают некоторые; вся команда разглядывает гринго, который так неожиданно вежлив с людьми. Впрочем, никто из алуче не обольщается. Не горюй, если белый назвал тебя псом, но и не радуйся, если назвал другом. Свинью тоже любят, прежде чем зарезать.
— Я алуче, — сказала Ана-Мария, — От своего народа не отрекаются.
— М-м-м… не все так считают. — Клейн сдержал зевоту.
— Да точно, алуче. Алуче-амаконас, — убежденно сказал Аник, надеясь на поправку Аны-Марии, — и не ошибся.
— Нет, сеньор, — бокаро.
— Вон что — бокаро… Хм… — Клейн дернул бровями. — Не знал. Это меняет дело. У нас мир с бокаро.
— Мир с бокаро — у ВАС? с каких пор? — Ана-Мария немного опешила.
— Уже давно. Отдай ей «троупер». Адьос, сеньорита.
— До встречи, Марсель.
И они ушли, впопыхах забыв на тумбочке несколько мятых сотенных купюр; еще пару таких бумажек Аник «забыл» в кармане Марсель — да так ловко, что она и не заметила. Но окровавленные брюки они унесли с собой.
Дорогой они молчали, но где-то на середине пути Клейна прорвало:
— Разведчик хренов…
— Знаешь, — невинным голосом ответил Аник, — я с ней не спал, чтобы узнать, какая у нее татуировка — бокаро или амаконас… и в щелочку не подглядывал, пока она переодевалась.
— Следопыт Кожаный Чулок, — гудел Клейн себе под нос, — Зоркий Сокол, твою мать… Студенточка, смугляночка — ага, и с пушкой…
— Ты тоже молодец — что ты бросился на нее?
— Сам говоришь — привычка… она наметилась стрелять в Марсель.
— Как ты-то не выстрелил…
— Вот и я удивляюсь. Наверное, подумал: «Ну, хлопну я ее, а что потом?»
— Это верно… Как рука — ничего?
— Заживает уже.
Две ампулы из аптечки Аника здорово подхлестнули в Клейне процессы регенерации, и без того довольно быстрые у воплощенных; не окажись у Аника аптечки — впрочем, у него карманы всегда набиты предметами первой необходимости, — он бы промаялся с рукой до завтра. А так — глядишь, к полуночи и затянется. Клейн за какой-нибудь час сильно осунулся; в первую очередь восстанавливалась потерянная кровь, а раньше того — объем крови, для чего организм спешно гнал в кровеносное русло всю не слишком нужную жидкость из тканей. Неповрежденной рукой Клейн опрокинул в себя несколько банок тоника — жаль, напиток без соли.
— Что это? гнильем пахнет…
— А ты забыл про мышку?
— Разрядилась, бедная…
«Прокол, — думал Аник, — прокол капитальнейший… Достанется нам от шефа. Но кто мог знать?! из какого она племени — в документах не указано. Ана-Мария Тойя — возраст, подданство, все. Студентка нефтехимического коллежа. Ну даже если бы я выяснил, что она алуче… а что алуче четыре племени, это есть лишь в справочниках, мелким шрифтом. И не все алуче боевые; надо знать район и с кем район враждует — с правительством, с наркосиндикатом или с землевладельцами… Нет, моя совесть чиста. Я и в компьютер „имми“ проник, чтобы собрать о ней сведения — ни слова об алуче, одно участие в запрещенном студенческом движении… Одно кстати — за пальбой Марсель в дом без мыла проскочила. Это хорошо. Все остальное плохо».
Уже почти у дома Аник еще раз включил радар на поиск объекта Радио-3. Дисплей быстро выдал результат локации: «Объект в секторе север-восток-восток на отметке 68 градусов, дистанция около 18 километров».
Объектом Радио-3 были часы Аника. Раз в секунду они подавали сигнал, позволявший их запеленговать; перемещая радар, легко было вычислить, где находится объект, а дисплей показывал положение его на карте.
Пока часы на руке Марсель, найти ее будет несложно. Плохо, если она снимет их и забудет надеть; правда, локатор улавливал пульсацию заряда Марсель, но на дистанции десяти — двенадцати километров бледное свечение заряда терялось в океане радиопомех — у нее очень слабый заряд.
Где-то внутри пульта на пленку ложилась запись разговоров в квартире Долорес.
Марсель оставалось жить чуть меньше пятидесяти четырех часов.
Ана-Мария набрала в таз теплой воды, зажала под мышкой большую губку и вышла в прихожую — надо смыть кровь; после можно подумать, как заделать следы пуль в дверном косяке и в стене над тумбочкой.
Вышла — и остановилась.
Кровь выглядела очень странно.
Ана-Мария видела много крови. Обычно кровь через три, может, через пять минут начинает свертываться, понемногу становясь студенистой, а потом высыхает.
Эта кровь вела себя иначе. Она УЖЕ высохла так, будто оставалась на полу неделю-две — от крови остались тонкие, мелко растрескавшиеся темно-бурые корочки. Поскрести, подмести — вовсе ничего не будет.
И крови стало меньше — она словно таяла или испарялась. Или обесцвечивалась — неясно, что с ней происходило, но кровь исчезала, исчезала почти на глазах с еле слышным сухим потрескиванием.
Ана-Мария поставила таз, присела на корточки у стены; она не сразу осознала, что покусывает край пахнущей пенным гелем губки.
Она уже слышала однажды про быстро сохнущую кровь, исчезающую кровь.
Десять лет тому назад.
По ту сторону океана. Почти на краю света.
Департамент Чикуаман, район Рио-Амарго.
Деревня Монтеассоно.
То, что здесь происходит, поздней будет названо «Резней в Монтеассоно», и Ана-Мария, повзрослев, отметит родную деревню на карте крестом с траурной датой.
Но Монтеассоно так далеко от столицы, от центра департамента, от редакций газет, от радиостанций и телестудий, что случившееся здесь станет известно миру лишь через пару недель.
Впрочем, одна радиостанция в этот день работает. Радист передает приказ полковника Оливейра.
«Дон Антонио приказал — залить этот муравейник огнем. Смотрите, чтобы никто не удрал».
«Где вертолеты?!. Мне не хватает людей оцепить деревню! — злится командир терминадос, — индейцы просачиваются через цепь! поторопи вертушки, пусть прочешут все кругом!»
«Они заблудились над лесом».
«Идиоты! что они, сверху дыма не видят?!»
В деревне продолжается автоматная стрельба. Воплей уже не слышно. Люди дона Антонио работают умело, уверенно, не суетясь. Делается это так: ногой выбиваешь дверь, прошиваешь очередью все живое и те места, где можно спрятаться, для гарантии можно еще бросить гранату. Следом шагают двое с ранцевыми огнеметами, метят хижины шипящими струями пламени, оставляя за собой треск пожара. Последним, приплясывая, идет отрядный полудурок Чико — он обеими руками придерживает на голове «шарп», как индианка — корзину с бельем; из динамиков рвется «Кисс ми гудбай» в исполнении Челентано. Чико блаженно жмурится от бьющей в голову музыки, он счастлив.
«Эй, смотри, убегает!»
С пояса, не целясь, стрелок бьет по мечущейся фигурке.
«Эх, мимо…»
«Маз-зила», — широко улыбается огнеметчик и достает мальчонку струей; он не видит, как из окна, завешенного циновкой, выдвигается ствол дробовика.
«Мануэль, сзади!» — визжит Чико.
Поздно — ранец лопается, огнеметчика охватывает пламя.
«Командир, Мануэль сгорел».
«Как?!»
«Ему попали в ранец. Один скот там прятался с ружьем…»
«А, ч-черт… Бегите вдоль по ручью и трое — туда. Ищите, они не могли далеко уйти. И смотрите за небом — как прилетят вертушки, все назад, а то и вас выкосят».
С опозданием, но вертолеты являются — два маленьких «ОН-6 Кейюз», похожие на яйца с хвостиками; они каруселью кружат над Монтеассоно, осматриваются, потом расходятся в стороны, делают круги все шире и шире; они чуть вздергивают кверху хвостики, принюхиваясь, время от времени прощупывая пулеметами подозрительные кусты и заросшие канавы — «Ага! вот один, выскочил, побежал и — эх, как его подсекло!..»
Кое-кому из жителей Монтеассоно удается спастись.
Они уходят лесом. Добрый лес всегда выручал своих детей, своих бокаро. Вот и сегодня он укрыл их зеленым крылом от стрекочущих, плюющихся свинцом небесных хищников.
День, ночь, день, ночь, день и ночь идут уцелевшие бокаро. Погоня — хоть и опытная в таких делах — теряет след.
Наконец они приходят в деревню шонко. Шонко — это свои, тоже алуче.
Падре в деревне — тоже шонко. Он понимает, он все понимает, но — как быть? Да, надо бы сообщить властям, но власти далеко, а полковник Оливейра близко. И власти благосклонны к дону Антонио; он очень богатый человек, стоит ему захотеть…
«Я боюсь, — говорит падре, когда пятеро последних мужчин-бокаро сходятся к нему вечером. — Сила на стороне дона Антонио. Не надо надеяться на власти, они не помогут. Никто за нас не заступится. Бог сохранил вам жизнь — не отвергайте его щедрот, живите; жаловаться на дона Антонио — это гибель. Радуйтесь, что он не знает о вашем спасении».
«Я не могу радоваться, падре. Они всех убили. Из моих осталась одна Ана-Мария».
«Пусть она послужит тебе утешением».
«Я утешусь, когда убью дона Антонио».
«Ты погибнешь, сын мой».
«Я не один».
«Нас много, падре, — распаляясь, мужчины говорят наперебой. — Разве одних нас согнали с земли? сколько можно терпеть? Если и дальше так будет, нам не останется места даже для могилы! Не жаловаться надо, а защищаться».
«Вы хотите начать войну?»
«Она уже началась в Монтеассоно. И не мы ее начали».
«Одумайтесь. Вас всех перебьют».
«Пусть сначала найдут».
«У дона Антонио много людей, и у всех — скорострельные винтовки, автоматы. А что у вас? чем вы станете драться?»
«У Хуана винчестер. У меня охотничье ружье, и патроны есть. Еще были ружья, в деревне остались. Ножи есть и мачете».
«Это так мало, что можно считать — вы безоружны».
«Если даже терминадос заговоренные, их можно душить голыми руками. Еще не родился человек, которого нельзя задушить».
«Немногие пойдут за вами. Теперь алуче не те, что — прежде».
«Нас будет столько, сколько алуче осталось без земли и крова».
«Тогда власти пришлют сюда солдат из Пуэрто-Регада».
«Этим солдатам в лесу грош цена. Они с партизанами который год не могут сладить. И наконец, наша это земля или нет? Мы всегда здесь жили. Почему мы должны отдать свою землю? почему нас убивают, если мы не отдаем то, что у нас есть? А если мы говорим властям: „Нас ограбили, обобрали; пожалуйста, накажите грабителей, верните нам землю“ — нас не слышат и опять гонят, опять убивают».
«После этого — только руки на себя наложить!»
«А помните — приезжал тот сеньор, говорил: „Дадим вам землю в резервации на западе, хорошую землю, довезем вас по реке до Пуэрто-Регада, там будут ждать грузовики, чтобы ехать на запад, и все задаром“. Две деревни виера уже перебрались на запад; кто сбежал оттуда — говорят, там сплошные болота, топь, а не земля; старатели там ищут драгоценные камни, нападают, говорят: „Уходите отсюда“, крадут девушек в свои поселки. Мальчишки и женщины там вешаются от тоски».
«Что же, падре, — и нам теперь удавиться? может, и вы удавитесь вместе с нами — заранее, пока не пришли терминадос? или думаете, что дон Антонио насытился кровью в Монтеассоно и не пошлет их сюда? что вы станете делать тогда — выйдете им навстречу с крестом? разве они помилуют вас или хоть кого-то в этом селе?»
Падре сидит за столом сгорбившись, упершись сжатыми губами в ладонь, обхватившую кулак. Он молод, он стал духовным отцом недавно, он поднялся вверх по реке в надежде принести своему народу то, чего здесь так не хватает, — образование и медицинскую помощь. Терпение, настойчивость, постепенность, доброта — вот его оружие. Он не настолько наивен, чтобы рассчитывать на скорые перемены к лучшему. Он всерьез думал о будущем — десять, двадцать, тридцать лет; ведь кто-то должен заложить основы, чтобы алуче в будущем жили, как достойные люди. Епархия оценила его стремление — кому как не ему быть пастырем среди шонко; не зря же существует отлаженная система отбора кадров из индейцев — миссионерская школа, семинария и далее — до рукоположения. Послать сюда креола или метиса — ему не будет доверия, да еще занесет с собой городские идеи, станет возмущаться, конфликтовать, писать в газеты или заведет гарем из духовных дочерей, сопьется или сбежит. А индеец — он знает, как себя вести. У него в крови умение уступать силе.
Расчет оправдался, паства приняла его.
И вот — проверка на умение уступать.
«Выступить с оружием, — глухо говорит падре, — подобно смерти».
«Умереть воином легче, чем жить скотиной».
«Ты говоришь так потому, что тебе нечего терять».
«Скоро и вам нечего будет терять, падре. Не завтра, так через год».
«Подумайте о других людях — что станет с теми, кого вы позовете за собой? с их женами, детьми?»
«Я знаю, что станет с ними, если мы будем сидеть сложа руки. У терминадос не только винтовки — у них есть другое оружие, как факел на длинной ручке, оно выплескивает горящий бензин. И все горит. И люди тоже».
«Моя жена сгорела», — говорит кто-то из пятерых.
«Надо уходить», — вслух думает падре.
«На запад, в резервацию?»
«Куда угодно. Я должен увести людей отсюда».
«И вы уйдете, падре?»
«Мне верят — я смогу их увести».
«Значит, вы тоже уйдете…»
«Мой долг — спасти людей, пока это возможно. Они поймут, что здесь нельзя оставаться».
«Навряд ли. Я говорил им, что было в Монтеассоно — они верят, но уходить не спешат. Они будут ждать до последнего. Как же можно вот так уйти, бросить землю, урожай? что вы им пообещаете такого, чтобы они решились уйти?»
Падре молчит.
«Они подумают, что дон Антонио вас подговорил убедить их оставить землю».
«Я не предатель».
«Знаю, падре, вы порядочный человек. Но как люди посмотрят на ваши уговоры?.. Ничего из этого не выйдет».
Падре строит в уме какие-то сложные планы, когда его; спрашивают вновь.
«Вот они останутся — а вы, падре?»
«Не убий, — нашептывает падре знакомый голос ангела-хранителя, — не убий. Придумай что-нибудь, ты же неглупый человек. Что тебе стоит переиграть этих пятерых озлобившихся мужчин? Твои аргументы весомей, на твоей стороне страх, обычный страх, ты в состоянии запугать свою деревню, обратить плач бокаро себе на пользу, показать шонко их будущую судьбу… наконец, ты можешь — чего не сделаешь ради спасения стольких жизней? — призвать на помощь дона Антонио — да, самого полковника Оливейра, почему бы нет?! дай ему знать, что шонко колеблются, и нужно лишь слегка, для виду, показать, кто хозяин на Рио-Амарго — без жертв; достаточно вертолету пару раз пройти пониже, над крышами хижин, стегнуть пулеметной очередью по воде, бросить в реку гранату, чтобы вода поднялась столбом. Извести его о своем намерении освободить землю мирно, потихоньку — и будь уверен, он с пониманием отнесется к тебе, даже, быть может, заплатит за услугу из средств, сэкономленных на очередной истребительной акции — разве тебе не нужны деньги на учебники для детворы, на лекарства? ты одним махом и обезопасишься от дона Антонио, и сохранишь лицо пастыря, истинного пастыря, почти Моисея, уводящего страждущих из рабства в землю обетованную. Ты сумеешь организовать приход и в резервации… а впрочем, если ты избавишь деревню от резни, тебе не обязательно подражать Моисею в мелочах и тащиться вниз по реке, а потом в кузове грузовика на запад; с уходом шонко край не обезлюдеет, выше по течению есть другие деревни, где ты можешь с тем же успехом исполнять обязанности и пастыря, и платного агента полковника Оливейра — конечно, ты будешь тогда напоминать не столько Моисея, сколько крысолова из Гаммельна, но если избрать такой путь, то стоит ли терзаться по этому поводу? что же ты тянешь с отповедью этим безумным бокаро? сосредоточься и срази их словами Писания — „Мне отмщение и аз воздам“, — чтобы они оставили свою гибельную затею и уповали на иную, высшую месть, на неотвратимое воздаяние от Господа, чтобы пустая мечта выйти впятером против головорезов дона Антонио не бередила им душу и не заражала Других, тоже обездоленных алуче. Напомни им, чем кончали во все времена безрассудно отважные вожди алуче. Алуче давно мирный — нет, замиренный, нет, усмиренный — народ, пусть многочисленный, но рассеянный по карте, робкий, забитый… э-э, падре! куда это повернули твои мысли?! ты что, ничего лучше измыслить не можешь? ладно, положим, иудины сребреники тебе претят, рухнуть под пулями со словами прощения убийцам противно твоей гордости, но подумай-ка — ты ведь никогда, даже в шутку, не держал в руках ничего огнестрельного! А заповедь?! ты, христианин, забыл заповедь? — не убий!»
Все смотрят на священника.
«Как воин, — твердо говорит падре. — Приходские деньги я без согласия людей тронуть не могу, но у меня самого есть немного денег — кажется на пару винтовок хватит».
Сплюнув от досады, невидимый ангел-хранитель прощается с падре уже другим тоном.
«Был ты дикарем, язычником — так ты дикарем и остался, сколько тебя не шлифовали в семинарии. Подумать только! взяли пащенка, индейское отродье, отмыли, обстригли, кишки от глистов прочистили, грамоте обучили, Писание тебе растолковали, вроде наставили на путь истинный — так нет же, вспомнил, какого он рода-племени! тоже мне — воин шонко!.. тьфу, пропади ты пропадом! — отплевывается ангел уже не от падре, а от древнего бога-ягуара, который урчит и хищно скалится на него из угла. — Все вы тут сгинете! ой!!.» — ангел с жалким писком, отчаянно хлопая крыльями, кое-как выныривает через оконце, оставив в пасти ягуара с десяток белоснежных перьев.
Никто из присутствующих не замечает, как шла борьба за душу падре — ведь ангел и ягуар лишь тени, отражения его борьбы с самим собой; для других они — не больше, чем зыбкий отсвет керосиновой лампы на побелке дощатых стен домика.
«Полковник пожалеет, что вошел с огнем на нашу землю, — встает Хуан, отец Аны-Марии. — Война».
«Война», — повторяют за ним все бокаро.
«Благословите, падре».
«Да поможет нам Бог, — он осеняет их крестом и думает: „Мы смертники. Но другого выхода нет“».
Ночью в одной из хижин просыпается старик. Ощупью находит он кувшин, пьет, потом выходит наружу. Какая-то девочка смотрит на звезды.
«Кто ты, маленькая? я не знаю тебя».
«Я — Ана-Мария».
«Откуда ты?»
«Из Монтеассоно».
«Что ты делаешь?»
«Я смотрю, где моя мама».
«Она стала птицей, Ана-Мария».
«Я знаю, дедушка».
«Ей хорошо там, наверху».
«Да. Скоро я буду с нею».
«Тебе еще рано умирать, маленькая».
«Сюда придут терминадос, как в нашу деревню».
«Нет, не придут. Лес их не пустит».
«Они прилетят по воздуху. Если только ветер не собьет их с пути… или дождь. Я бы помолилась, но я не знаю, как молиться о сильном дожде. Я бы попросила у Иисуса Христа, чтобы он послал ураган на терминадос. Но я боюсь, что сеньор Иисус сейчас спит. И — он так далеко… он не услышит».
«Не надо тревожить его, маленькая. Он уже знает, что было в Монтеассоно. Он уже послал своих воинов».
«Правда?»
«Я видел сон. Во сне мне сказали: „Смотри, это будет завтра“».
«А что будет завтра?»
«Оттуда, — шепчет девочке старик, показывая в темноту леса, — с той стороны, где заходит солнце, идут мертвецы, чтобы мстить терминадос без пощады».
«Это святые угодники? да?»
«Они — дети горя. Они встали из земли на зов Христа. Трое ужасных, они как тени».
«Их всего трое — как же они справятся с терминадос?»
«Этих троих нельзя убить, маленькая. Пули им не страшны. Их плоть — дерево, в жилах не кровь, а пламя — если прольется, то исчезнет на глазах. Они окованы железом».
Старик тихо, монотонно рассказывает девочке сказку о мертвецах, идущих с запада; веки у девочки слипаются, она пригревается рядом и — вот уже спит.
Спит — и видит сеньора Иисуса; оказалось, на самом деле он смуглый, с гладкими черными волосами, без усов и бороды, обнажен по пояс и татуирован, как настоящий бокаро; он в белых бедняцких штанах и подпоясан ремнем с пряжкой, ноги босые. Бабочки порхают над ним и садятся ему на плечи, птицы — души умерших — слетаются к нему и стонут: «Нас убили, убили! мы веселились, мы пели, мы танцевали, мы никому не сделали ничего плохого, а нас убили! Мы — Хорхе и Конча, мы хотели пожениться! Я Маритта, мне всего пять лет было! Я Хосе! Я Пабло! А я Лусия — знаешь, как хорошо я танцевала?!. Они окружили нас и стали стрелять! за что?! мы же мирные люди! Как горько, как больно нам было прощаться с жизнью! неужели враги будут радоваться на нашей земле?!» Перед сеньором Иисусом расступается земля, и над могилой вырастают, словно дым, три образа; первый — низкий, он весь в чешуе, как броненосец-армадилло; второй бледен и строен, прекрасен лицом, он улыбается, и из пустых глазниц его, как слезы, течет кровь; третий — огромный, темный, голова в огне. «Идите, — говорит сеньор Иисус, — птицы укажут путь. Там, на Рио-Амарго, вы найдете людей без чести и совести — тех, кто не жалеет ни ребенка, ни девушку, ни женщину на сносях. Убейте их. Я так хочу. Идите!» Тени сгущаются в тяжелый мрак, оружие сверкает в их руках. «Будьте уверены, сеньор, мы их спровадим прямо в преисподнюю». — «Славная будет потеха!» — смеется тот, что плачет кровью. Птицы зовут их: «Сюда! сюда!», и мстители уходят за птицами.
Сколько-то времени спустя в столице, в министерстве, некий высокопоставленный чиновник смотрит цветные фотографии — гниющие трупы, трупы, трупы, они обезображены личинками мух, некоторые обуглены, многие, будто в насмешку над смертью, наряжены в шапочки с бубенчиками, в венки из цветов и перьев, пояса с разноцветными лентами. Ох уж эти независимые репортеры, везде-то они нос суют, все-то они унюхают…
«Почему индейцы так одеты?»
«У них был праздник».
«Быть может, это… массовое отравление?»
«Не исключено», — согласно кивает сидящий напротив сильно небритый мужчина в черных очках. Это крайне неприятный, неуютный человек, один из тех немногих людей в стране, что при отличном заработке не имеют ни дома, ни семьи, ни имени, ни внешности. Это один из следователей отдела по борьбе с организованной преступностью. Глупейшая затея — создавать такой отдел в стране, где организованная преступность является формой национального самосознания и едва ли не опорой правопорядка, но, видимо, люди вроде этого небритого типа нужны больному, пораженному коррупцией и насилием государственному организму — лихорадящее государство вырабатывает таких небритых камикадзе, как защитные антитела, заведомо обреченные пасть в противоборстве с разъедающей страну ползучей язвой преступности, но не дать злодеяниям превысить меру. Этих резких мужчин любят женщины и недолюбливают власть имущие Большие Люди. Если бы они еще не лезли в политику, эти стражи порядка…
Но быть следователем такого разряда и при этом не влезть в политику — немыслимо; ведь нынешнее правительство, как и ряд предыдущих, — высшая, рафинированная форма братства гангстерских кланов, и следователь знает, что беседует сейчас с членом клана или с пособником. Это опасно, но он свыкся с опасностью и знает себе цену. Кольт у него засунут за пояс спереди и чуть слева — из кобуры под мышкой его дольше доставать, а жизнь слишком коротка, чтобы медлить с оружием.
«Помните, в Африке был такой случай? — предлагает чиновник свой вариант, — в Камеруне, кажется… из вулканического озера вырвался ядовитый газ — погибло сразу несколько деревень…»
«Бывает и так… Но тут одна деталь — кадры четкие и, если приглядеться, можно рассмотреть множество гильз на земле. И потом — вся деревня сгорела… Странное отравление, не правда ли?»
Чиновник перебирает фотографии словно в надежде найти оправдание случившемуся.
«Теперь эти земли собирается приобрести дон Антонио Оливейра, — наливая себе содовой из сифона, добавляет следователь. — То есть он уже осваивает их, идет разметка леса под вырубку; дело за признанием земли его собственностью».
«Н-да… Как-то все это…»
«…впечатляет, сеньор советник?»
«Слишком заметное… происшествие».
«Пожалуй; случай не рядовой. Ну, не хотели алуче уходить с земли — припугнуть их как следует, и они ушли бы. Но такое устроить… ведь не голые дикари, более-менее очеловеченный народец… мне это напоминает обычай скифских царей: перед концом взять с собой в загробный мир побольше людей, чтобы они там служили царю. Или вождей скифов просто бесило, что другие будут радоваться жизни, когда они уже перестанут».
«А что, полковник Оливейра в самом деле так плох?»
«Поговаривают, у него рак. Вроде бы он оперировался в Штатах, но безуспешно. Из этого я готов сделать предположение, что Бог все-таки есть».
«Что известно о репортере, сделавшем снимки?»
«Он собирался снять сюжет об индейском празднике. Арендовал вертолет — он имел диплом летчика, — кто-то подсказал ему, примерно где и примерно когда можно увидеть что-то стоящее; он туда прилетел и отснял это. Зря он понадеялся заработать, а говорят — умница был».
«БЫЛ?»
«У себя в номере, в гостинице, он случайно разрезал себе горло электробритвой. Прямо до позвоночника. А перед этим он что-то искал в своих вещах — все перерыл и разбросал».
«Не пленку ли, с которой сделаны отпечатки?»
«А ее там не было. Когда он так неосторожно порезался, пленка находилась в корпункте „Ассошиэйтед Пресс“. Вместе с его впечатлениями о Монтеассоно, которые он наговорил на диктофон».
Сеньору советнику остается проглотить эту новость молча. Увы, информация о резне стала неуправляемой.
Следователь раскланивается. Правда, служебный долг велит ему сообщить советнику еще одну, последнюю, самую скверную новость — но уже с порога, полуобернувшись, как бы внезапно вспомнив:
«Да, чуть не забыл… я не успел проверить, но, если меня не обманули, алуче выбрали военного вождя. И он из Монтеассоно».
«Этого быть не может».
«Чего не может быть — так это чтобы Папа Римский принял ислам; все остальное вполне возможно».
«Откуда вы это знаете?»
«Мне сказал таксист, когда я ехал сюда», — нагло врет следователь; своих осведомителей он не раскрыл бы и министру внутренних дел.
«Боюсь, у вас неверные сведения».
«А я боюсь того, что они верные, сеньор советник. Вам приходилось подниматься по реке выше Пуэрто-Регада?»
«Нет».
«Напрасно. Там есть что посмотреть. Я имел счастье бывать там не однажды и видел, как алуче охотятся. По бедности они приучены беречь боеприпасы, и неплохим стрелком у них считается тот, кто попадает в глаз во-от такой обезьянке, — следователь разводит ладони сантиметров на сорок. — Я не завидую нашим парням, если им придется без прикрытия высаживаться с катера на берег, где засели хотя бы трое охотников алуче».
Оставив сеньора советника наедине с его новыми проблемами, следователь выходит из здания министерства на шумную улицу.
У него самого забот по горло.
Пока он находит у подъезда свою машину, заводит ее и выруливает со стоянки, в порту Сан-Фермина грузчики-индейцы ставят на автоплатформу контейнер, принадлежащий этнографической экспедиции. Глава экспедиции, похожий на техасского скотовода, и двое его помощников — все с фальшивыми паспортами, неотличимыми от настоящих — садятся во взятый напрокат «лендровер».
Небритый следователь нам еще понадобится, поэтому запомним его имя, фамилию и чин — комиссар Марио Мартинес де Кордова.
Кое в чем Аник был прав: неожиданная стычка в прихожей позволила войти к Долорес без долгих разговоров, но это не значило, что появление Марсель прошло, как нечто само собой разумеющееся. Как только за вооруженными гостями закрылась дверь, все попрятавшиеся сомнения и страхи выползли из укрытий и стали подкрадываться к Долорес.
Откровенно говоря, Долорес растерялась. Пока Ана-Мария убиралась в прихожей, они с Марсель вдвоем наводили порядок в опустошенном стенном шкафу, и общая работа до поры не давала прозвучать вслух неизбежным вопросам; Марсель, как могла, оттягивала то, что должно было случиться, пыталась сохранить самый естественный тон и старалась, чтобы ни одна реплика не заходила дальше дела, которым они сейчас занимались. «Это куда повесить?» — «Сюда». — «Дай мне плечики…» — «Слушай, а это где лежало?..» Они разбирали вещи вместе, их руки и глаза встречались, но если руки Долорес были так же нежны, как и минуту назад, то в глазах усиливалось тревожное недоверие; она первая не выдержала — собралась аккуратно расправить блузку, но вдруг отбросила ее.
— Послушай!..
— Что? — Марсель улыбнулась, чувствуя, что пришло время для серьезной беседы; когда речь заходит о важном, улыбнуться — самое верное средство. Китайцы говорят: «Кулак не бьет по улыбке».
— Дай мне руку.
Долорес взяла руку так резко, что не сразу смогла найти у Марсель пульс.
Живая, теплая рука; пульс часто, но ровно толкается в подушечки пальцев.
— Перекрестись.
Марсель охотно перекрестилась — и как она сама не догадалась, ведь простейший тест, чтобы убедиться, что ты не во власти нечистого.
— Читай «Отче наш».
И это у Марсель получилось без запинки.
Неизвестно, каких результатов ожидала Долорес, — что Марсель исчезнет с воем в клубах серного дыма? что провалится сквозь все этажи в геенну огненную? согласитесь, подобная феерия под занавес выглядела бы как дурная комедия даже в квартире, где час тому назад одинокая женщина читала свежее барселонское издание «Пополь Вух», а полчаса назад в прихожей палили из бесшумных пистолетов и истекал кровью совершенно незнакомый мужчина. Но Долорес было не до смеха. Внешне она прямо-таки с научной строгостью стремилась выявить и, если удастся, посрамить Врага рода человеческого, однако, к счастью Марсель, Долорес мало что смыслила в мистике и демонологии и без внимания проходила мимо магазинов, где торгуют соответствующей литературой.
В глубине души Марсель побаивалась, что ее по недомыслию или в переполохе ткнут чем-нибудь патентованным, но среди действительно близких ей людей никто не был всерьез одержим оккультными науками. И поэтому, когда Марсель бойко отбарабанила «Отче наш», Долорес поняла, что ей нечем больше испытывать гостью из небытия. Святой водой окропить? применить святые дары? — как-то не запаслась заранее. Крестное знамение выполняет правильно… Да незачем это — и не нужно… эти пробы дремучие — откуда вырвались? Католическая автоматика в мозгу сработала.
Хочешь — верь, хочешь — нет, но это Марсель.
Положение — хоть из дома беги. А куда? к психиатру — «Доктор, у меня галлюцинации: пришла одна старая знакомая, ныне покойная, а выгнать ее сил нет, у нее, представляете, глаза такие умоляющие; и дайте таблеток, чтобы простреленный телефон сам починился и вскочил назад на тумбочку…»
Но надо что-то делать с Марсель. Она ведь настоящая, из плоти и крови, даже пульс есть. Стоит и грустнеет, как осенний вечер. Она пронзительно реальна, как загадочный ларец с секретным замком; бросишь ларец в море — всю жизнь будешь жалеть, а открыть страшно — вдруг умрешь на месте?
Скрепя сердце, Долорес спросила ее сухим тоном, будто свою дочь, без спроса и назло маме укатившую с дружком-молокососом на курорт, где их обоих застукали, — его на том, что машина краденая, а ее — со шприцом в вене:
— Теперь скажи, зачем ты явилась.
— Я по тебе соскучилась.
— Я тебя не звала…
— Ты не хочешь меня видеть?., я уйду.
— Нет, — Долорес опять взяла ее за руку, но иначе — почти бережно. — Не уходи… кто ты ни есть, останься.
— Я Марсель — твоя Марсель. Зови меня Соль, как раньше.
— Соль… я не могу не верить глазам, но я же видела, что тебя похоронили. Приходила на твою могилу. Мне… как-то страшно немного.
— Я тебя напугала — прости, пожалуйста.
— Напугала — не то слово. Но если ты побудешь со мной и никуда не… девочка моя, пойми, я пока боюсь радоваться, просто боюсь, что ты зашла на минуту и снова уйдешь.
— Нет, я насовсем вернулась. Я сразу тебе позвонила, как толь… — Тут Марсель прикусила язык, боясь сболтнуть лишнее.
— Как только — что?
Марсель поняла, что может сейчас плести какие угодно небылицы и морочить Лолиту, сколько ей вздумается; она догадалась, что и Лолита, и Ана-Мария должны молчать о перестрелке в их доме, потому что могут быть неприятности, если полиция узнает о револьвере Аны-Марии. Иметь оружие без лицензии — большая беда для эмигранта. Своим-то гражданам лицензии дают не чаще, чем медали за отвагу на пожаре — здесь вам не Штаты, — а приезжим и того реже. Суд, штраф, тюрьма, вышлют из страны. И к тому же — из них никто не пострадал, а вот Клейн ранен, и тяжело; она представила его частным детективом — но похоже, что, на взгляд Лолиты, он в этой роли все больше не смотрится. Надо, очень надо как-нибудь извернуться… или не надо?
— Лолита, может, сядем?
Сели, но соблюдая дистанцию — пусть маленькую, но дистанцию.
— Знаешь, мне и смешно, и плакать хочется… но, честное слово, я жива. Ну, как тебе доказать… Булавка есть? дай, я себе палец уколю — и кровь выступит, я уже пробовала.
— Нет, Соль, ты погоди, — Долорес жестом предупредила ее порыв. — Что жива — это я вижу, очень хорошо вижу, но давай по порядку. Ана-Мария тоже тебя видит, это факт; значит, мы с ней не рехнулись. А разбираться мы начнем с того, что тебя НЕ СТАЛО уже как три года с лишним. Это было?
— Было. И документ есть — свидетельство о смерти, — с готовностью подтвердила Марсель.
— И три года ты НЕ ЖИЛА. Совсем. Лежала в земле.
— Похоже на то.
— Но тем не менее, — Долорес старательно продвигалась от факта к факту, — ты сидишь передо мной. Да? Как будто живая и от мира сего.
— На «как будто» я могу и обидеться…
— Не обижайся, Соль. Со мной еще не случалось, чтобы ко мне приходили те, кого уже нет. А я насмотрелась всякого, но такого — ни разу. Я вижу, понимаю, чувствую, что это ты. Но в голове никак не укладывается. Ну а ты сама — ты в курсе… то есть знаешь, КАК вышло, что ты снова здесь?
— Я здесь недавно, Лолита… — жалобно покаялась Марсель. — В общем, я догадываюсь, как это могло случиться, но, по-моему, здесь рассудок не вытянет, надо чуть-чуть сойти с ума — и тогда все станет на свои места, и бояться ты не будешь.
— «Путь разума увлек меня в беду…» — Долорес улыбнулась влажными глазами.
— «…теперь путем безумия пойду», — докончила строфу Марсель, мигом вспомнив тот персидский стих, и рассмеялась.
Так, смеющихся вполголоса, застала их Ана-Мария, проходя мимо двери гостиной.
— Теперь точно вижу — ты. Ну-ка, давай еще попробуем, из «Комде и Модана»: «Ум помутился в царских черепах…
— …и человечьей кровью мир запах».
— Молодец! все помнишь.
— До последней запятой!
— Но, — посуровела оттаявшая было Долорес, — от рассудка я отказаться не могу. Он меня кормит как-никак. А у тебя с головой все в порядке?
— Да вроде бы.
— Сама себе ты можешь объяснить, как ты вернулась?
— Но ведь ты хочешь, чтобы я ТЕБЕ объяснила, да?
— Очень хочу, если это вообще можно сделать.
Марсель вспомнила обещание, добровольно данное профессору, и ей стало неловко.
— Лолита, тебе я не могу лгать. Мы же друзья…
«Сама, сама полезла с обещаниями, — пилила себя Марсель, — как будто за язык тебя кто тянул, ведь он поставил только три условия… два я пока выполняю честно. А как сказал Аник? — шеф всегда выражается точно, по-аптекарски; а как профессор сказал? никому, кроме отца, о том, что я была у него, и плюс моя отсебятина: „Буду молчать“. Та-ак, буду молчать ПРО НЕГО, то есть именно про него, конкретно про него — вот где лазейка. И про ребят конкретно — тоже».
Ребятами она незаметно для себя назвала Клейна и Аника, соучастников от слова «участь».
«Ребят они видели, видели обе. Ну и что из того? Это зрелище останется между нами… ой, как же Клейну досталось! — Марсель поежилась, пробуя представить себе удар пули в руку и боль — нет, не представляется. — У него должно скоро зажить, наверное — он заряжен. Хорошо бы зажило…»
— …поэтому я скажу тебе. Но не все. Не подумай, на мне нет никакого заклятия; я обещала не говорить. Может быть, от этого зависит моя жизнь.
— Если настолько серьезно, — обеспокоилась Долорес, — то лучше не говорить совсем.
— Нет, тебе… — тебе можно.
— Соль, я не стану выпытывать. Скажи то, что считаешь нужным.
— Ну так вот, — Марсель, как бывало — а потому привычно и легко, — забралась с ногами на софу, отметив этим начало рассказа, — воскресла я сегодня, ночью, где-то часов около двух. Потом я спала до половины девятого… тебе позвонила — глупо вышло, ты прости, но тогда я думала, что меня напичкали снотворными или вроде того…
Ана-Мария, на цыпочках подобравшись к полуоткрытой двери, слушала вместе с Долорес, но не высовывалась — еще бы немного и она, вся превратившись в слух, перестала бы дышать. Ей мнилось, что рубашка шуршит по телу, что мышцы гудят, что в ушах стучит кровь — ну все, решительно все мешает слушать!
А рассказ был такой, что прислушаться стоило.
— Минутку, Соль, — остановила рассказчицу Долорес, — я тебя перебью… Скажи, те двое, что пришли с тобой, как-то связаны с возвращением? они знают, что было сегодня ночью?
— Еще как знают!
«Интересная история, — подумала Долорес, — сидишь, занимаешься своим искусствоведением, а где-то рядом преспокойно воскресают покойники и ходят по городу… ну нет, я буду не я, если я тебя не разгадаю, девочка моя, сердечко мое, я должна тебя разгадать, даже если мне это недешево обойдется», — Долорес нюхом дипломированного архивариуса и старого музейного червя почуяла настоящую, хитро запутанную тайну, раскрыть которую — такое же наслаждение, как с точностью до года, месяца и дня датировать манускрипт без начала и конца, или установить его авторство, или сложить из истлевших клочков лист рукописи. Детективы музейных фондов и хранилищ — не меньшие детективы, чем их тезки из сыскной полиции, а внимания и терпения архивариусам не занимать.
Кстати, о «тех двоих» Долорес спросила не просто так, а заметив, что в доме стало подозрительно тихо. Ее вопрос — а вернее, ответ на него — касался той, что имела о «тех двоих» свое собственное мнение и таилась где-то… скорее всего за дверью. Осталось решить, насколько Ана-Мария может быть сопричастна к тайне Соль.
— Постой, Соль. Мы не одни… Ты забыла про Ану-Марию.
— Да, правда. Надо ее позвать.
— Ты уверена, что надо?
— Да. Раз так вышло… а то она бог весть что подумает.
— Хм… Думать раньше надо было… Ана-Мария! — В укоризненном голосе Долорес послышалась бабка-ворчунья, застигшая внучку-сластену на краже варенья из буфета. — Ты уже взрослая девушка, с револьвером ходишь, а подслушиваешь, как дошколенок. Входи и садись, тут есть кое-что интересное для тебя. И я вас представлю друг другу.
Сердито потупившись, Ана-Мария вошла.
— Знакомьтесь, девочки. Это Марсель, я давно и близко ее знаю; она умерла три года назад, но сейчас, как видишь, пришла к нам в гости. Это Ана-Мария, она дочь военного вождя бокаро, девушка серьезная и вполне надежная. Вам обеим есть о чем молчать с посторонними, но не между собой, поэтому пожмите руки, будьте на «ты» и — не ради Бога, а ради меня, — пожалуйста, не делайте глупостей друг другу во вред.
Марсель спрыгнула с софы, мягко подошла к Ане-Марии.
Они составляли интересную пару — пышноволосая гибкая Марсель и небольшая, упруго сложенная Ана-Мария.
— Извини, из-за меня ты чуть не пострадала.
— Обошлось, — Ана-Мария едва улыбнулась в ответ, но села неуверенно, словно боялась мин. Что гости сегодня странные, это она поняла по крови в прихожей, но не ожидала, что Лола отрекомендует ей стройную большеглазую девушку давно умершей, на какую та вовсе не походила.
— Кроме шуток, — сказала она, — ты в самом деле воскресла?
Марсель пожалела, что не узнала у Аника, как делиться зарядом, и забыла в машине мышку — вот бы повторить для них фокус! — но за нее вступилась Долорес:
— Мне ты можешь поверить? я тебе ручаюсь, что она с того света.
— И тот парень, высокий… он сказал, когда вошел:
«Я покойник» — и он оттуда?
— Этот… он пошутил…
— Надо же… — от восхищения Ана-Мария прищелкнула языком. — А как там?
— Расскажу все, как было, — Марсель заговорщицки подмигнула ей. — Вот лежу я в гробу…
— Со-оль! — Долорес всплеснула руками, — Девочка! Неужели нельзя быть посерьезней!
— Тогда погаси свет, я влезу под софу и буду завывать оттуда, как дух отца Гамлета, если тебе так ближе к сердцу. О-о, я такие тайны преисподней пропою — закачаетесь!..
— Боже! — схватилась за голову Долорес. — Единственный раз в истории человек вернулся к жизни — и сразу острить! и жаргон! нет, еще слово — и я отправляюсь к психиатру.
— Положим, в истории это не первый случай. — Марсель вольготно привалилась к спинке, как капризная звезда эстрады, настроенная шокировать пробравшихся к ней репортеров. Ей гораздо больше нравилось говорить обо всем 1 весело, чем стенать и ныть. — В реанимации этим каждый день занимаются…
— Соль, — твердо отрезала Долорес, — или ты сменишь тон, или я сейчас же уйду из дома.
Марсель издала вздох страдания и глазами попросила о поддержке Ану-Марию: «Ну а ты?..»
— Если это было один раз, — рассудительно промолвила та, — то могло быть и десять раз. И больше. Если смерть — правило, почему не должно быть исключений? Но я до сих пор видела, что люди умирают, а не наоборот.
— А я — исключение.
— Это случайно вышло? — здравый смысл подсказал Ане-Марии вопрос, который утихомирил Марсель лучше бессильных угроз Долорес.
— Нет, специально. Я думаю — это эксперимент. Есть люди, — Марсель закрыла профессора дымовой завесой, — которые ставят опыты на мертвых, пробуют их оживлять. Иногда у них что-то получается — как со мной.
— Почему они выбрали тебя?
— Честно — не знаю. Я ничем не лучше, я такая же, как все. Как ты, как Лолита. На кладбище, наверное, сотни мертвых — а выпало мне.
— Это колдовство? — не унималась пытливая Ана-Мария; логика, вложенная в нее годами учебы, плотным слоем облегала детскую веру в могущество колдунов, и вопрос возник закономерно — девчонка-бокаро, учившаяся на химика, не могла спросить иначе.
— Вряд ли… Есть такая наука. Она давно существует, с полсотни лет. Вот все, что мне известно. И я видела…
Сказать ли про мышку?
— …как при мне оживили мышь. Белую мышь, лабораторную. Раздавили насмерть — и оживили, меньше чем за минуту… чтобы доказать мне, что и со мной было похожее. Мне показалось — в нее влили энергию. Ведь если подумать — нет же колдовства в том, что у ящерицы отрастает новый хвост, а у тритона — новая лапка. Просто регенерация, восстанавливается то, чего не хватает. Например, есть схема устройства тела, — у Марсель понемногу раскручивался маховик фантазии, — она заложена в каждой клетке, в генах; если взять эту схему, можно вновь построить все тело, пусть даже от него осталась одна клетка.
— А если ничего не осталось? — Ана-Мария будто жаждала услышать однозначный и ясный ответ — «Колдовство!»
— А душа? — вдохновенно набросав самодельную теорию воплощения, Марсель решила защищать ее любыми средствами, хотя бы и далекими от науки. — Или — призрак живых, энергетический двойник? Вдруг он тоже готовая схема?
— Глядя на тебя, во все можно поверить, — сказала Долорес. — Кажется, я начинаю жалеть, что вовремя не увлеклась спиритизмом.
— Н-нет, — запротестовала Марсель, — по-моему, и начинать не стоит! Это старье! верить, не верить — какая разница? скажи — ты в электричество веришь?
— Ах, вон ты о чем… Верить — или проверить, ты это хочешь сказать?
— Да-да. Тот путь, каким вернулась я — он УЖЕ протоптан. Когда эти люди обнародуют результаты, а они это сделают, тогда прежнее знание придется отменить. Вот ты, Ана-Мария, спросила про тот свет — видела я его или нет; ну, расскажу я тебе — а как узнать, снаружи он или внутри меня? все, что я видела, видели оживленные в больнице — да мало ли что люди видят в бреду?!
— А страшно там?
— Я сомневаюсь, что попала туда. Не присягнула бы и не подписалась, что — да, была, видела.
— Но скажи хоть — на что это похоже?
— Больше всего — на сон. То страшный сон, то радостный.
И так примерно часов до девяти вечера, то недомолвками, то своими домыслами, уворачиваясь от наводящих вопросов и тщательно избегая конкретных деталей, Марсель; рассказывала о своем путешествии на тот свет и обратно. Но поскольку поделиться впечатлениями она все же хотела, рассказ ее оказался чем-то наподобие пространного, с отступлениями и размышлениями вслух интервью, взятого вечером у человека, который утром вступил в контакт третьей степени с экипажем НЛО и соображает достаточно! трезво, чтобы не ласкать слух прессы затертыми банальностями типа: «Мы все под властью Высшего Разума!»
Ана-Мария осталась слегка разочарована рациональным подходом Марсель к тайнам небытия и потусторонним силам; волшебные видения ей были больше по душе, чем какой-нибудь интерьер подвальной лаборатории с бетонными стенами, где бесстрастные специалисты в окружении мониторов искусственного дыхания, электронной развертки кардиограмм и автоматического анализа крови, в свете бестеневой лампы, под прицелом телекамеры гальванизируют труп, перебрасываясь деловыми репликами.
— …и это была видеозапись? — К реальности Ану-Марию вернул голос Лолы.
— Да, документальная, как делают в полиции, с отметкой времени в углу экрана. Число, часы, минуты — все, что полагается. Я видела свою могилу! надо будет как-нибудь сходить туда… Представляешь — засветился ореол; там лежали цветы, опавшие листья — они сморщились и сгорели, потом свет стал… как-то плотней, земля под ним затряслась, свет сгустился еще сильней, в нем искры забегали, как мухи в бутылке, — и вдруг все погасло. И уже я лежу. В довольно красивом платье, но оно все слиплось на мне.
— Да… зрелище необычное. И — если я правильно поняла — могилу они не раскапывали?
— Нет. Я фильм смотрела два раза и хорошо помню — все было цело и осталось цело, только обгорело немножко и приподнялось.
— Тогда тебе лучше отложить поход на кладбище. Наверное, следы заметят, вызовут полицию. Не зная сути дела, решат, что это вандализм.
— Следы их никуда не приведут. А дела всяких вандалов, если их на месте не схватят, по-моему, сразу сдают в архив.
— Все равно — не ходи туда.
— А мне теперь спешить незачем. Через недельку схожу…
— Да, кстати — почему никто не вспомнит про ужин?
— О, правда! — Марсель поднялась. — Я приготовлю, а ты стол накрой.
— Я с тобой, Соль, — встала Ана-Мария; девушки вместе ускользнули на кухню, на ходу споря, что бы такое поаппетитней состряпать: санкочо, венесуэльский пабельон или просто пожарить картошки; вот они загремели чем-то, захрустели пакетами — «Здорово! какой окорок!., а сырой картошки нет, одна сушеная? не люблю я ее… Давай вон ту фасоль».
Долорес благоустраивала стол к ужину — запоздавшему, но никогда не лишнему — и подводила итоги.
Итак, что известно?
Где-то в пределах страны, а точнее — не больше, чем в полутора часах езды от Дьенна, находится лаборатория, где воскрешают умерших.
Что бы там ни сочиняла Марсель, создатели лаборатории владеют небывалым искусством. Могут возродить умершего даже три года назад человека в его ИСХОДНОМ облике, причем полностью восстанавливается разум, в том числе память, — Марсель не забыла стихи, которыми увлекалась, и помнит, как готовятся санкочо и пабельон.
Как происходит воскрешение?
Пожалуй, самое темное место во всей истории. На какой-то основе, содержащей информацию об умершем, под действием некоей энергии очень быстро — за минуты — происходит реконструкция тела. Готовое тело надо активировать, особенно кровообращение, что выполняется по уже известным правилам реанимации. Видимо, Марсель права, отвергая «старье», мистику и столоверчение, — здесь наука, применяемое на практике знание; кто-то из ученых взялся за дело по-новому, отобрав из слепого опыта магов то, что можно измерить, вычислить, доверить технике. И этот — эти? — «кто-то» добился успеха. Эксперименты продолжаются; пример — мышь, и скорее всего не одна. Выходит, что дело не в душе, если оживают мыши — или же у мышей тоже есть душа.
Опасно ли начинать поиски лаборатории?
Очень опасно. Воскресители работают тайно — их можно понять, — под прикрытием агентств или спецслужб; сегодня они разумно воздержались от убийства, показав немалое самообладание, но что помешает им завтра стрелять в упор, если кто-нибудь попытается раскрыть их тайну?
Что может случиться с Марсель? С какой целью ее оживили? Почему ей позволили рассекретиться, пойти с визитами по знакомым? Или у воскресителей гуманные планы, и своих клиентов они считают в первую очередь людьми?..
Надо следить. Сопоставлять. Делать выводы только из очевидного и не давать очевидному привести себя к ложным выводам.
Пока Долорес сопоставляла, у Марсель и Аны-Марии вовсю шла стряпня, шипела и вздыхала фасоль на сковородке, лез в глаза едкий запах лука, пламенел перец в пакетике, и вкусный съестной дух поднимался над плитой.
— Нет, честное слово, — отпиралась Марсель, — ничего не было. И учти — я бредила, с кошмарами, видела черта — не к ночи будь помянут, — потом черт сгинул, едва дали наркоз…
— А какой он —
— Пакость — как его и рисуют. Грозился меня утащить — да не тут-то было; от наркоза всех их сдуло ветром, а я даже «Господи, помилуй!» не успела выговорить — так меня съежило от страха. Сейчас кажется — я от разрыва сердца умерла бы раньше, чем от пневмонии; я почти утонула в страхе!
Глядя на Марсель, ловко орудующую ножом, никак нельзя было сказать, что еще вчера она лежала в земле. Но Ана-Мария все ясней вспоминала услышанную в детстве сказку о мертвецах-мстителях; и это еще не все — сказка сказкой, а ведь возмездие настигло дона Антонио, и в Чикуамане чего только не говорили об ужасах на асьенде Васта Алегре, где жил полковник Оливейра.
— А ты знаешь, — сказала она отвлеченно, перемешивая фасоль с маслом, — что у твоих друзей огненная кровь?..
— Почему огненная?
— Она исчезает.
— Как это — исчезает?..
— Ну, как если прольешь спирт — видела когда-нибудь?
— Да… но с чего ты решила?..
— Я пошла вымыть в прихожей, а крови почти не осталось. Почему у них такая кровь? А у тебя тоже?
Марсель не ответила; забыв об овощах, она в раздумье поскоблила ножом по доске, потом пяткой без стука закрыла кухонную дверь.
— Ты не скажешь Лолите?
— Не скажу. Но ты… я хочу попросить тебя кое о чем.
— О чем?
— Познакомь меня с тем, которого зовут Клейн. Мне с ним надо поговорить.
— Я передам ему — ладно? не знаю, разрешат ли ему увидеться с тобой.
— Пожалуйста, Соль, сделай это для меня.
— Обещаю. А ты не говори Лолите… — Марсель подошла к раковине и, наскоро сполоснув руки, провела нерешительно пальцем по левому запястью и взяла нож.
— Подожди! не режь себя, Лола заметит!
— Как иначе я проверю?..
— Не сейчас, Соль, ради бога, не сейчас! значит, ты не знала, что у тебя не… кровь? и зачем я тебе сказала!..
Покусывая губу, Марсель приставила лезвие к голубым жилкам на запястье, поводила им по коже, как смычком, примериваясь полоснуть… быстро, вжик — и все прояснится.
А ведь Клейн предупреждал — тело настоящее, но не прежнее; может, нет ничего страшного в том, что оно немножко отличается?.. Неужели она — копия, макет, одушевленная имитация человека?!.
— Не надо, я прошу тебя. Лучше после, когда Лола уснет, — заклинала Ана-Мария.
— А не побоится она раньше меня уснуть?.. — пробормотала Марсель, слушая биение своего сердца — огненная кровь?! почему? или вне поля заряда часть ее тела тотчас распадается?
— Мы потихоньку, в моей комнате… ты ляжешь у меня, — Ана-Мария пыталась загладить промах.
— Хорошо, я не стану пробовать… если ты скажешь, что тебе известно про огненную кровь — и откуда.
— Я девчонкой слышала о… людях вроде Клейна. У них пламя вместо крови, и их нельзя убить.
— Но где, когда ты это слышала?!
— Это давно, лет десять назад, у себя, в Чикуамане.
— Я почти готова, а вы? — Долорес вошла, не заметив тающих в воздухе темных вихрей смятения. — Дайте мне салфетки, девочки, и считайте, что стол расцвел.
Очень скоро умело сервированный стол заблагоухал едой, как лучшая клумба в саду Ее Величества Кулинарии, и был общими силами очищен от яств столь же прилежно, как и накрывался. Когда перемыли, вытерли и расставили посуду, девушки как-то мечтательно заговорили о яблочном пироге; Долорес, следившая за фигурой, которая периодически ускользала от слежки, пыталась намекнуть о вреде переедания на ночь, об издержках увлечения мучным и сладким, но тщетно — юный аппетит оказался сильнее, и пирог отправился в последний путь, в комнату Аны-Марии, где его ждала неминучая расправа. «Я три года об этом пироге мечтала!» — восклицала Марсель, принюхиваясь на ходу к яблочному диву.
Вздохнув тайком о пироге, Долорес пожелала своим «птенцам» спокойной ночи, отсыпала им пару таблеток валиума — день был трудным, пусть сон будет легким — и пошла спать.
Она помолилась и приняла валиум, поэтому заснула без опасений и тревог; куда больше заботила ее мимолетная, но подозрительная мелочь: КАК второй, высокий спутник Соль узнал, что его приятель ранен? не придется ли часть оставленных ими за беспокойство денег потратить на чистку дома от «клопов»?..
Убедившись, что Долорес спит, девушки украдкой развели себе кофе и занялись вплотную пирогом; попутно Ана-Мария рассказала Марсель о себе, а когда от пирога остались одни воспоминания, завалились на неразобранную кровать — тут-то Ана-Мария и поведала чистосердечно все, что знала о проклятой асьенде Васта Алегре и о том, как на Васта Алегре излилась чаша гнева Господня.
А в 23.20 Аник сел на прямое прослушивание квартиры Долорес и таким образом незримо присоединился к их беседе.
Десять лет тому назад.
Чикуаман.
Первая война алуче.
То есть, конечно, не самая первая — первая была в 1534 году, когда в Маноа вторгся генерал-капитан Карлуш Домингу да Силва — португалец на службе испанского Двора.
А эта — первая в XX веке, после долгого затишья, потому так и названа.
Трое боевиков дона Антонио едут на джипе в соседний с Васта Алегре поселок. Ясный день, щебет птиц. На другое утро пустой джип стоит на дороге, жирные мухи копошатся в потеках крови.
Двое терминадос заходят в деревеньку, требуют выпивки. Им подносят хорошую чичу. «Угощайтесь, сеньор». — «Наливай», — «Прими, Господи, их души», — благочестиво крестится в углу старая алуче. Когда терминадос успокаиваются, и на опухших лицах ясно проступают знаки яда, их раздевают догола и отдают сельве; сельва поглощает их тела — ни креста, ни могилы.
Люди дона Антонио начинают бесследно исчезать.
Один, впрочем, находится — он висит в петле, босой, прикусив синий язык. Э-э, да это ж Харамильо! ох бедолага! Друзья-приятели пробуют снять Харамильо с веревки — и отправляются вслед за ним к чертовой матери; три адских яблока взрываются, едва слабеет веревка. А придумали это солдаты-алуче, дезертиры из Пуэрто-Регада, близко знакомые с партизанскими сюрпризами.
Генерал-капитан да Силва — еще когда! — отучил индейцев вступать в открытый бой с регулярной армией, а лучшая в мире кастильская пехота была их наставником в искусстве войны слабых против сильных.
Замешательство терминадос длится недолго.
Они контратакуют.
«Где мужчины? где твой муж? где Алехо, где Санчо, где Хинес? где?! где?!»
«Не знаю! ушли на охоту!»
«Врешь, потаскуха!»
Вездеходы прут колонной сквозь лес, разбрасывая колесами красную грязь, ломая гниющие ветви; за последней машиной на тонком стальном тросе волочится еще шевелящееся тело.
Лес! проклятый лес, полный глаз! пулемет настороженно поворачивается на турели, грозит дулом.
«Ну, старый, говори — где все? куда ушли?»
«Нет никого, сеньор».
«Зажился ты, сволочь. Видишь пушку? убью».
«Воля ваша, сеньор».
Вездеходы идут дальше; хищные самуры летят за ними.
«Я скажу, все скажу, сеньор. Только не мучайте больше».
«Давай говори».
«Их вождь — Хуан Тойя из Монтеассоно. И с ними падре Серафин. И беглые солдаты из Пуэрто-Регада».
«Отвяжи его. Поедешь с нами, гад».
Вездеходы застревают в топких местах, ревут, вытягивают друг друга лебедками.
«Эсекьель Хименес, что гонит текилу, — их пособник, сеньор. Я правду говорю — он укрыватель; поезжайте к нему, сами убедитесь».
«Эй, Эсекьель! водка есть?»
«Всегда рад услужить сеньору. (Чтоб ты околел, чтоб сгнил заживо, как твой дон Антонио.)»
«Угости-ка нас всех».
«Добро пожаловать. (Дьявол вас принес, извергов.)»
«Чьи это дети у тебя?»
«Так… за еду работают».
«Целая команда самогонщиков, ты только глянь! ну а если взаправду — чьи?»
«Из поселка, здешние».
«А видишь пушку? она заряжена».
«Шутите, сеньор…»
«Я не шучу, а ты что виляешь? Так здешние они или пришлые? Приведите того гада!»
Заходит «тот гад», вид у него жалкий.
«Ну-ка, милок, скажи нам — приводили бокаро сюда детей?»
«Да, сеньор».
«И кому они их отдали?»
«Ему, Эсекьелю, — показывает гад, — Не отпирайся, Эсекьель. Это ведь правда. Пожалей свою семью».
«Еще слово соврешь, Эсекьель, — и я из твоих баб великомучениц сделаю, а из тебя евнуха».
«Я врать не стану. А вы, пожалуйста, не трогайте никого, сеньор».
«Пальцем не трону — слово кабальеро! Ну, валяй, выкладывай».
Вездеходы уходят обратно, на базу. Помолчав денек-другой, самогонщик с наступлением темноты запирается в сарае, молится и хмуро возится с ружьем, прилаживая его так, чтобы и ствол был во рту, и можно было дотянуться до спускового крючка. А то спросят его: «Где дети?» — и что отвечать?
«Прости меня, Господи».
Из мрака на землю падал редкий снег, и хлопья его волшебно искрились в свете уличных фонарей; снег тихо ложился на крыши и мостовые нежно-белой пеленой. Часы на ратушной башне в Старом Городе пробили полночь. Где-то, над плотным ковром снеговых туч, в сине-черной, осыпанной звездами бездне сияла полная луна.
Была пауза в рассказе Аны-Марии.
Щелкнула зажигалка, высунув голубой язычок огня; коснувшись его, жарко заалел кончик сигареты. За компанию закурил и Аник, сидящий в особняке профессора.
— Вот, — выпустив дым, продолжала дочь вождя, — а после ему стало стыдно, что он выдал нас, и он от стыда застрелился.
Голубой дым змеился в полумраке комнаты и тянулся к приоткрытой форточке.
— А вы? — спросила Марсель.
— Нас отвезли на Васта Алегре. Понимаешь? вроде заложников. И били нас — чтобы мы тоже выдали своих. А держали нас в подземном этаже, там у полковника была своя тюрьма. Мы там долго сидели — недели две, может, три, я не помню… Потом о нас забыли. Ни есть, ни пить не давали; вообще никто к нам не входил. Мы думали, что нас так убить хотят. Ведь нельзя долго жить без воды и еды. У нас воды осталось меньше половины ведра. А были мы — одни дети. Сначала мы в дверь стучали, потом сбились в угол и лежали — день, два; кто младше был — уже забываться стал. Вот когда мне страшно стало — я была старшая и их утешала, а они все плачут и плачут… Прямо хоть камень грызи — так плохо было. А после вдруг стали во дворе стрелять.
Тяжелый сон детишек рушится от гулких ударов — БУХ! БУХ! и потом — ТА-ТА-ТАХ! ТР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-ТР-Р-ТАХ-ТАХ!
Через зарешеченное оконце под потолком слышны крики между очередями, беготня, оглушительные удары.
Потом стреляют прямо за дверью.
И дверь распахивается от удара в замок.
В проеме стоит Железный. Таких на Васта Алегре дети не видели.
Низкий, весь — от шеи до пят — в пластинчатых латах, голова — не голова, шлем с прорезью, закрытой темным стеклом. В правой руке — короткое двуствольное ружье, широкий нижний ствол истекает дымом. Грузно шагнув в камеру, он поводит ружьем туда-сюда, что-то ищет.
«Кто вы есть? — глухо говорит он на ломаном испанском. — Почему здесь?»
Невидимые за бронестеклом глаза глядят на сжавшихся полуголых детей.
«Кто?!»
Дети в ужасе молчат.
«Уходить, — показывает он в коридор. — Туда, уходить. Быстро!»
Прытко, как мыши, дети стайкой выскальзывают из подвала и, пометавшись, крадутся вдоль стены — а снаружи стреляют, стреляют! бой идет! настоящий бой!
Железный выбивает другую дверь, из двери — низкий рокот дизельного движка; Железный входит — и ровный звук движка обрывается. В коридоре гаснет свет — еле светит одно дальнее окно.
Какой-то терминадо врывается в коридор, затравленно озираясь, автомат наготове; на детей он не обращает внимания — ждет кого-то.
Появляется Железный.
Терминадо не успевает ничего сделать — Железный длинной очередью с пояса рвет его пополам; потом отбрасывает спаренный магазин и вставляет новый. Осматривается — дети залегли вдоль стены, кто-то всхлипывает — страшно!
«За мной, сзади», — говорит он.
Он идет, словно танк; дети укрываются за его спиной. Свинцовая струя из руки Железного сметает еще двоих, едва появившихся наверху, на площадке у двери.
На выходе он заряжает нижний ствол гранатой.
«Ложиться. Вниз», — командует он.
Ружье его рявкает, джип на другом конце двора взлетает на воздух; кто за ним прятался — тоже.
У залегшей на лестнице Аны-Марии перед глазами стоит увиденный на миг задний двор Васта Алегре — поле боя. Эта картина навсегда въедается в ее память.
И потом ей в кошмарных снах долго является Железный, и Ана-Мария уже не может вспомнить, наяву или во сне видела она, как из щелей между пластинами его брони медленно вытекает алая кровь, шипя и дымясь, будто кислота.
— Их было двое в защитных костюмах, а терминадос — человек двадцать пять; тех сбило с толку, что противников всего-то два, вот они и подумали, что мигом их сомнут, и все на двор сбежались, а от Железного все отлетало — прямо с искрами от брони отлетало. И он шел вразвалочку, не прячась, прямо на пули, только шатало его, а стрелял он так, что от терминадос — ты не поверишь! — брызги летели. Они, наверное, вышли с крыльца, там кругом мертвые лежали, а другие Попрятались и огрызались из-за углов, а Железный углы сносил гранатами. Гараж уже горел, и баки у машин взрывались; вот где ад был! Представляешь, все горит, дым на полнеба, мне уши заложило, и только вижу — он идет через трупы, берет огонь на себя, и откуда по нему стукнут — он туда гранату. А с другой стороны двора, ближе к дому полковника, ему Второй помогал. Это был уже конец.
Они сходятся; Железный отдергивает гранатный ствол вперед, стреляная гильза со звоном падает ему под ноги. Второй — он не в серо-чугунных, а в легких, пыльного цвета латах, с ранцем — поправляет на боку лентопровод пулемета.
Они быстро грворят на чужом языке.
Ана-Мария с опаской высовывается из двери — Второй тотчас вскидывает на нее свою страшную четырехстволку, стволы щелкают, поворачиваясь на оси. Железный сдерживает его, говорит что-то.
А вон и Третий! сколько же их налетело на Васта Алегре? Третий, с винтовкой, в каске и жилете из квадратных щитков, выскакивает из-за пылающего гаража и машет им рукой.
«Ну, как?» — спрашивает Второй на испанском.
«О’к! — улыбается Третий. — Еще прочешем вокруг на вездеходе, минируем все и уходим».
«Вертолет в порядке?»
«Готов, ждет. Я заблокировал хвостовой ротор, — Третий подходит. — А это кто?»
«Дети какие-то. Сидели под замком внизу. Спроси — кто они?»
Третий садится у двери на корточки, ставит винтовку к стене, сдвигает каску на затылок. Лицо у него горячее, злое, веселое.
Он разглядывает татуировку на плечах Аны-Марии, обнявшей холодную от голода и страха малявку. «Убьет, зарежет», — думает Ана-Мария.
«Бокаро?»
«Да, сеньор».
На руках у нее синяки. И на ногах…
«Скорей бегите отсюда. Тут все взорвется. Бегите».
«Вставайте, бежим, бежим», тормошит Ана-Мария остальных, и они, боязливо оглядываясь на истребителей, спешат прочь со двора — по стеночке, по стеночке. Через рощи, по кустам, по полям — подальше от Васта Алегре, где сеньор Иисус сводит счеты с доном Антонио.
Они пьют из ручья — и над ними низко проносится вертолет.
Напившись досыта, они лезут на склон холма — и земля чуть вздрагивает у них под ногами; грохот налетает сзади и заполняет небо.
Там, где была асьенда Васта Алегре, встает быстро клубящееся грязное облако, в небо летят мелкие дымящие клочья.
ЧУДОВИЩНОЕ ПОБОИЩЕ В РАДОСТНОЙ ДОЛИНЕ
ВОЙНА НАРКОБАРОНОВ СТАНОВИТСЯ ГОРЯЧЕЙ
?KTO НАСЛЕДУЕТ ДОНУ АНТОНИО?
«ОДНИ ТРУПЫ», — СКАЗАЛ КОМАНДИР ГРУППЫ ЗАХВАТА
ЭТО МАСТЕРСКИ ПРОВЕДЁННАЯ АКЦИЯ УНИЧТОЖЕНИЯ
?ЕСТЬ СВИДЕТЕЛИ?
ПЕДРО МАРАНЬЯН СДАЛСЯ ВЛАСТЯМ
!ОН БУДЕТ ГОВОРИТЬ!
«Я НЕ БОЮСЬ ПОЖИЗНЕННОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ — Я БОЮСЬ ВЕЧНОЙ МУКИ В ПРЕИСПОДНЕЙ»
ОН ПЕРЕПРАВЛЯЛ НАРКОТИКИ, А ТЕПЕРЬ ХОЧЕТ ПРОВЕСТИ ЖИЗНЬ В ПОКАЯНИИ. НАСТОЯТЕЛЬ СОБОРА СВ. ФРАНЦИСКА ОБОДРЯЕТ ЕГО
КОМИССАР ДЕ КОРДОВА УТВЕРЖДАЕТ — ТРУП ХОЛЕРЫ-ПАБЛО (ПАБЛО АЙЕРСЫ), ДОВЕРЕННОГО ЛИЦА ПОЛКОВНИКА ОЛИВЕЙРА, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ИСЧЕЗ ИЗ ХОЛОДИЛЬНИКА ПОЛИЦЕЙСКОГО МОРГА
ПЕДРО МАРАНЬЯН ГОВОРИТ: «ОН ПРИШЕЛ МЕРТВЫЙ, И ЧЕРВИ КОПОШИЛИСЬ НА ЕГО ЛИЦЕ»
ПРОКЛЯТ ДОМ, В КОТОРЫЙ ВОШЕЛ МЕРТВЕЦ?ЧТО ЗА ПИСЬМО ПРИНЕС ХОЛЕРА-ПАБЛО?
— Газетам спасибо, — сказала Ана-Мария. — Когда я стала жить в городе, я узнала, что в библиотеке собраны газеты за прошлые годы. Там и прочла. Сначала писали, что дело темное — все на асьенде убиты, дом разрушен и другие строения тоже — от взрывов; всего было пять подрывных зарядов. Потом нашелся этот Педро Мараньян… он с асьенды сбежал еще раньше — умный какой! — и прятался; он и рассказал о мертвеце. У дона Антонио ходил в доверенных такой а Холера-Пабло; как-то его накрыли в Сан-Фермине и в перестрелке убили. Он лежал в морге; его никто не рвался хоронить, чтобы не попасть под колпак полиции. Хотели зарыть его за казенный счет, как вдруг он пропал. Решили, что дон Антонио велел его выкрасть, чтоб похоронить с почестями.
Но вот вылез этот Мараньян и стал такое врать, что у всех уши обвисли. Объяснить это было нетрудно — он был наркоман, может, его глюки замучили. А он крестился, и молился, и кивал на других, кто удрал с Васта Алегре, — спросите-де у них. Стали их искать, но мало кого нашли — никто не признавался, что работал на полковника. Но все же похватали кое-кого. И те тоже принялись нести околесицу — что вроде Холера-Пабло, мертвый, чуть не гнилой, весь в червях и жуках, приплелся на асьенду и принес письмо дону Антонио. Понимаешь? ему, лично в руки! кто посмелей, решили отнять письмо, да не тут-то было — покойник стал грозить пистолетом… Пришлось пустить его к полковнику. Я воображаю, что за свидание у них было!.. Тот будто отдал письмо, буркнул: «Дело сделано», вышел на солнышко, свалился и тут же сгнил при свидетелях. Вот какие дела. Ясно, что народ кинулся с асьенды без оглядки, кто куда, и остались самые верные псы полковника. Их всех и нашли в развалинах.
— Кто же явился туда потом?
— Неизвестно — ни кто, ни откуда. Я-то их запомнила такими, как видела, но лицо было открыто у одного, другие двое были в шлемах. Тот, чье лицо я видела, был наш, даже не испанец, с нашим говором. А те — чужаки.
— И ты думаешь…
— Я не думаю, Соль. Я нюхом чую, это одна компания — они и те, что приходили с тобой… Это не просто опыты на мертвых, это синдикат какой-то, организация — вот что мне кажется. Я бы, может, и решила, что твои провожатые тут ни при чем, но откуда им знать о бокаро, а?
— Тебе известно еще что-нибудь?
— Так, кое-что… — нахмурилась Ана-Мария. — Я читала об этом деле дальше. Понимаешь, труп Холеры-Пабло не нашли; остановились на версии, что Мараньян и другие просто сбрендили хором, так бывает. О расследовании еще писали, следствие там путалось, виляло, натыкалось иногда на странные вещи. Скажем, определили, что налетчики применяли подствольные гранаты и авиационный пулемет — ту четырехстволку. И что стреляли из новой в то время винтовки — тогда такие на вооружение не поступали, а сейчас ими снаряжают коммандос трехминутного боя и охотников за террористами. Еще среди всякого лома нашли остатки вездехода — обычного, но у него под обшивкой приварены были к раме стальные листы, и стекло было пулестойкое… такой машины на Васта Алегре не было. И взорвалась она изнутри — пустая, а снаружи обшивка пулями избита. Помнишь? — они на вертолете ушли, не по земле. Это их машина была. И в полиции так решили. И вот я не знаю, зачем они пришли на Васта Алегре, но теперь мне сдается — не за нас мстить… ты не думай, что попала в компанию ангелов господних.
Ана-Мария затянулась, огненное колечко поползло по белому телу сигареты, превращая его в тусклый пепел.
— Тогда Железный нас случайно нашел — это ясно; он искал генератор, чтобы обесточить асьенду. Но как оно ни будь — он меня спас, и вывел из камеры, и прикрыл в коридоре, и Второго сдержал, когда тот поднял ствол. А то бы нас завалило или… Понимаешь? Я верю, что Холера-Пабло приходил к полковнику; это одно дело — и тогда, и сегодня. Я тебя не прошу больше ни о чем, но скажи мне — ты видела этого… Повелителя Мертвых?
— Да, — тихо ответила Марсель.
Мысли шумной, торопливой толпой пронеслись в голове Марсель и схлынули, оставив одну, самую тревожную, самую безысходно тоскливую, которой Марсель всеми силами не давала разгореться, но та неотвратимо пылала в охватившей девушку тьме, как в ночи — безжалостный глаз упыря: «Что меня ждет? я вернулась — зачем? что же будет со мной?.. Не ангелы Господни меня пригрели, нет — это с целью, с умыслом… с каким?..»
— Давай спать, — предложила она. — Я устала думать об этом. Лучше — завтра, на свежую голову.
Ана-Мария согласно кивнула. Она понимала, что как ни скверно обошлась с ней жизнь, но с Марсель — куда хуже. Мало воскреснуть — надо найти себе место в мире, а поди найди, если за тобой по пятам ходят эти двое…
Поделив по-братски валиум, девушки улеглись.
— Тебе не страшно спать со мной? — спросила Марсель. — А то — зажги ночник…
— Сам Христос на стороне бокаро, — отозвалась Ана-Мария, — мне ли бояться мандингу?
В 03.17, когда в комнате осталось одно дыхание спящих, Аник снял наушники и остановил магнитофонную ленту.
Телохранители Герца — они же шофер и садовник — вернулись в особняк шефа, как нашкодившие коты. Гонки и перестрелки кончились, предстоял доклад и, возможно, раздача взысканий.
Шеф, отужинав в одиночестве, ждал их наверху. Он сидел у камина, одетый по-домашнему, в мягкие туфли, вельветовые брюки и стеганый халат; он читал книгу ин-октаво, тяжелую, как свинцовая отливка, переплетенную в черную шагрень, — чародейскую книгу «О заклинании демонов», изданную в 1512 году в Париже и осужденную святой инквизицией к сожжению вместе с ее автором, издателем, книгопродавцами и читателями; экземпляр в руках Герца был одним из семи уцелевших. Небольшая лампа слева над креслом да камин — свет их терялся в объеме кабинета, бликами обозначалась высокая стена застекленных книжных шкафов и антикварная люстра в кисейном чехле; лепной плафон и вообще весь потолок казались огненно-черными, как чрево тучи над Содомом и Гоморрой, готовой пролиться дождем напалма, и словно злое сердце тучи, дрожала расплывчатая тень люстры.
Герц окинул взглядом помощников — особенно хорош был Клейн в женских брюках и плаще внакидку поверх куртки — вылитый любовник, второпях бежавший от мужа-ревнивца.
— Садитесь. Что случилось?
— Я предложил Марсель отвезти ее к Стефани Ларсен, — сразу выложил Аник, чтобы профессору открылась панорама событий дня и чтобы стало легче на душе. — А Стины не оказалось дома; поэтому мы вернулись сюда — в Мунхит. В подъезд к Долорес прошли свободно, но там возникла неожиданная ситуация. Девушка, что живет с Долорес, услышала крик — та при виде Марсель перепугалась — и решила, что ее хотят убить. И начала обороняться.
— Плечо мне прострелила, — пояснил Клейн. — Хорошо, оружие у нее было бесшумное. Суматоху мы замяли.
— Жертв и разрушений нет, — заверил Аник.
Потолок — огнекипящая туча с сердцем скорпиона — раскачивался над ними, но рухнуть на повинные головы не спешил.
Кивнув — то есть приняв и одобрив доклад, — Герц скусил кончик у сигары и метко сплюнул его в камин; то, что он в своем кругу не пользовался спичками и зажигалкой, никого не удивляло.
— Это было трудно предвидеть, но можно. Теперь подробности, — о намерении передать Марсель в руки Стины Герц словно не слышал. — Удалось узнать что-то новое?
— Да, об этой девушке. Она из племени бокаро. Стращать ее мы не стали, но поставили дублирующего «клопа» в комнату. Запись идет постоянно — на «Коня».
— Датчик у Марсель есть?
— Я дал ей свои часы. Пять минут назад она была на том же месте, отметка на карте не смещается — похоже, она закрепилась в квартире. Пока «Конь» в гараже, я подключился по радио к пеленгаторам дорожной полиции — здесь, в Дьенне.
— Прекрасно. Значит, Аник, поешь — и садись слушать квартиру. Тебе, Клейн, надо до еды подзарядиться, чтобы не выбиться из цикла. Пойдем, я измерю твой заряд. — Герц отложил книгу и встал. — У меня тоже есть новость для вас — появился новый противник, Рихард Мондор, инспектор окружной полиции. Сегодня этот ретивый сыщик отправится к Новым Самаритянам бурить могилу Марсель.
— Он что — уверовал в инкарнацию? — улыбнулся Аник.
— Он хочет избавиться от навязчивого опасения, что последним узнает о выкупе за останки девушки. Утром соберемся и обсудим, как нам обвести его вокруг пальца.
Герц и Клейн сошли в подземный этаж, где находились стационарные инкарнаторы, похожие на турбины тепловой электростанции. Ни слова не говоря, Герц снял с Клейна плащ и распустил узел импровизированной повязки.
— Не больно?
— Сейчас — нет. — Придерживая здоровой рукой поврежденную, Клейн сел на кушетку. — Кожа срослась, а кость — не совсем.
— За час ты потерял четыре сотых остатка сверх нормы, — сверился со счетчиком Герц. — Это поправимо… на твое счастье — вторая ночь полнолуния, самое время заряжаться.
Включив охлаждение и поставив инкарнатор на самозапуск, Герц отошел немного, чтобы не оказаться в зоне рассеивания потока, — при полной луне рассеивание наименьшее, но все же разумней держаться от сиреневого ореола на дистанции — и с запасом.
Клейн словно дремал под гул инкарнатора, впитывая всем телом животворный свет и наливаясь новой силой.
Герц, положив сигару на угол пульта, склонился к окошкам датчиков.
Постепенно подавив в себе краткую вспышку гнева, вызванную признанием Аника, он заговорил обычным холодноватым тоном:
— Мне нравится самодеятельность, но в разумных пределах. В дальнейшем — никаких отступлений от плана.
«Пронесло», — подумал Клейн.
— Вставай, ты заряжен.
— Спасибо, — вздохнул Клейн, поднимаясь и ощупывая руку, теперь уже совсем целую.
Наскоро перекусив и приняв душ, он около 21.13 зашел к Анику в кабину прослушивания.
— Ну, как дела?
— Об инкарнации спорят.
— Проколов нет?
— Никаких конкретных данных она им не передала.
Пока Клейн жег в печи вещи Долорес и делал техосмотр «Коня», профессор успел проголодаться и где-то в 22.30 позвонил вниз Клейну: «Пожалуйста, кофе без кофеина со сливками и вафли в кабинет, приготовить постель»; закусив, хозяин прилег — почитать перед сном из демонологии, — не забыв, однако, напомнить, чтобы при случае ему звонили прямо в спальню.
Клейн, привыкший спать мало и не по-ночному бодрый после подзарядки, спустился к инкарнаторам, где его поджидала развернутая монтажная схема и третий стационарный воплотитель, — пока Аник не явится с новостями, можно было повозиться над аппаратом для Марсель.
Аник прощелкал по ступеням вниз лишь в полчетвертого утра.
— М-м? — Клейн отвел от глаз бинокулярную лупу и отложил пинцет.
— Поздравляю, коллега. — Сев на кожух, Аник ребячески заболтал ногами. — У тебя есть старые друзья?
— Конечно есть.
— Не-е, не те, о ком ты думаешь.
— Да говори, не тяни резину.
— Помнишь, как мы в Маноа умыли дона Антонио?
— Было такое.
— А как из погреба за тобой индейская мелкота полезла?
— И это было. Что темнишь? Говори по делу.
— Я так полагаю, друг мой Алард, тебе б легче жилось, если б одну малявку ты оставил в подвале. А сидела там среди разных прочих, чтоб ты знал, некая Ана-Мария Тойя, — Аник широко улыбнулся.
Клейн сдвинул набекрень обруч бинокуляра и с колен пересел на корточки.
— Вот и помогай после этого людям, — назидательно продолжал Аник, — Может, закаешься? а?
— А это верно она? — сомневаясь, Клейн растерянно потирал лоб, уставший от обруча.
— Наш финальный фейерверк она описала Марсель в точности. Так сказать, детские впечатления со стороны — интересно послушать. А в целом — история ей известна клоками, с почтальоном из морга и разными мелочами. Но мне, — Аник внимательно поглядел на носки своих туфель, — даже не ваша встреча удивительна… Мир тесен, бывают встречи и почудней…
— А что?
— Она попросила Марсель познакомить тебя с ней поближе, хотя куда уж ближе!.. Вроде бы поговорить хочет.
— Что тут странного? она попала в меня и как быть — не знает…
— Нет, я не о том. Кажется, она подозревает, что видела тебя раньше — именно тебя. И именно тебя ТАКОГО, какой ты есть.
— Ну это вряд ли… — усомнился Клейн. — Хотя…
— Первое, о чем я подумал, — Аник загнул большой палец, — это наша кровь. Ты накровил в коридоре Долорес и кровил на асьенде, так ведь?
— Согласен.
— И первое, о чем она заговорила наедине с Марсель, — это тоже кровь. «Огненная кровь», — как она изволила выразиться. Они были на кухне, и Марсель сразу захотела проверить свою кровь, но та ее отговорила… Затем второе: какой-то старикашка-шонко, духовидец или колдун, что ли, напророчил ей явление людей с огненной кровью. Факт — именно это она и сказала, — Аник загнул указательный палец. — А это были мы. По крови нас трудно с кем-то спутать, особенно тому, кто видел, как она кипит.
— Занятно… — прищурился Клейн.
— Еще как. Я только боюсь, что этот мастер предвидения давно околел. Как он нас почуял? издали и заранее — редкий был нюх…
— И что этот дока ей и внешность сообщил?
— Сомневаюсь. Об этом речи не шло… но главное вот в чем, — загнул Аник и средний палец, — она где-то упомянула, что ты ей потом долго снился.
— С этого и надо было начинать. — Клейн поднялся. — Она облучилась зарядом от меня.
— Но извини — чтобы годами тебя во сне видеть и сразу заподозрить при встрече… — пожал плечами Аник. — Может, она родня тому индейцу, и вообще, это у них врожденное — с духами водиться?., как у шефа.
— Нет, по-моему, это самые обычные наведенные сны.
— А тебя кто-нибудь видел во сне дольше, чем месяц подряд? ведь потом это проходит. И учти — ты был в шлеме, в костюме и в вертолет сел — не раздевался; не по росту же она тебя узнала?
— Да обычные это сны, как ты не поймешь?! Поле заряда действует на мозг? Действует. — Клейн загнул мизинец. — А мы тогда были с тройной накачкой, чуть не светились…
— И светились — я ночью в зеркале смотрел, — кивнул Аник.
— Вот! — прижал Клейн к ладони безымянный палец, — значит, и поле было втрое сильней; ребятня эта рядом была, а ближе и дольше всего — ко мне.
— Но лица она не видела!
— Лица, лица… что ты заладил?! лица… Заряд — и есть лицо. Слепок! Вспомни, как по тебе та подружка с ума сходила, все ты ей снился — а почему? да облучил ты ее с пылу с жару. А третье, — загнул он средний палец, — это то, что люди разные бывают — вот даже в смысле выпивки, как на кого подействует. То же самое и с зарядом.
— Может быть, не знаю… — развел руки Аник. — А как насчет знакомства?
Сердито кашлянув, Клейн опять нагнулся над недоделанным блоком.
— Вот подам рапорт по начальству — там видно будет. Субординация должна быть…
— Что, была нахлобучка?..
— Иди ты… — незло отмахнулся Клейн. — Не мешай работать.
— Брось ты все, спать пора.
— Ну, сейчас — вот на место плату поставлю…
Аник ушел и с лестницы еще зазывал Клейна спать, пока не хлопнула дверь. Клейн работал недолго и скоро сложил инструменты.
Поднимаясь, он думал о странных снах, которые бывали у воплощенных и тех, кто близок к ним.
Из форточки в комнату Аны-Марии веяло холодом, и, раздеваясь, Марсель начала зябнуть. Хорошо, что Лолита дала ей легкую пижамку! Марсель долго и старательно заворачивалась в верблюжье одеяло и понемногу устроилась в постели, как в мягком гнезде; тепло нежно охватило ноги и стало растекаться вверх по телу — было так приятно, что даже всклокоченные мысли улеглись, приглаженные масляной пленкой дремы, и голову перестало ломить, и всякий, даже малейший шум затих, сменившись снежным шепотом ночи.
«Завтра, завтра… — думала Марсель, утопая в подушке, — все завтра. Я устала, я хочу спать. Не хочу больше думать».
Волны сна закачали ее, она поплыла в обволакивающей темноте, пушистой и сладкой…
Кровать под ней тихонько скрипнула, и Марсель с досадой повернулась с боку на бок. Но заскрипело сильнее, кровать задрожала — Марсель недовольно приподнялась на локте и в блеклом заоконном свете увидела что-то необычное, пугающее, — вместе с дрожью кровати по потолку побежали тонкие трещины, а обои на стенах коробились, вздувались пузырями; глиняные индейские куклы запрыгали и застучали на подставке, стекла задребезжали — о! что это?!.
Комнату тряхнуло — скрежет! грохот! все заходило ходуном, со звоном упал ночник! посыпались книги и безделушки с полок! закачался платяной шкаф! «Ана-Мария! Ана-Мария! где же она, господи?! Лолита! где вы?!»
Ужас объял Марсель — кровать треснула и переломилась поперек, — она вскочила; еле держась на ногах, метнулась к двери — толчок пола отбросил ее назад, на спину, она больно ушиблась обо что-то, крича и не слыша себя, а рев и стон сотрясали дом, дом колыхался, рушился! зубастые разломы разрывали потолок, сыпались пыль и куски штукатурки, заискрила и бахнула синей молнией розетка, за окном полыхнул огонь и лопнули стекла, пожар ворвался в комнату! растрепанная Марсель доползла на четвереньках до двери, дернула ручку — перекошена, не открыть! а потолок уже обваливается! что-то грохнулось сверху в углу! Марсель судорожно оглянулась…
Там, в окне, в языках желтого пламени, метались, били крыльями и пронзительно пищали хвостатые твари, разевая хищные пасти.
«Гад! Подонок! — бешено выкрикивала Марсель, хватая и швыряя в них что попало, то и дело падая от сотрясений дома. — Ну, где ты там?! что прячешься?! я же знаю — это Ты пришел! ну, высунь хоть морду, змей!»
Дом трясся, как студень, прерывистый громоподобный рев глушил слабые крики Марсель, штукатурка падала на нее, летели осколки кирпичей, и горячая вода выбросилась фонтаном из лопнувшей трубы; из окна сквозь пар набрасывалась на нее изголодавшаяся адская сволочь, и она едва успевала отшвыривать от себя сильных чешуйчатых гадин — шмякаясь на пол, они визжали и бежали снова к ней на крысиных лапках, хлопая голыми скользкими крыльями.
«Вот тебе! на, получай!» — в ярости Марсель стала сильней и не боялась, как прошлой ночью; к ней было не подступиться.
Рев вдруг оборвался грозной тишиной — раз-другой, слабея, пророкотал подземный гром, и скоро один огонь потрескивал за окном, хлюпала вода, разливаясь по захламленному взгорбившемуся полу; раздавленная тварь тяжело дергалась рядом, стучала хвостом, издыхая.
Сипло дыша, Марсель отбросила со лба налипшие волосы, утерлась рукавом пижамы. Тишина становилась зловещей.
«ИДИ», — позвал сзади далекий хор.
Метнув взгляд через плечо, она увидела, как из щелей по обводу двери сочится лучами холодный свет. «ИДИ-И-И-И…»
«Вот еще», — шепнула она.
«К НАМ-М-М», — гулко, как колокол, звал сонм поющих голосов.
«Не пойду», — сказала она одними губами.
Уж лучше драться, чем вот так…
«К НАМ-М-М».
«Убирайтесь вон!» — крикнула она, сжав кулаки.
Далеко, словно в конце тоннеля, за дверью раздался одинокий ехидный смех — и смолк.
«К НАМ-М-М. ИДИ-И-И…»
Она зажмурилась — проснуться! скорей проснуться! просыпайся же, Соль!..
«К НАМ-М-М».
«Меня в Ад зовут. В Ад. Я мертвая. Мне все приснилось — Клейн, Лолита, профессор. Это было наваждение, грезы перед концом. Я умерла. Я осуждена».
«Марсель! иди, глупенькая!» — весело хохотнула за дверью Аурика, что лет пять, как наглоталась снотворных таблеток из-за красавчика Луи.
«Марсэ-эль, — постучалась Аурика, — ты скоро?»
«Да воскреснет Бог, — быстро шептала Марсель, — да расточатся враги Его…»
«Дверь-то открыта», — звала ее Аурика.
«Ну и входи», — грубо отрезала Марсель.
«Чего боишься-то? — поддразнивала Аурика. — Ты уже наша».
«Мне так не кажется», — Марсель, конечно, кривила душой, но ведь язык не отсохнет.
«Да будет тебе безгрешной прикидываться. Заходи, трусишка».
«Если я сама не открою, — думала Марсель, — оттуда мне тоже не откроют. Это рубеж. А если в окно вылезти?..»
Пятясь на цыпочках, она оглянулась — тьфу ты! на подоконнике твари сидят, нахохлились.
«Да-а, попробуй, убеги из Ада…»
«Или — взять что потяжелей, вот — стул, скажем, и стулом их…»
Одна тварь каркнула по-вороньи, показав полную пасть зубов.
Ни туда, ни сюда!
Не стоять же здесь всю вечность до Судного дня…
«Я иду, — сказала громко Марсель. — Отойди-ка в сторонку».
Она решительно распахнула дверь.
Аурики не было — ни рядом, ни вдали, нигде.
Там был подземный гараж — широкий проезд под низким серым потолком, освещенный рядами люминесцентных ламп; шеренгами уходили вперед и расходились по сторонам квадратные бетонные колонны; как полагается, в очерченных белыми линиями пронумерованных местах парковки аккуратно стояли автомобили — много! полный гараж! только они… Они все разбитые. Иные — вдребезги. Зияли окаймленные неровными остатками стекол проемы, отблескивали лаком смятые, скорченные последней судорогой кузова, криво упирались в бетон вывороченные колеса, сверкали зеркальные глазницы выбитых фар; кое-где просто лежали груды обезображенного металла, блоки цилиндров, какие-то жалкие в своей ненужности железные потроха.
И люди здесь были…
Озираясь, Марсель прошла немного вперед.
Они стояли каждый у своей машины. Кряжистый малый в фирменной спецовке — голова справа вмята, волосы слиплись от крови, глаз висит, вывалившись на скулу. Рядом с когда-то элегантной машиной спортивного типа — со вкусом одетая молодая женщина, лицо осаднено, из носа и ушей вниз сползли и застыли черные струйки. Лысый старик в очках без стекол — губа разорвана и видно лопнувшую десну. У мотоцикла сидит байкер в закрытом шлеме — ноги изломаны, кости торчат сквозь разрывы брюк.
Их было много — неподвижные, немые, строгие.
«Здесь так и должно быть, — Марсель осторожно шагала вдоль главного проезда; озноб сошел с нее. — Но мое место не здесь…»
Замедлив шаг, она обернулась — конечно, ни двери, ни стены позади уже нет.
Интересно, эти люди могут говорить?..
«Сьер… — подошла она к мужчине, что показался ей целее прочих, — не в крови, голова на месте. — Можно вас спросить?..»
Молчит и не дышит, глаза закрыты.
«Извините», — зачем-то улыбнувшись ему, Марсель двинулась дальше, но застыла — по проезду навстречу ей шел Он.
«Спокойно, — сказала она себе, стараясь глядеть смелей, — только спокойно… не дрожи».
Он, вероятно, вышел из строя машин — метрах в двадцати от нее — и шел не спеша, слегка прихрамывая.
Прилично одет: в черной тройке и белой сорочке, без галстука, ботинки тоже черные, без глянца и шнурков. На руках — кожаные беспалые перчатки автомобилиста. Стрижка короткая. Темные очки. Лицо тонкое, мучнисто-бледное, с синеватыми губами.
Без эскорта крылатых гадин, без клокочущего багрового дыма за спиной, без оскала острых клыков Отверженный Князь выглядел довольно буднично, даже заурядно.
«Я же говорил, что мы встретимся, — не злорадно, как-то устало сказал Он. — Добро пожаловать в Страну Без Возврата».
«Здравствуйте», — вежливо ответила Марсель — как ни крути, эта особа родом из высоких чинов ангельских, и обращаться к Нему следует с уважением. Но как Его величать — разве ваше высочество?..
Марсель было чуточку неловко: тапочки остались у кровати, пижама мокрая, грязная. Но ведь здесь и не таких принимают, стоит хотя бы взглянуть по сторонам.
«Я рад, что ты пришла сама». — Он остановился лицом к лицу с ней.
«На ваше приглашение трудно не откликнуться», — несмотря ни на что, Марсель втайне радовалась, что так запросто беседует с Князем мира сего в неофициальной обстановке. Однако она сполна заплатила за возможность свидеться с Ним.
«Таков обычай, — скупо улыбнулся Он. — Как тебе в новом качестве?»
«Не очень хорошо, — призналась Марсель, — Но это лучше, чем никак».
«Ты так считаешь?»
«Пока мне не о чем жалеть».
«Хорошо сказано, „ПОКА“».
«Чем я обязана вашему приглашению?» — Марсель решила придерживаться светского тона, взятого вначале.
«Я хотел удостовериться, что ты ТАМ удобно устроилась. Я рад за тебя».
«В самом деле?»
«Я не шучу. Мне всегда любопытно, как поживают мои беглые подданные».
«Я не уверена, сьер, что отношусь к их числу», — все более смелея, дерзко ответила Марсель.
«Это со всеми бывает. — Он неопределенно пошевелил пальцами. — Радость возвращения, встречи с друзьями… Поначалу стесняешься, потом привыкаешь и светлые мысли появляются — не так ли? но, наверное, ты думаешь и о том, что будет дальше?»
«Что-нибудь будет».
«И не всегда это будет приятным».
«В моем положении, сьер, нельзя ожидать одних радостей».
«Ты трезво мыслишь. Это хорошо».
«Могу я спросить вас кое о чем?»
«Я знаю, о чем. Но обо всем ли надо знать заранее, даже если очень хочется? лучше повремени с вопросами. — Жестом Он пригласил Марсель идти, а сам пошел слева от нее, сложив руки за спиной. Ногти, как успела заметить Марсель, у Него были самые обычные, человеческие. — Я воспользовался своей властью вызвать тебя, — заговорил Он на ходу, — чтобы предложить тебе развлечение. С теми, кого ты видишь здесь, мне скучно. Их судьба свершилась, с них нечего взять. А у тебя есть на что сыграть…»
«Ур-ра! — ликуя, подпрыгнуло сердце Марсель. — Я не в Его власти!» — И Он обернулся к ней, услышав мысль и сдержанно усмехаясь.
«Какая ставка?» — уже догадавшись, спросила она серьезно.
«Душа, разумеется. Я не волен отменять собственных правил. Со своей стороны я готов поставить что угодно против твоей души. Вот, твоему вниманию предлагается весь автопарк, можешь сама выбрать мою ставку».
«Вы хотите гонки? душу против машины?»
«Да. Не так давно я упустил добычу и теперь хочу отыграться».
«Не знала, что вы иногда проигрываете…»
«Кто думает, что у меня не бывает поражений, ошибается. Игра есть игра; не было бы удовольствия состязаться, заранее зная результат. А высокая ставка, какую я предлагаю сделать противнику, делает игру особенно азартной».
«Но, — спохватилась Марсель, — я не умею водить машину».
«Это неважно. Я могу дать тебе любого из моих шоферов, по твоему выбору».
«По-моему, они ненадежны. Если бы они умели хорошо водить, то не оказались бы здесь».
«Ты заблуждаешься, — возразил Князь, — И хороший шофер однажды допускает промах. Впрочем, все, кого ты видишь, ТЕПЕРЬ отличные водители, просто асы».
«Я не уверена, сьер, что ваши подданные будут бороться за мою ставку».
«Есть нечто, что может их заинтересовать. Например, ты можешь поставить свою душу против души шофера».
«И если я выиграю…»
«…он обретет свободу».
«А я думала — спасение».
«Считай, что это одно и то же. Так или иначе — если ты выиграешь, шофер получит у меня расчет».
«Можно ли верить вашему слову?»
«Вообще-то, я неохотно расстаюсь с моими людьми. Но ради стоящей игры можно рискнуть. Потягаться за погибшую душу куда увлекательней, чем за любой автомобиль».
Среди шоферов Князя прошел какой-то шорох, будто они все разом зашептались; Он быстро обвел их взглядом — сразу стихло, лишь тонко гудели лампы под потолком. Но глаза стоящих были теперь открыты, они смотрели на Марсель.
При полном молчании в ушах ее зашелестели, затрепетали голоса: «Меня, меня возьми! Возьми меня! я не подведу! спаси меня, милая! Марсель, пожалуйста! назови мое имя!»
Она вздрогнула — один из голосов показался ей знакомым.
«Назови меня! — умолял он откуда-то из-за рядов металлолома. — Скажи мое имя!»
«Кто это там?» — указала она в ту сторону.
«Докричался-таки, — покачал головой Князь, — Там один твой знакомый».
«Но ведь он жив…»
«Он был жив, когда ты умерла. Теперь он здесь».
«Касси… — шепнула она, потом крикнула: — Касси!»
«Нет, называть надо полностью».
«КАССИАН БЕРНАТ! ИДИ КО МНЕ!»
За машинами послышался топот, и, задев плечом плотно сложённого щекастого мужчину, со свернутой набок шеей, в проезд выскочил Касси.
Не тот Касси, какого она помнила, а взрослый, высокий. А ведь он был другим… был! его уже нет! нет того шумного задиры, заводного сорвиголовы, кумира школьниц, который и цены себе толком не знал, а просто шлялся — руки в карманы, — и удаль его плескалась через край, а вздохи и разбитые сердца он считал за пустяки и поверх свихнувшихся от него голов высматривал какую-то особенную по-другу. Теперь он прах. А подруга — быть может, та самая — сошла к нему в Ад.
«О Касси…»
«Салют, Марсель, — подмигнул он. — Ты молодчина!»
«Касси, ты…»
Он хотел к ней подойти, но мялся, исподлобья глядя на Него.
«Можешь приблизиться», — разрешил Князь.
«Ну, ты как? — Он взял ее ладони, а лицо его смеялось, сияло, такое близкое. — Я как узнал, что ты придешь… ты брось плакать без толку, я уже приплыл, все, встал на якорь — а ты-то как отвертелась?»
«Касси, как это вышло?»
«А! — махнул он, — ехал под буддой в гололед, кильнуся капитально, неделю в реанимации — и тю-тю. Это туфта, Соль, но ты золото, лапуля! слушай, я тебя люблю по гроб жизни!» — он рассмеялся, встряхнув ее за плечи.
«Кассиан Бернат, — напомнил о себе Князь, — ты готов?»
«Да, готов», — отстранив Марсель, он встал навытяжку.
«Тогда слушай меня внимательно. Сейчас четверть пятого утра; солнце взойдет без двух минут восемь. Мы поедем отсюда в Хэлан, затем в Гудлин и через Реберц вернемея в Дьенн. Выигрывает тот, кто первым успеет в гараж до восхода. Ставки ты знаешь».
Касси покосился на Марсель: «Будь спок, не дрейфь!»
За спиной Князя в проезде показались две медленно едущие бок о бок машины — приземистые, зализанные, вроде «Коня».
«Классная техника, — шепча, толкнул локтем Касси. — Выбирай „зендер“, не прогадаешь».
«3ендер» факт 4 битурбо и «бугатти» ЭБ-110, — представил Князь. — Оба автомобиля в прекрасном состоянии. Будь любезна выбрать.
«3ендер», — объявила Марсель.
«Воля твоя. — Он подошел к „бугатти“. — Надеюсь, девочка, я сумел тебе угодить. Не всегда удается подобрать хороший экипаж для второй машины, но сегодня мне определенно везет. Что может быть приятней, чем устроить такое свидание и потом наблюдать за вами ДО ФИНИША».
«Дамы и господа! — возвысив голос, Он широким жестом обвел гараж. — Ставки сделаны! игра начинается! Но у меня нет болельщиков, которые меня поддержат и ободрят; нет тех, кто бы искренне желал моей победы. Поэтому я приглашаю вас всех составить мне компанию и сопровождать меня в предстоящей гонке. Не обидно ли вам будет, если по чьей-то прихоти Кассиан Бернат покинет вас? разве вы останетесь равнодушными к его бегству? Итак — за мной, все, кто верит в меня!» — торжественно завершил Он, садясь в машину.
Гараж ожил, движение прошло по рядам — подстегнутые завистливой злобой, шоферы зашевелились, забормотали, кровь на них исчезла, обезображенные лица разгладились, изуродованные тела выпрямились; стали корчиться машины, со скрежетом и лязгом обретая утраченный в авариях облик; сила Его призыва, будто магнит, собирала воедино разрозненные детали и тучами поднимала с пола стеклянное крошево, которое сливалось в ветровые стекла без единой трещины. Гараж — весь сразу — стал собираться в погоню, где-то зарычали дизели могучих грузовиков, и в потолок ударили гейзеры сизого дыма; шоферня Князя загомонила, приветствуя друг друга, и в экипаж «зендера» полетел град яростных слов: «Что, сосунки, поиграть захотели? а вот это вы видели? (непристойный жест). Ишь ты, выискался один чистенький, лучше всех! сдернуть с гаража решили?! попытайте счастья, мать вашу так! а уж мы вас проводим по первому разряду! кувырнешься ты у меня кверху брюхом, щенок! дайте мне, я ей глаз высосу! неохота с нами грешными упокоиться? никуда ты не денешься!» — как сосворенные псы, они рвались к Марсель и Касси, стоящим в незримо очерченном Им круге.
«Видал я вас всех! — огрызался Касси. — А ты чего рот разинул? зубы выросли? смотри, по дороге не растеряй!»
«Это не игра! — крикнула Ему Марсель сквозь злобный лай. — Вы нарушаете правила!»
«А вставать из освященной земли — это по правилам?! а воскресать без спроса?! — высунулся Он из-за дверцы. — Надо было раньше думать! ты могла взять с меня слово не мешать вам — а теперь уж не обессудь!»
Марсель не удержалась от того, чтобы плюнуть на капот «бугатти».
«Скорей, — потянул ее Касси, — время теряем! пока они тут развернутся…»
Последний раз Марсель взглянула на гараж — к чести подданных Врага, не все сорвались с мест; иные осмелились пренебречь Его приглашением и остались стоять в неподвижности рядом с разбитыми машинами, лишь глаза их были обращены к Марсель: «Мы за тебя, удачи тебе, молись за нас, Марцелла».
«Ну, хромой козел, держись! — Касси быстро занял место за рулем и распахнул дверцу спутнице: — Сейчас покатаемся! я тебе покажу гараж! — Он обшарил горящими глазами приборную доску, вырвал прижатые пружинкой ключи; мотор глухо завыл, и „зендер“ нервно дернулся на старте. — Будет тебе и гололед, и реанимация!»
«Не заводись, Касси, — остерегла Марсель, защелкнув замок ремня безопасности. — Дело серьезное, будь осторожен».
«Ага! дело жуть какое! — Он вздернул вверх тумблеры системы турбонаддува. — Мне уже во где этот гараж, Соль! — Касси резанул себя ребром ладони по горлу. — Это шанс, ты поняла?! это же мечта! А ты — чудо, Соль. Ты прелесть. Слышь, поцелуй меня на всякий случай».
«Зачем ты раньше так не сказал?..»
«Да придурок я был».
«Я люблю тебя».
«И я тебя тоже. Не подкачай, Касси».
Ярко вспыхнуло — будто разом взорвались все лампы в гараже; ослепительный свет на секунду затопил все вокруг — и из облака света машины выбросило в ночь; итальянский шедевр сразу ушел метров на сорок вперед.
«Где мы?» — Марсель схватила дорожную карту.
«Похоже, на мюнсском шоссе, — впившись в трассу, обронил Касси. — Ну да, Он же сказал — до Хэлана. Как прет-то, подлюга!»
Впереди дразнили алыми звездами габаритные огни «бугатти». Касси мчал прямо по разделительной полосе.
«Пока от этих надо оторваться, — мотнул он головой назад. — Они еще повозятся на выезде — хоть бы застрял кто-нибудь! ты видела? не всех Он смог натравить на нас! Скоростные точно за нами увяжутся, а рухлядь пойдет наперерез, где-нибудь в Моруане или у Баллера засаду устроят».
«Пробьемся?»
«Попробуем».
«Возьми правей, вдруг встречная…»
«Встречных не будет. Это другая страна».
«Как — другая?»
«Ну без людей. Здесь живых нет никого. Мы по ту сторону, понимаешь? Тут все неживое. И ночь всегда».
Никто не мешал гонке. Стрелка топливного индикатора твердо лежала на нуле — видимо, Его машины не нуждались в топливе, — а пламенная полоска спидометра плавала в правом углу шкалы.
Понемногу «зендер» стал сближаться с «бугатти»; гробовая беззвездная ночь неслась навстречу стремительными серыми хлопьями — или то был пепел крематория?., хлопья под ударами «дворников» сбивались в грязно-пенистые гребни по краям ветрового стекла.
«Что ты молчишь?»
«Отвлекать не хочу».
«Да брось, говори что-нибудь, а то что же — зря увиделись?»
«Думаешь, успеем до восхода?»
«Если темп не потеряем».
«Я знаю, что отсюда можно вырваться…»
«Ага, я слышал, — тряхнул головой Касси, — один парень пробился».
«Я с ним вчера каталась…»
«Ну, тебе везет! Вы там, беглые, все вместе, что ли?»
«Да, вроде того…»
«Он не говорил, как Врага обойти?»
«Нет, я не спрашивала… Может, „Отче наш“ или „Помилуй“ прочесть? Я могу».
«Пробовали уже, — покривился Касси, — Дохлый номер».
Машина Князя становилась все ближе, все ярче в свете фар «зендера»; Касси забирал левее, метясь обойти; Князь ехал ровно, как по нитке, и, казалось, не обращал внимания на маневры противника.
«Ты не молчи, ладно? — цедил Касси. — Я так не могу — молча».
«Я тебе не помешаю?»
«Ой, перестань… Когда мы еще встретимся?»
«Ты давно здесь?»
«С весны. Перед карнавалом навернулся…»
«А где в реанимации лежал?» — Марсель терялась — что спросить?
«В „неотложке“ за Озерным парком».
«Один ехал?»
«Нет, — помолчав, отозвался он. — С девчонкой. Ты ее не знаешь».
«И она — здесь?..»
Касси угрюмо кивнул:
«Не надо об этом, а?»
«Прости, не буду».
«Откобелился я, — бормотал он, напряженно шевеля большими пальцами на руле. — Ну, ладно, — машины поравнялись, и „зендер“ стал медленно выдвигаться вперед, — Делай!»
«Зендер» вильнул, фара лопнула, с треском смялось крыло, забрызгали искры; силуэт «бугатти» в окне исчез; Марсель поймала глазами зеркало — дымя покрышками, «бугатти» юзил боком вперед, его несло и разворачивало винтом, но, не сделав и пол-оборота, он опрокинулся и загромыхал кубарем по шоссе, рассыпая стекла и теряя лучистые колпаки колес.
«Есть! готов!» — воскликнула она.
«Один — ноль в нашу пользу, — хохотнул Касси. — Но ты не спеши радоваться — смотри вон…»
Покалеченное крыло шевелилось, корчилось, как живое, и — выровнялось как ни в чем не бывало; зажглась вновь и фара.
«Сейчас Он свои кости сгребет, встанет на колеса — тогда держись! Однако минуту-две мы выиграли…»
Черное небо сзади озарилось долгой вспышкой, и донесся гул; Касси на миг оглянулся, и в тающем белом свете зловещей зарницы Марсель успела разглядеть, что глаза его наполнились тоской.
«Это…»
«Они вырвались на трассу. Весь гараж идет за нами».
Они не говорили больше до Бальна; даже шум мотора не мог разогнать безмолвия ночи и давящего чувства одиночества — еще сильнее оно стало, когда за стеклами замелькал Бальн; видно было, как моргают в пустом городе светофоры, как фонари освещают неживые улицы и дома, в которых нет людей; молчание нарушилось, лишь когда впереди на обочине замаячила фигурка идущего человека — Марсель не хватило времени толком рассмотреть его, запомнился только спортивный костюм и рюкзак за плечами, и что вроде он махнул им рукой.
«А ты сказал…»
«Я правду сказал. Живых тут нет, а наших — сколько угодно. Его, наверное, сбили когда-то».
Напрасно Марсель пробовала отыскать в зеркале жалкую фигуру на обочине — кто это был? куда он бредет один сквозь ледяной ветер и пепел?..
Пронесся Бальн, и сгустившаяся мгла стала вновь просачиваться в тесное пространство салона; незримая, она гнетущим грузом ложилась на сердце, замедляла мысли и нашептывала утешительные, почти ласковые слова: «Все равно конец, все равно конец, и рваться нечего, куда спешить, отдохни, остановись и успокойся, всему приходит конец и надо ли бояться? Покой, покой, тебя ждет покой, покой камня, покой тяжелой воды, покой полной луны, покой нескончаемой ночи».
И зарево, встающее за спиной, не пугало — кто? а, люди из гаража спешат, вон показались огни, Он впереди, а за Ним плывет ковер горящих фар, потоком мрачно сверкающей стали льются по шоссе быстрые автомобили; здорово, должно быть, ехать за Ним, знать, что некуда спешить и волноваться нечего, жми на акселератор и оставь печаль ветру, жми и верь своему вождю, что цели нет и смысла нет, а есть одна великая свобода ночи, одно блаженство растворения во мчащейся на тебя ночи, в скорости, в полете дикой стаи металлических дьяволов с пылающими зрачками фар; небо отвергло нас, но приняла в объятия ночь, нам одним даны пустынные ночные шоссе, где гремит пир моторов и ликуем мы, затевая отчаянные игры. А! вон парень с рюкзаком! раздавим его для потехи, ему не впервой и нам не впервой, но как упоительно подсечь его бампером! вскинув руки, он летит через капот и попадает кому-то под колеса — «дави!» Вон впереди сцепились двое за место в строю, встали на дыбы, еще двое врезались в них — ага, машины на полном ходу сминаются, переворачиваются, рвется металл, дробится стекло — хорошо! Князь доволен, смеется, Он любит крутую игру! Он похвалит того, кто догонит и убьет «зендер» с беглецами!
Хорошо знакомый ЭБ-110 появился в зеркале заднего обзора — и приотстал, пропустив вперед атакующий клин лучших из лучших лихачей; они набросились на «зендер» с расчетливой яростью охотничьих собак — треснули стекла, машину швырнуло вбок, дорога вылетела из-под колес, и в лицо метнулись полосатые столбики ограждения — пламя плеснуло в салон…
…пламя трещало и завивалось над кучей пузырящихся смолой бревен, ветер трепал языки огня; жар от костров был так силен, что больно смотреть, а ветер морозил пальцы; Марсель присела, протянув руки к огню. Праздник бурлил кругом, оргия в ночи на вершине Сорока Мучеников, посреди Коронных гор, галдеж, пьяные крики и визг, гривастые парни что есть сил бьют в барабаны — БУМ-БУМ-БУРУ-БУМ! БУРУ-БУРУ-БУРУ-БУМ! — флейты играют, скрипочки выписывают какой-то цыганский переливчатый мотив; у подножья каменного креста страстно копошатся голой кучей человеческие и нечеловеческие тела; гогоча, лихой забавник льет на них шнапс из бутылки, другие швыряют пивными банками, пляшут вкруг костров, скачут, орут — пусть ветер, пусть ночь, но веселье все сильней, праздник все жарче, все гуще толпа, — то хлопнут Марсель по плечу, то дернут за руку: «Айда к нам! у нас классный музон! Цыпочка, пошли!»
«Отстаньте, уйдите», — отмахивается она. Ей давно надоел этот праздник и хочется уйти; Марсель понимает, что она здесь — чужая, но у костра тепло, а ночь вокруг так холодна и темна — лучше погреться, посидеть у огня…
Подскочила Аурика, чмокнула ее в щеку — обнаженная, хмельная, лицо измазано помадой. «Приветик! Здорово, что ты пришла — идем, повеселимся! да ты скинь эту пижаму, что ты, в самом деле…»
И вдруг оцепенение сошло, словно Марсель отогрелась, — почему я здесь? я должна быть в машине!
— Где Касси? — строго спросила Марсель, вставая.
«А! он там, катается… Ну, идем!»
То бочком, то толчком Марсель пробилась сквозь разгоряченную толпу к костру, где что-то жарилось на вертелах, и в котлах клокотало отдающее сивухой варево; она спотыкалась об упившихся, шарахалась от косматых нелюдей — и добралась-таки до центра ликования. Там Князь на роскошном лежбище из ковров и расшитых золотом подушек, в окружении динамиков квадрофонической системы миловался с двумя чернокожими и азиаткой вроде тайки; Его лакомили виноградом, а Он поощрял избранниц ласками; Он был без очков, и глаза Его мерцали слепыми бельмами.
«Падай к нам, — поманил Он Марсель, — поваляемся».
«Отправьте меня обратно, к Касси! — Ногой она отбросила с пути чеканный кувшин, и вино пролилось на ковры, затопляя окурки и расплеванные косточки фруктов. — Я хочу быть с ним».
«Побудь со мной!» — проблеял щуплый безносый парень; кругом заржали.
«До рассвета еще далеко, — не мигая, глядел на нее Князь. — Отдохни, девочка. Расслабься… ты успеешь посмотреть финал».
«Я хочу быть с ним», — твердила Марсель.
«Разве это обязательно? Он будет гнать и без тебя, ведь ставки сделаны».
«Я хочу быть с ним!»
«Она три раза сказала!» — прощебетала Аурика, воровато схватив с ковра сочный персик и тотчас сунув его в рот.
Какая-то тварь с кабаньей мордой рванула ее за бедро когтистой лапой:
«Много болтаешь!»
Аурика завыла, зажимая ладонями кровавую рану; сильный ветер закружился над Марсель, затрепыхались ковры, вспорхнули и завертелись в воздухе подушки; рыча и скалясь, фаворитки Князя прижимались к коврам и царапали их, чтобы не быть унесенными ветром; собравшаяся поглазеть на скандал толпа отступила, пригибаясь со стоном, закрывая глаза от вихря, — Марсель поняла, что поднимается над землей, но успела позвать: «Аурика Бундерлек, за мной! за мной! за мной!..»
«Э, Марсель! — Касси потрепал ей коленку. — Ты что, задремала?»
Марсель поморгала, приходя в себя; на западе, где предрассветное безоблачное небо было еще густо-синим, догорали последние пылинки звезд; серая лента шоссе уходила между темных силуэтов гор.
«Который час?»
«Двадцать минут восьмого… Да ты что, спишь?»
«Это обморок», — вздохнула сзади Аурика, слюня ладонь и затирая свежий шрам на бедре.
«О! а ты здесь откуда?!» — ошарашенно спросил Касси.
«Оттуда, — Аурика скорчила гримасу, высунула язык и опять занялась собой. — М-м-м… как располосовал, свинья…»
«Во подарок! — недоумевая, покрутил головой Касси. — Что, на горах тусовалась?»
«Угу. Еле ноги унесла… Соль, спасибо, что вытащила».
«Вы вместе были?.. — начал понимать он. — А я-то — говорю с тобой, говорю… и ты мне отвечала, а, Соль? ты же здесь сидела…»
«Это все Его штучки, — поплевав на шрам, Аурика отвалилась на спинку. — Радуйся, что тебя за рулем не заморочило».
«О чем мы говорили?» — злясь, что по милости Князя разговор с Касси выпал из памяти, Марсель надеялась хоть что-то восстановить.
«Да обо всем… о школе, кто где из наших после устроился… Ты что же, ничего не помнишь?!.»
Марсель сокрушенно кивнула.
«И как ехали — тоже по нулям?..»
«Ага».
«Вот же скотина Он!.. А, ладно, слушай — за Бальном нас зажали, потом в Лимане была ловушка, но я там в обход прошел, — оживленно докладывал Касси, — и до Гудлина шел с отрывом, а у поворота на Гальдис ЭБ-110 сел на хвост — сам решил за ту бортовку отквитаться; мы с ним оба под откос слетели. А я раньше успел на трассу выйти! Он теперь где-то сзади, но, похоже, поджимает. Немного осталось!»
«Соль, — пристала Аурика, — как у тебя дела? Извини, я с побегом забыла поздравить…»
«Не спеши поздравлять, — устало ответила Марсель. — Сама видишь… по ту сторону тоже тяжко. Ты не очень завидуй».
«Скажешь тоже!.. — фыркнула Аурика. — Имей в виду, что я за Него не играю…»
«Ты не обиделась, что я не тебя выбрала?»
«На что обижаться? — Аурика дернула плечиком. — Я не из гаража, да Он и не поставил бы две против одной… Соль, а как там этот гаденыш Люс? ползает еще?»
«Очень даже ползает, — ответил вместо Марсель Касси. — Что ты к ней липнешь? ты меня спроси — я ее на два года пережил и лучше знаю. Люс твой похандрил недельку и утешился с Эллис из D-класса».
«С этой клячей обсосанной?!»
«Да, а потом и ее отфутболил, а как кончил школу…» — весело болтал Касси, но Аурику уже зажгло.
«Я ему во сне явлюсь! пропуск выпрошу и в лучшем виде явлюсь, чтоб он мокрый проснулся! и не раз, а каждую ночь!..»
«Ага, чтобы крепче любил, — подзуживал Касси, — и на могилу с цветами бегал. Как же, дождешься!..»
«А ты вообще молчи, труп ходячий!»
«Что вы сцепились? — разняла их Марсель. — Смотрите, светает уже…»
«Где?!» — ахнули они, выглядывая наружу; Касси сплюнул: «Это не для нас светает, Соль. Это ты одна видишь».
«Это… знамение!.. — Аурика боялась спугнуть свет, увиденный Марсель, — Это знак тебе, Соль!»
«Цыц! — осек помрачневший Касси. — Пристегнись-ка лучше… вон оно — знамение…»
Шоссе пологой дугой спускалось из долины между скалистых холмов на равнину; там, вдали, поперек трассы темнела баррикада из сгрудившихся машин.
«Западло так делать…» — вяло вякнула Аурика.
Сбросив скорость, «зендер» зарыскал по трассе — Касси искал, где бы съехать, чтобы обойти заслон; место было отвратительное — откосы крутые, обледеневшие за ночь.
Баррикада — все ближе; тесно составленные ящики фургонов-морозильников, пара автокранов, лобастый самосвал-«магирус» с эмблемой фирмы гидротехнического строительства; перед стеной — строй молочных фургончиков, черно-синий банковский броневичок, легковушки — иные, пыхнув дымком на утреннем морозе, уже двинулись навстречу.
Ругнувшись, Касси притормозил и направил «зендер» вправо — непривычный к открытому грунту, тот царапнул днищем, что-то громко звякнуло внизу.
«Легче, Кас!» — взмолилась Аурика.
Урча, «зендер» довольно бодро шел ниже откоса, почти по дренажной канаве — но слишком, слишком медленно! к обочине подрулил банковский броневик, дверь его откатилась на роликах, спрыгнули трое инкассаторов, оправляя ремни касок, и без суеты, как на стрельбище, вскинули короткие автоматы; в сумраке из стволов запульсировало бледное пламя; ТР-Р-Р-Р-АХ! ТР-Р-Р-Р-Р-АХ! — стекла в дверцах «зендера» как ветром сдуло; задергался, выгибаясь, Касси, и на приборную доску брызнула кровь; отбросило к правой дверце Аурику — судорожно икая, она пыталась нашарить ручку, но вдруг обмякла; Марсель спрятала голову — сейчас! нет, выстрелы стихли, «зендер» встал.
«Спуститесь и дайте им еще». — «Слушаюсь, сьер!» — слышалось сверху. «Зейц, у вас есть гранаты?» — «Да, сьер». — «Взорвите их».
Господи, они идут!
Что делать?! Касси вздохнул со всхлипом, приоткрыл мутные глаза — нет, они будут здесь скорее, чем он примет нормальный вид… и он безоружен. Они опять его изрешетят. А уже половина восьмого! мы проиграли…
Здесь откликаются на тройной зов! надо попытаться… кого же звать? нет ни души, кто бы пришел. Разве лишь…
И, стараясь сложить слова покрепче, как для настоящего заклятия, Марсель начала выкликать подмогу: «Ты, кого Ана-Мария назвала Железным, — ты наш, ты — как я, у нас с тобой одна кровь; приди! На помощь, на помощь, на помощь!..»
Инкассаторы подходили к «зендеру»; наверху, вдоль бровки шоссе, сошлась веселая компания.
«Всыпь им, Зейц! бей в голову!»
«Смотри-ка, шевелятся, — криво улыбнулся ладный, красивый Зейц, поднимая автомат, — Кончена гонка. Приехали».
Вдруг взгляд его метнулся, лицо исказилось.
Впереди, метрах в пяти перед капотом, как из земли поднялся Железный, и рассветное сияние сверкнуло на доспехах истребителя, и загрохотал его «штурм-гевер».
Очередь вспучила, разорвала Зейцу лицо, снесла каску — и с ней полчерепа; ноги его подломились, и он рухнул на спину; второй инкассатор успел нажать спуск — но и его тотчас скосило огнем; Железный перевел взгляд и прицел на шоферов Князя, а когда те кинулись врассыпную, как последний аргумент влепил гранату в удобно стоящий броневичок. На шоссе суетливо забегали — но не все, некоторые остались валяться на обочине. Тут Касси, откашляв кровяные сгустки, пришел в себя, и Аурика застонала — значит, порядок.
Как хотелось Марсель выйти и хоть словом перекинуться с Железным! но тот сам отступил в сторону и показал рукой — вперед, время не терпит.
«Едем! скорее!»
«А это что за…»
«Да поехали! что ты копаешься?!»
На последнем этапе Касси гнал машину, как только можно гнать «зендер» факт 4 битурбо с адским пламенем в моторе. Возвышенность скрылась за горизонтом на юго-востоке, и вот мелькнул щит — «Баллер — 2 км, Дьенн — 35 км».
«Да кто это был-то?» — домогался Касси, а Аурика охала, щупая изрядно настрадавшееся в последние полчаса тело: «Ну, черт, я думала — умру сейчас!»
«А… Соль, ты его знаешь?»
«Знаю, что он из беглых, а в лицо — не знаю».
«Вовремя он подоспел!»
Все шире разливался рассвет, розовая дымка вставала над полями — черной иглой завиднелась впереди дьеннская телебашня.
«А разве гараж — в Дьенне?»
«Сегодня в Дьенне, а завтра — черт знает, где он будет».
«И где он?»
«У Арсенала».
«Кас, сзади! — Аурика заерзала туда-сюда, чтобы лучше примоститься для обзора, — Он догоняет!»
И действительно — задержка у баррикады грозила дорого обойтись «зендеру»; приближался ЭБ-110 — стремительно, неуклонно, все так же ровно, лишь вихри пепла за ним выдавали бешеную скорость и нетерпение Князя взять реванш на финишной прямой.
Примерно сто метров…
Примерно семьдесят…
Двадцать пять…
Почти плоский фонарь кабины ЭБ-110 был чернее ночи, и Марсель стало казаться, что Его нет в машине, что Он остался на горе Сорока Мучеников в объятиях пылких покойниц, а ЭБ-110 летит за ними сам по себе, на автопилоте, что за ветровым стеклом — пустой салон, а рулем дистанционно управляет нечистая сила.
«Прибавь, прибавь, Кас! — пищала Аурика. — Он прямо сзади!»
«Вот теперь молитесь, самое время…»
«Нашел когда шутить!»
Избегая удара, Касси отвел «зендер» с пути ЭБ-110, и тот даже не попытался толкнуть их бортом — просто просвистел вперед.
«Ну что ты делаешь?! зачем ты так?!»
«Соль, — серьезно посмотрел Касси, — ты должна понять, что можешь больше, чем мы… вспомни, как ты звала меня и своего друга — ну! поняла, наконец? ты не такая, как мы. Твой голос здесь что-то значит. Я бы сколько ни орал — никто не явится. Попробуй помешать Ему, Соль».
«Но… Он скажет, что правила…»
«Плюнь ты на эти правила! по Его правилам никто еще не выиграл! Он-то не постеснялся приказать, чтобы в нас стреляли; давай, Соль, Он не может заткнуть тебе рот!»
Машины — одна за другой — влетели в Дьенн; мимо понеслась с обеих сторон ограда зоопарка; ветер кружил по безлюдным улицам бумажный сор. Еще немного — и будет мост через Рубер, а там и Арсенал.
Что придумать? ремонт на улице? яму? нет, нет, не то…
«Кто-нибудь, кто слышит меня, помогите нам, пожалуйста. Остановите Его. Остановите Его. ОСТАНОВИТЕ ЕГО!»
«НЕ ДВИГАТЬСЯ. ЗАМРИТЕ ВСЕ», — пронесся над городом приказ Князя, но азарт погони не дал Ему своевременно собраться с мыслями, и приказ на какое-то мгновение опоздал; слова уже были сказаны — и услышаны.
Годы и годы ждал своей минуты танк, провалившийся в 1940-м сквозь настил понтонного моста при форсировании Мальды. Его подняли и вернули в строй железных колонн вермахта, но по ту сторону он продолжал лежать на дне, занесенный толстым слоем ила, проржавевший, и рыбы резвились среди останков экипажа.
Но когда, лязгая гусеницами и разворачивая на ходу башню, готовый к бою танк выехал к арке моста у завода Кальвина, он лоснился свежей краской, и германский крест на нем был виден издалека.
ЭБ-110 шел прямо на него, на дуло орудия, откуда снаряд целился в контур машины, пониже щелей воздухозаборника.
Был отличный выстрел.
Касси успел сбавить скорость и затормозить — черные полосы протерлись на мостовой, — но осколки не задели «зендер», и облако от взрыва еще колебалось на ветру, а он уже обошел то пылающее, во что превратился «бугатти», и направил машину к мосту.
«Герр гауптман, — обратился к командиру танка стрелок, — влетит нам по первое число».
«Уж это непременно».
Скоро ли оправился от прямого попадания ЭБ-110, и как выглядел его водитель — экипаж «зендера» не интересовало. Вот он — Арсенал, и никаких помех впереди; ворота раскрылись сами. На площади — никого.
«Солнце восходит, — Касси потянулся. — Ах-х-х… хорошо-то как!»
«Везет дуракам, — печально скривилась Аурика. — Э-э, ребята, остаюсь я тут одна… Ну что же — счастливо. Гуляйте».
«Так вышло, Аурика, — Марсель придержала ее за руку. — Извини нас…»
«А… Соль, может, еще заглянешь сюда… ну, у тебя рука счастливая… может, ты тогда… а? ведь везет до трех раз».
«Не могу обещать. Но если случай подвернется…» — жалко понапрасну обнадеживать старую знакомую, но Марсель не могла уйти, не сказав ничего — хоть и боязно было, как бы Он не прицепился к словам и не припомнил их. Вряд ли Он захочет в следующий раз сыграть по тем же самым правилам.
«Не забудь — звать надо трижды. Во имя Отца и Сына и Святого Духа».
«Что ты! как я забуду?»
«А с танком — это ты здорово придумала… — развеселясь, заговорила Аурика, но из ворот жестяным голосом прокаркал мегафон: „ОСУЖДЕННАЯ АУРИКА БУНДЕРЛЕК, НЕ ЗАДЕРЖИВАЙТЕСЬ! НЕМЕДЛЕННО ПРОЙДИТЕ В ЗДАНИЕ АРСЕНАЛА!“».
«У, зараза!» — Аурика показала голосу кулак и, поцеловав Марсель на прощание, уныло зашлепала босиком по брусчатке Арсеналь-плац к воротам, ведущим в бездну. Она странно выглядела у стен из стертого и потемневшего от времени камня — так, вспомнила вдруг Марсель, смотрелись на фотографиях времен войны женщины в концлагерях, раздетые перед отправкой «в газ».
«Так-так, — деловито заметил Касси, отстегивая ремни, — не думал я, что в этой конторе тоже волокита с бумажками. Что-то ангелы за мной не торопятся…»
«Так уж прямо и ангелы!» — Марсель в шутку толкнула его кулаком; они оба рассмеялись и пожали друг другу руки.
«Ты отлично вел, Кас».
«И у тебя неплохо получалось, Соль».
«Куда теперь?»
«Без понятия. Ездил я ночью, а теперь, похоже, буду днем шататься. Ну хоть не в гараже торчать по стойке „смирно“! и то ладно».
«С тобой более-менее ясно, а вот мне как отсюда выбраться?»
А высоко над Старым Городом, в голубом небе над Госпитальной церковью показалось вытянутое тело вертолета; воздушная машина приближалась, спускаясь к островерхим крышам, и солнце поблескивало на остеклении кабины; вот она, оглушительно клекоча, зависла над Арсеналь-плац — на хвосте, раскинув полосы, как крылья, светилась в круге белая звезда; мятущийся воздух врывался в «зендер»; посадочные лыжи «ирокеза» еще не коснулись площади, а дверь с надписью «U.S. ARMY» сдвинулась, какой-то человек в лобастом шлеме с поднятым зеркальным забралом, рукой в перчатке поманил к себе Касси — давай, парень, давай, торопись, вали сюда; этот, в шлеме, был там не один — из мелькающей тени лопастей выглядывали очень легко и очень сексапильно одетые девочки и махали Касси бутылками с вином; голый по пояс малый с гитарой сел, свесив ноги за борт, и что-то запел, заиграл, но его не было слышно.
«Ну, иди, Кас!»
«Что-то я не врублюсь, — приглядывался Касси, — с неба ли эта компашка?! я думал, там по-другому!..»
Человек в летном шлеме спрыгнул, подбежал:
«Хэлло, бой, долго тебя ждать?! мы не можем стопорить мотор! пошли! а то тут останешься!»
«Вы — наверх?»
Летчик захохотал: «Ну, чудак!..»
«Все, Соль, прощай, — обняв ее, Касси вылез из машины. — Спасибо!»
«Мисс! — нагнулся летчик, — если вы с нами — идемте!»
Улыбаясь, Марсель помотала головой — нет, летите, я остаюсь.
«Тогда закройте глаза — и все будет о’к!»
Они торопливо пошли к вертолету; Касси оглянулся раз, другой — и неожиданно остановился; летчик с нетерпением потянул его за собой, но Касси не сходил с места, с болью на лице глядя в сторону Арсенала. Аурика давно скрылась в темной пасти ворот — но теперь…
Марсель не могла рассмотреть лица стоящей в воротах девушки — белые брюки, распахнутая синяя куртка, неровно повязанный шарф и прямые длинные волосы, вот что было видно, а еще — стоящие по бокам от нее недоброй памяти инкассаторы; Зейц — да, кажется именно он — издевательски помахивал рукой, прощаясь.
Касси резко отпихнул летчика, махнул зовущим из вертолета милашкам — да ну вас! — и зашагал обратно, но не к машине — к воротам.
«Кас, вернись. Вернись. Вернись. Не ходи туда!»
Он задержал шаг, но — пересилил зов, зашагал дальше.
Зейц — заметила Марсель — харкнул себе под ноги и отступил во тьму; с ним и его приятели попятились, а девушка ждала Касси.
«Я не хотела, чтобы ты возвращался, — думала Марсель. — Ты все сделал, чтобы стать свободным. Зачем я звала вернуться? Сам решил, сам пошел — она оказалась здесь по его вине, он не смог уйти. Кас, смотри — они боятся тебя…»
Она закрыла глаза, чтобы не видеть — здесь не умирают, но она бы не вынесла, если бы Зейц и его сволочные дружки решили из подлости расстрелять Касси в нескольких шагах от подруги…
— Марсель, Марсель!.. — затормошила ее Ана-Мария.
— А? что? — вскинулась она.
— Завтракать пора.
— Сколько времени? — нервно зевнув, Марсель протерла глаза, села.
— Двадцать минут девятого. Прости, что я тебя разбудила — но ты так кричала… снилось что-нибудь?
— Да… — Марсель окинула глазами комнату — окна целы, потолок как потолок…
Лолита постучала в дверь:
— Девочки, подъем!..
— Да! с добрым утром, Лола! сейчас выйдем! — Марсель всунула ноги в тапочки, встала — «Всего лишь сон! и ничего больше!»
— Вот, я нашла для тебя, — протянула ей Ана-Мария зубную щетку в хрустящей упаковке, — а если подкраситься захочешь, вот моя косметичка, бери, пожалуйста. А… что ты так смотришь?
— Вспоминаю, — Марсель оторвалась от игрушек на полке, тех самых, что на ее глазах упали и разбились во сне. — Я такое видела… о-о, это фантастика-а…
— Расскажешь?
— «Ужасный демон, — таинственно заговорила Марсель, — приснился мне — весь черный, белоглазый. Он звал меня в свою тележку. В ней лежали мертвые — и лепетали ужасную, неведомую речь. Скажите мне…
Касси! ТАМ он был мертвый!
— …во сне ли это было? проехала ль телега?» — углубляясь в себя, тихо закончила она.
— Это ты стихи читаешь! — засмеялась Ана-Мария; Марсель набросила халат и вышла в коридор. Лолита убрала разбитый телефон, но в зале был еще один аппарат и… где же она? а, вот! телефонная книга на месте.
— С утра за телефон? — выглянула из кухни Лолита. — Не рановато ли?
— Я сейчас. — Палец Марсель быстро пополз по колонке фамилий — Бентлек, Бентрам, Бентсон… вот, Бернат, 356-24-03.
Трубку долго не снимали.
— Алло, сьорэ Бернат?
— Нет, — ответил детский голос, — это Стаей Бернат. Мамы нет дома. Ей что-нибудь передать?
Ах да, ведь у Касси есть сестра!
— Пожалуйста, позовите Касси.
Несколько секунд в трубке молчали.
— Вы давно с ним не виделись?
— Да! я зимой уехала… (куда?) в Канаду и только сейчас вернулась.
— Знаете… мне неприятно говорить, но Касси… он весной разбился на машине.
— Вот как? — У Марсель внутри что-то остановилось. — И… что же?
— Он неделю лежал в больнице без сознания. А потом умер. Его похоронили на киркэнкском кладбище. Если вы хотите… вам укажут его могилу.
— Примите мои соболезнования… о боже… Я вам сочувствую, Стаей.
— Спасибо. Извините за такую новость.
— Нет-нет, это вы извините меня… До свидания, — не дослушав, Марсель положила трубку.
— Девочка моя, да на тебе лица нет, — обеспокоилась за завтраком Лолита. — Послушай, я позвонила в библиотеку и сказала, что слегла от простуды, а Ана-Мария…
— …я приколола день в коллеже.
— …да, и сегодня мы будем с тобой. Тебе предстоит трудный день…
— Может, не труднее, чем прошлый… я надеюсь, стрельбы не будет.
— Пожалуй, если Ана-Мария оставит оружие дома, — строго покосилась Долорес.
— Сколько можно об этом?! — подняла глаза от тарелки дочь вождя.
— Знаешь ли, девочка, эта вещь меня очень тревожит.
— Я спрячу его. Честное слово. Но не проси выкинуть.
Подробности сна все ярче и ярче вспоминались Марсель, тяжелые сомнения накладывались одно на другое, но трезвость рассудка упрямо разбрасывала их — сон есть сон, в нем можно увидеть все что угодно, а особенно то, чем заняты мысли, что зарождается в темноте глубин подсознания, чем тайно ведают его загадочные структуры; подспудные страхи за гранью реальности разворачиваются в полную силу — как же не увидеть гонки с дьяволом, если мысль о Враге, упустившем свою жертву, неотступно преследует и гнетет тебя?
У Марсель и раньше бывали яркие сны — а что, если после воплощения усилилась способность запоминать их до малейших деталей? пусть так, но как быть с известием о смерти Касси? услышать во сне то, о чем ты не могла знать при жизни, а затем получить подтверждение наяву, по телефону — это более, чем странно…
«Стоп-стоп-стоп, — Марсель поспешила откреститься от назойливой мысли о реальности Врага и его козней. — Давай согласимся с тем, что страна сновидений не более реальна, чем все сны, вместе взятые, — она оставляет следы лишь в памяти или, скажем шире, в душе. Она и находится в душе, эта страна. Но, быть может, все люди участвуют в ее создании, и образуется такое… ну, как бы общее пространство снов; одни люди со смертью выключаются из него, но оставляют свои следы, а другие приходят и находят их, и удивляются — как же я могу видеть во сне то, чего никогда даже не воображал себе? Если так, то во сне действительно можно узнать о том, что случилось в твое отсутствие, а остальное — гонки и все такое — просто домысливаешь сама…»
— Ты опять задумалась, Соль, — отвлекла ее от сумрачных размышлений Долорес, — и совсем не кушаешь…
Несмотря на принятое лекарство, Долорес плохо провела ночь, а под утро ей и вовсе не спалось; рассвет она встречала, хлопоча на кухне и прикидывая, как бы помочь своей любимице. Ей был понятен смысл инструкций, данных теми, кого она про себя назвала «реаниматоры», — их три просьбы должны были ограничить круг общения Соль, хотя ей казался странным уверенный расчет реаниматоров на то, что воскресшая Соль по доброй воле станет выполнять просьбы в точности; непредвиденную встречу с Аной-Марией трудно поставить ей в вину, и это ничего не меняло — без ее, Долорес, свидетельства любой рассказ Аны-Марии кому бы то ни было ничего не значил, а кроме них двоих, никто из заинтересованных лиц о воскресении не знал. И обе они теперь на заметке у реаниматоров, а если вспомнить, насколько решительно те готовы действовать в чрезвычайных обстоятельствах, становится ясно, что молчание — лучший выход. Но дело касалось не кого-нибудь, а Соль, ее Соль, и Долорес готова была молчать лишь до тех пор, пока Соль в безопасности.
Сейчас многое зависело от того, что решит сама Марсель. Без конвоя боевиков, вместе с близкими людьми она, несомненно, почувствует себя свободней и может попытаться увидеть отца… или мать — если захочет.
Именно об этом и пошел разговор за чаем.
— Знаешь, Лола, — Марсель ссутулилась, — после вчерашнего… Ладно бы я сбежала из дому и вернулась, а то… Так человека можно до инфаркта довести.
— Надо позвонить сперва по телефону, — подбросила идею Ана-Мария.
— Отец сейчас в университете… если он вообще не уехал куда-нибудь; с его наукой это бывает. Хотя мне сказали…
— Что?
— Ну, я так поняла из их слов, что он в Дьенне. Но звонить ему на кафедру… а номер лаборатории я не помню.
— А заканчивает он поздно…
— Если как раньше — да, часа в четыре. Но может и задержаться.
— Соль, я вижу — ты не хочешь их сильно волновать. Я могу подготовить их к встрече; правда, я не видела их с твоих похорон (Господи, что я такое говорю?..), но мы поздравляем друг друга по праздникам — они не забывают меня. Я не собираюсь тебя торопить — решай сама, девочка.
Марсель понурилась над полупустой чашкой остывшего чаю; Ана-Мария прикрыла ее ладонь своей:
— Соль, ты жива. Это главное. Мне бы тоже было страшно… если бы мои мать и отец вернулись, но ты же не призрак, ты не на минуту зашла попугать. И если ты останешься, то надо объявиться им. Без этого не обойтись. Ведь так? а потом они привыкнут.
— Все равно я боюсь.
Марсель даже и думать не могла, каково при виде нее придется родным. А может, прав был Аник и стоит отсидеться у бабушки Стины?.. Бабушка знает об опытах профессора, она сможет правильно объяснить, чтобы не выдать его… или она иначе себя поведет?., нет, нет, профессор просил не вовлекать никого из посторонних, иначе… что иначе? какой властью над нею он обладает?
— И еще мне кажется, — вздохнула Марсель, — они не поверят, что это я. Что они вообще ни во что не поверят. С порога меня завернут.
— Не знаю, — Долорес ладонью подперла отягченную сомнениями голову, — отчего бы твоим благодетелям самим не связаться со сьером Людвиком?.. Здесь что-то неладно, девочка. Само собою, они рассчитывают, что ты с ним встретишься наедине, без свидетелей — вполне естественно, если ты поступишь именно так. Но я не понимаю, какую выгоду они от этого получат… Вызвать у него сердечный приступ? но для этого не обязательно вызывать умерших. Я, — упредила она слабое возмущение, появившееся на лице Марсель, — вовсе не утверждаю, что ты призвана стать орудием в их руках, но мне странно было бы услышать, что твое возвращение устроено исключительно из добрых побуждений. То, что случилось вчера, — случайность, конечно, но если эти люди умеют так быстро выхватывать пистолеты из-за пазухи — позволь мне засомневаться в том, что эти добрые волшебники все придумали из сострадания к твоей молодости.
— Я не знаю! ничего не знаю! — вырвалось у Марсель. — Лола, как ты не понимаешь?! Я не могла прийти в себя! Что же, мне сидеть тут молча взаперти, чтобы не сыграть никому на руку?! Я хочу увидеть своих! Я хочу жить!
— Я не говорю, чтобы ты никуда не ходила. Я просто хочу, чтобы ты как следует подумала. Пойми, каждый твой шаг может иметь серьезные последствия — как вчера.
— Я связана, — едва вспыхнув, вновь сникла Марсель, — по рукам и ногам. Я должна вернуться к ним в воскресенье. Где еще я могу узнать, что со мной будет? не в полицию же мне идти! с такими заявлениями меня прямо отправят в психушку…
— Но сидя здесь, ты вообще никак не определишься. Поэтому… да послушай меня!., поэтому я предлагаю слегка схитрить. Маленькая мистификация нам поможет легче подъехать к любому, кого ты выберешь. Это вполне в духе той чертовщины, какую ты излагала мне вчера, и плюс к тому — в наше время ничему не удивляются.
Далее Долорес объяснила свой план действий, в котором нашлось место каждому из присутствующих. Она ясно понимала, что ее могут сейчас подслушивать реаниматоры, но, пока все идет так, как они хотят, им не о чем беспокоиться.
Ее предложение — первое по-настоящему толковое за утро — было принято без особых поправок и даже с воодушевлением: как-никак дело сдвигалось с мертвой точки; побросав посуду в мойку, все стали собираться.
«Троупер» Ана-Мария не взяла, зато накрутила на левое запястье — вроде браслета — лаково блестящий черный волосяной шнур с увесистыми гранеными шариками на концах; нелегкое детство и опыт юности научили ее быть всегда настороже. На вопросительный взгляд Марсель она приложила палец к губам — Лоле ни слова.
— Ты и на танцы так ходишь? — с улыбкой шепнула Марсель.
— Бывает — смотря на какие танцы. Мало ли что…
При выходе из дома Долорес обратила внимание на часы Марсель — подарок агента. Немножечко не женские, массивные часы в угловатом корпусе — казалось бы, ничего особенного, электронные швейцарские часы, из тех, что выполняют команды на голос…
— Соль, эти часы — с микрофоном.
— А? да, а что…
— Ничего, девочка, но ты бы их от греха спрятала поглубже в карман. Я понимаю — подарок, но мне так и кажется, что нас тут четверо…
— Ты думаешь…
— Да, именно так я и думаю, и тебе об этом забывать не советую.
— Вот же вредная баба… — огорчился Клейн, который «вел» троицу с самого пробуждения, даже ел с ними в одно время. — Аник! они выходят; сейчас наша крошка снимет часы и сунет в карман — хорошо, если в свой. Вот — все, звук пропал…
— Ты пеленгуешь ее? — подошел Аник. — Ага, отлично… — Он нагнулся к селектору: — Шеф, они вышли из дома. Пеленг маркера четкий. Старшая заподозрила «клопа» в часах, велела убрать их от звука.
— Продолжайте следить, — спокойно отозвался профессор. — Телефоны на контроле? вы проверили?
— Все нормально.
Метка датчика Радио-3 задвигалась по план-схеме Мунхита на экране; началась телефонная война.
Утренние колебания отпустили Марсель, в ней окрепла решимость — спасибо Лоле! — теперь она была готова к любым потрясениям; она не одна, общая цель сплотила троицу в единый отряд. Сколько еще впереди неожиданностей? кто знает! но на улице, под ярким, солнечным, голубым небом преграды перестали казаться роковыми. Даже напоминание о реаниматорах (в виде восьмисот талеров с телефонной тумбочки и из кармана пальто Марсель) стало поводом для беспечной болтовни.
— Пообедаем в «Тройке», я угощаю, — Марсель шуршала веером купюр. — Расстегай и солянка с грибами!
— А где это — «Тройка»? — полюбопытствовала Ана-Мария.
— На улице Рождества, рядом с мостом Цезаря. Ты там не была? шикарный ресторан! вечером там играют на ложках и на балалайке — это вроде банджо…
— Я не бываю в тех местах. У вокзала сажусь на «девятый» трамвай — и до стадиона.
— Ну значит, Киркэнк ты знаешь — там на Лассара тоже есть одно местечко…
— Нет, я к реке хожу, в студенческий центр…
— А танцуешь — в Заречье? — Шариковый снаряд на руке Аны-Марии намекал на ее знакомство с нравами рыночного района в Монгуардене.
— Раньше иногда и там бывала. Но мне больше нравится Арсенал по выходным — он спокойней.
— А «гвардейцы» не достают? могут посчитать за гуннскую девчонку из «Азии» — они заводских и гастарбайтеров не любят…
— Ха! мне сначала сказали: «Ты, китаеза, катись отсюда»; ну, и я им кое-что сказала; я знаю, как с такими говорить — у себя в Сан-Фермине я тоже танцевала.
«Ана-Мария, не говори никому, чья ты дочь».
«Да, сеньор, она круглая сирота — и отец ее умер, и мать умерла, всех Господь прибрал. Вы уж запишите ее в вашу школу, сеньор. Да, деньги у нас есть, сеньор, мы будем платить — она умненькая, надо бы ей учиться грамоте и всяким наукам. Да, мы знаем, сеньор, ни к чему женщинам науки, святая правда, сеньор, это вы верно сказали, очень правильно — но вот хочется, чтобы она из школы пошла к причастию, в белом платье, с бантом и свечкой, то-то ее покойные родители порадуются!.. Спасибо вам, сеньор, большое вам спасибо, век будем за вас Бога молить. Иди, Ана-Мария, не бойся, мы будем навещать тебя».
«Не давай себя в обиду».
«А-а-а! сеньор учитель, она меня ударила-а-а! За что? ни за что! я сказала, что она
«А чего она дерется?! а укусит — вдруг она бешеная? Пусть не лезет!»
«Давай дружить, а? моя мама — кабокло, дед по матери — индеец, а отец — слесарь, в тюрьме сидит; у него отец был черный из Форталезы, а мама индуска. Если кто вякнет, что ты дикая — ты мне скажи, я капоэйру знаю, кого хошь изобью. А ты по-индейски драться умеешь? покажь, а я тебе тоже приемчики покажу. За что в тюрьме? а он из профсоюза, Левый, ему политику пришили. За меня профсоюз платит. А эти все — дерьмо, буржуйские детки. Знаешь, кто я?
«Сеньор учитель! сеньор учитель! а Роке Гонсалвеш и Ана-Мария… в подсобке, я сам видел!»
«Это тяжкий грех, дети мои. Покайтесь чистосердечно».
«О пресвятая Дева Гваделупская! эти метисы зреют так рано, а индианки… и грудей-то нет, а уже разжигает их бес сладострастия. Сводите ее к гинекологу, пусть он даст заключение. В нашей школе не должно быть беременных».
«Жених и невеста! жених и невеста! Роке, она тебе кучу самбо нарожает! когда ваша свадьба? Эй, курчавенький, не вешай нос!»
«Нет, хвала Господу, все благополучно. Но мы напишем в лицей, чтобы девчонку держали на привязи — в ней бес сидит. Дитя природы! голова умная, а повадки самые лесные…»
«Ана-Мария! салют! как нашел? ха, Сан-Фермин большой, да и я не маленький… в институт готовишься? о, ты далеко пойдешь… а то давай прошвырнемся? „пепси“ выпьем, спляшем, по капачо схрумаем… Нет, я в мастерской, учеником, по стопам папаши. А он помер; написали — от камней в почках… знаем мы эти фокусы, камнями по почкам… ничего, припомню я им эти камешки. Ну что — пошли?»
«Эй, кампа! а твой Роке не придет. Замели его, вот почему. Мутил воду — и домутился. А со мной не хочешь?.. о! а! м-м-м… тв-варь, паскудина…»
«Что, схлопотал? а еще разок?»
«Топай, топай, обезьяна индейская! жди своего ньянгару!»
«Да пустяк, Ана, всего четыре шва и наложили. Пройдет; мы, Гонсалвеши — живучие. Слушай, у вас в лицее есть ксерокс? а можешь отшлепать одну бумаженцию? хорошо бы сотен пять… бумагу я найду».
«Кто у вас работает на копировальной машине? ах, доступ свободный… кругом экстремисты, коммунисты и партизаны, а в вашем лицее, сеньор библиотекарь, я вижу преступное легкомыслие. Наш эксперт установил, что эта макулатура печаталась на вашей машинке. Что?! вы это бросьте — „в полицейском управлении тоже есть…“ У нас дисциплина и порядок, а у вас публичный дом. Я вас не оскорбляю, я при исполнении. Заткнитесь! Не орите на меня!! Сержант, выкиньте эту вонючку! я тебе покажу „произвол“!., к черту понятых, без них обойдемся… Смотри, студенты-студенты, а какое подполье развели! вот где гадючье гнездо настоящее…»
«Куда-а? а может, останешься? ты не думай, конспирация на уровне — с собаками не сыщут… Я понял — учеба… на инженера-химика? почетно! а возьмут? после коллежа… Лады, в Европу так в Европу. Не забывай. Если писать будешь, пиши на адрес Матео — я на нелегалке».
— …зауважали, больше не нарывались. Эти «гвардейцы» — немного более приличные ребята, не то, что за рекой. У рынков — это как наша Калье Реал — много шпаны, а в Арсенале — весело, но чисто.
— Да, там можно показаться… А я больше ходила на Рестегаль. У тебя есть парень?
— Что за вопрос? — вмешалась Долорес. — Если позволите присоединиться, то я скажу вам из Писания: «Не хорошо быть человеку одному», то есть без пары нельзя, но почему вы мне — а я вам как мать — ни одна не показали своих кавалеров? я уверена, что вы правильно себя ведете, и в этом смысле спокойна, однако я бы хоть посмотрела на тех, кто целует моих девочек.
Ана-Мария весело фыркнула, хитро улыбнулась и Марсель:
— Ну, может, когда-нибудь…
За четверть часа мунхитская электричка донесла их до Дьенна. Когда проехали Восточный мост, Марсель с полминуты не отрывала взгляда от домов по левой стороне — рядом, совсем рядом была Арсеналь-плац, на короткий миг промелькнули в просвете между домами угрюмые стены Арсенала, и Марсель отметила, что чувства, одолевавшие ее, ослабели, и само сновидение стало блекнуть, размываться в памяти; оставались лишь самые яркие впечатления — оргия в горах, засада на шоссе, прощание… Как бы еще увидеться с Касси и его девушкой?..
Они сошли у площади Оружия и направились к центру по Анонсиэль. Это слегка обеспокоило Долорес — путь вел на кладбище Новых Самаритян, а ей почему-то казалось, что визит Марсель на свою могилу может плохо кончиться. Она уже хотела предложить иной маршрут, но тут Марсель приглянулось маленькое каффи «Леонтина», где можно было достаточно долго и незаметно посидеть, и где, конечно, была пара телефонов в полузакрытых кабинках. Три заговорщицы заказали по порции сосисок и по стакану лимонада, чтобы не выглядеть здесь посторонними. Закусывая, они обсудили детали; наконец Ана-Мария пошла к стойке, купила десятка два телефонных жетонов и отправилась звонить.
Глядя, как за темным стеклом кабины Ана-Мария набирает номер, Марсель ощутила, что скрытое напряжение опять берет верх; преодолевая соблазн тщетного наблюдения за Аной-Марией, она отвела глаза и стала рассеянно озирать интерьер каффи. Редкие посетители звякали стаканами, слышалось тихое царапанье вилок, оживленные разговоры за столиками сливались в неразборчивое сплетение слов и возгласов, кто-то показывал пальцами — еще пару пива! юнец с торчащими вихрами кормил из рук довольную девчонку, а та игриво пыталась откусить побольше.
— Выпьем еще? Я возьму апельсинку, а ты?
— Пожалуй, — кивнула Долорес, и Марсель подозвала официантку.
На дисплее у Клейна заряд Марсель мерцал круглым пятнышком в районе улицы Анонсиэль, на дистанции 4207 метров; наблюдатель дважды изменял масштаб в десять раз, пока пятно не наложилось в схеме на четко определенный дом.
Удар, еще удар.
Молодой человек с размаху бьет молотом, рассыпаются куски. Рядом с ним сотни таких же безликих людей бьют кто кувалдой, кто киркой, кто выламывает кирпичи голыми руками. Кран поднимает целые блоки, густо клубится пыль.
Рушится Берлинская стена.
Начинается новая эра.
Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев с мягкой улыбкой беседует с «железной леди» Маргарет Тэтчер, урожденной защитницей свободы капитала. Кажется, они сейчас нежно возьмутся за руки и заворкуют, как влюбленные голубки.
«Невиданно! Колоссаль!» — кричат газеты.
Клейн не отрывается от телевизора, даже ест перед экраном.
Михаил Горбачев, чудесный «Горби», тоже был в детстве помощником комбайнера. Его первая медаль — за рекордный обмолот зерна.
Клейн не сводит с него глаз.
После давнего sputnik снова звучат русские слова — регеstroyka, glasnost.
Через полгода сьеру Вильгельму Копману, члену Этнографического общества, приходит разрешение из консульства на поездку в Россию в целях культурного обмена.
В аэропорту сьера Копмана встречает небольшая делегация из Йошкар-Олы, состоящая из двух мужчин в плохо сшитых и дурно сидящих костюмах и девушки-переводчицы в белой блузке и мешковатой юбке. Все сильно удивлены, что сьер Копман уверенно, хоть и с сильным акцентом, говорит по-русски и в услугах переводчицы не нуждается.
Но без местных Вергилиев в их коробчатых костюмах не обойтись. Они здесь знают все входы и выходы, знают, куда ехать, как брать билеты и что делать, если ты сдал гостиничный номер, а твой рейс задерживается на неопределенное время.
Это неизвестная, никому не ведомая страна, живущая по своим таинственным законам, как Индонезия или Гватемала. То, что ты знаешь язык, здесь ничего не значит — надо знать жизнь, особенности общения и поведения.
Клейн ясно понимает, что той страны, того места, куда он так страстно стремился вернуться всю жизнь, больше не существует.
Нельзя возвратиться в воспоминания, нельзя обратить время вспять…
Он стоит на брусчатке Красной площади и смотрит на устремленные вверх рубиновые звезды.
Клейн никогда не был в Москве и потому с радостью согласился на экскурсию. На фронт его забрали из района, учебка и формирование части происходили в тылу, а потом… Потом Клейн видел многие страны, но на родине он не бывал.
Красную площадь он видел по телевизору. Парад Победы. Маршал Жуков на белом жеребце, Рокоссовский на черном. Смерть Сталина, бесконечная масса голов грандиозной толпы. Гагарин, идущий среди всеобщего ликования к трибуне Мавзолея. Мощные тягачи, вывозящие межконтинентальные ракеты. Восторженный и гордый голос комментатора…
Клейн не слышит слов гида. Он здесь, сейчас стоит на Красной площади, в центре, к которому было приковано внимание всего мира, куда он тянулся всей душой.
Темные камни образуют странный правильный узор, разбегающийся во все стороны. Клейн наклоняется. Камень точно прилежит к камню, без зазоров, без сколов… В Гратене, чтобы перегнать танк через дорогу, на полотно насыпают полметра песка, а здесь шли парады — танки, гусеничные тягачи — и ничего… ни царапины…
Великая страна думает о вечном.
«Из какого камня сделана эта мостовая?»
«Базальт. Он не поддается истиранию».
Они прибывают в Йошкар-Олу, и после нескольких дней банкетов, встреч с членами Общества дружбы народов, обязательного посещения картинной галереи и Краеведческого музея сьер Копман объявляет цель своего визита.
«Вы непременно желаете посетить эти места?»
«Да».
«Там нет ничего примечательного».
«Я представляю Общество памяти героев войны и уполномочен Обществом посетить место рождения Лайдемыра Тхора, участника сопротивления в концлагере Остин-Гольцен. Он посмертно награжден серебряной медалью Королевства Гратен „За храбрость“».
Все озадаченно переглядываются. Чиновникам, обеспечивающим встречу и прием иностранного гостя, неловко сознаться, что они знать не знают, кто такой Тхор, что он в тридесятом царстве боролся с фашизмом и стал героем, а на родине его и вспомнить не могут — то ли был такой, то ли нет. Народу в войну полегло много, всех разве упомнишь, не до того было… да и времени сколько прошло… А вот где-то помнят, перебирают архивы, называют по имени. Где-то… кто-то… но не мы. Стыдно, ой как стыдно!..
«Что ж, надо ехать. Он даже деревню назвал».
«Откуда он знает?»
Клейн все знает. Это
Маленький райцентр, застроенный большей частью деревянными домами. Как это отличается от пригородов Дьенна, от панельных чистеньких домиков с отмеренными по линейке газончиками. В одном из неказистых строений с шиферной крышей, со скрипучим крыльцом, размещается музей. Его директор, краевед-энтузиаст, безумно рад посетителям. Сколько лет он доказывал местным властям необходимость создания музея, по крохам собирал экспонаты — и вот, надо же, из заграницы явились, чтобы посмотреть. Не зря он старался.
«Тхор? Как же, как же… У нас стенд есть, посмотрите, пожалуйста. Отец, Алексей Тхор, красноармеец, сражался в гражданскую войну, участвовал в коллективизации, потом организовал новую МТС в районе. Два его сына, Васинга и Лайдемыр, оба погибли в сражениях на полях войны. У нас улица названа в их честь — улица Братьев Тхор».
Угрюмые лица чинов из республиканского центра, сопровождающих забугорного визитера, смягчаются.
Слава богу, все отыскалось. Можно не прятать глаза и не бубнить отговорки.
«Наше Общество памяти перешлет вам наградной лист Лайдемыра Тхора. Вы можете поместить его в музее».
Белая райкомовская «Нива» несется по дороге, рассекающей зеленые поля и уходящей за горизонт. Пологие низкие холмы чередуются с лесами, блестящие змейки рек извиваются в низинах.
Пространство углубилось, раздвинулось вширь, и нет ему ни конца, ни края. Не охватишь единым взглядом ни землю, простирающуюся вдаль, ни бездонное небо с чередой белых кучевых облаков. Ползет лениво огромное, высокой копной вздымающееся облако, а по окрестным безбрежным холмам так же неспешно крадется его великая тень. А далее вторая, третья… Огромно небо, но еще более обширна земля, что вмещает в себя всю жизнь насущную и отражение небес плывущее.
Вдохнешь густой, напоенный запахом трав, поющий воздух, а выдыхать и не хочется — так переполнится грудь твоя величием и неизбывной радостью. Так умиротворится душа твоя.
Клейн не заметил, как машина свернула с асфальтовой дороги и, кренясь, проскакав по буфам разбитой грунтовки, въехала в деревню.
Клейн сразу узнал этот порядок, хотя прошло столько лет. Здесь ничего не изменилось, словно время замерло и ждало его.
Он попросил остановить машину, вылез.
Он шел на слабеющих ногах, сдерживая щемящее чувство в груди, захватывающее сердце и подступающее комком к горлу.
«Вот моя деревня, вот мой дом родной…»
Кирпичный белый магазин с прохладным жерлом двери и с двумя каменными ступеньками. Когда-то они казались высокими, а сейчас вросли в землю.
Бревенчатые избы осели, потемнели, покосились, но так же красно горят цветы гераней за тюлевыми занавесками.
Не старый, но морщинистый мужик в кирзовых сапогах идет с ведром за водой. Колодец стоит все там же. Вместо сгнившего от времени сруба поставлено железобетонное кольцо. На ворот накручена цепь; окованное полосками металла ведро так же стоит на скамеечке.
Точно вчера это было.
Соседский мальчишка-пастушок, как же его звали… из озорства бросил ведро в колодец. Оно понеслось с гулким звуком, ударяясь о стены, ворот раскрутился, бешено замелькала в воздухе рукоятка — не остановишь, убьет! — барабан сорвало…
Пастушка высекли… а ворот чинил отец…
Ох и ругались тогда бабы! вся деревня без воды осталась!
Мужик поставил ведро на землю и с любопытством местного присматривался к приезжим.
Кто он такой? чей? когда родился?
Почти пятьдесят лет минуло.
Страна — победитель фашизма, страна — покоритель космоса, запустившая ракеты и луноход, мировая держава, а тут мужик идет с ведром за водой к колодцу…
Клейн окинул деревню взглядом. Да, так и есть.
Деревня уменьшилась, многие дома исчезли; в порядке, где они были, появились плеши, пустыри.
Помойка. Куски кирпича, обрывки обоев и газет, жестянки, битые бутылки, над сорными кучами буйствуют длинные стебли жгучей и сочной крапивы да кое-где выступает из земли старая кладка печи — здесь был дом.
Здесь тоже. Ничего не сохранилось, кроме густо разросшихся кустов сирени, не цветущей и потому никому не нужной. А когда-то белоснежные и лиловые соцветия свешивались у палисадника, наполняя воздух тонким ароматом весны.
Дальше… дальше…
Ноги сами несли Клейна к заветному повороту, где одна дорога уходила в поле, а другая — в лес, черневший за околицей.
Дом, страшный, заброшенный, встретил его заколоченными ставнями и подпертой бревном дверью. Крыша сгнила и провалилась, стропила торчат голыми ребрами покойника, стены раздались, доски крыльца обветшали настолько, что сквозь щели растет полынь.
Сарай упал набок и лежал бесформенной грудой жердей, присыпанных пучками черной, вымытой дождями соломы. У стены, погрузившись до осей, стоял покрытый рыжей мукой ржавчины «Сталинец-60 ЧТЗ», упрямо набычив тупой лоб.
Вместо погреба — покрытая дерном глубокая яма, пристанище мусора и вырубленных яблонь.
Я вернулся.
Слезы туманят взор, горечь стягивает горло.
Я знал, что произошло. Каждый раз я видел родной дом во сне, видел, как он пустел, ветшал и разрушался, как проседала его крыша. Видел, как старела мать.
А однажды я увидел ее красивой и ласковой, в просторной светлой горнице, застеленной цветными лоскутными половиками. И такой мир, такой покой, такая благодать была кругом, что я сразу понял — мама умерла.
«Не дождалась. Прости меня…»
«Бабушка Унай?.. каждое лето жила в деревне, а как ее не стало, так дом и забросили. Она у младшего жила, где-то в Подмосковье, как постарела, ей тяжело ездить было. Братья Тхор ее сыновья. Она все среднего, Лайдемыра, ждала. На старшего похоронка пришла, мол, убит, а на среднего — что пропал без вести. Она все твердила, что пропал — не убит, значит, живой он где-то, но приехать не может, а весточки во сне присылает. Они с нашей бабушкой все прошлое вспоминали. У нас и памятник сельсовет поставил тем, кто на войне погиб. Там и братья Тхор значатся».
Низенький, когда-то покрытый синей краской, а ныне облезлый заборчик огораживал тесное пространство земли, сплошь забитое молодыми побегами той же сирени с широкими лакированными листьями сердечком. Бетонная стела с перечнем имен над импровизированным надгробием с красной звездой и надписью: «Подвиг ваш бессмертен, имя ваше вечно!»
Стела, окрашенная бронзовкой «под золото», побурела, краска потрескалась, пошла пузырями, на гранях незащищенный бетон осыпался песком.
«Имя ваше вечно…»
Буквы размыты, иные и не прочтешь — элементы их исказились, перекладинки выпали.
У облупленной звезды лежал одинокий засохший букетик из полевых цветов, который положили сюда, играя, дети.
Памятник надо восстановить.
У чинов глаза лезут на лоб, но они молчат. Они бы с радостью растратили деньги на банкеты, но иностранец не отступает от своей затеи и деньги считать умеет.
«Из какого материала?»
«Из базальта».
«У нас нет такого камня!»
«А что у вас есть?»
«Может, из гранита… но это очень дорого… и вам придется ждать, пока завезут камень».
«У меня ограничено время пребывания, а я должен убедиться, что заказ выполнен».
С этим не поспоришь!..
«Тогда берите бригаду, скульптора — и быстро ставьте монумент из мрамора в деревне, а из того куска гранита, что готовили на „Слава труду“, пусть выдолбят… как его… ну, памятную доску на улице в районе. Два лица, как на медали, и имена».
Клейн лично следил за ходом работ и присутствовал на открытии.
Позже, когда страну захлестнула волна переименований, жители улицы Братьев Тхор собрались на сход и отказались от новой инициативы. Им нравился гранитный барельеф, который установил иностранец, они им гордились и не захотели возвращать улице исконное название — Скоморошенная.
Комиссар де Кордова с профессиональным любопытством изучал посетителя. Это свойственно всем сыщикам, особенно оперативникам — с первых минут знакомства искать в человеке слабые места, чтобы знать, как подступиться.
Но гость — высокий седовато-рыжий мужчина в ковбойской шляпе — неприступен, как скала. Комиссар отражается в плоских зеркальных стеклах его очков.
Визитная карточка гостя оформлена лаконично — Аксель Гефенейдер, приват-доцент Мюнсского университета, отдел этнографии. Хм, этнограф. Что ему нужно в полиции?
Языком приват-доцент владеет в совершенстве, словно родился и вырос в Маноа.
«Я весь внимание, сеньор Ге-фе-ней-дер. Чем могу быть полезен?»
«Я читал газеты. Там сообщается, что вы занимаетесь расследованиями по наркосиндикатам…»
«Да, но почему это заинтересовало ВАС? Вы вроде бы другого профиля…»
«…и, в частности, делами, связанными с именем полковника Оливейра».
«А вас-то это как касается?»
«Я собираюсь убить Антонио Оливейра, — мирно, но уверенно говорит гость, — и хочу просить вас о содействии».
В кабинете воцаряется молчание.
«Надеюсь, я не ослышался».
«Отнюдь нет».
«И вы не шутите».
«Боже сохрани. У меня серьезные намерения».
«Сеньор Гефенейдер, я — комиссар полиции. Мой Бог — закон. Вина должна быть доказана, наказание определяет суд».
«Будет вам, комиссар, — лицо приват-доцента остается бесстрастным, но в голосе слышны более чем скептические нотки. — Вам ли не знать, чем кончаются процессы против магнатов. Если бы все было по закону, в Маноа не действовали бы „эскадроны смерти“. Да и у них руки коротки».
Оскорбительные намеки о бессилии властей де Кордова пропускает мимо ушей.
«Вы предлагаете мне соучастие в убийстве. Весьма любезно с вашей стороны, сеньор. За намерение не судят, новы понимаете?»
«Не убийство, сеньор комиссар, а справедливое возмездие. Приговор уже вынесен, осталось привести его в исполнение».
«Вы не здешний. Какое отношение вы имеете к…»
«Комиссар, вы слышали о беглых нацистах и о тех, кто им покровительствует?» — со стороны Герца это блеф, но блеф беспроигрышный.
«А-а-а, вот оно что! — де Кордова оживился. — Так бы сразу и говорили. Это меняет дело. Вы представляете Израиль?»
«Да, народ Израилев».
«„Моссад“? или агентство Визенталя?»
«Простите, я не уполномочен называть свою организацию».
«Ну это, в конце концов, не важно. Кому другому я бы отказал, но с израильскими спецами поработать приятно. Ваши акции — это шедевры! Знаете, просто завидно… Верный подход — не забывать и не прощать; вы по-хорошему злопамятный народ, не в обиду будь сказано».
«О, мы не злопамятны. Просто мы злые, и память у нас долгая, — добродушно улыбнулся Герц. — Значит, мы договорились. Просьба одна — никто, кроме вас, не должен знать о цели моего присутствия в Маноа».
«Хорошо. Я организую все, что в моих силах».
«Для начала мне нужен труп Пабло Айерсы, что лежит у вас в морге. Он должен исчезнуть, как если бы его выкрали».
«Та-ак… Это можно устроить. Сеньор Гефенейдер, вам следует иметь в виду, что к дону Антонио трудно подобраться. Его асьенда сильно охраняется».
«Он сам нас пригласит», — убежденно отвечает приват-доцент.
Похоже, у охотника за нацистами есть какие-то козыри в игре с полковником Оливейра.
Комиссар страстно желает узнать, на какой крючок будут ловить полковника, но приват-доцент с бригадой (на удивление малочисленной, у него всего двое забойщиков) — ребята скрытные.
Де Кордова считает себя вправе тайком присматривать за приезжими.
Он нашел им бунгало для базирования и людей для услуг. Гефенейдер отказался от креолов и взял чистокровных «индиос». «Они умеют молчать», — так объяснил он свой выбор.
Навестив израильтян, комиссар заметил, что индейцы чуть не бегом исполняют негромкие распоряжения приват-доцента. Чтобы они ТАК слушались белого — это он видит впервые.
«Что, очень добрый сеньор?»
«Он много знает, сеньор комиссар, — прямо-таки благоговейно отвечает парень-индеец. — Он знает наших мудрых стариков по именам».
«Бывали в наших краях раньше, сеньор Гефенейдер?»
«Да, в семидесятых, — скупо кивает Герц. — Я действительно этнограф, как ни странно. Моя специальность — забытые верования и обряды. Так сказать, наследие предков… Хотите кофе, комиссар?»
Пока безмолвная индианка прислуживает комиссару и рыжеволосому сеньору, Аник налаживает за домом спутниковую антенну — надо проверить, насколько надежна связь с цюрихским банком через космос.
«Внимательному человеку здесь есть, что искать, — наконец-то разговорился приезжий. — Паучьи яды; растительные токсины, изменяющие память… Но это пустяки в сравнении с эзотерическим опытом, накопленным индейцами. Вы не представляете, насколько он богат».
«Боюсь, не представляю. Они прекрасно ориентируются в сельве, могут найти еду там, где белый сдохнет с голоду или отравится, но эзотерика… Это по части вудуистов; правда, черных в Маноа мало».
Герц в своих научных поисках бывал и на Гаити, но достижения
Он многое мог рассказать комиссару — о неудачных раскопках
«В „Деяниях“ повествуется о некоем Фрамбезиусе, — смакуя кофе, продолжал Герц лекцию, которую не мешало бы записать на диктофон и продавать фанатикам оккультизма за большие деньги. — Судя по всему, он был негодяем. Парагаленус — а ею мнению можно доверять, даже с учетом дистанции в девятьсот лет, — утверждает, что Фрамбезиус, призвав в помощники дьявола, воскресил барона Роланда по прозвищу Бешеный, убитого в поединке, и этот кадавр с мечом в руке кинулся мстить всем, кого ненавидел при жизни…»
Комиссар был совершенно покорен эрудицией израильского офицера, но всерьез слушать подобные сказки невозможно.
«Большая удача для нас, что Фрамбезиуса давно нет. Такой тип запросто оживил бы дона Антонио и прибавил нам забот еще лет на двадцать. А сейчас многие запаслись спиртным на тот день, когда на Васта Алегре заиграет траурная музыка… Сколько он протянет с этим раком? Месяц, два? полгода? одному черту известно. Вы могли не тратиться на акцию — полковник скоро отчитается перед другим судом, построже нашего».
«Для нас его казнь — дело принципа», — вежливо возразил приват-доцент.
Проводив комиссара, он садится за письмо.
Указав в конце послания контактные координаты, Герц запечатал лист в непромокаемый конверт и направился в пристройку, где на леднике хранился труп Пабло Айерсы.
«Ты знаешь дона Антонио?»
«Да…»
«Ты помнишь дорогу на Васта Алегре?»
«Да…»
«Что это у меня в руке?., говори!»
«Хеклер-кох», — на отсутствующем, лишенном выражения лице кадавра возникает слабая гримаса — нечеловеческая, живые люди так не могут.
Герц не уверен, что кадавр сумеет перезарядить оружие, поэтому Аник подыскал модель с максимально емким магазином.
У Аника тоже «хеклер-кох VP’70» с пристегнутым прикладом, поставленный на стрельбу очередями, а у Клейна наготове мачете. Кадавры бывают агрессивны.
Глаза в набрякших веках движутся медленно, бессмысленно. Сиплый голос часто прерывается каким-то мокрым чавканьем в груди — тогда шея вздувается, дергается кадык, и он срыгивает черную, дурно пахнущую жидкость.
С восходом луны он оживляется, с кожи сходит мертвенная синева, и речь становится более внятной, хоть и дается мертвецу с трудом. Глядя на луну, он улыбается, но любой посторонний шарахнулся бы и побежал от такой улыбки, сломя голову.
Издали чувствуя присутствие того, кому положено покоиться в земле, где-то воют собаки. Это гарантия, что письмоносца не тронет никакой зверь.
Письмо приклеено скотчем на бедре, ниже пояса. Если в посланника будут стрелять, так меньше вероятность, что пострадает текст.
«Иди и не возвращайся», — напутствует Герц напоследок.
Без радости и без желания, направленный властной волей, Пабло бредет, не разбирая дороги. Он избегает проторенных людьми троп — они чужды ему, они лучатся теплом, ненавистно пахнут жизнью.
«Можно ли нежить звать Человеческим именем? Разве сейчас это Пабло? — размышляет Герц, провожая взглядом понурую фигуру, исчезающую в лунном свете.
А что такое — имя?
В алфавитном списке оно что-то означает, имеет смысл, но с человеком не связано. Вне человека имя — только слово, понятие. Много это или мало?..
Но человек без имени — как без лица. Имя дается, чтобы обозначить человека в мире. Красивое и сильное, оно облагораживает, выспренное или скверное — уродует, невзрачное — стирает черты личности; имя вмешивается в судьбу — недаром по именам гадают.
Чем больше человек становится самим собой, тем ярче имя означает именно его, превращается в неотъемлемую его часть и, что удивительно, не умирает вместе с ним, а продолжает жить — на надгробии, на устах родичей, на обложках книг… Нет имени — нет человека, словно он и не рождался.
Выходит, пока живо имя, связанное с образом того, кто им владел, человек не умирает в полной мере?..
Если так, то Пабло еще немножко жив. Еле-еле. Но минет год, другой, газеты уйдут в макулатуру, затем по сроку хранения уничтожатся документы, и Холеры-Пабло не станет совсем.
Поэтому уходящий в ночь путем мертвых — уже не Пабло Айерса, а насильно поднятый на ноги муляж из пропитанной тлением органической ткани, где, как остатки клеточных структур, уцелели обломки памяти.
Следующий человек с таким же именем будет иметь иную сущность и судьбу.
А ведь есть и фамилии! тоже не последний фактор…
Слава тебе, Господи, избавились, — Клейн вкладывает мачете в ножны. — Не развалился бы на полдороге…
Господь?., хм… ну, если считать, что „Вааль“ сродни семитскому корню b’l, означающему — „хозяин“, „владыка“. Балу, Баал, по-гречески — Ваал…»
Мысль, завладев на миг сознанием Герца, вспорхнула и исчезла мотыльком в ночи. Она не могла задержаться дольше — Герц был слишком занят тем, чтобы кадавр придерживался заданного курса.
Путь ему предстоял неблизкий, но то, что ждет его в конце, легко представить. Герцу вспомнились строки из «Песни о Харальде Этельредсоне»:
Так выглядел приход изделия Фрамбезиуса в Рэмский замок. Но бывшего Пабло ждут не рыцарская зала и не маркграф Конрад.
Хозяин Васта Алегре, когда-то налитой, плотный мужчина, стал костлявым полутрупом.
На его запавшем животе вдоль послеоперационного рубца тремя изъязвленными шишками взбухают иссиня-серые метастатические узлы. Но больше всего раковых узлов в печени, бугристым камнем торчащей из-под реберной дуги.
Комиссар де Кордова ошибался — не протянуть полковнику полгода. Белки его глаз подернулись желтизной. Голос, некогда зычный, увял и стих до шороха, но слова, которые он выговаривает с передышками, по-прежнему несут гибель.
Он так долго приносил жертвы смерти, что она полюбила его и поселилась в нем; она приняла его облик и говорит его устами.
«Нечего там… цацкаться… Всех перебить».
«Да, сеньор».
«И… чтоб никто не ушел… Вы плохо работали в Монтеассоно, Мигель».
«Простите, сеньор».
«Вождя бокаро… привезите мне живьем. Хочу… поглядеть, как он сдохнет».
«Приложим все силы, сеньор».
«Но сперва, чтобы он видел, ты зарежешь его девчонку…»
Мигель служил в рейнджерах, теперь служит дону Антонио. Хороший командир и любит убивать. Он — истинный
И это полнокровное воплощение мужской силы охотно и истово служит зловещему воплощению смерти.
Впрочем, так чаще всего и бывает на свете.
«Мигель! Мигель!» — вопит на бегу придурок Чико.
«Заткни пасть, недоносок! Что разорался?! Дон Антонио не велел шуметь».
«Там! там! — Чико тычет пальцем назад, приседая от страха. — Он там, я бою-у-у-усь!..»
Гомон и выкрики у ворот асьенды усиливаются; Мигель замечает, что еще кто-то бежит оттуда опрометью.
Когда Мигель оказывается там, ему тоже становится не по себе.
Это Пабло, Холера-Пабло, убитый в Сан-Фермине.
То, что он грязный, оборванный, едва держится на ногах — это терпимо.
Но он — МЕРТВЫЙ, это видно и ясно с первого взгляда.
«Полковник… где полковник?» — бормочет мертвец, пошатываясь; «хеклер-кох» в отвисшей, изъеденной личинками мух руке качается безжизненно, как грузик на веревочке.
Крестные знамения заставляют его вздрагивать, но он не отступает. Его словно что-то толкает и заставляет идти короткими деревянными шагами.
«Сгинь, уходи! Пошел прочь!»
«Мне нужен полковник… у меня письмо… письмо для полковника…»
Взгляд блуждающих неживых глаз останавливается на Мигеле.
«А, Мигелито… доложи дону Антонио, что я вернулся… дай мне выпить… горло пересохло…»
Протухшая рука рывком вскидывается к горлу, трет его — и кожа сходит клочьями.
«Что тебе надо?!» — Голос Мигеля вздрагивает, но пистолет в руке и бойцы за спиной придают ему уверенности.
«Хочу… умереть… не могу… больно…»
«Это пожалуйста. Умри», — Мигель не успевает поднять оружие; рука Пабло выбрасывается вперед, и «хеклер-кох» выплевывает пулю.
Он жмет и жмет на спуск, рассыпая пули веером; он даже не целится, а как бы разгоняет мух перед собой. Стреляют и по нему — суматошно, беспорядочно; пули вырывают из тела Пабло ошметки плоти, валят наземь, добивают его, лежачего, но терминадос видят, как мертвец, не обращая ни на что внимания, перезаряжает свой пистолет. На лице — ни гнева, ни боли, ни злобы. Он не живет, а действует, как заведенный механизм, и это равнодушие к помехам — ужаснее всего; оно парализует волю.
«Полковник! — хриплый рев прорывается между выстрелами. — Дон Антонио!! Письмо-о-о!..»
Стрельба стихла, бойцы расступились. Нечто, похожее на Пабло, заковыляло к главному зданию асьенды.
Больше никто не осмелился заступить дорогу мертвецу.
Врач, что пользовал дона Антонио, шмыгнул в сторону, едва увидев, кто пришел. Тихо воя, отползла индейская служанка, смазывавшая сеньору язвы на животе.
Но немощный дон Антонио не струсил. У него даже достало сил держать на весу пистолет.
«Пулю в лоб, — пообещал он вошедшему неожиданно окрепшим голосом, — если ты попытаешься…»
«Нет, — выронив „хеклер-кох“, страшилище, все меньше напоминающее человека, разорвало штанину и с хрустом отлепило от бедра конверт. — Вот. Это… вам».
Дону Антонио показалось, что когда покрытый гнусной слизью конверт коснулся его пальцев, между бумагой и пальцами мелькнула колкая, острая искра.
Тот, кто раньше был Холерой-Пабло, рухнул у кровати и стал стремительно изменяться, будто решил наверстать за минуты все то, что должно произойти с человеком в несколько недель после смерти.
«Люди, мы прокляты! мы все прокляты!., надо бежать отсюда! Неотпетый на наши следы наступал, в дом вошел!!.»
«Замолкни, ты, кликуша!!» — Дьего ударом в лицо сбивает крикуна с ног, пинает его, но этим панику не остановишь. Не помогает и то, что смрадные останки Пабло спешно выволокли за ограду, облили бензином и сожгли.
На следующее утро на асьенде недосчитались дюжины мужчин; с ними сбежали их женщины. Кроме того, один выстрелил себе в голову, и удавилась индианка, что прислуживала полковнику; никто не сомневался, что Пабло позвал их за собой в ад. Тотчас возникло поверье — «Пабло будет каждый день кого-то звать, в четный день — двоих, в нечетный — одного». Всем понятно, что Пабло принес приглашение от сатаны; такой видный и жестокий человек, как дон Антонио, непременно будет лично приглашен Рогатым в пекло — такое у Рогатого особое уважение к богатым и немилосердным сеньорам.
Через день исчезло еще десять человек, плюс один вообразил, что слышит из-под пола голос Пабло: «Хосе, я жду тебя, что тянешь?», и в отчаянии решил, что сегодня его очередь, чем надежно подтвердил поверье.
Дальше побеги стали реже, потому что людей на асьенде осталось меньше.
Наконец у ворот прозвучало: «Добро пожаловать, сеньор Гефенейдер. Дон Антонио ждет вас».
Дон Антонио пристально разглядывал немолодого, но полного сил рыжего здоровяка, который, удобно разместившись в кресле у его ложа, выбирал в ящичке сигару.
«Десять миллионов, да?»
«Я мог назвать и втрое больше, дон Антонио. Дело не в цене, а в факте уплаты. Удобство цивилизации в том, что вы можете расплатиться, не покидая асьенды, а я смогу убедиться в этом».
«Я не хочу ждать. Давайте сразу к делу».
«Понимаю. Так вот — мне нужен человек, достаточно молодой и здоровый. Я перекачаю в вас его жизнь — и все. Операция займет минуты две-три, не более».
Полковнику такой подход понравился. Деловито, конкретно и без разглагольствований о морали. Он вспомнил об индейских щенятах в подвале. И пожалел о Мигелито — такой донор ни за грош пропал!..
«Девочка или мальчик — все равно?»
«О нет, дети не годятся. Лучше что-нибудь повзрослей, лет двадцати, и… непригодное в хозяйстве. Калека с кривой ногой, слепой или горбатый».
«Такие у нас долго не живут. Я не о том — пол имеет значение?»
«Нет».
«А слепота? — Полковник пошевелился в постели. — Слепота ко мне не перейдет? Вы сказали — „здоровый“».
«То есть без врожденных болезней, сокращающих продолжительность жизни. Подыщите несколько кандидатур, я осмотрю их и выберу то, что подходит для работы».
Полковник смежил веки. Дети отпадают, ну и ладно.
«Приведите Чико».
«Он дурак, — пояснил дон Антонио, пока исполняли его распоряжение. — Бойцы прикормили его для потехи… очень смешной дурак, вот увидите… Чико! скажи „гав-гав“!.. Ну как, сойдет?»
«Да, — думает Герц, неторопливо потирая руки, чтоб размять их, приготовить к трансплантации потенциала, — чем жить, как прирученное животное, лучше не жить вовсе. Мир без него не оскудеет».
«Прикажите постелить здесь пластик, чтобы не запачкать пол… Не бойся, Чико».
«Скажите, это больно?»
«Неприятно. Но терпимо. Велите никому не заходить сюда, что бы ни случилось».
Завершив процедуру, Герц некоторое время сидит, прикрыв глаза, и дышит глубоко и медленно, постепенно изгоняя из ушей истошный вопль Чико, переходящий в гаснущий стон, и пульсирующий визг полковника, похожий на крик раненого ягуара. С каждым вдохом снимается часть тяжести с души.
«О-о-о-о… д-д-дьявольщина… — Дон Антонио смог наконец расцепить стиснутые судорогой зубы. — Ты… почему ты не сказал, как это будет?!..»
«А что бы это изменило, полковник?..»
Сеньор Оливейра как проснулся от мучительного, бесконечного кошмара, но пробуждение было настоящей пыткой — его заставили пролезть через игольное ушко, насильно пропихнули сквозь него, сдирая шкуру и сминая внутренности; трещал, раскалываясь, череп, а кишки выдавливались через глотку.
Хотя… не так уж плохо это кончилось! Он с изумлением осмотрел себя — разгладившаяся кожа, окрепшие мышцы, упругий живот без мерзких желваков! И голос! Он не шептал злым сухим языком, он говорил в полную силу, сбиваясь на привычный рык!..
«Ого!., кажется, я здоров!.. Тьфу, чем воняет?!.»
«Это Чико так пахнет».
«Ну и пакость. Эй! Карлос, Пио!.. Убрать отсюда эту гниль. Чего вытаращились?! Живо!.. Да, наделал переполоху ваш почтальон, сеньор. Людишки драпанули со страха, утку стало некому подать… Однако и это на пользу — сразу выяснилось, кто слюнтяй, а кто настоящий мужчина. Можно подумать, мертвяков не видели. А хоть бы и бродячих! здесь, в сельве, всякой нечисти хватает».
Бойцам и тем немногим, кто остался на асьенде, радоваться бы, что дон Антонио вновь стал удальцом, как прежде, но Васта Алегре словно накрыла незримая тень. Карлос и Пио, что привели Чико к полковнику, божатся, тихо и сбивчиво рассказывая: «…и входить запретил, а после в его спальне закричало, закричало, но это не человек кричал, а из щели под дверью гады лезут! И Чико, бедняга, весь гадами изглоданный, лежал ничком, а полковник, Христос свидетель, стал толстый, румяный, как кровью напился, и тот рыжий смотрит страшно и молчит…»
Дьего, ставший командиром после гибели Мигеля, пригрозил, что сам пристрелит всякого, кто вздумает сбежать. И все же двое убегают.
Комиссар де Кордова (ему пришлось чисто выбриться и снять любимые очки, чтобы не опознали на асьенде) не видел дона Антонио больным, поэтому облик бодрого полковника его не слишком удивляет. План Гефенейдера по-прежнему представляется ему очень рискованным, но он сам вызвался сопровождать израильтян на Васта Алегре, чтоб поучаствовать в акции, и решил, что приват-доценту можно доверять. Клаус и Вилли, помощники Акселя, выглядят надежными и решительными парнями; в их повадках чувствуется богатый опыт.
Перечислив плату за лечение на счет Акселя Гефенейдера — банк подтвердил, что перевод совершен, — дон Антонио приглашает гостя-благодетеля обмыть сделку. Тот соглашается, походя велев своим слугам: «Готовьтесь к отъезду».
«Ну, ваше здоровье, сеньор!.. А как насчет молодости — можете вернуть?»
«Увы, нет».
«Жаль! Было бы неплохо скинуть с плеч лет тридцать и покуролесить снова… Признаться, я удивился, что вы не просили договорчик кровью подписать… Ха-ха-ха! Давайте-ка начистоту — сотрудничаете с Рогатым? Да не тушуйтесь, мы свои люди, поймем друг друга… Не хотите — как хотите, это ваши тайны. Но медицинская услуга мне понравилась.
Я хотел бы поддерживать с вами связь и дальше. Могу содержать запас доноров для перекачки, и если что… Не станете же вы уверять меня, что проделали ЭТО впервые».
«Конечно, нет».
«Тогда почту за честь быть в числе ваших клиентов».
«Полагаю, что вам мои услуги больше не понадобятся».
Дон Антонио нахмурился с недоумением — он не привык слышать «нет», — но тут за окнами раздались выстрелы. Боец, исполнявший роль официанта, выскочил из комнаты.
«Это еще что такое?!.» — Полковник встал из-за стола.
«Это мои люди убивают ваших, — спокойно ответил сеньор Гефенейдер, пригубив вина. — Думаю, что минут за десять со всеми будет покончено».
Полковник с неожиданным для такого солидного мужчины проворством метнулся к тумбочке, и в руке его вспыхнул сверкающей никелировкой кольт.
«Ну-ка, быстро. Руки за голову, бегом марш на крыльцо. Прикажешь им бросить оружие, или мозги наружу выверну. Кому я говорю?! встать!!.»
«И не подумаю. — Гефенейдер даже бровью не пошевелил. — Вы бы лучше помолились, дон Антонио. Это полезно перед смертью».
«Ах ты, скотина…» — Оливейра надавил крючок, но руку с пистолетом слегка дернуло вверх, и нуля попала в стену.
«Попробуйте еще раз, — посоветовал рыжеволосый. — Цельтесь верней».
И опять руку увело, теперь не вверх, а влево. Будто что-то толкнуло полковника.
«Сколько патронов у вас осталось?» — Гефенейдер вел себя безукоризненно, что привело полковника в ярость.
Тот стал палить без остановки, он ухватил пистолет обеими руками, но невидимая сила неизменно сбивала прицел. Щелчок. Магазин опустел.
Полковник схватил со стола нож — заостренный на конце, каким мужчины в Маноа режут мясо. Снаружи звучали не только выстрелы, но и взрывы; где-то со звоном посыпалось оконное стекло.
«Да, нож надежней, — согласился Гефенейдер, даже не думая защищаться. — Смелей, полковник. Вы не забыли, что стало с Чико?.. Это честный размен — жизнь за жизнь, но сейчас донором будете ВЫ».
Мгновенно все поняв, полковник хотел бросить нож и бежать… но пальцы не разжимались.
Кисть повернула нож острием к полковнику; рука напряглась, сопротивляясь овладевшей ею чужой силе, но сила была неодолима. Думал перехватить правую руку левой, за запястье — левую свело, она не подчинилась.
«Еще десять, — прохрипел дон Антонио, — десять мил-лио…»
«Нет».
«Двадц…»
«Нет», — немигающие бледно-голубые глаза Гефенейдера наливались тяжелым, темным блеском; они сосредоточились на руке с ножом, задавая ей размах и направление удара.
«Я отдам все!»
«Мне столько не надо».
Нож встретился с мясом. Широкое лезвие было прекрасно заточено и без затруднений прорезало кожу и брюшные мышцы, острием вспарывая печень; затем рука извлекла нож из раны и погрузила его по рукоять левей пупка. С полковником Герц обошелся почти гуманно — нашел ножом аорту и рассек ее, а затем отвел взгляд. Полковник повалился на пол, корчась и истекая кровью. Холодно наблюдая за его агонией, Герц закурил без помощи спичек и провел сигарой по воздуху, как карандашом, — по стене пролегла пылающая полоса.
Когда он вышел на крыльцо, дом уже занялся огнем.
«Вертолет готов, — доложил усталый Клейн. — Сейчас Аник с комиссаром поставят заряды и можно отчаливать».
«Свидетелей не осталось?»
«Нет», — соврал Клейн.
Глупо дарить пожилым людям на юбилей часы, как напоминание о быстротечном, невозвратном времени, но Веге не избежал участи всех юбиляров. Не обошел его и поздравительный адрес в папке искусственной кожи с каллиграфическими строками внутри: «Комиссару Виктору Веге в честь его семидесятилетия и в ознаменование полувековой безупречной службы на страже правопорядка в рядах криминальной полиции. Достопочтенный коллега, примите наши поздравления как признание Ваших неоценимых заслуг. С уважением — министр полиции и тюрем Рудольф Гурланд».
К адресу и каминным часам в стиле рококо прилагались звание «государственный советник юстиции» и малая золотая медаль «Почетный сотрудник полиции»; два последних подарка означали, что Веге будет платить меньше налогов и получать больше пенсии, а также может выступать адвокатом в Верховном Суде.
А могли бы дать чин бригадного комиссара!..
Вместо этого Веге перевели в начальники архивного отдела. Преимуществом было то, что отдел находился в Дьенне, и Веге не приходилось каждое утро ездить в Мунхит.
Все бы хорошо — работа тихая, без спешки. Но эти компьютеры… сканеры… принтеры… Веге был служакой старой закалки; он привык, что документ лежит в папке, папка стоит на полке, а номер дела вписан в книгу учета. И клавиатура компьютера, столь обманчиво схожая с пишущей машинкой, означала совсем иное, и движение пальца отражалось не на бумаге, а на экране, причем совершенно неожиданно и зачастую непонятно. Shift-Alt, Ctrl-Ins — все это злило и бесило Веге, а от галиматьи, которой сыпали молодые унтер-офицеры и инспекторы, с ума можно было сойти — «макрос», «мегабайт»…
Как, скажите, вложить в эту треклятую электронную память циркуляр за подписью министра? Текст — чепуха, дело в удостоверяющей бумагу подписи! Росчерк неповторим, как отпечатки пальцев!.. Веге распорядился, чтобы министерские приказы не сканировались, а хранились в архиве первой важности. Унтер-офицеры — так ему казалось — тихо смеялись за стеллажами.
Но Веге не спешил на покой. У нас не Франция, по возрасту на пенсию не выгоняют, да и жалованье… Кроме того, он писал мемуары. «Записки следователя» — не больше и не меньше.
Не хотелось оставлять службу еще и потому, что в Веге нуждались его питомцы; пусть лучше приходят на рабочее место, чем находят его дома в кресле-качалке.
Вот и Рикки Мондор с озабоченным лицом явился. Он инспектор, но Веге помнил его юным унтером, когда Рихард после полицейской школы прибыл на службу в «крипо». Жаль, что за очередным званием парень ушел в окружную полицию…
— Доброе утро, сьер комиссар.
— Здравствуй, Рикки, здравствуй. — Веге закрыл толстую тетрадь рукописей. Своевременный визит; как раз чтобы отвлечься от непростого места в мемуарах. Как описать период службы с 1942 по 1945 год?.. Веге подыскивал округлые, удобные слова: «В это сложное и тяжелое для нашей страны время мы честно исполняли свой долг…» Ох, трудно рассказывать о тех забытых временах. И хорошо, что очевидцев нет.
— Какие проблемы, сынок?
— Кладбищенское дело.
— А-а-а, я знаю. Сущая нелепица. Вооруженный налет с целью осквернения могилы — что может быть глупей?
— Все равно приходится расследовать. Как раз об этом я хотел поговорить с вами.
— Ну-с, Рикки, я к твоим услугам вместе со своей склерозной памятью, — Веге умел пошутить над собой, но от других людей подобных шуточек не потерпел бы.
Рихард Мондор подумал, что неплохо дожить до таких лет, как Веге, и сохранить полную ясность ума. Старику явно не грозит маразм; иные его ровесники уже спеклись, а этот хоть куда, только одряб и пятнами пошел, как старый пес.
— Речь идет об оружии налетчика. Сторож кладбища ориентировочно опознал его как маузер К-96, более точно образец не определяется. Все, у кого есть такие пистолеты — в округе их девять человек, коллекционеры, — это солидные, почтенные люди, их оружие хранится надежно, и, разумеется, ни они сами, ни их домашние не совпадают с фотороботом нападавшего.
— Да, — согласился Веге, изучив рисунок сторожа, — похоже на образец 1898 или классический, 1912 года. Увесистая и громоздкая машинка, но многим нынешним даст фору.
— Я просмотрел оперативные сводки по оружию лет за десять — маузер калибра 7,63 миллиметра не встречается, — с досадой продолжал Мондор. — Вышел из употребления, боеприпасы к нему не производятся… Может быть, вы что-нибудь подскажете, сьер комиссар?
— Имитация, Рикки.
— В том-то и дело, что вряд ли это игрушка. Имитаторов маузера один в один нет в продаже, они не модные. Мы отработали этот вариант — никаких зацепок… К тому же имитации — из легких сплавов, их нетрудно носить за поясом, а налетчик принес его в портфеле — значит, вещь цельная, из настоящего металла.
— Так-так, — оживился Веге, — весьма любопытная деталька… Что ж, Рикки, ты обратился по адресу. В ваших оперативках этих сведений и быть не может, все они — у нас, в архиве. А еще больше — в моей старой голове. Итак, слушай и запоминай — последний раз калибр 7,63 звучал в королевстве весной 1971-го, в «Кровавую неделю». Президент Союза предпринимателей — Густав Реглин — тебе это имя напоминает о чем-нибудь?..
— О, вот когда!.. — Рихард вздернул голову. «Кровавая неделя», ну как же! Восемь убийств самых уважаемых граждан округа — да что там округа, трое были персонами государственного, почти — европейского масштаба! — совершенные за семь суток и оставшиеся нераскрытыми…
— Было времечко, — Веге вздохнул, ворочаясь в кресле. — Директоров, банкиров и судейских шпокали за здорово живешь, как глиняных голубков в тире. «Буржуазные свиньи» — так они их называли, эти леваки и анархисты. Мы тогда напряглись, прочистили страну как следует и вывели левацкую заразу. Но снайпера «Кровавой недели» выследить и взять не удалось, как ни печально. Было несколько версий, в частности — что он баск или ирландский боевик, вызванный на помощь нашим террористам. Как бы то ни было — ушел, стервец! Оставил восемь трупов и ушел. И какие трупы — персона к персоне, как камни в колье!..
— Работал соло? не группа действовала? — любознательный Мондор живо заинтересовался стародавним делом; за текучкой порой так устанешь, что тянет полистать старинные подшивки документов, где все уже расследовано, решено и кончено.
— Снайпер в городе, — назидательно поднял перст Веге, — тем более со множеством заданий, не может без бригады. Разведка, связь, прикрытие, обеспечение — итого стрелок нуждается минимум в четырех пособниках. Но почерк, Рикки! почерк убийцы строго индивидуален. Шестерых он сделал тщательно, спокойно оборудовав позиции в заранее выбранных местах; бил с дистанции до девятисот метров из винтовки типа французской «F1». И двоих — из маузера, с руки, метров с двухсот. Виртуозная работа!.. Где задрипанные анархисты взяли этакого мастера, я до сих пор ума не приложу. Хочешь взглянуть? Его фоторобот сохранился, можно найти.
Пока унтер-офицер отыскивал нужную папку, Веге еще глубже погрузился в воспоминания:
— Я даже о генетике подумал, когда сопоставлял факты. Свойства передаются потомству; значит, сын может наследовать не только внешность…
— Чей сын?
— О, это уже седая древность!., я тогда служил в Юго-Западной провинции, в Сан-Сильвере. Был там один редкостный умелец головы дырявить, проходил по делу банды Марвина, и тоже, кстати, маузер использовал — тогда эти игрушки применялись чаще. Ему сейчас было бы… где-нибудь за шестьдесят; не вспомню точно год рождения… Женат он не был, но девчонки по нему обмирали. На суде, когда ему назначили расстрел, шлюхи ревели в три ручья. Вот и подумалось — не подарил ли он какой-нибудь из них младенчика на память?.. Но если бы такой наследник объявился, он бы прогремел и до, и после «Кровавой недели», ибо стрелок должен стрелять, как рыбак — рыбачить.
Тем временем унтер принес и положил на стол требуемую подшивку; Веге раскрыл ее торжественно, словно показывал Мондору собрание редких марок.
— Вот он, сынок. Эту физиономию мы собирали из кусочков при пяти свидетелях, которым повезло его увидеть мельком.
— Смешно… — проронил вполголоса Рихард, изучая портрет.
— Тогда, сынок, нам было не до смеха…
— Простите, я не то хотел сказать. — Рихард вновь раскрыл свою папку. — Поглядите на фоторобот налетчика с кладбища.
Веге молча переводил взгляд с папки на папку, сравнивая вновь и вновь:
— Знаешь ли, некое сходство имеется… Но это же не фотографии.
— Конечно, совпадение случайное. Меня не поймут, если я возьму в работу версию о парне с маузером, появляющемся аккуратно раз в двадцать лет. — Рихард с легким сердцем убрал бумаги.
— Да-да… — рассеянно покивал Веге, думая о чем-то ином. — Разумеется, это не тот. Тот сейчас выглядит гораздо старше, если жив… И это не манера снайпера — размахивать стволом, чтоб напугать кладбищенского сторожа.
Инспектор Мондор вежливо поблагодарил комиссара Веге за полезную и содержательную беседу, после чего откланялся — ему предстояло много беготни и разговоров о бестолковом деле Новых Самаритян.
Но Веге не мог выбросить из головы эту историю. Материалы «Кровавой недели» лежали поверх рукописи мемуаров, и ему невольно казалось, что бумаги, повествующие о событиях разных лет, нашли друг друга и сложились вместе не случайно.
Дело банды Марвина. Дело «Кровавой недели». Дело Новых Самаритян. И везде — одно лицо и схожее оружие. Это лицо комиссар помнил прекрасно, потому что почти год просидел тэт-а-тэт с тем, чей образ зыбко проступал из наборных фотороботов.
Он расстрелян в 52-м и похоронен на тюремном кладбище.
Красавец Аник, кумир портовых девок Сан-Сильвера и тайная мечта пресытившихся молодых буржуазок, посылавших ему в зале суда воздушные поцелуи из-под вуалеток. А девятнадцать лет спустя
И вот снова — Аник и его маузер. Время зациклилось, будто заело грампластинку с трещиной.
Комиссара, словно дрожь озноба, пробрало противное предчувствие того, что скоро маузер К-96 заговорит, и в баллистической лаборатории появятся гильзы от его «бутылочных» патронов.
Объяснить это, кроме как суеверием, Веге не мог. Если в первом акте на стене висит ружье… В голове настойчиво кружились слова, небрежно брошенные Мондором: «Он возвращается раз в двадцать лет».
Нет, так не бывает. Аник мертв!..
Неужели он успел оставить сына одной из своих подружек? И тот, верный преступной породе папаши, встал на те же рельсы?..
Чтобы в голове не лопнул от натуги какой-нибудь предательский сосуд, комиссар принялся перечитывать протоколы 1971 года. Надежда найти хоть какую-то зацепку лучше, чем бесплодные сомнения.
Первый вызов Аны-Марии наткнулся на короткие гудки — занято; она выждала, не выходя из кабинки, и снова набрала номер; когда сняли трубку, она приложила к микрофону смятый носовой платок.
— Алло, это сьорэ Бимон?
— Да, Ортанс Бимон слушает. С кем я говорю?
— Я — Ивонна Ли, вы не знаете меня. Я работаю в… заведении «Динамик» на Трайстайн, — Ана-Мария назвала случайно замеченный однажды секс-бар. — У меня есть к вам одно дело, сьорэ Бимон…
Голос Ортанс, и вначале не очень теплый, заметно похолодел — вряд ли порядочная женщина заговорит приветливо с девкой из второсортного сомнительного заведения, когда та названивает ей прямо домой. Не иначе как Ортанс насторожилась в ожидании каких-нибудь грязных штучек или шантажа, связанного с именем ее второго мужа Эдгара.
— Что вам угодно… сьорэнн?
— Не знаю, как мне начинать, сьорэ Бимон…
— Раз позвонили — так говорите.
— Я живу у заправки, где развилка на Баллер, — Ана-Мария быстро припоминала географию тех окраин, — там, где есть закусочная для шоферов; может, вы знаете ее…
— Не имею ни малейшего представления. Так что вам нужно?
— …я там покупаю суп в пакетах и завтракаю иногда. Вот сегодня утром я там ела одна, и ко мне подсела девушка…
— Простите, сьорэнн Ли, мне это не интересно — как и с кем вы завтракаете.
— Но погодите! она сказала, что у нее нет денег и попросила накормить. Ну я, конечно, не угощаю кого попало, но девушка была прилично одета, только… вид у нее был… как будто она долго болела.
— Не понимаю, зачем вы это МНЕ рассказываете.
— Сейчас поймете. Она сказала, что в долгу не останется и вернет деньги. Она мне дала свой проездной билет на электричку, с фотокарточкой, но он старый и недействительный.
— Может быть, нам не стоит продолжать разговор? — раздраженно спросила Ортанс.
— Уверяю вас, стоит! Понимаете, я бы не стала кормить первую встречную, но я испугалась — я очень испугалась, потому что девушка была сумасшедшая.
— Час от часу не легче! Я-то здесь при чем?! — Ортанс успокоилась насчет мужа, но, похоже, ей начало казаться, что сумасшедшая девушка — та, что звонит.
— Она сказала, что вернулась с того света, из преисподней. И она такое говорила… я решила, что лучше дать ей денег на завтрак, а самой уйти…
— Я последний раз вас спрашиваю — какое это имеет отношение ко мне?
— А… извините, пожалуйста, я… значит, вашу дочь уже поймали?
— Какую дочь? Что вы болтаете?!
— Нет, я… я думала, что она сбежала из дурдома и… что, теперь все в порядке, да? Вот у меня ее билет — Марцелла Фальта…
— Марцелла?.. — В трубке стало тихо. — Вы… что-то путаете… Да кто вы такая?!
— Ивонна Ли, из «Динамик». Нет, если у вашей дочки и вправду крыша пое… Мне не надо никаких денег, вы не подумайте! Грешно брать с… Просто она сказала, что у нее есть любимая мама, она назвала вас, и я в телефонной книге…
— Что вам надо от меня?!
— Но ваша дочь…
— Она умерла. Три года назад.
Ортанс бросила трубку; Ана-Мария перевела дух и прищелкнула пальцами — есть попадание! бомба точно накрыла первую цель, как по лазерному лучу.
«Заваруха началась, — подумала она, переворачивая бумажку с номерами телефонов, — лишь бы подействовало в нужную сторону… сейчас отбомбимся по второй мишени — а там видно будет, что и как. Вот — 414-60-05, доктор Людвик Фальта».
— Алло? сьер доктор?.. Хорошо, я буду ожидать…
Прежде чем трубку взял Людвик, автомат успел проглотить три жетона.
— Доктор Фальта слушает.
— Меня зовут Киарина Янес, мы с вами незнакомы. Вы можете выделить мне две минуты для одного маленького дела?
— Да, пожалуйста.
— Со мной было непонятное происшествие, сьер доктор, но оно касается и вас тоже…
— Меня? странно…
— Так вот — я возвращаюсь сегодня рано утром из Лотьера… мне приходится часто ездить одной в машине, такая работа, и бывает, что становится скучно. И одна девушка сделала мне автостоп. Я охотно ее подсадила — до Дьенна, она просила. Мы с ней стали разговаривать… — акцент и мелкие неправильности речи прекрасно позволяли Ане-Марии изображать иммигранток.
Доктор слушал терпеливо; возможно, даже глядел на часы — уложится ли эта моторизованная жрица любви в оговоренные сто двадцать секунд?
— Девушка сразу показалась мне странной. Она говорила нормально, но я стала примечать что-то в ее виде… Это было как… как бы она долго была взаперти. У нее было бледное лицо и руки, но… это не похоже на наркотики. Она очень радовалась, когда смотрела в стороны.
Доктор молча терпел.
— Потом она поглядела на меня и сказала: «А знаете, я ведь пришла с того света! серьезно, я встала из могилы». Я подумала: «У девушек случаются всякие обстоятельства, они иногда связываются с плохими компаниями и не могут выпутаться»; я решила, что она вырвалась из такой компании, где ее мучили — и сказала: «Теперь у тебя все будет хорошо, детка», чтобы она успокоилась. «Может, — я сказала, — позвонить в полицию? там тебе помогут». — «Нет, — она сказала, — полиция не поможет, за мной гонятся зомби из Ада, я буду звонить отцу — если он меня любит, он спасет меня». Здесь я решила, что эта девушка ненормальная и бредит, или сошла с ума от того, что с ней делали маньяки…
Слушая беспокойное лопотание «Киарины», Людвик чувствовал, как вместе с нарастающей холодной злостью его охватывает туман тревоги, словно мозг погружается в облако стеклянной пыли, и мутнеет в глазах, и тонко покалывает в висках — эта боязнь была необъяснимой, беспредметной, ведь рассказ по телефону никак не касался его, но Людвик медлил оборвать излияния ночной труженицы — почему? он бы не смог связно ответить.
— …предложила ей — «Давай, детка, я отвезу тебя в полицию», а сама раздумывала, какая психичка ближе. «Или, — я говорю, — давай вместе позвоним твоему папе, он подскажет, что делать». Она даже испугалась! «Нет, только из святого места! Они ищут меня, они слышат все телефоны…»
Тут Ана-Мария примолкла на мгновение — собственная выдумка вдруг показалась ей не такой уж фантастичной. А если и впрямь… но надо врать дальше!
— …и говорит: «Вы сама, одна позвоните, а я постою в сторонке». Как раз мы подъехали к Дьенну, к заправочной станции. Она назвала мне телефон, вышла и спряталась за кассой — касса прозрачная, через нее видно; вот, пока я набирала номер, смотрю — девушки там нет. Но я все равно позвонила.
— Почему мне? — медленно, с нажимом сказал Людвик.
— Как — почему? Она ваш телефон мне дала. 414-60-05, доктор Людвик Фальта. И передать, что… что Марсель вернулась и чтобы вы помогли ей. Бедная детка! наверное, эти…
— Вашему воображению можно позавидовать, — сухо прервал ее доктор, — но на вашем месте я бы постыдился. Это свинство — вычитывать в газетах фамилии пострадавших и потом надоедать им дурацкими звонками…
— О сьер, вы не поняли меня — я от чистого сердца… ваша дочка в опасности…
— Она давно уже в безопасности. Она в могиле. А вы можете поплатиться за телефонное хулиганство. Прощайте.
Вернувшись к столику, Ана-Мария тряхнула волосами и улыбнулась:
— Ф-фу… Кажется, полдела сделано.
— Ну как? — нетерпеливо взглянула Марсель.
— Нормально — меня послали к черту. Да, Соль, твой отец упомянул про газеты, будто я там что-то могла прочитать…
— Нам стоило догадаться раньше! — Долорес с досадой отрывисто шлепнула ладонью по скатерти. — В газетах, наверное, написали про обгоревшую могилу — они все пишут, что ни есть, даже если кошке отдавят хвост велосипедом… Но это можно найти в любой библиотеке — а сейчас, девочки, надо уходить, — тут же напомнила она. — Если полиция возьмется проверить, откуда был звонок… могут быть неприятности.
Так они и сделали.
А у Герца все сняли наушники — грех не подслушать, если это в твоих интересах.
— Чисто работают латинос! — Аник потянулся в кресле. — Слушай, насчет студентки я беру свои слова назад — ее стоило выпустить из погреба. А ведь правда — лихо придумано?
— Для начала неплохо, — скупо кивнул Герц. — Не спускайте с них глаз. Ты, Аник, не забудь, что за тобой — кладбище и криминалисты.
Шеф удалился; Клейн остался у пульта отслеживать передвижения Марсель и возможные звонки, а Аник отправился на кухню заняться обедом. Клейну пришлось подождать, пока он накормит профессора.
— Ты что, не выспался? — с набитым ртом спросил Аник, замечая, что Клейн с трудом сдерживает зевоту. — У тебя же крепкий могильный сон, мон ами, — откуда быть бессоннице?
— Да снилась какая-то ересь, — поморщился Клейн, накручивая спагетти на вилку. — Сначала ничего, потом стали меня звать, я побежал… пальба началась… чушь сплошная.
— Профессия накладывает отпечаток, — Аник глубокомысленно макнул мясо в соус. — Всю жизнь с оружием, как я…
— Ты-то — воин… Тоже, нашелся старый фронтовик, граф Гильом Сан-Сильверский…
— Не надо трогать мою биографию! — Как дирижер палочкой, Аник помахал вилкой. — Каждый боролся с бошами, как умел.
— Знаю, знаю. Кружки мыл в борделе…
— Слушай, ты замолкнешь или нет?!
— Уже молчу, ваше сиятельство.
Доедали в тишине; ласковые дружеские подковырки случались у них пять раз на дню, а по выходным и чаще.
Репортеры нашли Людвика еще вчера, в пятницу, на подходе к дому. Глупо было бы ждать визита серьезных, внимательных журналистов — такие дела не для них; явившиеся представляли рядовую бульварную братию, этаких мясных мух, падких до грошовых сенсаций и разных отбросов. Людвик разделался с ними в два счета, холодно и решительно — «Нет. Представления не имею. Я не собираюсь делать никаких заявлений. Да, я огорчен. Обратитесь в полицию. Нет, больше я ничего не скажу. До свидания», — липучки из криминальных подвалов «Дьенн Вахтин» и «Эрценк Бастион» убрались, несолоно хлебавши. Людвик не польстился бы на их опусы в вечерних выпусках, но происшествие затронуло его имя, и, чтобы представить себе, как может пресса в дальнейшем освещать случившееся, он купил обе газеты. Инспектор Мондор не обманул — в статейках сообщалось о странном налете, указывалось на совпадение по времени надругательства над могилой и мифологического, исходящего из солнечного культа срока вроде кельтского Самайна, когда смыкаются и взаимопроникают здешний и потусторонний миры, и, разумеется, следовал намек на активизацию сектантов-сатанистов в преддверии зимнего солнцестояния и дней, когда, по старинным поверьям, дьявол скликает оборотней — приплели сюда и подвернувшееся полнолуние, — короче, обычная дребедень провинциальных газет, родственная шумихе с летающими тарелками, снежным человеком и ящером озера Лох-Несс. О том, что акция вандализма имела целью именно доктора Фальта, там не было ни слова.
Ортанс не звонила ему — возможно, она ничего не слышала; когда они были вместе, она не проявляла интереса к дьеннским газетам — если все так и осталось, то у нее мало шансов узнать что-нибудь случайно, а быть «черным вестником» Людвик не собирался. Пусть остается в неведении — так спокойнее. Сам он мало-помалу утвердился во мнении, что это дело рук Герца Вааля и что следует обратить на старика особое внимание, но не подавать вида. Со временем все прояснится и встанет на свои места, вот тогда…
В субботу с утра Людвик был внутренне собран; он спокойно приступил к делам и работал, как всегда, уверенно и энергично, пока его не позвали к телефону.
Удар был меток — Людвика выбило из колеи, а душевное равновесие поколебалось. Положив трубку, он казался задумчивым — но теперь он был вовсе не так безмятежен, как старался выглядеть.
Нет сомнений, это снова Вааль. Неужели он сам возглавляет секту? Вот чего нельзя было представить — так того что у него в подчинении целая шайка единомышленников; эта девка, как бы она себя ни называла, или куплена им, или бескорыстно служит своему духовному вождю… Но каково! профессор, человек в летах, заслуженный, удостоенный и признанный — пресвитер чернокнижников, едва ли не лично (а почему бы нет?) колдующий на могилах, под прикрытием вооруженных сподвижников… не с тем ли связаны и его увлечения, эти поездки к индейским храмам? а ведь он, помнится, и другими темными древностями интересовался — кто-то говорил… да-да, у него коллекция! он из любезности предоставлял что-то для экспозиции «Загадки прошлого» лет семь назад — Стоунхэндж, тибетские храмы, зороастрийцы, тантрики… вот куда может завести безоглядное увлечение мистикой! пусть даже он не безумен — но с его репутацией пробираться ночами на кладбища…
Однако — зачем устраивать ТАКОЙ звонок на кафедру? как-то дилетантски срежиссировано: эта Киарина Янес по пути из Лотьера подсаживает… потом разговор об адских зомби, прослушивающих телефоны… Понятно, что этого не было и быть не могло, но чего ждать ТЕПЕРЬ от ученого-маньяка? Захочет продемонстрировать свой успех? но как? ведь нельзя же предъявить то, чего нет? Здесь Вааль явно перемудрил, напутал — ему не выбраться из собственных хитросплетений, но — следует действовать осторожно, чтобы не спугнуть шайку; пусть он увязнет в своем волхвовании поглубже, пусть наследит так, чтобы не было алиби, а пока стоит прощупать людей из его лаборатории…
Людвик вернулся к работе, но мысли его продолжали течь сами собой, и изредка он ловил себя на том, что заметно отвлекается от основного занятия. Он был взволнован и с досадой понимал, что именно этого и хотел Герц.
Надо бы узнать о Герце еще что-нибудь — но, к сожалению, придраться почти не к чему. Одинокий, довольно замкнутый человек, с твердыми привычками и безупречным поведением… Стоп, вот ниточка — тетушка Стина говорила, что в войну… Что он делал тогда? Пожалуй, ему не было и тридцати; он участвовал в Сопротивлении, получил даже медаль за заслуги. Расспросить Стину?., она может быть необъективна — она не скрывала, что у нее с Герцем был роман. Осуждать ее за дела полувековой давности глупо — все подвластны сильным чувствам; легко вообразить — вздорная, сумасбродная дочь старого Джакомо, студентка-медичка в самой поре, лет восемнадцати с хвостиком, война, оккупация, отец сотрудничает с наци (но — только торговые сделки, никакой политики!..), хочется проявить себя как-то иначе, чем папочка. Хиппи 60-х уходили бродяжить, а на заре 40-х молодежь баловалась конспирацией, явками и паролями — и тут в магнитное поле черных очей Стефании попадает громадина Герц, вежливый и умный парень, уже с опытом обольщения и — какое счастье! — самой своей смешанной кровью обреченный на подполье… Можно спорить о сроках, но, ей-богу, двух недель шептаний в каффи и объятий под сенью дьеннских парков достаточно, чтобы привести католическую сицилианку первого эмигрантского поколения в постель опытного и нежного полукровки.
Может быть, она что-нибудь знает? Стоит связаться с ней… сегодня же вечером. Решено.
Незадолго до ухода Людвика снова оторвал от дел звонок — администрация кладбища повторно приносила свои глубочайшие извинения (за недосмотр, надо полагать) и теперь просила его — если он изъявит желание — лично распорядиться о новом оформлении могилы, каковое, разумеется, будет сделано за их счет. Они на все были готовы, лишь бы он не охаял их публично с их ротозейством; похоже, они сомневались, цела ли могила… Это вернуло Людвика к мрачным раздумьям — что, если Герц с компанией и в самом деле вырыл труп для своих обрядов?.. Думать об этом было крайне неприятно. Скорее бы получить результат экспертизы…
Мысли его, как у всякого человека с развитым интеллектом, опережали известные факты, и помимо воли он нет-нет да представлял, что похищение все же имело место, и отвратительные обряды уже совершаются, а он не в силах оградить прах Марсель от кощунства. Про себя он послал подальше кладбищенское начальство с его запоздалой заботой о престиже и услужливостью — нашли время! — вместе с тем понимая, что с их стороны это и естественно, и разумно.
Домой он отправился в подавленном настроении.
Клейн, с утра пасший троицу и с тоской прикованного к креслу человека немало удивлявшийся, как люди беспечно тратят драгоценное время на пустые разговоры и бесцельное шатание, успел вычислить, где они были — в забегаловке, где стоят телефоны-автоматы, одним из которых — почти без паузы между разговорами — воспользовалась Ана-Мария.
Наблюдение получалось с накладками — во-первых, часы-передатчик лежали в кармане и хотя давали пеленг, но разговоры троицы не прослушивались; во-вторых, команда Герца не контролировала телефон Стины в Хоннавере — невелика беда, конечно, но если Марсель захочет связаться с двоюродной бабушкой, у наблюдателей выпадет из-под контроля важный фрагмент. Оставалось надеяться, что, начав с отца и матери, Марсель на них и закончит сегодняшние контакты — и так более чем достаточно для одного дня.
Не дойдя до Кенн-страдэ метров четыреста, пятно замерло и вдруг быстро начало ползти к мосту Кальвина.
«Трамвай, — определил Клейн, — Интересно, какой маршрут?..»
Оказалось, «восьмой» — за мостом пятнышко не свернуло, а через шестьсот метров после заправочной на Южном шоссе Клейн и вовсе успокоился — трамвай шел прямиком к зоопарку.
Потом Клейн и Аник немного полаялись за обедом, потом перекурили — но регулярно поглядывая на дисплей, где огонек заряда блуждал в пределах зоопарка. Марсель явно убивала время перед тем, как явиться отцу — это понятно; Людвик живет один, возвращается из университета всегда пешком, всегда одной и той же короткой дорогой — где, как не по пути домой, подстеречь его или хотя бы последить за ним? Значит, не позднее, чем в половине четвертого троица должна сесть на трамвай «первого» маршрута, чтобы загодя оказаться на углу Кюссетер и Сколембик и засесть в сквере напротив дома Людвика — если их план именно таков.
Без четверти три приятели устроились играть в карты на пульте — играли в русскую народную игру «идиот», которую не жаль бросить, если события начнут развиваться слишком быстро. Сыграли конов девять — Клейн был явно не в форме и по числу проигрышей приближался к титулу «олух царя небесного».
— К отцу пойдет, — взялся прорицать Клейн, — как пить дать… валет.
— Валет? вот тебе еще валет… Куда же, как не к отцу! а, семерка… ну, н
— Я взял…
— Если она решится к нему подойти… Восемь на восемь — давай, у тебя там бубновка… Валет! что, бито? По мне — он пошлет Марсель туда, откуда пришла. Не примет он ее, еще полицию вызовет.
— Пусть рискнет. А может — попробует понять?
— Что-то я не уверен… Валет.
— Дама… хотя ей надо снизу лежать.
— Ишь ты, остряк-самоучка… Еще дама.
— Да, на Людвика надежда плохая… только бы его удар не хватил… Валет. Ну сам посуди — он что, крик поднимет? все же ученый, рассуждать умеет — должно же хватить ума поговорить с ней…
— Отбой… Бери, бери карту-то, не спи. Надо было дать Марсель ключи от дома. Так оно проще. Входишь — а тебя сюрприз на диване ждет…
Аник посмотрел на экран.
— Внимание! Они поехали.
— Ага… вижу. Ну, у нас есть в запасе две их остановки; ходи.
Дважды замедлив бег, маркер свернул на карте влево; теперь ясно — «первый» маршрут, они сойдут у Озерного парка и пешком двинутся по Кюссетер — это рядом, там их можно будет отследить.
— Ал, а ты опять «идиот»! — смешал карты Аник.
— Это только кажется, — хмыкнул тот, поспешно натягивая куртку. — Покатаюсь чуток, а то засиделся. Звякни шефу, что я пошел.
Клейн жил на улице Рождества, минутах в семи быстрым шагом от Герца; семь плюс четыре — войти в гараж и выкатить «вольво», плюс минуты три до Сколембик — всего выходит пятнадцать минут, времени более чем достаточно, все равно раньше 16.00 доктор Фальта не выйдет из университета, а сейчас — 15.35.
— Если она мимо дома — заезжай за мной, — повернулся Аник вместе с креслом.
— Ладно. Тогда выйдешь на угол к университету.
Солнце уходило за горизонт; ясный, почти безветренный день угасал тихо и ярко, но на западе показались серые полосы облаков, и дыхание далекого океана обвевало лицо холодком.
Клейн поднял воротник, поглубже надвинул узкополую шляпу и зарылся в чтение столичной «Ламонтен Гард», привалившись к стволу дерева чуть позади киоска. В «кнопках»-наушниках поцокивал сигнал Радио-3 — торчащий из-под куртки плеер на поясе принимал и воспроизводил только эту музыку; разок-другой Клейн уже «регулировал громкость» — сильней всего сигнал звучал по оси Кюссетер. «Идут. Да, вот они».
Вся вчерашняя дамская компания шла по его стороне улицы, и Клейн, лениво сложив газету, сунул ее в карман и отступил в переулок, а затем продолжил свой путь.
15.42 по меридиану Ламонта.
— Это он, — встрепенулась Марсель и в ожидании поддержки посмотрела на спутниц.
— Пойдешь? — Долорес взяла ее за руку.
— Конечно. Пойду. А вы стойте здесь, не уходите.
— Помоги тебе Бог, — вздохнула Долорес, целуя ее. — Не робей, девочка моя.
— Счастливо тебе, — Ана-Мария тоже быстро поцеловала Марсель. — Помни, мы рядом.
— Спасибо… я иду. — Она торопливо вышла из сквера к переходу, куда сворачивал сейчас доктор Фальта.
Всего несколько шагов до дома!
Отец шагает не спеша, темный плащ его застегнут доверху, шляпа чуть сдвинута к затылку, рассеянный взгляд гуляет по верхушкам деревьев, на лице легкая усталость и тень озабоченности, но он сгоняет ее движением бровей и — шаг становится бодрей, скорей; у бровки тротуара он глядит в одну, в другую сторону — нет ли машин? нет, спокойно — лишь темно-коричневый «вольво»-универсал припаркован по Сколембик справа, — можно ид…
Губы его беззвучно шепчут: «Ма…», брови поднимаются.
Марсель спешит к нему, это идет Марсель, это она, она, как будто ничего не случилось и не прошло трех лет — быстрая, модно одетая, с расцветающей улыбкой, — вот сейчас она подбежит к нему…
Маленькая — на ладони уместится — видеокамера и фокусирующий микрофон, с каким натуралисты записывают издали птичьи трели, следили за ними через щель над приспущенным стеклом дверцы «вольво»; Клейн держал пальцы на рукоятках — объекты пойманы в прицел камеры.
Мысли Людвика судорожно заметались: «Не может быть. Нет. Это абсурд». Он утратил контроль над собой; Марсель ловко подхватила его под руку и повела, шепча:
— Па, идем, не будем привлекать внимания.
Несколько машин, как ждали этого момента, проехали, поворачивая с Университетской в разные стороны; шли люди — студенты, парочки, озабоченные и беспечные; сквозь шум в ушах до Людвика доносились звуки предвечерней улицы, но он не мог собраться, вернуть рассудок в трезвую колею; опять мозг осыпала стеклянная пыль страха, страх властно овладевал его мыслями, его телом — ноги Людвика вдруг ослабли…
Пройдя несколько шагов, он нерешительно попытался высвободить руку.
— Ты… ты…
— Да, это я.
— А-а-а… отпусти меня.
Еще чуть — и калитка! свободной рукой Людвик искал в кармане ключи, но пальцы плохо слушались его.
— Это же я, отец! — Марсель чувствовала, как он отстраняется, пятится к ограде.
— В-врешь… кто ты? а?! — Пальцы сжали ключи, это придало Людвику уверенности, но его изрядно трясло — нет, он не дрожал, то был внутренний, болезненный озноб, грозящий выплеснуться яростным воплем. Но — кричать? здесь, на улице, на виду у прохожих?..
— Правда, это я, — робко льнула к нему Марсель. — Я тебе объясню… Профессор Вааль, он…
— Герц? — выдохнул Людвик, выпрямляясь и уже твердой рукой отпихивая Марсель. Слабость его прошла, мысли забегали ровно и быстро, как колеса игрального автомата, — Герц, Герц, вот что он придумал — о-о! какой изысканный трюк! он много потрудился, — надо найти двойника, выдрессировать до совершенства… похоже, тут не обошлось без гипноза и психотропных средств; как в старых американских программах по контролю над поведением… а может, просто игра за деньги?.. И какой оригинальный сценарий! Сначала этот дурацкий звонок, потом явление двойника… Но… зачем он разрешил назвать свое имя? очень глупо с его стороны так раскрываться…
Людвик заставил себя улыбнуться:
— Та-ак… Прости, я… я растерялся. Но ты должна меня понять…
— Я понимаю, понимаю, па! это пройдет, обязательно пройдет, вот увидишь. Ты не веришь, я знаю, я вижу, но — поверь, пожалуйста. Я — на самом деле, я живая. Я расскажу, как это случилось, но давай сначала войдем… — Марсель спешила закрепить с трудом достигнутый успех.
Вновь колючий стеклянный туман волнами накатывался на Людвика, недолгим было отрезвление — «Двойник? но голос! мимика! движения рук!..»
«Я здоров, — убеждал себя Людвик, — психически я совершенно здоров. Это не галлюцинация. Проверить? спросить о чем-то давнем из семейных историй?., она хорошо подготовлена, начнет выкручиваться…»
Глядя куда-то сквозь Марсель, он потер ладони; ключи выскользнули из пальцев и упали к ногам; Марсель их проворно подняла.
— Я открою, па?
«Не могу, — думал Людвик, — не могу… Войти с нею в дом? нет, это невозможно… — и за шуршанием сыплющейся стеклянной пыли в голове возник вопрос Герца: „Хотите вы, чтобы Марсель вернулась, или не хотите?“
Впустить ее? и что дальше?., если это ОНА… бред, сумасшествие… спрятать ее у себя… отослать куда-нибудь — в пансион, или снять ей квартиру? восстановить ее во всех правах? как? на каком основании? потребовать у Герца свидетельство о воскрешении? это смешно… Нет, не стоит и думать! Мертвые не возвращаются. Это трюк, чудовищная шутка Герца Вааля. Каким бы способом он не добился такого сходства — это искусная подделка. Возможно, здесь замешана и Долорес — кто еще мог дать ему сведения о семье? у нее могли остаться на пленке записи голоса Марсель — с той поры, когда Долорес училась языку…»
Но неотвязные вопросы лезли и лезли в хрупкие шеренги мыслей: «Зачем все это? для чего затеяно? на ЧТО она запрограммирована? свести его с ума? что будут говорить люди: „С доктором Фальта творилось неладное, его видели с девушкой, похожей — да, чертовски похожей! — на его покойную дочь, она — эта девушка — жила в его доме, сьер Фальта стал мрачен, задумчив… у него не в порядке с головой? он нуждается в отдыхе, в лечении…“ Или же — показания свидетелей, если такие будут — „Доктор пришел с девушкой… потом крик, стук… девушка убежала, а в кабинете… это было ужасно, он лежал весь в крови, рядом валялось мраморное пресс-папье… как она выглядела? ее портрет стоял у него на письменном столе — да-да!..“».
Когда страхи облекаются в плоть слов, в голову лезет черт знает что.
— Па, что ты молчишь?
Людвик оглядел улицу — еще две машины припарковались на другой стороне, но его внимание привлек коричневый «вольво» — жаль, далеко стоит, не разобрать номера… «Оттуда следят? или еще откуда-нибудь, скажем, из сквера? или из какого-то окна?»
— Я не могу прийти в себя… — Людвику удалось поставить голос так, чтобы растерянность и сомнение выглядели более правдоподобно. — Это… просто невероятно. Ей-богу, я не знаю, что делать…
— Давай войдем? — предложила Марсель.
«Что может быть у нее под пальто? — вгляделся Людвик в опасную гостью. — Нож? пистолет? С тобой только войди, да спиной к тебе…»
— Хорошо… конечно, войдем. Дай-ка мне ключ.
— На, пожалуйста.
Стараясь держать ее в поле зрения, Людвик отпер калитку, пропустил ее вперед.
Дом, родной дом! здесь все до мелочей знакомо — бороздчатый черный ствол облетевшей акации, подрезанные на зиму кусты роз с аккуратной торфяной присыпкой под ними, мозаика бетонных плиток на дорожке от калитки до крыльца и три ступеньки к двери… Марсель шла легко, то и дело посматривая на отца; тот не отставал, глядя пристально на нее, и улыбался через силу, борясь со страхом и смятением. Крыльцо от калитки было — рукой подать.
— Откроешь сама? — набрав на вделанной в нишу панели код, Людвик протянул ей связку.
— О да! — Она без ошибки выбрала нужный ключ. Ну что же, и это при желании можно узнать — если есть время и деньги…
— Па, я люблю тебя… — Людвик стерпел поцелуй; Марсель, заметив, как он напрягся, сразу отодвинулась, глядя виновато, но с надеждой на понимание; потом повернулась, чтобы он — как раньше! — помог ей раздеться.
Это происходило, как в отрепетированной пьесе, где роли и движения заучены. Людвик безмолвно придержал пальто Марсель за плечики, пока она выскальзывала из него, затем перенес пальто на вешалку и разделся сам. Марсель подошла к зеркалу, ожидая найти на полочке перед ним свои вещицы — ощущение было такое, что она вчера ушла отсюда! — но набор мелочей под зеркалом неузнаваемо изменился. Однако надо поправить волосы, слегка припудриться и обновить на губах съеденную помаду — намерение столь естественное, что выполняется, не думая. Она стала искать по карманам пальто; в руку сразу попали массивные часы с браслетом — выложила их на тумбочку, найденные купюры сунула обратно; вот тюбик помады и пудреница Аны-Марии. Дочь вождя предпочитала более темные, пряные тона, но купить подходящее Марсель за целый день не догадалась — от волнения.
Все это время она без остановки говорила, говорила, будто хотела околдовать отца потоком слов.
— Ты на меня не сердишься? скажи — нет? Я не могла прийти раньше… Так получилось, я не виновата. Главное, ты не волнуйся, все в порядке. Ой, я так рада! У нас все по-старому… Только моя косметика куда-то делась. Наверное, ты ее выбросил? Я взяла у одной девушки на время; кажется, мне это не идет… а ты что скажешь?
На экране у Аника ожила развертка звуков с объекта Радио-3; он немедля начал прослушивание.
Ее поспешная, с какими-то просительными нотками болтовня сбивала с толку, путала мысли; Людвик никак не мог решить, что говорить, как поступать. Иллюзия возвращения Марсель была почти абсолютной, но, всматриваясь и вдумываясь, Людвик примечал все больше мелочей, что намекали — «Нет, это неправда, в этом скрыта ложь, смотри — откуда и зачем у нее мужские часы? что за деньги она вынула и сразу спрятала? если не без гроша в кармане, почему не взяла пудру и помаду своего любимого оттенка?..»
«А голос? почему она так спешит говорить, почему делает вид, будто просто пришла с прогулки?!.»
— Да, — глухо вымолвил Людвик, — это не твой цвет…
Он вполне овладел собой, отбросил сомнения и приготовился дать отпор самозванке:
— …и ты не Марсель. Я не знаю тебя.
— Папа! — Восклицание было сердитым, но больше — испуганным; девушка у зеркала замерла. — Не говори так, я…
— Ты не войдешь в этот дом, — тверже и уверенней продолжил Людвик.
Даже покидая мир и улетая вслед за всемогущим межзвездным ветром, Марсель не испытывала такой внезапно мучительной горечи и опустошения в душе. Тогда расставание было громадным, не хватало скорби распрощаться с каждой травинкой и цветком, с небом и солнцем, а конечная цель — слепящее сияние в конце тоннеля, заставляли приготовиться к последнему отчету о своих земных делах, но сейчас… Родные стены — и жестоко искаженное лицо отца, бросающего в нее слова, полные злобной неприязни. Он пришел в себя — и отверг ее. Она машинально потрогала раму зеркала, полочку — словно дом живой, и он опознает ее по теплу ладоней, запаху волос и примет.
— Что тебе нужно? — Людвик начинал злиться; ему казалось, что под маской растерянного лица девушки он различает скупую, суховатую улыбку Герца. — Убирайся!
— Я пришла домой! — выкрикнула Марсель, схватившись за край полочки под зеркалом. — Я остаюсь! Я хочу войти в свою комнату! Папа, почему ты так…
— Нет, ты уйдешь, — Людвик резко повысил голос, — я тебя заставлю! — прянув вперед, он ухватил девчонку за рукав и, сдернув с места, потащил к двери; опешив в первый миг, она стала упираться и вцепилась в его руку, стремясь оторвать Людвика от себя.
А Людвик совершенно утратил контроль над собой. Страх стал деятельной, грубой силой, побуждающей без размышлений рвать и метать. Это было избавлением, близким к исступлению. Неистовое чувство, будто сказочный джинн, оседлало Людвика и повелевало его телом.
«Вон! Она чужая!
Она — не призрак, она — живая и изобретательная дрянь!»
Сопротивляясь, Марсель визжала и вырывалась; поняв, что ей не справиться с отцом, она села на пол, а потом легла ничком, стараясь схватиться хоть за что-нибудь надежное и неподвижное, — повалилась набок тумбочка, рухнула подставка для зонтов, заскрипела, разворачиваясь, обувная полка; в прихожей быстро нарастал вопиющий беспорядок, и это еще больше взбесило Людвика; потеряв рассудок, он сгреб Марсель за ворот, запустил руку ей в волосы и стал тянуть ее к выходу волоком, невзирая на ее крики и сам что-то крича.
Аник тем временем звонил Клейну:
— Бросай все! Чертов доктор бьет нашу малышку; беги выручай!
В прихожей царил настоящий содом — все, что могло упасть, уже упало, аккуратный половик смялся горбатой грудой — у двери Людвик пытался за волосы поднять и поставить на ноги Марсель; крик и слезы, как это всегда бывает, смешивались с брызгами слюны и бранью.
— Выметайся, чтоб и духу твоего здесь не было! Не то я вызову полицию! Ах, ты царапаться?!.
Входная дверь открылась мягко и бесшумно; Людвик обернулся на дуновение сквозняка — и его руки остановились.
Вошедший — невысокий, крепко сложенный мужчина — был в черной вязаной шлем-маске с прорезями для глаз и рта. Пистолет со странно толстым стволом — это глушитель? — многообещающе смотрел на Людвика жутковатой черной дырочкой.
— Не надо полицию, — тихо проговорил крепыш, не приближаясь. — И не ори так, на улице слышно. Ты же не хочешь скандала?
Потеряв — или сорвав — голос, Людвик отрицательно помотал головой.
— Отпусти ее. Немедленно.
Всхлипывая и дрожа, Марсель съежилась на полу.
— Теперь отойди. Туда. Лицом к стене.
На прицеле, как на поводке, Людвик прошел, куда показала рука в черной перчатке.
«Никаких резких движений, — думал Людвик, — только никаких резких движений…»
— Я з-заплачу вам больше, — трепеща и заикаясь, бросил Людвик через плечо. — Подумайте, я в-вам дам…
Рывок за воротник, холодное прикосновение ствола к надплечью, короткое шипение и боль — прежде чем Людвик успел вскрикнуть, широкая ладонь закрыла ему рот чем-то пухлым, вроде большой подушечки для иголок, со сладким, сжимающим дыхание запахом; он отбивался, но налетчик, бросив безыгольный инжектор, цепко облапил его, придавил к себе и не давал толком замахнуться для удара, прижимая руки Людвика к туловищу. Красная пелена встала перед глазами, провалился пол…
Клейн осмотрелся и подобрал инжектор.
Тут сжавшаяся Марсель взметнулась с пола, бросилась к упавшему отцу, стала его трясти:
— Па-апа!..
— Нормально, барышня. — Подумав, Клейн вложил в патронник капсулу транквилизатора быстрого действия — полдозы. В бедро? нет, захромает — лучше в руку; не замечая ее суетливых движений, он поднял почти до плеча рукав кофты, плотно прижал наконечник инжектора к коже — ш-ш-шэк! — Марсель вскрикнула и оттолкнула его.
— Зачем ты?!. Что ты делаешь?! Ему плохо!..
— Надо уходить отсюда. Быстро.
— Я не уйду! Я у себя дома!.. Что с ним?! Что ты ему впрыснул?!.
Клейн, не слушая ее, поднял телефон, убедился, что в трубке нормальный сигнал, и набрал номер «неотложки»:
— Алло? «неотложная помощь»? побыстрей приезжайте на Сколембик, 25, третий подъезд. Доктор Фальта, Людвик Фальта. Я принял лекарство, сильно закружилась голова… Боюсь, что потеряю сознание. Я оставлю дверь для вас открытой. Поторопитесь!..
Возмущенная ложью, Марсель попробовала встать, но поняла, что ноги подкашиваются, как ватные. Она застонала, слабо мотая головой — вот так-то уже лучше! Клейн осторожно помогал ей стоять, но голова Марсель запрокидывалась, ноги не держали, даже прислонить никак нельзя…
— Не падай, барышня, — пробормотал Клейн. — Со мной — дойдешь…
Пустые капсулы он сунул в карман — никаких следов не оставлять! Внимательно и быстро осмотрел прихожую. Часы Аника на полу! и их туда же.
— А… он… где? — глядя едва не в упор, Марсель не замечала прикорнувшего у стены доктора.
— Идем… да не падай ты!
— Не… о-ой… — Она захотела повернуть голову, вяло вырываясь из сильных рук Клейна.
— Вот пальто… беретка… — спешно, но уверенно Клейн наряжал ее, как неустойчивый манекен. — И — ходу отсюда…
— Я… его хочу…
— Вот это зря.
Движения Марсель становились слабее; ноги подгибались, но она старалась не упасть.
Клейну предстояло быстро и незаметно ускользнуть из дома Людвика.
Это был старый, дважды довоенный дом английского образца, где каждый подъезд принадлежал одному владельцу; по сути — семь отдельных, узких и высоких трехэтажных домов, стиснутых боками друг к другу в единое строение. Парадные входы находились в глубине миниатюрных двориков, выглядывая из-под балконов бельэтажа претенциозными уступчатыми порталами; слева от каждого дворика — закругленный по фасаду выступ, изображающий башенку со шпилем; венчал семейную ячейку мезонин под черепичной крышей. Сзади второй выход открывался в садик, отделенный от переулка решеткой с воротами для автомобиля; гараж находился во флигеле, продолжавшем по левой стороне дома череду служебных помещений: кладовых, кухни и бывших комнат прислуги. То есть дом имел три выхода — на Сколембик, в сад и через гараж к переулку. Кухарка и горничная приходили и уходили через дверь, ведущую в сад, парадным входом не пользовались.
Заранее подобрать ключи, раскодировать замок со сменным кодом, «заглушить» Людвика — для Клейна, пятьдесят лет прослужившего в спецназе у Герца, это не было проблемой. Но как вывести и усадить в машину заметно «отъехавшую» барышню, если известно, что со Сколембик за входом следят две сочувствующие ей особы, которые наверняка заметили, как он вошел почти следом за Людвиком и Марсель? А машина стоит на Сколембик… вряд ли они будут спокойно наблюдать, как он потащит Марсель через улицу. Если вчерашний урок им не впрок — чего доброго, поднимут переполох.
Солнце уже село, небо заволакивает, фонари еще не зажглись — видимость в переулке не идеальная… эх, еще бы час выждать, пока совсем стемнеет, но времени нет.
Клейн сгреб Марсель, чтобы она случайно не взбрыкнула, и свободной рукой набрал номер Аника.
— Фортуна.
— Брэк, — мигом отозвался Аник. — Ну?
— Живо сюда, пулей! к задним воротам — я жду.
— Вас понял, конец связи.
— Кл-лейн… — заныла Марсель в полубреду, — мне пло-о-о-хо…
— Милая, потерпи чуток. — Чтобы у девушки не заплетались ноги, Клейн взял ее на руки и понес по коридору к заднему выходу.
— О-ой, как… м-м-м…
«Все у девчонки в голове перепуталось, — обеспокоенно думал Клейн. — А ну как заорет?..»
Дальше, дальше, не задерживаться. Скоро ли Аник успеет?
В садик вышли без стука — дверь смазана на совесть, замок пригнан отлично. Здесь низкорослые деревья — хоть какой-то, но заслон от любопытных глаз.
Клейн бережно поставил Марсель, оправил на ней пальто; туманно озираясь, она шагнула — бог весть, куда ее повело — нога подсеклась, но Клейн был начеку.
— Не ходи сама, держись тут. — Рука его показалась Марсель прочной, как стальная труба.
— Зачем мы уходим?.. Клейн?., а?..
— Чтоб нас твой папа не догнал.
— Он… — Марсель пошевелила бровями, наморщила лоб, — ты его у-бил…
— Нет, поспать уложил.
— Голова болит… — Мысли Марсель плавали врозь; земля ощутимо покачивалась, Клейн — странное у него лицо! — то мутнел, то виделся ясно, словно в глазах не ладилось с фокусировкой. — Тошнит меня…
«Вытошнит — придется в карман собирать», — вздохнул Клейн, стягивая и комкая в кулаке маску.
К воротам подрулил маленький голубой «марч», позавчера взятый Аником напрокат; Марсель удалось усадить в него быстро, без суеты — и Клейн вразвалочку затопал налево, к Кюссетер, а Аник поехал направо — переулками, переулками, — на Фельтен-стайн.
Чтобы выйти засаде в тыл, Клейн дал порядочный круг по скверу, но застал на посту одну Долорес — где же резвушка Ана-Мария? а, вон она, обнюхивает припаркованный «вольво».
Он глянул на часы — 17.16 — быстро мы управились, однако! потом обошел сквер, продолжая круг против часовой стрелки, с кучкой студентов пересек Университетскую и направился к своему автомобилю.
У третьего подъезда дома 25 по Сколембик уже стояла, ярко моргая лампами на крыше, темно-синяя машина с белой полосой и зеркально перевернутой надписью «AMBULANCE» на капоте.
Среда, 18 декабря 1968 года.
Колесо истории вращается неровными рывками — то студенческие беспорядки в Париже, то Советы ввели войска в Чехословакию, то Англия — в Ольстер.
Но Герц и Клейн не замечают перемен в Европе. С апреля они плотно заняты. Клейн старательно роется в старых газетах, делает выписки и посещает тюрьмы. Тюремная администрация без энтузиазма, но легко идет ему навстречу. Клейн представляется как Вильгельм Копман, сотрудник кафедры антропологии Мюнсского университета. Тема научных изысканий его шефа, приват-доцента Гефенейдера, — «Анатомические стигмы преступных индивидуумов».
Френология и ломброзианство бессмертны. Всегда хочется увязать форму черепа и длину носа со свойствами характера. Для ученого, дерзнувшего заняться этим, главное — не забираться слишком далеко, чтобы на тебя не легла тень свастики. Гитлер так опорочил антропометрию, что под подозрением оказались даже обмеры для расчета ботинок и колготок.
Эксгумацией на тюремных кладбищах Герц и Клейн занимаются по ночам. Изъятие останков оформляется по всем правилам; приват-доцент обязуется вернуть «трупный материал» в кремированном виде. Пепел не проанализируешь, чей он.
Они по очереди смотрят сквозь глазок в камеру изолятора.
Образчик 8 из экспериментальной серии просыпается.
Он возвращается из смертного сна в явь.
Окаменевшее, застывшее во вне сознание оттаивает постепенно; оживает память — яркие, мучительные, зримые картины.
«Сын мой, я пришел к тебе со словом утешения…»
«Святой отец, я в этом не нуждаюсь. И никаких обрядов, баста. Если хотите сделать что-нибудь хорошее — передайте им, что у меня есть последнее желание».
«Аник, обед прямо из ресторана. Сигареты, вино — угощайся. Добрый совет: вспомни свои лучшие деньки, выпей — и плюнь на все».
«К черту! я хочу увидеть солнце, посмотреть на море. Вызови начальника!»
«Нет, Аник, не положено».
«Начальник, здесь же рядом. Отвезите меня под конвоем, в наручниках — я погляжу, и назад. Десять минут, не больше!»
«Увы, Аник, это желание я не могу исполнить».
Ведут по коридору, потом вниз, в подвал. Глаза ищут окно, хоть щель какую, где бы проглянул живой свет солнца. Нет — глухие стены, камень, мертвенное свечение нитей в колбах ламп.
«Не надо мне завязывать глаза».
«Так полагается, Аник».
«Не надо. Я хочу видеть свет».
Ремни застегнуты, на голову надет колпак из черной бумаги.
«Я хочу видеть свет!»
Расстрельной команде раздают винтовки.
«Я хочу видеть свет!!»
Шестеро солдат по отмашке сержанта почти одновременно нажимают на спуск.
Боль от внезапного удара в грудь вспыхивает — и исчезает. Анику кажется, что вместе с болью лопнули ремни, притягивавшие тело к столбу, и он без всплеска упал в тихую, теплую морскую воду. В невесомой легкости он делает гребок руками, пытаясь всплыть, но его тянет вглубь, вниз.
Солнце плещется далеко вверху; зыбь разбивает его на зеленовато-желтые осколки бликов, и чем глубже опускается Аник в безмолвную темень воды, тем слабее свет. Наконец он гаснет — солнце закрыли тучи.
В бездне, в непроницаемой тьме возникает вибрирующий гул, словно звучит гигантский колокол. Волна воды и звука встряхивает медленно плывущего ко дну Аника, вращает, вскидывает — и буруны выбрасывают его на поверхность, в смятение шквального ветра и шторма, во мрак бури. Отплевывая воду, озираясь, он плывет — и хищно шипящий пенным гребнем свинцово-серый вал обрушивается ему на голову, хоронит вновь, заполняет уши грохотом, а рот — горько-соленой водой.
Но он опять выныривает — и видит, как следующий вал гонит низко сидящее судно. Снасти порваны, паруса треплются клочьями, борта рябят тусклой мелкой чешуей, и темная масса сливающихся силуэтов над фальшбортом колышется в такт качке. До Аника сквозь вой ветра и бурление волн доносятся смутные вопли с корабля — стоны тоски, возгласы ярости, плач и дикое громкое пение.
О, с этим кораблем не разминуться, будь ты хоть на торпедном катере! — это Нагльфар, корабль из ногтей мертвецов. Вот он поворачивает форштевнем на Аника. Он все ближе.
Черная фигура на носу разматывает веревку — бросить конец пловцу, чтоб взобрался на борт и присоединился к плывущим за край света.
«Э-эй! давай! — машет рукой Аник. — Чего ждешь?!.»
Громада Нагльфара неспешно проплывает мимо; вблизи Аник различает лица тех, что на борту, — и желание очутиться среди них на палубе вмиг проходит. Его охватывает ужас. Лучше одному грести сажёнками, как бы не был далек путь, чем в такой компании!..
«Плыви, плыви, неотпетый! — горланит великан, накручивая веревку на локоть. — Держи на запад! Нам с тобой не по дороге!.. Ишь ты, свет ему подай! ты еще с тьмой не расхлебал ся!..»
Хохот и крики страшных пассажиров провожают его, когда он забирает в сторону от судна. Вслед ему швыряют мелочь, тухлые объедки, кирпичи.
«И без вас, сам доберусь», — отфыркивается Аник.
Низкое небо вздувается буграми туч, почти смыкаясь с бурным морем. Солнца нет.
Аник плывет — долго, очень долго.
Он слышит шум прибоя. Волна подбрасывает его, бьет о камни и выкидывает на песок.
«Доплыл», — думает он, распластавшись среди потоков стекающей назад, в море, воды, и впадает в забытье.
При пробуждении ему зябко, но на нем нет промокшей одежды. Открыв глаза, он видит над собою потолок; приподняв голову, он понимает, что лежит на железной кровати, под простыней.
Когда он садится в постели, простыня сползает вниз, обнажая грудь.
Вот тебе раз. Живой!..
На груди — круглые, втянутые белесоватые рубцы.
«А туда же — стрелки, называется. Мазло позорное!.. Сам верней застрелишься, чем этим доверять. Значит, есть закон — не добивать, если не уложили насмерть залпом! Шикарно!..»
«Что ж, — вздыхает Герц, — пора зайти и познакомиться».
«А может, погодим?» — Клейн осторожен. Предыдущий, 7-й, тоже выглядел удачно воплощенным, а оказался безмозглым бревном и разложился, не прожив и цикла.
«С первого-то захода многие заводятся, — Клейн продолжает сомневаться вслух, — а после что? еле шевелятся, гниют, ума ни на полталера… Или эти душегубы отродясь такие — вместо головы кочан?..»
«Вот и определимся — сохранен ли интеллект».
«Да, и стоит ли ради него электричество жечь… Был ли он, интеллект?.. Вы же читали бумаги — только доказанных за ним девятнадцать жертв, а недоказанных — поди, еще три дюжины в дюнах зарыты. Был склонен к эпатажу и выпендрежу несказуемому. Такой вот человек… Если пойдем сейчас, я молоток возьму. Сзади за пояс засуну».
«Бери сразу топор», — мрачно шутит Герц.
«Топор — не то. Большой, тяжелый, и за поясом заметный…»
«Зато уж как хватишь — одного раза достаточно».
«…и с топором в руках — не беседа. Ну, вы представьте — захожу я с колуном: „Привет, давай поговорим!..“».
«Но и молоток тоже…»
«Надо, профессор. Вспомните 4-го — сразу накинулся, зверюга. Что за людей подбираем, в дом тащим?.. На них грехов, что репьев, вот и не воплощаются как следует. Все они прокляты. И этот не лучше других — волк портовой, сколько человек уложил».
«Клейн, ты воевал и убивал, но воплотился же?»
«Так воевал, а не с дубиной за углом стоял. Я за правое дело сражался, а этот…»
«Что поделать, Клейн — такой нам и нужен».
«И еще жить с ним, — ворчит Клейн, вооружаясь молотком. — Пусть бы отстрелялся — и назад в могилу!..»
Аник встречает их, сидя на койке, опоясанный простыней на манер парео. Если этот склеп — в тюремной больнице, то эти двое, рыжий здоровила и квадратный крепыш, — из персонала. В брюках и легких куртках одинакового голубого цвета.
«Привет лекарям! Классно вы меня заштопали, хоть и не знаю как. И что мне теперь прописали — пожизненное или меньше? Второй-то раз, поди, на стрельбище не поведут?» — Аник веселится.
«Здравствуйте, Бакар. Как вы себя чувствуете?»
«Тут что-то холодно. Где одеяло? И хватит меня в каземате без окон держать, надоело. Я хочу солнышко увидеть — по-моему, это законно. А матери, сестре сказали, что я жив? Я требую свидания».
«Мать, — низкорослый раскрывает папку и глядит в бумаги, — Франсина Бакар, умерла 26 октября 1957 года».
«Че-го?! — вскакивает Аник. — Как — умерла?! какого года?»
«Пятьдесят седьмого, — хмуро повторяет коротышка. — Умерла от сердца».
«Да… что вы врете?! Издеваетесь, что ли?! сейчас пятьдесят второй!»
«Нет, шестьдесят восьмой, — холодно возражает рыжий. — Клейн, покажи ему газету».
Низенький протягивает Анику свежий номер «Ламонтен Гард»; тот поспешно хватает, разворачивает и листает. Пока он шарит глазами по страницам, названный Клейном негромко спрашивает:
«Ты хоть читать умеешь?..»
«А?!. Да, умею!.. Вы, кончайте блефовать! — Газета летит на пол. — Подделка это! Я такое за двести косых для подружки заказывал, ко дню рождения, с ней на обложке! Не надо дурить меня, поняли?!..»
«Уверяю вас, все обстоит именно так, как вы слышали. С момента вашего расстрела прошло шестнадцать лет».
«Да?! А я все это время в коме валялся — так, что ли?! Ладно брехать-то!»
«Ну, в определенном смысле это действительно была кома — глубокий сон…»
«Я б сгнил три раза и шкилетом стал, так что давайте без тухлых загибов!»
«И сгнил, и скелетировался, будь спок, — уверяет Клейн. — Срок не маленький, иной весь по косточкам рассыплется…»
«Вот что, — Аник делает шаг вперед, — давайте-ка мне адвоката сюда. И одежку. И завтрак, какой полагается. И пусть мне зачитают, что там суд назначил. А морочить меня бросьте, я не мальчик, сказок не люблю».
«Он даже про Гагарина не знает, темнота, — не слушая его, говорит низенький рыжему».
«Клейн, это не его вина. Лично я очень рад, что он в своем уме и все помнит».
Мысли Аника перемешались, как салат оливье. Шестьдесят восьмой год, Франсина умерла, газета, ямки на груди, камера без единого окна — бред, блеф, и что все это значит?
Он поднимает «Ламонтен Гард» и замечает, что крепыш немного пятится. Боится.
«Та-ак… Глубокий сон, говоришь? Я читал про эти штучки. Вы меня… заморозили в жидком азоте, верно? А, вижу, угадал. Опыты ставите на смертниках, подлюги…
Наци в лагерях кости вынимали, япошки чуму прививали, янки приговоренных под атомный взрыв ставили, а вы, значит, вот как? Все равно, мол, никто не узнает? Ну, братишки, не затем я выжил, чтоб вашу чертову науку ублажать… Думаете, суки, кролика себе нашли?»
Крепыш успевает выхватить молоток, но не замахнуться — только жестко блокировать удар правой, а левой Аник знатно прикладывает ему под гусачину; почти тотчас ногой — жаль, босой — лягает рыжего в низ живота. Обоих согнуло. «К выходу!»
У самой двери его останавливает внезапная, резкая слабость, будто изнутри вынули что-то важное или в груди лопнула пружина.
Это Герц, распрямившись немного, выбросил вслед ему руку ладонью вперед.
Оседая, Аник со стоном разворачивается — из него в ладонь рыжего уходит зыбкий, мерцающий поток сиреневого света.
Аник бессильно обрушивается на пол — он едва может дышать.
«Кх… м-м-м… — морщится Клейн, сжимая зубы. — Прыгучий, бес… Ф-фу!»
Не лучше и Герц, лицо сведено гримасой. Но когда струящееся по воздуху свечение меркнет, он выпрямляется во весь рост, как ни в чем не бывало.
«Вот так-то, сьер Бакар. Вы меня слышите?.. Никакому криогенному воздействию вы не подвергались. Все эти годы вы провели на кладбище тюремного замка Граудин. Это очень старая тюрьма; весной будущего года ее кладбище ликвидируют. Вам повезло, что мы вас откопали раньше. После сожжения вас вряд ли можно было бы… восстановить. Если удача не покинет вас, мы вернем администрации Граудина вместо вашего праха пепел какой-нибудь крупной собаки, усыпленной по старости. Вы поняли меня?.. Ну, поймете поздней. Кстати, сестра претендует на ваши останки, чтобы перезахоронить их».
Клейн с недовольной миной взваливает Аника на койку.
В дверях уходящий Герц задерживается, раздумывает и, решившись (эта процедура неприятна, но неудобно и опасно носить в себе искусственный заряд), протягивает руку в сторону кровати.
Как прилив сил, к Анику возвращается способность двигаться, исчезает отвратительное ожидание близкой и неминуемой смерти.
«Не, ничего он не понял, — крутит головой Клейн. — Раза три помереть надо, чтоб понять. Может, не кормить его, чтоб проняло крепче?.. И лишний раз не заходить».
«А если бы я не кормил тебя? Мы ведь тоже не сразу поладили…»
Клейн сопит. «Да, Герц прав. Нельзя так. 8-й — убивец, это не отнять, но сейчас ему со всех сторон худо — ни родни, ни друзей, ни даже имени, жить осталось меньше трех дней, а потом — умирать раз за разом. Вот расплата так расплата!.. Разве что в аду так может быть».
«Весьма успешное воплощение! — Герц доволен, несмотря ни на что. — Будем надеяться, что он воскреснет и повторно…»
Аник не знает, что за будущее его ждет. Пока он ломится в дверь плечом и кричит:
«Эй, вы, уроды! Я хочу написать сестре! Два слова, что я жив! Эй, где вы там?!.»
Дверь неприступна, стены непоколебимы, кровать вмурована в пол. Солнца нет. Устав стучаться и надсадив горло, Аник бросается в постель и медленно, зло терзает ногтями стерильный матрас; неслышные слова впитываются в подушку, как кровь из разбитого рта:
«Эммеранс, Эмми, сестричка, одна ты и помнишь меня».
Ана-Мария, оглядев напоследок наклейку на ветровом стекле — «Бодибилдинг-клуб ПЕХЛЕВАН», собралась вернуться, но наткнулась глазами на идущего к ней Клейна.
«Уже рядом! не скрыться!»
Маленький боевик идет красиво, с грацией сильного, уверенно владеющего телом человека, с тяжеловатым изяществом океанского прилива, будто раздвигая плечами воздух; тонкий свитер под расстегнутой курткой обтягивает литой мускулистый торс; левая рука двумя пальцами отводит полу куртки, и отблескивает краешек рукоятки пистолета; правая рука плавно идет вверх, пальцы раскрываются, и указательный уже ищет спусковой крючок…
«Вчера обошлось — а сегодня?»
Ана-Мария попятилась. Мысли о том, как быстро он выздоровел, и не близнец ли это, даже не пришли ей в голову — она была уверена в сверхъестественности происходящего, как верят в воскресение Иисуса Христа — без доказательств.
Клейн достал тонкую испанскую сигарку, левой поискал в кармане: «Вот те раз, зажигалку забыл…»
— Салют, мучача. Не меня ждешь?
Только тут сердце у Аны-Марии застучало, забилось; она распрямилась — бежать глупо, он будто не… Но как он оказался тут? другой выход? и почему так быстро? Когда он вошел в дом, они места себе не находили — но не бросаться же следом! по вчерашним событиям выходило, что опасности для Марсель нет; скорей всего Клейн решил помочь Марсель объясниться — ведь если что-то замышлялось против доктора Фальта, боевики могли явиться и без нее… Ну ясно, он задним ходом вышел. Прошло всего полчаса… и что же, за это время Людвик успел все понять и раскрыл дочери объятия?
Тогда почему к дому подъехала «скорая»? с доктором Фальта случился сердечный приступ от счастья?..
Он с оружием. На улице людно — но его это не остановит. Тихий выстрел, он тотчас садится за руль — и поминай, как звали. Это же смех — искать его по номеру «вольво»; кто поверит, что номер не фальшивый.
Неизвестно, что ждать от него. Может, секунда — и завтра заметка в «Эрценк Бастион»: «Щупальца политического террора дотянулись до нашего мирного Дьенна, Ана-Мария Тойя, студентка, вчера вечером на улице Сколем-бик… выстрелом в упор» — обязательно в упор, газетчики не признают дистанций, в упор и только, так в Сан-Фермине кончают судейских и левых.
Она хотела с ним встретиться, но не так.
Бежать — подставить спину.
Врезать ногой в челюсть — надо сразу, без промедления. Но счастливый момент стремительно уходит — он собран, готов блокировать удар, он начеку.
Один ли он? Отходя назад, Ана-Мария стремглав оглянулась — вдруг уже сходятся, берут в тиски? Скрутят, отключат и сунут в машину; потом ищи, королевская полиция, девчонку из Маноа — да кому она нужна?
— Огоньку не найдется? — спокойно спросил Клейн. «Ох, спиной чую, уже спешит сюда Долорес, сорвалась из сквера и бежит на подмогу…»
— Что вам надо? — приготовившись к отпору, резко спросила Ана-Мария.
— Зачем по чужим машинам шаришь?
— Я ничего не трогала.
— Еще бы ты тронула… Может, прокатимся?
— Спасибо, не надо, — Ане-Марии пришел на ум стишок: «От таких прогулок — Господи, избави! Утром ты очнешься где-нибудь в канаве…» — если вообще очнешься, а не… как там? «Был горячим малым, стал холодным трупом…»
— Смотри, пожалеешь… а то бы услышала что новенькое.
— Что не в свое дело ввязалась? я и так знаю.
— Ты умница. Ведь договорились — не лезь…
— А вы что с ней сделали?
— С тобой это никто не сделает.
— А я вас не боюсь. Пуганая уже.
Клейну вспомнилось — удар в замок, дверь настежь, детишки — как забитые щенята; которая из них была она? ха! самое время было вглядываться…
Ведь знает, что опасно говорить с ним на эту тему! все знает, бестия, но говорит.
— Вы зря здесь топчетесь, — Клейн обошел «вольво», приоткрыл дверцу. — Ее нет дома.
— Как?
— А вот так. Кончайте играть в разведку — не для вас игра. И шли бы вы отсюда… ну сама посуди — что ты в полиции расскажешь? это не протокол допроса — фильм ужасов будет. Видела кино «Восставший из ада»? Через полицию мно-ого шизиков проходит — и что плетут!., заслушаешься…
— А вы-то сами…
— А что — я? свидетели у тебя есть? квартирная хозяйка? А может, вы героином на пару ширяетесь… вот крыша-то от ширева и потекла.
Тут подлетела запыхавшаяся Долорес:
— Что случилось?!
— А ничего. До свидания, сьорэ Мендоса.
— Номер, запомни номер… — прищурилась Долорес вслед машине.
— Думаешь, настоящий? Слушай, он сказал — ее уже нет в доме!
— Что значит — нет в доме?
— Откуда я знаю?! Он мог выйти сзади?
— Да, там переулок… проследить надо было — но кто мог подумать… Что он говорил тебе?
— Убить грозился. И насчет Марсель — похоже, все правда.
— Это и без него было ясно.
— Влипли мы в историю… — Ана-Мария стала покусывать губу. — Нас из нее под музыку не вынесут, а?
— Они сами нас втянули, — сурово ответила Долорес. — Они знали, чем это может обернуться. Мне кажется, что до сих пор мы работали на них, и именно этого они хотели. Одного не пойму — чего они добиваются? залучить к себе доктора Фальта? Зачем тогда им нужна Марсель?
— А я вижу только, что сейчас мы к нему не пойдем. Там «скорая»; не иначе как с минуты на минуту и полиция подвалит. Не хочется мне объяснять, какие мы классные соучастницы… но как узнать, чт
— Ладно! можно без конца об этом толковать — лучше уйдем отсюда.
«Только бы девчонка в машине не взбрыкнула, — думал Клейн, сворачивая с Фельтен-стайн к мосту Цезаря. — Скоро придет в себя — держись, Аник».
С востока транзитное шоссе проходило по «азиатской» окраине Дьенна, сквозь заводские районы и далее, через Восточный мост, мимо Старых Казарм — на мюнсскую трассу. Так он и поехал, чтобы сократить разрыв с Аником.
Они не связывались по радио — оба знали, куда им надо спешить.
Настоящие боевики не нервничают по мелочам — Клейн был спокоен. Он был уверен — что бы ни случилось в пути, Аник сумеет справиться с девицей, взвинченной до истерики, и вовремя доедет куда надо. Расчет профессора и его ассистентов был взвешен, продуман и учитывал любые мыслимые повороты событий; налет на кладбищенскую сторожку, пальба в прихожей Долорес, вторжение к Людвику — с точки зрения науки это все не стоило и плевка, важно было одно-единственное: что Марсель удалось вернуть к жизни.
«Она воплотилась и ожила, — думал Клейн. — Это удача! такая удача, что несведущему и представить трудно. С наукой все в порядке, наука правильная. Другое дело, что тяжко девчонке возвращаться — ох тяжко. Еще наплачется она досыта — и с родней, и со знакомыми. Надо бы с ней потеплей как-нибудь… поласковей, чтобы всякую слезу к нам несла, к своим… хотя — какие мы ей свои? Друзья-покойнички… Вот попалась в компанию вертихвостка! какие кандидаты были в бригаду Вааля — и мимо, никто не „завелся“ по-настоящему, а эта вдруг воплотилась целиком, с памятью, с рассудком. И что дернуло Герца ею заняться? вот так прямо, с пол-оборота — пришел в сентябре, скинул плащ: „Есть кандидатура. Здесь, в Дьенне. Через месяц мне нужно полное досье“. Проверили — девчонка! школьница! стихи и книжки! плавание и танцы! жила на три дома, ничего толком не умела… какой от нее прок? Герцу массаж по ночам делать? ну да, в своем-то городе, при живых родителях… Даже просто взять ее в дом Герца — горничной ли, секретаршей — нельзя; психанет, сбежит… что ее зря мучить? Нет, профессор уперся рогом — и ведь не ошибся, черт старый, удалось воплощение…
Все, ребятки — успех отметили, бутылку выкушали, заели яишенкой, — теперь будьте любезны за ней хвостом ходить, пока Герц не разберется, почему ж она все-таки воскресла. Научная проблема! надо в точности выяснить, отчего одни трупы восстают мигом, только свистни, а другие упрямятся, противятся, ждут, чтобы их — совсем по-христиански — зашили в мешок с балластом, прокатили в багажнике к морю, с почетом вывезли на катере в Шальморский залив и отдали морскому течению.
А потом? Что осталось — часов тридцать с небольшим, и циклу конец. Потом второй цикл — может, подлиннее… если выйдет. Дальше — третий. До того, как Герц составит мнение и сделает резюме. Дай бог, чтобы она привыкла жить ТАК. А то ведь Герц к науке строго подходит — есть у него в подвале и изолятор для тех, НАСТОЯЩИХ зомби, что с каждым циклом ближе не к жизни, а к смерти… Не хотелось бы ей туда обед носить».
Клейн тревожился о том, что не поддавалось расчету, — о личном отношении Марсель к ситуации.
«Ведь захочет сбежать — сбежит без предупреждения, захочет выдать лабораторию — и выдаст, если ум за разум зайдет. Вот и надо так дело поставить, чтобы ей не захотелось. Но сложно — из могильного покоя да в такой водоворот — ой, сложно… Нам-то было легче. — Клейн пожалел Марсель. — Хотя как сказать…»
На сороковом километре от Дьенна он повернул влево и, попетляв по сельским бетонкам, оказался на плотно укатанной насыпной дороге из мелкого камня, которая привела его в густой лесок, к легкой ограде с воротами и табличкой — «ВИЛЛА ЭММЕРАНС. Частное владение. ВНИМАНИЕ — участок охраняют СОБАКИ».
18.15, прожито — 40 часов 20 минут, осталось жить — 31 час 40 минут.
Бросив машину на попечение Карта, Клейн понесся в дом, но едва он пролетел тамбур, как из гостиной его окликнул Аник:
— Куда ты рванулся? Я здесь.
Он колдовал с мензуркой перед выдвинутой полкой бара, где крепкие напитки соседствовали с пузырьками лекарств; откуда-то из спален доносился надрывный плач.
— Немножко опиума ей не повредит… — Прищурясь, считал капли Аник. — А ты как думаешь?
— Не рано ли?
— А ты много ей зелья вкатил?
— Полпорции.
— Оно и видно… она еще дорогой на меня кидаться стала — «За что меня?» да «Почему он так?» Может, ты, мон шер, ей растолкуешь?
В спальню стиля модерн, где Аник принимал лучших своих подружек, вошли вместе — Марсель тем временем зарылась в шелковые подушки, будто пытаясь спрятать в них горечь и боль; бесстрастная Аньес пыталась ее разуть, приговаривая:
— Мадемуазель, обутые не ложатся в кровать… мадемуазель, позвольте…
— Оставь ее, — строго приказал Аник, и Аньес, бросив напрасное занятие, пошла к двери.
— Сьер, что прикажете? — сонно повернулась она при выходе.
— Горячую ванну для сьорэнн, поживее.
— Как вам будет угодно…
А Клейн, присев бочком на кровать, легонько тормошил Марсель:
— Барышня…
— Уйди!
— Как же мы вас оставим?..
— Что вам от меня надо?! — подняла она лицо от подушек.
— Выпейте, — сунулся Аник. — Вам станет легче.
Марсель опять уткнулась в пахнущие розами подушки, сгребла их себе на голову — не видеть, не слышать, умереть — как мне плохо! поджав губы, Аник поставил бокал на столик у изголовья, показал Клейну рукой — мне надо идти, кладбище, будь оно неладно… Клейн кивнул — давай, пора.
Стараясь не шуршать, Клейн поставил пепельницу на ковер, между ботинок; закурил.
— Ванну для сьорэнн готовить с шампунем? — с полным безразличием заглянула Аньес.
— Да.
Марсель долго лежала лицом вниз, потом повернулась на спину — зареванная, впору примочки к глазам ставить, зрачки пустые, выгоревшие, косметика расплылась, помада осталась на покусанном шелке; глядя вверх, в балдахин с кистями, позвала:
— Клейн.
— Вот я, тут. — Он сидел близко, чуть ли не на ее расстелившейся по смятому покрывалу юбке, и глядел грустно, понимающе, сочувственно.
— Почему он меня… — Глаза Марсель быстро стали наливаться влажным блеском; Клейн поерзал, высмотрел платок рядом с бокалом, вложил ей в руку; пока она утиралась — не видит! — сам прихлебнул микстуру Аника — дрянь, но пить можно.
— Надо выпить. Разом, до дна.
— Это что?
— Не отрава, не бойтесь.
Чтобы выпить, надо сесть, а кто сел — с тем легче говорить глаза в глаза, а не глядя сверху вниз.
— Нехорошо получилось… — Клейн раздавил окурок в пепельнице. — Вы, наверное, не так хотели встретиться с родителями…
Зажмурясь, Марсель слабо покачала головой. Можно понять Ану-Марию, та все время ждала беды, даже оружием запаслась, но — отец! неужели он не мог пересилить страх? ведь вроде смирился с тем, что она пришла, пустил в дом, проверил, откроет ли замок, говорил с ней почти нормально — значит, признал, принял; да, ему было страшно, и он боялся, когда она целовала его — но все же шло как следует! еще бы полчаса, час — и они бы сидели в кабинете, она бы рассказывала ему… А он — за волосы. Не поверил. За кого он принял ее? за самозванку? за участницу гнусного розыгрыша? Нет, не мог, не мог он так подумать, он узнал ее!
Может, это был аффект, стресс, амок, состояние вне себя от неожиданности, когда человек не отдает отчета в своих действиях; что если это вышло помимо желания, если так вырвался его страх — страх сильнее рассудка?
— Он не хотел меня бить, — зашептала Марсель, глядя сквозь Клейна. — Ведь не хотел… Что-то случилось… такое, когда кажется, что бредишь…
— Да… — тяжело вздохнул Клейн.
— А вы… как ты вошел?
— Мы охраняем вас, барышня. Мы следили, чтобы вас никто не обидел.
— Вы шпионили за мной? все время?
— Ну, в общем… да. Но иначе бы вас сейчас допрашивали ребята в мундирах.
— Но почему? Я ничего не сделала.
— Это бы вам пришлось доказывать…
— Что доказывать? я же в самом деле…
— Ну, к примеру, что вы не пытались убить сьера Людвика. Не знаю, что бы он наговорил в полиции: что вы на него бросились с рожком для ботинок или с чем потяжелей — в прихожей всегда найдется, с чем напасть…
Слезы опять закапали, срываясь с мокрых ресниц:
— Он не говорил этого!
— Неизвестно, что он вообще мог сделать. Если бы ему удалось вытащить вас из дома и вы бы своим криком привлекли внимание соседей — то и подумать страшно, чем бы это закончилось. И для вас, и для отца…
Марсель опустилась обратно на подушки, закрыла лицо ладонями. Клейн мысленно прикинул, на каком этапе сейчас противостояние эмоций и успокоительной микстуры — должно быть, опиум еще не переборол, если она опять начала всхлипывать… сильное было потрясение, если до сих пор открывает переживаниям путь наружу…
— Вот такие дела, — Клейн сложил руки на коленях.
Помолчали… Микстура уже торжествовала — Марсель сделалось все равно.
Она нарушила запрет. Ей следовало оставаться по ту сторону, в безлюдных городах загробья, где дьяволы разъезжают на элитных авто, а ангелы в небе парят на боевых вертолетах. Там она себя посторонней не чувствовала. А здесь…
Отцу все было ясно: мертвые не возвращаются, и кто она ни будь — злой дух, фантом или маньячка, отождествившая себя с его умершей дочерью, — от нее надо избавиться.
— А он где сейчас? — каким-то чужим голосом спросила Марсель.
— В больнице. Денек-другой — и он будет в полном порядке, это не опасно…
— Что не опасно?
— Я ему впрыснул коктейль со снотворным. Будьте спокойны, у него ни царапинки.
— Я спокойна…
— Рука не болит?
— Да так… ничего…
«Грелку бы тебе — к плечу. И ванну — обязательно…»
— Ванна для сьорэнн готова, — доложила спящая на ходу Аньес. — Можете купаться, сьорэнн…
— Я не хочу. Ничего не хочу.
«Это микстура. Еще немного — и разомлеешь так, что мой тебя три негра — глазом не моргнешь», — Клейн встал, сам мечтая о хорошеньком контрастном душе.
— Сейчас проводишь сьорэнн в ванную. Вымоешь ее. Следи, чтобы она не захлебнулась.
— Кле-ейн… — позвала Марсель, — ты куда?..
— Переоденусь. Аньес вам поможет.
— К услугам сьорэнн, — служанка уронила в поклоне голову.
Несколько упорядочив растрепанные мысли, Долорес рассталась с Аной-Марией. Надо обеспечить себе алиби на случай, если полиция начнет искать, кто мелькал возле дома на Сколембик. Поэтому лучше разбежаться врозь.
Ана-Мария решила податься в «Азию» — в общежитиях полно приезжих из Маноа, в том числе — знакомых и приятелей. Долорес выбрала библиотеку — она там частая гостья, ее знают и запомнят ее появление. Договорились созвониться; оставшись одна, Долорес стала рассчитывать, как бы рациональней подойти к загадкам, накопившимся за сутки.
С тех пор, как был создан печатный станок, культурный слой человечества состоит не только из мусора — в нем накапливается бумага с оттиснутыми на ней буквами. Публикуется все, что люди думают и делают, и только подготовленный архивариус знает — ЧТО и ГДЕ следует искать.
Что? Сведения о воскресших мертвецах. Тема научней некуда; впору пойти в собор и помолиться: «Просвети меня, Господи, наставь на путь истинный».
Где? если говорить о наиболее объемных складах информации, таких в Дьенне три — Центральная библиотека округа, Главная научная библиотека и библиотека Университета. Городская библиотека с историческим архивом тоже весьма респектабельна, но…
Впрочем, кое-что ясно и без наития свыше. Если события такого рода раньше отмечались в округе, следы их остались в периодических изданиях; это первое. Второе — если воскрешению Марсель предшествовала подготовка, то она велась серьезно и старательно и отразилась где-то в периодике. Ученые прямо-таки одержимы страстью публиковаться; какие-нибудь промежуточные стадии своих работ реаниматоры просто обязаны бросить в печать — им это плюс к заслугам и прибавка к перечню изданных статей.
В том, что работы велись солидно оснащенной лабораторией, под руководством ученого спеца, Долорес ничуть не сомневалась. Как бы не тяготели люди к чудесам, реальный результат приносит лишь наука с ее точными расчетами.
Осталось уточнить критерии поиска.
Для работы Долорес выбрала привычное место — Центральную окружную. Знакомая атмосфера библиотеки — тишина и замкнутость в себе среди десятков склоненных над столами молчальников, изредка нарушаемая сдержанным покашливанием и шорохом страниц, мягкий звук пальцев, бегущих по клавиатуре… это позволило сосредоточиться и тщательно продумать выбор источников.
Тематический каталог. Курсор спускался по строкам, как по ступеням, иногда замирая — там, где он останавливался, раскрывалась папка и возникали новые ряды названий. Долорес было досадно, что она не знает биологии и медицины; пришлось положиться на чутье. Не «воскресение», но «воскрешение» и «оживление». Исключить церковные источники? да. «Воскрес», «воскресла», исключить источники с корневыми основами «свят-, беатифи- и канонизи-;» святые и блаженные будут дезориентировать. Хронологический диапазон — от 1901 до 1991. Только источники на национальном языке. Часть доступна в электронном виде, часть придется заказать в хранилище. Будем надеяться, что для обзора XX века этого хватит. Теперь — история. Долорес сохранила перечень критериев, исправив цифры в строке «поиск». Библиотечный компьютер задумался, потом стал разворачивать список.
Да-а, тут работенки немало!.. Плюс источники на латинском языке — добавила Долорес. Список расширился. Языки и наречия старых провинций? согласна. С переводом? обязательно.
С Библией было проще. «Юноша! тебе говорю, встань».
«
Сперва хроники.
«Acta cryptis» Парагаленуса из Бремена:
Это XII век; описываемые события относятся к концу XI. Парагаленус Бременский прославлен как здешний Альбертус Магнус, не меньше, но воскрешений ему не приписывали. Исцеления и прорицания. Как ученый он для своего времени рассуждал вполне здраво — и вдруг этакие басни! с чего бы?
Долорес посмотрела на карту средневекового разделения страны. Королевство Регдалир выглядело лоскутом, вшитым в пестрое одеяло: герцогство Рэдхольм, королевство Сализия, герцогство Вендель, герцогство Ништадтское, маркграфство Хэрворд, Рэмское маркграфство… в эту мозаику с востока клиньями вонзались Ругерланд и Кольден — земли славян и язычников, тогда грозных, но позднее покоренных крестом и мечом. Как в этой буре народов и религий отыскать путеводную ниточку?.. Что в письменах тех лет правда, а что — легенда?..
Харальд, принц Харальд, король в Ольденбурге. Без особой надежды Долорес листала ссылки. «Сказание о Рэмской битве и о том, как Харальд поразил дракона»… «Песнь о Харальде Этельредсоне, как он бился с Роландом Бешеным, сыном Хъяли». Стоп. Роланда мы уже встречали.
Боже, какие ужасы!.. Долорес невольно вчиталась:
Жутковатое напоминание… Вчера этот Клейн, раненный Аной-Марией, терял сознание в прихожей, а сегодня шел как ни в чем не бывало. «Лишь покачнулся мертвец, и вновь наступает…»
Впрочем, все это эпические подвиги. Перейдем к алхимикам и натурфилософам. Вот Бореллус:
XVIII век. Гальванизация лягушек. Покойники шевелятся, когда к ним прикасаются проводами. Но не оживают.
Век XX, прославленный не столько оживлением людей, сколько совершенствованием способов их умерщвления. Ссылок и документов становится больше. Взгляды Фрамбезиуса и Бореллуса преданы аргументированной анафеме. А зря! вчера в Дьенне кто-то делом доказал, что прах вполне годится для реконструкции тела, а затем можно «вложить в труп» «дыхание жизни»…
Где еще это было написано?.. Бытие, глава вторая — Долорес невольно вздрогнула, чувствуя кощунственность сравнения — «И создал… человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою».
«…доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься».
«Труды Дьеннского университета», том 231. Уж тут никто Бореллуса не процитирует. Но — вот название: «Переживание нервной и мышечной тканей крысы в условиях низких температур». Коллектив п/р проф. Г, Вааля, зав. каф. физиологии. Доктор наук. 1977 год.
«Танатогенез. Введение в танатологию». Сб. науч. работ каф. патофизиологии, 1979 год.
Статья «Физиологические аспекты оживления низших млекопитающих после глубокого охлаждения — динамика изменений гомеостаза и отдаленные последствия». Проф. Г. Вааль, 1984 год.
«Гибернация. Переохлаждение теплокровных организмов и возможные пути преодоления его негативных эффектов». Сб. трудов каф. физиологии и каф. реаниматологии мед. факультета. Дьенн, 1986 год. Диплом Кор. научн. общества в номинации «Национальные приоритеты».
Новая статья — «Стадиальный и хронологический анализ обратимости некробиотических процессов в различных тканях человеческого организма». Проф. Г. Вааль с сотр., 1989 год.
Долорес начала уставать, но не сдавалась. В пространстве ее поисков возникла некая отправная точка, вокруг которой вращались Фрамбезиус с Роландом, сыном Хъяли, Соки и Соли Бореллуса, «дыхание жизни» и анализ обратимости распада. Фрагменты стягивались к центру, образуя некую уродливую и несимметричную фигуру.
«Электрохимическая и УВ-частотная активация субклеточных структур макрофагов на разных этапах угасания их функций — общефизиологический и биохимический аспекты». Проф. Г. Вааль, 1991 год.
Терминология этих статей была для Долорес сущим кошмаром, дискуссионные комментарии и перекрестные ссылки — тьмой кромешной, но семантический нюх, как пса по следу, выводил ее на главное: некто Герц Вааль, физиолог, все время кружит около темы обратимости процессов умирания, а кое-какие его исследования прямо посвящены идее повернуть эти процессы вспять при помощи влияния извне.
Дело за малым — за Бореллусом: «…подобным же методом… Философ сможет, не прибегая к запретной Некромантии, воссоздать тело любого Усопшего… где бы сие тело погребено не было».
Можно биться об заклад, что этих философов не остановит предостережение маркграфа Конрада: «Установлено Богом: пути живых и мертвых различны».
Если верить выводам статей, до Фрамбезиуса профессору Ваалю было далеко. Тот запустил по новой заведомого мертвеца, а не изолированную клетку, отравленную крепким солевым раствором из пипетки.
Но долгое сидение в библиотеке не было бесплодным — Долорес поняла, что нашла кончик нити. Осталось выяснить, кто такой Герц Вааль, и расспросить Марсель при встрече, не знакома ли она с этим профессором.
Вдохновенное настроение Долорес нарушила девушка-библиотекарь с продолговатым свертком из тонкого зеркального целлофана, перевязанного розовой ленточкой:
— Сьорэ, мне поручили передать это вам.
— Кто?
— Он просил не рассказывать о нем, — лукаво улыбнулась девушка. В ее улыбке была и легкая зависть: «Мне бы тоже хотелось иметь кавалера, так напомнившего о себе».
Недоумевая, Долорес развернула обертку.
Внутри была роза — очень крупная и пышная, с необычайно жесткими и гладкими лиловыми лепестками, но она была настоящей, недавно срезанной с куста. На стебле с большими черными шипами ниткой серебристого люрекса была прикреплена записка с двумя напечатанными словами: «НЕ ИЩИТЕ!»
Радость испарилась; Долорес пугливо огляделась — никто не следил за ней, никто не смотрел на нее даже искоса.
Но ощущение было такое, что за ней откуда-то из тени наблюдает глаз, усиленный оптическим прицелом.
Дьенн. Конец марта 1969 года.
Герц сидит за микроскопом, не разгибаясь, до ломоты в пояснице. Яркое сияние маленькой лампы подсвечивает снизу счетную камеру. Герц беззвучно шевелит губами, нажимая в такт неслышным словам клавишу арифмометра и стараясь не сбиться; передвигает камеру под объективом — квадрат, второй квадрат, третий, четвертый… Клетки крови едва заметно колеблются в полях между разграничительными линиями.
Запомнив цифру в окошке, он привычно вычисляет количество лейкоцитов по формуле.
940 лейкоцитов.
Все. Это конец. Конец бессонным ночам, конец бдению над лабораторными журналами и кропотливым микроскопическим наблюдениям. Конец планам освобождения. Конец надежде. Finita la commedia![3]
940 лейкоцитов.
Это значит отсутствие резистентности, организм больше не сопротивляется инфекциям, и бактерии шеренгами берут его без боя — словно пьяные солдаты входят в город, опустошенный мором, отданный на поток и разграбление.
Считать больше нечего, но Герц вновь смотрит, как в свете лампы лежат красными и серыми пятнами клетки.
Это кровь Аника, который безвылазно пребывает в изоляторе, если не считать тех периодов, когда его тело покоится в холодильнике, ожидая следующей инкарнации.
Как добывают эту кровь — отдельная тема. Закрытая.
«Живодеры! Ублюдки! Не держите меня!.. Ненавижу!»
Он до сих пор уверен в том, что не умирал, что его после неудачного расстрела отдали ученым для опытов. Ни газеты, ни книги с новыми датами выпуска не могут его переубедить.
«Все ложь и провокация».
Он несколько раз нападал на своих благодетелей, устроил с сотню истерик и дошел до неистовства, пытаясь вышибить дверь. Голос его осип, а кожа на сгибах пальцев сорвана.
Перерывы в сознании он объясняет тем, что его травят газом.
Герц, который сначала радовался, что Аник так бодр и активен, поздно понял, чем это грозит. Невозможно отдохнуть ни днем, ни ночью; постоянное напряжение, необходимость страховать друг друга при спуске в подвал.
«Отойди от двери. Стань лицом к стене, ноги шире плеч. Если шевельнешься, я из тебя душу выну!»
Через месяц беспокойное кружение узника в замкнутом пространстве сменяется размеренными шагами с длительным отдыхом.
Все-таки проняло! Теперь можно поговорить без угроз, спокойно и методично.
«Будьте людьми. Я вас прошу… даже в тюрьме выпускали на прогулку».
Легкое покашливание, короткие выдохи с приглушенным хрипом.
«Что с тобой, Аник?»
«Это простуда. Я замерз, когда лежал в жидком азоте».
«Никакого азота не было!»
«Рассказывай теперь! Ври больше — я верю».
«Почему он так бледен?..»
«Да сколько можно без света сидеть! тут не только побелеешь, а позеленеешь, к черту!»
«Почему ты весь день не встаешь с постели?»
«Я устал».
Глаза наглые, блестящие. На скулах — розовые пятна румянца. Стоп. Откуда румянец? он же еще вчера был белый, как простыня…
«Не трогай меня!..» — голос звенит от злости, но и одного прикосновения достаточно.
Боже, как я мог забыть…
Герц усаживается за работу. В доме начинает пахнуть больницей. Два раза в день уборка помещений с дезинфицирующими средствами.
«Я с ума сойду от этой вони. Я на свежий воздух хочу».
«Тебе нельзя, Аник. В городе — эпидемия гриппа, а ты слишком слаб».
«Я тут у вас скорей загнусь».
Кашель. Еще и еще. Толчки усиливаются, повторяются чаще. Никакого сомнения — число лейкоцитов в крови прогрессивно снижается.
Легкие — воздушные, чуть похрустывающие, насквозь пронизанные тончайшими сосудами — очень уязвимая ткань, открытая для агрессии полчищ микробов, которые только и ждут случая, чтобы спуститься из носоглотки вниз и начать свое зловещее пиршество в альвеолах.
Клейн, не гнушающийся никакой работой, берется кипятить шприцы. Снова антибиотики. Инъекции.
Аник сжимает зубы, чтоб подавить зарождающийся крик. Словно битое стекло в мышцу загоняют. Лучше б расстреляли, чем так мучиться.
«Это бесполезно, Клейн, пойми. У нас снова неудача. Надо прекратить опыт».
«Почему прекратить? Он уже по две недели живет. А пневмониями все спервоначалу болеют, пока не привыкнут».
Герц закрывает уставшие глаза. В темноте прыгают белесоватые точки, вспыхивают искорки. Он не может рассказать Клейну, почему тот перестал болеть. Тайна зашила ему рот суровой ниткой. Инкарнатор запускается в очередной раз.
Все издерганы и обессилены. Герца опять вызывают, и он возвращается, еле переставляя ноги. Как во время войны банку консервов, украдкой приносит он остаточный потенциал и вливает его Анику. Но этого мало, слишком мало…
Аник умирает. Медленно, шаг за шагом его сильный, молодой организм сдает позиции; он постепенно разрушается, уже не воплощаясь в полной мере.
Герц наперед знает, как это будет. Сначала гнойники на коже, пневмонии, ангины, затем начнут гнить пальцы рук и ног, потом разложение станет охватывать голени… Сознание умрет последним, на высоте интоксикации — уйдет в чудовищный, кошмарный бред и растворится в нем.
Преступника казнят один раз, по возможности быстро и безболезненно; а имею ли я право казнить человека день за днем, час за часом, обрекать его на невыносимую пытку болью и страданием, без надежды на благополучный исход?
Герц ощущает себя нацистским преступником.
Надо прекратить опыт.
«Нет, мы должны его спасти», — Клейн суров и немногословен. Когда он упрется, его тягачом не своротишь, он начинает твердить свое, невзирая на логику и убеждения. Герц поясняет, доказывает, увещевает — Клейн на все слова отрицательно качает головой, будто бык, отгоняющий мух.
«Ты же сам говорил: „чтоб электричество зря не жечь“».
«Вам жалко денег? Я продам машину, мебель, лишнюю одежку и оплачу все счета за ток. Я буду ходить пешком, в одной паре ботинок — но он будет жить. Нельзя, чтобы вот так — вынули из земли, потешились, кровь для опытов забрали, а чуть заболел — живым в гроб. В войну лебеду ели, а детей растили».
Война для Клейна — максимальный критерий проверки на человечность.
Мало того, что Клейн упрям, как русский, он еще и аскетичен до предела. Для него ничто вещественное не имеет цены, он готов отказаться от всего, лишиться любого комфорта, но своих позиций не уступит. Когда речь доходит до лебеды, Герц, даже в бытность свою подпольщиком не знавший голода, хватается руками за голову и уступает. Против лебеды нет аргументов.
«Его лечить надо. В плену и болели, и голодали; поглядишь — на человеке живого места нет, а все одно выживали, самые распоследние доходяги — и те не все помирали. А этот здоровый, сильный — вытянет. Лечить надо. Даже в концлагере лечили!»
Вот до каких намеков дело дошло!
Уже месяц, как Аник не встает с кровати; неделю назад Герц отказался запускать инкарнатор, и они крупно поссорились с Клейном. Герц пошел на компромисс — он зарядил Аника по максимуму, сказав, что делает это в последний раз, чтобы Клейн сам, своими глазами убедился, что дело безнадежное; после чего умыл руки и заперся в кабинете. В доме воцарилась тишина. Клейн перестал разговаривать с профессором, лишь изредка приносил кровь на анализ. А из подвала и раньше не доносилось ни звука. Но ходить, есть, спать и постоянно знать, что там внизу, под полом, замурован человек, обреченный на смерть, было для Герца духовной пыткой.
И это будет продолжаться до тех пор, пока у Аника не остановится сердце. Может быть, тогда Клейн успокоится? Судя по анализу, ждать осталось недолго.
«Но что будет с нами дальше? Что угодно, — думает Герц, — только не это… Никогда, никогда… только мыши и лягушки. Даже крысы чересчур умны и привлекательны, чтобы их умерщвлять…»
Клейн спустился в подвал. Он приходил туда несколько раз. на дню: приносил еду, делал уборку и уколы по часам. Первое время он остерегался беспокойного жильца, потом, когда тот обессилел, вовсю начал о нем тревожиться и гораздо серьезней относиться к своим обязанностям: он мыл полы каждый день, менял постельное белье под ехидным взглядом, приносил пищу повкуснее и горячую воду для купания. Забота привязывает нас сильнее, чем любовь и ненависть, и тем сильнее, чем больше времени ты отдаешь. В конце концов весь твой ум и твое время оказываются посвященными другому лицу. И именно оно, это лицо, не испытывает к тебе ни капли благодарности, а требует еще и еще, принимая заботу как естественное положение дел. Аник отпускал колкие язвительные шуточки, расплескивал воду, вынуждая Клейна к повторной уборке, бросал огрызки в угол — «И так сойдет», а чтобы сделать укол, его приходилось уламывать минут по десять. Но в последнюю неделю его речи стихли, он стал смирным и не доставлял никому неприятностей. Это-то Клейна и удручало.
Можно не опасаться засады за косяком. Можно ничего не опасаться.
«Ты все лежишь?»
«Да… я устал… чертовски устал», — голос шелестит, как падающие листья.
Клейн присаживается на кровать, вглядывается. Невыносимо на это смотреть, тяжко, муторно.
Аник лежит, подложив под спину подушки, руки поверх одеяла. Он страшно похудел, пальцы удлинились и истончились, шея вытянулась. На узком лице выступили скулы, глаза стали темнее, глубже, веки окрасились коричневым. Белая кожа приобрела фарфоровую прозрачность, а расширенные зрачки, излучавшие прежде злой блеск, потухли. Фосфорическое сияние, нимбом окружавшее его голову, придавало Анику вдохновенность святого. Он был изможден и измучен, у него выпало больше половины волос. Облезлый, истощенный и опаршивевший. Вот что получилось из энергичного поджарого парня.
Кашель. Глухой, мучительный, надсадный.
Говорить было не о чем.
«Я тебе принес книжку…»
«Какую?»
«Которую ты вчера просил».
«Я не помню».
«„Сьер Родерик и Красные Капюшоны“».
Аник сказал: «…и Красные Колпаки», Клейн так и записал, и битый час изнурял библиотекарей своим требованием. Когда разобрались, пришлось извиняться.
«Понимаете, это мой дедушка, он никуда не выходит. Старичок решил вспомнить молодость, почитать любимую книгу, но от склероза, видимо, перепутал название».
«Постарайтесь вернуть книгу в целости и сохранности. Это очень старое издание».
Оставив сорок талеров залога, Клейн притащил книжку Анику, надеясь увидеть, как тот обрадуется, и вот — ни тени чувства на лице, ни искорки в глазах. Равнодушие, усталость, безразличие. И все-таки Клейн сопя достает книгу и вкладывает Анику в руки. Тот берет, вглядывается, листает.
Знакомые страницы. Большой, тщательно проработанный рисунок, внизу текст. Монахи в красных рясах, золото тамплиеров, подземные казематы, тайнее общества, зловещие обряды. Давно ли Аник, не чувствуя голода, сидел заполночь на кухне и запоем читал очередной выпуск «Сьера Родерика».
Книга старая, бумага желтая, пожухшая. От нее пахнет слежавшейся пылью и чердаком. Аник смотрит на титульный лист, год выпуска 1938, почти новенькая.
«Почему она такая?»
«Какая?»
«Желтая».
«Бумага окисляется. Прошло много лет».
Аник держит в руках прошлое. Сейчас он, как никогда, понимает, что случилось что-то непоправимое. Еще немного, и эта книга рассыплется в пыль. И он вместе с ней.
Нет, не нужны ему теперь ни вымышленные страхи, ни удалые герои. Слезы наворачиваются на глаза.
«Ты меня обманываешь…»
«Нет, сейчас действительно шестьдесят девятый».
«Плевать. У меня не воспаление легких».
Клейн отводит взгляд. Конечно, нет. Сегодня утром, обтирая Аника губкой с теплой водой, Клейн осмотрел его, и ужас и отчаяние сдавили сердце. Ноги у Аника отекли, опухли, стали, как колоды, и по мертвенно-белой коже проступил рисунок темно-фиолетовых вен. Клейн потрогал ступни — они были холодные. Gangraena morbus — «болезнь гангрена», как выражается профессор.
«У меня туберкулез. Я заразился от сестры или в тюрьме».
Клейн цепенел. Что тут скажешь? Что жить тебе, парень, два-три дня, от силы неделю?
«Мне надо хорошо питаться — сметана, сыр, мясо…»
…Все это лежало на тумбочке, только он в рот ничего не брал. С крестьянской уверенностью «Тот, кто ест — выздоравливает» — Клейн тащил на обед все. Аник апатично ковырялся в еде и отставлял ее в сторону.
Чем длиннее периоды между воплощениями, тем больше он должен есть обычную пищу. Иначе за период жизни он потеряет вес, он не может питаться чистой энергией, он не успевает восстанавливаться.
Профессора очень интересовало, как протекает пищеварение у оживленных. Можно взять желудочный сок, желчь, отдать в лабораторию на анализ ферментной активности, но подвергать Аника в таком состоянии медицинским манипуляциям было равносильно истязанию.
Ел он, выбирая продукты по своему усмотрению, и остановился на сметане, сгущенном молоке и яйцах.
Легкоусвояемые углеводы, жиры и протеины, быстрое расщепление.
Скорлупок от яиц с каждым днем становилось все меньше и меньше…
«…и отдыхать, больше отдыхать. Лежать без движения. Так лечат туберкулез. Твои уколы на фиг, не помогут».
Когда ж это кончится?! изо дня в день по четыре — шесть раз… в полночь Клейн являлся, как черт за грешной душой, со стерилизатором и укладкой, где позвякивали пузырьки и ампулы.
«Дал бы поспать. Впорол бы в сонного, зачем будить».
«Нельзя во сне. А то от страха в постель напустишь».
Боль не прекращалась ни днем, ни ночью. Зад покрылся шишками, и Клейн, щупая пальцем, выбирал место помягче. После укола глаза лезли на лоб, а нога отнималась, и ее приходилось подволакивать.
«Мне нужен покой, отдых».
Не к добру он об этом заговорил.
«А еще воздух, чистый воздух. Я хочу увидеть море, подышать полной грудью…»
«Что ж, это можно устроить».
Не все ли равно, где ему умирать.
Клейн бесшумно появляется в кабинете, стоит у двери. Ждет. Профессор поднимает голову от тетрадей.
«Г-хм-м».
Герц внимательно смотрит. Клейн прячет глаза и начинает первым:
«Мне тут нужно съездить к морю».
И уточняет после паузы:
«С ним…»
«Ясно. Ну, слава богу, отмучились».
Выехал Клейн, как он всегда делает в таких случаях, ночью. Поздней порою машина несется на юго-запад, бархатная тьма обнимает дорогу, скрывает мир, пронзительная прохладная струя врывается в салон через щель над приопущенным стеклом, разгоняя запах тления.
Утром машина завершает путь на побережье, в дюнах.
К воде, к темной кромке прибоя, набегающей на мокрый песок, Аника приходится нести на руках. Сам он идти уже не может.
Восходит солнце. Острые лучи прорезают синюю прозрачность неба, оно постепенно светлеет, утрачивает резкость тона, насыщается, впитывает свет. Тени становятся длиннее, мягче. Воздух, несущий свежесть, согревается, но вода по-прежнему холодна; с тихим плеском накатывают волны и, шепча, замирают, чтобы уступить место следующим.
Извечная мелодия моря.
Аник сидит на свернутой подстилке, на плоском камне, то поджимая ноги, то опуская ступни в студеную воду.
Стоит густой запах соли и потеплевшего песка, от поверхности которого тянутся вверх колышущиеся воздушные струи.
День понемногу расходится.
Аник, прикрыв глаза, слушает музыку волн. Неровная поверхность щекочет пальцы. Вдалеке чуть слышно шуршат водоросли, выброшенные на берег зимними штормами, а сейчас высохшие, лежащие темными грудами там и сям.
Клейн от скуки и безделья бродит по песку, предаваясь невинным развлечениям, которые обычно увлекают всех на берегу моря: бросает камушки, шевелит палкой водоросли, смотрит, пройдя по мокрому песку, как быстро волна слизывает следы, даже пробует зайти подальше, но море, несмотря на ясность и обманчивую голубизну, оказалось на редкость холодным, так что о купании лучше забыть. Он подходит к Анику, который все время просидел на одном месте, сощурившись под солнцем и глубоко дыша. Кашлял Аник гораздо реже.
«Ты не озяб?»
«Нет. Мне здесь хорошо. Я бы тут и остался».
«Отставить пораженческие разговоры. Мы еще повоюем».
Клейн идет к машине, приносит термос с горячим чаем, и тут же, хозяйственно расстелив на песке лист крафт-бумаги, делает бутерброды — грубо, большими кусками, нарезает хлеб.
«Как топором нарубил. В рот не влезет».
Аник, резко размахнувшись, бросает кусок в воду.
«Ну! хлебом швыряться…» — недовольно ворчит Клейн.
В небе с пронзительными криками, развернув узкие точеные крылья, летает стая серебристых чаек.
«Й-иии-к… й-иии-к…»
Кусок белого хлеба размокает, тяжелеет и, подгоняемый волнами, плывет к берегу.
Какая-то чайка, не выдержав искушения, отчаянно кидается вниз и, уцепив хлеб, быстро набирает высоту. За ней увязываются еще несколько.
«Ты видел?!»
В возбуждении Аник хватает Клейна за рукав, теребит ткань.
«Видел?! она взяла хлеб! так близко… Чайки простили меня».
«Простили? а что ты им сделал?., ел, что ли?»
Аник опускает руку, пальцы его снова ощупывают шероховатость камня, он смотрит сквозь Клейна, вдаль, а глаза его отражают синеву моря.
«Глупый ты. Чаек не едят. У них мясо вонючее и пахнет рыбой. Но не в том дело…»
Голос замирает, слабея.
«В чаек души моряков вселяются… а я их убивал. Грех это. Мои предки были моряками…»
Клеменс, правая рука Марвина, устраивает стрельбы на пустыре. Вместо мишеней — пустые бутылки. Пять бутылок — пять патронов. Парни должны уверенно владеть пугачами и не посылать пули куда попало. Один, другой покидают линию, чертыхаясь. Выходит Аник — тонкий, проворный паренек с большими карими глазами. Его ценят в банде за сметку и ловкость. Он берет «гонтер», и все бутылки разлетаются темно-зелеными брызгами.
«О-го!»
«А если поставить подальше?»
Аник подбирается, сосредоточиваясь, вскидывает руку с пистолетом — и бутылки весело лопаются, рассыпая осколки.
«Еще дальше!»
«С пятидесяти метров, говоришь? — уточняет потом Марвин, — Стрелок нам нужен».
Аник и сам не знает, как у него получается. Он сразу видит и цель, и мушку. Рука точно выбирает то место в пространстве, где дуло и мишень составляют единую линию, линию поражения насмерть.
«Тебе нужно что-то посущественней этой игрушки, потяжелее».
Однажды вечером Марвин приносит длинный сверток и, пригласив Аника к себе, бережно собирает вороненый маузер К-96 с деревянным прикладом.
«Старье», — тянет разочарованно Аник, припоминая, где он видел подобный ствол. Кажется, в фильмах про жутких красных комиссаров в кожаных куртках.
«Дурачина, — ласково говорит Марвин, — где я тебе сейчас достану снайперскую винтовку? Фараоны на каждом шагу. А это старье любому новью сто очков вперед даст. Прицел регулируемый, убойная дальность — километр. Тренируйся!»
На стол выкладываются пачки патронов.
«Где?»
«В дюнах, подальше от порта. Там птиц много…»
Чайки заметались, закричали тревожно. Аник быстро поднял руку с маузером, и пляж огласился звуками выстрелов. Потревоженные птицы взлетали с гнезд, носились в воздухе, кувыркаясь и меняя направление полета. Сорвалась и упала первая, затем еще и еще… Аник в азарте кружится на месте, стараясь вернее уложить следующую.
Горестно, почти по-человечески кричат чайки. С неба печальным серебристым дождем сыплются чеканные перья…
Чайки прекрасно летают, попасть в них непросто. И они очень умные — запросто отличают человека с палкой от человека с ружьем — и чувствуют дистанцию выстрела. Но они не знали, что маузер бьет много дальше и точней дробовика.
«Так я и опустошал пляж, пока они не научились узнавать меня в лицо. Не поверишь — одна увидит, крикнет своим, и все тучей в море. Они меня и в городе боялись. У всех хлеб брали, а у меня — нет. Девчонки, бывало, смеются: „Аник, а почему как ты на набережную приходишь, все чайки улетают?“ Я отшучусь: „Тайное слово говорю, чтоб разбегались“, а на душе так тошно станет. Потому что грех большой, то, что я делал. Отставной капитан рассказывал: чайки — это
Голос тихий, пальцы мнут подстилку.
«За это мне и наказание такое, что ни есть, ни ходить не могу. Но простили, видишь, простили они меня…»
Чайки, ссорясь, растаскивали булку в нескольких шагах от них.
День они провели на берегу, вечер — у костра, который развел Клейн, собрав сухой плавник, ночь — в машине. Аник с аппетитом поел, глаза очистились от мути, и он стал сам переставлять ноги.
Утром Клейн чистил машину, а Аник сидел напротив, завернутый в шерстяной плед. На его коленях лежал транзисторный приемник, который он не выпускал из рук со вчерашнего вечера, пробуя его на разных диапазонах и вдохновенно прислушиваясь к завываниям эфира.
«Это не радио? а почему не радио? Приемник? ври… точно, проводов нет. А почему нет? А почему он такой маленький? Ясно, что переносной, я что, дурак, по-твоему?»
Любопытство открыло Анику глаза. Он всему удивлялся, а язык его работал, как трещотка.
«А машина у тебя тоже переносная?»
Аник придирчиво разглядывает авто, которое привезло их сюда, сравнивая в памяти длинный лаковый «ровер», на котором он рассекал после войны, с этой кургузой чепеташкой на суповых тарелках. По всему выходит, что внутренний размер повторяет наружный.
«Слушай, а у этой пудреницы мотор есть? Или ты крутишь педали?»
«Это модель „мини“. Удобна при парковке, и бензина тратит меньше».
«Да, куда уж меньше, — охотно соглашается Аник, терзая колесико настройки приемника, — наперстка в день хватает. И смазки чуть — закапал из пипетки, и порядок. Самоходное жестяное корыто. Неужели в стране после войны ни железа, ни бензина не осталось?»
«Что ты к ней привязался? Нормальная машина».
«Ага. Примус заводной, от мотоцикла отличается тем, что колеса четыре. Это все лягушатники виноваты».
«Мини» изобрели в Англии.
«Любую дурацкую моду выдумывают в Париже. Как там показали брезентовый „ситроен“ для фермеров, так и пошла зараза. „Вуатюр попюлер“, одно слово».
«Садись, профессор заждался».
«Ой, что-то мне не хочется».
«Поехали, и без фокусов. Я тебе дома телевизор покажу — тебе понравится».
Ехали днем. Аник прилип к стеклу и, не отрываясь, всматривался в мелькавшие пейзажи. Как будто все, что он помнил, умерло вместе с ним, словно города уничтожило бомбежкой, и они отстроились заново. На том же месте, но чужие, неузнаваемые. Вместо приземистых массивных домов красного кирпича с солидными подъездами — серые плоские строения, как картонные коробки, поставленные набок; вместо длинных вывесок с разлапистыми буквами — яркие трафаретные картинки. Огромные автострады в шесть рядов, множество юрких машин. Мир изменился. Только сейчас Аник понял, сколько лет прошло. Реальная жизнь проносилась мимо, и Анику жадно хотелось войти в нее, окунуться с головой; она манила и притягивала его, он слышал зов молодых голосов, чувствовал тепло множества тел. Он озяб и мечтал согреться.
«А янки еще стоят в стране?»
«Нет, выперли. Провели референдум насчет их гостевания и проводили с радостью».
«А почему кругом проститутки и переодетые парни?»
«Где ты их видишь?» — Клейн беспокойно крутит головой.
«Вон. Вон. И вон», — тычет пальцем Аник во все стороны.
Машина остановилась у перекрестка, на красный свет. По переходу спешили пешеходы. Палец Аника точно указывал на молодых девчат в высоких сапогах-чулках и вздернутых демисезонных пальтишках. Досталось и группе длинноволосых хиппи, певших что-то на тротуаре под гитару.
«Скажешь тоже! Это обыкновенные девушки и парни».
«А что же они вырядились, как…»
«Мода сейчас такая. „Мини“, по названию машины».
«Ты кому сказки рассказываешь? Я это дело до тонкостей постиг: если девушка заголяет ляжки, то она и на большее согласна».
Клейн хмыкнул.
«Да, сексуальная революция свое сделала…»
«Как, как ты сказал?..»
«Это янки притащили. В общем, все стали гораздо проще смотреть на любовь».
Аник проводил взглядом стайку девиц, перебегавших перед ними дорогу. Коротенькие полы пальто едва прикрывали им зад, задорно мелькали округлые коленки.
«Ин-те-ре-е-есно…»
Герц с тяжестью на душе вошел в дом. Клейн второй день где-то пропадал. «Только бы не запил», — подумал Герц. За Клейном подобных штучек не водилось, шофер как-никак, но… но… Слишком гнетущей была атмосфера. Вчера Герц спустился в подвал — дверь открыта, изолятор пуст. Весь вечер он сам, лично — такое дело не доверишь приходящей прислуге — мыл, оттирал и чистил. Выбросил все лекарства, сжег белье и одежду, чтобы и следа не осталось от пребывания постороннего человека.
«Клейн, наверное, очень сильно переживает. Он так долго возился с этим парнем, привязался к нему…»
Герц переобулся и, миновав гостиную, собрался подняться в кабинет, когда донесшийся из столовой смех остановил его. Герц готов был поклясться, что никогда не слышал подобного голоса. Серебристый смех зазвенел и упал, колечком прыгая по ступеням.
Герц немедля направился в столовую.
Смех тотчас оборвался.
За столом сидели двое: Клейн, спиной к двери, и лысая девушка, обладательница чудесного голоса. Герц, не мигая, разглядывал гостью.
Очень худая, тонкая, прозрачная, она сидела прямо, как струна, с подчеркнутым достоинством подняв точеную голову, вышедшую, казалось, из-под резца Бурделя. Большие, даже огромные глаза с миндалевидным разрезом полуприкрыты, длинные ресницы чуть подрагивают, как крылья мохнатой бабочки. Взгляд дерзкий и веселый. Губы, влажные и приоткрытые, как утренние розы.
Одета она в узкие светлые брюки и в пеструю рубашку с отложным воротничком тропической индонезийской раскраски.
В одной руке она держит ложку, опустив ее в суп, другой движениями пальцев, выдающими внутреннее напряжение, комкает салфетку. Кожа матово белеет, подсвеченная изнутри.
Она опускает веки и отводит взгляд в сторону и вниз.
Клейн осторожно оборачивается и смотрит через плечо. В его глазах — едва скрываемое ликование.
Герц продолжает смотреть на лысую девушку. Наконец произносит:
«Аник, как ты себя чувствуешь?»
Лепестки губ Аника распахиваются, и в тишину столовой жидкой грязью стекает гнусное, мерзкое слово.
«Чтоб я это слышал в последний раз».
Герц заходит сзади, опускает руки на плечи Аника. Тот вздрагивает, но остается сидеть. Герц, еле касаясь, поглаживает сверху вниз виски, щеки, шею. Аник, наученный горьким опытом, с покорностью терпит исследование. Закрыв глаза, он вытягивает шею, как кошка под лаской хозяина, чтобы продлить прикосновение жизнедающей руки.
Герц делает энергичные пассы, чтобы снять завороженность, и отступает.
«Мне еще надо поработать».
«Можно, мы посмотрим телевизор?»
«Клейн, я полагаюсь на тебя».
С этого дня Аник получает полную амнистию. Свободу передвижения он получит тогда, когда отрастут волосы. Пока его периодически загоняют в подвал — когда надо отдохнуть, чтоб не мешал и спал спокойно.
Герц идет в кабинет по темной лестнице, пытаясь понять и осмыслить происходящее. Неделю назад заряд был сильный, но неоднородный, почти весь концентрировался по срединной оси, в главных чакрах, удерживая только столб позвоночника, сердце и голову; выработка лейкоцитов костным мозгом критически снижалась; периферия начала разлагаться, цвет ауры стал грязно-зеленым. А сейчас — ровное, сильное свечение интенсивно-синего цвета, полный охват оболочки, включая кончики пальцев, процесс распада обратился вспять, кровообращение полностью нормализовано. Он еще, конечно, очень худ, но он начал питаться, пища стала перевариваться, — Значит, возобновился синтез пищевых ферментов. «Были бы кости, а мясо нарастет», говорит Клейн.
Он начал есть, значит — поправится.
«Почему?» — настойчиво спрашивал сам себя Гёрц и боялся дать ответ.
Ладони кололо иголками, особенно правую, к которой Аник плотно прижался щекой.
Герц остановился, поднес руку ближе к лицу. Кожа чуть припухла и саднила, будто он на морозе притронулся к металлу. Герцу стало страшно; как при взгляде с высоты, закружилась голова.
То, что ему открылось, было сокровенным, хотя об этом ясно говорилось у всех народов, во все времена.
В загробной физике тоже действовал закон сохранения энергии.
Аник забирал энергию, всасывал ее, как губка. Чтобы жить, надо отнять.
«Вампир, — прошептал Герц, — я оживил вампира».
«
В кабинете Герц посидел и немного успокоился.
В конце концов, мой страх — это тоже колебание потенциала, реакция на потерю его части.
Герц открыл заветную тетрадь с выводами и рассуждениями. Взгляд побежал справа налево по строчкам рукописи.
«Главные условия успешной инкарнации:
алеф. Полнолуние. Луна — Солнце Мертвых. Не исключено, что в полнолуние достигает максимума некоторое излучение наподобие лазерного, возникающее при отражении фотонов от поверхности Луны; вместе с гравитационным влиянием Луны оно позволяет сконцентрировать поток заряда с наименьшими потерями. Доказано, что в полнолуние отмечается рост числа аварий, несчастных случаев и самоубийств; возможно, это связано с воздействием вышеупомянутых сочетанных факторов на дипольные молекулы воды, которые ориентируются в живых клетках — и везде, где бы ни находились — определенным образом.
Само слово
бет. Отсутствие обряда. Ритуалы отпевания и похорон относятся к важнейшим. Исполненные надлежащим образом, они не только психологически помогают родным усопшего принять его кончину и перенести стресс, убедившись в реальности смерти (сомневающиеся никогда от этого стресса не избавятся), но и открывают умершему вход в противоположный мир. Умерший и преданный земле по правилам является упокоенным мертвецом, вполне перешедшим за грань нашего мира. Не случайно у христиан существует молитва о ниспослании „христианской кончины“, то есть смерти „по правилам“, с исполнением ритуалов. Поэтому для инкарнации наиболее пригодны умершие неестественной или внезапной смертью, а особенно
гимел. Стойкая память родных. Близкие удерживают в памяти слепок энергопотенциала, матрицу инкарнации, волновой образ…»
Герц задумался над недописанной строкой.
Почему призраки чаще всего являются родственникам? Почему их приход означает несчастье или близкую смерть? А может, они предчувствуют отток потенциала перед смертью и хотят подкрепиться? Аник убивал людей — это неспроста, ни один нормальный человек не делает этого. Девятнадцать только доказанных убийств… Он уже тогда нуждался в чужом потенциале — сколько и когда он потерял? в детстве? в юности? Как возник такой сильный пробой? во время войны? некая травма, потрясение; произошла утечка, и Аник стал восполнять потери… «Чужую жизнь готовы заесть…» А Клейн?
«Он тебя от жизни отгородил!» — говорила Стина. Она донор, подательница жизни. Люди избирают профессию, исходя из внутренних неосознанных импульсов. Она выбрала акушерство. Разумеется, она возненавидела Клейна — он жил за счет других. Значит, Клейн тоже подпитывался от живых? может быть, я не проверял… он был свободен, таскался, где хотел. А Аника мы чуть не сгноили в подвале.
Постой, постой, а куда стремился Клейн? Домой! Он до сих пор смотрит все русские фильмы, ходит в Общество любителей русского языка. Ностальгия? только ли?
Аник рвался к морю, он нам кричал об этом три месяца, а мы были как глухие. К морю и солнцу. Туда, где родился и вырос, к могучим силовым полям земли и моря, образованным рельефом и геологическим строением местности, имеющим уникальную конфигурацию.
Ну конечно же! Там он и зарядился!
Решение загадки принесло радость. Страх рассеялся; Герц даже невольно улыбнулся. Так. Последнее усилие, и мысли стали ложиться строчками на бумагу:
«далет.
Возвращение к истокам. Слепок объекта, запечатленный в
Герц поднял голову от рукописи, прислушался. Ему показалось, что он вновь услышал серебристый смех. Но ничто в его душе не содрогнулось; напротив, Герц почувствовал мощь и уверенность, порождаемую точным знанием.
«Почему же?., почему я, правнук человека, всю жизнь проведшего в чистоте, избрал своим уделом крайнюю нечистоту? могилы, трупы, разлагающиеся ткани; как парасхит, я потрошу мертвые тела, непрестанно совершая
Что нам ведомо о путях, по которым скитается наша душа? какая память ведет ее?»
И он склонился, чтобы писать дальше:
«…Из сочетания последних двух условий явствует, что для воплощенных необходимо (подчеркнуть!) посещение памятных им мест, куда ведет их воля, и выполнение заветных желаний. После чего они могут существовать длительное время автономно, принимая решения независимо от энергоинформационной элементали, которая лежит в начале».
Ни Герц, месяцами согбенный над книгами и микроскопом, ни Клейн, который спал с паяльником среди радиодеталей, даже представить не могли, что следующим страстным желанием Аника, требующим осуществления, станут любовные утехи и поиск острых ощущений.
Тут оба благодетеля взвыли в голос, и Клейн начал по сто раз на дню повторять пословицу: «Сделал добро — не кайся!» Вскоре к нему присоединился Герц.
А пока весеннее солнце, свежий воздух и морские купания оказывали свое действие, и Аник резво шел на поправку.
Нервное возбуждение и обида боролись со слабостью и сонливостью. Припухшие веки отяжелели, и Марсель открывала глаза лишь усилием воли. Она пару раз шмыгнула носом, огляделась и вдруг поняла, что она в комнате совершенно одна. Откуда-то от сердца хлынуло потоком легкое чувство освобождения, похожее на бесшабашное веселье — «Ну и пусть! что, у меня родных больше нет? Надо срочно, прямо сейчас рассказать все бабушке — она поймет».
Марсель решила действовать, не полагаясь на телефон, — его могут прослушивать. Вот пусть попробуют подслушать, что доверено бумаге!
Открыв секретер, она по-хозяйски уверенно стала искать письменные принадлежности. Не для красоты же здесь поставлен этот ящик с откидным столом!.. Нашлось все, что надо: ручка, конверт, почтовая бумага.
Марсель задумалась — где бы спрятаться от вездесущих Клейна и Аника?
Заклеив и надписав конверт, она позвала Аньес и уточнила, где находится вилла «Эммеранс»; затем позвонила в срочную почту: «Письмо в Хоннавер с немедленной доставкой и поскорее, пожалуйста».
Осталось дождаться курьера.
Построенный в 1742 году оружейный склад — ныне культурный центр «Арсенал» — с точки зрения геополитики принадлежал молодежи одноименного района Дьенна и являлся объектом притязаний юнцов и юниц сопредельной Эриканы, которых отделяли от «Арсенала» только Рубер и два моста через него. Молодежь других районов тоже не прочь была бы безраздельно владеть «Арсеналом» — если бы не городские власти.
По выходным, аккурат за полчаса до танцев, к «Арсеналу» подкатывал лиловый «форд-эконолайн» с мигалкой и сиреной, с обрешеченными стеклами и опоясанный широкой желтой полосой с надписью: «Специальная служба полиции»; из «форда» с ленцой вылезали блюстители порядка в шлемах и пластиковых кирасах с наплечниками. Они не спеша проверяли свои «уоки-токи», поправляли на себе сбрую с висящими на поясах дубинками и наручниками. К началу запуска молодняка на танцы полицейские уже контролировали ворота «Арсенала», и псы, натасканные на наркотики, сидели у их ног, спокойно шевеля ушами. Эта — первая — линия безопасности отсеивала явно «накачавшихся» и пьяных, а вышибалы внутренней охраны «Арсенала» наметанным глазом выделяли самых крутых посетителей и ненавязчиво обыскивали их в сторонке. «Цепь? кастет? сдавай или выметайся».
Может, кому-то это и не нравилось, но многим было по душе, что в «Арсенале» можно танцевать спокойно. Тут бывали разборки, но массовых драк не случалось. И с выпивкой строго — две банки пива тем, кто старше восемнадцати, а тот, кто совершеннолетний, может заглянуть и в бар — при том условии, что не сядет после этого за руль. На входе молодняк метили красной и зеленой краской, ставили печать величиной с полталера на тыле левой кисти — красная открывала доступ к пиву, зеленая — в бар.
Главное — что отцы и матери спокойны за своих чад, и что добропорядочные граждане могут не бояться ходить субботним вечером по Арсеналь-плац: отлично экипированные молодцы в форме государственного лилового цвета всегда готовы погасить малейшую вспышку насилия; ведь известно, как склонен к агрессии этот дикий юный возраст, эти дерзкие молодые существа, чьи поступки регулируются половыми гормонами и адреналином. Вандализм, кражи, оскорбления, матерные крики, галдеж в общественном транспорте, нападения, наркотики — от подростков можно ждать чего угодно… да лучше и не ждать, а в корне, в зародыше пресечь самую; мысль о правонарушении, о неповиновении взрослым и полиции. Своевременный окрик, свисток, удар дубинкой — это предпочтительней, чем запоздалое судебное разбирательство, которое уже никого не воскресит, не вернет здоровья пострадавшему, а жертве насилия — чувство собственного достоинства. В конце концов! до каких пор возраст будет служить оправданием преступнику?! или подростки — животные, и не должны отвечать за содеянное? разве не добрый пример подают нам Штаты, опуская возрастную планку смертной казни? разве не разумно ввести детский комендантский час? разве общее собрание родителей не вправе рекомендовать телесные наказания в отдельно взятой школе? Ведь самим детям будет лучше, если они сызмала приучатся соблюдать, не нарушать и слушаться! Не в этом ли залог будущего спокойствия в стране? Не говоря о том, что все юноши должны пройти суровую мужскую школу дисциплины в армии его величества, а кому убеждения не позволяют брать в руки доверенное Родиной оружие, те пусть на альтернативной службе выносят утки из-под паралитиков.
— К черту, в армию я не пойду, — делился с приятелем планами на будущее Этьен Шильдер, подходя к «Арсеналу». — Возьму отсрочку, кончу коллеж — и ну их к матери с их армией. Я буду электронщик с дипломом, пусть меня на обязаловку берут по специальности. Пожалуйста! хоть связь в штабе, хоть оборудование на кораблях ставить, хоть что — заочно учиться мне никто не помешает. А через четыре года я — инженер, и все. В гробу я армию видал. Буду я им честь отдавать, как же! Задолбали… сержант, есть огонек? — тыркнулся он к мордастому фараону, сложившему лапы в перчатках на рукояти метровой дубины. Голова в шлеме повернулась градусов на тридцать:
— Желаю вам хорошо провести время, парни, — будто он вопроса не слышал. Презирает!
Парни — в кожанках и заклепанных брюках — заржали, минуя полицейского, влитого в брусчатку, как статуя, и оказались под сводом ворот «Арсенала».
Тьен и Перси обошли по правой стороне огромный зал, где в старину рядами была выстроена артиллерия; на ходу каждый прикоснулся к Брунгильде — бронзовой пушке, висящей на толстых цепях, — таков обычай «арсенальцев». Компания была в сборе, на обычном месте за бочкообразной каменной колонной — тоже обычай: у каждой тусы в зале свой угол, куда чужие не суются. У колонны было имя — Берта Шнайдер; туса нарекла и освятила ее пивом и душистым маслом в лучших языческих традициях; сложился даже самодельный круг легенд о Берте Шнайдер, обращенной в камень.
В «Арсенале», у Берты, был сход лоботрясов, чей ум тяготел к учебе ради будущей карьеры, а сердце рвалось к лихому удальству и развлечениям. Верховодил здесь Вальдо Ван дер Мерве, отпрыск владельцев «Онторин Менгер», жених № 1 и счастливый обладатель черного «феррари»; он был вхож и в совершенно великосветские круги, откуда притаскивал самые свежие сплетни о жизни магнатов, а главное — Вальдо был близко знаком с самим Анри, кумиром и образчиком для подражания молодежной элиты королевства.
К приходу друзей Вальдо успел распустить невидимый павлиний хвост. В руках его была субботняя «Дьенн Вахтин» с броским заголовком: «Золотым мальчикам тесно на трассе! Бешеные гонки на седьмом шоссе». Казалось — ну чем тут хвалиться? гонку-то проиграли… Но Вальдо держал на лице улыбочку скептического превосходства.
Хлопнувшись ладонями с размаха — у Берты парни только так приветствуют друг друга — и приложив руку к сьорэ Шнайдер («Здравствуй, мать»), вновь прибывшие влились в беседу. Перси удостоился особого внимания — он вчера гонялся с Вальдо и мог дополнить рассказ вожака, но и Тьена встретили с интересом — все уже слышали, что экипаж противника назвал его по имени.
— Тьен, там знакомые были? Колись; это зачтется, как смягчающее обстоятельство.
— В «лендоксе» видели девчонку — кто она?
— Всех девок не упомнишь, — уворачивался от ответа Тьен, — Я запись не веду, с кем гулял. Так, на глаз, когда-то видел в школе, а по имени не помню.
Говорить, на кого девушка похожа, не хотелось — засмеют. Тьен оккультизмом не страдал, не то что, скажем, Перси — тот бы, не смущаясь, брякнул: «Это был выходец из тьмы!» У Перси была репутация мистика и чернокнижника, и ему многое прощалось.
— Высоко залезла твоя школьница, если с такими людьми разъезжает, — усмехнулся Вальдо с видом много пожившего и все изведавшего человека.
— Не темни, капитан, говори.
— Вальдо, ну скажи! — тянула за язык его подружка Рамбур. Вальдо любил, чтобы его просили.
— Эти люди — с клеймом трансцедентности… — забормотал Перси, зыркая по сторонам, словно он — святой Антоний, а к нему крадутся демоны. — Красная машина, черные слова… «Конь Дьявола» — кто его всадник? Не счесть обличий Темного Владыки…
— Не счесть таблеток, что ты съел, болезный, — протянули ему пиво. — На, прополощи почки; дурь-то и выйдет.
— Вчера вечерком, как сгрузил вас, — лениво начал Вальдо, — вздумал я съездить в Лерау, к Анри…
Ах, Анри! ах, Лерау! Вот где жизнь и великолепное общество! В поместье у Анри собираются звезды и аристократы, а Вальдо ездит туда запросто, без приглашения!..
— …и остался там ночевать. Рассказал я ему о «лендоксе», тут все и выяснилось… Очень забавная история.
Привалившись к Берте, Вальдо обвел глазами слушателей. Ди-джей, как на заказ, пустил тяжелое и энергичное; зал, еще не заполненный народом, забился в такт. Славное начало вечера.
— Это машина принца Леонида.
Вальдо смаковал эффект. Всех расщепило пополам; парней выпучило и перекосило, девки распахнули глаза.
— Ка-ак, кронпринца?!.
— Личный рыдван его высочества. Но сейчас «лендокс» пилотирует другой.
— У принца телега была золотая, — усомнился какой-то знаток моторов и колес. — Цвет — «золотой металлик». Номерной знак королевский, с гербом…
— Ты в курсе — ты и рассказывай, — предложил Вальдо; знатоку дали по затылку — прикрой форточку! — Лет пять назад, — Вальдо продолжил, когда стихло, — в столице был конкурс цветов, по новым сортам. И один дьеннский выставил розу с претензиями — представьте, фиолетовая, как сутана епископа или наш флаг, лепестки не мнутся и не гнутся. Патриотизм на грани фола; и названьице веселенькое — «Кладбищенская печаль». Автору — диплом за оригинальность, а вручала его принцесса Виола, сама фиолетовая. В автора Виолетта влипла по самые ушки, как только увидела, и сразу позвала: «За мной!»
— Что, прямо на церемонии?
— В том и смак. Взяла и на дипломе написала: «С благодарностью от Ее Высочества Виолы», дата, росчерк, телефончик. А цветовод, не будь дурак, и позвонил — чего теряться-то? И заперлись они на три недели у нее в особняке…
— Это ж натуральный гоблин был, с руками до колен! — не поверил Кирен, тоже участвовавший в гонке.
— Ты не на того смотрел.
— Скандал, — с удовольствием вздохнула Рамбур. — Какой скандал!..
— Не то слово. У Виолы тогда был бзик — сблизиться с простым народом и родить внебрачного ребенка, как символ единства страны с августейшей семьей. Никто не сомневался, что так оно и будет. Уже и сумму отступного выделили из цивильного листа, чтоб производитель не лез в мужья. Во дворце негодование, в газетах ни гу-гу — ведь мезальянс, господа! Принцесса — с каким-то садовником…
Все уплотнились потесней, поближе к Вальдо; скандалы, не попавшие в газеты, — самые пикантные. Для чего сохраняются монархии в Европе, как не для скандалов!..
— Его величество терпел, терпел — и лопнул. Сказал принцу: «Как хочешь, а растащи этих любовников». Леонид звонит Виоле: «Приглашаю в Маэлдон, будет охота на фазанов». Та прикатила с дружком, во всей красе счастливой телки. Леонид осмотрел ее приобретение, подергал бровью — «М-м-молодой ч-ч-человек, вы знаете условия охоты? Сколько фазанов собьете подряд — те ваши, но при первом промахе вы убираетесь вон вместе с трофеями, но без Виолы».
— Не жирный выкуп за ее высочество, — заметил Тьен.
— Надо же было дать понять, что он не нужен. В шею гнать — церемониал не позволяет.
— И что? — теребила Рамбур.
— А садовник заявляет: «А если я не промахнусь?» — «Тогда, — по-королевски отвечает Леонид, — кроме фазанов, вы получите мою машину». — «Идет, — садовник говорит, — дробовика не надо, дайте магазинный карабин и два патрона на пристрелку — незнакомый ствол. Когда надоест, скажете „Хватит“».
Вальдо перевел дух, победно оглядывая свою команду, будто сам заключал пари с принцем.
— И пошел он их класть одного за другим, а следом лейб-егерь, магазины подает. Все и охотиться бросили — только глядели. На восьмидесятом фазане Леонид побелел; думали, он в садовника дробью влепит, но сдержался, только крикнул: «Хватит!» — «Я не знал, что у вашего высочества мало дичи, — издевается садовник, — Но вы, монсьер, правы — а то мне и прицеп понадобится для трофеев». Леонид вскипел: «Вы бесчестно скрыли, что подготовлены, как снайпер». Тот в ответ: «И по вам не скажешь, что вы скупердяй», — «Вы не дворянин, сьер, иначе бы мы поговорили по-другому», — «Монсьер, я противник дуэлей, но в случае чего выбор оружия за мной; я выбираю карабин — и монархия осиротеет». В общем, ругались, ругались над кучей фазанов, Леонид бросил ему ключи от «лендокса», так и расстались. Садовник подобрал ключики, отряхнул и сказал: «Пока наша аристократия держит слово, держава будет стоять».
Аник задерживается в столице — это объяснимо. Он позвонил и попросил пару недель на свои цветоводческие дела. Герц не беспокоится. Аник увлеченно занят новыми сортами, эта профессия приносит ему неплохой доход.
Или он нашел подружку в Ламонте и на время обосновался у нее.
«Не забудь вернуться вовремя», — напоминает Герц о подзарядке.
Через три дня он видит Аника на третьей странице «Эрценк Бастион», в светской хронике — его садовник снят вместе с принцессой Виолой; дочь монарха вручает Анику диплом, вверху заголовок: «Новый бойфрэнд Ее Высочества?»
«Полный порядок, — телефонирует Аник позднее, — самочувствие отличное, по горло занят работой».
«Это касается цветоводства?» — сердито спрашивает Герц.
«Да; веду переговоры о моих сортах. Их хочет приобрести солидная фирма, поставщик двора его величества…»
На четвертой неделе отсутствия Аник приезжает в золотистом «лендоксе» с королевскими номерами, забитом тушками фазанов в пластиковых пакетах.
«Профессор, эта тачка не влезает в мой гараж. И птица! птицу надо срочно в морозильник. Центнер фазанятины, вкуснейшее мясо задаром…»
Дальнейшее напоминает Анику славные времена допросов в замке Граудин. Он смирно сидит на стуле, положив руки на колени, а Герц с Клейном орут на него с двух сторон:
«Как у тебя оказался этот автомобиль?»
«Откуда столько фазанов?»
«Окрутил принцессу? ты с ума спятил!»
«Охотился в резиденции Леонида?! На спор?!!»
Является чин из районной полиции. Это уже пятый по счету полицейский, заинтересованный гербовыми номерами «лендокса». Пятый раз на свет извлекается листок из блокнота Леонида с вензелями и водяными знаками в виде корон, заполненный беглым, но безупречно ровным почерком принца: «Доверенность на вождение автотранспортного средства. Я, Леонид Норбертин, принц Гленорский маркиз Рэмский сьер дан Маэлдон и прочая, доверяю Анику Дешану…», и далее, с подписью и оттиском сердоликовой печатки.
Приходится звонить в Маэлдон через коммутатор коронной службы безопасности. Леонид ледяным голосом подтверждает: «Да, именно так. Дарственная на машину будет выслана по почте».
«Он тебе подарил это авто? за что?!.»
«За особые заслуги. Речь идет о чести и достоинстве правящей династии, поэтому рассказывать, за что и как, я не имею права. Все сохраняется в строжайшей тайне».
Герцу хочется отвесить ему оплеуху. Аник это чувствует и потому старается не шевелиться.
«Ну а как она, принцесса-то?» — отдышавшись от гнева, спрашивает Клейн.
«Нечто. Мессалина!.. И знаешь, что она хотела? чтобы я сделал ей ребенка. Я отвертелся тем, что в детстве перенес тропическую свинку в тяжелейшей форме. Бабы всегда требуют то, чего мы не можем дать! А просто дружить не согласилась. Наверное, у нее таких друзей…»
«…целый музей», — подводит итог Клейн.
Герц гневается на Аника пару месяцев, но молча, и прощает ассистента, убедившись, что эта история не получила продолжения в прессе.
— Киндера Виола завела — от лейб-гвардейца, это всем известно. А Садовник помирился с Леонидом; принц делает ему заказы. «Лендокс» он перекрасил, номера сменил. Так что мы почетно нарвались, — Вальдо избавился от стыда за вчерашнее и уже гордился приключением, в котором поучаствовали столь заметные персоны.
Тьен немного поколбасился среди своих, но времени было в обрез и вскоре пришлось распрощаться и с компанией, и с Бертой.
В смысле погоды ему повезло, но пришлось пробежаться до дома по мокрому холоду.
Не оставляли в покое мысли о вчерашней девчонке в «лендоксе» — особенно после рассказа Вальдо. Положим, охотник на фазанов — не самый призовой гусак, но как в его болиде оказалась вылитая Соль?.. Кто она, откуда знает его имя? Или у Соль была сестра-близняшка? а почему тогда эту сестру никто не видел? или они учились в разных школах и подменяли одна другую на уроках, кто что лучше выучил? Такое, говорят, случается…
— Ты вернулся, Тьен?! — окликнула мамуля, вперясь в телевизор. — Сколько раз можно тебе говорить… — Но Тьен проскочил мимо маминой комнаты сразу к себе, подумав с раздражением: «Спрос, как с большого дяди, а прав — что у щенка… ты бы к отцу так прицарапалась! у ночных баров они полицию не ставят, пусть там хоть режутся, а „Арсенал“ — как восставший дурдом оцепили!..»
Не нравилась ему такая установка, что молодой — значит, плохой, и молодых надо пасти с кнутом. Сами чем лучше?! дай взрослым волю — еще посмотрим, кто круче начудит, папаша или сын. Они завидуют свободе молодых и выдумывают, как бы деток ущемить.
Переодевшись, Тьен нырнул на кухню, поставил чайник, собрал того-сего поесть и все унес в свою комнату.
— Ты помнишь, что у тебя дежурство сегодня? — влезла мамуля, только он расположился закусить.
— Да, мама, помню.
— Отдохни немного. Что ты носишься неизвестно где?
— Дай поесть спокойно!..
Никак понять не хочет, что человеку надо согреться после улицы, прийти в себя. Музыку, наконец, послушать!
— Не ешь в наушниках.
— Да, да, конечно.
«Сейчас полезет целоваться! нет, пронесло — ушла».
Тьен рухнул на кровать, пошарил на полке над головой — глаза во что-нибудь воткнуть — и вынул обтрепанный, с заклеенным корешком томик Маркуса «Легенды гор и долин». Во! то, что надо.
Маркуса Тьен любил читать с самого начала, с редакционного предисловия — «Бенедикт Маркус (1870–1932) — видный отечественный фольклорист, чья наиболее плодотворная деятельность пришлась на начало XX века. Сын школьного учителя и сам учитель в Кольдене с 1894 г., он еще в студенческие годы…» — знакомые слова лились, как ручеек весной, и сам Маркус, лысый, кругленький, в круглых очках и тесном галстуке, глядел на Тьена с фотографии важно и сурово. По лицу трудно догадаться, что именно такой надутый кругляш предпослал своим «Легендам» эти строки: «Сверхъестественное у нас появилось не вчера. Первые свидетельства о том, что кто-то живет в Кольдене помимо людей и зверей, относятся ко временам римской колонизации, а именно ко II веку нашей эры, но то была пора веротерпимости, и мир еще не был разделен тенью креста между Богом и Дьяволом. Реальное и потустороннее противопоставлялись друг другу как две стороны одной медали…» Маркусу было о чем писать! его родной Кольден, где в сплав народов замешались западные славяне, оставив о себе название реки Даны и самого края —
Страница за страницей открывалась Тьену любимая книга — проказы домовых и танцы фей, зловещие голоса в древних склепах, ночные шорохи на кладбищах, проклятия, видения, — пока сама собою не легла ему на грудь, раскрытая на мрачном предании о настоятеле доминиканского монастыря в Гофлере, в чье тело вкрался бес; пальцы Тьена соскользнули с книги, глаза закрылись, лишь из наушников чуть слышно доносилась приглушенная музыка.
Мамуля заглянула к Тьену:
— Тьен, немедленно вставай! Тебя требуют на вызов!..
На часах было 19.03.
Марсель, от нетерпения взяв книжку, полистала ее, но строчки и картинки не удерживались в сознании, глаза бездумно скользили по страницам, пальцы рассеянно перебирали листы, в голове было одно — когда же, когда? сколько времени понадобится курьеру, чтобы доехать сюда?
Аньес — то ли выполняя приказ, то ли по чудом проснувшейся собственной инициативе — принесла ей коробку конфет, но Марсель их даже не открыла. Конверт она засунула лицевой стороной вниз под пресс-папье, чтобы никто не видел адреса. Ожидание было мучительней, чем она предполагала.
— Приехал курьер срочной почты, — поклонилась Аньес. — Сьорэнн выйдет к нему или прикажет передать письмо?
19.35! долго же он добирался!
— Я сама.
Сквозь матовое стекло входной двери был виден только силуэт; Марсель открыла дверь…
Это действительно был курьер. Мотоцикл с приклеенными на боковины бака эмблемами срочной почты стоял у ворот; сам курьер поверх наглухо застегнутой кожанки был запоясан ярко-желтым ремнем с портупеями крест-накрест, по швам заклепанных рокерских брюк шли желтые лампасы, на груди слева — бэйдж с номером, фотографией и фамилией, слева на ремне — почтовая сумка-планшет с замком, все как положено.
Только это был Тьен Шильдер, тот, что вчера чуть не принял участие в гонках на шоссе № 7.
Он стоял на крыльце и недоверчиво, пристально разглядывал ее.
Сердце у Марсель тревожно застучало — «Осторожней! будь осторожней!..»
Ясно, все ясно — Тьен подрабатывает на срочной почте; так давно обуздывают рокеров — одно дело гонять, нарываясь то и дело на полицию, другое дело — надеть желтые ремни, горящие в свете фар, и гнать почти на равных с «неотложкой» и той же полицией, без ограничений в скорости — ну кроме светофоров.
Она не изменилась в лице, но через несколько секунд поняла, что слишком долго и внимательно разглядывает Тьена — дольше, чем можно ожидать от девушки, просто вручающей письмо курьеру.
«Вдруг он поймет?..
А если уже понял?..»
Он вряд ли забыл, что вчера его узнали, назвали по имени и приказали выйти из машины какие-то пижоны, с которыми была странно знакомая девушка, похожая на покойную Марсель, его одноклассницу.
Клейн, изучавший вечернего гостя с помощью установленной над входом видеосистемы, быстро вспомнил, где он его встречал и почему парень ему знаком, но решил не высовываться и понаблюдать за встречей дистанционно. Он положился на благоразумие Марсель — она сегодня получила сильную встряску и раз пять подумает, прежде чем открываться бывшему знакомому. И никогда не поздно будет вмешаться.
— Добрый вечер, — выговорил Тьен наконец, шаря вслепую рукой по планшету. — Вы вызывали курьера?..
— Здравствуйте, да, — так же вполголоса и неуверенно отозвалась Марсель, потирая в пальцах конверт. — У меня срочное письмо…
Тьен справился с собой — достал квитанционную книжечку и авторучку.
— Куда отправляете?
— В Хоннавер.
— С вас восемьдесят пять талеров… а как вас записать?
Если б они увиделись впервые, Тьен бы просто сказал:
«Извините, сьорэнн, — разрешите вопрос? Вы очень похожи на мою одноклассницу, Марсель Фальта, пожалуйста, не сочтите за бестактность — вы не доводитесь ей сестрой или родственницей?»; служба в почтовом ведомстве обязывала быть вежливым. Но вчера она — она, точно! — сказала коренастому коротышке с «Коня Дьявола» что-то о нем, о Тьене, и тот велел ему выйти из машины. Откуда она его знает?
— Марта… Марта Деблер.
Тут Марсель вспомнила, что в спешке выскочила на крыльцо без денег.
— Минуточку, я сейчас принесу деньги…
И, не отдав письмо, она шмыгнула в дом, захлопнув дверь. Тьен остался стоять, вспоминая некстати, как друзья донимали его: «Тьен, там знакомые были?.. В „лендоксе“ видели девчонку — кто она?»; он, считай, не соврал в ответ — да, ТАКУЮ он видел когда-то, но что за девочка сидела в машине? Марта Деблер, как оказалось.
Вот ведь бывает — попадаются живые копии людей, не близнецы, а двойники.
Но откуда, откуда она знает его в лицо и по имени?!.
Марсель тем временем нашла в пальто банкноты — те, что оставил ей Аник, когда явился к Долорес. Но думала она не о деньгах.
«Что если просто взять и отпустить курьера, не сказав ему больше ни слова? До конца притворяться Мартой Деблер? Или…»
Опасно, опасно — он дружит с парнями, которых Клейн вчера обставил в гонках; вдруг он сболтнет своим знакомым, те захотят взять реванш как-нибудь по-другому. Нет, не рискнет — он понял, что она его узнала — по лицу видно! — и помнит, в какой обстановке они встречались. Стоит ей позвонить в полицию… нет, полицию лучше не вмешивать.
«Чего ты хочешь, в конце концов? — разозлилась Марсель на себя. — Поговорить с ним, да? Ну так действуй, что ты мечешься!»
— Пожалуйста. — Она протянула ему сотню; пока он отсчитывал сдачу, в уме прикинула, как бы начать разговор.
— Мне кажется, я вас где-то видела… — раз говоришь с официальным лицом, называй его на «вы», хоть он и сверстник.
— И мне показалось то же самое, — Тьен обрадовался, что таинственная сьорэнн Марта заговорила первой, но был настороже — к чему она клонит?..
— …и совсем недавно.
— Да, прямо на днях, — подхватил Тьен, всем видом показывая отнюдь не служебную заинтересованность. — Может, на улице?
— Н-нет, где-то еще… Простите, я задерживаю вас, да?
Тьен неуверенно улыбнулся:
— Пока я не доставлю пакет — считайте, я у вас на службе.
«Ты помнишь, что видел меня», — горело в прищуренных глазах девчонки; взгляд парня отвечал: «Да, помню, а ты-то зачем делаешь вид, что этого не было?»
— Или вы на кого-то похожи… так странно похожи…
— На него? — Тьен пощелкал ногтем по именной табличке на груди.
— Этьен Шильдер, номер сорок шестой — как незнакомое имя прочла вслух Марсель, — О!., это было во сне!.. Вы ехали на черной легковой машине и вас… да, вас звали Этьен.
— Меня и правда так зовут, — в который раз Тьен подивился находчивости девок — во дает! надо ж так все повернуть, и попробуй теперь докажи, что ты встретился с ней не во сне. — Выходит, я вторгся к вам в сон — прошу прощения.
— И вы видели этот сон? — Марсель словно была вне себя от изумления. — Тогда скажите, а на чем я ехала?
— На бордовом «лендоксе-торнадо»; на борту надпись — «Конь Дьявола».
— Нет, я надпись не помню, — задумчиво покачала она головой.
Девочка явно напрашивалась на знакомство — и Тьена все больше разбирало любопытство. Не простой интерес — настоящий азарт, с которым люди ставят последний талер в надежде: «А вдруг я возьму весь банк?»; приключение манило и притягивало, и глаза Марты Деблер, казалось, обещали что-то невероятное, чего и выдумать нельзя.
— Да, чудо какое-то… ведь мы раньше не встречались?
— Нет… кажется, нет, — согласилась Марсель.
— Может быть, в гороскопах у нас что-то общее? совпадение звезд…
— Может быть!
Оба словно договорились не вспоминать об одной странной детали — как вышло, что она опознала его на заправке.
— Извините, сьорэнн, я спешу, — Тьен взглянул на часы. — Служба! платят за скорость доставки; ну, вы понимаете…
— Да, поезжайте.
— Но случай диковинный, — Тьен не уходил, — я просто в растерянности… Когда мы встретимся… во сне?
— А может — просто встретимся?
— Завтра я свободен с четырех.
— Значит — в пять? У Римских ворот, в Старом Городе.
— Значит — до встречи?
— До встречи, — тягучий взгляд девчонки обнадеживал, а загадочная улыбка будоражила воображение.
В пять! у Римских ворот! встреча с тайной! что может быть слаще?!
От виллы «Эммеранс» до трассы Тьену надо было проехать семь с небольшим километров; там, у поворота с сельской дороги на трассу, были заправка и каффи, стандартная кафешка, где проезжий может заказать порцию жареных колбасок и картошку с пряностями, купить сигарет, взять кофе или коктейль; для тех беспамятных, что едут на пикник без лимонада и котлет, тут продавали и готовые вторые блюда в запечатанных тарелках из толстой фольги и большие бутыли с прохладительным. Сейчас это можно купить по дешевке — не сезон разъезжать по лесам. Шоферы дальних рейсов так и делали — проезжали Дьенн, где горячие харчи на пару талеров дороже, и закусывали здесь, на «Развилке».
Там ужинали трое, время от времени поглядывая на сидящего у стойки парня — сросшиеся брови, темные глаза, короткие ершистые волосы; прикид крутой: десантная серая куртка вся в карманах, мешковатые бурые брюки заправлены в берцы. Рядом на стойке стояли початая бутылка тоника и недопитый стакан.
Лицо у парня бледное, какое-то замкнутое. Он всего минут десять, как зашел — и все сидит над стаканом.
Зазвонил телефон. Хозяин снял трубку.
— «Развилка». Хорошо. Кто здесь Габриель Картер? — добавил он громче, обернувшись к шоферам.
— Я, — поднял голову бледнолицый.
Хозяин протянул ему трубку.
— Карт, он выехал, — сказал Клейн.
— Понял, — деловито кивнул Карт, вернул трубку хозяину и положил рядом с бутылкой полталера. — Сдачи не надо.
Выйдя из каффи, он огляделся. Его мотоцикл — сажево-черный, без блеска, железный олень с хромированными рогами и стеклянным глазом — стоял справа за стеной каффи, невидимый с дороги. Приладив шлем и подогнав подбородочный ремень, он перевел в рабочее положение незаметный тумблер на закраине шлема; наушники ожили с мягким шуршанием помех, и встроенный в затыльную часть шлема — рядом с крохотным радиотелефоном — маркер неслышно запикал.
Когда мимо «Развилки» пронесся синий «харлей», оседланный парнем в желтых ремнях, Карт не шелохнулся; лишь минуту спустя он двинулся следом.
Карт несся по трассе, не выпуская из виду спину курьера, но держа дистанцию. Легкий шорох помех в наушниках не отвлекал его от преследования. Его вообще ничто не отвлекало и не интересовало — кроме ответа на вопрос: «Куда курьер доставит письмо?»
В Бальне он для контроля попробовал связаться с виллой «Эммеранс». Ответа не было — расстояние превышало возможности встроенного в шлем радиотелефона.
Приближаясь к каждому очередному городу на пути, он становился внимательней — не свернет ли курьер с объездной дороги в город? курьер не сворачивал.
«ХОННАВЕР» — справа пронесся прямоугольный щит с надписью синим по белому. Карт начал сокращать дистанцию — здесь, при более густом и медленном движении на дорогах, можно было не опасаться, что курьер заметит его.
Карт запомнил улицу и номер того дома, куда зашел курьер.
Он спешился и из какого-то каффи позвонил на виллу:
— Хоннавер, улица Берглайн, дом 31.
Задание было выполнено; оставалось дозаправить мотоцикл и ехать обратно.
К 21.00 обстановка была такова.
Герц Вааль дремал в кресле у камина; сон его был неглубок и чуток.
Людвик Фальта пришел в себя, и его рассудок освободился от гнета снотворного коктейля; он не очень изумился, узнав, что находится в отделении экстренной терапии клиники неотложной помощи. Врачам он уверенно заявил, что почувствовал себя плохо, вернувшись домой из университета, и потерял сознание; нет, никаких транквилизаторов он не принимал, тем более в больших дозах… что? у него в крови обнаружено?., э. то ошибка. Он никогда не злоупотреблял таблетками. Есть множество свидетелей того, что он своими ногами и в прекрасном состоянии вышел с кафедры. Нет-нет, он ни-ко-гда не пробовал наркотики. Бывали обмороки? потери сознания? нет. Черепно-мозговые травмы? нет, не было.
Врачи были деликатны и неназойливы. Если доктору Фальта угодно придерживаться версии внезапной и беспричинной потери сознания — пожалуйста, никто не возражает. В промывных водах из его желудка действительно не обнаружено сильнодействующих средств, зато в крови… токсикологи определили не одно, а целых три вещества, в их числе — препарат, обычно применяемый для кратковременного наркоза, пожалуй, первый случай в Дьенне, когда солидный ученый муж впрыскивает себе такую адскую смесь. У полиции есть какие-то сомнения — но это полицейские проблемы, им их и решать. Так или иначе, диагноз будет шифроваться по рубрике Е 855: «Случайное отравление другими лекарственными средствами, действующими на центральную нервную систему»… Сохранение врачебной тайны гарантируется, но случай должен быть занесен в картотеку.
Со злым жаром Людвик размышлял, что ему надо предпринять в ближайшее время… о дьявол, все кувырком!
Инспектор Мондор, вызванный из дома («Рикки, твой клиент Фальта, чью могилу сверлили — ну, ты понял, — чем-то влупился так, что лег плашмя; приезжай, у него в квартире не все ясно. Я к тебе ближний патруль послал»), закончил читку протокола осмотра места происшествия и отпустил понятых; он уже побывал в институте и в клинике, но к Людвику его не допустили; пришлось ограничиться беседой с врачом.
Аник, будто заправский ниндзя, в маске, перчатках и черном комбинезоне, лез по задней стене здания Института судебной медицины, чтобы проникнуть через окно в комнату, где хранятся биологические образцы, и подменить в пробирке деревянную труху от гроба Марсель настоящим трупным материалом.
Лолита, вернувшись домой, поставила лиловую розу в вазу и, чтобы отвлечься, села смотреть триллер, видимо полагая, что клин клином вышибают.
Клейн после отличного душа разминался с железками в небольшом спортзальчике виллы «Эммеранс» и, наверное, сотый раз отжимал штангу, лежа на спине.
Задумчивая Марсель, осознав, что ее надраивает мочалкой в ванне какая-то незнакомая женщина, возмутилась, сказала, что она не беспомощная и не больная, выставила Аньес и домылась сама, через силу ругаясь на всех и вся, особенно на мягкий дурман в голове, не дающий сосредоточиться и подстрекающий не то петь, не то танцевать — прямо тут, не вылезая из теплой пены.
Тошнее всех приходилось Анику — угрюмый ветер притащил с океана тяжелый ледяной дождь, и Аник висел на подоконнике, как удавленник, никому не нужный и всеми забытый, на суку в сыром лесу. Где-то далеко шумели машины; пока охрана института грелась в служебном помещении и проклинала отвратительную погоду — как было хорошо днем! — Аник, умело справившись с сигнализацией, под унылым дождем забирался в окно.
Место инъекции у Марсель сильно болело. Она вытерлась огромным пушистым полотенцем, хмуро оглядела себя в зеркале и — свежая, благоухающая шампунем — стала искать одежду. Напрасно — немногословная служанка все унесла, оставив ей алый купальный халат и шлепанцы.
— Мадемуазель, — постучавшись, вошла Аньес, — фен в вашей спальне… Когда прикажете подать ужин?
— Я бы хотела одеться.
— Свежее белье на кровати, мадемуазель… Одежда в платяном шкафу — пусть мадемуазель изволит выбрать платье к ужину… Что еще прикажете?
Причесывая мокроватые волосы, Марсель прошлась по ванной — Аньес и глазом не повела.
— Вас зовут Аньес, да?
— Да, мадемуазель.
— А меня — Марсель.
— Очень приятно, мадемуазель. Рада с вами познакомиться, — и ни движения на лице.
— Аньес, чей это дом?
— Это вилла сьера Дешана… Я могу идти, сьорэнн?
— Нет, погодите… Клейн… он здесь?
— Сьер Клейн выразил желание отужинать с вами, сьорэнн. Он сейчас в спортивном зале. Желаете пригласить его? сюда или в спальню?
«Однако порядочки у сьера Дешана! он один сюда подруг возит или с Клейном вместе?..»
— Можете идти, Аньес.
Она машинально подняла руку к голове, потом в отчаянии отбросила гребень. О боже!..
Все вокруг изменилось, к чему ни прикоснись — на всем клеймо, печать отвержения!
Мертвая среди живых, призрак среди людей, изгнанница без права возвращения! куда ни войдешь — переполох, смятение, выстрел, удар, страх!
Самые близкие — стали чужие! если кто и думает о тебе — то воскрешенные покойники… куда бежать?!
Ах да — Клейн ждет к ужину… Придется пойти. Во всяком случае — не убегать же отсюда в шлепанцах и халате на голое тело? Клейн — хоть и с того света, но чем-то родной, свой… хотя…
Как там в путешествии Гулливера?.. «Благодаря хорошему знанию некромантии правитель обладает силой вызывать по своему желанию мертвых и заставляет их служить себе…»
Надо разобраться. Хорошо бы Клейн помог — согласились же они объяснить, как действует машина воплощения?
«Скоро я до такой степени свыкся с обществом теней и духов, что на третий или четвертый день они… совсем не волновали меня, или, по крайней мере, если у меня и осталось немного страха, то любопытство превозмогло его…» — память подсказывала Марсель знакомый текст, когда она шла в спальню; она вздохнула — Гулливер быстро смылся с острова царя-некроманта, а ей-то что делать — той, что осталась? шея болит, руку ломит — идешь, как избитая, впору отлежаться, так нет — ужинать зовут. Плюнуть, велеть принести ужин в постель?
Гардероб не битком набит, но есть из чего выбрать, фен — пожалуйста, видеокомбайн, книги — она пробежала глазами по корешкам; есть даже грелка для ног в виде широкого мехового сапога. Ее здесь ждали, готовились к приему — оказанные знаки внимания не восхитили, но немного успокоили. На тумбочке, на салфетке — стакан с водой, обезболивающая таблетка, аккуратно выстриженная ножницами из блистера.
Обсушивая волосы, она выбрала что надеть: черные шальвары и красную блузку — и ярко, и в достаточной мере домашне, и подходит к интерьерам виллы. Теперь она заметила — здесь было красиво и повсюду цветы. Махровые сенполии, величественный амариллис, медово-сладкая хойя, орхидеи во флорариумах — скромная снаружи, внутри «Эммеранс» цвела и пахла роскошным садом, не хватало только пчел.
Мелькнула мысль: «Эту кровать, где я сижу, Аник, должно быть, устилает лепестками роз для своих подруг. Обнаженная на ложе из роз… что — теперь я?
Пусть только попробует!..
Интересно, за ЧТО его расстреляли?
Что мог совершить парень, который отдыхает в цветочном раю?
Садовник и разведчик профессора… умер в пятьдесят втором — а когда он ожил?
Судя по его вкусам, он мог быть любовником герцогини.
Вор-джентльмен. Незабудка в петлице, набриолиненные волосы, смокинг, томная бледность лица, чувственные губы, нежно-острый взгляд, маленький браунинг с рукояткой слоновой кости. Игорный стол — зеленое сукно, гладкие атласные карты, пышные пачки дореформенных талеров. Герцогиня дает ему деньги. Он соблазняет неопытную дочь герцогини. Герцогиня в ярости. Сцена. Угрозы. Он достает браунинг. Выстрел.
Так ли это было?»
Конец апреля 1940 года.
Неразбериха, паника, сумятица, кошмар.
Королевская семья покинула страну на самолете, чудом ускользнув от асов победоносного люфтваффе.
Армия разбита. Остатки флота под обстрелом уходят из Гидна. На острове Лундорт еще гремят морские орудия форта Скельд — последний оплот, будущий памятник национальной чести.
Порт Сан-Сильвер.
Воинство ее величества спешно грузится на корабли. Все годится для эвакуации — сухогрузы, балкеры, лесовозы. На морской паром вкатываются последние танки. Военные берут даже траулеры и буксиры. Никаких торжественных проводов — это бегство.
Радиостанция Ламонта — там уже сидят наци — убеждает мирных жителей, что никаких разрушений причинено не будет. Следует встретить солдат вермахта с пониманием их исторической миссии — рейх возвращает страну в лоно арийской расы, и мирные жители не ответственны за приказы своих экс-правителей.
Другое дело — евреи и коммунисты. С ними разговор особый.
Вот сидит на заборе Аник Бакар. Он не еврей и никак не коммунист. Ему двенадцать лет. Он школьник. Ему нечего бояться наци.
«Похоже, занятия в школе начнутся нескоро. Большие каникулы! — От этой мысли Аник весело улыбается. — А может, к черту школу? Теперь никто нудить не будет — учись, учись, человеком станешь… Можно повалять дурака — только б мамаша не слишком ругалась».
«Ты своей смертью не помрешь!» — кричит матушка Бакар, накручивая бигуди. У нее есть все основания для такого прогноза — у Бакаров на роду написано: «Мы не умрем в своей постели», — как на рыцарском гербе. Жеану, старшему брату мужа, маневровый паровоз отрезал ноги; младший брат, Орас, попал под грузовую стрелу в аккурат, когда лопнул топенант; сам Филип, ее благоверный, угодил в бразильскую тюрьму за поножовщину в каком-то тамошнем порту. Это семья такая! в матушкиной семье, наоборот, все помирали пристойно, но смолоду — вон, меньшая, Эммеранс, ей девятый годок всего, а уже, как в гробу, лежит в кроватке, у нее туберкулез, такие вот дела; благо, в прошлый год удалось сбыть ее с рук в католический санаторий для бедных близ Мэль-Марри; там, видно, и помрет. Старшой, Жонатан, усвистал в море — и привет! черт знает, где он теперь.
«Старшого надо было скинуть, — думает матушка, — аборт тогда дешево стоил. А Филипа послать к матери, нужен он был, шпана портовая! без него хахалей хватало — и каких!»
«Что стало, Франсина, с твоей красотой? — вздыхает матушка, охорашиваясь перед зеркалом. — Дура я была, что в шестнадцать родила, а теперь тридцать два… да нет, еще хороша, еще возьму свое с мужиков, пока платят».
Теперь, когда муж стал на якорь в Бразилии, у нее все в порядке — есть сутенер, Бартель из «Копыта», самец! Франсина-Фрэн стискивает бедра, предчувствуя нахрапистый натиск Бартеля, всегда с привкусом насилия — о Ба-а-арт!.. — а как будет орать Филип, отощавший в заморских странствиях, если вообще вернется: «Г-гадина, с-сука!», а она ему: «Уймись! ты чего хотел, а? чаще в море ходи!»
«Фрэн, дай талер», — лезет в комнату Аник, следивший в щелку, как мать одевается. Может, сейчас она помягче…
«Иди воруй», — отшивает его Франсина.
«И пойду».
«Ну и иди!»
Белье, сохнущее на чердаках, открытые прилавки на толкучке, сумочки дам-ротозеек — все годится Анику и его друзьям. Главное — не попадись!
Андресу уже пятнадцать, он — башка! Заходит, когда ребятня лупится в карты. Есть работенка — продавать сигареты; с куревом туго — война. Талер с десяти из выручки — себе, остальное Андресу.
Ну это так, мелочевка. Бывают дела пожирней.
«Фрэн, пристрой в буфет», — просит Аник.
«Тридцать процентов», — ответствует прибарахлившаяся Франсина. Она нынче в выигрыше — вышибалу из «Маяка» загребли в концлагерь, Бартель занял его место и протащил туда свою Фрэн, теперь у нее водятся деньги. «Маяк» — престижное заведение, куда ходят офицеры наци, а в задний флигелек — и унтера.
«Скости маленько, — ноет Аник, и мать ласково щелкает его по носу».
«Ну, так и быть — двадцать пять. Обманешь — Бартелю свистну».
«Бартель, — зло бурчит Аник, — он же Бордель, он же Картель и Баррель… Имечко прям для розыскной листовки…»
«Заткнись!»
В буфете «Маяка» — не жизнь, а благодать. Обильные объедки, чаевые. Скажут — выпивку в номер, несешь, подаешь — кто тебе монетку, кто бумажку, а то слямзишь добротный германский презерватив и тут же внизу продашь. Притон что надо! шепчутся про кокаин, про морфий, подмигивают — «Эй, малый, отнеси пакетик туда-то и тому-то…» кто заподозрит мальца?
Аник — тонкий, гибкий, глазки лучистые, в опушке длинных густых ресниц, личико гладкое, с золотистым пушком; мальчонка-девчонка, переодеть — не отличишь.
Вот бы его погладить, приласкать…
«Ты еще мальчик? — с материнской лаской в зовущих глазах удивляется итальянка Реджина, осторожно касаясь его щеки. — Такой взрослый… у тебя уже усы растут. Ты мужчина…»
Реджина худа, немолода, но горяча — за что и ценима клиентами. Расценки у нее унтер-офицерские — господа офицеры предпочитают свеже-розовых кукляшек, упругих, как яблочки, или томно-плавных волооких телок со зрелыми формами. Реджина не из таких — она вкрадчива, молчалива, зато губы, изгиб ее талии, говорят о многом.
Аник делает вид, что он — еще не распустившийся цветок, бутон невинности. Он неестественно сосредоточен, подобрал нижнюю губу — «Как-то оно будет с этой, со взрослой?»
«Чистый мальчик, — думает Реджина, — я тебя окуну… смелей, бамбино…»
«Ну и чего тут такого? — думает, успокаивая себя, Аник. — Что у нее там — зубы в два ряда? ведьмин хвост на копчике?..»
Реджина обольщается напрасно — слава растлительницы ей не суждена, цветок два раза не срывают. Он, может, не вполне мужчина, но четвертый месяц как не мальчик, а помогла ему Эрика, ровесница из овощной лавки, девчонка прыткая и не трусиха, с нею он все узнал, и юные герои с той поры неустанно упражнялись в новом для них искусстве — Дафнис и Хлоя XX века.
Анику открылась страна любви.
Кажется, даже на лбу его появился некий невидимый знак.
Он был отмечен самой владычицей Венерой, обрел в Эрике то, о чем томился в сновидениях.
Это не та любовь, о которой поют, а любовь запахов, прикосновений, теплого тела, горячей влажной плоти, игра зверенышей-подростков, с закрытыми глазами, на ощупь, с каждым разом все смелей, где сходятся не души, а тела. Это свято, потому что впервые.
Он вырос, его кости окрепли, хмельные соки наполнили его, в глазах у мальчонки-девчонки зажегся глубокий огонь, тело обрело хищную хулиганскую грацию. Глаза олененка, за поясом нож — шестидюймовый клинок.
Он хочет ходить, как король, плевать сквозь зубы, дарить милашке брошки и цветы, целовать ее крепкие грудки — чего же еще?!
Что там весь мир?! все шелуха!
Мир залит кровью, мир воюет.
На грани дыма и волн летят к цели торпеды, кренятся и тонут суда, роют бездны моря подводные лодки, ползут танки, плюясь огнем; вот пехота бежит, вот под пулеметным дождем режут колючую ограду, вот бомбы падают, все рушится, горит; вот тяжело дымят трубы кремационных печей, вот голод, вот тиф, вот пытка током, вот трупы — как их много! сколько? ничего, их сочтут потом! Праздник смерти не смолкает — и самые лучшие, самые молодые собираются обвенчаться с костлявой невестой, наряжаются в красивую суровую форму — истинное одеяние мужчин, украшаются знаками отличия, их торжественно напутствуют в могилу, им говорят о высоком счастье быть разорванными в клочья, в их честь гремят оркестры, реют знамена, их тысячами кидают в ненасытную прорву, их зарывают под салют, им — уже мертвым — обещают еще больше убивать, еще храбрее умирать.
Но когда-нибудь все это кончится?
Прошлый раз говорили, что война — последняя… И вот — опять.
Оно уже пять тысяч лет —
Вот далеко от Сан-Сильвера собирается на войну коренастый парнишка, помощник тракториста. Он будет танкистом — таких малорослых только в танк.
«Изерге, — говорит отец, — ты давай служи».
А что еще сказать? чтоб вернулся, чтоб берегся. Младший братишка Данил хнычет; бабка, мать, сестра — те воют. Второго забирают! первенький отвоевался, лежит под Тулой.
«Сынка, ох, на что ты ладный родился, на погибель!»
«Тхор Лайдемыр!» — выкликает военком.
«Я!»
«Будем Бога молить! Матерь Божью!»
Полуторка с женихами смерти катит на станцию.
В Сан-Сильвере в тот день спокойно; день серый, тихий. Погромыхивает неумолкающий порт, оживает толкучка, бородатый старик на тележке катит корзину с молодой зеленью. Открывается пахнущая духами парикмахерская. Докеры покупают с лотков жареную рыбу, заворачивают в вощеную бумагу — на обед.
«Два кофе», — заказывает Аник со взрослым видом. Ну это не кофе — жженая морковь, но ладно уж… Эрика в сестриной шляпке, в клетчатом плаще с кокетливыми плечиками сидит напротив, улыбается. «Как он хорош! как он уверенно себя ведет! какой он милый…» Для него она надела новые чулки и трусики с вышитой розой — его подарок.
Она тоже чувствует себя взрослой.
«Вот…» — начинает Аник, лаская ее глазами, но чашка замирает в руке.
«ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА. ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА. ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА».
И сразу — торопливый стук зениток.
Бросив все, они выскакивают из каффи.
Это случай, когда надо молиться за немцев. Где же их хваленое люфтваффе, мать его драть?!
Истребители — почему их так мало?! — завязли в бою над западным мысом, а к порту — быстро, ровно, слаженно — темным крапом в сером небе идут английские машины.
Небо, беззвучное и вялое с утра, загудело, загрохотало, обвалилась на землю.
Буро-зеленые спины, серо-голубое брюхо, остроклювые, молниеносные — самолеты входят в пике, разжимают пальцы — бомбы сброшены — и взмывают ввысь. Порт расцветает водяными столбами, султанами дыма, встают фонтаны огня.
Вэри гуд!
От грома вылетают стекла.
Разрывы все ближе.
Куда? по городу! зачем по городу?
Аник бежит сломя голову, следом — кричащая Эрика.
Его бьет по ушам, по затылку — и слух пропадает, звонкая пустота в голове; его поднимает над тротуаром в туче пыли и мусора, переворачивает; он летит, как тряпичный паяц. И алая тьма обнимает его.
Он шевелится. Его треплют за плечо. Он смотрит — над ним усач с повязкой «САНИТАР», кудрявая девушка. Что-то спрашивают.
«Не слышу, — немым ртом отвечает Аник. — Я оглох».
И — звук возвращается, прорывами, отдельными словами:
«…куда?…вой адрес? Как зов?..»
«Со мной была… в клетчатом плаще».
Она рядом, метрах в пяти. Один глаз открыт — белый, как фарфор, в середине эмалево-синий, с черным зрачком.
И не моргает. Он — словно кукольный.
Ее переваливают на носилки — дряблую, безжизненно-мягкую, еще теплую, вверх спиной; на спине плащ надорван и в крови.
Осколок.
Шесть, может — семь часов назад она стонала, прижималась сердцем к сердцу, целовала его своим сладким ртом, он ей покусывал мочки ушей — ей, живой.
Клочок железа — с ноготь, не больше — в секунду погасил ее, как свечку. Анику стало темно.
После, дома, пахнущий дефицитным йодом, с рукой в гипсе, он вопит, колотится в стену, бьется, словно хочет вырваться из ненужного, осточертевшего, покрытого ссадинами тела, птицей вылететь из окна — и в небо, в небо, туда, где Эрика, — звезда золотая, желанная, нежная.
«Успокойся, успокойся, — гладит его Фрэн. — Ну не плачь».
Не думал Аник, что Эрика значит для него так много, а остальные — все! — так мало.
«Все мерзки, гнусны, паскудны, все — дерьмо. Ее нет — ничего нет».
Есть какие-то хари, рыла свиные, опухшие с похмелья рожи, с жирной гнилью в глазах, с желанием случиться второпях. Где это? да в «Маяке», где он работает в буфете.
Но снова светит солнце.
Сколько пролетело времени — он не заметил.
Жизнь легка, как ветер. Деньги, выпивка, танцульки, чужие квартиры, барахлишко, друзья-приятели. Уже второй раз подкатывает толстый морячок, подводник, охотник за конвоями союзников. Мальчонка-девчонка ломается, жмется, учится кокетству гомиков — дело выгодное — деньги, пайковые продукты; можно вытянуть из морячка и что-то на продажу, на обмен, опять же — иметь знакомых из наци полезно, это крыша, защита, поэтому «Маяк» бросать не стоит. Здесь и Реджина, не устающая дивиться, как быстро мальчик повзрослел, — доступная, приятная Реджина. Только теперь он ей платит.
Играют в карты. Поздно вечером, в старом пакгаузе. Настоящая мужская игра.
«Ты мухлюешь».
«Что-о? заткни хайло, ты, шлюхин выродок! сиди и не воняй, понял?»
«Шлюхин выродок» — это Аник, это ему так сказано. Он привстает; стерпишь раз — и тобой будут подтираться всегда.
«Что ты полез, как дерьмо из толчка? ся-адь!»
Тот, с кем он играет, — выше, плечи шире, морда хамская.
«Сядь, кому сказал!»
Аник жалко улыбается — извини, мол, я погорячился. Садится, ссутулясь, но вдруг, будто что-то заслышав, тревожно смотрит в сторону двери; все повторяют его взгляд, а он, выбросив руку над картами, втыкает нож партнеру в грудь, по самый упор — неумело, но смело. Как раз между ребер; нож не запнулся, не скользнул наискосок, а острием вошел в желудочек сердца.
«Ты-ы… — тянет здоровяк, расширяя глаза, — сволочь…»
«Мало, — думает Аник, — надо еще?»
Тот упирается в ящик, что вместо стола, вроде бы хочет встать, но глаза его заливает сон, его ведет в сторону, он валится, падает…
Упал.
«О, как легко!» — не верит себе Аник, и руки не трясутся, как в книжках пишут. Он убивал ножом, для пробы, больших собак, но с человеком оказалось проще, чем он думал.
«Поиграли, — нервно плюет Андрес, кое-как сгребая карты. — Сваливаем отсюда. Ну! что встал?!»
Четвертый игрок, хлипак, трусливо шлепает губами, моргает, суетится.
«А его?»
«А, к черту!»
«Давай в воду».
«Пош-шел ты!..»
Руки Аника начинают трястись пот
Дома холодно, пусто, в окно светит луна. Аник сидит на кухне, не раздевшись; нож он вымыл над раковиной. Сигарета, забытая в блюдце, потухла.
Луна большая, белая. Там Эрика — лунная фея — танцует в снегах, в кружевах, в платье кипенно-белом, вихрем снежинок проносится в танце с красным пятном на спине. Шепчет: «Аник, о Аник, ты убил, ты герой, ты смельчак, ты мой мальчик красивый, ты теперь все можешь».
Холод и тяжесть оружия чудятся в правой руке; вздрогнув, Аник поднимает голову — придремал сидя…
«Чего теперь дрожать-то? Замочил гада — и точка. Он того стоил. Отвонялся, подлюка… Никто не видел. Андрес и этот — не продадут, а если что — то вот он, нож».
Он понял, что стал выше Андреса, сильнее, что он уже не как все, а вроде бы особняком. Он убил.
Пусть кто-нибудь теперь хоть слово скажет поперек! Бартель? а он что — бессмертный, что ли?
Что-то с глазами — теперь они видят запретное; видят, что всякое тело — податливая мякоть для ножа.
Аник созрел; нужна чья-то воля, чтобы направить его руку, обуздать его, приручить — сильная, зоркая, уверенная и расчетливая воля. Воля Аника сильна, но слепа, ей нужен поводырь, учитель, вождь. Но этого Аник не сознает. Он возбужден своей новой свободой — «Могу убить, могу, могу, могу».
«Ну, кто против меня?!»
Тихо в доме, все спят, луна за окном.
В Сан-Сильвере, на дальней окраине, некто Рауль Марвин балуется с девочкой; в доме веселая пьянка, смеются женщины, звенит посуда, граммофон поет. Было удачное дело.
Насытясь, Марвин ложится на спину, пьет водку из горлышка. У него здоровья на троих и пьет он, не пьянея, — мясистый, грузный хряк и ловкий комбинатор. Подружка ластится, мурлычет, выгибается, а он, моргая мелкими глазками, что-то считает в уме.
«Рауль…»
«На — выпей и остынь».
Тяжелое тело охвачено негой и тает, плывет, словно дым; Марвин думает, за что бы взяться, где бы поживиться.
Наутро он — прилично одетый, в белом шарфе, в перчатках, с непроницаемым лицом бульдога — шагает по делам, он коммерсант.
«Сьер Марвин, слышали? — в пакгаузах зарезали кого-то…»
Проходит неделя, другая, месяц.
«Марвин, помнишь — труп нашли в пакгаузе? я знаю, кто его сделал».
«И кто?» — хмуро моргает Марвин из-под бровей-козырьков.
«Один паренек из „Маяка“, очень деловой. Взглянешь?»
«Ну приводи».
Аник настороже, не отрывает глаз — да, это хозяин, который все держит, это фигура! с таким так просто не сведут. Взгляд босса снисходительный и свойский, а голос… возразить ему язык не повернется.
«Будешь размениваться на гроши — дешево кончишь, — поучает босс. — Я погляжу, что ты можешь. Пока иди. Тебя позовут».
Два-три раза Аник пробовал открыть рот и сказать, ЧТО именно он может и умеет, но понял: этот тип все знает, что было и что будет. А как хотелось похвалиться! и в то же время ясно, что Марвин лишь усмехнется — «Малый, это детские игрушки, что ты там раньше натворил и набезобразничал, ты мне делом докажи, чего ты стоишь».
И доказал бы!
Анику недолго пришлось изнывать: однажды вечерком его встречает мятый, туповатый с виду верзила, по морде судя — чуть ли не дебил.
«Марвин сказал — завтра в восемь утра придешь в булочную. Это за стекольной мастерской, на Угловой. Оттуда со мной пойдешь. Дай сигаретку… м-м, немецкая…»
Это Тоби, глаза и уши Марвина. Он не шибко грамотный, но видит и слышит, как кот-крысолов, а еще у него твердая память, лучше всякого архива.
С немецкой сигареты начинается знакомство тихого, чуть сонливого Тоби и юркого, как ртуть, Аника.
С похода в булочную на Угловой начинается девятилетняя карьера одного из знаменитейших преступников в истории страны — Сан-Сильверского Стрелка.
Маленькая столовая виллы «Эммеранс» была выдержана в тепло-коричневых тонах — пол, ковер, гардины, затянутые тканью потолок и стены, — все темное, цвета табака, но тем ярче золотилась бахрома на гардинах и тем праздничней сиял под люстрой накрытый стол с серебром приборов, хрустальным блеском стекла и мягким свечением фарфора. Клейн — свежий и тонко пахнущий легкой парфюмерией, в шоколадном халате с атласными обшлагами — кивнул Марсель, перебирая что-то вроде четок; Аньес жестом пригласила ее к столу.
Было красиво и тихо, как в сказке.
Минуту-две она-сидела, не зная, на чем сосредоточиться, — на розах, стоящих в вазе посреди стола, на подносе с коробкой сигар, секатором и свечой, на точных и неторопливых движениях рук безмолвного Клейна или на его лице, холодноватом, неподвижном.
Клейн сел как-то незаметно; он наблюдал, как взгляд Марсель блуждает по столовой, столь необычной для дома, хозяин которого привык носить оружие в любое время дня.
— Его сиятельство Аник, — негромко начал Клейн, — приносит свои извинения. Он вынужден отлучиться по срочному делу.
Перед Марсель появилась икорница, матовая от изморози, чуть не в инее, масло, салат; «Минеральной? фруктовой?» — спросила служанка; она хлопотала беззвучно — как по волшебству, явились горячие тосты, зеленый лук. Марсель, глядя на наполняющийся стол, вдруг поняла, что голодна.
— Рислинг? — почти шептала Аньес.
— Да-да, — Марсель машинально кивнула, и рейнвейная рюмка наполнилась.
Клейн сидел напротив, на фоне скрещенных арабских мечей — миленькое украшение для столовой!
— Кушайте, Марсель.
Очарование неяркой роскоши схлынуло; в глазах Марсель остался только Клейн.
— Ваше здоровье, — поднял он рюмку, предупреждая любые вопросы.
— Спасибо… — Марсель поняла, что ее сковывает и стесняет, — церемонное обращение, порядок ужина, отрегулированный, как часовой механизм.
Едва ли пять часов прошло от безобразной сцены с отцом — и вот она сидит как ни в чем не бывало, выпивает, закусывает.
— Не стоит вспоминать об этом, — заметил Клейн, отрываясь от тарелки. — Что было, то прошло.
— При ней… — Марсель скосилась на служанку.
— …можно. В меру. Аньес, мы хотим остаться одни.
Он не собирался делать вид, будто ничего не случилось; он понимал, к чему может вернуться беседа, и деликатно пытался отсечь прошлое, лишнее, чтобы не поднялся со дна души горький осадок.
— Дело, конечно, осложнилось… — продолжил он, запивая тост минеральной, но не договорил.
— Вы это нарочно сделали? — тихо спросила Марсель.
— Что — это?
— Ну, сказали, чтобы я шла к отцу.
— А кто это сказал?
Марсель промолчала.
— Это же вы втроем придумали…
— А что я должна была делать?!
— Наверное, убедиться, — вздохнул Клейн.
— И вы этого добивались?
— Если бы вы проснулись в парке, на скамейке — было бы то же самое. Так при чем тут мы?
— Вы следили за мной.
— Я сказал почему.
— Значит, я вам нужна, — заключила Марсель. — И нужно, чтобы я была с ВАМИ, ни к кому не ходила. И нужно, чтобы я увидела, что меня нигде не примут. Так?
Клейн намазал тост маслом и положил сверху икры.
— Барышня, это не НУЖНО. Просто так оно и есть.
— И потом, — добавил он, видя, что Марсель молчит, — почему вы говорите «нигде»?
— Если вам захочется, — с вызовом ответила Марсель, — вы не постесняетесь вбить клин между мной и Лолитой. Вы — то есть ваша организация.
В открытую — так в открытую!
— Пожалуй, — кивнул Клейн, — но я не вижу смысла.
— Вы-то — да, но ваша компания?..
— А вы сами втолкуйте Лолите, чтобы она не копала под нас. Так у вас будет убежище на случай, если общаться с нами станет невтерпеж.
— Значит, Герц Вааль это одобрил?
— Я думаю, он объяснил вам все, что считал нужным.
«Да, — согласилась мысленно Марсель, — он сам нацелил меня на отца… Гос-споди, как я не догадалась, что он мог подготовить мне такую встречу!., но что он сказал отцу?..»
А вслух ответила иное:
— Его слова я помню. Но я не все поняла тогда. И вы мне тоже рассказали не все… Скажите, он разрешил вам говорить со мной откровенно — ну, полностью откровенно?
— Смотря, что вас интересует, — Клейн увильнул от прямого ответа.
— О, очень многое! Скажем — зачем я вам понадобилась?
— Хотите честно?
— Ну разумеется.
Клейн вспомнил, как ездил в Россию и видел надпись мелом на стене — «Мне нужен труп. Я выбрал вас. До скорой встречи. Фантомас»; он сдержал невольную улыбку.
— Профессор ставит опыты на мертвых. Одних удается воскресить, других — нет. Вам, к примеру, повезло.
«И нам тоже, — добавил он про себя, потому что не забыл, какие замечательные люди могли работать на профессора, если б они воплотились как следует. Он сам по заданию Герца искал специалистов особого рода и перелистал кипы газет, интересуясь лишь заголовками „Приговор приведен в исполнение“ или „Торжество справедливости“».
— Просто повезло, — продолжил он. — Вы — редкий случай.
— Значит — просто удачный результат?
— Еще какой удачный! нас — таких — всего трое на свете; вы, я и Аник.
Вино растормозило ее; голос Марсель стал звонким:
— И легко ЭТО сделать?
— Профессору — легко. Он экспериментирует.
— И с вами тоже?
— Хотите спросить — «А будет ли со мной?»; будет.
Возникла пауза.
— Ясно, — Марсель утерла губы. — Вам нужна подопытная крыса. Но я не крыса. Я так не хочу. Вы можете заставить меня силой, но добровольно в ваших опытах я участвовать не стану. Даже за деньги. Я хочу свободно распоряжаться собой. Так профессору и передайте.
«Что говоришь, дура?! — спросила она себя. — Разве ты сможешь уйти от них?!»
Она перевела дух; Клейн выжидал.
— Я не жду, что вы честно скажете, на сколько хватит моего заряда… — «Я жду! я хочу знать!» — мысль прокатилась огненной волной, но упорство твердило свое: — Если вы настолько любезны, то не откажите после ужина подвезти меня, куда я попрошу. Профессору скажите, что я очень признательна, но как мне жить — решу сама.
Это Клейну было знакомо, как вчера случилось, — в 68-м точно так же невесть что воображал о себе некто Аник Бакар, отстаивая свое право на независимость.
«Но вот как быть — сказать ей, сколько осталось, не сказать? до конца чуть больше суток».
— Мне не приказано ни задерживать вас, ни мешать вам, — Клейн придерживался дипломатической линии. — Если хотите — я вас подвезу. Есть телефон — можете звонить… но, может, мы завершим ужин?
— О да, разумеется. Стол у вас чудесный.
— Не у меня — у графа Дешана. Можно сказать — мы У него в гостях. Я думаю, он скоро подъедет.
Клейн позвонил в колокольчик; Аньес беззвучно возникла в столовой, прошла к встроенному шкафчику, вынула из него две дымящиеся порционные сковороды и накрыла тарелки под сковороды бумажными салфетками.
— Горячая закуска, сьер и сьорэнн, — куриная печенка в соусе «Мадера».
Граф! — Марсель сама так назвала Аника. Титул был ему к лицу — недаром ей показалось, что он мог вращаться в свете с его изящными манерами и вкусом. Его сиятельство Де Шан…
«Господи, — затосковала Марсель, — ну хоть бы Клейн проговорился! что они молчат и секретничают с этим зарядом? они же знают, знают… Ну да, держать меня силой не станут, а будут выжидать, пока сама не прибегу подзарядиться. Воскресенье, скоро воскресенье — профессор сказал, что надо вернуться к нему для контроля именно в воскресенье… что это — срок? заряд действует до воскресенья? Неужели не скажут? — да, скорее всего, чтобы это началось для меня неожиданно, страшно, вдруг, а намеки нужны, чтоб отравить мне жизнь, чтоб я ждала и маялась. Как это будет? судороги? боль? перехватит дыхание? но — не бросят меня, если воплощенных всего трое; выследят, найдут, вернут в лабораторию…»
За куриной печенкой последовали суп-пюре с гренками, бифштекс с луком, малина со сгущенным молоком, черный кофе. Марсель твердо решила уехать и потому наедалась плотно — неизвестно, когда и где еще придется закусить. Оба они молчали, изредка сталкиваясь взглядами.
Какое-то гневное озорство овладело Марсель. Она готова была пойти на любые выходки, чтобы убедиться, что граф Дешан и сьер Клейн следуют за ней и по задворкам, и по свалкам. Она рискнула бы затесаться в самую криминогенную часть «Азии». Если они так о ней пекутся и так оберегают…
«Ага, — думал Клейн, отрезая секатором кончик у сигары, — начнет шнырять где не надо и нарываться на скандал, — проверять, есть ли хвост… Не дождешься, милая! из самой гиблой дыры тебя вынули, а больше ты к родне не сунешься… Назад к Лолите… или к Стине, это возможно. А куда еще? по школьным друзьям?»
«Надо же так натрескаться на ночь! — сыто вздохнула Марсель, придвигая чашку кофе со сливками, — это обед, не ужин…»
Так оно и было — Клейн по примеру борцов сумо любил покушать после тренировки, чтобы подпитать мускулатуру.
«А вот взять и поднести ей после кофе розовый нектар, — мечтал Клейн, — пусть освежится. Фирменный напиток графа Сан-Сильверского… и не заметит, что в сон ее клонит не от доброй еды, а от нектара с примесью…»
— Все было замечательно, — поблагодарила Марсель.
— Рад, что вам понравилось.
«Куда ей в дождь? нет, надо предложить нектару…»
— Который час?
— Половина одиннадцатого.
В веселое отчаяние Марсель — «А, будь что будет! я убегу, а вы ловите» — вкралась мрачная мыслишка: «Ведь скоро ночь; что там скоро — вот она, уже; я не засну, не буду спать, вдруг снова… фу ты, черт, как в „Кошмаре на улице Вязов“, будто я жду Фредди Крюгера с когтями…»
А в самом деле — как быть с ночью? Спать? и снова попадешь в какой-нибудь гараж… Ведь не от обильного ужина вчера ей это снилось?!
— Когда вернется граф?
— Вы будете ждать?
— Неловко не сказать хозяину «спасибо»…
«Ты что? решила остаться? — возмутилась та ее часть, что рвалась из виллы на волю, но желудок советовал подождать, посидеть, поболтать с Клейном. — Скитаться ночью в одиночку, бр-р-р… поехать к Лолите? да! надо ей позвонить.
И бабушка Стина… может, она расскажет больше, чем эти?..
И предстоящие сны…»
— Пройдем в гостиную? — внимательно взглянул Клейн.
— Пожалуй.
— Аньес, розовый нектар.
— Слушаюсь.
— И принесите телефон, Аньес.
— Сейчас, сьорэнн.
Клейн спокойно смотрел, как Марсель набирает номер.
— Алло, Лолита?
— О! девочка моя, ты где?! — возопила трубка, а Марсель скосилась на Клейна; тот отрицательно покачал головой — не называйте место.
— Я в безопасности, Лолита.
— Что случилось с тобой и с доктором?! ты знаешь, что он в больнице?
— Да, знаю…
— Он так перепугался? или опять кто-то вмешался?
— М-м-м… это не телефонный разговор, я расскажу потом. Но ты не связывайся с ним и ничего ему не говори, хорошо?
— Будь по-твоему… Ты приедешь к нам? мне кажется, тебе лучше пожить у нас.
— Приеду, когда смогу — я обещаю. А пока… у меня есть дела.
— Ладно, — Лолита была недовольна ее скрытностью, но выспрашивать не стала. — Надеюсь, ты будешь благоразумна, сердце мое. И постарайся, чтобы мы не боялись за тебя — звони, сообщай о себе. Мы договорились?
— Ну конечно, Лоли. Целую тебя. Передай привет Ане-Марии. Чао!
Уже явился розовый нектар в кувшине цвета золота, и Аньес разлила его в стаканы и удалилась.
— Граф сам его готовил, — отрекомендовал напиток Клейн, — говорит, что из лепестков роз…
«И с маковым соком… — домыслил он, — Граф у нас еще и токсиколог; зря, что ли, на диверсанта учился…»
Марсель попробовала — чудный запах, нежный вкус — восторг!
— Давайте поговорим, Клейн.
— Охотно.
— Вы — если память не изменяет — обещали помочь в случае чего. Поможете?
— С удовольствием.
— Тогда ответьте — надолго хватит моего заряда?
— На двадцать семь часов и двадцать одну минуту, — сверился с часами Клейн.
Легкость ответа обескуражила Марсель, а зловещие цифры ее не огорчили — видимо потому, что ПОКА они для нее ничего не значили.
— А потом?..
— …надо снова заряжаться.
— Опять на три дня?
— Это лучше узнать у профессора. Мы с графом заряжаемся на три, иногда на четыре месяца. Все зависит от режима, в каком работает инкарнатор.
Марсель успокоилась. Уверенно и правдоподобно сказанное всегда снимает напряжение.
— А если я не захочу подзарядиться?..
— Это было бы очень странно.
— Вроде самоубийства, да?
— Да. Я бы не советовал.
— Что же будет тогда?
— Развоплощение.
— Оно наступит сразу?
— Нет. Обычно мы не дожидаемся развоплощения, а… как сказать?., упреждаем его. Умираем раньше, чем кончится заряд. Знаете, гораздо лучше отчалить, пока бьется сердце.
— И как вы умираете?
— Молча. Поскольку мы это делаем по очереди, один другому вводит в вену оксабутол, а еще лучше — гексилин.
— Смертельную дозу?
— Разумеется. В два-три приема, чтобы судорог не было.
— Неплохо, — одобрила Марсель.
— Для случайных потерь заряда есть резервный инкарнатор, а для перезарядки — у каждого свой. К этому времени он уже в режиме; пока один лежит в морозилке, другой налаживает…
— В морозилке?
— Да, в морозильной камере. Труп охлаждается, чтобы не тратить энергию на повторное воплощение.
— То есть без охлаждения тело разлагается?
— Не совсем так — оно принимает тот вид, из которого было воплощено. Кости, труха…
— Слушайте, но то, что вы делаете, — большое открытие.
— Профессор считает, что этим занимались и раньше — в Индии, в Тибете, — но тогда это была кустарщина.
— А зомби? вуду на Гаити…
— Вот это и есть кустарщина. Детские игры. Нет данных о том, чтобы кто-то добился полного воплощения, как наше с вами. У вудуистов получались куклы.
Марсель потянулась к стакану — Клейн поспешил его наполнить.
— Я поняла… а какую роль приготовили мне?
— Не роль, — с оттенком укоризны промолвил Клейн. — Мы обслуживаем инкарнаторы, то есть сами себя.
— И больше никого?
«Откуда у вас такие деньги?» — слышалось в ее вопросе.
— Только себя, — в ответе Клейна ясно звучало: «А это тебя не касается».
— Я не разбираюсь в электронике.
— Мы тоже университетов не кончали. За инженера у нас профессор, а мы — технари-наладчики.
— И меня в технари приглашаете?
— Вообще-то, есть смысл чинить машину, от которой живешь.
— Но я собираюсь стать дизайнером.
— Одно другому не помеха.
— А как насчет документов? ведь я пока вроде бы не существую.
— Это сложно, но можно. Аник разработал вам биографию…
— Уже?!
— …и не одну, а несколько — на выбор. Какая больше понравится.
— Любопытно… можно взглянуть?
— Вы собирались ехать…
— Клейн, — Марсель состроила гримасу досады, — что вы цепляетесь к словам?
— Нет, если вы всерьез…
— Ну перестаньте!
— Бумаги в кабинете графа. Вход туда свободный.
Кабинет любовника герцогини был строг и прост, но вместе с тем уютен. На полках — чего только нет; книги по цветоводству, по радиотехнике, оружейные каталоги. Марсель погрузилась в мягкое кресло на роликах; Клейн поста-. вил рядом стакан, повернул удобней лампу на гибком кронштейне, чтобы сьорэнн могла читать.
— Граф неплохо живет! А у вас есть вилла, Клейн?
— Да, маленький домик, к югу от Дьенна. — Клейн взял со стола папку из искусственной шагрени, раскрыл, полистал: — Вот посмотрите, ваши варианты.
«Вот тебе бумага, вот авторучка — пиши, Аник».
«Здрасьте, я что, писатель, что ли?»
«Безделье — это болезнь, — поучает Герц, — а писание развивает ум и руку.
«Во завелся!..» — томится Аник, машинально трогая ладонью голову — как там волосы? растут. Вроде травки весной на лужайке — остренькие и коротенькие.
«…и то, что ты записал, перестает тяготить память. Пиши все, что помнишь, — о жизни, о детстве, о поступках…»
«А надо — о поступках-то? У меня этих поступков — чертова кошелка с гаком…»
«Надо. Ты должен понять их и избавиться от них, выбросить из себя в рукопись. Часто человек не понимает самого себя, поскольку не находит верных слов, которыми можно назвать то, что он делает».
Первые листов двадцать заполняются довольно-таки бессвязными отрывками, полными старояпонского очарования «Записок у изголовья» Сэй-Сенагон: «У нас был кот Цезарь, он был вор»; «В нашем доме было шесть этажей, и на всех этажах жили шлюхи». Аник морщил лоб, вымучивая по несколько твердых строчек, которые объединяла куцая, по-детски простенькая тема.
«Да лучше я словами расскажу! вы слушать будете?»
«Проговаривай вслух и записывай».
«Три листа напишешь, — дает Клейн задание, — и тогда еду получишь».
«Выкинь на помойку! К свиньям эту писанину, если не заплатите. В газете, говорят, репортеру по семь тыщ талеров за лист дают».
«Проснись, когда это было? За три листа — пятерку».
«Да чего я куплю на пятак?!»
«Сидишь дома — и сиди, пока тебе документы не сделали. Молодость вспоминай. Пять пятьдесят — последняя цена. Пиши мельче, а то размахался — на странице по двенадцать строчек. Ты что такими буквищами накалякал? зрение, что ли, село? Не придуряйся, знаю — ты в муху со ста шагов попадал».
«Кр-ровососы, — шепчет Аник, изливая злость в прочувствованных описаниях следователей, что изводили его в замке Граудин. — Один в носу ковырялся и потом сопли свои жрал; другой… ну, я про вас напишу, отведу душу!..»
Клейн читает и хохочет. Аник в обидах:
«Че ты ржешь, тупила, битюг кольденский? Все правда!.. Так и было! Слово даю. Ни полбуквы не соврал. А-а-а, знаю — в редакцию потащите, книгу делать — „Воспоминания убийцы“. Чур, мне пятьдесят процентов. Сами вы такое никогда бы не выдумали».
Клейн читает и мрачнеет.
«Что, и это правда?»
«А ты думал! Они, легавые, с гестапо жили по любви. Ну суки, что с них взять?! Псарь сменился — им какая разница? лишь бы в кормушке мясо было».
«Да-а, это бы в печать. Кое-кто, наверное, и сейчас в чинах и погонах, о ком ты настрочил…»
Но документов, сделанных для него, Аник не приемлет. Никак не хочет! Он их рвет.
«Ты! знаешь, сколько это стоит!..»
«Мне начхать. Дерьмо это. Фамилия черт-те какая, имя идиотское. Свою собаку так зови!»
Второй вариант Клейн ему в руки не дает, показывает издали. Аник норовит плюнуть, чтоб попасть.
«И слышать не могу! Нашлись отцы родные — назвать ребенка не умеют».
«Да как ты хочешь-то, скажи!»
«Аник Бакар, и точка. Я другого не приму».
«Совсем взбесился, — докладывает Клейн на третий раз, — прямо из себя вон лез».
«Ума не приложу, что ему надо, — Герц подпирает голову кулаком. — Тебя я назвал наобум — но ты не возражал!..»
«Зачем мне было возражать? — пожимает Клейн плечами. — Как было имя, так и осталось».
«Поясни, я не понял…» — Герц поднимает на него глаза.
«Клейн — мое имя, хоть и значится — фамилия. Ну, по смыслу то есть. Дома меня звали Изерге — Маленький Сын.
«А, так вот оно что!.. — Герц встает. — Это
«Теперь я не понял», — сознается Клейн.
«„Рен“ по-египетски — имя души, ее суть, — речь Герца становится торопливой. — Имя дается при рождении, чаще матерью, и в любом случае — с ее согласия; а уж мать знает,
Позже, раскрыв заветную тетрадь, он добавляет в рубрику «Главные условия успешной инкарнации» пункт под номером he, 5:
«Для удержания воплощенного по эту сторону бытия его
Вариантов было пять. Все отвечали нескольким условиям — у девушек, одной из которых предстояло стать Марсель, не было родителей и близких родственников, все они пропали без вести в детском возрасте, лет десять назад, и розыск их был прекращен в предусмотренный законом срок. Кроме того, каждая имела заслуживающую доверия трогательную легенду.
К примеру, Марта Ангермюллер исчезла из сиротского приюта, куда попала после гибели родителей в автомобильной катастрофе. По мнению Аника, присочинившего остальное, она попала в руки людокрадов-киднэпперов; затем черти носили Марту где-то в Испании, откуда в сознательном возрасте она перебралась на родину. Кроме темной биографии Марта обладала немалым достоинством в виде частичной потери памяти.
Марина Лонью, рожденная в неполной семье, канула в никуда следом за беспутной мамочкой; сьорэ Лонью последний раз видели в обществе не то греков, не то ливанцев, а малютку Марину кормили добрые соседи, пока не явилась детская инспекция и не убедилась, что девчонки нет дома, — так ее и не нашли. Аник в своем комментарии утверждал, что этот плод греха пригрели сомнительные латиноамериканцы, надеясь вырастить его для продажи, но дитя как-то ускользнуло из тайного дома в Мексике и с помощью благотворительной организации вернулось в родную страну.
Марсия Белинг могла быть героиней слезоточивого сериала, если бы сведения о ней не были заимствованы из открытых архивов. Отец ускакал от Марсии на белом коне алкогольной горячки, мать скончалась от рака груди, и родственники передавали ее с рук на руки, пока она не потерялась, и долго спорили потом в полиции, у кого девчонка обреталась последний месяц; впечатление было такое, что они не могли точно сосчитать своих отпрысков. Граф, не особо напрягаясь, вплоть до мелочей скалькировал ее дальнейшую судьбу с истории Марины Лонью.
Мартина Скоуэн просто ушла гулять и не вернулась. Родители ее искали, пока были живы, но отец попал в аварию на химическом заводе и умер, а мать год назад отравилась альгопирином, пытаясь унять приступ зубной боли. Остальное мало чем отличалось от приключений Марты Ангермюллер, с той лишь разницей, что у Мартины был жив старший брат Кларенс, но этот никого не мог разоблачить, поскольку был глубоким инвалидом и содержался в интернате для умственно неполноценных.
Марция Бребарт тоже не вернулась с прогулки, и ее родители тоже как-то скончались; ей нечего было наследовать, и трогательных встреч ни с кем не предвиделось. Память Марции тоже была с крупными купюрами.
Поразил Марсель не трагизм историй, а то, что варианты были подобраны заранее, готовились тщательно, быстро, но профессионально.
— Это правда? ну, кроме того, что…
— Полностью достоверно. Это архивный материал. Придумывать людей опасно; если полиция заинтересуется, то лучше предложить ей настоящий след, а не фантазию.
— А… а отпечатки пальцев?
— У детей их начали снимать недавно. Тут нас не поймаешь.
Что-то тихо зажурчало — кажется, сигнал.
— Аник приехал, — вздохнул Клейн. — Он все расскажет, это его работа.
— Нет-нет-нет! там дождь и жуткий холод! — возмутился Аник, когда после расшаркиваний, благодарности за ужин и комплиментов вдруг зашла речь о том, что Марсель намерена отправиться к Лолите (как будто она собиралась пешком идти до Мунхита через лес и поля!); Марсель «проболталась» об этом под хитрым и веселым взглядом Клейна — и сама себе попеняла, что так грубо напрашивается на ночлег. Чего было ожидать от галантного хозяина виллы «Эммеранс»?! он против, он не простит себе, если отпустит очаровательную сьорэнн в промозглую ноябрьскую ночь куда-то — неведомо куда, он не властен задержать ее и потому умоляет остаться и не огорчать его столь поспешным отъездом… разве сьорэнн здесь чем-нибудь обидели? или скромная вилла кажется ей неподходящим местом для отдыха?
Трудно было отказаться — и Марсель позволила себя уговорить, тем более что она чувствовала сильную сонливость; она поспешила спросить кофе — ей не хотелось заснуть прямо в кресле.
В тепле и неге кабинета Марсель не могла и представить, что вокруг дома сейчас рыщут чудовища — сторожевые собаки сьера Дешана, три огромных пса, которые не лают и не рычат, четвероногие клыкастые машины, готовые разорвать любого, кто без спроса окажется внутри ограды. Равнодушные к непогоде, они втягивали ноздрями ветер — нет ли чужого запаха? они прислушивались к гулу ветвей под ветром — не идет ли кто? сегодня они были особенно чутки, их нюх был обострен, как никогда, их глаза видели лес насквозь, и даже за покровом низких, несущихся туч им светила полная луна. Полнолуние и ночь — их время, их час, когда они опаснее всего.
Но никто не думал о том, что происходит за стенами, во тьме — в доме так комфортно!
Аник сел в тесный дружеский кружок, с улыбкой изучая Марсель, — пережила ли она встречу с отцом или еще подавлена?..
Клейн сообщил, что гостье многое известно.
— Значит, легенды вам понравились?
— Да, но читаются они как-то сказочно… как в кино.
— Марсель, весь фокус в том, что так действительно бывает. И если есть удостоверение, никому в голову не придет рыть архивы. Имеешь документ — значит, все оформлено сверху донизу, во всех инстанциях.
— Ну хорошо… а как же регистрация, имущественные права? эти девушки — они ведь вычеркнуты отовсюду…
Аник отмахнулся.
— У бюрократов всегда неразбериха с бумагами… у них живые в мертвых числятся, а покойники записаны живыми. Обычно дело, конторская путаница… один стряпчий соврет, второй печать поставит — все, уже законно. Или потеряют личное дело — это сплошь и рядом.
— Прямо уж так!
— А то как же! вот мы с Клейном — живем, налоги платим…
— И вы — в избирательных списках? и медицинские страховки имеете?
— И на выборы ходим, если хотите знать.
— А за кого голосуете?
— За партию «зеленых».
Марсель прыснула.
— Мало того, — продолжил Аник, — имеем права на вождение, недвижимость.
— Но вы же вроде зомби?..
— Ну и что? ведь бюрократам не важно — жив ты или нет. Налоги платишь, правила дорожного движения соблюдаешь — значит, живой. Мало ли, что зомби за рулем! был бы трезвый и скорость не превышал.
— А — кровь на анализ?
— Что значит «кровь»? — Аник прикинулся непонимающим.
— Когда мне рассказали про воплощение, — стала врать Марсель, — я подумала: «А настоящая ли я?» — и, когда была у Лолиты, порезала себе кожу; вот здесь, на запястье…
— Ну и?.. — полюбопытствовал Клейн.
— Выступила кровь. Я промокнула ее платком, думала, потом выкину, а когда достала — крови не было. Она что — развоплотилась?
— Да. Но это не проблема, — успокоил Аник, — не надо давать полиции повода для анализа — и только.
— А если я заболею?
— И это не страшно, — ответил Клейн. — Лечимся мы сами, и не всякая болезнь к смерти… да что нам — смерти бояться?
Это неприятно кольнуло Марсель, напомнило, что впереди — почти бессмертие, прерываемое инъекциями гексилина. Смешно выходит — если хочешь жить дольше, умирай чаще… дробная вечность! наверное, это единственный путь к бессмертию, постоянное возобновление, когда единственная жизнь разбивается на бесконечное множество маленьких жизней. Пока работает инкарнатор…
— Положим, так, — согласилась Марсель. — Не нарываться на проверки… Но остается медицинская страховка, в этом возрасте все застрахованы; ее нельзя сделать заочно… и на неизвестное имя? Придется идти к врачам, сдавать кровь…
— Кому-то идти непременно придется, — кивнул Аник. — А о подложных страховках вы слышали?
«Снова деньги, — подумала Марсель, — на взятку врачам, подставному лицу тоже… они что, лопатой талеры гребут? с каждой их услугой я вязну все глубже…»
— И у вас уже все готово?
— В этот цикл мы не уложимся со страховкой, когда-нибудь потом…
— Цикл — это между…
— Да-да, от смерти до смерти.
— М-м-м… понятно, а удостоверение личности, его подлинность? в него впечатан электронный шифр.
— Марсель, — Аник, вспорхнув из кресла, присел на краешек стола, — давайте рассуждать серьезно. Есть вещи, которые неповторимы — скажем, цветок, какой-нибудь редкий алмаз или узор на кончиках пальцев. Чаще всего уникальные вещи — нерукотворные. А то, что штампуется помногу, можно повторить. Фальшивые деньги, скажем, печатают тоннами, и не все их удается выловить, хотя их метят водяными знаками, стальными нитками и… бог знает чем. Все можно подделать. А хорошие подделки находят только при тройной проверке на подлинность — и должен появиться повод, чтобы назначить такую проверку: терроризм, махинации с деньгами и тому подобное. Во всех прочих случаях хватит того, что эту карточку регистратор пропустит как настоящую, будь то в аэропорту или в банке.
Марсель понимала, что все прочнее связывается с компанией профессора, и остается одно — защищать свое достоинство. Ей предоставили — по сути дела — охрану (слежку?), деньги, возможность свидеться с близкими, свободу передвижения, даже сулят, что она сможет продолжить образование и узакониться в обществе на правах живого человека. Все расходы они берут на себя, одно можно считать бесплатной услугой — что ее воскресили, ведь это нужно им для своих целей, а не ради ее удовольствия. Что требуется от нее? чтобы ее изучали, как образчик удачно воплощенного тела, и чтобы она содержала в исправности машину, «от которой живешь».
И что-нибудь еще такое, чего и представить нельзя…
— Вот так. — Аник развел руки, ставя точку в рассказе о фальшивых документах. — Вам остается выбрать имя, и у вас будет удостоверение.
— Я уже выбрала — Мартина Скоуэн.
— У вас хороший вкус.
— А я хочу пожать вам руку. Спасибо. Хотя у этих девушек была такая мрачная и тяжелая жизнь… но я как представлю, сколько вы работали, сколько пересмотрели бумаг…
— Его сиятельство в семьдесят пятом году окончило курсы архивариусов при историко-архивном отделении университета, — отрекомендовал друга Клейн. — Имеет диплом. Много и плодотворно работает…
— Природная скромность не позволяет сьеру Клейну похвалиться, что он и сам с таким дипломом, и стаж у него куда как больше моего.
— Граф, я стесняюсь, — поежился Клейн.
— Марсель, вы не представляете, какой это выдающийся человек! не хватит слов, чтоб расписать его таланты! вот, например…
— Мы с Клейном, — незаметно подмигнула Клейну Марсель, — тут заговорили о вас. О вас обоих… и я хочу познакомиться ближе.
— Да ради бога!
— Если нас свела судьба… Клейн рассказал о себе, — ложь выпорхнула из уст Марсель с легкостью мотылька, и Клейн согласно закивал, пряча ухмылку опытного интригана, — теперь очередь за вами.
Аник с нежной свирепостью глянул на Клейна, полагая, что это он подстрекнул Марсель именно сегодня порыться в его незаурядной биографии; Клейн прикинулся, что дремлет.
— Он говорил, что у вас было много разных приключений, что вы много знаете… — Марсель с опаской сослалась на непричастного к ее лжи Клейна, но тот спокойным видом выражал полное одобрение, — например, о… цветах. Давно вы этим занимаетесь?
— Я не всегда увлекался цветами. Но с некоторых пор у меня большие успехи.
— Дипломы на выставках получал… — поддакнул Клейн.
— Да, в том числе почетный диплом Королевского Общества, — попробовал заткнуть его Аник, но гордость за друга переполняла Клейна.
— …и премии получал, я помню…
— Да, и премии тоже.
— …и выступал на Обществе с ответной речью, в восемьдесят… каком?
— В восемьдесят седьмом.
— Но самая знаменитая его речь…
— Ты можешь помолчать?! — спрыгнул со стола Аник. — Простите, Марсель… ты будешь говорить — или Я?!
— Ты, ты — я что? я ничего…
— Он все равно выболтает, в нем не держится, — махнул Аник на Клейна. — Мое досье у него лежит в позолоченной папке, он каждый день его листает — наслаждается! как не похвалиться?! столько трудов — и никто не читал, кроме шефа. Так и подмывает выложить, да?
— А самому не хочется?
— Я бы нашел подходящий момент.
— Слушай, я тебя не заводил, ты сам завелся.
Марсель глядела то на одного, то на другого, пытаясь уловить суть их перепалки.
— Марсель, — проникновенно обратился к ней Аник, — моему другу очень нравится, когда я вспоминаю молодость. Он готов это слушать снова и снова, и все не устает. Его извращенная натура жаждет, чтобы я сделал это в вашем присутствии.
— Это вступление, торжественная часть, — пояснил Клейн. — Его сиятельство делает вид, что его принуждают — это придает ему нужный тонус.
— Марсель, вы видите, что за тип! — Аник указал на друга пальцем, — Двадцать лет я с ним мучаюсь!..
— Нет, больше…
— Даже больше!
— Так вот, — невзирая на жестикуляцию Аника, начал Клейн, — в семьдесят седьмом студия «Орион» сняла сериал о гангстерах…
— Да, сериал, — уже спокойно отсек его Аник, опускаясь в кресло, — его повторяли потом — «Море цвета крови», вы видели?
— О банде Марвина? Конечно, — вспомнила Марсель. — Мне он понравился.
— Вы, может, помните, что рядом с боссом, с Марвином, всегда был один человек… такой неотразимый малый… с маузером…
— Сан-Сильверский Стрелок?
— Верно. И звали его…
— Аник.
Да, точно, Аник. В том добротном отечественном боевике, так не похожем своей камерной манерой на американские, все герои-гангстеры и их противники из королевской полиции были выписаны с документальной тщательностью, тем более что сериал создавался по материалам уголовных дел, и комментировали его в предваряющих вставках участники давних событий — следователи и полицейские. То было грандиозное дело — разгром крупнейшей в послевоенное время преступной организации.
Марсель не смогла припомнить, сколько убийств, совершенных Сан-Сильверским Стрелком, было доказано на процессе — семнадцать? девятнадцать? какое-то нечетное число… но из памяти ярко всплыла одна деталь: в ходе следственного эксперимента Сан-Сильверский Стрелок условно насмерть поразил два манекена двумя выстрелами с дистанции не то в сто, не то в двести метров — без снайперского снаряжения, просто так, с руки.
«Этот человек мог стать гордостью нашего спорта», — сокрушался седой эксперт по баллистике, вспоминая Стрелка.
— Его казнили… — медленно начала Марсель.
— Да не его, сьорэнн, — меня. Я и был Сан-Сильверским Стрелком. Тогда меня звали Аник Бакар.
— Дешаном он стал с моей подачи, — промолвил Клейн. — Вообще-то Аник Дешан существовал на самом деле… сирота, жил в колониях, в католическом приюте. Сын каких-то французов. Война с японцами, родители умерли… мальчишка пропал без вести.
Сан-Сильверский Стрелок…
— Что вы так смотрите? — улыбнулся Аник. — Да-да, тот самый, знаменитый киллер, теперь садовник. За свои дела я расплатился полностью.
Лучший стрелок своего времени и не просто спортсмен, а стрелок по живым мишеням. Охранник тайн профессора Вааля.
— Прошлым я не горжусь, — сказал Аник. — Наверное, могло быть иначе, но — что было, то было. Ничего уже не исправишь. А каяться — что толку?.. Примите меня таким, какой я есть. Я мог бы ничего не говорить, и Клейн тоже, но мы решили, что вы должны знать, кто мы такие. Нас слишком мало, чтобы мы были врозь. Вот и все.
— А цветы?
— А, цветы!., научился, чтобы жить легально. Поначалу я их терпеть не мог.
— На дух не переносил, — добавил Клейн.
— Да, эти учебники… ужас, как вспомнить!
— Цветы любят все. Цветоводством занимаются с глубокой древности. Розами, гвоздиками, нарциссами, лилиями, маргаритками, примулами изобиловали сады Древней Греции. В Древнем Египте и Месопотамии… — заунывно и противно Клейн стал читать по памяти введение к какой-то книге по цветоводству, пока Аник не сделал в его сторону жест, изображающий нажатие спускового крючка.
— Клейна представлять нет нужды. Он танкист, поэтому шоферить ему не в новинку.
— А досье на меня составляли вы, Аник?
— Мы оба, — отозвался Клейн.
— Я смогу его прочесть?
— Конечно, но не сейчас — оно у профессора.
— Если даст — возьмите и мое, — великодушно предложил Аник. — А Клейн — сам ходячее досье, на него нет никаких бумажек.
— ?..
— Мой труп нашли в горах, когда растаял снег.
— …о нем известно то, что он сочинил сам.
— У вас выгодное положение, Клейн, — с некоторой завистью сказала Марсель.
— Мне нечего скрывать. И вам, барышня, в общем-то, тоже.
Куранты, где диск маятника отмахивал за темным стеклом — две секунды туда, две секунды сюда, гулко и мягко сказали: БОМ-М, потом еще раз — БОМ-М, и — БОМ-М, ажурные черные стрелки сошлись в одну на цифре XII.
— Пора спать?.. — спросила у часов Марсель.
— Мы утомили сьорэнн, — захлопотал Аник, срываясь с насеста и подхватывая бронзовый колокольчик: — Аньес!
— Я не хочу спать, — устало, подавляя зевоту, качала головой Марсель. Кто бы мог подумать, что близость желанного сна может быть так противна?! головой в подушку — а там яма, дыра, провал в преисподнюю…
— Аник, какие сны вам снятся?
Клейн и Аник переглянулись, потом Аник спросил:
— Вы видели что-то странное вчера?
— Значит, и с вами это бывает?
— Что — это?
Марсель провела ладонью по лицу, пытаясь смахнуть с ресниц сонную, тяжелую паутину; помассировала надбровья.
— Я боюсь, — вдруг призналась она жалким голосом, болезненно жмуря глаза. — Вчера мне снился Ад, как наяву… Я понимаю — это сон… и так будет каждую ночь?
— Нам тоже снится всякое… — Клейн пересыпал с руки на руку то, что она раньше приняла за четки, — граненые металлические кубики, нанизанные на гладкую цепочку. — Тут дело в мозге… мозг у нас работает как-то особенно. Профессор этим занимается, он вас будет спрашивать о снах…
— Можно от них избавиться?
— Вообще-то, можно — большой дозой снотворного, — скептически сказал Аник, — но иногда и это не спасает. Да и полдня валяться от ударной дозы… сомнительное удовольствие. Лучше отдаться снам — там не всегда кошмары. Я, например, привык.
— Они всегда такие яркие?
— Почти, за редким исключением.
— И вещие всегда?
— Далеко не всегда. В конце концов, ведь это — сны, работа мозга по ночам.
— Мне казалось, — призналась Марсель, — это на самом деле. Моя душа отправилась куда-то… А снотворное у вас есть?
— Не стоит привыкать к таблеткам, — заметил Клейн тоном сотрудника детской инспекции, этакого борца с наркоманией.
— Я не хочу видеть сны, — с нажимом сказала Марсель. — Вы должны мне помочь.
— Попробуем, — выдвинув ящик стола, Аник достал флакон из-под дормитала, где лежали меловые таблетки, для пущего сходства чуть сдобренные горечью; он счел, что с девушки хватит нектара, которым она их запьет.
— И пожелайте мне спокойной ночи, — попросила Марсель, уходя.
— Добрых вам снов.
— Спите спокойно.
Ни страха, ни сил, чтобы противиться сну, не было, когда Марсель свалилась на заботливо расстеленную кровать.
Не было сил даже думать о том, что она второй вечер не молилась перед сном — хотя ей было о чем просить Бога.
Супруге комиссара Веге было не привыкать, что муж задерживается на службе, но что за «срочное дело» в архиве могло заставить его отказаться от обеда и даже от ужина?
— Не беспокойся, дорогая, я приму лекарства вовремя.
В 71-м выездная следственная бригада из Ламонта включилась в дело «Кровавой недели» на третьи сутки, когда стало очевидно, что громкие убийства складываются в систему. Столичные волкодавы рьяно взялись за работу, оттеснив дьеннских на вторые-третьи роли. Дьеннцев это обидело; именно высокомерный снобизм оперативников из министерства помешал Веге высказать свои соображения. Раз они в Ламонте умные такие, и слово опытных коллег им не указ — пусть сами роются.
Надо признать, министерские шуровали прытко, вовсю используя связи с «имми», военной полицией и Бюро национальной безопасности. Тотальный контроль на транспорте, проверки документов, допросы иммигрантов и задержание всех подозрительных лиц. Документация по делу разбухала день ото дня; сколько чашек кофе было выпито и сколько выкурено сигарет в кабинетах дьеннского дворца юстиции — не сосчитать.
Веге плотно засел в тихом архиве. Для начала он ознакомился с описью документов. Бумажное море, и только. Дело вспыхнуло, буйно пылало и постепенно гасло; его вновь свалили на местную «крипо», но чем дальше, тем реже кто-нибудь отваживался нырять в это болото.
Последовательно перекапывать горы бумаг — напрасный и неблагодарный труд. Нужен точный подход, ориентировка на самое важное. Вопрос — как подступиться и за что взяться?..
Все убийства были совершены в Дьенне. Снайпер, заранее и хорошо изучив распорядок дня, места обитания и привычки жертв, каждые сутки выходил на охоту и валил того, кого наметил. Меры предосторожности не помогали — он словно наперед знал, где и кого подстеречь.
Были подкуплены слуги жертв?., нет, слишком велик риск разоблачения, подкуп обошелся бы дороже, чем работа снайпера. У анархистов таких денег нет. «Рука Кремля» и «золото Москвы» — байки для безмозглых.
Положим, он въехал в Дьенн за неделю-другую до акции, осмотрелся, снял жилье, а закончив, отлеживался, пока не убрали полицейские кордоны. Опять-таки это предполагает хорошую подготовку и организацию — а на что способны местные бунтари? только митинговать — «Остановите войну во Вьетнаме! Свободу неграм!» Эти патлатые хиппи, курильщики марихуаны, запутанные в беспорядочных любовных связях — ну какие из них заговорщики?!.
Сведение счетов среди элиты? Проработано было и это. Результат — ноль. Состояния не перешли в другие руки, осиротевшие семьи влияния не утратили.
Оставалось одно — методичный отстрел с неясной целью. Месть?
Нет, искать надо не в мотивах преступления. Если что-то упущено, то не здесь…
Заполнив один листок пометками, Веге мелко рвал его и принимался за следующий.
По наитию, знакомому лишь матерым ищейкам, он обратился к папкам, листать которые было лениво уже в 72-м. Следственная машина работала на холостом ходу, по инерции просеивая разных случайных человечков, прослеживая связи и знакомства — но уже без рвения, механически.
На излете, на втором этапе розыска, служба зарегистрировала 12 376 лиц. О-го-го!..
Все непричастны.
«Ну уж нет. Так не бывает, чтоб попавший на прицел полиции был ни в чем не виноват!»
За окнами архивного отдела сгущались сумерки; унтеры прощались с комиссаром и расходились по домам, а он, кивнув и скупо молвив «До свидания», продолжал перебирать страницы галереи лжи и порока.
Общение с документами умиротворяло Веге, как настойка пиона. Он убеждался, что люди — скоты и мошенники, шлюхи и воры. Так было, так будет, и всегда нужна полиция, чтоб держать общество в узде.
Поиск методом «плавающих ножей» приносил небогатый, но верный улов. Пакетик кокаина, склад контрабанды, незаконное предпринимательство, шарлатан-целитель без лицензии, притон разврата…
Сухой палец Веге полз по страницам; глаза быстро фиксировали лица на фотографиях — развязная деваха, черноусый сутенер, селадон с отвислыми щеками, волосатый студент…
Новая подшивка. Негр. Раскосая бабенка из колоний, лет за сорок. Турок. Жена турка. Домовладелец той хибары, где жил турок, тоже здесь.
Сколько изучено? Семьдесят шесть папок. Веге потянулся в кресле, распрямляя скрипучий позвоночник. «Эх, где ты, молодость?..» Когда-то он мог сутками просиживать в комиссариате, допрашивая без роздыха, а после, сполоснув лицо под краном, ехать в рейд по злачным местам. Это у гестаповцев в Сан-Сильвере все было от и до, в 17.00 конец работе, а дружественная рейху национальная полиция трудилась круглый день, вылавливая подпольщиков и коммунистов.
Окно чернело неприятным траурным квадратом, и Веге опустил жалюзи.
Сто тридцать вторая папка. Чтение начало затягивать Веге, и даже одеревеневшая поясница онемела, не напоминая о себе.
Просмотрев где-то две трети папки, он остановился — властный голос скомандовал ему: «Замри!»
«Аник. Точь-в-точь Аник!»
Веге машинально стал считывать текст:
Алиби, алиби… Веге перевел взгляд на фото. Никаких сомнений — копия Аника. И имя! имя явно дано в честь отца. Но почему Суранга? почему 42-й год? что это за чета Дешанов, умерших разом?..
Вслепую взяв карандаш, Веге стал выводить на новом листке одному ему понятные логические закорючки.
Положим, Аник-1 осчастливил свою девчонку в 44-м или 45-м. Даже позже — но не позднее марта 51-го, когда его арестовали. Весной 45-го капитулировали японцы, оккупировавшие Гоккалин; королевская армия и администрация вернулись в колонию. Молодая мамаша нанялась няней в семью колониального чиновника; значит, это была чистенькая и приличная девица, без портовых замашек. Но с чего ей понадобилось записывать ребенка сыном Дешанов?.. ясно, с чего — из байстрюка он превращался в законнорожденного сиротку, а она его опекала. Чиновник, взявший ее в няньки, в угоду красотке кое-что подправил в документах. В колониях куда смелей подчищали бумаги, чем в метрополии. Сын Дешанов, скорее всего, умер младенцем при японцах, но «воскрес» в образе Аника-2… Разница между реальным и паспортным возрастом не бросалась в глаза; Дешан просто казался моложе своих лет и повторял легенду о родителях, заученную сызмала.
Можно долго гадать, отчего сынком Дешанов не интересовалась его здешняя родня — и ни до чего не додуматься. Родичи могли не знать о его существовании — ребенок родился в оккупации; могли сами погибнуть или разориться во время войны.
Веге не удивился, что Аника-2 не опознали в ходе следствия по «Кровавой неделе». Фоторобот не отражал свойства, полученного от отца, — широко распахнув большие, чарующие глаза, он неузнаваемо преображался. А снайпера видели всегда в деле, когда глаза-прицелы были хищно, опасно сужены, рот сжат, а нос как-то заострен. И в дьеннской «крипо» не было никого, кто знал бы первого в лицо, кроме Веге — а ему повезло докопаться до истины через двадцать лет.
«Я был прав! — с удовольствием подумал Веге. — Остается выяснить немногое…»
Он связался с дежурной частью паспортной службы и затребовал по факсу данные на Аника Дешана.
Через несколько минут он получил ответ:
«Он и не уезжал никуда, он оставался в Дьенне — а мы-то перетряхивали всех выезжающих!.. И тоже альфонс, как и его родитель. Цветовод, надо же… Эта Ульрика, должно быть, млела и портняжила в шесть рук, чтоб содержать гнездышко для своего цыпленочка, пока он учится на курсах…»
Веге начал постукивать торцом карандаша по столу. Странно… не все в этой истории увязывается. Маузер — и вдруг «дипломированный цветовод, член Королевского Ботанического Общества». Мало того, что он действительно выучился — он вписался в свободную профессию по высшему разряду, имеет свой дом в престижном районе… Что бы это значило?
Зачем ему убивать видных предпринимателей и деловых людей в 71-м? И тем более — зачем с оружием вторгаться в помещение к кладбищенскому сторожу?!.
Находка не стала разгадкой — с огорчением признал комиссар. Факты противоречили друг другу, но…
…это реально было! и «Кровавая неделя», и налет в позапрошлую ночь! И прежде, и теперь в деле участвовал человек, похожий на Аника и вооруженный, как Аник! и в обоих случаях Дешан находился в Дьенне!
Решить ребус можно одним способом — увидеться с Дешаном.
Но это — завтра. На сегодня хватит.
Комиссар Веге закрыл папку и взглянул на часы. Оказывается, «завтра» уже наступило.
Домой Тьен вернулся за полночь. Большую часть пути он проделал под тяжелым, стылым дождем. Скорость порождала ветер, и плотные струи хлестали по лицу ниже очков, стекали за ворот, как ни была плотно подогнана куртка. До самого Хоннавера за ним шел мрачный малый на тяжелом байке, и Тьен начал опасаться, периодически замечая его контур в зеркальце. Черт знает, что тому может в голову прийти на пустынном шоссе.
Зря боялся, это был просто попутчик до Хоннавера; в городе он растворился без следа. Странно, что он не опередил Тьена и не ушел в отрыв сразу, машина у него была мощнее. Но мало ли, какие мысли могут появиться, когда ты едешь ночью по скоростной магистрали, а сверху льется вода. Скажем, держать близкую дистанцию, и если один навернется, второй сможет оказать помощь.
Об этом Тьен подумал на обратном пути, когда ночной холод усилился, и дождь, ложась на бетон тонкой пленкой, тут же замерзал, превращая покрытие в сплошное зеркало льда. Колеса временами теряли сцепление, и Тьен с замиранием ощущал, как байк несется буквально в воздухе, оторвавшись от дороги; сладкая жуть и азарт переполняли Тьена. Собрав тело и волю воедино, он гнал и гнал вперед, а свет фары выхватывал из темноты вертикальные блестящие линии дождя да горизонталь полотна.
Когда в гараже Тьен сполз с байка, он понял, как сильно замерз. Он еле разжал закоченевшие на рукоятках пальцы и на одеревеневших ногах (лифт не работал) поднялся к себе. Его всего мелко трясло, зубы выбивали дробь, аж в животе что-то свернулось и скорчилось.
Мать, конечно, не спала.
— Боже, Тьен! я вся изволновалась!.. По телевизору передают каждые полчаса, какие трассы опасны. Кругом гололед и сплошные аварии. На Кольденском шоссе разбилось пять машин и мотоцикл. Я уже в морг хотела звонить!
Тьен перестал клацать зубами и издал глухое рычание, означавшее бессилие.
— Ну зачем рисковать? Остановился бы в мотеле, а нам бы сообщил по телефону… я бы так не переживала…
В чем, в чем, а в том, что мамуля найдет повод для волнения, Тьен был уверен точно. В мотеле — ха! чтобы встать в четыре часа утра и с дурной башкой лететь по трассе, и наверняка свернуть шею. Но попробуй объясни это мамуле. У нее на все один аргумент — «Я тебя родила!» Родили — и спасибо, и отскребитесь. Я совершеннолетний, дайте мне распорядиться собой, своим телом и своим временем. Не водите меня за руку — дайте стать взрослым!
«Не хватало еще, чтобы они на свидание со мной увязались — как же, ведь они волнуются!..»
Тьен отследил в зеркале свой косой взгляд под насупленными бровями, осунувшееся лицо, покрасневший нос, и еще горше расстроился. Больше всего он напоминал дикое существо или жертву стихийного бедствия, а не гладкого парня из рекламы бритв и лосьонов, и Тьен от изнеможения даже не вступил в перепалку с матерью, а устремился в ванную спасать положение.
— Может быть, ты бросишь работу в этом ужасном агентстве? — проходя мимо двери, прокричала мама, стараясь перекрыть шум воды.
«А кто мне полгода назад сказал, что я дармоед?» — молча ответил Тьен, притворяясь, что ничего не слышит.
Под горячим душем кожа обрела цвет и упругость, суставы — прежнюю гибкость, а ногти порозовели. Наконец-то можно распрямить спину и выправить осанку.
— Убавь воду! не плещи на пол! не разбрасывай носки! — доносились команды из-за двери.
«Она — как автоматический напоминатель домашних дел, — с горечью подумал Тьен, — Неужели она ждала меня до полпервого ночи ради этого…»
Однако нет. Мамуля собрала небольшой ужин, из которого Тьен выбрал один йогурт и горячий чай с твердым сыром. От навалившейся усталости в голове у него плыло и шумело, он опьянел от чашки чая и, забыв сказать «спасибо», побрел в спальню, где завалился поверх одеяла и сразу потянулся к оставленным «Легендам гор и долин».
— У тебя глаза слипаются, — мамуля, как недремлющий страж, уже рядом, — немедленно спать! и не забудь погасить свет!
— Да, мама… сейчас, мама… — бормотал Тьен, с усилием приподнимая тяжелеющие веки и ловя ускользающие строчки, — сейчас…
Голова его клонилась к подушке, а пальцы еле сжимали потертую обложку.
— Ну, как знаешь… — Мать пошла к двери.
Едва дверь закрылась за ней, как книга Маркуса зашелестела, поднялась и, замахав листами, будто крыльями, кругами понеслась по комнате; за ней, срываясь с полок, полетели и другие книги — шелестящая стая кружилась, роняя закладки; беззвучный вихрь смел со стола тетради и учебники по электронике, втянул в себя карандаши, шариковые ручки и дискеты, стал трепать одеяло, вырвал подушку из-под головы; окно распахнулось — смерч устремился туда, увлекая и Тьена с собой — Тьен взвился вместе с развевающимся одеялом, словно ничего не весил, и окно втянуло его, как пушинку.
Тьен оглянулся — город мерцал огнями под покровом ночи, он то проваливался вниз, то грозно надвигался шпилями церквей; на Мысу, у слияния Шеера с Рубером, где в старину сжигали ведьм и еретиков, моргал пунцовым глазом невесть откуда взявшийся маяк, сзывая прилетающих — на Мыс! на Мыс! на Мыс! Отсветы маячного огня вспыхивали на волнующейся черной воде двух рек — вода ходила ходуном, бурлила, от нее двигались к огню какие-то неясные фигуры, носились в воздухе расплывчатые тени; Тьен сделал над собой усилие и тоже полетел к огню — скользя, как с горки в Луна-парке.
Маленький Парк-на-Мысу был переполнен публикой; стояли в беспорядке мотоциклы и машины (против всех правил, так как въезд на Мыс запрещен); кроме висящего без опоры над парком пульсирующего алого шара здесь горело еще несколько костров. Гам был такой, как в разгар карнавала; на приземлившегося Тьена покосились справа, слева, с немым вопросом — «Где твой пригласительный билет?» — но он чужим себя не чувствовал, и верно, скоро на него коситься перестали, и у лотка, где две зеленоватые девчонки в купальниках предлагали вновь прибывающим подкрепиться, он без вопросов получил бумажный стакан с горячим кофе и сосиску с булочкой.
Он немного потолкался в толпе; тут шумно приветствовали знакомых, обнимались, хохотали, что-то вспоминая, кто-то безутешно рыдал, кто-то рылся в моторе шикарного «бентли», кто-то пританцовывал, а на самой кромке набережной стоял американский военный «ирокез» UH-1, и хипарь, голый по пояс, пел под гитару с хором развеселых девок — им подпевали собравшиеся кружком, один только летчик, подняв забрало шлема, курил, облокотясь о нос своей винтокрылой машины, и молча улыбался. Почувствовав к пилоту неожиданную симпатию, Тьен разжился у лоточниц двумя банками пива и угостил его; поговорили о том, о сем, в частности о погоде — пилот согласился, что начиналась ночь отвратно, но, глядишь, завтра небо просветлеет.
«Хорошо бы, — сказал Тьен, — а то мне дежурить на срочной почте».
Тут он подумал, что забыл завести будильник, и проснулся. Нет, будильник был готов трезвонить, когда следует, — Тьен, правда, не мог вспомнить, чтобы он его ставил. Он закинул на полку книгу Маркуса и опять заснул.
Пилот никуда не ушел, даже банку не допил. Он — коль скоро речь зашла о почте — стал рассказывать, как в детстве писал письмо президенту Джонсону, но не успел досказать — невдалеке кто-то влез на опасно прогнувшуюся крышу легковушки и кашлянул в микрофон, отчего все примолкли.
«Дамы и господа, — заговорил силуэт, черный на фоне алого шара, — я рад вас приветствовать в Дьенне…»
Толпа загалдела, захлопала, засвистела, в воздух полетели всякие предметы, кто-то даже сам взлетел и, покружившись, опустился на дерево, где уже сидело на сучьях с пяток гостей; оратор жестом попросил соблюдать тишину.
«Благодарим всех, кто откликнулся на приглашение. Теперь, когда мы в сборе, можно двигаться во дворец епископа, где нас ждет княжна. Прошу — останьтесь кто-нибудь здесь, чтобы встретить опоздавших и сказать им, куда идти. Кто-нибудь… трое… больше не надо… спасибо! — Из-за спин собравшихся не было видно, кто вызвался дежурить на Мысу. — Пожалуйте во дворец!»
«А там что, во дворце?» — спросил Тьен у пилота; толпа задвигалась, заурчали машины, кое-кто отправился по воздуху — порядочная стайка; стали набиваться и в «ирокез».
«Презентация новой княжны, — пилот раздавил ногой окурок, — Лезь, а то места не останется. Э! э! куда столько?! не взлетим!..»
Тьен еле втиснулся в кабину вертолета, уперся ногой в закраину двери, вцепился руками в поручень наверху; сзади к нему прижалась грудью одна из певиц, обняла, смеясь, тепло задышала Тьену в ухо.
«Эй, ты, полегче, свалишь!»
Она и животом прижалась потесней.
Мотор завыл, забулькал, заклокотал; воздух ударил в землю, сдувая в стороны бумажные стаканчики, хрустящие прозрачные обертки и пивные банки; пол зашевелился под ногами — «ирокез» поднимался. Парк внизу повернулся, пополз; певица молча соблазняла Тьена — и сказать по правде, он не прочь был соблазниться, если б не воды Рубера метрах в пятидесяти внизу.
Проплыли над Скорбными воротами, в облет собора Св. Петра и ратуши, перескочили францисканский монастырь — километра два с половиной всего, и вот он, дворец. Певица, не встречая отпора от Тьена, все явственней висла на нем, всем телом суля неземные восторги, и Тьена объяли сомнения — «Может, княжну с презентацией побоку, взять эту пчелку, уединиться где-нибудь…»
Но как-то его увлекло во дворец, певица в толпе откололась, однако мигнула ему — может, встретимся.
«Новая княжна, новая княжна», — слышалось кругом: все говорили о княжне.
«Вы видели княжну? она хорошенькая?»
«Я слышал — она просто милашка».
«Будет с минуты на минуту».
«Я уж-жасно хочу, чтобы меня ей представили!» — вздыхал кто-то за спиной.
«Взглянуть на девчонку — еще куда ни шло, но — быть представленным? невелика честь. Она не урожденная».
«Впервые оказаться в свете… представляю, как она волнуется».
Тьен вертел головой — приятель-вертолетчик тоже отстал, вот досада!
«Да-да! графиня дан Раувен — вы помните? — при первой встрече с королем так растерялась…»
«Ее Высочество…» — все звуки в высоком зале перекрыл зычный голос церемониймейстера; зал сразу стих, и все, как один человек, повернулись к дверям.
«…княжна Мартина!»
Белые, в золотых вензелях двери торжественно распахнулись, и новая княжна вошла в неизведанный мир.
Шаги ее босых ножек по зеркально навощенному паркету и воздушный полет легких голубых одежд терялись в шелесте дыхания тех, кто ждал ее; так же беззвучна была поступь служанки княжны — нагая, вся покрытая бронзовой пылью от ресниц до пальцев ног, она была, как живая статуя. А телохранитель шел, твердо печатая шаг подошвами ботфортов — сосредоточенно-строгий, в маскировочной пятнистой форме, со штык-ножом на широком поясе.
«Княжна моя, — золотистыми губами шепнула Аньес, встав чуть сзади и сбоку, — вы должны сказать им приветствие».
Марсель, собираясь с духом, обвела глазами зал — она его сразу узнала. Белый зал резиденции епископа. Значит, она в Дьенне; заснула там — очнулась тут.
Все выжидающе смотрели на нее.
Все, чей дом и родина — Лунная Ночь.
Она их видела сквозь дымчатую вуаль — кавалеры и дамы в старинных одеждах, ребята, девчонки, иные — совсем без одежд или в струящихся, ни на что не похожих накидках вроде ее собственной, одни — с волосами едва не до пола, другие — заросшие шерстью, включая и лица… но лица ли? здесь были и звери — вон, справа, разлапистый, будто коряга, приземистый карлик положил огромную ладонь на спину лобастому волку — волк тоже глядит на нее…
Но молчание сборища ей не казалось враждебным.
«Смелей, княжна моя», — шептала Аньес.
«Уважаемые господа…»
Нет, ничего — ни гомона, вообще ни звука — слушают.
«…я среди вас впервые; то, что я приглашена сюда, — это большая и приятная неожиданность. У меня нет особых заслуг, и я не знаю, чему я обязана чести быть принятой вами. Мне непривычно носить такой титул; высокое положение, в которое я поставлена, меня смущает, и если ваши обычаи позволят относиться ко мне, как просто к… Мартине, я буду признательна тем, кому мой титул не помешает говорить со мной как с равной. Я рада видеть вас и надеюсь, мы станем друзьями».
Ее обступили, не стесняя — так держат птаху в полусжатом кулаке, вынув из клетки, нежно и бережно; ей осторожно целовали руки, словно боясь испугать ее; Аньес не успевала представлять ей всех — но всех Марсель и не надеялась запомнить.
«Я очень, очень рад; надеюсь, что вы навестите нас, воды нашей реки всегда для вас открыты». — «Добро пожаловать, княжна! заглядывайте на святого Андрея — мы будем гадать, это интересно». — «Ждем вас на солнцестояние, в Материнскую Ночь — вас Кароль подбросит; правда, Кароль?» — «Йес. Это Кароль, ваше высочество. Кароль Раковски, армия Соединенных Штатов. Если вам угодно — лучшие самоцветы из недр Кольденских гор; княжна, приходите без церемоний, а это — в честь нашего знакомства, примите от всего сердца. Будьте у нас в Двенадцатую Ночь! не позабудьте! и на Вальпургиеву Ночь — мы будем ждать! В день Фермина и Люсии у нас купание, ваше высочество, к озеру Вальц вас доставят по воздуху, будет эскорт. Это чистое золото — оно принесет вам удачу; возьмите, княжна».
Марсель едва успевала улыбаться; у нее хватило благоразумия не обещать направо и налево, что она обязательно будет — а куда ее только не звали! приглашения жителей Ночи путались в памяти с телефонами тех, кто позавчера приглашал посидеть в честь лихого полета «Коня».
Тьен не смог приложиться к руке — сквозь толпу было не пробраться; с завистью он наблюдал, как рядом с княжной возвышается шлем вертолетчика. А так хотелось оказаться поближе! он же видел, КТО эта княжна, он узнал ее, вспомнил — она посмотрела ему в глаза на бензозаправке, это она сидела в дьявольском «торнадо», она минувшим вечером назначила ему свидание. Обязательно надо увидеться с ней…
И тут его взяли за плечи с обеих сторон; Тьен резко стряхнул с себя чужие руки, обернулся — вот те раз! спецназовцы, оба с дубинками, морды деревянные, глаза — как у лунатиков.
«Ты что тут, парень, делаешь? тут не положено, пойдем-ка с нами».
Тьен вывернулся и нырнул в толпу, но цепкие ручищи вновь сграбастали его, дубинка стукнула по лбу, и Тьен с обоими громилами куда-то провалился. Они все выворачивали Тьену руки, метя застегнуть на них наручники; он, изловчась, пнул одного коленом в пах, перехватил дубинку и с размаху шваркнул другого по балде — тот поднял палку, чтоб парировать удар, Тьен носком ботинка врезал ему под колено и бросился бежать. Было темно. Тьен налетел на что-то твердое — как будто каменную тумбу — и рассадил себе руку; обсасывая ушибленное место, он осмотрелся — черт! это же крипта собора Святого Петра, склеп под землей, а каменные надолбы — гробницы епископов Дьеннских, а та, о которую он ударился, — самого графа-епископа Губерта Милосердного.
«Вон он! держи!» — топали между гробниц спецназовцы; о гроб Губерта ударились стрелы тайзера. Тьен присел, соображая, где же выход, — но крышка саркофага гулко заскрежетала и сдвинулась вбок; Губерт Милосердный вылез из гроба, как лег, — в полном литургическом облачении, в митре и с посохом; сурово глянув на спецназовцев, он, не поворачивая головы, благословил Тьена и протянул ему руку в перчатке — тот поспешил преклонить колено и облобызать тяжелый перстень.
«С оружием в храме?» — спросил епископ, сдвинув брови; спецназовцы притормозили.
«Экчеленциа, — развел руки тот, кого Тьен угостил коленом, — мы выполняем волю короля, не гневайтесь».
«Знаю я вашего короля! король эльфов! он житель Ночи, брат Люцифера — ваш король! — загромыхал епископ. — Вон отсюда! сей отрок под моей защитой». — И он простер ладонь над Тьеном.
«Сей отрок, экчеленциа — безбожник, — заметил полицейский. — Читает книги из „Индекса запрещенных“ и смотрит фильмы, не рекомендованные церковью».
«А катехизис он не изучал, в католической школе не учился, — поддакнул второй. — Курит табак, грешит с девчонками».
«Что, правда сие?» — епископ покосился сверху на притихшего Тьена; тот сокрушенно кивнул.
«Хороший мальчик. — Губерт погладил его по волосам и свирепо глянул на спецназовцев. — И что еще?»
«Родителям врет!»
«Симпатизирует национал-патриотам!»
«Он хулиган!»
«Довольно! — рявкнул Губерт. — Долготерпение мое иссякло! Изыдьте! В
Переглянувшись, парни в шлемах двинулись на Тьена — будто им пастырское слово не указ! Тьен перехватил дубинку поудобней, но тут вмешался граф-епископ — крякнув, он спрыгнул с саркофага, где до сей поры стоял, как на помосте, оттеснил в сторонку Тьена, закатал рукава сутаны и альбы и взял посох обеими руками. Как тут не поверить, что граф-епископ до рукоположения в пресвитеры был воином, и что из его чресл вышел граф Вильхэм Отважный!..
«Следуй своим путем, — процедил Губерт Тьену через плечо, — я преподам им урок смирения… Requiem aeternam dona eim — „Покой вечный дам им!“».
Тьен заметался по склепу, оглядываясь на бегу, — граф-епископ орудовал посохом, как мастер кэм-по, но и спецназовцы были не промах — живо натянули маски и бросили Губерту под ноги гранаты с газом; выкрики Губерта разбудили других — на саркофагах тут и там заскрипели крышки, епископы Дьеннские вылезали с посохами и спешили Губерту на помощь; вход в крипту распахнулся, и по лестнице скатились вниз еще с десяток полицейских — под низким сводом началась такая свалка, что ничего не разобрать; клубился газ, катились по полу митры и шлемы, шитые золотом ризы и епитрахили мелькали гуще, чем лиловые кирасы; Тьен, не дожидаясь, чья возьмет, выметнулся из крипты, тем более что где-то рядом уже выла полицейская сирена — не иначе святых отцов похватают.
Тьен побежал по длинным узким коридорам — они ветвились, скрещивались, путались, как лабиринт; что-то живое с писком нет-нет да металось под ногами, но не крысы; с каменного потолка свисала паутина, из толщи стен вслед Тьену раздавались вздохи — ясно, что вздыхали замурованные здесь живьем. Местами кладка стен трескалась, шевелилась, как брюхо дракона, сыпались камни — и высохшие руки высовывались из проломов. Тьен бежал к складу оружия, внутренний голос подсказывал, что впереди — новый склеп, а в склепе целый арсенал.
Потом Тьен торговался с двумя древними старухами, что охраняли арсенал, — они уверяли его, будто их тут поставил сам граф Вильхэм, а стерегут они секретное оружие возмездия — ракетно-ядерный комплекс, но комплекс давно вышел из строя, поэтому его могут впустить экскурсантом — с условием, чтоб он на пультах ничего не трогал, — всего за пять талеров.
А потом снилось, что его душит домовой — навалился и давит на горло, никак не стряхнуть его, гада; Тьен вертелся, бился коленями в мягкое грузное тело.
Вдруг дверь рывком отворилась; домовой зашипел, поднял морду — в дверь вломился коммандос в пятнистом комбинезоне, выхватывая на ходу штык-нож. «Именем короля!» — крикнул из-за его спины девичий голос. «Убери его, Карт!» — выругавшись сквозь зубы, десантник снизу всадил нож в бок домовому; тот тяжело дернулся, хрипнул, свалился, как тесто, с постели, размяк и потек ручейком гнусной слизи под плинтус.
«Готово, княжна», — вытирая клинок о штанину, коммандос отвесил поклон входящей — а это была Соль, Солли-недотрога в небесного цвета хламиде, а с нею — бронзовая статуя с живыми темными глазами.
Тьен сел в кровати.
«Соль, привет!»
Коммандос показал ему кулак в наколках — сплошь якоря, пронзенные сердца и змеи.
«Ты! говорить надо — ваше высочество, понял?»
«Ага. Соль, ваше высочество, ты что делала на заправке? или это была не ты?»
«Это княжна Мартина, ты-ы, — Карт было замахнулся, но Марсель остановила его жестом, — Цыц, Карт!»
«Экскьюз ми, княжна».
«Это была я», — явно веселясь, покойная одноклассница запросто села к нему на кровать.
«Слу-ушай, а где ты пряталась? Эти похороны что — для отвода глаз, да?»
«Я расскажу, — Марсель уселась поудобней, — но ты учти — это тайна».
«Ну, я понял, — кивнул Тьен. — На самом деле тебя зовут Мартина. Я видел, как тебя встречали во дворце…»
«Да, я хотела, чтобы кто-нибудь из друзей это видел, а то не поверят без свидетелей».
У Тьена в голове кипели догадки — одна фантастичней другой. Что если она — родственница короля эльфов, и ее из династических соображений подбросили в семью людей? — а когда пришло время, она возвратилась к своим — ну ясно, чтобы забыть земное имя и вернуть свое, природное, ей надо умереть и вновь родиться…
«Тьен, — серьезно сказала она, наклонясь к нему; он близко видел ее большие, влажные глаза в венцах ресниц, — Тьен, ты должен мне помочь».
«Скажи, что надо делать — я помогу».
«Скоро я снова уйду во тьму. Там холодно, Тьен. Я не хочу туда, но тьма затягивает меня, как трясина. Тьен, мне кажется — я не смогу оттуда вырваться, не хватит сил. Меня будут звать — а я не встану, я останусь навсегда холодной, как земля, как камень. Если ты меня вспомнишь в ночь полной луны, если ты позовешь — я приду. Обещай мне».
«О чем разговор?!»
«О, это непросто! — горько улыбнулась Соль. — Если ты свяжешь себя со мной, а потом забудешь — я погибну».
«Хочешь — поклянусь?»
«Не клянись, сначала подумай».
«Ты-ы, дело серьезное», — прибавил стоящий рядом Карт, а нагая женщина с бронзовым телом и золотистыми губами опустилась на колени — она смотрела не мигая и шептала: «Княжна станет такой, как я, если ты не сдержишь слово. Я не живу, не умираю, я устала, а отдыха нет. Даже вещи устают долго БЫТЬ».
Что-то невыразимо жуткое было в ней, да и в Карте тоже — бледное его лицо казалось мокрым, словно запотевшее стекло, но это был не пот усталости — так влага оседает на бутылке, с холода внесенной в теплый дом.
«А годы, — едва двигала губами женщина, — иссушают сердце, и душа истлевает, становится пеплом, золой — даже слезы не смочат ее…»
Глаза Марсель заволокло туманом, послышался неровный гул — или вдали проходит ночью поезд? — а золотистые губы в черных трещинках все шевелились, все шептали, шепот их был еле слышен в нарастающем гуле: «Луна стареет, я слабею, я тебя уже не вижу, где ты? где ты?» — холодная рука коснулась руки Тьена, железные ногти впились в его кожу; Тьен закричал, пытаясь оторвать от себя вцепившуюся мертвой хваткой металлическую кисть — кисть без руки, с блестящими стальными сухожилиями, торчащими из перерубленного запястья. «Бегом! скорей! взять плоскогубцы, разжать эти окоченелые пальцы мертвеца!..»
— Тьен, что с тобой?! — Мама встряхнула его за плечи.
— А?! где?! — Дико озираясь, Тьен сел в кровати.
— Кошмар приснился? — сочувственно спросила мама. — Ты вчера не пил?
— Н-н-нет, — встряхнув сонной головой, Тьен сильно потер лоб; все, что осталось во взбаламученной памяти, — хватка, похожая на укус, тиски с клыками, сдавившие левую руку.
Левая кисть немного ныла, но на коже не было ни пятнышка, ни ссадинки. Ха! не хватало, чтобы на ней в самом деле что-то осталось!
— Я собрала тебе завтрак, — уже обычным скучным голосом сказала мама, выходя из комнаты. — Пора бы тебе научиться вставать самому и вовремя. Или ты что — не собираешься идти?
Было раннее утро, начало восьмого.
На вилле «Эммеранс» ночь прошла спокойно.
Утро было мрачным — сплошная пелена сырых туч; ветер, похожий на неизлечимую болезнь с трагическим исходом, не сулил ничего хорошего — в такие дни кажется, что непогода воцарилась навсегда, что не будет ни зимы, ни весны, ни тем более лета, а будет вечная черная осень.
Может, Марсель что-то и видела во сне — но толком не запомнила, а потому проснулась бодрой и счастливой. Мир отсырел и сгнил от непогоды — ну так что ж, над нами крыша, в доме свет и уют, сладко пахнет утреннее мыло, а полотенце — сухое и пушистое, и все улыбаются, встречая в коридоре гостью сьера Дешана. «Завтрак готов, не угодно ли сьорэнн откушать?»
Состояние Людвика не заставляло думать об услугах похоронного бюро; даже вчера медики расценивали его, как средне-тяжелое, а к утру, после гемосорбции, он уже чувствовал себя более-менее сносно, если не считать угнетенного настроения. Врачи бодро, по-американски, улыбались и уверяли, что опасность миновала. Рефлексы и анализы в пределах нормы… память тоже почти в порядке, если не считать, что пациент Л. Фальта не хочет говорить о случившемся в субботу. И он заметно погружен в свои переживания, хотя контакт поддерживает активно.
Клинический психолог убежден, что это не было суицидальной попыткой. К пациенту можно допускать посетителей.
Первым явился инспектор Мондор, обстоятельно поговоривший перед этим с лечащим врачом. Людвик узнал полицейского с некоторым усилием, а узнав, помрачнел и решил, что для такой встречи как нельзя лучше подходит образ человека, у которого барахлят мозги. И притворяться не надо.
— Доктор Фальта, вы помните, что произошло вчера, после того, как вы вернулись из университета?
— Нет, — помедлив, негромко ответил Людвик. — Ничего.
— Тогда позвольте мне восстановить некоторые детали. Около 12.30 вам позвонили на кафедру, и сотрудники слышали, как вы по телефону говорили что-то о могиле; возможно, даже пригрозили кому-то, что сообщите о звонке в полицию. Кто звонил?
— Из какой-то газеты… Я не хотел бы говорить об этом, инспектор.
— Понимаю. Объяснимо и то, что после звонка вы выглядели расстроенным. Назойливый интерес к тому, что для вас дорого, всегда неприятен. И очень, очень жаль, что вы не связались со мной…
— Не… я не думаю, инспектор, что вы можете оградить меня от подобных звонков.
— Лично я сомневаюсь, что вам звонил некий пронырливый репортер, — Мондор расположился на стуле повольготней. — Дело в том, что звонки по номерам вашей кафедры регистрируются… не содержание переговоров, а на какой номер звонят от вас, и с какого — вам; это отмечается автоматически. Обычная для учреждений дисциплинарная процедура. С вами говорили из каффи «Леонтина» в районе Арсенал. Я побывал там и выяснил, что аппаратом пользовалась некая девушка, говорившая с акцентом, по внешности — родом из арабских стран или Латинской Америки. Жгучая южанка, с чуточку раскосыми глазами. С ней были две подруги, взрослая и молодая.
— Возможно. Я не запомнил акцента.
— С вами говорил мужчина или женщина?
— Женщина.
— Ну вот, а вы жалуетесь на память… Итак, вы вошли в дом, сняли пальто…
— Я ничего этого не помню, — неторопливо, но настойчиво выговорил Людвик. — Я был без сознания…
— …и в 16.52 позвонили в срочную медицинскую службу и сказали, что приняли лекарство, что вам плохо; вы просили оказать помощь и обещали оставить входную дверь открытой.
Людвик был совершенно уверен, что не делал ничего подобного. Будь у него возможность, он и в самом деле вызвал бы полицию, но… Он закрыл глаза.
— Машина «неотложки» прибыла в 17.05, и санитары застали вас лежащим в бессознательном состоянии. В прихожей был сильный беспорядок; это заставило их вызвать патруль. Обстоятельства дела были внесены в оперативную сводку по Дьенну — и о них узнал я. Так вот, в прихожей царил настоящий хаос. У вас ранее не отмечалось эпилепсии?
— Не понимаю, о чем вы?
— Такой разгром может устроить человек, который бьется в судорогах. А лучше всего это удается двум-трем людям, дерущимся между собой. Кстати, как зовут вашу кошку?
— Какую кошку?!. — Людвику показалось, что и Мондор изображает легкое умственное недомогание. — У меня нет домашних животных.
— Ту кошку, что расцарапала вам руки, — глазами показал инспектор на кисти Людвика, где виднелись редкие ссадины, прикрытые темными мазками антисептика. — Интересные следы когтей… У кошек узкие серповидные когти, они оставляют линейные следы. А у вас на тыле кистей ссадины широкие — от плоских человеческих ногтей, я полагаю. Доктор, может быть, вы перестанете делать вид, что не воспринимаете мои слова? Я осведомился об анализах. Те вещества, что токсикологи нашли у вас в крови, в свободной продаже не встречаются. И применяются они только в инъекциях. И действие их таково, что после укола вы вряд ли смогли бы сказать «Господи, помилуй», не говоря о связных речах по телефону. Впрочем, я имею в виду внутривенное вливание; вы же избрали другой способ — струйно, под давлением впрыснули себе комбинацию препаратов в мышцу между шеей и плечом. То-то вы так неохотно двигаете головой — место инъекции болит. После укола вы успели надежно спрятать инжектор и упаковки лекарств, разбросать вещи в прихожей, вызвать «неотложку», аккуратно повесить трубку телефона на контакты и лишь затем лишились сознания. Остается выяснить, почему вы избрали для впрыскивания надплечье, а не гораздо более удобное бедро. Все остальное выглядит вполне логично, не так ли?
— Что вы этим хотите сказать? — усталым голосом проговорил Людвик.
— Не сказать, а спросить, — поправил Мондор, — Вы по-прежнему будете уверять меня, что у вас нет врагов?
Людвик представил, как будет выглядеть его правдивый рассказ о появлении самозванки. Но это еще полбеды. Затем придется назвать имя главного подозреваемого, благо оно известно — Герц Вааль. Последует визит Мондора к Ваалю — заранее безрезультатный. Кроме слов псевдо-Марсель, нет никаких доказательств причастности Вааля к происшествию, а ее слова озвучит он, Людвик. Где та девчонка? уже сгинула, получив деньги за спектакль. Низкорослый, в маске и с инжектором — шофер Вааля? наверняка Вааль позаботился о его алиби. Смуглая сообщница? таких арендуют на раз, и следов не сыскать. Иными словами, его показания будут расценены как клевета, а заявление о девушке, притворившейся его умершей дочерью… да, как признак душевного расстройства. И — конец репутации ученого.
— Поймите, сьер Фальта, — тон Мондора стал мягким, убеждающим, — дознаватели умеют манипулировать голосом, чтобы добиться своего, если я не услышу от вас внятных разъяснений, придется открыть новое дело — о нападении с целью убийства при помощи сильнодействующих средств.
— Если… — в некотором смятении нервно заговорил Людвик, — если меня хотели убить, зачем вызвали медиков?
— Так значит, все-таки на вас напали?
— Инспектор, не надо ловить меня на слове! я только интерпретирую сказанное вами. Из ваших выводов НЕ следует, что меня собирались убить.
— Ну, в законе есть множество формулировок на все: случаи жизни — просто «нападение, сопряженное с физическим насилием», «умышленное причинение вреда здоровью», «нападение, несущее угрозу жизни» и тому подобное. Подыскать подходящее труда не составит. Например, злоумышленники могли поставить цель — вывести вас из психического равновесия. Но зачем? чтобы объявить вас недееспособным и добиться опеки над имуществом — это, конечно, сложновато…
— Проще было подсыпать в пищу галлюциноген, вроде ЛСД, чтобы меня сочли буйнопомешанным в бреду, — слабо отмахнулся Людвик. — А при том подходе, что вы описали, возникнет слишком много подозрений.
— Зато они не возникнут, если вы ничего не расскажете, — быстро возразил Мондор. — Если вы продолжите настаивать на том, что сами ввели себе смесь сильнодействующих средств…
— Скажите, кто меня шантажирует — вы или неведомые злоумышленники? — Людвик стал злиться. — Вы принуждаете меня к даче показаний.
— Так ли они неведомы? — прищурился Мондор почти дружески. — Они шли по пятам, и вы спокойно впустили их в дом…
Запал Людвика выдохся, им вновь овладели слабость и отчаяние. Эта ищейка вцепилась в него и отпускать не собиралась.
— Молчание жертв — на пользу преступникам, — назидательно промолвил Мондор. — Ваш выбор между молчанием и признанием — отнюдь не моя прихоть, сьер Фальта. Приобрести в вашем возрасте и вашем положении славу неуравновешенного субъекта, склонного к непредсказуемым выходкам, или быть жертвой преступного умысла — не одно и то же.
Людвик безмолвствовал.
— Нападение на кладбище могло быть чисто демонстративной акцией. Оно как бы обозначило цель для удара — вас. Звонок на кафедру — пристрелка по цели, а затем — удар. Вообразите, КАК эта последовательность отразится в прессе. А если ОНИ сделают второй удар?
— Я думаю, второго раза не будет, — тихо и твердо ответил Людвик. Он решил, как вести себя с инспектором.
— Сьер Фальта, вы уже трижды косвенным образом подтверждаете, что…
— Да. Если вы хотите это слышать — да. Но я вправе отказаться от судебного преследования. И постарайтесь меня понять…
Мондор приготовился выслушать пострадавшего.
— Я не эстрадный певец, не актер и не политик, и огласки того, что мне вдруг стало плохо, не боюсь. Мне идет шестой десяток; в этом возрасте всякое случается. Существует врачебная тайна, и у вас тоже есть понятие о профессиональной этике, инспектор, а всякие подозрения, которые могут выболтать ваши коллеги-патрульные, я отвергну. А еще, не забывайте, есть ответственность за вмешательство в частную жизнь… Давайте остановимся на той версии, что я принял лекарство…
Инспектор было покачал головой в сомнении, но Людвик жестом попросил внимания:
— …да, и далее по текстам; я уверен, это записано в сопроводительном листе «неотложки», в рапорте патруля и где-нибудь у вас. Да, я был расстроен бестактным звонком и выпил что-то, чего раньше не пробовал. У лекарств есть побочные эффекты, есть индивидуальные реакции… Мне стало страшно, я метался; мне казалось, что я умираю. Падая, я ударился плечом о тумбочку. Сотрудника кафедры, из лучших побуждений предложившего мне две-три какие-то таблетки, я могу не называть — к тому же я взял у него лекарство добровольно. Кажется, нечто похожее случилось с Брюсом Ли? я читал в журнале…
— О нем писали еще, что на него напустили порчу из Шаолиня, — заметил Мондор.
— И вы верите?
— Нет. Я практик, сьер Фальта; мистика не по моей части.
— Итак, я изложил вам СВОЮ версию. Я буду придерживаться ее и только ее. Это в моих интересах; надеюсь, вы их уважаете, а не руководствуетесь какими-нибудь идеальными принципами, по которым правосудие важнее живых людей.
— А теперь поговорим о МОИХ интересах, — предложил Мондор. — Я принимаю вашу версию к разработке в обмен на подлинное описание событий. Согласитесь, я немало побегал в выходные, вместо того чтобы отдыхать по-; человечески; мне любопытно знать — прав я или нет?
— Вы правы. За мной шли по следам, я впустил этого человека в дом… и так далее. Кроме того, что я действительно не помню.
На лице Мондора показалась неяркая улыбка торжества.
— Кто это был?
— Девушка, поразительно похожая на мою дочь.
Улыбка стерлась с губ инспектора.
— Однако…
— Она сказала, что воскресла. Шаолинь, — напомнил Людвик. — Даосская магия. К слову — что там с могилой?
— В порядке. Но…
— Ша-о-линь, — повторил Людвик по слогам. — Проникаетесь? а теперь поставьте себя на мое место. Возвращается ваша покойная бабушка… Среди бела дня, в двадцатом веке. Готовы ли вы к приходу такой гостьи?
— В первый момент я бы, пожалуй, оторопел, — искренне признался Мондор. — Потом потребовал от нее удостоверить личность. Знаете, у полицейских свои привычки и рефлексы…
— Марсель была моим единственным ребенком… — Людвик почувствовал, что голос готов изменить ему и дрогнуть. Разговор с инспектором утомил его, а воспоминания были так свежи!..
— Подлая шуточка, — согласился Мондор. — Били наверняка.
— Я справился с собой и предложил ей выметаться. Она настаивала… дошло до рукоприкладства, и тут вдруг…
— Прикрытие. Ну разумеется!.. Но скажите — что ей было надо? Думаю, даже в евангельские времена у воскресших были проблемы с законом. Взять те же имущественные права…
— У древних иудеев было проще, как мне представляется. Сколько-то свидетелей, присяга на святыне — и готово. Там эта самозванка живо наложила бы лапу на…
— Секундочку, доктор, — ей было на что накладывать руку?
— При жизни — да. Джакомо, мой дед, назначил всем потомкам до третьего колена некоторое содержание. — Сумму Людвик называть не стал. — По достижении совершеннолетия Марсель сама распоряжалась бы деньгами. Но вы не думаете, инспектор, что ее двойник мог притязать на наследство? Это абсурд.
— Скорей юридический казус. Хотя закон на вашей стороне. В нем тьма лазеек, но воскресшие нигде не предусмотрены. Здесь что-то иное… Так вы всерьез намерены не подавать исковое заявление? Я бы советовал…
— Чтобы стать посмешищем? «Доктор Фальта требует от полиции поймать дочь, восставшую из мертвых, чтобы судиться с ней». Вот что сделают из моего горя судебные хроникеры. Нет, и еще раз нет. И довольно об этом, инспектор; я хотел бы остаться один.
Рихард Мондор был доволен своей проницательностью, но гордости не испытал — он служил закону не первый год и понемногу разучился ликовать от каждого успеха. Тем более что в этом последнем деле оставались существенные неясности — скажем, число задействованных людей. Не менее трех человек. А ведь доктор не производит впечатления богача; ради чего тогда затеяна столь хитрая интрига? То, что Людвик был внуком итальянского дельца, удачно нажившегося за две европейские войны, для Рихарда секретом не являлось, но у состояний есть свойство распыляться. Ротшильды, Рокфеллеры — где сейчас их миллионы? раздроблены, рассеяны по множеству наследников, растрачены. Четверо детей Джакомо, затем внуки, правнуки… И рисковать из-за двух не слишком больших долей — Людвика и Марсель? запугивать его воскресшей дочерью? — нелепо…
Он хочет сам справиться с проблемой — что ж, как ему будет угодно. Поймет, что не по силам — прибегнет к помощи полиции, да как бы не было поздно.
Мондор мельком оглянулся — Людвик вытянулся на больничной кровати, голова запрокинута, перебинтованные в локтях обнаженные руки — поверх одеяла, на лице остывает тень душевной муки. Человек с деньгами, но без счастья.
«Говорила я, сеньор Исакко, — Рамона, домоправительница Сакко Оливейра, качает седой головой, — что и у родителей сеньориты Лауры вас ждет отказ. Верьте моим словам, сеньор Исакко; это такая же истина, как то, что я баюкала вас вот на этих руках…»
«Да черт их разодрал бы! — вспыхивает красивый, элегантный Сакко. — Чтоб их наизнанку выворотило с их собачьим гонором! чтоб у них зенки полопались! Но почему,! Рамона?! что за блажь у этих столичных?! с чего им впадлу, что я с ними породниться собираюсь честь по чести?! Я что, не кабальеро, не полковник?! Или у меня денег мало?!. Да у меня людей больше, чем у них перхоти!»
Сакко на ходу пинает резной стул, взятый из Дворца дожей. Его апартамент в Пуэрто-Регада роскошен и безвкусен — зеркала, мебель, хрусталь, все из разных стилей и эпох. Вкус не покупается, он прививается за много поколений.
Не купишь и приставку «дон» к имени. Доном в Маноа называют очень солидного, а главное — женатого мужчину.
«Это суеверия, сеньор Исакко. Старые старухи нашептывают; ничего не поделаешь, так ведется испокон веков».
«Ну?! что ты знаешь?»
«Тут дело в вашем батюшке, упокой Бог его душу. Кончина его была не христианская…»
«Кто сказал?!»
«Все говорят. А Вальдесы и Эррера — благочестивые католики, нипочем не отдадут дочек за…»
«Не за отца же мертвого им выходить!»
«Земля ему пухом, — крестится Рамона. — Враки это, только люди верят…»
«Вываливай, старая».
«…что за батюшкой сам Рогатый приходил из преисподней, а прежде — страшного гонца прислал с письмом. И, мол, на вас перешло».
«Что?!»
«Проклятие», — не без робости отвечает Рамона. Сакко и вспыльчив, и на руку скор. Молодой еще, ретивый. Нет в нем солидности заматерелого полковника. Покойный дон Антонио сам никого не бил, все людям поручал.
«Старушечьи бредни», — рычит Сакко.
Однако, правда то, что Васта Алегре как громом с молнией была поражена — ни одной целой стены, ни одного тела, что можно положить в открытый гроб. Полковника опознали по зубным протезам, весь обуглился. Рука спеклась на ноже, воткнутом в живот.
И в день пожара на асьенде со счета в банке ушло $10 000 000 по собственному распоряжению отца. Так ушло, что концов не найти, — из Цюриха во Флориду, из Флориды в Касабланку, из Марокко в Антверпен, а бельгийский банк закрылся, и кассиры разбежались; всего неделю банк существовал, и состоял он из директора и трех сотрудников. Вот где дьявольщина-то! не общеевропейский рынок, а притон мошенников.
Плюс восстание индейцев; в сельву бросили солдат и полицейских — Сакко, тогда юнец, совсем потерял голову, когда ему было пресекать слухи и россказни! Хватился он с запозданием.
Беглых с Васта Алегре искали тщательно. Один в монастыре скрывался, постриг принял; другой два года прятался в полузатопленном погребе с жабами и слизняками, совсем с ума сошел; третий пил — как воду лил — и по ночам орал, все ему черт являлся. Где ласками, где пытками вызнал Сакко подробно о письме, о письмоносце, и о том, что умирающий отец кого-то ждал, готовился к приезду. Дальше — могила, ничего. Если отец думал откупиться от Рогатого десятью миллионами, то, значит, мало дал.
С индейцами Сакко расправляется куда жестче, чем правительственные рейнджеры. Окажись его последняя пассия, нежная Лаура Вальдес, на казни индейского лидера Хуана Тойя — и минуты бы не высидела, в обморок упала, а ведь процедура длилась три с лишним часа. Сакко наблюдал и подавал советы.
«У Тойя была дочь. Отец мне говорил, что изловил ее и посадил в подземный карцер с другими заложниками. Они там что, изжарились все?»
Сакко хочет услышать: «Да, сеньор», но слышит: «Нет, сеньор».
Замок на двери выломан, карцер пустой.
«А может, кости выгребла полиция?»
«Они бы описали их, сеньор Сакко. Уж детские-то черепа и косточки они бы отличили от собачьих. Но в документах ничего нет, ни слова, ни полслова. Нашли только труп внизу в коридоре, у лестницы, — это был взрослый мужчина с оружием».
И гильзы, россыпи гильз. На асьенде шла бешеная стрельба из множества стволов.
«Отстреливались от Рогатого? или, как в кино, от Хищника?»
«Крупный калибр, — замечает Родольфо, бывалый боец, подкинув в ладони гильзу. — Такие „газонокосилки“ стояли на вертолетах, забазированных на асьенде. Деревья режет, как пилой, а уж людей-то… Наши хлебнули там собственной кровушки полным ведром. Может, их с неба гвоздили?»
«А труп в подвале?»
Пропавший вертолет. Бронированный мощный джип без номеров. Полное истребление. Индейцы верят — Господь посетил асьенду своим гневом. Другие — что пришел Рогатый, и от этого у Сакко сложности со сватовством.
Дверь карцера выбита снаружи, словно молотом. Не взорвана — ее вышибли тупым ударом.
«Ищите детей, — приказывает Сакко. — Найдите, жилы из них вытяните, но узнайте — кто? кто там устроил побоище?»
Кое-кого находят. Но что они могут сказать? им было кому шесть, кому семь лет, они были забитыми и полумертвыми от голода и жажды, они были перепуганы стрельбой и боялись, что их — вот прямо сейчас — убьют.
Это были железные люди без лиц, с большими ружьями. Они говорили по-чужому.
Один что-то сказал Ане-Марии. Он велел уходить.
Ана-Мария была самая старшая.
«Если поймаем дочь Хуана, — говорит Сакко своим терминадос, — выбьем из нее все, что она помнит. Это последний надежный свидетель. И заодно изведем ее род под корень. Надо бросить ее муравьям, пусть полакомятся».
«Сперва — нам», — улыбается Родольфо.
По следу Аны-Марии Сакко посылает не костоломов, а тех, кто умеет подслушивать и высматривать.
Но дружки Хуана Тойя и проклятый партизанский падре Серафин даже в городах не теряют лесного искусства скрываться, словно дикий кот в траве. И без того слабый след Аны-Марии путается, манит ложными версиями, пропадает — пока ищейки Сакко не оказываются перед фактом, что Аны-Марии нет в Маноа; индейская девчонка улизнула в Европу. «Чует, стерва, что псы на хвосте!»
Ничего, у Сакко хватит денег, чтоб и за океан послать бригаду.
— Вам привет от вашего почтенного отца из Кайфына. — Молодой китаец поклонился пожилому, и оба радостно прищурились, но глаза остались пристальными и внимательными.
— Меж четырех морей все люди — братья, — ответил хозяин, церемонным жестом приглашая гостя войти. Пароль и отзыв названы верно, можно отрывисто крикнуть жене, чтобы сбегала в лавку за закусками, а затем угостить приезжего чашечкой рисовой водки. На самом деле отец хозяина проживает в британском Сянгане, но правду нельзя произносить вслух. Даже торг ведется молча, иероглифами на бумажке, после чего бумажку сжигают в бронзовой курильнице.
— Ваш уважаемый племянник приезжает в среду в Сан-Сильвер с пятью детьми. Он еще юн и неопытен в житейских делах… Могу ли я рекомендовать ему вас как покровителя?
Это значит — пять контейнеров товара, сопровождающий — новичок, опасается таможенников. Могут ли парни хозяина обеспечить спокойный провоз в дьеннский речной порт? и сколько это будет стоить?
— Целиком полагаюсь на ваше человеколюбие.
Хозяин нарисовал: «35 % выручки + подарок».
— Сердечно благодарен вам за снисходительность!
«Согласен, по рукам — и спасибо за угощение».
Владелец магазинчика китайских древностей живет очень скудно, но это — маскировка. Кроме поддельных «старинных» мечей, у него нет оружия, но это — притворство. Стоит ему кашлянуть, постучать серебряной палочкой по курильнице — трое крепких молодцов тут как тут.
— Чжан Чанмоу, сын моей сводной сестры; Сюн Цзяч-жу, племянник моей свояченицы; Ван Симэнь, воспитанник моего троюродного брата, — рекомендовал он их в бюро трудоустройства. — Трезвые, почтительные юноши. Я стар и слаб, а преступность так велика! Они будут прислуживать в магазине и следить за порядком. Я готов дать за них поручительство, чтобы им оформили временный вид на жительство.
Чжан, Сюн и Ван опрятно одеты. Одежда скрывает сложные татуировки, сплошь покрывающие их тела. Спокойствие и выдержка скрывают их способность свернуть шею быку. В далеком Сянгане по ним плачет каталажка; они находятся в розыске, но под другими именами. К счастью, местная недальновидная полиция не умеет с одного взгляда отличать удальцов от простых людишек.
— Здешних и пальцем не трогать! — требовательно наставлял владелец магазинчика. — Соблюдайте строгое достоинство, молчание и невмешательство.
— Хао! — синхронно поклонились трое.
Дом, кишащий китайцами, словно портовая ночлежка в старом Шанхае, соседствовал с домом, где свили гнездо выходцы из бывших колоний королевства, а заправлял ими владелец фирмочки, торгующей ароматами и пряностями, похожий на большую жабу, побуревшую от старости. Его молодцы были помельче; в основном они принадлежали к клану Ящерицы; их татуировки были примитивнее китайских, но если учесть, что колониальная полиция лишь в 50-х годах отучила их украшать хижины головами врагов… в общем, надежные пастухи для плосконосых девиц цвета корицы, приносящих старой жабе по триста — триста пятьдесят талеров в сутки.
Китайский антиквариат, благовония Гоккалина, морковь по-корейски, латиноамериканские ритмы и наперченные маисовые блинчики, настоящая пицца и чернокожие танцовщицы, плоская сушеная лягушка в полиэтиленовом пакетике («Самое верное приворотное средство, сьер!»), медная «рука Фатымы» с голубым глазом на ладони — от недоброго человека, окровавленный труп, найденный утром в мусорном баке, минарет и вопль муэдзина: «Аллаху акбар!», турецкая кофейня, крестный ход и шествие буддистов — все это дьеннская «Азия», господа! Здесь нет туристических объектов. Приезжающие сюда — если не чьи-нибудь бедные родственники и не беженцы, то непременно лжеплемянники из Кайфына, Суранги или Сан-Фермина.
— Я ищу брата, сьер офицер, брата Абдуллу, он сюда въехал семь лет назад; вот, он прислал мне фото — это Абдулла, это его жена Замиля, это их дети — Абусалам, Джамаль и Мамлакат, они здесь родились… а я потерял его адрес!
Когда-нибудь европейские терпимость и открытость приведут к тому, что европейцы станут меньшинством у себя дома.
— Поищи в «Азии». По Баллер-страдэ, налево и по трамвайной линии через Южный мост, на Остинрике, там есть исламский центр «Мухаджир».
Для выходцев из стран южнее Рио-Гранде есть центр «Компаньеро», там две уругвайки, мулат-бразилец и индиец, адвокат из Суринама, наставляют новеньких. Не ко всем в центре приветливы. К мужчинам, чьи хорошие костюмы сидят так неловко, что сразу видно — им больше по плечу военная форма «верде олива», здесь относились прохладно. Бог весть, кого и зачем они ищут.
Впрочем, некоторые сюда и не заглядывают. Туристическая виза выдается на 60 дней, а успеть надо так много… и при этом не возбудить ненужных подозрений.
Где приезжему взять портативные рации и оружие, если его багаж проходит придирчивый досмотр?.. Сакко унаследовал от батюшки и связи с вездесущими китайцами. Они повсюду. Они любят доллары, особенно в большом количестве, но если Чэн Лундэ из Маноа в письме попросит Чжана Сюшу из Дьенна оказать благорасположение его неопытным, юным племянникам, то возможны скидки до 15–20 процентов.
Ввоз и вывоз иностранной валюты не ограничены.
Густо татуированный Ван Симэнь считал доллары быстро и тщательно. Проверка на подлинность — обязательно. Деньги правильные. Получите ваше снаряжение.
По тому, как смуглые гости обращались с пистолетами и «уоки-токи», Чжан Чанмоу понял — профессионалы. Что за работа им предстоит — и знать не надо. За все уплачено.
Куда стремится человек в чужой стране? К своим, к землякам. Это естественно.
— Один вопрос, сеньора, — есть здесь кто-нибудь из Маноа? Я работал на норвежской нефтяной платформе, два года без отпуска, едва не разучился говорить… Все по-английски да по-английски! Северо Эрнандес, так меня зовут, сеньора, а каково ваше досточтимое имя? Я нес эти цветы, чтобы сложить их перед вами, ибо только ваша красота достойна этого букета…
Пожилая сеньора Пилар польщена словами Северито. Милый, галантный, языкастый малый этот Северо, и его друзья-нефтяники тоже неплохи, при деньгах. А их подарки! О Пресвятая Дева, они словно собрались озолотить толстуху Пилар, а ведь она всего-навсего консьержка общежития!
— Вы похожи на мою мать, донья Пилар, — целовал ее пухлые руки Северо; Пилар хихикала и млела. — Будьте нашей благодетельницей!
— Да, — поерзав и угнездившись, откровенничала Пилар, — всем здешним девушкам я как дуэнья. Я никогда не позволю всяким свистунам и прощелыгам обольщать их! Пускаю только респектабельных сеньоров, тех, кто умеет зарабатывать и ищет нежную голубку себе в пару… А сколько счастливых свадеб я сладила! Я знаю всех невест в этих местах, во всех домах «Азии». Чистые славные девушки, истинные католички.
— Жаль, тут нет индеанок, — проронил немногословный Леандро. — Из них получаются самые лучшие жены. Прекрасные хозяйки, не прекословят, а что касается супружеских дел…
— И слышать не хочу бесстыжества! — Пилар сделала вид, что затыкает уши. — Все после венца, после венца, мои голубчики, до этого и помышлять не смейте!.. А индеанки есть, как же не быть. И
— Расскажите, донья Пилар! — умолял Северо, а Леандро и Эдберто навострили уши.
— …и Ана-Мария Тойя; она учится на нефтяного химика, но, может, кто-нибудь заставит девочку забыть про колбы и мензурки…
«Уж мы заставим», — мысленно пообещал Леандро.
— …но она отсюда съехала куда-то в Мунхит, к одной сеньоре… Долорес… Долорес… ах, память — забыла фамилию. Еще каплю текилы, Северито — для прочистки памяти. Она, Ана-Мария, здесь порой бывает. У нее друзья в сто сорок втором доме по Остинрике, напротив трамвайного парка.
Как и эти новоприбывшие маноанцы, Ана-Мария брачных планов не строила, хотя у алуче свадьбы играли рано; у иных молодок в двадцать два уже четверо малышей-разнолеток и пятый на подходе. В Чикуамане детство часто кончалось с наступлением материнства, минуя юность, но за это матери-алуче не стыдили своих дочек, а соседи звали вчерашних девочек почтительно — grandes. Она тоже хотела стать взрослой как можно скорей, вот и сошлась впопыхах с Роке Гонсалвешем, потому что он выглядел сильным, надежным. Но город — не сельва, тут другой обычай. Пока не выучишься, на ноги не встанешь — о семье забудь.
И в этом были свои преимущества.
Год, два, несколько лет можно ходить на танцы, принимать ухаживания парней и выбирать, кто ласковей, добрей и симпатичней, наконец — у кого виды на жизнь серьезней. Чтоб без отца, без матери замуж выходить — так без промаха.
Откуда-то изнутри, из опасной темноты подспудных мыслей и неосознанных желаний — тех, что снятся, но с языка не срываются, — выплыл образ темноволосого, крепкого, почти квадратного боевика, уже дважды являвшегося Ане-Марии за минувшие дни. На миг вернулись боль, отчаяние и страх, охватившие ее в прихожей, острое и напряженное чувство опасности, что возникло при встрече с ним на Сколембик — и внезапное влечение. Ана-Мария вновь испугалась, но ЭТО было сильнее страха, это был внутренний порыв, стремление увидеть, сблизиться, прикоснуться — ни для чего, просто так, чтоб сердце успокоилось. Положить ладони на его грудь и закрыть глаза — казалось, тогда она обретет покой и ощутит себя в безопасности. Таким же — невысоким, сильным, с черными, масляно блестевшими волосами — был ее отец.
Выходя из «Каса де лос Рейес», Ана-Мария привычно обвела глазами улицу, но не заметила ничего тревожного.
Темно-зеленый «ситроен» с голубой наклейкой прокатной фирмы «Эфер» остался стоять, но стоило Ане-Марии удалиться метров на семьдесят, как из «ситроена» вылез Северо и пошел следом. Немного погодя из машины выбрался и Леандро; он перешел Остинрике и двинулся в том же направлении по противоположной стороне.
На Северо Ана-Мария обратила внимание лишь в трамвае маршрута № 7, через четыре остановки. То ли араб, то ли «латинос». Как-то он слишком старательно смотрит в окно, хотя смотреть там не на что.
Или — показалось?..
Она велела себе успокоиться, не дурить и не брать в голову. Просто малый недавно приехал в Дьенн, вот и пялится на все подряд, удивляется чужим порядкам.
Но незнакомец вышел вместе с ней у площади Оружия, где надо было пересесть на мунхитскую электричку. Правда, здесь он быстро исчез.
Чтобы избавиться от опасений, Ана-Мария сошла на следующей станции — «Авторемонтный завод». Предлог банальный, даже глуповатый — купить вафельных трубочек с кремом; пусть кто угодно примет ее за сладкоежку, мечтающую располнеть — плевать. Приняв у продавца пакет, она указала на бутылки с лимонадом, выставленные в витрине, и воспользовалась этим, чтобы осмотреть пространство справа от себя.
Высокий брюнет в неброском плаще и узкополой шляпе рассеянно озирал площадку перед станцией, как бы поджидая кого-то. Для поздней осени он был чересчур загорелым и… явно приезжим издалека.
Ана-Мария жевала хрусткую трубочку, давясь приторно-сладким кремом, а мысль была одна: «Загорелый человек в плаще сел в соседний вагон».
Опасения начали подтверждаться.
Скорей бы добраться до дома, где «троупер».
Марсель, Лолита — все забылось напрочь; в ушах звучала поговорка, которую любил падре Серафин — «Кому воскресенье, а кому погребенье».
Это плохой, очень плохой уик-энд со страшными снами наяву.
Звенели колеса, рокотал мотор под полом вагона, а Леандро, уединившись в туалете, говорил с Эдберто по рации:
— Нет, она в поезде. Четвертый вагон.
— Мы будем в Мунхите раньше электрички, — ответил Эдберто, и Северо, сидевший за рулем, прибавил скорость.
«Сейчас, — подумал Герц, открыв глаза и преодолев смутную, зыбкую паузу между сном и явью, когда тающие сновидения кажутся частью реальности. — Сейчас она возьмется за меня».
Туманное серое утро медленно, беззвучно освобождалось от холодной сырости, наполнявшей воздух после тяжелого вечернего дождя. За окнами из стылой дымки постепенно проступали оцепеневшие сучья деревьев. О ходе времени напоминали лишь часы, и по часам Герц угадывал действия Стины.
«Почти ровесница. Сколько ей? семьдесят два?» Время щадило ее — или темперамент итальянки не давал состариться. Стройное тело; легкий, быстрый шаг и звучный голос. С годами глаза Стины стали глубже, речь — мягче; юная свежесть увяла, но внутри ощущалась та же упрямая сталь. Непросто будет объясниться с нею.
Вот она встала. Вот умывается. Свежевыжатый сок апельсина, галета из грубой муки с отрубями — весь завтрак. Звонок в акушерский центр — все ли в порядке? Да, доктор Ларсен. Краткий отчет о пациентках.
Герц ждал, внимательно, но без интереса читая книгу.
Телефон. Наконец-то.
— Алло, Герц? — Голос настойчивый, атакующий.
— Здравствуй, Стина.
Этот голос нельзя не узнать. Этим голосом она шептала: «Милый мой».
— Герц, я ОЧЕНЬ рассержена. Мне придется поехать в Дьенн, чтобы на месте разобраться в том, что ты натворил. И ты прекрасно знаешь, как мне отвратительна привычка втайне вынашивать какие-нибудь бесчеловечные планы, чтобы потом поставить людей перед свершившимся фактом и делать вид, что так оно и должно быть. Особенно, если эти затеи коснулись моей семьи!..
— Да, с моей стороны наивно надеяться, что Фальта обрадуются возвращению родственницы. Признаться, я не рассчитывал на это.
— Значит, ты в курсе, кому написала Марсель. Господи, не стоило и сомневаться… Надеюсь, хоть не под твою диктовку?
— Нет. Это ее собственное желание.
— Интересно, где она взяла денег, чтобы оплатить доставку. Только не лги, что не давал ей на карманные расходы.
— Не давал, и это правда. Ее спонсировал Аник.
Смягчить Стину упоминанием об Анике — лукавый, но верный прием. Она всего лет десять, как поняла, что вежливый молодой мужчина, привозивший розы ей к праздникам, совершенно не меняется, словно резная фигура поющего ангела на алтаре. Но в очередной раз Стина не прогнала его с порога, а пригласила в дом.
«У нас мог быть такой же сын, Герц, если бы мы остались вместе».
«Стина, ты не представляешь, как тяжко быть его отцом».
«Но, кажется, я догадываюсь, зачем ты его…»
«Ради бога, оставь догадки при себе».
— И он же следил за почтальоном?
— Не он. И не Клейн.
— Ты стал похож на старого мафиози, Герц. Этакого дона Карлеоне, отошедшего от дел, но забавляющегося на покое шахматами, где вместо фигур — живые люди. Люди, Герц! И я среди них. Надеюсь, что не в роли пешки. Но Марсель!., как ты посмел, как тебе в голову взбрело касаться ее праха?! И Людвик. Что с ним, тебе известно?
— Да, он в больнице на улице Дредейн. Сегодня его выпишут, он вполне здоров.
— Итак, ты одним махом ударил троих. Меня, Марсель и Людвика. Ну, мы-то с племянником взрослые, переживем твой сюрприз — а она? Ты можешь встать на ее место и понять, в каком безвыходном положении она оказалась?!.
— Ее положение не хуже, чем у любого из нас. Мы все каждый день ходим по краю смерти, не зная ни срока, ни часа своего конца. Она будет знать, КОГДА, и более того — знать, что это не конец, а перерыв в существовании.
— А ее документы? легализация? Как ты это намерен устроить? Ты уже обо всем позаботился, не так ли? А с кем ты связывался, Герц, чтобы сделать ей удостоверение личности? Я скажу — с кем. С продажными субъектами из службы регистрации, с теми, кто делает фальшивые бумаги. Ты погряз в криминале, Герц, это постыдно. И все равно — то, что ты изготовишь для нее, не будет настоящим. Человек получает имя и права при рождении, а ее ты можешь вписать в мир только путем преступных махинаций. Фикция — вот что это будет. Жизнь понарошку, под псевдонимом, в обход законов…
— Особый случай, Стина, требует особого подхода. Даже у юристов существуют процедуры для потерявших память, для подкидышей, круглых сирот, не знающих своей фамилии, потерянных детей. В том числе — наречение имени не родителями, а сотрудниками учреждений опеки. Просто надо умело пользоваться правилами. И не стыди меня.
То, что она ожила, — не криминал, а все связанные с этим неудобства я взял на себя.
— Я тебя знаю, Герц; когда ты хочешь что-то доказать, ты выдумаешь сотни доводов в свою защиту. И только одного ты отрицать не сможешь — того, что это
— …и закона Божьего, скажи еще.
— Да, и закона Божьего! В этом пункте Бог и природа не расходятся. Смерть — конец жизни. Согласись, что ты своим изобретением не отменил смерть…
— …но научился продлевать жизнь.
— О, разумеется! в виде материального призрака, питающегося от сети. И не только от сети, насколько мне известно. — Голос Стины посуровел. — Я знаю, что ты можешь отнимать жизнь, чтоб передать ее своим… изделиям.
Это тем более ужасно, Герц.
— Мое, как ты изволила сказать, изделие назначило тебе свидание?
— Не смей ее так называть.
— Хм. Ты смеешь, я не смею — как же нам быть? Так фантом она или человек, как ты полагаешь? Ведь ты хочешь с ней встретиться в Дьенне, верно?
— Да. Я не могу оставить ее в одиночестве.
— Значит, она — человек. Фантому ты бы не сочувствовала. Она — не изображение на экране, не восковая кукла и не голос, записанный на пленку.
— И тем больней мне думать о ней, Герц! Ты лишил ее права на смерть и насильно втолкнул в общество, где она — чужая, лишняя и неприкаянная. Она не может даже своим именем назваться! и это тоже твоя заслуга. Теперь она вынуждена будет служить тебе, увиваться вокруг тебя, жить у тебя, потому что именно ты отпускаешь ей жизнь по порциям! И я должна это знать и относиться к этому спокойно?!!
— Стина!.. — разозлился и Герц, — Почему-то ты не считаешь безбожными ни аппарат искусственного дыхания, ни искусственную почку! а ведь больные тоже к ним прикованы! даже если это портативная модель!
— Так то больные, — Стина возразила гораздо сдержанней, — а она — мертвая. Ты не спрашивал ее, что лучше — успокоиться по ту сторону или жить, когда тебя заставляют.
— Спроси сама. И потом, если захочешь, сообщи ответ.
— Дело не в том, насколько точно и умело ты выполняешь свои манипуляции. — Голос Стины стал еще уравновешенней. — И аналогии с искусственными органами тут неуместны. Жизнь нельзя протезировать — как бы ты ни старался, будет всегда получаться не-жизнь… или, верней, не-смерть, какое-то нестойкое пограничное состояние. Ты можешь заявить, что Клейн и Аник живут очень долго — да, это так. Но жизнь однократна и поэтому бесценна, и вновь она может появиться только из живого, из слияния двух живых клеток. Поэтому твои создания всегда будут находиться где-то в стороне… как бы ты сказал, наверное, — «на краю жизни», и в жизнь вступить не смогут. Если ты станешь их делать во множестве — их ждет незавидная участь. ИНАЯ жизнь будет отталкивать их от людей, и они станут тянуться друг к другу, озлобленные тем, что их не принимают в круг живых
Они молчали, тяжело думая каждый о своем.
— Возможно, позже я прощу тебе то, что ты своей технологией вмешался в жизнь моей семьи. Но я должна была высказаться. И ты не ответил мне — зачем ты это сделал? чтобы привлечь мое внимание и заслужить мою благодарность?., этим надо было заниматься раньше, Герц, гораздо раньше. Мы уже старики, и каждый прожил свою жизнь; мы давно уже не половинки чего-то целого, нам свои судьбы не склеить. Я говорила тебе: «Или откажись от опытов, или отдай свое искусство людям»; ты не захотел ни того, ни другого.
— Я и сейчас этого сделать не могу, — мрачно ответил профессор. — У меня нелегкая ноша, но ее не сбросишь с плеч и не перевалишь на другого.
— И жить с мертвыми, словно с семьей.
— Да, потому что остальные их не принимают.
— Все-таки — зачем? почему ты оживил именно ее?
— Может быть, потому, что я не в силах оживить свою сестру — я говорил о ней, ты помнишь… Франке тоже было восемнадцать лет. Это несправедливо, когда умирают молодые.
— Понимаю, Герц. Ужасно то, что с ней случилось, но судьба жестока, и с ее ударами приходится смиряться.
— Я никогда не смирюсь, — твердо произнес Герц. — Одно дело — то, что я выбрал сам, это мое. И совсем другое — то, что мне навязывают… кто угодно — хоть Гитлер, хоть Господь Бог.
— Мятежник. — Казалось, в голосе Стины звучало осуждение, но было в нем и нечто иное. Она услышала прежнего Герца. — Извини, но я не увижусь с тобой, когда приеду.
— Я и не ждал этого. Пожалуй, будет лучше, если в этот раз мы не встретимся.
— Я не выдам тебя, чертов еврейский заговорщик.
— Могла бы и не говорить об этом, — проворчал Герц, хотя на сердце стало теплей, — старая партизанка. Одна просьба напоследок…
— Так, я вся внимание.
— Скажи Марсель, чтобы она обязательно приехала ко мне сегодня вечером.
— Скажу, но за руку к тебе не поведу.
Псы молотили по воздуху сильными хвостами, перебирали лапами и нетерпеливо, радостно поскуливали. Граф Сан-Сильверский ерошил им могучие загривки, гладил по головам и позволял лизать себе лицо. Марсель в вольеру не входила, но так, на вид, ухоженные здоровенные собаки ей понравились.
— Да не пугайтесь, Марсель, не укусят! НАС они не кусают. Познакомьтесь с ними…
— Почему? — Марсель поверила, но зашла за металлическую сетку с осторожностью.
— Собаки нам сродни. Мы их… как бы сказать?., бодрим, что ли. Когда нам кто-нибудь нравится, когда мы касаемся его — от нас перетекает капелька заряда.
— А разрядиться не боитесь? — Пес с интересом обнюхал протянутую девушкой ладонь, лизнул ее и завилял хвостом.
— О нет! потери минимальные. Типа естественной усушки и утруски. И… разве жалко отдать чуточку тепла тому, кого ты любишь? Пу-усть живут, пу-усть им будет хорошо, — приговаривал Аник, наглаживая рыжевато-серую овчарку. — У меня сердце разрывается, Марсель! Собаки-то недолговечные. А построить инкарнатор для собаки — так профессор разозлится.
— Но ведь для мышек, для лягушек у него машина есть?
— Крысы, мыши мало требуют, их машина меньше стиральной. А, скажем, Оверхаге весит сорок семь кило — это ж какие нужны обмотки?!. Увы.
— Это, значит, Оверхаге.
— Да. Господин Леон Оверхаге собственной персоной. Государственный обвинитель Юго-Западной провинции, старший советник юстиции. Лев! Голова — два уха! — сгреб Аник овчарку за острые уши. — Что, догавкался? У-у-у, морда…
— А переселением душ профессор не занимается? — человеческое имя пса заставило Марсель задуматься.
— Ни боже мой. Он бы меня с просьбой всадить прокурора в псину отослал к истокам бытия. Вы не то себе представили, Марсель. Это в честь господина Оверхаге, в знак моего к нему глубокого почтения. Вот этот — судья Левен, а вон тот — инспектор Веге, тварь зубастая.
— Очень вы их любите…
— Души не чаю! Я решил — пусть будет наоборот. Вор — на воле, судьи — за решеткой. И сразу, знаете, отхлынуло; я успокоился. Такая у меня разгрузочная психотерапия…
Экскурсия по вилле «Эммеранс» была недолгой, но содержательной. Аник гордился небольшим особняком, обставленным в соответствии с его понятиями о престиже.
— Вы полагаете, что спали на простой кровати? как бы не так! Это королевское ложе, имущество короны. Если под нее залезть, можно увидеть гербовый инвентарный номер… Не верите?! там и наклейка есть: «Даровано высочайшим повелением».
— Ну, если на этом спят гости, то вы сами…
— Вот-вот, и все так спрашивают, и хотят увидеть, а потом и поваляться. Это ловушка не для вас, Марсель; пройдемте мимо. Кабинет! вы тут бывали, но — обратите внимание! Картина, занавешенная кисеей! приоткрываем…
— Аник, как не совестно! Это фотомонтаж. Вы не могли стоять под ручку с Виолеттой. Сознайтесь, что это подделка.
— А надпись в уголке? Рука ее высочества! Поэтому и кисея — не всем дозволено на это лицезреть.
— «Анику Дешану, знающему, о чем думают цветы. Виола, 19 мая 1988 года». Нет, вы действительно…
— Мечта снайпера, Марсель — самая трудная мишень.
Аника прямо распирало. Он очень страдал от невозможности встать посреди улицы и заорать: «Люди! люди! глядите! сбылись мои мечты! я пережил всех, кто меня судил, я любил принцессу, я езжу на тачке престолонаследника, у меня свой дом и нет отбоя от девчонок!» И вдруг такой случай — подвернулся человек, перед которым можно похвастаться, не таясь!
— Виола свела меня с Леонидом, — непринужденно болтал Аник, с панибратской небрежностью называя имена членов королевской семьи. — Мы охотились в Маэлдоне, чудесно проводили время… Леонид — отличный малый и настоящий аристократ. Как-то сидим мы у камина; вино — представляете, урожая 1809 года, бутылочку нам принесли из погребов, вся мхом заросла…
— Селитрой, — поправил незаметно появившийся Клейн.
— Да, — Аник метнул в него злой взгляд. — Нам откупорили, и бесподобный запах…
— Нет, не откупорили — саблей срубили, по-гусарски.
— По-моему, твой «вольво» барахлил вчера. Я слышал, когда ты подъехал, — что-то стучало в моторе. Сходил бы посмотрел.
— Я лучше послушаю.
Выпихнуть Клейна можно было разве что втроем; обреченно вздохнув, Аник продолжил:
— Сорт «император», из виноградников близ Порт-Амальера. Еще когда Наполеон…
— А, помню — ту бутылку не допил сам Бонапарт, и вам оставил половину. И кругом шталмейстеры, гофмаршалы и камер-фрейлины в чем мать ро…
— Да заткнешься ты или нет?! — взорвался Аник. — Рассказать ничего невозможно! Сам-то был при дворе?! не был! потому что — деревня! ты давно ли разучился деньги в носовой платок завязывать?!
— Как тебя повстречал, — Клейн любовался Аником, и лицо его светилось отеческой приязнью.
— Полжизни я угробил, чтоб из него сделать человека! — под невольный смех Марсель Аник возбужденно взмахивал руками. — Как вилку взять, как в рот ее засунуть — ничего не мог, ни малейшего представления об этикете! Он суп, компот и десерт ел одной и той же ложкой! А знаете, какие он цветы на подоконниках развел? вонючие герани, будто лавочник! купил в дешевом магазине! у меня от них мигрень!
— Вот этим аристократ и отличается от гомо сапиенса, — заметил Клейн специально для Марсель. — Когда башку ломает с перепоя, это называется «мигрень», когда сходить налево — то «адюльтер»; все благородно, по-французски.
— Но ведь было. Было! Еще скажи, что нет! И вино было, и Леонид, и фазаны.
— Да, я клянусь своей дворянской честью…
— …днем с фонарем которую не сыщешь, — подхватил Аник, успокаиваясь.
— …что все, поведанное графом, — правда, за исключеньем маленьких деталей. Марсель, — Клейн перешел с эпического слога на обычный, — я собираюсь в Дьенн, не хотите ли составить компанию? Кажется, погодка понемногу устанавливается — глядишь, к обеду и облака развеет.
— Аник, мне очень, очень у вас понравилось, — искренне благодарила Марсель хозяина, стоя у машины. — Здесь так чудесно! Просто прелесть, а не вилла! Куда мне бросить монетку, чтоб вернуться?
— Это нужно, когда не у кого получить приглашение. А я вас приглашаю — вас будут ждать в любое время, приезжайте запросто. Только без Клейна, — Аник с теплотой посмотрел на партнера, — а то он утомляет со своими комментариями. Можно автобусом, а если позвоните — Карт довезет вас от «Развилки». Тогда я доскажу, как отдыхал у принца в Маэлдоне.
Ни подначки, ни ехидство плечистого напарника не могли убить в Анике желание заболтать Марсель сказками о своих подвигах. Она так неподдельно радовалась уюту и красоте виллы «Эммеранс»! Это льстило Анику, и он, наверное, пообещал бы и фейерверк, и карусель в саду, лишь бы вновь услышать, что его вилла — диво, а сам он — плейбой, и без пяти минут аристократ.
Ему тотчас пригрезилась воображаемая сцена у камина, и так красочно, что он почти в нее поверил. Будто сидят они с Леонидом в глубоких креслах, смакуют едва не двухсотлетний коньяк, и принц говорит:
«Аник, отступись от моей сестры, я пожалую тебе графский титул и поместье».
«Нет, Лео, я хочу остаться тем, кто я есть. Мне хватит виллы…»
Аник поморгал, отгоняя видение.
— Марсель, старайтесь не влюбляться. Поверьте моей опытности. Ничего, кроме легких, ни к чему не обязывающих увлечений.
— Не грозит, — Марсель жестом отмела все предостережения. — Я не из тех, кто заводится с пол-оборота. И я еще не разобралась в себе самой, чтобы затевать новые знакомства…
«Врунья, — укорила она себя, — а Тьен? Нет, Тьен — это другое. Я должна поговорить с ним… и с бабушкой Стиной. Я должна, должна! И с Тьеном будет легче, ведь я — это не я, а Марта… или Мартина. Я буду как в маске. Зачем это мне? Чтобы дышать? да, так. Среди чужих тяжелей дышится. Опять физика?.. Нет, я не соврала Анику. Тьен — не новое знакомство. А почему я хочу к нему приблизиться? к Стине, к… отцу? Нет, к отцу — не сегодня, ни-ни».
— Я понимаю, — прибавила она вслух, — дело в заряде… У меня что, его очень мало?
— Нужен потенциометр, — показал Аник руками нечто величиной с кофейник, — без него не определить. Это сделает профессор.
При упоминании о Герце на Марсель упала тень, густая и холодная. Она старалась не думать о нем, и разговоры отвлекали ее, позволяли забыть о профессоре, но все время он был рядом — незримо и реально. Она вдохнула поглубже, ожидая, что от резкого вдоха внутри что-то скрипнет, станет ощутимой искусственная природа ее тела — нет, ничего, все ощущения знакомые. И остаточная боль в плече была хоть и ослабевшей, но настоящей. Никогда Марсель не чувствовала так здорово полное единство разума и тела; она мельком посмотрела на часы — и ничуть не расстроилась. Меняющиеся цифры были мертвыми и отсчитывали что-то далекое от нее. Часы показывали, сколько остается до встречи со Стиной, до свидания с Тьеном, но не до конца жизни.
Тень профессора побледнела, отступила, мирно и послушно вытянулась у ног.
— Надо прийти к нему вечером, пораньше, — напомнил Аник.
— А, конечно! — легкомысленно ответила Марсель. — Я знаю. Я приду… часов в семь, полвосьмого. Мы увидимся сегодня? Пожалуйста, приезжайте и вы, я хочу…
«Что я хочу? как это назвать? хочу видеть его рядом?..»
— …спросить кое о чем, но это долго, а сейчас мне надо в город. Я думаю сходить в церковь.
— Что ж — удачи! — Аник подал ей руку.
Голос его звучал обычно, но в словах Аника ей почудились тоска и боль.
— Ты завтракала, детка? — окликнула Ану-Марию Долорес из гостиной. — Если хочешь кушать, разогрей блинчики; они свежие, с мясом.
— Да, — сухо и безучастно ответила дочь вождя, разуваясь в прихожей. — Спасибо, Лола. Я поем.
Прочный мир квартиры заколебался позавчера, когда ворвались посланцы Повелителя Мертвых. Не к добру был их приход. Все начало постепенно разрушаться, изменился смысл самых простых, обыденных явлений; прохожие на улице, машины на дороге, телефон, входная дверь — все стало выглядеть иначе, подозрительно и угрожающе. Стал громче звук шагов, отчетливей дыхание, сильней удары сердца. Осязаемый облик предметов сделался призрачным, вещи превратились в оболочки без содержимого, и странно было ощущать прочность дверной ручки, шероховатость ткани на собственном теле и витающий в воздухе запах еды. Окружающая действительность потеряла значение, преобразилась в картонную декорацию, где разыгрывается трагедия. «За мной идут».
За мной идут. Все остальное несущественно.
Ана-Мария перемещалась в бесцветной пустоте, ясно слыша шаги за спиной.
Высокий смуглый человек в шляпе покинул поезд на конечной остановке, в Мунхите, — и потерялся, но взамен возник еще один субъект. Нырнув в подъезд, Ана-Мария взбежала по лестнице и осторожно поглядела из окна с площадки между этажами. На другой стороне улицы припарковался темно-зеленый «ситроен», судя по наклейке — взятый в прокат, фирмы «Эфер». Преследователь сел в машину, с другой стороны вышел тот, кто ехал с ней в трамвае № 7.
Пошел осматривать дом — нет ли черного хода.
Ана-Мария села на пол у стены и по привычке стала покусывать кончики своих смоляных волос.
Мыслей явилось много; все они были мелкие, пугливые, дрожащие.
«Надо звонить в полицию».
Охотников больше, чем трое, — втроем на людей не охотятся. Отвертятся ли они, когда ребята в лиловом козырнут и вежливо попросят документы? как пить дать. Они туристы. Вряд ли с оружием — в королевстве за этим следят строго. Зачем в Мунхите? чтоб осмотреть музей «Локомотивное депо», где старые паровозы и все такое. Или ищут давних знакомых, а те съехали. Ничего криминального.
Да, точно без стволов. Если б хотели убить — то улицы Мунхита в выходной малолюдны, а стрелять терминадос умеют неплохо. Обоймы не пожалеют, чтоб наверняка. Маноанский обычай велит принести заказчику голову убитого, но они на чужой земле — хватит и газеты с заметкой об убийстве.
«Хотят взять живьем», — возникла вторая жалкая догадка.
Утром. Если им известно, когда и куда она ходит. А им известно. Они даже не прячутся. Берут на страх. «Звони, не звони, крошка — ты уже на крючке, отслежена и вычислена».
«Взять „троупер“, выйти к машине — и уложить всех», храбрилась третья мысль.
И на всю жизнь в тюрьму. Та же могила, только заживо.
«Надо просить защиты у полиции», — вертелась первая из мыслей.
Ты не политический лидер, не писатель-эмигрант с известным именем, не беглый президент с украденной казной. Месяц, два, три будут стеречь, поселят в дом хмурую даму в штатском, а потом — «За отсутствием оснований постоянная охрана снята». Это в лучшем случае — если тебя поймут, поверят.
Затем Ана-Мария поднялась в квартиру. Мысли-мошки умерли и высохли, их унесло ветром.
«Бежать», — мысль-паук, мысль из темноты, тянущая паутиной к себе.
«Рассказать Лолите!» — билась в паутине муха.
На блинчики Ана-Мария насыпала слишком много перца. Горло запылало огненной трубой, в глазах защипало.
— Марсель не звонила?
— Вчера вечером. Она в норме, обещала позвонить. А я… — Долорес запнулась, поймав глазами фиолетовую розу в вазе.
— Что-нибудь нашла в библиотеке? — вопрос Ана-Мария задала механически, просто чтоб не молчать.
— Да, кое-что, но… — Роза, похожая на восковую, замерла в своем пышном цветении, и лепестки ее напоминали губы: «Тс-с-с-с!..»
— …за нами следят, — выговорила Лолита. — Эти люди, что пришли вместе с Марсель…
Ана-Мария, раскрывшая было рот, воздержалась от возгласа.
— Они выяснили, кто я, чем занимаюсь и где бываю, — напряженным, чуточку горестным голосом докладывала Долорес. — Ана, меня предупредили, чтоб я прекратила розыски. Похоже, они могут многое — слежка, вооруженные акции…
Еще часа полтора Ана-Мария размышляла, сидя у себя — старательно, не давая трусливым мыслям заглушить голос рассудка и сражаясь с пауком, что старался опутать сознание липкими нитями безвыходного ужаса. Наконец она решилась и перенесла телефонный аппарат в свою комнату.
Надо попытаться.
Бодибилдинг-клуб «Пехлеван», на ее счастье, работал и по выходным. Там не отказались дать ей телефон сьера Клейна, но попросили назваться; она откровенно объявила, кто она такая. Нечего терять.
Лишь бы он оказался дома…
— Алло?
— Сьер Клейн?
— Да, я слушаю вас.
Клейн только что пришел из гаража, поставив туда «вольво».
— Я Ана-Мария. Здравствуйте.
— Я уже все сказал. Я не держу на тебя зла. И точка. Кстати, ты обещала нас забыть. Не звони мне больше, береги здоровье.
Сердитый, грубый тон и недовольная, отрывистая речь означали, что сейчас Клейн бросит трубку.
Ана-Мария не ошибалась; Клейн готов был сказать «Прощай», как сплюнуть, и тем закончить разговор. Эта брюнетка была со всех сторон некстати — невпопад оказалась в подвале на Васта Алегре, не в лад вылезла через столько лет, чтоб подвернуться под ноги в ответственный момент… и ее память, подкрепленная зарядом! Очень вовремя она спутала прошлое с настоящим и понеслась изливать сердце тому, в кого стреляла позавчера.
К свиньям, как скажет Аник, все сантименты. Он спец по бабам, он их знает — никогда не угадаешь, куда их душа повернется. Такие связи надо отсекать и забывать. Помается, потрепыхается — и все пройдет; наваждение заряда держится недолго.
Ну кроме некоторых случаев. Но их тоже надо головой в ведро. И намекнуть Марсель, чтоб не откровенничала с этой Аной.
— Про…
— Клейн! Клейн! — вскричала трубка. — Подождите, пожалуйста!
Затем донесся сдавленный, короткий стон.
— Господи ты боже мой… — Клейн перевел дух, присаживаясь у телефона. К женским слезам нельзя привыкнуть и относиться равнодушно. Клейн не умел их игнорировать. На его памяти слишком редко плакали от радости.
И тем более он не ждал, что горестно всхлипнет эта чернявая девица, способная без колебаний выстрелить в человека.
— Ну, говори.
— Клейн, помогите мне. Я в большой опасности. У меня нет знакомых, которые…
— Что, Лолита отнесла твою железку куда полагается?
— Нет, штука со мной. Меня преследуют. Мужчины из Маноа. Я их заметила. Они сейчас тут, рядом, на улице.
Насколько Клейн знал терминадос из Маноа — по пустякам они вояжи не устраивают. Комиссар де Кордова порассказал о них немало. Жестокие ребята, настоящие мерзавцы. Если они здесь — это серьезно.
— Ты не ошиблась?
— Нет-нет. Они ходят за мной по пятам с самого утра.
— Что им надо?
— Это люди полковника Сакко Оливейра. Он обещал убить всех алуче. Всех, от стариков до маленьких. Там, в Маноа, люди Сакко рыскали повсюду. А я… я…
— Короче, и перестань скулить.
— Мой отец был военным вождем. Они похитят меня; если не смогут — убьют.
Похитят. Да, есть у них такая добрая традиция. Просто убить им мало.
Но Клейна не на том заклинило.
Если они доберутся до девчонки, говорить они ее заставят. А она единственная точно знает, кто устроил побоище на Васта Алегре. И Сакко — интересно, что это за ядовитый фрукт заморский?.. — мигом увяжет с кое-какими дьеннскими парнями кончину папочки, пропажу десяти лимонов и погром.
— Одного не пойму — с чего ты взяла, что я тот
— Я… я тебя помню.
— Да, мудрено забыть с позавчера-то…
— Нет, раньше. На асьенде. Не говори, что это был не ты! — В голосе прорывалась последняя надежда. — Ты меня спас, и в прихожей… Ну пожалуйста, Клейн.
Те секунды, пока Клейн молчал, обдумывая ситуацию, показались Ане-Марии необычайно долгими, почти бесконечными.
— Так. Обещай, что будешь слушаться меня беспрекословно.
— Да.
— И шагу не сделаешь без команды.
— Да.
— Сколько их и какой у них транспорт?
— Трое. Я видела троих. Темно-зеленый «ситроен» из прокатной конторы «Эфер».
— Номер машины.
— NKW 20-189.
— Не выходи из дома, жди моего звонка. Никаких сборов; веди себя как обычно. Сиди и жди, ясно?
Заглянула Лолита:
— Солнышко, я схожу на мессу, потом к подругам. Не скучай.
Ана-Мария молча сделала ей ручкой на прощание. В том, что скучать не придется, она была абсолютно уверена.
Брать машины напрокат в солидных фирмах — зря денежки терять. Если ваша колымага с утра пораньше решила сыграть с вами в больную лошадь, а день воскресный, и поэтому ремонтники готовы высосать ваш кошелек, не тратьте понапрасну нервы. Плюньте своей тачке на капот, пообещайте продать ее польским посредникам для перегона в Россию и валите к тем автомеханикам, что без патента.
Десять минут пешком; вы пересекаете Шеер по мосту Цезаря — облака редеют, и река уже поблескивает под лучами невысокого белого солнца — и после респектабельного «Парижа», где у вас квартира, вы сразу оказываетесь в простонародном Трайхусе, на самой-рассамой окраине Дьенна, где за длинным порядком унылых домов — городская черта.
За чертой аренда и строительство дешевле. Пользуясь этим и близостью магистралей, здесь окопались оптовые склады, мастерские и бензохранилища. Еще десять минут на блуждание между заборами, по сумрачным проулкам. «Фолькер. Запчасти по сниженным ценам».
— Есть машина в сборе? все равно какая; чтоб ходила хорошо. Верну сегодня, еще до обеда.
У Фолькера на площадке и в ангаре дюжина авто, в том числе — в виде остовов.
Промасленный Фолькер на колене выписал Клейну доверенность; Клейн вручил ему пятидесятку; молодой турок заправил машину. Итого — полчаса, чтобы заполучить четыре колеса, которые за тобой нигде не числятся.
Далее ветром через Южный мост, по Остинрике до Авторемонтного — и в Мунхит.
Через сорок две минуты после беседы с Аной-Марией Клейн проехал под ее окнами, осматривая стоящие на улице машины. «Ситроен» NKW 20-189 на месте.
Но верно ли угадала дочь вождя?
Тут проживает немало «латинос». Страх мог обмануть Ану-Марию — она боится, она ждет, от ожидания и напряжения мозги порой срабатывают вхолостую; тогда-то люди и начинают паниковать без повода.
Пока рано ставить в известность профессора. Следует проверить точнее.
И спугнуть терминадос — если это они — нельзя.
«Собирайся, Аник! мы отправляемся в Африку».
«Ни черта себе! а кто меня предупредил? У меня, мон шер, совсем другие планы».
«Едем с профессором, все вместе. Вылетаем послезавтра. Самолетом до Майдугури, оттуда на машине».
«По-моему, там не курорт. Я бы хотел в Египет. Никогда не видел пирамид. Или в Испанию».
«Придется ехать в Багванду».
«Наверняка какая-то позорная дыра. Меня заранее тошнит. Ел я африканскую стряпню — помои разогретые с кусочками курятины, а может, с обезьяньим мясом. Надо будет прихватить консервов. И вообще, мне это не нравится!
Я не хочу в Африку! Там лишаи, глисты, там всякая зараза!..»
«Да, с женщинами придется быть поаккуратней. Я рекомендую воздержание».
«…зачем нас туда несет?!. Пари — шеф разнюхал, что черные колдуны изобрели новый вид реанимации. Сушеный хвост крокодила и присыпка из толченого дерьма гиены».
«Мимо. Мы едем на сафари. Охота на слонов! И ружья закуплены; пойдем, взглянешь».
Аник молча изучает слонобойную винтовку. Пушка — мизинец в дуло входит.
«Это зверство. На слонов нельзя охотиться. И пусть я сдохну, если наведу ствол на слона».
«Да ладно тебе».
«Не ладно! ни бельмеса про слонов не знаешь! Благородный зверь, громадина, а мухи не обидит, одной зеленью питается! Что тебе слон плохого сделал?!»
У Аника ноздри раздуваются — опасный признак.
«Слоны, чтоб ты понимал, семьей живут! чтобы слоненка в зоопарк отнять, все стадо надо перебить, так они деток защищают!»
«А что же ты людей клал, не жалея? человек, поди, важней, чем слон какой-то… и тоже дети у людей».
«Не за что людей жалеть; хуже гадины, чем человек, на свете не бывает. Сходи в виварий, у крысы отними детеныша — так палец прокусит, а потаскухи? опоят дите вином из соски и бегом на промысел. Я для сестренки консервы воровал, а Бартель, сутенер мамашин, схарчит все в один присест, меня — в ухо, и догадайся, чью сторону мать принимала?.. Так что слонов не трожь. Только последние скоты могут слонов стрелять. Езжай туда, если охота, но учти, я тебя после этого за человека не считаю!»
«Погоди, не кипятись…»
«Руки не дам и говорить с тобой не буду! ясно?!»
«Аник, сафари — для отвода глаз. Угомонись. По-настоящему — будем охотиться на людоеда».
«Ни льва, ни леопарда убивать не стану».
«Речь про человека. Президент Бабудге Мнгва — слышал?»
«И слышал бы — сблевал. А… это он, что ли, людоед?»
«Он президент Багванды. Племенной царек и нехристь. Людей ест. Сколько-то детей съел, и любовницу, и двух лидеров из оппозиции, и даже профессора математики — был там у них один на всю Багванду, и его сожрал. Вся Европа удивляется, как это он так — французский полковник, выпускник Сен-Сира, и вдруг каннибал. Один ты не в курсе».
«Очень мне надо про всяких выродков читать. Мне странно, что он не на колу сидит, а в президентах».
«Я тоже не пойму, загадка. Но Европа его признает, уважает…»
«За что?!»
«…за то, что всенародно избран при голосовании в пожизненные президенты. И титул носит — Отец Нации. Французы держат в Багванде батальон десантников, чтоб Мнгву случайно не свергли. Я фото видел — кто-то из Парижа с Мнгвой обнимается. Наверное, специальный министр по братанию с людоедами…»
«Тьфу. А-а-а, я понял — Мнгва объелся человечины и брюхом заскорбел, а шеф взялся его лечить».
«Примерно так».
«Отли-и-и-чно! Так бы сразу и сказал, а то — „слоны“! Я еду без вопросов. Стоп! а как тот батальон?»
«О нем не тревожься, он стоит на базе, в двадцати километрах от столицы. Мы — с частным визитом, инкогнито и прямо во дворец».
Сафари получилось, как по расписанию.
Опухший Бабудге Мнгва велел принимать «белых колдунов» по-королевски. Президент имел твердое убеждение, что колдуны Европы знают и умеют больше. Свои, черные, сняли порчу и изгнали из президента восемь злых духов, но треклятые духи успели что-то непоправимо извредить во внутренностях, поэтому без колдовства белых никак не обойтись. Мсье Аксель Гефенейдер пожелал, чтоб до его приезда удалили весь европейский персонал — чтобы не сглазили, — и это было исполнено.
После чудесного исцеления Мнгва готов был зажарить для гостей одну из жен, но белые вежливо уклонились от угощения, сославшись на табу. Зато мсье Гефенейдер захотел посмотреть парад президентской гвардии.
Когда гвардейцы, называемые в Багванде не иначе как «потрошители», печатая шаг, вытянулись вдоль церемониального плаца у дворца, Клейн выволок шестиствольную пулеметную установку «вулкан» и продемонстрировал, что такое 6000 пуль в минуту по плотно сосредоточенному противнику на открытом пространстве. Один президент не увидел этого поучительного зрелища — Аник убил его первым, чтоб гвардии некого было защищать, а затем прыгал кошкой, после каждого броска укладывая по солдату из охранников, стоявших врозь на галереях.
Как нельзя кстати оказался и президентский вертолет. Пока французы узнали, что в столице творится что-то невообразимое — мятеж и полная неразбериха, пока погрузились, пока прибыли, — команда Герца уже пересекла по воздуху границу Багванды.
Оставив автомобиль Фолькера в соседнем квартале Кирпичников и захватив с сиденья длинный конический пакет из зеркальной пленки, Клейн неторопливо прогулялся мимо дома Долорес в обратном направлении, завернул в магазинчик и, взяв большой стакан пенного молочного коктейля, побеседовал со словоохотливым продавцом-арабом. Придать речи характерный кольденский акцент он мог без усилий — достаточно выговаривать слова так, словно читаешь русским языком латинский текст: «Унитед статес оф Америка».
— Меня звать Богумил Флайшганс, я электротехник. Надо что-нибудь починять? За наличные, недорого, без налогов, — подмигнул Клейн заманчиво. — Договоримся?
Араб притворился глухим, но предложение было соблазнительным. Нанимать здешних, граждан королевства — накладно; пользоваться «левыми» услугами нелицензированных технарей — есть риск, что законопослушные соседи донесут в налоговое ведомство.
— Я и холодильники могу налаживать, — обольщал Клейн, поглядывая сквозь витрину на зеленый «ситроен». День стал довольно ярким, и было четко видно сидящих в машине. Не выходят, значит. Так-так. И араба не боятся, а ведь он, случись что — свидетель. Похоже, здесь они захватывать Ану-Марию не станут.
— Зайди завтра.
— Добре, зайду.
Похоже, что Ана-Мария права. Она опознала в них маноанцев, они караулят у дома.
«Ее враги — наши враги; значит, сегодня мы играем вместе».
Повод для визита? самый простой — «Я из службы доставки. Цветы для сьорэнн Тойя». Вошел с пакетом, вышел без — что в этом подозрительного?
Воскресенье, 7 апреля 1968 г.
Клейн напевает носом, намыливая щеки перед зеркалом:
Он собирается в кино. В Дьенне — а также в Ламонте, Марбурге и Мюнсе — проходит фестиваль советских фильмов, в том числе ретроспективный показ: «Путевка в жизнь»; «Чапаев»; «Александр Невский»; любимые «Два бойца»…
«Продолжаются расовые волнения в Соединенных Штатах после убийства Мартина Лютера Кинга в Мемфисе, — вещает радио. — Более тридцати человек убито, тысячи раненых…»
Телефонный звонок.
«Да, Алард Клейн слушает», — он старается держать трубку так, чтоб не коснуться пены на щеке.
«Клейн, это Герц, — голос патрона тих и слаб. — Я не могу вести машину. Я на стоянке у почтамта. Приезжай».
Э-э, что-то тяжелое стряслось! плохи наши дела, если Герц не в состоянии не только держать руль, но и сесть в трамвай или взять такси. Или боится упасть в обморок? Может, у него инфаркт случился? все же возраст, в будущем году полтинник стукнет, а работает Герц, как проклятый. Иногда он очень скверно выглядит.
Об этом Клейн думает, добриваясь в спешке и торопливо выходя из дома. Кино побоку, патрон важнее.
На своем «мини» он добирается до почтамта за пятнадцать минут.
«Фольксваген»-«жучок» Герца (профессор! пора бы хоть «ситроен» DS-21 иметь!..) запаркован, сам Герц недвижимо сидит на лавочке в сквере, рядом со стоянкой.
Лицо у него такое, что о вежливости можно забыть.
«Сам дойдешь?»
«Надеюсь. Будь рядом».
Дома Герц не ложится, но сидит, закрыв лицо широкими ладонями, как на скамье подсудимых, когда зачитывают смертный приговор. Кисти его словно опалены огнем.
«Ты должен знать, — наконец выговаривает он, — Я не говорил тебе… не говорил, как зарабатываю деньги. Есть небольшая частная клиника…»
Герц переводит дыхание.
«…клиника для безнадежно больных. Хоспис».
Клейн молча внимательно слушает.
«И есть очень богатые, влиятельные люди. Они немолоды, у них проблемы со здоровьем. Я им передавал потенциал от тех, кому осталось жить недолго. Они…»
«Надо сказать все, потому что, кроме Клейна, его сможет понять только Стина, но что она на это скажет… Она — врач! и она знает, какой ценой Клейн вернулся к жизни».
«…короче, пациентов в хоспис отбирают по моей рекомендации. Тех, у кого большой потенциал».
Клейн скромно покашливает. Это ясно. Ничего особенного в этом нет. Профессору нужны деньги. Университетской зарплаты не хватит, чтобы и дом содержать, и заниматься опытами. Одного электричества сколько уходит! инкарнатор жрет его, как бегемот — капусту. Счетами из электрической компании скоро стены можно будет оклеивать. Плюс водяное охлаждение, тоже не дешево. Подвальная лаборатория в копеечку влетела…
«Если бы этим все и кончилось… — убитый Герц едва шевелит губами. — Я бы выдержал. Но… сначала собаки…»
«Ка… кие собаки?»
«Их собаки! — взрывается Герц. — Их мопсики, болонки, мраморные доги! Они так любят своих песиков!.. Они покупают в собачьем приюте здоровую псину и зовут меня! У бедной Жужу колики, мастит, не знаю что — сделайте крошке вливание!.. И при любом насморке, любом недомогании им нужна чья-нибудь жизнь, как компресс — срочно, немедленно! Они хотят стать бессмертными вместе со своими псами!.. А теперь…»
Загоревшись на минуту, глаза Герца снова гаснут.
«…теперь они заговорили о вливаниях не от больных, а от здоровых. Я врал, я отговаривал — они настаивают, начинают угрожать. Слежка, принуждение — они на все способны, эти Господа Магнаты».
«Хотят, чтобы вы убивали для них?» — осторожно уточняет Клейн.
«Да. Но я этого делать не стану. Ни за какие деньги».
«Ну и послать их к дьяволу».
«Этих пошлешь!.. Не буду называть, кто это, но они здесь заправляют всем. С земли сотрут. Что делать, Клейн?.. Бежать?.. Спрятаться, сменить имя? А как мне быть с тобой? тебя я бросить не могу. Согласишься ты жить короткими циклами, на переносном инкарнаторе?.. то-то. А большой незаметно не вывезешь. Ума не приложу — что делать?..»
Ничто не происходит вдруг, внезапно. Любая катастрофа — сумма мелочей, скопившихся в критическую массу и в одночасье рухнувших лавиной. Это безвыходное воскресенье готовилось для Герца издавна и многими людьми. Он сам шел к нему, предчувствовал его, отрицал и отвергал, но, как говаривал порой Клейн: «От судьбы не уйдешь».
Удобные понятия у ариев и угро-финнов — как тебе суждено, так и будет. Герц бы назвал это проклятием, но кто, когда изрек слова, что обрекли его, с его даром и умом, прислуживать тем, чьи достоинства и преимущества — алчность, богатство, высокие должности?..
«Наш каббалист», — говорил о нем Густав Реглин, глава Союза предпринимателей, и Герц стерпел, хотя в названии гадко звучало все — и «наш», означавшее, что он принадлежит этим господам за деньги, и «каббалист» — открытый намек на природную близость к
И что же? ради этого места в жизни он пробивался наверх — без денег, без чьего-либо покровительства, слыша за спиной то пренебрежительный, то снисходительный шепот: «А, это сын девушки из семьи ребе, что вышла за гоя… за гоя, опозорив всю семью». — «Ну, этот выкрутится — он потомок талмудиста…» В сорок лет стать профессором, вкладывать университетское жалованье в научную работу и отказывать себе во всем, чтобы в итоге подчиниться спекулянтам и дельцам, лечить их псов и без возмущения воспринимать слова, оскверняющие слух и душу: «Я больше не хочу переливаний от больных, это противно. Есть здоровые доноры! Иммигранты, всякие бездельники… Сьер Вааль, мы хорошо вам платим, так придумайте что-нибудь!» И это — приказным тоном.
«Клуб бессмертных, — говорят они со смехом о себе. — Это совсем неплохо — встретить двухтысячный год! При регулярных впрыскиваниях… Это реально, сьер Вааль?»
Да. Вполне. Кто-то не доживет, чтобы они вошли в XXI век. И наплевать, если кто-нибудь заметит, что они слишком зажились на белом свете, — настолько они уверены, что имеют право на все: на чужую жизнь, на отнятое счастье, на похищенное будущее. Уплачено — значит, наше.
А он, Герц, — исполнитель их желаний.
Это обозначилось давно, просто он не хотел верить, сознавать это. Им пришлось напомнить, что его талант закуплен весь, целиком и навсегда. «Вы подберете и укажете нам человека, сьер Вааль, а потом умертвите его для нашего благополучия. Чем отличается это от отправки на фронт здоровых, молодых парней, чтобы они погибли за экономические и геополитические интересы государства? А государство — это мы, так что разницы никакой.
Если вам претит смотреть жертве в лицо, подойдите сзади, со спины. Оп-с! и готово».
Так в лагерях эсэсовцы расстреливали заключенных. В затылок.
«Лучше повеситься!..» — вдруг вырывается у Герца. Он в отчаянии.
Нахмурившись, Клейн ритмично сжимает пальцы, будто мнет ручной эспандер.
«Не вешаться надо, а драться, — говорит он жестко. — Да если б мы вешались, когда на нас шел Гитлер — что бы теперь было?!. А в гражданскую? хлеб из коры, лебеду жрали, а в петлю не лезли. Я ведь почему не вырос — еды не было. Меня коза спасла — в лесу ее тайком держали; на свист шла как собака. Попили бы вы, здешние, козьего молочка, мякины пожевали — знали б, как за жизнь цепляться…»
Герц с удивлением глядит на ассистента.
«А эти, буржуи… мало им больных высасывать, так и здоровым жизнь заесть хотят! Не будет по-ихнему, — Клейн со стуком опускает свой кулачище на стол. — Я Их не боюсь, и ты не бойся! Мы в России таких упырей всех к ногтю прижали и этих тоже надо».
«К ногтю? как это?..»
«Как вшей, — решительным движением показывает Клейн. — Сколько их?»
В глазах Герца оживает уверенность.
«Главных — восемь человек».
«Их человеками-то стыдно называть, — с укором замечает Клейн. — Прикончить их, и делу крышка».
Сознание Герца противится, но горечь безысходности, достигшая предела, от слов Клейна перерастает в острую жажду действия — но не бежать он хочет, а…
«Наверное, я постарел, — со злостью думает Герц, — я разучился воевать, устал… Нельзя жить, полагаясь на вежливость и полюбовное согласие. Уступка за уступкой — так вот, пятясь, и приходят на край пропасти!.. О, дипломатия — великое искусство! особенно, когда на твоей стороне — сила.
Если не оскалить зубы — запинают».
«И как?..» — спрашивает он.
«Лучше из винтовки, дальше бьет».
«Ты хорошо стреляешь?»
«Нет».
«И я не снайпер».
У Клейна обстоятельное, трезвое, крестьянское мышление. Он думает, сдвинув брови.
«Можно часовую мину смастерить. Я справлюсь. И в то место, где их сборище…»
«Слишком хитро. Клуб охраняется, сильный заряд поставить сложно. И я бы не хотел, чтоб пострадали невиновные».
«Так уж и невиновные… Кто им служит — все такие. Не бывает, чтоб хозяин — мразь мразью, а помощники — хорошие».
Клейн умолкает. Как бы Герца ненароком не обидеть. Но его нечаянный упрек не оскорбляет, а, напротив, усиливает убежденность Герца — «С этим пора кончать».
Мысли поворачиваются в уме Клейна, как отмычка в замке. Долгожданный зацеп и щелчок — где-то поблизости, но где?
«А яду крысиного…»
«Того не легче. Поваром в клуб, что ли, устроишься? Ты, кроме картошки и яичницы, только чай заваривать умеешь».
Что да, то да — в кулинарии Клейн не блистал.
«И еще — в одиночку не сладишь. А меня не должно быть в Дьенне, иначе найдут и заставят оживлять, согласно договору. Одного-двух их слуг я одолею, а впятером меня, пожалуй, скрутят. И чудеса тут не помогут, у чудес ресурсы небольшие».
«Значит, нам нужен опытный стрелок, — рассуждает вслух Клейн. — Перещелкать их издали, по одному, пока вы спрячетесь. Но быстро, чтоб не опомнились. Что-нибудь дня в три-четыре, а то разбегутся кто куда».
Восемь персон одна другой солидней — на это не всякий наймется. И мало снайпера найти, надо платить ему, да как бы не пришлось за молчание доплачивать… Шантаж — легкий заработок и большой соблазн.
«Платить?., а может, не надо? — неожиданно Клейн задорно подмигивает Герцу. — Инкарнатор-то у нас зачем? Главное — выбрать по документам, кто вышибал сто из ста с трехсот шагов… и при полной луне навестить его на кладбище».
Вторым посетителем Людвика в воскресенье оказалась та, которой он не ждал, — тетушка Стина. При виде ее он подумал, что известие о его странном обмороке, должно быть, попало в общенациональные новости на телевидении или радио, раз она с утра пораньше принеслась из Хоннавера. Значит, пора готовиться к шквалу сочувствия и сострадания, чтоб вытерпеть его — Ортанс, люди с кафедры, непременно университетское начальство, и всем придется заученно лгать. В том числе родственникам — Фальта многочисленны.
Поневоле возрадуешься, что с годами ложь становится более привычной и естественной частью речи.
Но коль скоро это так, у Стины вряд ли удастся выведать что-то о Герце Ваале. Тем более что у них общее прошлое. А может, это позволит ей разговориться?..
Со Стиной в палату влетел холодок свежести, словно она неслась от моря в Дьенн на мотоцикле и упругий встречный ветер впитался в ее меховой воротник и прическу, разрумянил щеки и остудил тонкие сильные пальцы. Тетушка успешно противилась наступающей старости; свое авто спортивной модели Стина водила, как молодая.
— Хорошо ли доехала, тетушка?
— За час двадцать. Если бы не светофоры — добралась бы быстрее.
— Большое спасибо, что приехала.
— Врач сказал, что тебя сегодня выпишут. Но у тебя кислый вид, племянник. Ты бы отдохнул недельку.
— У меня студенты и научная работа.
— Будь по-твоему; тебе виднее, как собой распоряжаться. Не держись так натянуто, Люк; я не намерена допрашивать тебя о том, что стряслось вчера…
— Да, я не хотел бы этого касаться.
— …поэтому я сама расскажу, что было. К тебе приходила Марсель.
— Стина! — Людвик приподнялся в кровати.
— Ляг; она прислала мне письмо срочной почтой.
— Моя дочь в могиле! Тебя обманули, как хотели обмануть меня! Это подставное лицо!..
— Твоя дочь бродит сейчас по Дьенну, коротая время до назначенного мне свидания, а в ее могиле пусто, как в ограбленной квартире. И даже не надейся, что у меня возрастные проблемы с головой — я говорю то, что есть.
— Стина, — уже тверже произнес Людвик, — ты врач. Ты знаешь, что покойники не возвращаются. Ты была на ее похоронах и присылала цветы к ее надгробию. И после этого ты утверждаешь…
— Скажи, Люк, — ты никому не высказывал желания, чтобы она вернулась? — наклонилась к нему Стина. — То есть — вслух и недвусмысленно?
— Да мало ли, что я говорил вслух. Наверное, все так говорят, теряя близких, но никто не подразумевает, что это сбудется. Я не о том толкую! Этого не может быть!
— Может, я плохая католичка, — Стина выпрямилась, — но ты, Люк — католик совсем никакой, если не веришь в воскресение.
— Я его не видел.
— Зато я видела.
— Герц Вааль показывал? — Ирония в голосе Людвика граничила с издевкой.
— Да, из-за этого мы с ним разругались и расстались.
— Не похож он на Иисуса Христа.
— По крайней мере, он с Христом одного роду-племени.
— А на мой взгляд, твой бывший приятель — мошенник, каких мало.
— Люк, — Стина жестко, пристально вгляделась в злые глаза Людвика, но голос ее был печален, — ты ничего не знаешь. А я знаю, и от этого мне втрое горше, чем тебе. Девушка, которая так напугала тебя, — в самом деле твоя дочь. У моего старого друга масса недостатков, но он действительно умеет воскрешать умерших. Боюсь, что ты именно ЕМУ сказал о желании вновь увидеть Марсель… То ли он снизошел до тебя, то ли что-то показалось ему многообещающим — так или иначе, удача ему улыбнулась.
— Я ничего у него не просил. Я… отверг его предложение! И… Стина, мы говорим о нереальном!
— Значит, он предложил, — пропустив последние слова Людвика, Стина нахмурилась, глядя мимо племянника. — Выходит, он уже тогда решился…
— Господи, Стина, какие глупости! Я шел на кладбище, мы случайно встретились, разговорились; он рассказал о своей сестре, умершей в лагере у наци…
— Вы вместе были у могилы?
— Да, он тоже вызвался почтить память Марсель.
— Ты рассказал и показал, ему этого достаточно. Он всегда жалел, что не знает, где покоится его сестра… Теперь я понимаю почему…
— А вот я не понимаю. Я не понимаю, почему ты так упорно вдалбливаешь мне идею о вернувшейся Марсель!
— Он ученый, Люк. Он в большей степени ученый и фанатик, чем все академики и доктора наук в Университете, вместе взятые. Что тебе о нем известно? ничего. А я с ним знакома с той поры, когда ему было двадцать с небольшим. Он всегда носился с мыслями о гибернации и оживлении. И без гроша в кармане. У него бедная семья; мать выгнали из дома за то, что вышла замуж за католика; отца невзлюбили за брак с еврейкой; ни ему, ни ей родня не помогала.
— Я догадываюсь, как он пробавлялся… — Лицо Людвика исказила гримаса. — Ты ведь тоже получила долю денег Джакомо?..
— Я не стыжусь того, что ему помогала, — спокойно ответила Стина. — Я верила в него, любила — и люблю сейчас, хотя и по-другому. Но он не жил на моем содержании, Люк. Мои деньги он вкладывал в свои приборы, а кормил и одевал его шофер.
— Шофер? — У Людвика лишний раз стукнуло сердце; он потер грудь ладонью. — Какой шофер?..
— Такой невысокий крепкий малый.
Только сейчас Людвик начал что-то осознавать, но появившиеся мысли были совершенно несуразными.
— Погоди… вы же разошлись…
— Почти сорок лет назад.
— Но шофер… он и сейчас у него служит?! или — сын того шофера?
— Нет, тот же самый. Слуги — народ незаметный, — слабо улыбнулась Стина. — Мало кто к ним внимательно приглядывается. А между тем этот шофер и стал причиной нашего раздора. Я видела его в
— Он… тоже…
— Как Марсель. Поэтому я благодарю Бога за то, что ваша встреча не удалась.
Людвик погрузился в одинокое безмолвие. Сознание его смещалось, болезненно ломался взгляд на привычное положение вещей, и речь Стины с трудом проникала в него:
— Наверное, нам не судьба была жить вместе. Он шаг за шагом отказывался ото всего — от семьи, от дружбы; для него существовала одна наука и его цель — возвращать жизнь. Друзей у него нет; его друзья — ожившие покойники. Я не нашла в себе сил вытерпеть то, что он роется в останках, занимается эксгумацией и гальванизирует дохлых мышей… Не удивляюсь, что все чернокнижники и некроманты были одинокими холостяками. Женщина, Ева — это жизнь; ей нельзя быть под одним кровом со смертью.
— Значит… — почти сквозь зубы выдавил Людвик, — Марсель… жива?..
— И да, и нет, — Стина вздохнула. — И не проси меня объяснять. Она присутствует среди нас, так будет верней. Но она не может назваться прежним именем, носить свою фамилию. Она существует вопреки закону. Когда на свет появляется ребенок, мы пишем справку: «Такая-то родила живого мальчика»… или девочку, на основании этого затем дается имя, но администрация кладбища не выдает справок: «Такой-то воскрес и покинул место захоронения».
— И это проделано на деньги Фальта! — Людвик едва не всхлипнул. — Хорошенькая благодарность!..
— Что касается денег, у него их и без нас давно хватает, — Голос Стины стал тверже, но говорила она приглушенно. — Я не хочу знать, где он их берет. Но то, что он взялся раздобыть ей документы и устроить ее жизнь… это значит, он общается с кем-то, кого приличные люди на свой день рождения не приглашают.
— ОН будет о ней заботиться?!! — Людвик думать забыл, что совсем недавно считал вчерашнюю гостью самозванкой. — У нее есть отец и мать!..
— Ортанс нельзя в это впутывать. Она — ты правильно сказал — мать, у нее дочь растет, ей есть о ком хлопотать. А твое отцовство, Люк, кончилось со смертью Марсель — может, ее теперешняя жизнь не настоящая, но смерть была подлинной, с этим не поспоришь.
Слова ложились на Людвика, как земля на крышку гроба. Да, так и есть. И это самое ужасное. У Ортанс новая семья, новый ребенок, а у него смерть отняла его дитя, а Пауль — женщину. Он одинок и немолод, жизнь близится к закату, а рядом — никого, лишь приходящая прислуга.
— Я этого так не оставлю… — угрожающе начал он, но Стина перебила его:
— Не вздумай затевать скандал! Марсель тотчас исчезнет.
— Ты хочешь сказать — он убьет ее?!
— Он ее спрячет. Но скорей всего исчезнешь ТЫ, едва попытаешься в чем-то его обвинить.
— Стина, ты преувеличиваешь его возможности! — В запальчивости Людвик забыл о невысоком человеке в маске, что уложил его на эту койку.
— Как бы мне не преуменьшить их. Если я не ошибаюсь в нем, ты и угадать не сможешь, что и откуда на тебя обрушится. На твоем месте я бы задумалась, не может ли человек, возвращающий жизнь, так же легко и отобрать ее… И наконец — все, что я тебе поведала, для чужих ушей не предназначено. Я сделала тебе большое одолжение, и будь любезен уважать меня и мою просьбу — никому ни слова!
— Я встречусь с ним и…
— Наконец-то я слышу речь мужчины из рода Фальта. Надеюсь, ты не пойдешь к нему в гости с
— Сначала я выясню то, что меня интересует, — Людвик вернулся в колею. — И… во сколько ты встретишься с… с Марсель? Мы пойдем вместе.
— Нет! Ни в коем случае, Люк! Чем реже ты с ней будешь видеться, тем лучше. Они, эти люди… не такие, как мы. Они
— Тогда скажи ей, что… я прошу у нее прощения. Она знает, за что.
Проводив глазами Стину, Людвик стал копаться в себе. Это было мучительно, разум противился новым открытиям, и вера колебалась в шатком неравновесии, но ему надо было прийти к некоей определенности, чтобы не оказаться сегодня в другой больнице — для умалишенных.
Утром Клейн высадил Марсель в «Париже», у перекрестка улиц Ваннат и Вельтрай, известного среди молодежи как «пункт W» — она сама так пожелала.
Марсель направилась к Рестегаль, в сторону Красного моста. Почему? Просто ей показалось, что там
Температура упала, и ночной дождь замерз, облив глазурью крыши зданий и превратив дороги в сверкающие реки. Тонкий слой льда покрывал каждую веточку, и деревья казались неестественными, сияющими, как леденцы или блестящий стеклярус. При малейшем ветре ветки стукались друг о друга с тонким затихающим звоном, чтобы, успокоившись, вновь застыть в безмолвии.
То и дело поглядывая на башню, Марсель пару раз чуть не столкнулась с прохожими.
Она бы и вчера сходила в Старый Город, но Долорес и Ана-Мария отвлекли ее идеей побывать в зоопарке. В их обществе было приятно, они завладели ее вниманием, к тому же ее волновала предстоящая встреча с отцом, и притяжение замка стерлось, сгладилось, но сейчас, оставшись одна, без провожатых, она вновь захотела приблизиться к стенам Вендельской цитадели.
Уличный шум и мелькание ушли куда-то, стихли; Марсель нравилось воображать, что она идет по луговому междуречью, а впереди растет могучий холм, поросший лесом, опоясанный излучиной реки. Случайные спутники, идущие в ту же сторону, представлялись ей древними вендами, избравшими наконец место для постройки города… бородатые, в одеждах из шкур мехом наружу, они перекликаются, указывая на холм.
Над холмом, едва заметное, прозрачным облаком висит сияние… Светлое, святое место — тут быть городу!
С поворота замок Андерхольм открылся во всей красе — величественный, стройный и несокрушимый. За зубчатым навершием фланкирующей башни над рекой, за крепостной стеной сурово высилась четырехгранная громадина донжона с турелями на углах.
Бодрящий морозный воздух вливается восторгом в грудь — отрадны чистая речная прохлада, свежий ветер простора и зрелище замка, озаренного солнцем.
Марсель в восторге перебирала пальцами по парапету набережной. Блеск! красотища! стоять так и стоять — не налюбуешься!..
Ей казалось, что она видит свечение, которое определило выбор вендов, — неясная фигура чуть ярче неба, зыблющаяся, невесомая, похожая на круг, словно отражение замка в небесной лазури.
«Хм, а летопись герцогов утверждает, что это был крест небесный».
Стайка японских туристов, высыпавшись из автобуса, щелкала фотокамерами, запечатлевая замок на память.
«Останется ли круг света на пленке?..»
Улыбка на лице Марсель сменилась внимательным, серьезным выражением; она нарочно минуту-две смотрела на дома левого берега, чтобы отвыкнуть от невольно нахлынувшего впечатления, затем вновь осторожно перевела глаза на замок.
Кольцеобразная фигура не исчезла.
Открытие не испугало, а скорее озадачило Марсель.
Японцы, как по команде, погрузились в автобус и отбыли вместе со щебечущим гидом; взамен им — экскурсионные маршруты рассчитаны по минутам — высадилась компания старшеклассников, жующих, разражающихся громким хохотом из-за любого пустяка.
— Андерхольм — замок герцогов… перестроен в конце XV века… Красный мост… получил свое название после ожесточенной и кровопролитной «битвы на мосту» в 1172 году, когда к Дьенну подошли мадьяры, прорвавшиеся в Вендель из герцогства Лоннуа…
«Неужели никто не видит светлого кольца?!.»
Марсель даже глаза протерла — нет, как было, так и есть.
Заинтересовавшись, она перешла Красный мост и поглядела на замок от кармелитского монастыря. Все осталось по-прежнему. Определенно, Замковый холм для нее стал выглядеть иначе. Заодно с новой точки зрения стало заметно и высокое, вроде столба, свечение в стороне резиденции епископа, но не строго над ней, а примерно над башней Милосердия.
Предки знали, в каких местах ставить здания! Геомантика у них была на уровне.
Отсюда же, от Госпитальной церкви, летел и вертолет за Касси…
Стремительно возвращались и таяли образы, явившиеся ей во снах. Белый зал дворца епископа, диковинные гости в нем, ощущение сродства с ними и уверенности в себе, внезапный порыв в ответ на безмолвный скорбный зов, полет…
«Я… летела?»
«Не помню…»
Тьен. Это он звал. Его давило чудовище — мохнатое, горбатое.
«Княжна, позвольте мне. Я справлюсь».
Кто это сказал? Карт — его имя — или фамилия? — Карт. Аник сказал о нем: «Если позвоните — Карт довезет вас от „Развилки“».
В другое время Марсель засомневалась бы в себе, но сейчас она мыслила о небывалом рассудительно и трезво.
«Наверное, я
«А церкви? — озаботилась она. — Я иду в церковь. Святое и освященное место — различаются они или нет?»
Все складывалось удачно, будущее выглядело очень привлекательным, настроение было приподнятое, и в голову приходили смелые, энергичные, даже дерзкие решения.
Глядя на Марсель, быстрым шагом входящую в Старый Город через ворота Кармелиток, никто бы не сказал, что ей осталось жить чуть больше пятнадцати часов, верней — 912 минут.
10.43.
— Здравствуйте!
Помощь пришла как раз вовремя.
Принимая утром посетителей, Людвик не вставал с постели и по простоте душевной считал, что неповоротливость языка, сонливость и какая-то неопределенная заторможенность в речах и размышлениях вызваны странным, тяжелым сном, в который он провалился, как в яму, и стоит ему отоспаться положенное время, как тяжесть в голове исчезнет, и он приступит к делам, бодрый и энергичный. Людвик даже торопил с выпиской; врач не настаивал на дальнейшем пребывании его в стационаре, но с очень большим сомнением отнесся к намерению Людвика приступить к работе с понедельника; он тоже рекомендовал отдохнуть с недельку и пройти обследование у семейного доктора. Свои рекомендации он изложит на бумаге.
— Выписка скоро будет готова и распечатана. Вы сможете взять ее на посту. Сейчас вам принесут одежду и помогут собраться. Мы всегда рады оказать вам помощь. Будьте внимательны и бережны к своему здоровью. Это главная ценность в нашей жизни. Вы хотите получить счет прямо сейчас, или его переслать для оплаты в страховую компанию? Боюсь, они потребуют уточнений…
Людвик тоже этого боялся и высказал желание получить счет на руки. Ему совершенно не хотелось афишировать свое приключение.
— Тогда вам придется немного подождать, пока будут улажены формальности.
Разумеется, не в палате. Чересчур роскошно так долго занимать отдельную палату в отделении экстренной терапии. Дьенн — крупный город, и в нем всегда найдутся люди, желающие немедленно воспользоваться гостеприимством клиники неотложных состояний. Опился, обкурился, наелся фальсифицированных продуктов или лекарств, случайно выпил, что-то ввел, принял с суицидальной целью… Многие разными способами спешат влезть на небо, и долг эскулапов в том, чтобы за ноги стаскивать нетерпеливых с лестницы, ведущей в царство небесное.
Вот когда Людвик оделся и проследовал в холл, он понял, что и Стина, и врач были правы и куда больше понимали в делах, связанных со здоровьем. Его словно спеленали невидимые резиновые жгуты, оплели колени, забинтовали пальцы. Он шел, не чувствуя пола, передвигая ноги ощупью, боясь споткнуться или провалиться, зацепиться носком за порог или сверзиться со ступеньки, которой не было. Равновесие приходилось поддерживать ощутимым напряжением сил, как пьяному. Вдобавок начала кружиться голова, и к горлу подкатила волна тошноты.
«И что, — покрываясь мурашками, со страхом подумал Людвик, — меня так и выпишут?., мне же плохо… я не дойду до дома!..»
Хорошо, что в холле есть мягкие кресла, где можно посидеть и отдохнуть.
— Людвик Фальта. Доктор Людвик Фальта, — проговорила стройная медсестра в униформе, быстрая и глазастая. Она перевела взгляд с одного сидящего на другого. — Это вы Людвик Фальта?
— Я… да… кажется, да, — Людвик только теперь понял, что это именно его искали, и сам удивился, что это он — Людвик Фальта.
— Пожалуйста, ваши бумаги.
Людвик взял выписку и счета (палата, гемосорбция, растворы для детоксикации, работа медперсонала — все учитывалось отдельно), встал и шагнул. Куда? тут он понял, что не знает, где выход, куда ведет коридор, где здесь лифт… много чего не знает. Его привезли сюда вчера без сознания, он заснул дома в прихожей, а проснулся в белом чистом здании, в палате, словно неведомая сила перенесла его в одночасье в неизвестное место. Теперь он, потрясенный, потерявший память, как украденный феями или энэлонавтами, должен возвращаться в свой мир, где исчезло время, а он будто постарел на десятки лет и вот-вот рассыплется, едва ступив ногой на землю.
Осознание реальной жизни приходило к нему порывами ветра, вспышками памяти, словно заработал годами бездействовавший механизм, освобождаясь от пыли и ржавчины. Он так легко одет, а на улице — ноябрь, холод и ветер.
— Позвольте, я провожу вас, — медсестра сама предупредительность.
— Спасибо. Но мой плащ… он остался дома.
— Мы можем вызвать такси к подъезду. Назовите ваш адрес.
Людвик хотел сказать, его язык пошевелился — и замер. В голове была идеальная пустота стерильной палаты или белой бумаги, такая же ровная и безмолвная. Ни звука, ни буквы, ни мысли. Тишина нарисованного пейзажа. Людвик с удивлением слушал это безмыслие, понимая, что он, взрослый человек с дипломом, выглядит и ведет себя, как заблудившийся малыш — он забыл свой адрес.
Вот тут и подоспела помощь.
— Здравствуйте! — это уверенно произнесла белокурая полнотелая женщина старше сорока лет в шерстяном платье, с пуговицами величиной с чашку; в ней Людвик с радостью опознал Инге, свою старшую лаборантку. Волосы ее были взбиты, как сливки, и уложены в высокую прическу, густо скрепленную лаком.
— Мы так рады видеть, что вы здоровы, — а это кто? Стройная, почти изящная женщина с нежной кожей и мягким светом глубоких глаз. Робкая улыбка трогает ее губы, и румянец на щеках проступает все ярче, как зимний закат.
— Я уже выписываюсь, — Людвик заговорил домашним тоном. Глупо в холле больницы соблюдать служебную субординацию.
Ингерид перебросилась с медсестрой парой фраз и, удостоверившись, что шефа действительно выписывают, сразу взяла дело в свои руки. Было вызвано такси и продиктован адрес, а у Людвика прямо гора с плеч свалилась, что его избавили и от пустоты в голове, и от мыслей о деньгах, и от объяснений с таксистом. Боже, как хорошо, когда на свете есть люди, готовые прийти на помощь в трудную минуту.
Пока Ингерид решала бытовые вопросы, Людвик, теряясь в догадках, поддерживал светскую беседу с незнакомкой.
— Мы на кафедре ничего не знали…
«Она общается с сотрудниками Университета?»
— …когда вечером мне позвонила Инге…
«Она знакома с нашей дамой…»
— …и говорит: «Я в ужасе, но по радио передали…»
«Весь университет узнает…»
— …утром мне сказали, что вас можно навестить. Мы сразу собрались. Как хорошо, что мы вас застали. Мы легко могли разминуться в холле.
«Мы легко могли разминуться…»
— Такси ждет. Пойдемте, доктор, — доложила Ингерид и, повернувшись к Людвику, заметила: — Адель сегодня, наверное, раза четыре звонила в клинику насчет вас.
Адель, натягивая перчатки, смущенно улыбнулась.
У Людвика будто пелена с глаз спала.
Так это — Адельхейд Ринн, его второй ассистент, по кличке, данной ей беспощадным Паулем — «Мышь лабораторная». Бесформенный халат, как балахон Пьеро, придававший ей бесполый вид, туфли на низких каблуках, волосы, стянутые на затылке в неизменный «хвост», упрямый, вечно озабоченный взгляд. Это она? Она не бывала на вечеринках, она перелопачивала горы литературы и работала, работала, работала. Пауль давал ей задания и присваивал ее результаты и идеи. Кто бы мог подумать, что под рабочим халатом, как под ослиной шкурой, скрывается принцесса. Бирюзовый костюм в талию подчеркивал хрупкость фигурки, освобожденные волосы пышной короной обрамляли голову и падали на плечи.
Потому Людвик и не узнал сразу свою ассистентку, что никогда прежде не видел ее настоящей, женственной.
Он сидел в такси и вдыхал нежный запах, запах хлеба — ее волос и кожи. Они пришли к дому и, войдя (не без сложностей — пришлось искать ключи, — но для Ингерид не существовало преград), посидели в гостиной, выпили кофе, и пока Адельхейд разливала его в чашки, Людвик неотрывно следил за плавными движениями ее рук, изгибом ее грациозного тела, мягкими волнами ее волос, падающих на глаза, тихими звуками голоса и неяркой улыбкой.
«Ты погиб, Пауль.
Ты жалкий рупор чужих открытий, ты плагиатор, ты вор. Наконец-то ты уличен и изобличен. Тема не для тебя. Ты пытался звучать эхом, соблазнять меня сухими и мертвыми формулами и схемами без души и плоти. Ты, как колдун, отводил мне глаза. Но сама жизнь против тебя. Я немолод, утрата за утратой подавляли меня, но не сломили ни мой ум, ни волю. Мужчина — это потенция, возможность, а реализоваться он может только через женщину — науку, музу, жену. Супруги Фальта — союз воли, высокого положения, ума и красоты. Тема наша навсегда. Награды, признание, конгрессы.
Ты погиб, Пауль!»
Уходя, она протянула визитку:
— В случае чего не стесняйтесь, звоните в любое время.
И позвала долгим тягучим взглядом через плечо.
Прикупив на «Развилке» пакет свежих абрикосов, Аник ехал домой, метко сплевывая косточки в лоток у муфты рычага передач. Если не считать Клейна с его непрошеными пояснениями, ночь и утро на вилле прошли удачно. Марсель приняла новое имя, известно о ее планах на воскресный день, о профессоре ей напомнили… и вообще, все говорит о том, что девушка может и хочет вписаться в их компанию. Кое-какие трудности и огорчения она уже преодолела — причем смело шла им навстречу; это хорошо. Стина ей зла не причинит, а на свидание со школьным знакомым Марсель напросилась сама — значит, таково ее желание, оно должно исполниться.
Удачно ли она сходит в церковь?., как знать. С обрядами (а церковь — настоящий комбинат обрядов) надо быть осторожней.
Он поленился отогнать голубой «марч» обратно в прокат — лучше переплатить семь талеров, чтоб его взяли от подъезда.
Остановка любого авто у его особняка на Леикен-парк, равно как и появление любого человека на дорожке, ведущей к крыльцу, фиксировалась домашней системой слежения, на которую Аник разорился по настоянию страховой компании — иначе та отказывалась страховать его «лендокс». Просмотр записей с шагающими почтальонами, молочниками и агитаторами из секты Свидетелей Иеговы отнимал немного времени, зато Аник всегда знал, кто к нему наведывается в его отсутствие. Заодно приходилось стирать и себя, идущего к дверям, но это неизбежные издержки.
Заперев «марч», Аник двинулся к дому, одной рукой отыскивая ключи, а другой прижимая к боку пакет. Ясный денек был так приятен, что Аник весело подмигнул видеокамере над входом.
И тут его окликнули:
— Аник!
Он замер, повернувшись на голос. Из густо посаженных по краям дорожки кустов к нему лез, раздвигая ветви туловищем и вскинув руки, чтоб не оцарапаться, какой-то прилично одетый дяденька преклонных лет.
— Аник, я так хотел тебя увидеть! — Улыбка старикана была искренней, но при этом неприятной.
— Вы пожилой человек, — возмутился Аник, — что вы себе позволяете?! Это частное владение!
— Я комиссар полиции, — пояснил дедуля, роясь морщинистой рукой под плащом на груди. — Секундочку…
— Тем более! Вы должны знать и соблюдать законы, — Аник несколько опешил от такого признания, но вмиг сообразил, что на арест сцена не тянет. — Немедленно покиньте мою территорию. Пожалуйста, туда, на тротуар!..
«Или это сумасшедший? кем они себя только не воображают! Имя он мог прочесть на табличке у двери».
— Вот мои документы, — наконец протянул старик раскрытую книжицу в кожаной обложке. — Комиссар Виктор Веге.
Если бы с бледного ноябрьского неба сошла дюжина ангелов и заплясала вокруг — и то Аника так бы не ушибло, как при виде этого полицейского удостоверения. Он переводил глаза с маленького фото на лицо и обратно, стараясь придать себе выражение хмурого и неприязненного любопытства, а никак не изумления, которое он испытал.
Боже, что сталось с холеным и бойким инспектором Веге, следователем криминального отдела в Сан-Сильвере! Кожа на лице обвисла, черты оплыли, потерялись в дряблых складках, на скулах малиновой сеткой проступили мелкие сосуды, наружные углы глаз сползли вниз, приоткрывая тусклые, со слабой желтизной белки… Надтреснутый голос, худые плечи, выпуклые извивы вен и сухожилия на высохших кистях.
И этот человек своим дознанием отправил его на расстрел!
«За кого он меня принимает? — мелькали мысли. — Как он вышел на меня?..»
— Ничего не понимаю, — резко ответил Аник. — Как вы здесь оказались? с какой целью? У вас есть ордер или санкция?
— Нет, я пришел неофициально. — Веге, изучавший Аника столь же пристально, убрал удостоверение. — Я хочу сообщить вам нечто очень важное. Вы должны узнать, кто ваш отец.
Аник собрал волю в кулак и сжал покрепче, чтоб не расхохотаться — хотя его нестерпимо подмывало заржать во всю глотку. «А-а-а, вот как! Ну-с, потолкуем, сьер инспектор. Послушаем, как ты мне про меня расскажешь!..»
— Позвольте, но… — дипломированный цветовод выглядел ошеломленно, — он давно умер.
— Я говорю не о Теофиле Дешане, — Веге любовался тем, как недоумение на лице визави сменяется совершеннейшей растерянностью. — Он не был вашим отцом. Вы носите чужую фамилию. Ваш настоящий отец…
— Это… ВЫ?!! — Аник в ужасе всплеснул руками (кулек с абрикосами шмякнулся оземь) и даже попятился, делая пассы, означающие «Спаси и помилуй!..»
— Нет-нет, — с желчной гримасой Веге помотал головой, отметая подозрения. — Но я хорошо знал его.
— В самом деле? — Цветовод взирал на комиссара с почти враждебным недоверием. — Вы точно уверены, что вы не…
— Аник, я был рядом с вашим отцом весь последний год его жизни. Мы с ним почти подружились…
«Ах ты сука легавая! — удивился Аник. — Остыть в морге не успеешь, как всякая погань задним числом в друзья запишется!.. Вот что такое популярность. Еще и в мемуарах обо мне наврет…»
— …и я запомнил его навсегда. Вы — его живая копия…
«Оригинал!» — поправил мысленно Аник.
— Я случайно отыскал вас по документам и решил, что моя обязанность — сообщить вам правду. Может, мы побеседуем в более удобном месте?
«Так вот змеи проникают в дом, пренебрегая неприкосновенностью жилища, — Аник, изображая замешательство, решал, пригласить ли старого врага на чашку кофе. — Не-ет, такой случай упускать нельзя!»
— Это так неожиданно… так необычно! Я, право, смущен, но… Вы действительно знаете о моем
Пробравшись в особняк без ордера, Веге опытным глазом изучал интерьер, стараясь не упускать никаких деталей. Обставлено со вкусом, мебель не дешевая. Потолок и стены отделаны в светлых, жизнерадостных тонах, с красивыми узорами. Пол паркетный, украшения — неброско, но изящно — эстампы в багетных рамках и всевозможные дипломы с вензелями, подписями и печатями. Повсюду живые цветы — их больше, чем обычно.
— Кофе?
— Да, буду весьма признателен.
— Присаживайтесь, я сейчас.
Надев очки, Веге пригляделся к фотографии цвета сепии — юная дамочка в открытом светлом платье и белых перчатках до локтей, молодой мужчина в чинном темном костюме с «бабочкой», усы блестят, словно нагуталинены. Надо полагать, это сьер и сьорэ Дешан перед отъездом в заокеанский Гоккалин.
— Прошу вас, комиссар. Я слушаю.
— Нас с вашим отцом, Аник, — Веге помешивал кофе ложечкой, чтобы скорей остыл, — свела судьба…
— Вы были сослуживцами? то есть — он работал в полиции?
— О нет. Отнюдь. Скорей наоборот.
— Извините, что я перебиваю, но поймите меня правильно — я не знал родителей, я их совсем не помню и всегда считал, что… — Глаза цветовода остановились на том желтовато-коричневом фото. — Я воспитывался в католическом приюте.
— Надеюсь, и вы простите мне некоторую вольность в обхождении, — сказал комиссар, сочувственно покивав. — Вы так молодо выглядите!..
— Это цветы. Благодаря цветам, — улыбнулся Аник с грустью. — Я делаю маски из лепестков роз. Так продолжайте!
— А знаете, как называли вашего отца? Красавец! Впрочем, что касается достоинств, он был ничем не хуже Теофиля — настоящий удалец. Кстати, чем занимался сьер Дешан-старший?
— Он был чиновником в колониальном департаменте строительства.
— Что ж… Отца вашего звали Аник Бакар.
— Из французских гугенотов?
— Он говорил — из арабских пиратов. Якобы был такой Абу Бакар, попавший в плен и принявший крещение. Не удивлюсь, если все так и было. Наследственность…
Выдержав паузу, Веге отпил кофе.
— Он был гангстером, Аник. На процессе в пятьдесят первом году ему инкриминировали девятнадцать убийств. И приговор… понимаете?
— Я понял, — мрачно промолвил цветовод, прервав нависшее после слов Веге молчание. — Вы раскопали это в архивах и явились меня шантажировать. Разумеется, вам известно, что я неплохо зарабатываю и…
— Нет, Аник, ничего подобного!
— Не надо изворачиваться, я не мальчик! — все сильнее кипятился цветовод. — Вымогаете — так вымогайте! Сколько вам нужно за молчание?! Я не хочу, чтобы это попало в газеты. У меня королевский диплом, я принят при дворе — и вдруг такое… Вам что, не хватает зарплаты на старости лет? Ну, сколько вы хотите?!
Оставив чашку, он от полноты чувств встал и заходил по гостиной.
— Послушайте, это просто свинство! Вам известно, что я сирота, что пробивался своими силами, что… вот! взгляните! — сорвав со стены застекленный диплом, он почти силой вложил его в руки Веге. — И после этого вы меня хотите… смешать с грязью!
— Аник, успокойтесь, — увещевал Веге, не зная, куда положить диплом, — у меня и в мыслях не было разглашать! Вы не в ответе за деяния отца; все останется между нами.
— Девятнадцать убийств! — причитал Аник. — Да стоит лишь назвать это число… А… а где гарантии, что это правда?! ваше удостоверение — не доказательство! Я сейчас же звоню моему адвокату, — Аник решительно направился к телефону. — А затем — в прокуратуру! Вы думали — безродный одиночка за себя постоять не сможет?! Незаконное проникновение в жилище, шантаж, диффамация и клевета. И это делает полицейский! да чем вы лучше гангстера?!..
Веге не испугался угроз, но совсем не хотел дожидаться, пока Дешан осуществит их. В самом деле, пришлось бы объяснять — ему-то, в его возрасте и чине! — под каким предлогом он вошел в дом и насколько обоснованы его предположения насчет родства сьера Дешана с Аником Бакаром.
— Аник, погодите. Вы ошибаетесь. Я никоим образом не намерен вмешиваться в вашу частную жизнь. Если я говорю вам об отце — то исполняя свой долг. Я рад, что вы стали достойным человеком, несмотря на все препятствия. Вам не стоит передавать третьим лицам то, что знаем лишь мы с вами…
Уже набрав номер и приложив трубку' к уху, Аник замешкался, выслушивая гудки, и прижал контакты пальцами.
— Вам нечего стыдиться, — твердил Веге, видя, что порыв угас. — Вы живете честно, у вас успехи… Вы намного превзошли отца!
«Да уж!» — согласился Аник про себя.
— Вы избрали мирное, доброе ремесло, — убаюкивал Веге тревогу цветовода. — У меня нет столько наград, сколько у вас… Скажите, как вы стали заниматься цветами?
— Научился у святых отцов, — вздохнул Аник, положив трубку. — При миссии в Суранге был чудесный сад… Я не могу поверить вам, комиссар.
— Посмотрите сюда, — пристроив-таки диплом на край столика, Веге достал небольшую папку и, вынув оттуда, протянул Анику его собственную фотографию в фас и в профиль. Большеглазый невинный Аник на ней был снабжен номером 4-7114 и регистрационным штемпелем внизу — «Министерство полиции и тюрем. Управление по Юго-Западной провинции. Тюремное учреждение Граудин. П/следств. БАКАР, АНИК. 20.03.1951 г.».
Цветовод, не веря своим глазам, вглядывался в фото, а Веге извлекал на свет новые свидетельства — копии архивных материалов, сделанные им для своих «Записок…»
— Вот он на следственном эксперименте… вот он в зале суда… Да, а справа — я.
— Невероятно… Мы с ним так похожи!
— Вот-вот, и я говорю. В вашем родстве нет никаких сомнений. Но судьбы — такие разные! Как вы вернулись из колоний?
Казалось, Аник очнулся, оторвавшись от фотолетописи «Бакар под следствием».
— А?., я учился в иезуитском коллеже Сан-Иньяс-ин-Партибус. Но шла война, туземцы бунтовали… В колониальные войска меня не взяли по болезни. У меня страхи… я боюсь змей, мелких животных. Здесь я узнал, что могу учиться на стипендию для репатриантов. Пошел на ботанические курсы; я всегда хотел разводить цветы, они прекрасны.
— Да, нелегко вам пришлось. Надеюсь, вы нашли тут родственную душу?
— Не сказал бы, что родные меня тепло приняли.
— Я не о родственниках. Какая-нибудь хорошая девушка…
— А, девушка. Да. Хотя после коллежа Сан-Иньяс в универе мне было непривычно.
— Вы увлекались чем-нибудь? это помогает развеяться.
«Вышивал крестиком салфетки, — хотел ляпнуть Аник, но удержался. — Дядя, а ведь ты меня допрашиваешь, верно?..»
— Вам был бы к лицу мужской вид спорта, — заметил Веге, хотя, на его взгляд, Аник скорей выглядел как музыкант или художник. — Фехтование, верховая езда или стрельба. Не пробовали?
— А вы умеете угадывать. Это профессиональное? В 1978-м я записался в стрелковый клуб «Нот». Там весьма изысканная публика и атмосфера легкая.
Веге провел немалую часть жизни, допрашивая подозреваемых и подследственных, и научился не подавать вида, когда клиент перешагивает ловушку. Клуб «Нот», вот тебе раз. Элитное частное общество любителей пальбы по мишеням. Чтобы вступить туда, готовь рекомендации двух членов клуба и немалый взнос, а затем вноси помесячную плату. Самого Веге туда не приняли бы.
1978 год. Парень без средств, недавно кончил ботанические курсы, и вскоре солидные люди принимают его в «Нот»! За какие такие заслуги? За красоту и изящество? Что у него за связи в верхах? «Принят при дворе» — что это, блеф или намек?
Веге показалось, что он откусил больше, чем может проглотить. Но сдаваться он не собирался:
— О, весьма почетно! Полагаю, вы имели некоторый опыт в этом деле? занимались стрельбой раньше?
— Меня огорчало, что я не могу служить в армии. Я даже хотел стать священником. Но мирское влекло меня больше… особенно когда я покинул отцов-иезуитов. Кстати сказать, они осуждали стрельбу из трубок, а это было неплохое развлечение. Грешен! — смеясь, развел Аник руки. — Видели, должно быть —
— Все-таки кровь сказалась, — Веге тоже напустил на себя веселость. — Ваш отец — да простит ему Бог! — был превосходным стрелком. И когда вы попробовали себя с огнестрельным оружием? уже в студентах?
— Да… скажу точно — в 1975-м, когда завелись деньги оплатить клубный абонемент. Поначалу это давалось мне с трудом…
— Но результаты, очевидно, улучшались раз от раза?
— Понемногу.
— Не скромничайте, Аник. В «Нот» не берут новичков.
— Я выполнил их норматив.
— Выступали в соревнованиях?
— Нет. У меня нет азарта. Не люблю состязаться, предпочитаю личные достижения.
— Жаль, жаль… клуб был бы доволен, если бы вы добывали для него призы.
— Там с пониманием относятся к причудам.
— И еще жаль, что мы не встретились раньше, Аник. Вы интересный человек, я был бы счастлив пообщаться с вами. Я служу в Дьенне с 1962-го, а вы здесь оказались…
— В 1968-м, — любезно подсказал Аник. — Первое время бездельничал… соблазны большого города… но затем взялся за ум, и осенью 1970-го сел за учебу.
— Значит, вы должны помнить май 71-го.
— Как же!.. Моя первая курсовая «Растения пустырей округа Ландер» — о сорняках, если говорить понятней. Тема досталась мне по жребию, над ней посмеивались… Я обошел все свалки и помойки Дьенна; знаете, как окрестили мой гербарий к курсовой? «Букет неудачника»! Но непрестижные темы чаще всего и выигрывают; я постарался и получил главную премию. Мы с подружкой устроили себе второй медовый месяц летом, ездили на побережье…
— А у нас было трудное время — «Кровавая неделя».
— А, эти убийства крупных деятелей? герцог Вендельский и… — Напряг память цветовод. — Ну да! кругом стояли патрули и проверяли документы, как в Суранге. Это немного раздражало. У нас досматривали багаж, когда мы выезжали на отдых…
Ничего лишнего ни в мимике, ни в голосе. Веге отметил, что цветовод держится свободно и непринужденно. Сорняки ему больше запомнились, чем громкие криминальные новости. Сорные растения, любовь и обыск на вокзале — что, и все? больше никаких воспоминаний?., похоже, никаких. Если и есть — на поведении они не отражаются.
— И что потом было с той девушкой?
— Мы расстались… — Вот сейчас взгляд цветовода стал опасливым. — Простите, но какое значение это имеет?
— Обычная любознательность, не более.
— Не обманывайте меня, комиссар. Она… ваша родственница?
— Нет, вовсе нет. Я встретил ее фамилию в бумагах. Но… похоже, вы не вдовец, а живете один.
— У нас все было благополучно, уверяю. — Голос цветовода смягчился, глаза стали спокойней. — Просто со временем наши интересы разошлись; я получил диплом, а она оставалась портнихой, поймите правильно. Не мог же я привести ее к своим друзьям… Это жизнь! Так бывает между взрослыми людьми.
— Вы были счастливы, — с завистливым вздохом закрыл глаза Веге. Моложавый цветовод обезопасился со всех сторон, даже завел знакомства в высших кругах. Теофиль и Мелита Дешан, сиротство, коллеж Сан-Иньяс-ин-Партибус, стрельба ягодами из трубочки, клуб «Нот», любящая подруга, друзья-студенты — все за него. Против только лицо и маузер. Но этого мало.
Если кто-то в 71-м заказал ему восьмерых видных людей, расплатились с ним сполна.
Где он получил навыки? Наверняка он лжет, что не служил в армии. В мятежную пору гоккалинской войны под ружье брали всех, на фобии не глядели. Возможно, он уже там отличился. А потом… Колониальные офицеры не забывают умелых солдат. Кто-то помог ему устроиться, вовремя вспомнил о талантах парня…
Но кладбище? зачем он пришел туда с маузером?
Аник улыбался: «Попробуй, укуси меня. Не боишься сломать зубы?»
— Расскажите еще об отце…
— Он был любимец женщин. Обожал все красивое. Когда его схватили… думается мне, в замке Граудин он осознал всю тяжесть своих дел…
«Да, раскаялся, что убивал чаек», — согласился Аник.
— …и обратился к Богу.
«А вот это враки».
— Он говорил мне…
Выдумки комиссара прервал настойчивый звон телефона.
— Минуточку, я послушаю. Алло?
— Аник, это Клейн.
— О-о-о, привет, дорогая!
— Ты что, глухой? это я.
— Откуда ты звонишь?
— Из Мунхита. Нам надо срочно встретиться. Немедленно.
— Как?! ты вернулась?! вот это сюрприз!..
— У тебя гости, что ли?
— Нет, я ничем не занят; я как раз скучаю по тебе, моя кошечка.
— Ясно. Кого там к тебе принесло?
— Милая, к чему все эти подозрения? У меня есть ты и только ты.
— В общем, так — тут появились ребятишки из Маноа, от сына дона Антонио. Еще немного — и они доищутся до нас. Я проверил, никаких сомнений. С этой закавыкой надо срочно разобраться. Встречаемся у памятника Вильхэма, в 11.30. Жду. Поторопись.
— Буду. Крошка моя, малютка, я лечу к тебе!.. Я хочу услышать твои губы… о, прелесть! взаимно! — Поцеловав трубку, Аник прихлопнул ею контакты. — Извините, комиссар, моей подруге приспичило. Я не могу к ней ехать, не подмывшись, а потому, как говорит один мой друг: «вот Бог, а вот порог!» — Вежливым, но широким жестом он указал на дверь. — Весьма признателен за то, что вы поведали! Я пока не в состоянии уложить все в своем сознании, но я перезвоню вам позже.
— В архивный отдел, в рабочие часы. — Веге поднялся, недовольный тем, что его так откровенно выпроваживают. И кто?! сын Бакара, сам виновный в нескольких убийствах! У Веге не было сомнений, но суд не принимает даже самые уверенные мысли в качестве доказательств. Комиссар чувствовал себя довольно скверно.
— Всего вам наилучшего. До встречи. Не забудьте — вам пора принять таблетки от диабета.
— У меня нет диабета, — сварливо отозвался Веге в дверях.
— Все впереди, какие ваши годы! — ободрил его Аник.
Когда дверь хлопнула за спиной, Веге понял, что его раздражало в последние две минуты. Интонации. Чертовски знакомые интонации. И сам голос! Этот цветовод заговорил вдруг точь-в-точь как Аник Бакар, вызывающе ведущий себя на допросе, чтобы следователь сорвался.
Манеры тоже наследуются! Яблочко от яблони…
Вместо того чтобы идти домой, сердитый Веге отправился гулять в Озерный парк, чтобы унять расшалившиеся нервы и некстати возникшее сердцебиение.
Выработка у Аника трудолюбия и послушания не трогалась с места.
Он ничем заниматься не желает — он же вор! — а ускоренный курс старших классов усваивает из-под палки, то есть под угрозой, что Клейн перестанет давать деньги.
Недоученные до войны история отечества, алгебра, география и родной язык становятся его злейшими супостатами.
Нет худа без добра — каждый сданный предмет он рассматривает как убитого врага и радуется, будто краснокожий… после чего несется в дансинг или в бар проматывать стипендию.
По части праздности он прекрасно адаптирован; тут его впору отучать.
В квартире, снятой для него Герцем, звучат «Beatles» и «Doors» (надо идти в ногу с эпохой!), частенько гостят девки. Когда деньги кончаются, Аник приходит к Клейну и демонстративно выворачивает карманы — ни гроша! Давай еще!
«Не дам!»
«И не надо! — Ткнув пальцем телевизор, Аник падает в кресло. — Вы меня воскресили — вот и обеспечивайте!»
«Проглот ты ненасытный! Дармоед, нахлебник, тунеядец!»
«А ты жила! ты скаред и жмот! Сквалыга! Ты даже в борделе умудрился прейскурант спросить! тебя там сто лет вспоминать будут, таких клиентов Бог не часто посылает».
У Клейна брови сходятся, глаза сужаются. Слушать Аника — стерпишь ли?!. А все из-за его вранья. Дескать, в доме с девочками цены несусветные! Клейн, как честный человек, сходил, проверил — и чего? сплошное оскорбление. Сразу ясно — порядочным в борделе делать нечего.
«Кого желает мсье? У нас истинно французское комильфо, все услуги на самый изысканный вкус. Мсье интересуется пикантной живописью?..»
«Мадам, мне бы ценник посмотреть», — потея от неловкости, но твердо просит Клейн.
«Судя по вас, мсье, вы настоящий немец. Вы понимаете, что такое
На
Клейн и это вписал Анику в счет нанесенного морального ущерба.
«Ты мотовило, ты деньгам цены не знаешь!..»
Лекцию о бережливости и заработанной копейке Аник пресекает:
«Не трудись, мне то же самое мамин сутенер впаривал».
Такое сравнение окончательно доконало Клейна, он уязвился и пошел жаловаться Герцу.
«Ну что это, профессор, никакого спасу нет! Завели в доме животное — как дикого кота; ни мяса, ни молока, одни когти. Врет на каждом шагу, цены завышает — в борделе аж впятеро! Я говорю — предъяви мне чеки, а он их „потерял“, видите ли. Деньги на месяц за три дня спустил, вернулся в модельных штиблетах и белых носочках — „Кормите меня!“ Только и слышно — „Дай денег!“ Дал я двадцать талеров, он их через плечо швырнул и от злости за уроки сел. Не может это больше продолжаться. Скоро я ему врежу, он в долгу не останется — так и убьем друг друга. Надо что-то предпринять, профессор!»
«Идем», — Герц поддергивает манжеты.
Развалившийся у телевизора Аник мгновенно вскакивает и, защищаясь, выставляет вперед руки — правая кисть Герца поднята и обращена к нему ладонью. Как в эту ладонь уходит жизнь сиреневым ручьем, Аник превосходно помнит.
«Нет! Не надо. Я все сделаю, только скажите».
«Вон из дома. Чтобы духу твоего здесь не было. И не возвращайся, не впущу».
«Э… это как? я… да мне жить два месяца осталось!»
«Не мое дело. Живи сам, как знаешь, сколько сможешь. Вон!»
«Я не могу…» — Аник отводит взгляд.
«Ах, он не может!.. А без забот и задаром — он может!»
Аник молчит.
«Твоя работа — учеба. Ты должен экстерном закончить школу и получить аттестат. На этом условии ты будешь натурализован как репатриант со льготами для поступления в высшее учебное заведение. Забей себе в голову — неуч мне не нужен! и второе — быть невеждой просто стыдно! Я плачу за твое образование и имею право ставить условия…»
«Ка… какое высшее? — теряется Аник. — Зачем высшее? в универ?! Это что — как наказание?! Да меня туда не примут!»
«Ты поступишь туда, а кроме того, ты будешь соблюдать принятые у нас правила общежития. Это и есть условие твоего существования. Ты уяснил? Клятв и обещаний не надо — или-или. Третьего варианта для тебя нет».
«Зачем мне это?..»
«Чтобы легально жить и честно зарабатывать».
«Всю жизнь мечтал…» — Аник едва не стонет.
«Выключи „ящик“ — и марш учить алгебру. Беседа закончена».
«Давай-давай, — подбадривает Клейн. — Тебе-то легче, мне еще язык учить пришлось».
«То-то кольденцев здесь так мало, что по-людски говорить не могут…»
«Мелко черпаешь. Я русский».
«Ух ты!., правда? а как у нас очутился?»
И тут Клейн первый раз ему рассказывает КАК.
Аник долго соображает, недоверчиво покачивая головой.
«Брешешь. Я тебя дохлым не видел».
«Я не в саду под деревцем валяюсь между циклами. И перерывы у меня короткие».
«Да-а-а… Попал я. А скажи что-нибудь на русском».
Клейн произносит длинную, ритмично составленную фразу, вроде бы стихи.
«И что это значит?»
«На изогнутом берегу моря стоит зеленый дуб. На том дубу висит золотая цепь. Круглые сутки по цепи ходит дрессированный кот. Когда он идет слева направо, он поет песни, а когда справа налево — рассказывает легенды. Там, возле дуба, много необычного — там скитается… м-м-м… лесной гном, а на ветке сидит ундина…»
«Ундины живут в воде, — поправляет Аник, — это тебе не птицы!»
Памятуя о ладони Герца, Аник весь остаток цикла не бегал к сухопутным ундинам.
«Учи как следует! у тебя экзамен скоро».
«В камере смертников такого не было, чтоб за два дня до расстрела алгебру зубрить! Измываетесь, да?!.»
В начале очередного цикла Анику объявляют второе — и главное — условие его существования, правда, в общих чертах, не вдаваясь в детали.
Ликованию его нет предела.
«Так вот оно что! „Аник, забудь старую жизнь, начни новую — вот тебе пистолет!“ …А я-то думал, вправду человеком стану!.. Он, значит, убивать брезгует, придется мне! не привыкать, мол! Мне бы сразу догадаться, что нечистое тут дело!.. Ага, выходит, как отстреляюсь — в холодильнике забудете?»
«Очень надо в тебя такие деньги вбухивать, чтоб в холодильнике забыть. Сам подумай…»
«Не пойму я — что за бзик у шефа, чтобы киллер был с дипломом? И куда он меня прочит? в инженеры? или — ха-ха! — может, в юристы?»
«В ботаники», — вполголоса молвит Клейн, предвидя бурную реакцию. Он не ошибается.
Истошные крики разносятся по дому: «Я-a?! салат выращивать?!.»
«Не хочу в санаторий! я здоров!»
«Не санаторий, а спортивный лагерь. Окрепнешь, мышцы разомнешь…»
«Ума наберешься», — прибавляет Клейн.
«Можно подумать, я — парализованный дурак!.. Шеф, если надо заняться гимнастикой — пожалуйста, я по утрам гантели кидать буду… хоть через веревочку скакать. Но здесь. Ну как вы не поймете… у меня тут личные дела!»
«Обождут тебя девки, не разбегутся», — Клейн настойчивей, чем Герц. Но Герц еще не произнес последнего, решающего слова:
«Путевка оплачена. Я деньги впустую тратить не привык. Ты едешь, и точка».
Собирался Аник со злостью и досадой, но по приезде в Ирландию понял, что пребывание в лагере будет занятным. Его встретили сумрачные парни, доехали с ним в пикапчике до Слайго, а оттуда Аник отбыл морем на шхуне, в ненастную ночь. В Сан-Сильвере такую погодку звали «ночь контрабандистов». Потом от места высадки его везли в фургоне, завязав глаза, по косогорам и ухабинам.
Спортивный лагерь в долинке между невысоких безымянных гор ему очень понравился. Все спортсмены и инструкторы ходили в камуфляже, в масках с прорезями для носа, рта и глаз. Говорили по-английски, но слышались и арабская речь, и немецкая, и какие-то неведомые языки. Занятия были интересные, хотя график оказался плотным и насыщенным — стрелковая подготовка, ориентирование, рукопашный бой, диверсионные действия, радиосвязь, конспирация и прочие увлекательные дисциплины. Аник убедился, что за время, пока он дрых в могиле, убойное ремесло развилось и усовершенствовалось.
Лично его, еще двоих молодцев и молчаливую девицу с черными красивыми глазами тренировал по снайперскому делу плотно сбитый мужик, с тихим голосом и татуировкой французского Иностранного легиона на запястье, по кличке Глаз. Аником Глаз был очень доволен; у них даже сложилось что-то вроде дружбы — дружбы старшего и младшего, поскольку чувствовалась разница в годах. Но маску Глаз не снимал.
«Так надо, Моряк. Жизнь — сложная штука. Бывает, разведет людей, и окажутся двое по разные стороны линии фронта. Нельзя, чтобы один узнал другого сквозь оптический прицел».
Порассказал Глаз немало. Особенно Анику приглянулась темная история о Джоне Кеннеди, хотя Глаз полагал, что все стрелки (в Освальде Глаз сомневался) уже охотятся на золотых уточек в райских угодьях. Профессия такая — вредно много знать.
Хорошенько ознакомившись с винтовками и их возможностями (Глаз настоятельно советовал не забывать и маузер — «Чем шире твой профиль, тем больше ты стоишь, Моряк»), Аник вернулся в Дьенн в отличном настроении.
«Есть люди, Аник, которые мне задолжали и не спешат расплачиваться».
«Назовите имена, шеф, и они будут видеть травку снизу».
«Приятно слышать. Мне бы хотелось, чтоб у тебя не было колебаний и сомнений. Взгляни на фото».
Толпа в движении вокруг шикарного открытого авто довоенной постройки. Кто-то полулежит в авто, закинув голову с бородкой клинышком, его поддерживают, но по лицам судя, шансов у лежащего немного. Люди в длинных пальто крутят и гнут кого-то невдалеке от машины.
Кадр из кинохроники. Это убийство французского министра Барту и сербского короля Александра в Марселе, в 1934 году. Стрелял усташ, хорватский террорист. Из маузера. Уйти ему не удалось, стрелял почти в упор.
«Лопух, — презрительно цедит Аник. — Или косарь близорукий. В открытой машине, двоих, даже на скорости можно хлопнуть из К-96 с двухсот шагов. Сверху, как Кеннеди сделали. И уйти — как делать нечего, если загодя прикинуть на месте, где чего».
«Я рад, что ты так считаешь, Аник. Потому что ты не должен промахнуться ни одного раза. А тебе придется убрать восемь человек, в разное время и в разных местах».
«Во… восемь?!.»
«Да. Вот они. Их портреты и кое-какие сведения».
Молчание. Аник знакомится с бумагами и фотографиями.
«Нич-чего себе… такие шишки… а-а, сьер прокурор!..»
«Известное лицо?»
«Как же! сьер Леон Оверхаге — мне ль его не знать! он обвинял меня на процессе! тэк-с, а кто он теперь? Ого-го… вырос прыщ в целый волдырь… И сьер Лиардон здесь! вот кого на скамью надо было, к Марвину под бок».
«Замешан в чем-нибудь?»
«По маковку! его деньги отмыть — эшелон мыла надо! такие проворачивал дела, что Аль Капоне обзавидуется. И ведь отмазался, зараза, от суда; свидетелем прошел, как чистенький, едва не потерпевший. Ага, а это у нас — герцог Вендельский… М-м-м..»
«Ты сомневаешься?»
«Не так, чтоб очень… Шум большой поднимется. Легавые сбегутся, продыха не дадут. Умней сразу их окучить, всех одновременно. И поддержка нужна… человек восемь-десять: связь, разведка, наблюдение…»
«Увы. Нас всего трое — я, Клейн и ты. А снайпер у нас один».
«Не осилим. И браться не стоит. Или растянуть на год-другой».
«Разбегутся. И учти: весь срок охоты мне придется прятаться — исчезнуть из дома и уехать из страны. У нас туго со временем; чем скорей, тем проще будет справиться».
«Что же — я один буду работать? без прикрытия?»
«Да».
«И хочется, но не получится. Я примелькаюсь по-любому, и на третий, на четвертый раз меня повяжут. И опять в тюрягу?»
«Долго ты не просидишь, — обещает Клейн, — месяц-другой, и амба. А потом мы тебя выроем».
«Спасибо, друг, утешил».
«Ты знаешь, что с тобой бывает после цикла. То, что от тебя останется, не могут ни судить, ни допрашивать. Аник Бакар мертв».
«А Аник Дешан жив! и ловить будут его!»
«Значит, не попадайся».
«Это легче сказать, чем сделать. Я один не разорвусь — отслеживать их, валить и схрон держать…»
«Слежка за мной, — спокойно заверяет Герц. — Каждый раз ты будешь иметь точные данные о местонахождении клиента».
«…и не пойму я, как такие господа ВАМ задолжали?»
«Они с моей помощью брали чужие жизни. И вместо благодарности захотели стать вечными, жить за чужой счет — наверное, пока не устанут. А в мои планы не входит обеспечение их вечности. Тогда они стали угрожать мне. И я решил вернуть себе то, что дал им. По сути, эти восемь человек давно мертвы, а ходят, говорят и дышат благодаря моим способностям. Мне надоело присутствие этих живых трупов. Я хочу избавиться от них».
«А так — не проще?» — Аник показал ладонью, как берет что-то из воздуха.
«Это куда сложней и тяжелей, чем тебе кажется».
Аник в задумчивости перебирает бумаги и фото. Герц ждет.
«Была не была. Рискну! Тут есть и мои должники. И почем за голову?»
«Оптом, Аник. Ты будешь жить, пока жив я».
«Значит, из любви к искусству», — констатирует Аник.
Чемодан-футляр распахивается, открывая разобранную на блоки снайперскую винтовку. Аник собирает ее с наслаждением, ласкает, вскидывает к плечу — балансировка идеальная, приклад удобный, словно влит в плечо; прелесть! От полноты чувств он целует винтовку в казенную часть.
Воскресенье, 2 мая 1971 года.
Славное времечко между Пасхой и Троицей. Пасхальные зайцы и крашеные яйца распроданы, прокатился и стих марш левых за мир и разоружение, близится время петь на утренних концертах и украшать дома зелеными ветвями. Сочный розово-белый цвет каштанов покрывает парки и набережные Дьенна.
Густав Реглин, президент Союза предпринимателей, одетый по-домашнему в шлафрок, пьет кофе на открытой террасе четвертого этажа — его дом на набережной Рубера, невдалеке от Рестегаль. Отсюда удобно любоваться замком герцогов.
В 418 метрах от него, за рекой, на фланкирующей башне замка, молодой мужчина в комбинезоне строительно-ремонтной фирмы делает выдох и совмещает перекрестье прицела с благородным лбом Реглина.
Визжит электрическая пила, верещит циклевальная машина — идут реставрационные работы в замке-музее. Выстрелы едва слышны.
Кровь из пробитых лба и шеи Реглина смешивается с пролитым кофе.
«Скорей! скорее позвоните этому… рыжему!»
«Этого рыжего» нет в Дьенне. Он вне пределов королевства. Теперь его зовут Гуторм Йердер; он вроде бы приехал из Осло в Тронхейм, затем поездом до Стеинхьера, а остановился в «охотничьем домике» на западном берегу Тронхеймс-фьорда. Дикие скалы, девственная норвежская природа. И все блага цивилизации — свет, отопление, вода и телефон.
Он лежит пластом на койке, обливаясь липким потом, а невысокий коренастый приятель его, Боргхилль Шеберг, меняет ему компрессы на лбу и готовит густой бульон, чтоб подкормить хозяина на выходе из транса.
Герц нащупывает сквозь пространство планы и намерения следующей жертвы, а затем некий студент-ботаник в Дьенне выслушивает по телефону инструкции.
Понедельник, 3 мая.
Лорэйн Лиардон, директор Банка международных расчетов, степенно и неторопливо выходит из дома. Его чело омрачено вчерашней смертью Реглина, доброго приятеля.
В 753 метрах, на пятом этаже доходного дома, некий патлатый хиппи с бородкой а la Иисус Христос раскрывает большой ящик-этюдник — там нет ни кистей, ни красок, только металлические детали и приклад. Соединив их в устрашающее целое, он напоследок вставляет магазин и переводит затвор.
Отворяет окно. Свежесть и звонкие звуки весны врываются в пустую комнату.
Очки на лоб, чтоб не мешали. Бинокль.
«Сьер Лиардон, мы столько лет не виделись! Позвольте вам послать воздушный поцелуй…»
Полиция, вздернутая вчерашним убийством, срывается с насиженных стульев, набивается в автомобили, несется с криками сирен к нелепо лежащему на мостовой почтенному директору.
Сеансы телескопии выжимают Герца, как марафонский бег. Запавшие глаза, высохший рот, мертвенный оттенок кожи. Но он вновь погружается в забытье и посылает себя, невесомого, по астральному каналу на юг. Кто следующий?
Вторник, 4 мая.
Сигьер IV дан Андерхольм, герцог Вендельский, председатель Пенсионного и Страхового фондов, видный меценат и благотворитель. Тревоги, терзавшие аристократа высшего ранга последние двое суток, покинули его в тот миг, когда он получил проникающие огнестрельные ранения головы и грудной клетки. Две бригады хирургов пытаются спасти его, но на втором часу операции у Сигьера IV развивается злокачественный отек мозга, и дряблая багрово-серая ткань начинает выбухать в трепанационные отверстия.
«Где этот каббалист?! где Герц Вааль?!»
Верные слуги членов Клуба Бессмертных проникают в его дом, справляются в Университете.
«Сьер Вааль взял отпуск и уехал. В Данию».
Самолетом в Данию. След обрывается во Фредериксхавне, откуда рослый рыжий мужчина («Разве он не датчанин? у него типичный выговор ютландца… как его звали? Якоб Брике») на яхте «Эгир» отплыл в круиз к Фарерским островам.
Среда, 5 мая.
Селестен Дюкран, глава правления концерна «Пентакс». На повороте с Кюссетер на улицу Рождества, у Озерного парка, где его автомобиль выжидает, пока горит красный свет, кто-то из парковой. куртины делает три выстрела — и неясный силуэт исчезает за листвой. На этот раз — маузер. Наповал.
Яхта «Эгир» прибывает в порт Леруик на Шетландских островах. Ее встречают люди Клуба. Да, Якоб Брике на борту. Но он не рыжий и ростом не более 168 сантиметров.
Попытка поговорить с Бриксом плотней кончается ничем. Здесь территория Соединенного Королевства, а яхта — датская территория. Матросы обещают переломать гостям руки и челюсти, если они сделают еще одну попытку. В конце концов, в Леруике есть полиция. А у капитана — два магазинных дробовика.
Четверг, 6 мая.
Беренгет Ван дер Мерве, владелец компании «Онторин Менгер». Ему уже ясно, КТО методично устраняет членов Клуба. Четверо мертвы. Дьенн наводнен полицией, на вокзалах и улицах патрули, идет проверка документов. Прокуpop Оверхаге подключил все свои знакомства в столице, организует личную полицейскую охрану уважаемых людей. Но Беренгет решает бежать.
Очень ранним утром его лимузин выезжает из ворот особняка.
Молодой человек в шляпе и светлом долгополом пальто выходит из-за газетного киоска, в 172 метрах от ворот, и поднимает маузер на уровень глаз.
Лимузин оседает на переднее колесо. Беренгет в ужасе выскакивает, бежит — но пули проворней. Они догоняют его и впиваются — одна в затылок, другая между лопаткой и позвоночником.
Стрелок садится на мотороллер и покидает позицию.
Пятница, 7 мая.
Леон Оверхаге, генеральный королевский прокурор, верховный советник юстиции, доктор права и Кай дан Маритэн, президент концерна «Маритэн Верлиг». Возбужденно, но негромко переговариваясь, они спускаются по ступеням дворца юстиции.
«Я кое-что выяснил, Кай. В годы оккупации он состоял в ОВС, проводил акции возмездия…»
«Ублюдок!»
Стрелок — на крыше почтамта, над рычащей сотнями моторов Почтовой улицей.
Прокурор спотыкается и падает на спину. Барон дан Маритэн успевает выкрикнуть: «Господи, нет!» — и пуля пробивает ему висок.
Суббота, 8 мая.
Фабиан Элдер, директор Европейского Совета химической промышленности, считает, что он-то в полной безопасности. Он укрылся в своем загородном особняке. Подъезды к поместью контролируются. Проверяют всех уже третьи сутки. Почтальон; экспедитор супермаркета; развозчик продуктов; студент-ботаник, собирающий гербарий для курсовой работы; молочник; шофер, свернувший не на ту дорогу… Первый день без убийств в кровавой череде? Ближе к закату сьер Элдер осмеливается выйти в сад — тенистый, сладко цветущий. Стены давят, не дают покоя — клаустрофобия.
В 875 метрах — путепровод над кольцевой трассой. Кто-то замер в служебном решетчатом проходе — большей частью закрытом рекламными щитами — под фермой автомобильного моста. Видимо, техническая проверка.
«Хлоп! хлоп!» — кажется, камера лопнула? на скорости не станешь озираться. Машины одна за другой проносятся под мостовым пролетом.
Подняться на мост по железной лестнице. Автобусы идут точно по расписанию — через шесть минут молодой человек с чемоданом направляется к Дьенну.
Вечером его навещают в квартире. Гербарий, сорняки в кислотном эксикаторе. «Да, выходил сегодня. Был на занятиях (проверено), был в магазине („Да, я знаю этого парня“), потом был дома („Мы живем вместе уже год“)». Освобожден от службы в армии по некоей психопатии. Родом из колоний. Сирота. Студент. И его любовница, портниха. Явное не то.
Клуб Бессмертных закрыт.
Прогулка по Старому Городу успокоила Марсель и упорядочила растревоженные мысли. Теснины узких, извилистых улочек мешали развернуться пылкому воображению. Сердцевина Дьенна, каменный остров в ободе крепостных стен, то охристо-бурый, то изжелта-серый с золотистыми солнечными рефлексами, то пепельно-седой, со спящим бронзовым рыцарем над чашей фонтана и темным, словно пригоревший сахар, фасадом ратуши — Старый Город дышал неглубоко и медленно, рассчитывая простоять еще два-три десятка столетий. Он навевал покой, неторопливые раздумья и созерцательное настроение.
Марсель быстро привыкла к светлому ореолу над замком, перестала без конца вглядываться, будто он вот-вот погаснет. Непрямым путем, в обход, приближалась она к собору Св. Петра, и чем меньше оставалось до его арочного портала, тем больше в ее чувствах властвовала осень — листопад, первые заморозки и печаль о лете.
«Прочь! уныние — смертный грех!.. Могу ли я исповедаться? А можно ли рассказать священнику о… Он подумает, что я свихнулась. Я не сердита на отца? Нельзя давать волю гневу. Он испугался меня, он не виноват. Я хочу, ХОЧУ побыть в храме…»
Христос-Судия на тимпане, изображавшем Страшный Суд, гневно и прямо глядел куда-то вдаль; пасть дьявола заглатывала скорчившихся грешников, одесную праведники восходили в горний Иерусалим. Вскинув лицо, Марсель с замиранием сердца вздохнула — по сторонам уходили ввысь башни со стрельчатыми окнами, а вверху, над входом, вечно цвела ажурная каменная роза, огромная, как колесо судьбы.
«Где мое место? справа или слева? середины нет…»
Богородица сдерживала руку Сына, готовую подняться и обрушить гром на тех, кто обречен проклятию, — «Смилуйся!» Она сострадает всем.
Центральный неф встретил ее гулкой тишиной и беспредельной высотой колонных рядов. Витражи стрельчатых окон Главной капеллы в апсиде испускали неяркий свет, обрисовывая арку и вознесенный к цилиндрическому своду триумфальный крест. Скамьи для молящихся были заполнены на половину нефа, ближе к алтарной преграде, и по проходу между скамьями шли, рассаживаясь по сторонам, новые и новые люди.
В правом нефе чинно толпились все те же японцы; они заплатили за видеосъемку. Над ними в нише возвышалась статуя Франциска Кольберкского — брат и сподвижник короля Харальда, грузный епископ с широким лицом, казалось, старался не обращать внимания на иноверцев, но глядел неодобрительно. Почти напротив, у стены левого нефа, Марсель нашла изваяние Фелиции и села так, чтобы видеть его.
Совсем недавно, в День Всех Святых, храм был украшен хризантемами. Камень расцвел…
На колоннах, разделявших левый и центральный нефы, чередой расположились барельефные картины тайн; Марсель достались тайны скорбные — увенчание терниями, крестный путь и распятие. Грустное зрелище.
— Святая Фелиция, мать-настоятельница Милианская, — торопясь, зашептала Марсель, чтобы успеть до выхода священника, — тебе известны все пути людские, помоги мне понять, как жить. Подскажи, что меня ждет, что со мной будет…
Дряхлое, но одухотворенное лицо Фелиции глядело понимающе и кротко. По житию, ее духовных сил на многое хватило — в миру Люция, принцесса Сализийская, а затем маркграфиня Рэмская, она потеряла троих малых детей и мужа, павшего в бою с Карлом Беззаконным, но не сломалась, избрала путь подвижничества и стойкости. Она пережила и Франциска, что напротив, и могучего Харальда, повинуясь лишь Всевышнему, а больше никому.
Выговорившись, Марсель ощутила, что на душе стало свободней. Она улыбнулась.
Между тем месса началась. Единодушно с присутствующими Марсель ответила «Аминь», «И с духом твоим» и, втянувшись в обряд, внимала словам «…чтобы через воду, источник жизни и начало очищения, очищались также и души и получали дарование вечной жизни, молим Тебя…» Проходя по храму, священник кропил народ, и Марсель пела псалом: «Окропи, меня, Господи, иссопом, и буду чист. Омой меня, и буду белее снега…»
Наверное, что-то в ее жизни или в смерти было
Зазвучал гимн «Слава в вышних Богу». Марсель мысленно повторяла слова, глядя на алтарь, но ей стало тревожно. Там, за силуэтом триумфального креста, что-то мешало ей настроиться на нужный лад, что-то царапало взор, беспокоило…
Витражи капеллы стали резче, все цвета их ярко выделялись, но эта яркость не была торжественной. Михаил, чьи кудри рассыпались по наплечникам доспехов, выглядел озлобленным, и пальцы его сильнее сжимали рукоять лежащего на плече клинка. Попранный им змей с жарко высунутым двуострым языком поблескивал чешуей, скользко мерцая…
Миновали и молитва дня, и литургия слова; Марсель еле-еле впопад отвечала со всеми «Благодарение Богу» и не могла прислушиваться к чтению из Евангелия. Внешне собор не изменился — что-то темное происходило внутри нее самой, расширялось, искажало зрение и слух, а хуже того — отношение ко всему происходящему. По ту сторону яви священник читал проповедь, а Марсель озиралась, отмечая, как лежат тени и какие они черные, зазубренные, будто лезвия палаческих ножей. Тень крепом накрыла и спрятала понимающую полуулыбку Фелиции, превратив ее увядшее лицо в маску смерти; тень набежала на широкий лик Франциска — и дюжий епископ ощерился, готовый изрыгнуть непотребную брань на досадивших ему клюнийцев, а заодно и на японцев. Круг розы в перспективе нефа стал каменной тяжелой паутиной, хищно обвивающей пространство света. Крест на триумфальной арке навис над алтарем недоброй птицей… «Господи, что происходит? Что со мной?..»
Она надеялась, что страх уляжется за время проповеди, но напрасно, состояние не улучшалось. Когда все второй раз встали, чтобы вместе со священником произнести Credo, она потеряла равновесие и ухватилась за спинку скамьи впереди, чтоб не упасть. Казалось, пол под ногами вздрагивает и покачивается, как ночью в комнате Аны-Марии.
«…ожидаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Амен».
Надо выстоять «молитву верных». Марсель крепилась, не поддаваясь сгущающемуся вокруг страху, хоть и лица молившихся рядом, что украдкой стали на нее поглядывать, зловеще изменялись, и она старалась не смотреть по сторонам, боясь увидеть что-нибудь… и закричать от ужаса.
«Выдержать. Выдержать во что бы то ни стало. Причаститься. И кошмар прервется!»
Свод собора, простоявшего века, готов был захлопнуться, как западня; против воли, несмотря на сопротивление рассудка, Марсель понимала, что звуки органа, как тлетворный чад, подточили края свода, и он держится на честном слове; крик, колебание — и все обвалится, и похоронит ее под обломками камня.
Ее начало мелко трясти; чтоб это не было заметно, она стиснула правую кисть левой, но многоликий страх нарастал с каждым мгновением, ежесекундно меняя обличья — грозящий обвал свода уступил место боязни, что сейчас ее стошнит; затем подступила предобморочная слабость, и глазам предстало постыдное зрелище — она сама, в корчах бьющаяся на полу, с хрипом выталкивающая из горла безумные, богопротивные вопли. Она плотно прижала пальцы к зажмуренным глазам, чтобы избавиться от видения, — и услышала свой первый стон: «А-а-а-а…»
— Свят, Свят, Свят Господь Бог… — возглашали все, и настал момент встать на колени, но Марсель не могла этого сделать, не могла видеть освящения жертвы — сорвавшись с места, оттолкнув кого-то, побежала опрометью к выходу, спотыкаясь, чуть не упав на бегу, не сдерживая больше судорожного, отчаянного рыдания. Ее толкало в спину сильным ветром, в ушах грохотало и гудело.
Японец аккуратно повел видеокамерой ей вслед, запечатлевая поспешное бегство. Интересная деталь обряда. Кроме него, немногие уделили внимание Марсель — евхаристия совершалась как должно — чинно и величественно, наполняя сердца присутствующих светом и радостью.
Все было спокойно в храме — смиренно улыбалась каменная Фелиция, важно приподнимал подбородок политикан XII века Франциск, и один Христос на триумфальном кресте провожал Марсель страдальческим взором, словно просил вернуться.
Стина нашла Марсель в «Щите и мече» на Рейтарской, как было условлено.
Она готовилась к этой встрече, но не могла представить, что увидит милую внучатую племянницу в настолько подавленном виде, побледневшей, с глазами, полными застывших слез; Марсель, не глядя, машинально водила ложкой в вазочке с растаявшим мороженым.
Когда Стина села рядом, Марсель без слов прижалась лицом к ее воротнику, утопив горе в пышности ласкающего кожу меха; Стина обняла ее, разгладила волосы.
— Я боялась, что ты не придешь, — прошептала Марсель. — Спасибо, бабушка, хоть ты не отказалась от меня…
— Ну, Соль, перестань. Я с тобой. Почему ты так расстроена? ходила к матери?
— Нет… Бабушка, я была в церкви. — Речь Марсель стихла до горького шепота. — Меня оттуда… вынесло, я не смогла… не досидела до причастия. Словно я испорчена. Что, правда;?
— Соль, ты ни в чем не виновата, — убеждала Стина, — не казни себя.
— Я плохая, — тоскливо и обреченно выговорила Марсель. — Бог меня не принимает. Или отталкивает. Хочу — и не могу. Дело во мне, но я не понимаю, в чем причина.
— Не говори так о себе, нельзя. Я не ошибаюсь в людях, поверь мне — ты не совершила ничего, что нельзя простить. Ты не такой человек.
— Может, мне не следовало… просыпаться? — Марсель вспомнила голос, язвительный и обличающий: «А вставать из освященной земли — это по правилам?! а воскресать без спроса?!..» — Но что я могла поделать?! и как я могла помешать?
— Вот видишь, ты сама ответила. Знаешь, какой совет я могу дать?
Марсель подняла лицо, с ожиданием глядя на Стину. Она старая, опытная, знает профессора и его людей. Кто посоветует, как не она?
— Не убивайся и не плачь, тут слезы не помогут. Тебя учили испытанию совести перед исповедью?
— Да, но идти к священнику, обратно в храм…
— …когда тебе станет ясно, в чем помеха. Это как в медицине — чтобы исправить, надо знать. Не жди откровений, а ищи их, как потерянную вещь. Тогда ты сможешь смело назвать свою беду и уйти от нее.
Настойчивый тон Стины и пожатие ее сухой сильной руки укрепили Марсель; утерев глаза, она неуверенно, но с надеждой улыбнулась бабушке.
— Значит, ты думаешь, все поправимо?
— Соль, непоправимое с тобой УЖЕ произошло, и возвращаться к этому не стоит. Если тебе выпал шанс — значит, это позволено. Можно долго спорить, верно или неверно с тобой поступили, но коль скоро ты вернулась, надо вести себя, как подобает, и принимать решения обдуманно, чтоб тебя не в чем было упрекнуть.
— Бабушка, я стала видеть кое-какие вещи… — с тяжестью в голосе, но без плаксивых ноток сказала Марсель, — которых не видят другие. И странные сны — как настоящие.
Чем увереннее держалась и говорила Марсель, тем больше в Стине бодрость и решимость уступали место усталости. «Энергетический баланс, — сказал бы Герц, — определяющий жизненные силы на ощупь, даже на взгляд. Терпение, Стефания, терпение… девочка сейчас слаба, расстроена, растеряна; ей нужно продержаться до конца и не свалиться раньше времени. Она впитывает даже более жадно и быстро, чем любая из беременных, рожениц и родильниц. Не привыкать. Люди тянутся к сильным и щедрым, как ростки к солнцу. И выпивают некоторых до дна».
«У меня самые лучшие клинические результаты среди ординаторов», — хвалилась она Герцу в молодости. Он не удивлялся — а она обижалась.
«Так и должно быть. Ты донор. У тебя девять жизней, как у кошки…»
«Я очень большая кошка, Герц. Зубастая!»
Рядом с ним она испытывала прилив сил, как будто обновлялась.
Тогда сколько жизней В НЁМ? двенадцать? больше?
«Хочешь, я научу тебя? Ты сможешь. Женщины по природе более способны. Жизнь исходит от них, как свет. Запомни, есть определенные участки, индийцы называют их —
«Герц, где ты узнал это?..»
«Мать показывала, а ей — бабушка Минде. Мать многих так спасла в концлагере… Ладно, хватит об этом».
«У Франки, будь она жива, — добавил Герц, помолчав, — это выходило бы еще лучше. Но она не успела…»
Стина выпустила руку Марсель. Та порозовела, глаза стали поблескивать.
— Ты рада, что мы встретились?
— Еще бы! мне с тобой так здорово! Аник хотел, чтобы я сразу ехала к тебе… — Марсель неловко сбилась, понимая, что сболтнула лишнее. Стина, сгибая и распрямляя пальцы, беспечно повела рукой — мол, говори.
— …но я пошла к Лоле, а потом к отцу. Наверное, не стоило так поступать.
— Я вряд ли ошибусь, Соль, если предположу, что профессор кое-что велел тебе сделать. Или попросил.
— Да… — Марсель без всякой надобности посмотрела в вазочку с мороженым, превратившемся в жидкие сладкие сливки цвета крови с молоком. — Но я… боюсь его…
— Соль, когда у тебя болит зуб, ты идешь к стоматологу. Когда болит душа, идешь в церковь или к любимому. Так вот, профессор — единственный на свете врач, который поможет тебе выжить. Как ты хотела провести оставшееся время?
— У меня дела, — увильнула Марсель от прямого ответа. — Я займусь ими, а потом… Ты можешь проводить меня? побыть рядом?
— Соль, будь взрослой. Ты все должна делать сама.
— Ну хорошо… — Марсель насытилась, хотя почти не тронула мороженое, и если огорчилась на отказ Стины, то немного. Чудно! и расставаться жаль, и тянет к новой встрече, с Тьеном. Неважно, что с ним нельзя быть откровенной.
— Я позвоню тебе, ага? увидимся?
— Как только сможешь. Я всегда помню о тебе, в любое время… вот, возьми визитку.
— Бабушка, пока ты в Дьенне — сходи в замок. Сходи, пожалуйста. Сегодня день такой хороший, ясный…
«Стина, ты переутомилась. Давай-ка прогуляемся, к замку сходим…»
«Я лучше душ приму и лягу, Герц».
«Вот увидишь — тебе станет легче. Там славное место».
— Спасибо за совет, Соль. Похоже, ты впрямь знаешь больше, чем прежде.
— Я слишком долго не работал в Дьенне. Здесь опасно. А профессору ты объяснил, в чем дело? Нет?! И кончен разговор. Не раньше, чем он даст «добро».
— Некогда извещать его, — напирал Клейн. — Пока он вникнет, уйдет время, а девчонку пасут без отрыва. Если ее схватят и начнут пытать, у нас забот прибавится всемеро. К тому же я обещал выручить ее.
— А кто тебя просил обещать?! Почему ты не грохнул ее на асьенде? Всего-то надо было спуск нажать!
— Потому, почему и ты. Дети ведь. А мы не из тех, кто направо-налево лупит без разбора.
— Да, и я хорош с тобой на пару. Оставили работу недоделанной — теперь замазывай огрехи… Давай ее уложим, а?
— Терминадос хоть было за что, а ее? Нет уж, сцепились — волоки. Если мы ее в живых оставили, так тому и быть.
— Понравилась, что ли? — скосился Аник.
— На женщин я не жадный. Я из принципа. Пусть живет, замуж выйдет, деток родит. Какое право мы имеем девушку судьбы и радости лишать?
— Ой, иди ты с моралью! Загвоздка ты моя… — Аник посмотрел вдоль улицы. — Надоела мне эта кровища. Не к душе. Лет бы на восемь перерыв устроить. Я бы цветами занялся… Не хочу учить Марсель стрелять. Девушка в доме появилась, а мы будем жить по-старому? И ты тоже, — вдруг озлился он, — разъехался ей про меня рассказывать! Что, в другой раз про наш туризм?!. Хреново, мон ами, если нам нечем больше хвастаться! И девушка за это нас полюбит?!
— Ну, будет, — молвил Клейн, подавляя стыд. — Зарок — больше тебя подкалывать не стану. Только тэт-а-тэт.
— И то хорошо. — Аник, нахохлившийся было, остыл. — Теперь дело. Я возьмусь, но в виде исключения, учитывая обстоятельства. Под твою ответственность, договорились? Мне нужна позиция — потише, побезлюдней, и чтобы маноанцы вышли на меня.
— И где я найду такую?! — возмутился Клейн.
— Где хочешь. Я специалист, и у меня есть профессиональные капризы. И еще — все детали мы должны согласовать сейчас, чтоб больше не встречаться. После акции я должен отъехать часа на два, на три.
— Куда?
— Мне будет контрольный звонок в голову, надо его поймать. Потом объясню.
Они развернули карту Дьенна, вспомнили и обсудили по ней всяческие переулки. Когда выбрали объект, Клейн поехал осмотреть его на месте, а Аник — на вторую квартиру, записанную на Клауса Люмерта.
Это было дешевое жилье на одной из темных улочек Монгуардена. Зачем ее снимал сьер Люмерт, домовладельца не тревожило; квартиросъемщик платил в срок. Свой ключ от подъезда; можно без хлопот водить подружек.
Насвистывая нечто минорное, Аник выкатил из кладовки увесистый ящик вроде сундука на колесиках, отпер замок на крышке. Винтовка? нет, велика и тяжеловата. Он вынул длинный футляр, похожий на большущую готовальню, откинул крючочки.
Не любимый К-96, но его ближайшая родня. Модель 1899 года с трехсотмиллиметровым стволом. Не то макси-пистолет, не то мини-карабин. Десять выстрелов в магазине. Приставной двадцатиместный коробок был бы надежней… для тех, кто в себе не уверен.
Телефон промолчал в условленный срок; значит, Клейн убедился, что позиция в порядке.
Уложив инструмент, Аник сел к зеркалу, заглянул себе в глаза.
— Неохота? — негромко спросил он опытного забойщика, что смотрел на него из прозрачной глади. — Пушка — не жена, а схрон — не дом… Гнусная у тебя профессия, Аник. Но за нее тебя и подняли из ямы, верно? будь ты цветовод — так и остался бы в земле.
Парик, накладные брови и усы, очки. Надев голубую блузу колоколом, потрепанные джинсы и потертые ботинки, он осмотрел себя и подмигнул:
— Здравствуйте, я — Джон Леннон.
Закинул на плечо брезентовый ремень этюдника и вышел.
Спускаясь по лестнице, он бормотал под нос стишок из «Речных заводей» Ши Найаня:
От Авторемонтного Ана-Мария ехала трамваем № 13, постоянно чувствуя затылком взгляд терминадо, тенью следовавшего за ней из Мунхита. Никогда она не была столь беззащитной и обреченной, никогда ее так не тяготили ожидание и темный гнет неизвестности, и ни разу прежде время не превращалось в такую растянутую, до предела напряженную струну. «Не смотреть назад и по сторонам. Не глядеть на часы. Казаться рассеянной и беззаботной — как это тяжко! Скорей бы случилось хоть что-нибудь, лишь бы кончилось это мучительное наваждение!..»
Остановка «Площадь Аркераль». В этой части «Азии» она всегда бывала проездом. Треугольная площадь, откуда рельсы разбегаются в три стороны и куда с трех сторон вливаются автомобили. «Вперед неторопливым шагом, я никуда не спешу…» Сомкнутые темно-серые дома стояли стеной; казалось, площадь и сходящиеся к ней проезды выдавлены скупым резцом в сплошной массе домов, но давление камня в краях узких прорезей так велико, что края постепенно сближаются, заставляя людей и машины сжиматься на тротуарах и проезжей части.
Поворот направо. Переулок Белер. Здесь надвигающийся камень торжествует — переулок едва двухрядный, стиснут старыми шестиэтажными домами настолько, что тротуары не шире двух метров. В плотных рядах сплошной застройки странно, затравленно выглядит скверик — жалкая ниша между домами, с переулка закрытая чугунной оградой.
С площади Белер — это тупик, чей торец — фасад грозного на вид восьмиэтажного офиса с массивным, закругленным вверх козырьком над входом, украшенным крупной выпуклой надписью: «Муниципальная компания „Дьеннские электросети“»; окна офиса закрыты серыми ребрами жалюзи. По правую сторону — автостоянка, ограниченная желтой линией; машины здесь теснятся «елочкой». На левой стороне, ближе к площади — каффи «Риголетто».
Как было условлено, Ана-Мария зашла в каффи со стороны Аркераль и увидела Клейна; он с аппетитом уплетал бифштекс и, не переставая жевать, кивнул ей.
— Будешь есть? я угощаю.
— Не хочу. Никакого желания.
— Лучше закуси, а то мне неловко. Хочешь салат? одна зелень, никаких калорий.
За витриной каффи прогулочным шагом прошел Леандро, бросив на закусочную равнодушный взгляд. Отшагав по Белеру метров с полсотни, он завернул в телефонную будку и, посматривая назад, вызвал Северо по «уоки-токи».
— Это один из них… ты видел?
— Ага. Короче, порядок такой. — Клейн ловил вилкой крошки фарша, прячущиеся в соусе. — Вот тебе ключ, потихоньку бери. Когда я скажу, выйдешь и пойдешь к площади. Не оборачивайся, что бы ни случилось. Справа за углом — мой «вольво». Сядешь и будешь ждать меня. Не вздумай рвануть бегом.
Переулок был отлично виден из каффи. Проехал какой-то заурядный темно-зеленый «ситроен». Разумеется, с площади. Приезжие не знают закоулков, выбирают магистрали.
— Апельсиновый сок! красный, пожалуйста.
Пить Ане-Марии хотелось. В горле першило; губы словно потрескались от жажды.
Клейн мысленно отмерял время. «Ситроен» запарковался на стоянке. Мест хватает — выходной, — поэтому встал последним в «елочке». Минута, две, пять — пеший преследователь присоединился к дружкам. Следят из машины. Дадим им еще минут восемь…
— Иди. И помни — никакой самодеятельности.
— Она вышла.
— Северо, за ней.
Северо сделал с десяток шагов, когда над козырьком портала «Дьеннских электросетей» приподнялся хиппи с чем-то очень опасным в руках.
«Голова, спина выше диафрагмы».
Быстрые маузеровские пули клюнули Северо в мозг, прошили легкое слева и задели сердце; продолжая движение, он растянулся на тротуаре, разбросав руки, и застыл.
— Уходим! — мгновенно понял ситуацию Леандро. Вперед подать машину он не мог — дом не позволит развернуться; только задний ход. Выкручивая руль, он подставил «ситроен» к Анику передом.
«Водитель. Силуэт над рулевым колесом. Голова, шея, грудь».
Лобовое стекло вспыхнуло белой паутиной трещин. Захрипев, Леандро откинулся на подголовник, потом дернулся вперед и, плеснув кровью изо рта, обмяк грудью на руле. Бьющиеся в судорогах ноги соскочили с педалей.
Эдберто не мог взять управление; оставалось одно — выскочить из авто и укрыться за ним. Рывком открыв дверцу, он, согнувшись, выметнулся из машины.
— К-куда?! — спросил Аник сквозь зубы. — Стоять!
Голова Эдберто возникла в проеме стекла дверцы на мгновение, но для Аника этого хватило. Завопив, Эдберто упал на спину, молотя ногами, но вторая пуля заставила его поперхнуться, а третья — умолкнуть.
— Старею, — шептал Аник, рукой в перчатке подхватывая гильзы. — А, плевать. У них времени навалом, пускай ищут.
Отняв приклад и спрятав маузер в этюдник, он ретировался с козырька, как и пришел — через окно второго этажа.
Ане-Марии казалось, что сухие хлесткие удары предназначены ей. Каким чудом она удержалась, чтобы не броситься наутек, — и сама не знала. Как открыла дверцу «вольво», не сломав ключ, — тоже загадка. Вскоре на водительское сиденье сел невозмутимый Клейн — и машина, заурчав, резво взяла с места.
— Вот и все, — сказал он, выруливая на Ваннат, к «Парижу». — У тебя больше нет проблем. Теперь ты — моя проблема.
Дождь и туман.
Воздух, дерево, камень — все отяжелело, все охвачено холодной сыростью. Порывы ветра — как касания мокрых ладоней к лицу. Фонари окутаны матовой пеленой, свет их теряется и меркнет в пустынном безлюдье, в темных пространствах города.
Порой ветер становится резче, и туман волнуется и рвется на бесформенные клочья — они, как бесплотные белесоватые фантомы, плывут, липко цепляясь за фонарные столбы, и стелятся над мостовой.
И вновь тишина. Небо низко висит над Сан-Сильвером, набираясь сил для нового дуновения, словно хочет смести с земли хмарь непогоды и туман, порождающий призраки.
Гул ветра зарождается над морем, в грозном мраке, и в городские расселины врываются могучие потоки воздуха.
Дыхание неба приносит в Сан-Сильвер полоску бумаги — не шире трех пальцев, длиною с ладонь. Ветер долго таскает ее по улицам; кружит в стае конфетных оберток и клочьев газет; наконец, она лежит на тротуаре вверх текстом, размокшая под дождем, но еще целая. Крупные буквы случайно привлекают взгляд Аника, когда он прикуривает сигарету.
«Господь — Бог наш, Господь Один владеет жизнью и смертью, запомните», — читает он, склонившись.
Подняв глаза, Аник видит в тумане светящийся портал ресторана; черное скопище застывших перед ним автомобилей — как надгробия.
Швейцар с поклоном открывает перед ним тяжелую, украшенную резьбой дверь:
«Милости просим, сьер Бакар. Давненько не изволили бывать у нас, а мы всегда вам рады».
Гардеробщик принимает у Аника тонкое дорогое пальто, тронутое туманной влагой, щегольскую шляпу, лайковые перчатки и шарф.
Осмотрев себя в огромном зеркале — туфли сияют, на свободном костюме американского фасона ни морщинки, в прическе волос к волосу, галстук строго по центру, — Аник шествует в зал, но в переходе сталкивается с Эрикой.
Судя по фартучку и наколке, она здесь официантка.
«Ты? рад видеть. Как дела?»
«Отойдем в сторонку, — шепчет Эрика, потягивая его за рукав. — Аник… Я тебя умоляю — не ходи туда. Беги, пока не поздно».
«Почему я должен бежать?»
«А…» — она вздрагивает, глядя куда-то за спину Аника, в вестибюль. Он оборачивается — в распахнутую дверь уже ввалились трое эсэсовцев во главе с роттенфюрером, все со «шмайссерами», и располагаются, как хозяева, по обе стороны от входа.
Вид их не предвещает ничего хорошего.
«Облава?..»
«Тебе нельзя появляться здесь, — едва не плачет Эрика. — Теперь ты не уйдешь!..»
«Посмотрим», — краем рта говорит Аник. Покрой пиджака позволяет длинному К-96 незаметно висеть под мышкой. Магазин полон, плюс пилюля в стволе — итого, одиннадцать смертей. Но если будет заваруха, работенки предстоит немало…
Эсэсманов он не боится. Мало ли, что лица кирпичом и по стволу у каждого. С бывалыми, обученными в городских боях фронтовиками надо было б держать ухо востро, а это полицаи, не солдаты. Стрелки они плохие, на реакцию не быстрые. Аник заведомо видит в них жертв, а не противников.
«Раздобудь мне патронов, хоть пачку. Передашь, когда я отойду в умывалку».
«Не знаю, получится ли…»
«Попробуй. Ты можешь. Заодно проверь служебный выход — нет ли там кого».
«Сделаю. Будь осторожен, Аник!..»
Просторный зал полон музыки — оркестр играет ритм-энд-блюз. Официанты проворно скользят между столиками — какой наплыв публики!.. И публика, как замечает Аник, самая козырная — сплошь короли и тузы.
Чем больше всматривается Аник в сидящих, тем мрачнее на душе. Слишком много знакомых лиц.
За одним столом вместе Рауль Марвин, его бывший главарь, судья Левен — в мантии, парике и с молоточком, затем полковник О’Коннор, шеф интендантской службы янки в Сан-Сильвере, и начальник сан-сильверского гестапо Оллендорф. Они жрут, пьют и улыбаются друг другу. Доносятся обрывки их бесед:
«…и триста двадцать ящиков повидла. Твоя доля, Рауль, — десять процентов».
«Джо, это большой груз. Надо дать на лапу Оллендорфу, чтобы его парни не заметили, как мы вывозим…»
«Я вас уверяю, Эрих, что могу любого невиновного повесить, как котенка. А если действуют законы военного времени, то…»
«О, разумеется, ваша честь! Но все должно быть надлежащим образом оформлено и запротоколировано, учитывая расход боеприпасов, а также рабочее время палача и врача — только тогда смерть обретет силу закона…»
Два штурмана СС подводят к Левену растерянного паренька.
«Отказ от службы? дезертир?» — недовольный, что его отвлекли, Левен вытирает лоснящиеся губы салфеткой.
«Расклеивал пораженческие листовки, ваша честь! И слушал английское радио. Настоящий предатель».
«Именем закона — к стенке!» — ударяет Левен молоточком по столу между тарелками.
«У меня мать больная», — невпопад бормочет паренек.
«У всех больные матери, — парирует Левен, — и у тех, кто, не щадя себя, сражается на фронтах — тоже!.. И в этот трудный час, когда победоносный вермахт… некоторые отщепенцы… трусливые и подлые отродья… Увести! Так о чем я говорил, герр оберфюрер? Да, о законности! Это — священное для нас понятие…»
Аник оглядывает зал. Эсэсовцы, янки, судейские крысы, легавые, бандюги, торгаши и шлюхи. Какая милая компашка собралась здесь!..
«Они и не были врагами никогда, — догадывается Аник. — Они всегда заодно, просто не договорились, как делить хабар — вот и поцапались. Господи, и на эту-то грязь я себя потратил!..»
«А-а-а, Аник! сыночек, ты пришел к своему папочке!» — заметив его, ликует Марвин.
«Катись ты к сучьей матери, Рауль, — отрезает Аник, подходя. — Папаша выискался, тоже мне».
«Фу, как ты грубишь старшим!»
«А что мне с вами церемониться, жмурье?»
«Сам-то живчик, — по-американски, во все зубы, щерится О’Коннор. — Не очень-то хвост задирай — укоротить могут…»
«Голова не бо-бо? — презрительно косится на него Аник. — Куда я тебе попал — в висок или в затылок?..»
«Аник, Аник, — судья Левен примирительно вздымает дряблые ручки, — зачем поминать старое? Когда-то я приговорил тебя, но это ничего не значит!.. Мы сейчас все в одной лодке, ни к чему ее раскачивать. Ты среди своих, среди друзей… Выпей, потанцуй, и все забудется».
«И это еще не все дозволенные здесь удовольствия, — прибавляет Эрих Оллендорф, отпив шампанского. — К твоим услугам девушки, полный набор — ты же неравнодушен к ним, не так ли?.. И живые мишени».
«Да, я уже кое-кого присмотрел», — кивает Аник, удаляясь от их столика.
Тем временем штурманы волокут к Левену нового бедолагу — какого-то немолодого мужчину; он слабо вскрикивает: «Не надо, не надо!..»
«Вам заказан столик, — возникает на пути Аника метрдотель. — Пожалуйте».
Одно место за этим столом уже занято — молодая красивая дамочка в черном с серебристой искоркой платье, с восхитительными ножками и тонкими руками, на голове — кокетливая шляпка с опаловой брошью на ленте и полускрывающей лицо вуалькой. Алые губы мягко улыбаются, под газовой тканью поблескивают глаза.
«Могу ли я обеспокоить вас, сьорэнн, своим присутствием?»
«Садись, Аник, я давно жду тебя».
«О!., разве мы знакомы? Где я мог видеть вас?»
«Угадай», — лукавый смешок срывается с губ и тает в воздухе, сливаясь с нежным запахом духов. Аник понемногу пьянеет без вина.
Он силится проникнуть взглядом сквозь вуаль, пока не замечает, что волосы красотки — какие-то странные. С узором вдоль прядей. И почему-то пряди движутся независимо от того, как дама поворачивает голову.
«У вас, сьорэнн, вместо волос — змеи, — тактично сообщает Аник. — Я видел вас в книжке. Медуза Горгона, верно?»
«Не обращай внимания, — девушка легко отмахивается рукой в полупрозрачной перчатке. — Ты не окаменел — значит, я не Горгона. А с внешностью всегда какие-нибудь неполадки…»
Похоже, дамочка права — кое у кого из присутствующих необычное обличье. Шерстистые уши торчат выше макушки, нос напоминает рыло, лицо — песью морду; у О’Коннора зубов несколько больше, чем положено, и клыки слишком заметно выдаются.
Они такими и должны быть, эти люди. То, что они чинно разговаривают и соблюдают светские манеры — притворство. В свете ресторанных люстр они обрели свои истинные лица.
Да-а… То одно проступит, то другое — рожки, хвостики, копытца…
«Ты неисправим, Аник. Ты шутил даже на пороге смерти», — казалось, девушка любуется им из-под вуали.
«Уж не плакал — это точно».
Девушка в черном достает из пачки пахитосу; Аник галантно подносит огня.
«Благодарю, сьер Бакар. Ну-с, что будем заказывать?
Я проголодалась».
«Не крути мозги, подружка. Кто ты и зачем меня ждала?»
Змеи, свисающие из-под шляпки, поднимают клиновидные головки, извиваются, шипят, выбрасывая язычки.
«Ты мне хамишь».
«Я и не так еще умею».
«Аник, я — хозяйка заведения, со мной надо быть вежливым, запомни это».
«А я запомнил кое-что другое».
«Ты про ту мокрую записку?.. Позабудь о ней, это обман, лживые слова, цена которым — грош. Здесь всем владею Я, а ты — мой гость навеки».
«Хватит врать-то, — Аник держится стойко, хотя сомнения и страх мало-помалу подтачивают его уверенность. — В этом зверинце я чужой. Я получил по суду, что полагается, и здесь не задержусь».
«Думаешь, ты очистился смертью? — змееволосая красотка явно забавляется. — Аник, не обманывай себя. Ты же убийца. Душегуб. Земной суд над тобой свершился, а вот высший — еще нет. И мой ресторанчик — не худшее из мест, где ожидают окончательного приговора. Для тех, кто не рассчитывает на помилование, это оптимальный вариант. Вино, комфорт и наслаждения… Безудержные, сверхъестественные наслаждения, каких ты раньше не испытывал. Ты любил роскошь и праздность, Аник, а мы здесь всегда пируем — тебе понравится у нас».
Очарование, исходящее от девушки в черном, становится жутким, неодолимым; нет сил ему противиться — Аник понимает, что его рука протягивается, чтобы накрыть ладонь красотки, и не может совладать с собой… но тут чей-то быстрый взгляд издалека отрезвляет его, словно пощечина.
Эрика.
Ее глаза — злые, требовательные, ревнивые.
«Минуточку, сьорэнн. Мне надо отлучиться».
«Не задерживайся, Аник…»
«Ну?!» — очутившись в умывальной комнате, он берет Эрику за плечи.
«Ты очумел, с кем ты связался?!»
«С хозяйкой кабака, если она не свищет. Тебе-то что? мне на нее плевать. Я люблю только тебя».
«Дурень, это не женщина. Ты видел ее волосы?..»
«Ну, змеюки».
«Это снаружи, это шкура. А внутри — ОН».
«Мужик переодетый?., тьфу».
«Не плюйся. ОН — не мужик и не баба. Кто — не скажу; тут „назвать“ значит „позвать“ — ты понял?»
«Так… — Лицо Аника мрачнеет. — Патроны?»
«Вот, держи. Больше достать не смогла».
Раскрыв тяжелую коробочку из толстого картона, Аник радостно пересчитывает донца гильз. Пять рядов по восемь штучек — значит, сорок.
«Как с выходом?»
«Там СС, дверь на запоре. Снаружи тоже стерегут, похоже».
«Ладно, — Аник опускает коробку в карман, — то есть неладно, но ешь что дают. Держись подальше от зала».
«Аник, беги сейчас!..»
«Я еще не договорил… с хозяином».
Аник тверд, когда выходит в зал, но с каждым шагом твердости все меньше. Змееволосое нечто притягивает, влечет к себе, дурманит… Затихшая музыка вновь оживает вальсом, и капельмейстер восклицает: «Белый танец! Дамы приглашают кавалеров!»
«Аник, я выбираю тебя».
Он обнимает девушку в черном за талию и берет ее руку в свою. Тело змееволосой на удивление настоящее, живое, теплое — «Вот оно — дьявольское обольщение», — как-то безвольно, вне себя думает Аник.
Музыка кружит их среди других танцующих пар, и с каждым тактом, каждым поворотом Анику все сильнее кажется, что происходящее с ним — подлинное и реальное, что иной реальности и быть не может, что есть только этот ресторан, и этот танец, и опасная, загадочная, но манящая красавица… А она говорит и говорит, обволакивая его мысли туманом слов:
«Знаешь, когда я тебя полюбила, Аник? в тот день, когда ты убил в первый раз…»
«Я был прав. Он сжульничал и обозвал меня, сказал, что моя мать — проститутка. В порту такое не прощают. На мне нет вины…»
«О Аник, как ты наивен! словно ребенок!.. Разве ты не знаешь, что убийство — смертный грех? И потом — ты убил за картежной игрой… Ты не помнишь матросской пословицы? „Карты — молитвенник дьявола“. Ты молился мне и принес жертву. Ты мой, ты мой, ты мой любимец, моя сладость… Я изголодалась по тебе… Поцелуй меня сильно, Аник…»
Аник каким-то чудом удерживается от прикосновения к зовущему рту, потому что за влажными приоткрытыми губами ему на миг видится бездна, озаряемая снизу изжелта-ржавым огнем — та пасть, что поглотит гиблые души.
«Я должен был выиграть тогда, — шепчет Аник, — у меня были хорошие карты, а он смухлевал… Это был мой верный выигрыш!..»
«Ты упустил его, — мурлыкает, прильнув к нему, змееволосая подружка, — но выиграл мою любовь. А потом — помнишь? — перед казнью ты отказался от причастия и исповеди. Ты покорил меня своей дерзостью, Аник! Ты останешься со мной, мы будем вечно наслаждаться… Целуй меня, целуй же…»
Аник глубоко вдыхает; рука его соскальзывает с талии на бедро красавицы, затем взлетает, собирая пальцы в кулак, — и обрушивается на лицо под вуалью.
Музыка обрывается, танцоры замирают, а змееволосая отлетает, нелепо растопырив руки и ломая каблучки; не крик, не визг — глухой рев издает она, и змеи на голове встают дыбом.
«Рычи, тварь! Пошла ты в яму со своей любовью! Я должен был выиграть!..»
Голос, раздающийся в ответ, уже не принадлежит красавице — подземный, яростный, он зарождается в глотке ненасытного монстра и выплескивается жирными плевками кипящей тухлой крови:
«Взять его. Рвать на куски».
«Да восторжествует правосудие!» — поддерживает хозяйку воплем судья Левен, а эсэсовцы дружно вскидывают ладони «Зиг хайль!»
Судья хочет воскликнуть еще что-то бодрящее, но замолкает, подавившись пулей, вылетевшей из маузера.
Сбивая встречных с ног, Аник несется к выходу, пригибаясь и петляя, потому что вслед гремят выстрелы.
Вестибюль. Кинувшись за ним гурьбой, мертвецы создают затор, поэтому с караульными эсэсманами Аник встречается лицом к лицу. Зря они на свои тарахтелки надеются — маузер отбрасывает одну за другой четыре гильзы, и путь свободен.
Со звоном разбивается от пуль большое зеркало, в котором Аник недавно разглядывал себя, — червонного валета, покорителя сердец. «Не к добру это», — машинально мелькает мыслишка.
На бегу Аник подхватывает с пола МП-40 и разряжает его в толпу преследователей, а потом бьет им швейцара по голове.
Однако хозяйка позаботилась и о наружной охране! Машины стерегут четверо рыцарей Гиммлера. И столько раз Аник нажимает на спуск.
Он бросается к «пирсу-эрроу» — «серебряная стрела», известная всему Сан-Сильверу машина судьи Левена — и берет с места так резво, как может позволить двенадцатицилиндровый мотор.
В порт! Хоть нет гарантии, что у причала стоит что-то, готовое к отплытию. И неизвестно, удастся ли убедить капитана сразу отчалить.
Но навстречу из-за поворота выруливает гнусная армейская «лоханка»-Кс1Р — ветровое стекло снято, над покатым носом, поверх запасного колеса растопырил лапы пулемет. Приходится свернуть в невыгодную сторону, на север — и поживей, пули уже клюют «пирса» в корму.
Остается надеяться, что они расшибут сигнальные лампы, но не продырявят колеса. Отключить фары Аник не рискует — и сотни метров не проедешь, как врежешься. Сан-Сильвер залит осязаемой, тяжелой тьмой тумана.
Натянув тетиву, маленький лучник на капоте указывает стрелой вперед.
Свет фар в движении таранит млечную завесу — туман клубится, будто дым, под напором ветра с моря, взмывает ввысь и ниспадает плоскими полотнищами, приоткрывая черные, зловещие картины города.
Сан-Сильвер мертв. Ни фонари, ни переливающиеся витрины, ни встречные авто, ни редкие силуэты прохожих не избавляют от впечатления, что это морок и иллюзия, овеществленный сон без пробуждения, загробные грезы покойников. Аник видит слепые остовы домов после бомбежки, разбитые машины и заманчиво одетых девушек на тротуарах, делающих призывные знаки. Вот на перекрестке пляшет, дергается сумасшедший, вот кто-то ползет, волоча перебитые ноги, а вон из окон вырвалось пламя пожара…
Все это нежить, марионетки; им кажется, что они дышат, говорят и ходят сами по себе, в то время как их направляет злая воля. Этот Сан-Сильвер — воплощение зла, декорация бесконечного спектакля, поставленного режиссером-разрушителем. Дьявол-кукловод не может зажечь солнце, вдохнуть жизнь — он заставляет трупы шевелиться и воображает, что создал особый мир ненависти и злодейства.
Любимчиков дьявола Аник уже видел. Его передергивает при мысли, что он мог остаться в ресторане, среди избранных.
Значит, и в темном царстве можно сказать «Нет!» и не плясать под дудку Сатаны!
Другое дело, что хозяину такая смелость не по нраву.
Мотоцикл с коляской выныривает наперерез из переулка; вильнув, Аник избегает столкновения, но пулеметчик в коляске посылает в бок «пирсу» очередь и сносит стекла с левой стороны. Ветер почти очистил путь от тумана; теперь можно выжать из машины все, на что она способна.
«Кюбельваген» и мотоциклисты остаются позади, впереди — шоссе на Марбург. Дорожка привычная — сколько контрабанды было сгружено и спрятано в прибрежных дюнах!..
До Марбурга около ста километров; если «пирс» не от кажет, то покроет это расстояние минут за сорок. Еще двадцать минут — до Шальморского залива или до Гидна, где есть порт. Но слуги дьявола вряд ли позволят разъезжат! так долго…
«Что, парень, — думал, ты выиграл? а черта с два. Чтоб угодить змееволосой, заплатить за угощение и развлечение, гости в лепешку расшибутся, но достанут хама, давшего в бубен хозяйке притона».
Опять-таки «пирс» не молоденький. У ресторана Аник видел послевоенные машины, эти быстроходней. Хорошо, если у хозяйки нет авиации. Даже старый лапчатый «Юнкерс-87» вобьет «пирс» в шоссе по самую крышу и пригладит, что осталось, пулеметами. О «мессершмиттах» лучше и не думать.
К порту его не пустили, до Гидна час езды. Шанс найти сейчас на берегу между Сан-Сильвером и Гидном лодку — нулевой. Остается судоходный канал, идущий от Шальморского залива на юг, до Вагеля — дальше по реке корабли уходят в море. Глядишь, на каком-то бьефе что-либо плавучее и попадется.
Но, не доехав до моста через Вагель, Аник в зеркале заднего обзора замечает точки-светлячки на шоссе.
Выходит, что его догонят раньше, чем он выйдет на дорогу вдоль канала.
Висячий мост на двух высоких П-образных опорах делится этими «П» на три части — от устоя до опоры метров семьдесят, затем пролетное строение, оно вдвое длинней, и семьдесят до устоя на противоположном берегу. Проезжая часть шириной метров восемь, с белой разделительной полосой. Под висячей 140-метровой фермой — пятнадцать метров пустоты и блики темной воды.
Резко затормозив на скорости и круто вывернув руль, Аник ставит «пирс» поперек дороги, метрах в тридцати от ближней опоры, после чего ломает ключ зажигания в замке. Пускай сдвигают «пирс» с пути вручную, если захотят. Пока они это не сделают, его и «кюбельваген» не объедет. А мотоциклы есть чем остановить.
Он оттягивает затвор маузера и заполняет магазин патронами из добытой Эрикой коробки.
«Интересно, сколько можно продержаться одному, имея сорок два заряда?..»
Бегом к опоре. Массивный столб квадратного сечения уходит вверх — оттуда льется ровный неживой свет и тянутся тени тросов подвески. Проезжая часть видна ясно, целиться будет легко. А вот подстрелить его, укрывшегося за столбом, — непросто.
Пока шум моторов приближается, есть время осмотреть обозначенный бакенами фарватер.
Сверху по реке ползет буксир с баржами, это понятно по огням. Вряд ли тягач дает больше десяти узлов — и под мостом пройдет не раньше, чем через четверть часа. Анику страстно хочется, чтобы река текла быстрее…
Моторы все ближе; рык их становится глуше: завидев «пирс», дьявольские гонщики сбросили скорость. Сейчас остановятся…
Как же!., «крайслер-империал» взревывает и толкает «пирс», сдвигая его наискось на пару метров.
«В водителя, в голову — раз, два».
«Крайслер» замирает. Кто-то пытается открыть дверцу, вытащить шофера — «Получай и ты!..»
По опоре лупят густым огнем; Аник жмурится, чувствуя, как прямо у лица пролетают горячие брызги и крошево. Ага, вот и «томпсон» застрекотал — янки и наци в едином строю, как трогательно!..
Лишь бы не привезли с собой огнемет…
Похоже, прикрывают штурмовой отряд. Этих нельзя подпускать близко.
Выметнувшись, Аник шестью выстрелами укладывает бросившихся к нему из скопища машин и вновь прячется за опору. Затвор назад, руку в карман — успеть набить магазин, пока они заливают проезжую часть пулями.
Буксир тем временем придвинулся к мосту — но как медленно он тащится!..
Новая атака. Перед броском стволы погони примолкают, чтобы не посечь своих, но держат прицел на уровне головы-груди.
Поэтому Аник выкатывается из-за опоры, стреляет с земли, лежа, и перекатом уходит из-под огня. Конец костюмчику — в том виде, какой он сейчас, не то что в ресторан, на свалку зайти стыдно.
В магазин вошло восемь пилюлек.
Еще пара атак — и можно задуматься о пуле лично для себя.
Но вряд ли самоубийство избавит от мук. Те, кого он уложил в первой атаке, перестали выглядеть мертвыми —. копошатся, возятся, вроде пытаются встать. Не иначе как скоро они возьмутся за оружие.
Приходится потратить несколько патронов, чтобы они вновь легли. Но если так пойдет и дальше…
Они не знают, сколько у него осталось. Девятнадцать штук.
На крышу «пирса» при поддержке оберфюрера СС взбирается судья Левен.
«Аник, сопротивление бессмысленно! Сдавайся! Мы не отступимся и все равно возьмем тебя!.. Сложи оружие, выйди с поднятыми руками — и я тебя помилую!..»
«Кто это говорит?! — кричит Аник, — Судья? или хозяйка ресторана?! И я не понимаю по-змеиному!..»
Левен, похоже, в замешательстве. Он думал, что сам, превозмогая боль в простреленной башке, возглавлял погоню, но слова Аника породили в нем сомнение. Впрочем, он быстро приходит в себя и принимается кликушествовать:
«Правосудие должно свершиться, хоть бы весь мир погиб! Dura lex, sed lex![4] Закон дурак, но он — закон! Грядет, грядет суровое и справедливое возмездие!..»
«Заткнись! один Господь владеет жизнью и смертью, а не вы!» — Аник глядит на реку; буксир и баржи уже рядом!..
«Возме-е-е-здие! возме-е-е-здие!» — пронзительно блеет Левен, потрясая кулаками.
Гудение возникает вдали, в небе, и Аник сжимается от отвратительного предчувствия.
Самолеты.
И мост освещен, как мишень!
Аник закрывает голову руками, забывая обо всем. Он не может встать, не может видеть; внезапно ему хочется умереть, исчезнуть раньше, чем начнут сыпаться бомбы.
Это его давний, непреходящий ужас с того дня, когда погибла Эрика, — смерть, летящая сверху, неотвратимая, жестокая. Кажется, ты еще жив — но уже мертв, потому что вой падающей с неба бомбы означает твой конец. Ожидание — хуже, чем смерть.
«Юнкерсы-87» переходят в пикирование.
Когти разжаты, бомбы сброшены.
По ту сторону автомобильной пробки проворно разбегаются покойники — вызванная хозяйкой авиационная поддержка всех перемешает с грунтом, не разбирая, кто тут свой, а кто противник.
Мост тяжко и сильно вздрагивает, озаряясь быстрой вспышкой; трясутся, колышутся тросы подвески, лопается осветитель на опоре. Вскипает река.
«Второе звено — заход на цель!»
«Яволь!»
Аник как будто просыпается. Шум в ушах. Рука стискивает «маузер».
«Я не безоружен.
Я не сдамся. Нет!»
Он вытягивает руку вверх.
Так он стрелял по чайкам в дюнах, тренируясь.
«Не целься. Почувствуй путь пули.
Ты видишь самолет? Он как бы падает. Не надо упреждения, он на одной линии с тобой. Чуть выше винта — фонарь кабины».
Пули уходят редкой стайкой. Одну отбивает в сторону лопастью, другая проходит мимо, третья тоже, четвертая пробивает пилоту горло.
И все оборачивается хуже некуда! так всегда — хотел убить свой страх, а убил — летчика!..
«Юнкерс» врезается в опору.
В расширяющемся облаке огня видно, как П-образная вышка начинает рушиться, разваливаться; изувеченное тело самолета обрывает тросы, и висячая ферма колеблется, лишенная поддержки.
Аник бежит, что есть сил, к середине моста.
Буксир и две баржи прошли мост; проходит третья.
Перекинувшись через парапет, Аник примеривается — и прыгает.
Он летит в холодной пустоте, слыша, как нарастают за спиной грохот и скрежет.
Баржа нагружена песком. Его бьет о песок с размаха, ногу пронзает острая боль, лицо разбито, окровавлено. Кровь заливает нос и рот, вывихнутая рука не держит маузер. Когда он приподнимается, раздается громадный, гулкий плеск — висячая ферма упала в реку позади баржи, взметнув высокую волну.
Сплюнув кровь пополам с песком, он кричит оставшимся на обломках моста:
«Ну, все! Между нами — вода! Воду вы перейти не сможете!»
В ответ — тоскливый, злобный вой на много голосов: воет судья; волками воют эсэсовцы; воет клыкастый О’Коннор.
«Передайте хозяйке — я выиграл! Отныне и всегда все выигрыши — мои!»
Слабо освещенные фигуры на мосту уже совсем не похожи на человеческие. Некоторые стреляют по уходящей барже, но — тщетно.
«И запомните — меня зовут Аник!»
Обессилев, он садится на песок.
Ветер с моря гладит его волосы.
Боль стихает, она все слабее.
Караван барж выходит из устья Вагеля; над удаляющимся берегом разгорается рассвет.
Вскарабкавшись на верх песчаного гребня, Аник глядит вперед. Там из-за окоема спокойного моря величаво встают вершины островов, которых нет на карте, — то Лебединая Земля, последнее пристанище всех моряков.
Не прошло и четверти часа после выстрелов, как переулок Белер был отрезан от площади Аркераль и улицы Меллери яркими лентами полицейского ограждения, а люди в лиловом скопились так густо, как никогда здесь не бывало. За лентой возбужденно гомонили зеваки, сновали операторы TV с видеокамерами, репортеры поспешно и внятно наговаривали в микрофоны самую жаркую новость воскресного дня, ослепительно хлопали вспышки фотокамер, фиксируя безжизненные позы тел на тротуаре и в машине. Под лентой, проблескивая синими огнями, прополз микроавтобус «неотложки», чтобы сразу набрать скорость и понестись к клинике на Дредейн, где уже изготовились к срочной работе нейрохирурги и бригада торакальной хирургии.
— Труповозку в «Азию», на Белер. Два мертвяка. И в Институт судебной медицины, побыстрей.
—. Ну, что там этот третий? — спросил мимоходом старший инспектор «убойного» отдела.
— Плох. Дай бог, чтоб живым довезли.
— Били с позиции выше роста, одиночными. Оттуда, — указал криминалист. — Приличная дистанция, метров сто семьдесят.
— Осмотрите офис. Особенно крышу над входом.
— Кое-что есть, сьер инспектор, — сержант протянул прозрачный пакетик с тремя гильзами.
— Не автомат и не винтовка, — внимательно присмотрелся криминалист.
— Быстро отвезите оружейникам, пусть определятся, какой ствол.
— Старая школа, — умилился криминалист, сам далеко не юноша. — Нынешние и оружие бросят, и за гильзами им лень нагнуться…
— Латиноамериканцы, из Маноа, — докладывал старший инспектор начальнику отдела. — Мы поставили в известность «имми». Обнаружены средства связи и оружие. Работал снайпер с козырька над подъездом «Дьеннских электросетей». Третий умер минут пять назад на операционном столе от шока. Предварительное заключение — пистолет маузер калибра 7,63 миллиметра…
— Повторите — хиппи?! — шеф «убойной» конторы напрягся, вспоминая.
— Да, хиппи с этюдником. Длинные светлые волосы, усы, круглые очки. Одет в голубую блузу и джинсы. Лет тридцати или чуть старше. Рост около 180 сантиметров.
Глава отдела шумно выдохнул. Опять! в голове не помещается! и снова маузер.
— Сосредоточьте поиск на этой фигуре. Вызовите Веге, — бросил он помощнику. — Отправьте за ним машину, он мне нужен.
15.07
Веге только что возвратился с длительной прогулки — надо было дать нервам и сердцу время успокоиться, чтобы супруга, бдительная, как и он сам, не заметила, что он взволнован, и не привязалась с расспросами — отчего да почему? А тут звонок из управления — срочно!
— У нас форс-мажор, — пояснил шофер-капрал дорогой, — В «Азии» убили троих «латинос», вся управа ходит ходуном. Убийца скрылся, шеф затребовал вас. С возвращением, сьер комиссар!
Веге затаил улыбку.
— Сьер Веге, — подал руку шеф «убойного», пригласил сесть, — примите мои извинения, что вынужден тревожить вас в выходной день. Кажется, всплыло одно старое дельце, надо поднять материалы и перетряхнуть память. Не исключено, что и столичных ветеранов придется привлечь. Ознакомьтесь, сводка по происшествию. Я выделил главное.
Едва Веге прочитал строк двадцать, как понял, что гулял и отдыхал напрасно.
Хиппи с этюдником. Маузер 7,63 миллиметра. Восемь попаданий по трем целям без единого промаха с расстояния в 177 метров. Голова, шея, грудь — уверенные смертельные поражения.
Он вернулся глазами к отметкам времени. Первый звонок в полицию поступил в 14.15. Выстрелы прозвучали раньше. Сейчас — 15.32.
— Мне надо позвонить. Кое-что выяснить… Я буду говорить из приемной.
«Выйдите», — жестом показал он помощнику шефа.
Взвинченный Аник примчался домой в 14.46, сменив на извилистом пути внешность и одежду, а заодно спрятав оружие. Действовал он несуетливо, хотя внутри все пело злым и пронзительным голосом; не ослабло воинственное пение и по возвращении на Леикен-парк — лишь крепкий контрастный душ слегка утихомирил его, но возбуждение сохранилось даже после обтирания жестким полотенцем. Собранный и точный на акции, он почти всегда после дела чувствовал прилив энергии. Требовалось несколько часов, чтоб улеглось кипение души.
Иногда помогал бокал вина. Алкоголем Аник не злоупотреблял, а наркотиков даже не пробовал никогда. Убийство само по себе — наркотик, и порой Аник боялся ощущений, приходящих вслед за ним, но не было случая, когда вновь и вновь хотелось насыщения.
Повалившись на диван, он закрыл глаза и прислушивался к себе, закинув руки за голову. «Работа выполнена. Работа для себя, ради себя. Это необходимо было сделать. Теперь пора отдаться невидимым успокаивающим волнам и позволить им охладить воспламенившееся тело…»
Из неподвижности его поднял звонок.
— А вот и дедушка с попреками, — сладко жмурясь, Аник взял трубку.
— Алло, Аник Дешан слушает.
— Аник! — Знакомый голос скрежетал. Он предвещал неприятности. — Тебе известно, что случилось в переулке Белер полтора часа назад?
— Алло, с кем я говорю?
— Комиссар Веге. Там убили троих приезжих.
— Какой ужас! Троих!..
— Их убили из маузера, Аник.
— Кошмар! это будет в газетах? я сейчас включу телевизор…
— Где ты был в 14.10?
— Дома. На диване. — Аник перелег со спины на живот.
— Не лги. Ты собирался уехать, якобы к подружке. Я жду ответа.
— Комиссар, почему вы так говорите со мной?
— Ты был в переулке Белер, в наряде хиппи.
— Не люблю хиппи. И вообще у меня стопроцентное алиби.
— Какое у тебя может быть алиби?! — загремел комиссар. — Опять думаешь бабой прикрыться?! На сей раз не выйдет!
— У меня алиби, — ласково настаивал на своем Аник. — Как же вы не помните? В это самое время мы с вами занимались любовью, комиссар.
Из телефонной трубки послышался необычный звук — словно маленькая обезьяна душила большого попугая, тот ей раздирал живот когтями, а верещание и хрип сливались в унисон.
Веге понял, что прогулкой напрочь лишил алиби самого себя. Так вот зачем цветовод дразнил его и издевался!
— Разве вы забыли? Вы набросились на меня из кустиков с криком: «Аник, я так хотел тебя увидеть!» Это записано на пленку. Остальное я стер, оно слишком непристойно. Потом вы уляпали своими отпечатками диплом и кофейную ложечку. Я сохранил предметы в сейфе, как нетленное сокровище. А потом… потом… ваши слюнявые поцелуи, мерзкие старческие объятия… — Аник стонал, готовясь пустить слезу.
— Ложь! это ложь! — заквохтал попугай, случайно высвободив горло из пальцев обезьяны.
— Я вынужден буду обратиться к правосудию, — всхлипнул Аник. — Престарелый полицейский надругался над одиноким цветоводом, застращав его компроматом на отца… Вас будут фотографировать со спущенными портками и предъявлять мне эти органы на опознание — вы думаете, не узнаю? Мне приятно будет видеть, как вы краснеете, бледнеете и заикаетесь — или разучились на собачьей работе?..
Изнеженные нотки исчезли из голоса Аника, как по волшебству:
— А еще я вытащу на свет записки моего папаши. Он их тайком строчил в замке Граудин и по листочку отправлял на волю. Почерк подлинный, не сомневайтесь! Там много интересного о вас, сьер Веге. И как вы помогали гестапо, и как ловили партизан из ОВС, и как накладывали лапу на имущество подследственных. Золотишко, антиквариат, камешки… забыли молодость? придется вспомнить. Гарантирую аршинные заголовки в «Дьенн Вахтин»: «Пособник нацистов. Он подвел под расстрел отца и растлил сына».
Попугай, вновь придушенный обезьяной, умолк.
— Да, мелкая деталь — вы с папой спали с одними и теми же девчонками. Он — по любви, а ты — вроде взятки натурой. Общественность должна это узнать.
Комиссар схватился за сердце. Давящая боль за грудиной не давала вдохнуть, раскаленным буравом ввинчивалась в плечо; левая рука онемела.
— Трухлявый пень, гриб червивый, и он еще угрожать мне вздумал! я тебе расскажу о моем отце! я тебе устрою торжественные проводы на пенсию — только попробуй пасть разинуть! Понял?!
Попугай и обезьяна с грохотом упали с дерева — это комиссар бросил трубку.
— Врача, — просипел он; лицо его внезапно посерело, лоб намок холодным потом, рот рывками заглатывал воздух. — Вызовите…
Безумный страх смерти вырвался из горла истошным криком. Кто-то быстро вошел — мутное лицо, провалы вместо глаз, оскал зубов…
— Сьер комиссар, вам плохо? Я помогу вам…
Приемная перекосилась, свет в окнах стал меркнуть. В комиссара вцепилось несколько рук; он забился, стараясь вырваться из тисков боли, но выхода не было.
— Дайте нашатырь. Расстегните ему воротник.
Он видел: с потолка, будто снег, сыпались листки рукописи, и на каждом выделялось — «Веге», «Веге», «Веге».
— Встать, суд идет! — раздалось за стеной. В сгущающейся тьме Веге понял, что судить будут его. Он принялся уверять всех, что неподсуден по сроку давности, но его не слушали.
В липком полумраке он отважился открыть глаза. Над ним плавали головы в форменных кепи.
— Признаки ишемии сердечной мышцы, — бубнил гулкий голос прокурора. — Пульс сто двадцать в минуту. Давление…
— Я должен молчать, — зашептал Веге, одурманенный инъекцией наркотика. — Тс-с-с, ни слова никому. Куда мы едем?
— Лежите спокойно. Все будет в порядке.
— Во Дворец юстиции? — засыпая, бормотал Веге, — Я буду молчать…
Его раздевали, готовили инструменты. Звякало железо. Резкий свет ослеплял.
— Я невиновен…
Его не слушали.
— Считайте до десяти.
— Раз… два… три… че…
Люк под ногами открылся, и Веге полетел во тьму с петлей на шее.
До пенсии ему оставалось совсем недолго — столько, сколько нужно провести в больнице после операции коронарного шунтирования. Хирургическое лечение инфаркта миокарда ныне на высоте.
Жаль, никто не научился оперативным путем удалять страх. Он останется с тобой до конца дней.
Дома и стены лечат. Людвик, с тревогой думавший о своих перспективах в больнице, оказавшись дома, понял, что не все так страшно, как ему представлялось. В знакомой обстановке он стал бодрее, голос его звучал увереннее, слабость уменьшилась, а тяжелый туман одури растворялся час от часу. Но как только закрылась дверь за коллегами и Людвик остался в одиночестве, тревога возвратилась.
Дом, прежде такой крепкий и надежный, прочно отгораживающий от внешнего мира личную жизнь, укрывающий семейные тайны и душевные переживания, стал прозрачным и хрупким, как стеклянный аквариум. Может быть, здесь установлено прослушивание?.. Может быть. Может быть, они узнали, что он остался один?.. Может быть. Может быть, кто-то уже идет сюда, неслышным шагом крадется по саду?.. Может быть.
Тишина уплотнилась, сгустилась, и в ее безгласности таилась угроза. Людвик прошелся по комнатам, но ему казалось что-то чуждое в знакомой обстановке, и это чуждое было внутри, в нем самом что-то изменилось, сломалось, он уже не был ни в чем уверен, как раньше. Ни в своем рассудке, ни в науке, даже в себе.
Марсель умерла. Это было ужасно. Ее похоронили. Это было больно, но понятно. А теперь она воскресла и в печали, неприкаянная, бродит по Дьенну. Это и непонятно, и неестественно. А за ней — человек в маске, с пистолетом в руке…
Людвик с особой силой вдруг ощутил свою уязвимость и беззащитность. Устои, на которые опиралась уверенность, стали шаткими. Надо вновь обрести силу, обрести себя.
Людвик собрал бумаги, вошел в комнату Марсель, посидел там, взял с полки из ряда пушистых зверей одного, самого любимого, осиротевшего без хозяйки, сложил все в пакет и вызвал такси.
Чем ждать неизвестно чего, надо немедленно переговорить с Герцем Ваалем и потребовать объяснений.
Герц, как только разглядел на экране видеосистемы, что за гость явился, тотчас отправился навстречу. Пусть лучше сюда, чем в полицию.
Вид у посетителя был не скандальный, настрой не агрессивный, скорее наоборот — весьма кислый, обмякший, лицо какое-то одутловатое, кожа потеряла цвет и упругость. И нелепый пакет. Зачем пакет? что в нем?..
Раскланявшись на пороге, Герц проводил Людвика в гостиную, оставив в прихожей записку, чтобы — боже упаси! — Клейн не вошел в самый разгар беседы. Некоторое время Людвик отдыхал в мягком кресле; Герц терпеливо выжидал.
— Надеюсь, вы догадываетесь о цели моего визита? — тихим, но твердым голосом начал Людвик.
— Да, — играть в молчанку теперь не имело смысла, и Герц решил идти в открытую.
— Меня допрашивал следователь. Но прежде чем я выскажу свои соображения официальным лицам, я решил побеседовать с вами.
— Вы поступили очень благоразумно, — Герц был на редкость корректен, потому что знал за собой вину. Сонные веки Людвика на мгновение открыли блеснувшие белки глаз. Он нагнулся, и вынув из пакета бумаги, протянул их.
— Это счета за лечение. Я не по своей воле попал в больницу; вам это известно.
Герц принял бумаги, быстро пробежал их глазами и положил счета на стол:
— Я оплачу их.
— Это еще не все. Возможно, мне предстоит лечение и в дальнейшем.
— Я возмещу вам все расходы, если вы откажетесь от дальнейшего разбирательства.
Оба вели себя так, будто не смогли разъехаться на перекрестке, и их авто врезались, помяв друг другу бамперы. Главная причина оставалась скрытой в тени недомолвок. Людвик, видя, что Герц соглашается с ним, но раскрываться не спешит и, принимая на себя выплаты по счетам, словно делает ему, Людвику, подарок или одолжение, пошел ва-банк.
— Я человек не бедный, но это дело принципа. Однако пришел я не за этим. Я хочу, чтобы вы, профессор, объяснили мне, что вы сделали с могилой и с телом моей дочери. Девушка, встретившаяся со мной, утверждала, что она — моя дочь, Марсель, а Стефания Ларсен — да, моя тетка — убеждена, что вы способны совершить такое. Я не стал ни разубеждать ее, ни рассказывать, на что еще вы способны, а сейчас хотел бы выслушать вас.
Главная причина, приняв облик юной девушки, вышла из тени на свет. Герц, чтобы отвлечься, выбрал в ящичке сигару, но взглянув на бледное лицо Людвика, положил ее назад. Он шел на большой риск, решившись воплотить молоденькую, глупую девчонку прямо здесь, под боком у родни. Да еще какой родни. Неприятности были обеспечены заранее. Надо было отвезти ее подальше и там… и что там?.. воплотить на час, на два?.. Нет, пусть лучше со скандалом, зато с гарантией. Но платить по счетам придется, и не только по бумажным. Есть еще счета чести и совести. Есть долг ученого и ответственность за свои деяния. «Сделал добро — не кайся», — как говорит Клейн. «И не зарекайся на будущее», — прибавил профессор.
— Да, — подтвердил Герц. — Эта девушка — действительно Марсель Фальта, ваша дочь.
— Которая умерла и была похоронена три года назад?
— Да, она умерла и была похоронена. Но я смог вернуть ее к жизни в ходе научного эксперимента.
— Никто не давал вам права и разрешения на подобные опыты.
— Я руководствовался вашим пожеланием, высказанным лично.
— Я отозвал свои слова, причем сделал это сразу и недвусмысленно.
— Наши слова и наши чувства порой противоречат друг другу. Чувства всегда подлинны, искренни, а в словах часто скрыта ложь. Вы мне не поверили в начале осени, но ваше желание было горячо и глубоко, иначе бы Марсель не вернулась в наш мир. Это такая же ваша заслуга, как и моя. Я запустил прибор, но вызвали дочь к жизни именно вы.
— Профессор Вааль, в первую очередь вы — ученый. Вы знаете процедуру проведения опытов на волонтерах — ни одного пункта вы не выполнили, — Людвик начал раздражаться, но держался в рамках цивилизованного спора. — Вы не объяснили мне цель и суть эксперимента, согласия я не давал и во время проведения его не присутствовал. Вы просто поставили меня перед фактом, смысл которого я до сих пор не постиг.
— А что бы это изменило? — Герц сложил руки в «замок», разглядывая узор паркета. «Ёлочка» из сцеплявшихся друг с другом пластин, ломаные зигзаги… «Странно, — пришло на ум Герцу, — таким узором изображалась вода на росписях в древнеегипетских гробницах…» — Вы бы мне все равно не поверили. Подумали бы, в лучшем случае, что я предаюсь неким обрядам или просто сошел с ума от старости. Чем больше бы я настаивал, тем сильнее проявлялся бы ваш негативизм. Я бы мог показать видеозапись, но вы бы и ее отвергли под предлогом, что это трюк, фальшивка, видеоэффекты. Даже представь я вам реально вашу дочь — и тогда вы были бы убеждены, что это мистификация.
— Я и сейчас в этом убежден. Дождь не падает вверх, а мертвые не возвращаются. Тем более так, посреди улицы.
— Поверьте мне, именно ТАК они и возвращаются.
— Я не то имел в виду, — Людвик, как бы отстраняясь, провел ладонью в воздухе. — Если бы вы не скрывались, а проводили свои опыты открыто, с освещением в печати, имели бы работы, посвященные данной теме, устойчивую репутацию, продемонстрировали успешные результаты на животных, я бы вам поверил и сам бы согласился. Но так, как поступили вы, — сначала странное предложение на кладбище, потом еще более странное «возвращение»… У вас засекреченная тема? тогда почему вы отпустили Марсель ко мне? или вы ее специально сориентировали на меня?..
Герц погружался в нелегкие думы:
— И да, и нет. Лабораторию я засекретил сам, столкнувшись с тем, что люди не готовы принять мое открытие — и более того, могут использовать его во вред. От обнародования меня удержали сложные этические аспекты, которые мораль нашего общества не вместит. Бросить дело, которому я посвятил жизнь, я тоже не мог — в итоге мое открытие породило проблемы лично у меня. Но малым злом устраняется большое. Я не могу изменить ни мир, ни людей в нем, я боюсь подарить им мое открытие, потому что это может вызвать непредсказуемые последствия — так пытались создать источник энергии, а создали атомную бомбу; но я сам, лично могу исправить несправедливость в отдельном случае, скажем — вернуть одинокому отцу его умершую дочь. Это ответ на первый ваш вопрос. Я не всемогущ — я не могу повернуть время вспять, и я не могу возвратить вам
— Кто — ОНИ? — напрягся Людвик, и его голос дрогнул.
— Мертвые, — вкрадчиво ответил Герц, проводя взглядом по зигзагам паркета. — Духи, призраки, мертвецы. Об этом неоднократно повторяется в легендах и преданиях.
— Так то сказки, — пожал плечами Людвик.
— Вот-вот, — Герц поднял глаза. Он не был смущен ответом Людвика. Черные зрачки его чуть вздрогнули, фокусируясь на Людвике, и тот уже не мог оторваться от созерцания их глубины. Льдистые глаза притягивали, держали цепко. — А что такое сказки? Вы не задумывались об этом? У нас считается: сказки — это занимательные истории для детей, но это далеко не так. В легендах, преданиях, сказках аккумулировано огромное знание того периода, когда люди не знали письменности, полный мировоззренческий базис, особое видение мира и энергетических потоков, запечатленное в иносказательной форме.
— Вы говорите о мифах. Это осколки прежних, ныне исчезнувших религиозных систем, не более.
— В таком случае Библия является сборником мифов. Позвольте, я не узнал о вашем отношении к религии. Может быть, вы — убежденный атеист?
— Нет, я католик. Итак, Библия. Кажется, во Франции объявили о премии: предлагается большая сумма денег тому, кто найдет в Библии хоть одну цитату о бессмертии души. Масса народа кинулась читать Писание, полагая поиск легким делом. Уж в Библии-то, о бессмертии души… Премия так и не была востребована. «Ибо прах ты и в прах возвратишься…»
Глаза Герца сверкнули хрусталем, насмешливо и гордо.
— Читал, причем в подлиннике, на «языке святости»,
Людвик слушал с любопытством.
— …распираемый восторгом, что я знаю то, чего даже сам законоучитель не знает, я вихрем ворвался в дом и закричал: «Мама, мама! Я знаю имя Бога! Его зовут…», и тут моя кроткая почтенная мать ударила меня по губам. Имя Бога запретно. Мифы не исчезли и не прекратились. Они живут с нами до сих пор, в сознании. В них сохраняется обряд, ритуал, позволяющий человеку общаться с неизмеримо большим энергетическим континуумом, который персонифицируется в понятии Бога. В одной из книжек иеговистов я и прочел, что Бог воссоздаст праведников после смерти заново. Это стало моей ведущей идеей. Мертвые восстанут телесно. Не реанимация, не борьба с агонией, а воскрешение в прежнем теле. То, что у меня удалось в итоге, — вы видели.
— Да. Положение нелепое и вульгарное… Вы… вам, конечно же, рассказали, что произошло. Вы специально создали такую ситуацию?
— Предполагал ее, так будет точнее. Она обязательно бы пошла к вам или к матери. Даже лучше, что она выбрала вас, там бы шума было еще больше. Видимо, Ортанс заслонил новый ребенок.
— Вы меня осуждаете. — Людвик никак не мог отделаться от стыда за случившееся.
— Отнюдь нет. — Герц был невозмутим. — Люди и к более сильным методам прибегают в подобных случаях. Вы поступили еще очень деликатно.
Людвик вгляделся в черты лица Вааля, выискивая скрытую иронию, но иронии не было и следа. Или Герц превосходно владел собой.
— Не хотите кофе или чаю? — предложил Герц. — Может быть, вы проголодались?
— Нет, — Людвик быстро опустил взгляд, — я не совсем в форме, меня тошнит. Врач советовал поголодать денек, но от некрепкого чая с сахаром я бы не отказался.
Людвик взял в руки горячую чашку, вдохнул терпкий струящийся пар и ослабел.
— Вы правильно поступили, что выгнали ее вон, — исподволь заметил Герц, помешивая ложечкой сахар. — Снотворные, конечно, сильные, но вам не только поэтому плохо.
— На что вы намекаете?
— Приход мертвого не может действовать благоприятно. У южных славян существовало поверье о мертвецах, пьющих кровь у близких, пока те сами не становились такими же. И целые селения превращались в упырей.
— Вы говорите о вампирах? Это несерьезно и, по меньшей мере, ненаучно. Литературные фантазии.
— Графа Дракулу не Брэм Стокер выдумал. Он обработал легенды, бытовавшие в народе. Простые люди встречали таких выходцев из иного мира в колья.
— Вы утверждали, что вернули Марсель, сочувствуя моим переживаниям, а теперь делаете все, чтобы не допустить нашего сближения и примирения. Но я отец Марсель, и я не оставлю ее.
— Надеюсь, вы понимаете, коллега, что возврата к прежней жизни не будет: ей придется сменить имя, она не сможет жить с вами вместе — ее же могут опознать соседи; пойдут пересуды, кривотолки…
— Я не боюсь сплетен. О бумагах придется позаботиться вам, профессор, — у меня нет необходимых знакомств, а вот на встречах я буду настаивать.
— Поймите, сейчас она для вас опасна. Может быть, потом…
— Что значит «может быть»? а может и не быть?
— Я не хочу открывать все мои достижения. Достаточно сказать, что эксперимент не завершен. Воплощение — не единовременный акт, у них другое тело, они живут периодами… Это только начало, и порой очень трудно предугадать результат…
— Профессор, — голос Людвика окреп и прозвучал довольно резко, — вы хотите украсть мою дочь, создать себе семью; вы не учитывали ни моих чувств, ни интересов. На старости лет…
— У меня есть семья, — надменно ответил Герц, — но в силу целого ряда причин я вынужден жить отдельно от нее. Мой работе помогал мой талант, дар, полученный от предков, и я прожил бы жизнь зря, если бы не передал его. Я не мог допустить прекращения рода. Дети — наше семя, которым мы засеваем ниву жизни. Поэтому вы так боретесь за свою дочь. Не я, а вы стали одиноки. Должен вас огорчить — внуков вы не увидите. Воскресшие бесплодны.
— Значит, Марсель будет жить у вас.
— Пока — да.
— Я не позволю отнять у меня дочь!
— Кажется, я сказал даже больше, чем достаточно. Будьте разумны и терпеливы, как подобает взрослому человеку. Выждем время. Наши дети покидают нас и уходят в большой мир, чтобы потом вернуться другими, самостоятельными людьми. Дайте ей стать собой — не держите ее. Она научится правильно распределять силы, обретет уверенность, и вы сможете с ней общаться без вреда для вас обоих. Поверьте мне — она придет. И я не буду удерживать ее.
— Тогда, — по-деловому заговорил Людвик, — позвольте предложить соглашение. Я не буду настаивать на личных встречах, но как отец я не хочу оставаться в стороне. Я намерен принять участие в судьбе Марсель. Я не стану контролировать ваш эксперимент и требовать от вас отчетов, пусть порукой будет ваша научная этика. Также я не буду вмешиваться в вопрос… э-э… натурализации Марсель. Но образование ее оплачу я. И еще — Марсель была наследницей деда Джакомо. После ее смерти доля перешла ко мне. Когда Марсель получит документы и обретет официальный статус, я передам ей эти деньги. Я не допущу, чтобы она была зависимой и чувствовала себя обязанной вам и только вам. И при этом я буду присутствовать лично.
— Будем считать, что мы договорились. — Вааль снова прикрылся отчуждением, как улитка — створками раковины.
Они встали. Но что-то еще, невысказанное, витало в воздухе.
— Я могу увидеть Марсель?
— Это невозможно.
— Тогда скажите ей, что я… — Людвик замялся. Нелегко говорить о своих чувствах через посредника, — что я люблю ее. Люблю и жду по-прежнему. И вот еще…
Людвик нагнулся и вынул из пакета смешную игрушку — потертую розовую пантеру. Длинные лапки развернулись и повисли. Одно ухо у зверушки было оторвано и потеряно.
— …передайте ей. Она не расставалась с ней — это память о детстве.
— Спасибо, — серьезно ответил Герц. — Я уверен, мы сможем понять друг друга.
Они молча обменялись рукопожатием. Слабая кисть Людвика утонула в мощной ладони Герца. Когда соединенные пальцы разомкнулись, с ладони Герца сорвалась искра и больно уколола Людвика. Он невольно отдернул руку.
— У вас сильный потенциал…
— Статическое электричество. — Герц спрятал улыбку.
Едва отоспавшись и не отдохнув как следует, Тьен с утра опять впрягся за срочную почту. Поездок было немало, но больше коротких, не дальше Баллера. Нос как заложило со вчера, после прогона в Хоннавер и обратно, так и сегодня не расклинило — когда ты не в закрытом шлеме, волей-неволей таранишь носом встречный воздух, а он то сырой, то холодный. Им же, носом, и дышать приходится, шарфом до бровей не обмотаешься.
Потратился на флакон капель от насморка, в передышке залил в обе ноздри побольше — и забеспокоился: «А это не допинг?» Так и казалось, что нос побелеет и отсохнет. Почитал прилагавшуюся к каплям бумажку — жуть чего! может быть жжение, раздражение, одышка, сыпь, отек, тошнота, головная боль, расстройство зрения и спутанность сознания. И это отпускают без рецепта!
На некоторое время страх покрыться сыпью (Боже, только не лицо!..) и увидеть зеленого марсианина вытеснил мысли о загадочной Марте Деблер, но несколько раз потрогав нос, Тьен убедился, что тот на месте. В глазах не двоилось. Вновь можно думать о Марте.
Чем заманчивей о ней мечталось, тем больше накапливалось трудных вопросов. Например, где взять деньжат, чтоб не ударить в грязь лицом. На кармане лежало двадцать талеров (заначка на дискотеку), дома еще десятка… если не считать полтинника чаевых — в прошлый выходной их Тьену отстегнул на радостях солидный дядя, получив письмо от девушки. Или он откупался, чтоб черт не перебежал дорогу счастью.
Может, она, Марта, — совершеннолетняя. Захочет в бар сходить. Она к большим деньгам привычная — вчера стольник выложила, не моргнув, лишь потому, что захотелось тетушке отправить письмецо по-быстрому.
И тетушка солидная. Свой очень хороший дом, бронзовая дощечка на двери — «Стефания Ларсен, доктор». Немолодая, а держится прямо, даже красивая.
Да и прочие родственники не простые. Один, Садовник, на машине принца ездит. А эта вилла «Эммеранс», где Марта обитает — чья? Такой домик с землей о-го-го сколько стоит.
И вот надо Марту гулять, на какие шиши? позавчера четвертной ушел, как не был, из-за гонора Вальдо. Ему-то что, у него папа — Ван дер Мерве, потомственный магнат, а у тебя — бухгалтер Шильдер.
Проколесив смену почти без роздыха, Тьен ворвался домой, наскоро выхлебал горячий чай и в лихорадке начал приводить себя в порядок. В голову толчками лез давешний сумбурный сон, где Марта признавалась, что она — Марсель. Приснится же чудь! Ага, и она вчера над ним мудрила — «Я вам снилась!» В самом деле, надо выяснить — кто кому снился и что за этим кроется.
— Что это — ты шею моешь? — влезла в ванную мамуля.
— А чего — нельзя?
— Не огрызайся. У тебя девушка появилась?
— Нгм-мрлг, — ответил Тьен сердито, заткнув себе рот зубной щеткой. Во все вникают, все им знать надо!.. Вдруг Марта вовсе не придет к Римским воротам? что если она пошутила? девчонки порой плохо шутят — пообещают и кинут, а ты обтекай. Зачем, спрашивается, тогда шею мыть? ботинки надраивать?
— Пусть и мои почистит заодно! — воскликнул из кресла отец, разнежившийся с газетой в ожидании обеда. — А то совсем ничего в доме не делает, никакой помощи от него!
Рыча, почистил и отцовы. Вот тебе, папочка, вот тебе блеск! Только отвяжись, христа ради! С ужасом изучил себя в зеркале — нос никуда не годится, это блямба, а не нос! и правда побелел — от капель? или не побелел? Любая поглядит на нос и поймет — ты не человек вообще.
Неудачный нос и финансовая несостоятельность — два огненных бича, что гонят парней к могиле. И во всем виноваты родители!
— Что по «ящику»? — доносились вслед из комнат пошлые, бессмысленные обывательские разговоры. — Кого-то убили в «Азии»! Тье-ен!
— Да, папа?! — рявкнул Тьен с порога.
— Будь осторожней, в городе убийство!
Готовилась к свиданию и Марсель. Расцеловавшись со Стиной, она перебежала с Рейтарской на Цеховую, ближе к Римским воротам, и расположилась в каффи «У мастера Готфрида», чтобы поправить макияж и проверить, в порядке ли прическа. Нет, не для него — исключительно для себя. Макияж — главная составляющая часть уверенности девушки. Хоть бы город опустел — нельзя показаться на улицах без подкраски и подмазки; так дворянин встарь не мог выйти без сапог со шпорами, шпаги и шляпы с плюмажем.
Прийти к воротам вовремя? ну уж нет. Не деловая встреча. Только дуры приходят на свидание точно по часам. Глупее не придумаешь — ты явишься, а он нет, и все прохожие будут смотреть на тебя: «Вот девушка, которая надеялась, что парень прибежит к ней — ха-ха-ха!»
Поэтому женская хитрость учит — приди раньше, но не в назначенное место; затаись в сторонке и гляди. И лишь потом, удостоверившись, что жертва в капкане — иди, как ни в чем не бывало. Поэтому девушки как бы всегда «опаздывают».
Вдоль северной стены Старого Города, от ворот Трех Волхвов до Смиренной башни тянется Крепостной сад, где делает круг трамвай № 12; за оградой сада и спряталась Марсель. Машин между стеной и садом проезжает мало, Римские ворота видны как на ладони.
Горькая неудача в соборе несколько забылась. Марсель старалась думать здраво, искать причины, но ничего складного на ум не приходило. Кажется, во вторую ночь все утряслось, ее с уважением приняли в мир по ту сторону сна… но что-то осталось скрытым, темным. Что? Стина советовала найти этому название, а слов никак не находилось — как назвать то, у чего нет ни облика, ни цвета, что лежит на душе непроницаемой тенью?..
«Вон он! пришел! оглядывается. Ну, поищи меня, постреляй по сторонам глазами…
Пора показаться ему?
Пора».
— Привет! — не решившись забросить сумочку на ремне через плечо, Марсель покачивала ею в руке. Тьен улыбнулся навстречу — радостно и чуточку смущенно.
— Салют! Куда поедем?
— Погуляем?
Так всегда — сошлись, а ни у него, ни у нее нет вариантов, куда себя девать, тем более — вместе. Если не считать той затеи, которую Тьен вынашивал с момента, когда они договорились о встрече. Эту идею он возил и в Хоннавер, и лег с ней спать, но она не была захватывающей — скорее рискованной, и потому казалась неосуществимой.
А так хотелось показать Вальдо и всей компании, что Тьен Шильдер не дешевой ниткой сшит!
— Давай на дискотеку, в «Арсенал», — как головой в прорубь кинувшись, выпалил Тьен. У-у-у, что будет, если согласится!..
— Ой, — вырвалось у Марсель; такого предложения она не ожидала. — Прямо вот так?
— Да о чем ты? самый нормал одета. Ребята свои, примут запросто, тем более — ты со мной.
— Я там никого не знаю.
— Познакомлю! Так идем?
— Пошли, — согласно кивнула Марсель. — Там у тебя компания? А кто это?
Если он станет называть знакомых одноклассников, всегда можно уклониться от похода в «Арсенал». Выдумать какой-нибудь предлог…
— Есть из универа, из коллежей, — с важностью перечислял Тьен, будто состав компании был заспиртован в баночках и выстроен на полке кунсткамеры. — Да все из высших школ! Народ серьезный. Архитектура, экономика…
— Ну-ну, — снисходительно одобрила Марсель, — на спор по шоссе гоняют…
— Слушай, ты про тот сон сочинила? — Тьен решил действовать напрямик.
— Какой сон?
Во девка! прикинется, что слышит первый раз, — и попробуй поймай ее на слове. Но так и лучше — заливать не станет, будто не была в «лендоксе».
— Это другой сон, ты его не знаешь. А вчера… я за твои деньги покатался чище всяких гонок.
— Я за тебя волновалась.
— Правда?
— Я думала — не надо было посылать тебя с письмом. Такая плохая погода была! Я боялась, честно.
— А, чепуха. Дождик, подумаешь… Я как врубил за сто, так и попер, все лужи мимо разлетались. До самого моря с одним парнем шел тык-встык — он за мной увязался, как за лидером. Так не скучно, когда кто-нибудь сзади приклеится.
На самом-то деле черный попутчик за спиной беспокоил Тьена. Призраки на автострадах — это сказки, а вот байкер с червями в голове — такое бывает. Прицепится, чтобы на нервы давить, не отставая и не догоняя, а потом высмотрит пустой участок и шарахнет. Байкеры все немного тряханутые, есть некоторые совсем с крышей не в ладах, им мотор и колеса мозги заменяют, и куда их поведет в любой момент — спроси у байка, он железный.
— …и обратно летел — как с горы на лыжах. У меня машина мощная. Можем покататься как-нибудь. Я, кстати, знаю тех, с кем ты в «лендоксе» ездила.
Это надо выложить раньше, чем ее увидит Вальдо. Тогда получится, что Вальдо знает меньше его, и пусть помолчит вечерок о том, как он в Лерау у Анри бывает.
— Да ну? — усомнилась Марсель. Действительно, откуда ему знать?
— Это раньше была тачка принца Леонида, — Тьен отвечал легким тоном человека, сведущего и в придворных, и в салонных тонкостях. Пусть видит, какие мы разносторонние — и ночью по мокрым шоссе носимся без тормозов, и в высшем свете не чужие. — Садовник — ну о нем можно и не рассказывать — ее на пари у принца выиграл. Так что для нас секретов нет… Он твой родич?
— Троюродный брат, — напустила тумана Марсель, недоумевая, как Анику посчастливилось прославиться в «Арсенале» среди молодых. Определенно, какие-то дела в столице у него были! И это придает ей вес в глазах Тьена. Пр-р-риятно…
Они прошли вдоль крепостной стены до Епископских ворот и вышли на Эпархель-стайн, почти напрямик ведущую к Арсеналь-плац; оставалось не больше полчаса самой неторопливой ходьбы до «Арсенала». День угасал; чистое небо из бело-голубого стало синим, с тусклым металлическим отливом. Столбообразное свечение над башней Милосердия, к которому Марсель уже привыкла, тихо таяло, рассеиваясь в сухом стылом вечернем воздухе.
— А скажи, где ты меня видела до гонки? — настаивал Тьен, воодушевленный своим успехом и тем, что Марта так свободно говорит с ним.
— А вот не скажу. — Она изображала упрямство. — Догадайся.
— Стоп. Ты учишься в… а, на факультете журналистики!
— Предположим.
— Тогда ясно! Вам же специально тренируют память, верно?
— Ну… в общем, да.
— А я в прошлом году нарисовался в журнале университета, с портретом — написал туда доклад «Электроника в Дьенне — столетие развития». Читала, да? Дичь сплошная. Я даже на электромеханический завод ходил, смотрел архив — какие они реле выпускали.
Тьен был рад и горд до крайности — она его заметила! она его запомнила в лицо! хотя фотка была плохая и стандартная. Значит, приглянулся? а то! сразу узнала, как только увидела! И напросилась на свидание… дух захватывает.
— Докладик — ничего особенного. Заплатили триста талеров — реально ноль, но кто проверит?.. Ну а как с точки зрения журналиста? я таки технарь, литература не мой профиль…
«Похвали меня, — звучало за словами. — Скажи, какой я классный!»
— По-моему, здорово, — соврала Марсель, в глаза не видевшая той статьи. Комплименты чаще всего лживы, но их ценность — не в правдивости, а в желании доставить удовольствие.
— Пустяки, — пренебрежительно улыбнувшись, Тьен принялся вслух вспоминать, как и кто из его друзей-недотеп отметился в дьеннской прессе (про статью о гонках — молчок), чтоб накрутить себе престиж побольше.
За поворотом показалась Арсеналь-плац, и Марсель перестала слушать спутника — зрелище тяжелого, словно вдавленного в мостовую Арсенала воскресило в памяти пронзительную картину прощания с Аурикой. Распахнутые створки массивных ворот, силуэты охранников у входа — здесь, именно здесь был загробный гараж Князя… Не потому ли, что и площадь, и само здание, несмотря на освещение, — мрачные, гнетущие, холодные? Дурное место, противоположное тем, над которыми стоит сияние?.. Да, да, это был безлюдный оружейный склад. Можно ли преодолеть весельем и музыкой ту отрицательную силу, что довлеет здесь? наверное, в какой-то степени…
Ступая по камням площади к Арсеналу, Марсель неожиданно ясно осознала, ЧТО было сделано ею неправильно, вопреки непреложным великим законам.
Нельзя было соглашаться на пари с Князем. Любое соглашение с Ним, малейший шаг навстречу Его замыслам — это путь к гибели. Нельзя играть с Ним, ставить душу на кон — душа не ставка, выигрышем станет боль… и зависимость, избавиться от которой будет ох как непросто.
Надо было трижды ответить ему «Нет!» — и Он бы исчез!
Как поздно мы порой понимаем свою силу…
Долорес без всяких приключений побывала на мессе в мунхитской церкви Св. Барбары.
Аны-Марии дома не было. Уходя, она зачем-то переставила фиолетовую розу из гостиной на кухонный стол, в другую вазу… вероятно, чтобы прижать вазой записку.
Роза и записка!
Но почерк знакомый:
Стоило Марсель вернуться — всех как бурей разметало!.. У одной тайны, у второй загадки — что за народ такой эти девчонки? парня, что ли, завела Ана-Мария?
Сгрузив покупки в холодильник, Долорес взяла розу и направилась в гостиную, но, открыв дверь, остановилась.
Лиловая роза из библиотеки по-прежнему стояла там, где она ее оставила.
Та, что в руках, — ВТОРАЯ.
«Откуда в доме взялась вторая роза?!
Что тут гадать… с того же куста, что и первая.
Ана-Мария впустила одного из них, хотя отлично знала, кто они.
Она потому и открыла ему, что узнала.
Ни следов борьбы, никакого беспорядка, почерк ровный, с тщательно выделенным
И добровольно ушла с тем, кто к ней явился.
Похоже, она и впрямь нашла себе парня.
Да помогут ей Бог и святая Фелиция!..»
Долорес подумала, что необходимо позвонить Патрису в Маэн — пусть бросает все, заводит катер и жмет вверх по Шееру к ней. «Не хорошо быть человеку одному».
В Монгуардене за цветочным рынком, в четырех кварталах, образующих так называемый Иерусалимский Крест — по имени храма, — есть недорогие гостиницы, где обычно останавливаются средней руки деловые люди, ненадолго приезжающие на рынки, сосредоточенные у речного порта и Южного вокзала. Двухместный номер с завтраком и всеми удобствами вам обойдется в 40–50 талеров за сутки, причем вы без проблем сможете провести в номер женщину.
У нас не полицейское государство вроде России, где вы обязаны по малейшему поводу предъявлять паспорт. Для оформления в гостинице достаточно любого документа, удостоверяющего личность.
Сьер Вильгельм Копман, невысокий коренастый мужчина, дал для регистрации карточку Мюнсского этнографического общества; его подружка-брюнетка — студенческий билет нефтехимического коллежа. У сьера Копмана изысканный, своеобразный вкус — любит экзотику. «Ана-Мария Тойя», ну что ж, запишем.
— На неделю. — Мужчина отсчитал семь сотенных и приложил восьмую. — Сдачи не надо. Постарайтесь, чтобы нас не беспокоили.
Побольше б таких постояльцев.
Ана-Мария на расчет взирала хмуро. Восемьсот! Ее месячная стипендия от Комитета помощи жертвам преследований составляла 1380 талеров плюс льготы на проезд и лечение.
Но, вспомнив выстрелы за спиной, она смирилась. Сама попросила о помощи — и дело стремительно зашло так далеко, что не о деньгах речь. Они — Клейн и его приятели, сколько их там — все взяли на себя, и взяли таким рывком, что остается помалкивать.
И Клейн, промолвив пару фраз после отъезда с Аркераль, остальное время молчал. Похоже, он из тех людей, что словам предпочитают действие.
Он не волновался, не спешил, не проверял, преследуют ли их. Ана-Мария догадывалась, что преследовать уже НЕКОМУ.
В номере — весьма симпатичном, между прочим — он, бросив взгляд на часы, включил телевизор. Шла реклама. Клейн убрал звук.
— Спасибо, — наконец решилась открыть рот Ана-Мария.
— За что? — Клейн смотрел на экран. — Ничего не было.
— Они… я понимаю, вы их тоже ждали…
— Никто никого не ждал. Запомни это. Мы познакомились в «Риголетто» и приехали сюда весело провести время. Был какой-то треск, ты испугалась. Только и всего.
Он позволил телевизору зазвучать, когда начались трехчасовые новости.
— Невероятно дерзкое убийство произошло меньше часа назад в переулке Белер. Трое мужчин, предположительно — приезжие из Латинской Америки, были застрелены на автомобильной стоянке. Двое из них скончались на месте, третий, не приходя в сознание, умер от тяжких ранений в клинике неотложной помощи. В машине убитых найдено оружие. Комиссар Прейзер, шеф отдела по убийствам криминальной полиции, высказал предположение, что эта акция может быть связана с проникновением в Европу южноамериканской наркомафии…
— Какое безобразие, — покачал головой Клейн. — И раненого не спасли… а ведь мог рассказать, зачем они сюда явились, как провезли оружие. Теперь не расскажет. Мертвые — неразговорчивая публика.
— Вряд ли их было трое, — подумав, прибавила Ана-Мария.
— Вряд ли, — согласился Клейн, присаживаясь. — Остальные, как только узнают, что случилось с их дружками, постараются поскорей взять билет на самолет — скажем, в Испанию. Не следует задерживаться там, где вас отстреливают. Вот как умеют в Дьенне; бац — и крышка. С дьеннскими парнями надо быть осторожней.
— Я поняла. Здесь живут мужчины.
— И кажется мне, что эти, — кивнул Клейн на телевизор, — надолго забудут дорогу сюда. Не захочется им второй раз наступать на грабли.
— Нас никто не слушает, — Ана-Мария намекнула, что можно говорить откровенно.
— Да, я помню, ты хотела со мной встретиться. Твоя мечта сбылась. Ты довольна?
— Нет. Я не так хотела. — Вложив кулаки в карманы куртки, Ана-Мария прошлась по номеру, выглянула в окно. С трудом верилось, что смертельная опасность миновала. Улица выглядела мирно, но даже новости в 15.00 не освободили душу от тисков страха — это как сон, в котором за тобой гонятся. Вдруг сейчас появится темно-зеленый «ситроен»… Нет, этого не будет. Трио привидений отправилось в мир теней. Остальные — врассыпную, словно черти от святых даров.
— Вы чужие. Вы белые. Я вам никто. А вы мне… за меня… Просто так, ни за что? Я не хочу, чтоб меня заставляли что-то делать.
— A-а, забыл. Тебе спасибо, что со мной связалась. Ты нам помогла и ничего не должна. Выкинь из головы эту заботу и забудь.
— А деньги за гостиницу?
— Дались тебе эти деньги… Подарок, законом не запрещено. Тебе лучше пожить здесь, не высовываясь и закрыв рот. На всякий случай. Знаешь, как мафия ищет тех, кого хочет убрать? По знакомым, по друзьям.
— И Долорес…
— Сейчас я поеду и встану у ее дверей на караул. Меня на все хватит.
Ана-Мария прикусила язычок. За так нельзя просить слишком много.
— Я согласна. Я зря сказала.
— Ну, значит, утрясли. Потерпи меня еще часа полтора, и я перестану тебя стеснять. Я буду тебе позванивать… иногда, чтоб убедиться, что ты не отчалила невесть куда. Если удерешь, мои обязанности прекращаются. Кто бы не спросил — тебя привел в гости жлоб Вилли, он снял номер, но ни его фамилии, ни какая у него машина, ты не помнишь.
«Обо мне будут думать, что он купил меня, — сокрушенно подумала Ана-Мария, — Портье уже подумал. Наверное, выбора нет…»
— Неделю я проживу. Но у меня учеба в коллеже.
— Я тебе справку от врача сделаю, что ты болела.
— Слушайте, я не должна спрашивать, но мне совсем не нравится ничего не знать. Мною столько играли в последние дни, что у меня голова не на месте, вся завращалась… закругл…
— Закружилась, — машинально поправил Клейн.
— Да. Кто вы такой? извините, если спрашиваю лишнее. Я просто не могу жить в темноте. Я же вас помню с тех пор, когда вы…
Она притихла. Клейн смотрел на нее прямо, лицо непробиваемое, но взгляд — мягкий.
— Там, на Васта Алегре, — это были вы?
— Отвечу «да» — и что изменится?
— Значит, вы — друг алуче, — просветлев лицом, ответила Ана-Мария, — Я всегда в вас верила. И падре Серафин в вас верит. Вас в Чикуамане чтут, как избавителей, и молятся по-нашему: «Помяни Железного, Кровавого и Пламенного — имена их Ты, Господи, знаешь — и прими в Свет лица Твоего их, кто освободил страждущих детей Твоих от угнетения злодея».
Клейн и не думал поступать по правилам цивилизованной конспирации — а Ану-Марию следовало оглушить, вывезти из Дьенна и похоронить в яме с негашеной известью, — но индейская молитва прозвучала так неожиданно, что у него будто второе зрение открылось. Нет, никогда не поймут белые индейцев! столько ума ни у кого из европейцев нет, чтобы предугадать, как дети сельвы поймут и на каких весах взвесят твой поступок. Вместо страха и настороженности в глазах Аны-Марии было нечто более страшное, чем любовь, — вера.
— Дело прошлое, — попытался он сбить накал, — не стоит вспоминать. Надо о сегодняшнем дне думать.
— Это останется, — убежденно ответила она. — Старик вас назвал, сказал: «Они придут», и алуче от реки до гор поверили. «В самый черный день», — говорил старик. И все свершилось. Я… я так рада, что увидела тебя!
— Денек для радости неподходящий, кое для кого последний, — пробурчал Клейн, вставая; Ана-Мария шагнула ему навстречу.
— Прости, что неладно спросила. Господь знает, кто ты — этого достаточно. Я о другом. Тогда ты отомстил за мою мать, сегодня — за отца. Ты пролил кровь моих врагов, ты воин. Из какого бы племени ты ни был…
Она положила ладони ему на грудь. Он был могуч, он согревал.
Клейну за запахом ее волос представилось иное. Гремучий рык танка, горячий пороховой дух, вместе с гильзой вырывающийся из открытого затвора пушки. Брызги плоти, разлетающиеся от гвардейцев Мнгвы под свинцовым ливнем «вулкана». Вспышки предсмертного ужаса в зрачках терминадос — отражение пламени, бьющегося на дульном срезе.
— Ты слишком хорошо обо мне думаешь, — взяв ее ладони в свои, он бережно отстранил их. — Я не тот человек, кто тебе нужен.
«Нужен, — возражали ее глаза. — И никто другой».
— И давай без обид. Будь умницей, из гостиницы ни шагу. Я закажу тебе обед в номер. Отдохни, у тебя был трудный день.
Она не опустила глаза, не выказала разочарования — напротив, ожидание в ней, казалось, сменилось уверенностью.
— У нас говорят: «Сбудется то, что назначено Богом», — проговорила она тихо, опуская руки.
Потом она монотонно, с перерывами, как будто вспоминая слова, рассказала похожую на легенду краткую скупую повесть о каре Божией — так, как ее сложили алуче.
Клейн, слоняясь по номеру, постоянно видел направленные на себя блестящие глаза. Это не раздражало; он просто выжидал время, чтобы дать Анику замести следы, однако мысли остановить не мог.
Любовь за кровавую месть — такая благодарность европейской девушке и в голову не придет. Не то мышление. Ана живет в городе, а думает как в сельве — огнеопасная смесь!.. Это где-нибудь в Маноа можно стрелять и любить, не задумываясь, по первому порыву, потому что духи предков и обычаи велят поступать так и не иначе. Хотя понять можно — одна, без отца, матери… Она из тех краев, где, чтобы выжить, надо быть вместе, чуять и опасность, и приязнь раньше, чем поймешь рассудком.
Нельзя ни потакать ей, ни бросать ее. Вот ситуация! а тут еще эти индейские молитвы… Кем она его считает?
— Мне пора, — посмотрев на часы, он пошел к двери.
— Как тебя зовут? — догнал его вопрос.
Он помедлил повернуть ручку.
«Я знаю твой телефон», — подумала она.
«Она знает мой телефон», — вспомнил он.
— Вилли.
— Нет, по-настоящему.
— Зачем тебе?
Она промолчала.
— Изерге, — ответил он, и дверь захлопнулась.
«Изерге, — повторила она про себя, — Изерге Железный. Ты позвонишь мне, а я — тебе».
Спустившись в холл, Клейн распорядился насчет обеда для сьорэнн, а затем с улицы позвонил Анику. Тот отозвался радостно возбужденным голосом — похоже, чувствовал себя в полной безопасности.
— Слушай, где бы ее разместить… чтобы она была под контролем? Может, на «Эммеранс»?
— Здравствуйте! не жирно ли ей будет гостевать на моей вилле?
— Ну, ты всегда хотел, чтобы там обитали красивые девушки.
— Но я никогда не говорил, что это будут ТВОИ девушки. Марсель — наша, ей с нами жить, а студентка пусть как-нибудь перебьется. Хватит того, что мы ее выручили. Нечего всяких несчастных под мою крышу собирать! У благотворительности есть пределы, а «Эммеранс» — не гостиница. Опять же наша секретность. Ты там на радостях не проболтался дальше некуда?
— На каких радостях?
— Как же… сьорэнн перепугалась, надо утешить.
— Вроде я не брал взаймы твои привычки.
— Твоя стойкость выше моего понимания, дружище. Неужели сердце не дрогнуло? Конечно, третьего дня она тебе плечо оцарапала, но это не повод злобиться, все зажило. Сумеречная девушка, однако если деликатно подойти, то я уверен…
— Я тебе адрес отеля не дам.
— Так я и думал. Зацепила. И все равно — на виллу не пущу. Посторонних нам не надо, «Эммеранс» — это святое.
«Какая она у тебя красотулечка, Фрэн! она прелесть!»
Франсина тает от похвал ее дочурке. Малютка Эмми удалась на славу — большие карие глазищи, длинные ресницы, белое личико, будто фарфоровое, сочные розовые губки. Ангелочек! чистый ангелочек!
В шуршащем шелковом платьице с кружевами, с большим белым бантом в прическе, жемчужного цвета туфельках, держась за руки братьев, Эммеранс идет в церковь. Слева Жонатан, высокий паренек, справа Аник, он еще мальчишка, но ей и он кажется большим и взрослым. Он иногда таскает ее на руках, как маленькую, и Эмми хохочет, вырываясь.
Костистого, насупленного Жонатана Фрэн не любит. Хотя Филип и взял ее с этим прижитым в девках прицепом, обвинений за нагульное дите она выслушала от муженька достаточно, чтоб невзлюбить первенца.
А Жонатан не любит Эмми. Пискля, малявка, все с ней тетешкаются и сюсюкают, лишний кусок кладут.
Жонатан молчит, когда папан, поддав винца, рукоприкладствует с маман. Так ей и надо.
А Аник сдавленно дышит, сжимая зубы, а Эмми плачет и прячется за Аника.
«Жанэ, поди сюда!» — куражится Филип.
«Больно надо».
«Щенок, ты что, отца не слушаешься?!»
«Ты мне не отец. Своими детками командуй», — Жонатан выскакивает из двери, а брошенный в него стакан ударяет в филенку.
Зарплата за рейс пропивается быстро, и вскоре мясо на столе сменяется горохом. Затем в ломбарде исчезают платьице и туфельки Эмми.
Жонатан сгинул. В порту видели, как он ошивался у трапа американского сухогруза. Фрэн воет и причитает, трясет Филипа:
«Пойди попроси, чтоб послали телеграмму на борт! Пусть его вернут с полицией!»
«А провались он, байстрюк. Одним ртом в доме меньше, — ворочает пьяным языком Филип. — И так наплодила, как крольчиха».
Эмми тускнеет, но странно — губы становятся ярче, глаза — больше, кожа совсем белая, почти прозрачная, на скулах — красные тени. Аник перекладывает из своей тарелки в ее.
«Не кашляй на еду, овца перхучая!» — срывается Фрэн.
«Мам, ее надо к врачу сводить».
«Ничего, отхаркается!»
«Мне вот тут давит, — тихонько признается Эмми Анику перед сном, потирая грудь. — Давит и свербит. Ты попроси маму, чтобы не ругалась. Я не буду кашлять».
Из светлой больницы Фрэн уносит темную новость. Все в кучу! сын убег, мужа в Бразилии арестовали, а теперь у дочери чахотка!
«Поганка! в кого ты уродилась?! зараза!»
«Мам, она не виновата!» — обняв Эмми, Аник заслоняет ее от оплеух.
Ярость у Фрэн легко сменяется слезами, слезы — приступом раскаяния и материнской ласки. Эмми изо всех сил верит, что эта — заплаканная, целующая — и есть ее правильная мама, а та, другая, что орала и дралась, просто примерещилась.
Фрэн умеет быть и настойчивой. Как она бегает по учреждениям, подыскивая дочери местечко в санатории! Еще б, такое терпеть дома — «кхе» да «кхе», а там и сама зацветешь тем румянцем, от которого в землю сходят.
«Миленькая, поедешь в Мэль-Марри, к святым сестрам. Мы будем тебя навещать».
От Сан-Сильвера до Мэль-Марри путь не близкий — триста семьдесят пять километров. Эмми никогда так далеко не ездила на поезде. Там теплый, бархатный юг, голубое море и магнолии. Монашки в белых чепцах добры и снисходительны к детям, прощают шалости и не бранят за кашель.
«Сестра Венеранда, а Люси кровью плевалась».
«Люси, Люси, тебя переведут в четвертый корпус!» — такие у детей жестокие дразнилки. Люси прячется под одеялом. Из четвертого корпуса не возвращаются, оттуда вывозят ночью, накрыв простыней, и кладут в холодную часовню.
«Тебя самого туда переведут!»
«Дети, тише! Не шумите», — сестра Венеранда бледнее чепца. Утром было сообщение по радио — Гитлер перешел границу королевства, идут бои. Что будет с детьми? Ходят слухи, что в Германии умерщвляют неизлечимо больных и сумасшедших. Нет, этого не может быть. Так не должно быть никогда.
Страхи сестры Венеранды напрасны.
Иное дело — трудности с питанием детишек в санатории. Порции мяса и масла придется уменьшить, заменив недостаток фруктами. Пожертвования приходов скудеют — трудное время, война, оккупация, — но их хватает и на лечение, и на книги, и на инвентарь.
Стрептомицин будет выделен из лучистого грибка лишь в 1943 году; некоторым в санатории не суждено его дождаться. Той же Люси, к примеру.
Эмми приобретает вкус к чтению. Аник еще дома читал ей увлекательные и страшноватые книжки: «Сьер Родерик и Белая Рука», «Сьер Родерик и роковой бриллиант». В библиотеке санатория таких не держат, но есть книги о детях, о животных.
Книжонки о сьере Родерике привозит Аник, когда Фрэн берет его с собой. Иногда он добирается до Мэль-Марри сам и бывает потом жестоко выруган дома за то, что пропал на трое суток, написав: «Я у Эмми».
«Как бродяга! спал на вокзале! ты меня вконец извел, Аник!»
Где он берет консервы, яйца, копченое мясо? «Заработал и купил. Ты ешь». Порой приезжает с синяком («Упал, понимаешь?»), но никогда — с пустыми руками.
Закон порта — брат должен стоять за сестру даже на нож идти.
Дешевые книжки становятся тоньше, картинки в них — грязней, но наци позволяют их выпускать. Кому-то из ведомства Геббельса сьер Родерик показался нордическим героем.
«Это что?» — сестра Венеранда выдергивает выпуск «Сьера Родерика» из пальцев Эмми. На обложке — гневный Родерик с револьвером смотрит на пожарище, в огне которого корчится неясное лицо с косой челкой и усиками.
«Сьер Родерик против Бесноватого».
Издательство указано обычным шрифтом, но вместо «Маритен Верлиг» там напечатано: «Типография Освободительных Вооруженных Сил. БОГ, РОДИНА, СВОБОДА!»
«Такая сказка…» — робеет Эмми.
«Деточка, за эту сказку и ты, и я можем отправиться… — Венеранда судорожно сглатывает слово „гестапо“, — в четвертый корпус. Ее у тебя НЕ БЫЛО».
Наконец сытная еда, покой и благодатный климат помогают Эммеранс задавить в себе болезнь. В апреле 1942-го она возвращается домой.
Аник работает в буфете, мама — в… такие слова сестра Венеранда даже про себя произносить не разрешала, прибавляя из Послания апостола Павла ефесянам: «А блуд и всякая нечистота не должны даже именоваться у вас». Эмми твердо поняла, что «блуд» — что-то скверное и опасное, вроде туберкулеза.
«Выходит, мама больна. Может, где-то есть санаторий для тех, кто поражен этой болезнью?..»
Услышав от Эмми предложение полечиться, Фрэн умолкает и отводит взгляд, а противный Бартель начинает хохотать.
«Птенчик, твоя мамка этим зарабатывает на жратву и шмотки! Ты голая останешься, если она завяжет!»
«Я не останусь голая, — смело отвечает Эмми. — У меня есть Аник. И папа, и Жанэ — они вернутся из-за моря и…»
«Ну, и что они сделают?»
«Побьют тебя».
«Замолкни, чахоточная, пока не схлопотала. Иди, в книжку воткнись, авось полегчает».
Эмми пишет сочинение.
«Я жила в санатории Святой Агнессы. Там очень любят детей…»
Наци наступают в России. Севастополь, Ростов, подошли к Сталинграду.
«…кормят очень вкусно и питательно. Мы выезжали на прогулку к заливу и играли там в воде…»
9 октября 1942 года. К детскому дому для больных костным туберкулезом в Ейске, на берегу Азовского моря, подъезжают два закрытых серых автобуса. Начальник ейского отделения зондеркоманды СС 10-а Курт Тримборн приказывает начать погрузку. Взрослые в военной форме гоняются за детьми. Впрочем, кое-кто из детей может только ползать.
Это
Позднее всех пациентов детдома найдут зарытыми во рву за городом. Некоторые перед смертью обняли друг друга. Николай Гончаров, Регина Якобсон, Валентина Ерохина, Энвер Ягьянов, Георгий Андреев… всего — 214 трупов.
«…мы принимали воздушные ванны под тентами от солнца, потому что это полезно для здоровья».
У разных детей разные судьбы, но определяют судьбу — взрослые.
Аник красиво одет, он часто и подолгу отсутствует. Эмми скучает, когда его нет, а когда он приходит — всегда что-нибудь приносит для нее. И берет ее с собой на рынок, чтобы она выбрала, что ей понравится.
Она старательно учится, потому что хочет стать медицинской сестрой, как Венеранда.
«Если тебя кто-нибудь обидит, сразу скажи мне — я разберусь».
После изгнания наци у Эммеранс начинает болеть спина, и она, похорошевшая в санатории, снова бледнеет и худеет.
«Опять на нее тратиться, — ворчит Бартель, — никчемная девчонка…»
А она уже вытянулась, у нее появились фигурка, на нее посматривают ребята — симпатичная.
«Знаешь, кто ее брательник? Аник. Ты с ней поаккуратней».
«Чего на нее глядеть, она ж больная».
«Не уберегли девку! — Аник дает голосу полную волю. — Куда смотрели?! Эмми, будь добра, выйди!.. Горбатой станет — Фрэн, ты этого хотела?! Я деньги давал, чтоб она ела как следует — ты куда деньги просадила?!»
«Знаем, что за деньги, — хмыкает Бартель, — и откуда».
«Знаешь — и заткнись, мурло поганое! Еще раз вякнешь или Эмми тронешь, — у Аника шевелятся ноздри, — тебе не жить. Припорю. Выйдешь за вином — и не вернешься. И хоронить будет некого».
Бартель понимает, что его время прошло. Ни слова не сказав в ответ, он отворачивается и уходит. Его бесит, что он слаб против молодого парня — но ничего не поделаешь.
«Ворюга… до тюрьмы два шага…» — скрипит он от бессилия.
Денег Аника хватает на отличный платный санаторий. Организм у Эмми сильный, до горба дело не доходит, но распрямиться после излечения не удается.
Кособокая.
Она угрюмо изучает себя в зеркале. Заметно? не заметно?.. Видно, что не прямая. Чтобы не затосковать, она налегает на учебу — надо стать самостоятельной, зарабатывать, уйти от матери.
Братик дома появляется редко, но присылает деньги и букеты чайных роз в корзинах.
«Аника арестовали!» — вскрикивает мать с порога и начинает реветь.
В зале суда она держится замкнуто, даже надменно. На нее поглядывают, шепчутся. Старая проститутка… и сынок — убийца. Вырядилась — таких платьев, шляпок и вуалей давно никто не носит.
Вокруг Эмми в коллеже образуется пустота. Сестра убийцы. Спина искривлена, но Эмми не склоняет головы, стойко встречая косые взгляды и презирая сплетни.
«Так вышло, — невесело улыбается ей Аник на последнем свидании. — Не плачь слишком много. Вспоминай иногда. Я тебя люблю, Эмми».
Целуя его на прощание, она старается запомнить, каким был ее брат. И долго не уходит. Ее приходится вывести силой.
Фрэн сильно сдает после казни Аника. Бартель ее бросил. Филип так и не вернулся — выйдя из тюрьмы в Ресифи, он нанимался на разные суда с такой же репутацией, как у него самого, пока не умер на Барбадосе. Потеряв привлекательность, она не пользуется спросом у мужчин, делит время между кухней, меланхолией и церковью, а живет на содержании у Эмми. Однажды ночью она видит во сне трезвого, чисто одетого и строгого Филипа — он то ли зовет, то ли манит ее, потом берет за руку. Она не просыпается.
Эмми перебирается в Мэль-Марри, в городок своего подлинного детства. Стрептомицин уже доступен, вошли в практику препараты изоникотиновой кислоты, а швед Леман в 1954-м синтезировал ПАСК, так что прогноз при туберкулезе стал выглядеть оптимистичней, но роль санаторного лечения не уменьшилась.
Эммеранс Бакар на хорошем счету. Она старшая сестра отделения, это ответственная должность, и она уверенно с ней справляется. Но личной жизни у нее нет, только чтение и переписка с Министерством полиции и тюрем о выдаче останков Аника. Да, и еще церковь — она регулярно заказывает службы за упокой его души.
Она уже внутренне согласилась с тем, что останется старой девой, когда ей присылает визитку сьер Небекур, железнодорожный мастер, лечившийся в отделении два года назад.
«Не откажите поужинать со мной, сестра Бакар».
«Как ваше здоровье?»
«Благодаря вам, сестра Бакар. Я вижу, вы не забыли меня. Палата № 11. Тогда я не был расположен к личным разговорам…»
Он вдовец, непьющий, домовитый человек. Сыну десять лет. Одинокая жизнь тягостна — ни привета, ни уюта, ни тепла. Мальчик растет, ему нужна мать.
«Не уверена, создана ли я для семейной жизни, сьер Небекур. Я должна подумать».
В феврале 1964-го у супругов Небекур рождается девочка, Оливия. Примерно тогда Жонатан Бакар — теперь он пишется «Джонатан», он подданный Соединенных Штатов, имеет дом в калифорнийском порту Юрика, жену-гавайку и троих детей — пишет на адрес матери: «Я жив, мама». Письмо возвращается с пометкой «Адресат умер».
В Иране о подобном говорят: «Слон вспомнил Индию». Да поздно.
Вторник, 24 июня 1975 года.
Чудесное лето в Мэль-Марри.
У Олив каникулы, она играет возле дома. Все готово к маминому празднику; осталось дождаться, когда она придет из больницы. Олив приготовила подарок — косметический набор с зеркальцем. Ее сводный брат, Дамьен — взрослый парень, учится и подрабатывает, — подарит кофейный сервиз, а папа — превосходный льняной комплект постельного белья.
Подходит стройный мужчина с низкой корзиной — это скорее плетеный вазон, заполненный землей; под изогнутой ручкой вздрагивает кустик чайных роз.
«Девочка, сьорэ Небекур здесь живет?»
«Да. Это моя мама. Она сейчас на работе».
«Передай ей, пожалуйста, эти цветы».
«Спасибо, сьер. А откуда вы знаете, что у нее день рождения?»
«Да уж знаю».
«А что сказать ей, кто прислал?»
«Дядя. Просто дядя. Если высадить розу в грунт, она будет расти и цвести. Это моя благодарность твоей маме».
«Она скоро придет, подождите ее».
«Извини, некогда. Я спешу».
«Мама, только что приходил какой-то человек, он тебе принес…»
«Олив, я сколько раз говорила — не разговаривай с незнакомыми мужчинами. Это опасно».
«Наверное, это твой бывший больной. Он благодарил тебя. А вот его подарок. Правда, красотища? Он говорил, можно посадить розу…»
«Жаль, что он не назвался, — Эммеранс со смешанным чувством печали и нежности вдыхает знакомый аромат. — „Дядя“, так он и сказал?..»
«Ма, я вспомнила! он похож вот на эту фотографию, — Олив показывает раскрытый семейный альбом. — Очень-очень похож!»
Эмми птицей вылетает из дома на крыльцо.
«Аник! Ани-и-ик!»
И осекается. Ей стыдно своего крика. При соседях…
«Не зря, не зря я просила Бога».
«Сестра Венеранда — надо навестить ее и рассказать ей! — говорила сущую правду. Покинув чистилище, мертвые на прощание посещают тех, кто за них молился».
Он искупил вину страданием — и он спасен.
Эмми плачет, но это светлые слезы.
Герца не следует беспокоить — он в прихожей оставил записку: «Я занят». Клейн спустился в подземный этаж — и по пению без слов и шуршанию догадался, где Аник.
В помещении, где громоздились инкарнаторы, витала пыль, а в проход между кожухами машин был сметен сор — пустые банки из-под пива, пакетики от соленых орешков, мятые бумажки с масляными пятнами. Аник возился в зазоре между машиной и стеной.
— Ты оставил свою девушку?! — воскликнул он, высунувшись над кожухом. — Увы — я обречен жить с нравственным человеком!..
— Отлепись от меня. Что ты за раскардаш устроил?
— Как! У нас теперь леди в доме, надо ей соответствовать. Выпивку, курево — побоку, будем вести здоровый образ жизни. Смотри, это мерзость — жестянка с окурками! понюхай, как противно. Представь, что мы ей будем говорить: «Мартина, не пей, не кури» — а у самих в одной руке сигара, а в другой бутылка. Да, надо шефу вежливо заметить, чтоб не смолил при ней свои гаванские. Заодно и ты вылечишься от привычки тушить бычки в канифоли.
— Хм-м… Как знать, вдруг ты и прав. Пойду-ка я за пылесосом.
— Мартина будет нам как сестра, — язык Аника работал усердней помела. — У тебя была сестра?
— Я же рассказывал.
— А, да. За сестру я кого угодно пришибу. Если за какую-то твою едва знакомую я так старался, то Мартину будем на руках носить.
— Угу. Не поздней, чем часов через семь. Холодильник проверил?
— Ждет. Весь инеем покрылся — бр-р-р-р. Меня прямо грусть прохватила — а шеф-то наш стареет!
— Ничего; еще какого-нибудь людоеда обработаем — и он подзарядится.
— Но жизнь не бесконечная! Ты не задумывался, каково нам придется, когда он в ящик сыграет? Давай устроим групповое харакири на могиле сюзерена!..
Приоткрыв рот, Аник прислушался.
— Идет. Сюда. Шаги сердитые. Сейчас нам будет абзац и холокост. Вы о чем думали, когда закладывали этот склеп?! хоть бы сьера Родерика почитали — у него всегда был запасной тайный выход! А тут бежать некуда…
Герц вошел — и в подвале потемнело.
— Аник!
— Да? — Тот приподнял руки с метелкой и совком.
— Я посмотрел телевизионные новости.
— Что-то случилось?
— Убили троих маноанцев в «Азии».
— Боже, какая трагедия!
— Их убил снайпер. Почти с двухсот метров.
— Надо же!
— Из маузера, Аник!
— А я здесь при чем?
— При том, что в радиусе пятисот километров нет такого маэстро, как ты! а стрелки из частей спецназначения маузерами не пользуются!
Аник покаянно свесил голову, а Герц вырастал с каждым словом, наполняясь холодным огнем трезво осмысленного раздражения; видеть его рассерженным было очень боязно. Будет расплата? или гроза пройдет стороной? не угадаешь, вот что тяжелей всего. Жди и терзайся молча.
— Трех месяцев прожить не можешь, чтобы кого-нибудь не укокошить! как маньяк! Когда это кончится?!
— Это я его подговорил, — вымолвил Клейн, шагнув вперед. — Он не хотел, но я настаивал.
— Ты?! Клейн, я от тебя не ожидал такого!
— Дело в сыне дона Оливейра, — поспешил прикрыть друга Аник. — Эта история с Васта Алегре тянется — вспомните, шеф, мы вам докладывали про девчонку из квартиры Долорес. Она была на асьенде в заложниках и… мы ей дали убежать.
— Я ее отпустил, — сознался Клейн.
— Жалостливый, — Аник кивнул на Клейна, как бы поясняя: «Ну что с него взять?..» — Рядом с ней стоял, облучил малютку, ей в память и врезалось. Но отпустил не он, а комиссар де Кордова, сказал: «Бегите».
— Почему во множественном числе?
— Их было шестеро, — припомнил Клейн.
— Вот, а у дона Антонио был сын — такая же, должно быть, гадина. И у него взыграло через десять лет, что папа неотмщенный! Или ему попенял кто папой, стыдно стало. Принялся шарить, как-то вышел на эту Ану-Марию — а она как раз с нами пересеклась. Так бы и до нас докопался.
— И мы решили это обрубить, — закончил Клейн.
— Мы там все трудились — пот ручьем, — Аник продолжал оправдывать давнюю оплошность. — Устали, вымотались. На детей рука не поднималась… Сакко Оливейра мог бы и не лезть к нам в гости. Другой бы, умный, понял, что после такого представления на бис не вызывают, а его, видите ли, все жаба гнетет — даже на толчке сидит и думает: «И кто же замочил маво любимого папашу?»…
— Может, ты перестанешь упражняться в остроумии? — Герцу почему-то неприятно было слушать намеки на себя.
— Все. Я молчу.
— Насколько чисто это сделано?
— Концы попрятаны, и черт не сыщет. Шеф, неужели вы в нас сомневаетесь?! когда мы вас подводили?
— В следующий раз…
— Доложим раньше, чем начнем. Слово даю!
— Профессор, — вмешался Клейн, — девушка сказала… В сельве нам поклоняются, как святым. Имена нам придумали — Пламенный, Железный и Кровавый. Нас колдун из племени шонко загодя во сне увидел.
— Сильный был колдунище, должно быть, — задним числом похвалил старика Аник.
— И еще. В Маноа, в том районе, все считают, что дона Антонио уволок в пекло сам Рогатый, за великие грехи. А мы как бы исполняли приговор. У Сакко Оливейра неприятности — все думают, что Оливейра прокляты. Правда, заранее не узнаешь, как что отзовется…
— Поклоняются?.. — задумчиво переспросил Герц. — Занятно. Проконтролируйте эту девицу. Что касается сеньора Сакко… я приму меры. Где Мартина?
— Крутится на дискотеке. По данным локации, заряд и маркер — в «Арсенале». Обещала прийти в полвосьмого, но… — Аник пожал плечами, — Время подходит, а она в нашу сторону не только не смещается, но, кажется, и не глядит. Пора бы…
— Приберетесь — и готовьтесь взять ее оттуда. Если она слишком долго задержится — начнется критическая централизация заряда в чакрах; нельзя допустить, чтобы она ТАК закончила цикл.
Поднявшись в кабинет, Герц хорошенько поразмыслил, сел за компьютер, набрал и распечатал короткий текст:
Это можно будет отправить авиапочтой из любой соседней страны. Нежелательно, чтобы на конверте стоял штемпель Дьенна.
20.09.
Марсель оставалось жить 346 минут.
Сумерки, как часто бывает поздней осенью, сгустились быстро и незаметно. Людвик долго не включал свет, наблюдая, как комнату заполняет тьма. Глаза привыкли к потемкам, и Людвик видел очертания предметов в зыбком сером мареве, как во сне. Порой он смыкал веки и спустя длительное время раскрывал их вновь. Иногда ему казалось, что он и впрямь засыпал, и мягкая тишина вокруг незаметно перетекала в теплую истому безвременья.
После визита к Герцу многое прояснилось, дурман раздражения рассеялся, и Людвик начал мыслить более ясно и здраво.
Сказанного не воротишь, сделанного — тем более.
Давал о себе знать голод, жажда сушила рот, но вставать не хотелось, и Людвик, помня о том, как длинны бывают осенние вечера и как обманчиво тянется время, заставил себя подняться. Выспишься раньше срока, а потом всю ночь будешь моргать вытаращенными глазами, как сова.
Дойдя до кухни, Людвик понял, что устал; хотелось снова лечь в кровать, в нагретые подушки, и лежать без движения. С недовольством он оглядел содержимое холодильника: хотя и надо поесть, но ничто не нравилось Людвику, опять к горлу подступила легкая волна тошноты. Выпив сока, Людвик прошел в спальню. Явь почти не отличалась от странного навеянного сна — тоскливая, тянущаяся, как этот бесконечный день, бессмысленная.
Голову стоячей водой заливала дремота, веки опять опускались, но что-то тревожило, волновало.
Тишина. Тишина в доме. В его спокойствии, в его бездействии тишина уплотнялась, обступала со всех сторон, отдавалась неясным гулом на улице, за окном, шорохом в коридоре, ударами капель об эмаль раковины, заставляла прислушиваться, настороженно поднимать голову, чего-то ждать.
Настало время подводить итоги.
Вчера черная пустота небытия опрокинула и охватила его. На время. Инъекция сильнодействующего средства показала, как хрупок этот мир, как тонка и ненадежна связь сознания с бытием. Сколько времени он пробыл в этом густом, насильственном сне, что произошло за это время? Многое… Он понял, что достаточно минуты, болезни, травмы, несчастного случая — и его, Людвика Фальта, не станет. Свет просто погаснет, чтобы никогда не вспыхнуть вновь, сознание исчезнет в надвигающейся тьме и — ничего, пустота. Ни мысли, ни движения, ни звука. Тишина. Что он оставит после себя? Имущество поделят родственники, научные работы истлеют в библиотеке… Марсель вернулась, но другая, чужая…
Время нельзя повернуть вспять. Стрелки на часах идут только в одну сторону. Кто вспомнит о тебе через сто, двести лет?
Тишина каменела, стук сердца отдавался в ушах. Оно пульсировало, разрасталось, наполняло собой весь дом. Сердце — часы нашего организма, его стук отсчитывает горе и радость, встречи и расставания, победы и неудачи; эти часы всегда с нами, стоит им остановиться, прекратить ход — и время исчезнет навсегда, навеки.
Людвик понял, что задыхается от тоски, от тягостного ощущения темноты, от этой тишины и пустоты вокруг. Он боялся надвигающейся ночи и сна, того ощущения провала, которое он испытал. Сон — репетиция смерти. Но как легко мы отдаемся ему в юности, когда он несет долгожданный покой и усладу, и как коварен он становится под старость. Не потому ли старики страдают бессонницей?..
«Я еще не стар, — сжавшись и сцепив пальцы, думал Людвик. — Я могу, я смею начать жить сначала. Мы продолжаемся в своих детях. Наша кровь, сила, разум передаются в генах. Наше бессмертие скрыто в дискретности жизни, в том, что через века родится мой потомок и заговорит моим голосом, у него будут мои черты — и это буду я. Мне казалось, что я занимался делом — но как я ошибался!., это труха, сор, хлам, недостойный внимания. Мужчина рождает вещи, дела, идеи, а женщина — жизнь. Вещный мир рушится, исчезает, а жизнь существует вечно. Нельзя хоронить себя раньше срока, нельзя из года в год справлять панихиду… Неважно, сколько лет мужчине, когда рядом с ним молодая женщина!..»
И Людвик решительно снял трубку телефона и набрал номер, сверяясь с визиткой.
— Адель, вы не могли бы приехать ко мне? Я не вполне здоров, и мне было бы спокойней, если кто-то будет рядом…
И добавил после паузы:
— Я хочу, чтобы вы стали матерью моих детей.
«Кто она? Что за девчонка привалила с Тьеном?»
«С чего Тьен весь растопорщенный?»
«Ну еще бы. С виду не нахальная, но яркая такая, мало что не светится — лицо сияющее, блеск в больших темных глазищах, губы кармином полыхают, кожа золотится, и кажется — взмахнет рукой, и искорки посыплются, как блестки».
Явление Тьена с незнакомкой компания у Берты Шнайдер встретила молча — с одной стороны, парней придавило, что Тьен тайком завел такую кралю, с другой — девчата принялись придирчиво оценивать ее. Они-то уже выше тем, что собрались у Берты — а каковы шансы у новенькой? тут держи своего кота за хвост — парни, сколько б ни клялись в верности, готовы скакнуть в сторону за приключениями.
Девушкам стало скучно — они как бы посерели на фоне пришедшей. Чем она — фосфорным кремом намазалась, что ли?.. А держится как! словно одолжение им делает, зайдя сюда.
Перси, со Дня Всех Святых охваченный мистическим восторгом, глядел на гостью тупо, но увидел больше всех — указав на нее всей ладонью с расставленными пальцами, изрек тревожно:
— Она! это она… чужая…
К пророчествам Перси не очень прислушивались и часто советовали бедолаге не играть в Нострадамуса, особенно перед экзаменами, чтоб не накаркал; вот и теперь он смуту внес.
— А это Перси, не в своем уме, — представил его Тьен.
— Познакомь, — предложил Вальдо, свойски обхвативший маленькую Рамбур.
— Мартина, — назвалась для всех Марсель, глядя на Вальдо. Ага, вожак. Именно этот здоровенный «боец» задирал Клейна. А Перси со взглядом каменной ящерицы тогда стоял от него слева. Кто был четвертым?.. Наивно ждать, что кто-нибудь откроет свое имя. Здесь могут быть приняты не имена, а прозвища.
— Руку… поцеловать, — не мигая, потянулся к ней Перси; Тьен дружелюбно подставил свою:
— Целуй.
Компания захохотала; смех оборвал смущение недоуменной паузы, и Марсель с Тьеном погрузились в круг с плеском веселых голосов.
— А вы знакомы, — Тьен улыбнулся Вальдо. — Мы позавчера встречались. На заправке.
Вальдо проглотил новость бестрепетно, как истый самурай — только кивнул. Да, Тьен пришел во славе! А врал-то, врал — «Я не знаю ее». Нарочно притащил эту Мартину, чтоб похвалиться.
Тьен сообразил, что фамилия новой знакомой не «Деблер», если имя — не «Марта». Все же она пошутила над ним. Хорошо, хоть не успел ее представить.
— Как погода в Маэлдоне? — мимолетно спросил Вальдо. Надо показать пришлой, что тут сходка непростых ребят, и то, что она разъезжает на автомобиле Леонида, — еще не повод для гордости. Давай-ка, признавайся, что резиденция принца для тебя закрыта…
— Холодно, ветер с гор. Его высочество велел развести камин в рыцарском зале… там так славно греться. И бокал «императора» из погребов принца.
— Потанцуем? — ди-джей после глухих плывущих завываний, переплетавшихся со звоном колокольчиков, запустил могучий, захватывающий ритм; от трибуны, как от камня, брошенного в воду, побежали упругие, почти осязаемые волны звука, и замерцал стробоскоп, выхватывая из черно-красного полумрака белые изломанные позы мятущихся танцоров. Тьен, увлекая Марсель в гикающее, вопящее месиво танца, с состраданием подмигнул Вальдо — «Что делать, сегодня не твой день, капитан!»
Марсель втянулась не сразу. Компании давешних гонщиков она ничуть не боялась, сейчас они были безвредны, и все опасные порывы вырабатывали в танце. А вопросики, чреватые издевкой — пусть. Она умела ответить так, чтоб не дать противнику простора для подначек.
В первые минуты под сводами «Арсенала» она вела себя скованно. Оглядывая неприступные камни стен, перекрытия под потолком и до стона сжатые цилиндрические тела колонн, она пыталась понять, что было раньше на месте этого огромного цейхгауза, ЧТО потребовалось пробить шипами свай, замостить гробовой плитой фундамента и обложить неживой массой бурого известняка. Нет сомнений, что в таком месте дома отсыревали, торговля не ладилась, работа не спорилась, и архитекторы, по роду занятий состоящие в не чуждом таинствам обществе франкмасонов, путем проб и ошибок пришли к мысли забить несытую невидимую пасть земли каменным кляпом. Удалось ли им это? прекратилось ли поглощение?..
Но сила ритмичного звука и живые голоса избавили ее от первого — пугающего — впечатления об Арсенале. Пришло и буйно расцвело другое чувство — я жи-ва-я! я тан-цу-ю! Она сразу переняла новый стиль движения — и так лихо, что Тьен совсем очаровался.
Лавина сошла, камнепад прекратился, отзываясь слабеющим эхом грохота в ушах и стенах — и публика в зале протяжно визжала и улюлюкала, подпрыгивая все реже; музыкальная буря смолкла.
— Это был Вальдо, — пояснял слегка оглохший Тьен. — С ним Рамбур, не связывайся с ней. Перси — он придуривается, что верит в черта и во все такое. Просто парень головой обмяк. Вальдо у нас знаток, везде принят. А ты правда была в Маэлдоне? а еще где?
— В Рэмском замке есть алтарь Дракона, — взвинченный музыкой, горячо бредил Перси, цепляясь за Дафну. — Я прикоснулся к нему в полночь…
— Кто тебя пустил туда ночью? — смеялась Даф, отдирая пальцы мистика от рукава.
— Марти! — помахал Вальдо, будто век знаком с Марсель.
— Не зови ее, — ущипнула Рамбур его в бок.
— Отгоните сумасшедшего! — кричала Даф.
— Пошли в бар, — возник на пути Кирен — тот, что сменил Тьена в «феррари». Пока Рамбур держит Вальдо, самый момент утащить новенькую, и предлог хороший, чтобы наговорить кучу с верхом о гонке, повыспрашивать, а там, глядишь, и стрелку ее компаса перевести на себя. Что такое Тьен?
— У меня нет метки, — показала Марсель. — Извини.
«Совсем молоденькая! — возликовал Кирен. — Осталось узнать телефончик…»
— Тогда, может, по пиву?
— Что-то не хочется.
Перси, обиженный Дафной, зашел за Берту Шнайдер и достал фляжечку, плоскую, как записная книжка. Ха-ха, сейчас мне будет весело!
— Дай, — шмыгнув следом, перехватила его руку Гизела. — Не дашь — я закричу. Что у тебя там?
— Зелье, — утробным голосом ответил Перси, — лютое зелье!
— Хочу, — капризно требовала Гизела царапаясь.
Строптивая Мартина под охраной Тьена сблизилась с духовным лидером «бойцов» — не как просительница, а в достойной роли уважаемой высокой гостьи.
— Неплохо покатались. — Вальдо наступил на свою гордыню, чтобы писком не мешала разговору. — Одному гонять — что толку? надо с кем-то. Скоро Садовника увидишь?
— О, не знаю, — Марсель поглядела на Тьена, но Вальдо взгляду не поверил. Чтобы сразу так у парня с девкой сладилось — оба должны быть подкурены или пьяны. — На днях.
Дни впереди казались ей долгими-предолгими.
— Передавай привет от Вальдо Ван дер Мерве, — вожак козырнул своей знаменитой фамилией. Мол, пусть знает, что не с мелкими людишками гонялись, а равные — с равными. — И скажи, что тарантас он классно переоборудовал. Думаю, тысяч в сто ему влетело.
«Ах, пустяк!» — повела глазками Марсель.
— Можно и встретиться. Пешком, — миролюбиво улыбнулся Вальдо. — Я б не отказался выйти на ту мастерскую, где перестроили «лендокс». Так и говори — Ван дер Мерве шлет привет и лучшие пожелания.
Возник рядом Перси, сдавленно дыша зельем, с ним Гизела, издающая диковинные горловые звуки, — поперхнулась от жадности.
— Прет от вас, — поморщился Вальдо. — Охрана вычислит. Шли бы в сортир, прополоскались.
Гизела рисковала, разделив с ним фляжку, — Перси лично варил эту бурду. По науке, состав должен был вызывать любовное влечение, но вызывал только отрыжку и желание запить томатным соком.
— Ты отравил меня, урод! — От ненависти, а может, от зелья у Гизелы расширились зрачки.
— Два пальца в рот, — равнодушно посоветовала Рамбур. — Нашла, из чьей бутылки пить. Ты еще покури, чем он сигареты набивает, вообще на метле в трубу вылетишь.
Испившие любовного напитка удалились, и Гизела зло тыкала кулачком в спину сомлевшего Перси. Ди-джей, перекурив, выкрикнул название нового хита — и зал заполыхал белыми вспышками, а компания влилась в дружное биение тел; кое-кто, держа во рту свистки, вторил музыке пронзительными звуками.
«Бом-бом-дага-дах! Бом-бом-дага-дага-дах!»
— Вы с ним родственники, да?!! — заорал Вальдо в ухо Марсель, тоже оставшейся у Берты.
Марсель порывисто кивнула.
— Я так и думал! — ревел Вальдо. Рамбур, устав дергать его, незаметно пнула друга коленом ниже спины. — Идем танцевать!
«Бом-бом-дага-дах!» Казалось, потолок приподнимается и опускается в такт оглушительным раскатам музыки и на финальном взрыве ударника зависает прямо над головами; дискотека становилась смятением живых молекул, мечущихся под титаническим поршнем. Марсель заставила себя сделать шаг, другой — и близость множества энергично движущихся тел передалась ей, словно резонанс; секундный страх исчез, стало легче дышать, и ритм — «пля-ши, пля-ши» — начал овладевать ею. «Раз-два, прыг-скок, впе-ред, на-зад, делаемпрыжок, этохорошо. Вверх-вниз, все-вдрызг, сна-нет, сон-бред!»
В рисунок царящей над залом музыки расплывчатыми пятнами, неясным вибрирующим эхом проникал второй, ведущий, главный звук — мягкие, гигантские удары молота, нет — пресса, выжимающего крики изо ртов, искры из глаз, мысли из голов. Под это непрерывное уханье Марсель не думалось, не помнилось — где раньше она слышала такое?..
«На-го-ре! на-го-ре!»
Она пошатнулась, схватившись за лоб, словно почувствовала прилив жара — где?..
Огляделась — стробоскоп дробил единое и слитное движение на сияющие стоп-кадры. Звуки разбивались на отрывочные ноты, жесты — на мгновенные окаменевшие фигуры. Вспышки прекратились — зал ожил, загудел, зашевелился. Подскочил Тьен, широко и радостно улыбаясь:
— Здорово, я весь пою! выпьешь воды?
Исчезло ощущение того, что ее перемалывают в трепещущую пыль. Остановились стены, замер потолок — «Арсенал» переводил дух, как обжора над следующим блюдом.
Танец за танцем. Марсель наслаждалась, стараясь отдаться ритму без остатка, упиваясь тем, что она может неистовствовать, а потом болтать в компании — о чем? а, просто ни о чем, о первом, что придет в голову. Эти разговоры, то и дело разрывавшиеся смехом, возникали без труда и прекращались сами собой. И Марсель сердилась, что неизвестно отчего порой нападает тошная слабость, совсем неуместная в этом омуте веселья.
«Это простуда. Бывает — жарко без причины, а потом зябнешь и слабеешь.
Это простуда. Начинает колотиться сердце, не унимаясь после танца, и кажется, что не хватает воздуха.
Это пройдет. Ничего страшного… не гляди вверх, а то увидишь, что потолок приближается.
Лучше смотреть на тех, кто рядом — теплые, живые лица, разговор без умолку о музыке — какая самая отбойная, от какой в тряску впадаешь о звездах — какие они наркоманы и талантливые, как подружкам счет теряют и какую дрянь поют; о том о сем — так занятно! забываешь обо всем. Надо только держаться в тесноте компании, не отводить взгляда от глаз собеседников, потому что за пределами их круга свет меркнет, пульсирующими наплывами сгущается темнота… что это? неполадки с электричеством? И отопление, похоже, увернули — холодней становится…»
— Нельзя больше ждать, — встал Клейн. — Едем. Уже сорок минут десятого!
— И начал граф на битву собираться! — заговорил Аник напевно, натягивая синие джинсы. — Надел рубаху он, окрашенную в пурпур, надел он сапоги кордовской кожи и начал примерять доспех тяжелый. Кольчуга — крепче не было и нету! — колечками блестит, как чешуею; не прорубить ее клинкам неверных! Шишак надежный с кованым навершьем, с наносьем, изукрашенным на диво — ударов булавы он не боится! Щит, пояс, рукавицы боевые — над ними, Бог свидетель, потрудились на славу щитники, швецы и кожемяки…
— И не забыл набор он джентльменский — платок для носа, запасную челюсть, — прибавил Клейн, надевая свои темно-синие и более просторные джинсы — затычки для ушей и глаз протезный, костыль, бандаж…
— …лорнет и зубочистки…
— …без коих в бой идти — одно расстройство.
— Я без оружия иду на дискотеку, — Аник вжикнул «молнией», застегивая черную «косуху», — а ты, мой верный Клейн, — ужели ныне идешь на танцы с голыми руками?
Клейн молча предъявил гвоздь сантиметров на пятнадцать и убрал его во врезной карман своей кожанки.
У зеркала они, не сговариваясь, встали плечом к плечу — иначе оба в нем не помещались. Аник — кожаная кепочка, отложной воротник, пояс в талию, охряно-желтые сапожки со скошенными каблуками и заостренными носами, по-ковбойски. Клейн — черная вязаная шапочка албанского сепаратиста, куртка пошире, по фигуре, на застежке-планке, аскетический воротник-стойка, ботинки с рубчатой подошвой; все кожаное на обоих, черное, включая перчатки.
— А мы еще ничего! Мы можем нравиться не только падшим женщинам! — воскликнул радостно Аник и поковылял к выходу на полусогнутых, слегка расставляя колени, вихляясь и гнусаво припевая:
Клейн еле сдержался, чтоб не отвесить ему пинка для скорости.
По пути проверили — не помешает — положение заряда и маркера. Все там же. С микрофона часов на руке Марсель шел галдеж и гогот молодых голосов.
— Вспоминаю юность, — Аник жадно втянул ноздрями воздух. — Я молодею! Я уже совсем как мальчик!
Когда запарковали «вольво» на стоянке «Арсенала», Клейн законопослушно направился к воротам, но Аник перехватил его и поволок в обход:
— Там есть окошки. Ты что, никогда не лазил на танцульки через сортирное окно?! Тебя с гвоздем не пустят.
Окна были не сказать, чтоб низко. Клейн ощупал кладку стены, поковырял пальцем в перчатке по швам между камнями.
— Залезть можно.
— Не можно, а должно! Становись в позу атланта, я полезу по тебе. Ну не ты же по мне! ты весишь, как борец сумо!
Перси было худо. От зелья его так расквадратило, что он топал мимо унитазов и писсуаров, сталкивая удивленных парней с дороги, пока не уперся в тупик последней секции многокомнатного туалета и стал по-звериному озираться, отыскивая раковину. Присутствующим показалось, что он ищет, на кого наброситься, и они понемногу усочились от греха; Перси прихлопнул дверь секции и принялся сосать из крана холодную струю, временами отрываясь, чтобы сплюнуть и вдохнуть со всхлипом. Умылся. В ушах тонко звенело, секция мутилась и колебалась в глазах. Он прислонился к плиточной стене, иногда потряхивая головой и бормоча что-то. Заглянувшие к нему поспешно прикрывали дверь.
Потом — он вскинулся на звук — из стены полезли голова и руки, затем плечи. Черный человек.
«Черные люди явились за мной», — ужас чуть не подрубил Перси колени.
Черный согнулся, взявшись за раму, и выкатился из окна изящным сальто, приземлившись на ноги.
— Ага, привет, — кивнул Перси; колени окрепли. Рогов у черного не было. — Я думал — молодняк пробирается. А ты вроде не пацан. Чего, пять талеров на вход нету?
— Я из принципа. Клятву на мече дал — пока не поседею и не трахнет паралич, на танцы ходить без билета, — черный отряхнулся и брезгливо осмотрел перчатки со следами пыли. — Подсоби, там еще приятель карабкается. Большущий кабан; я один не втащу.
Уперлись вдвоем — следующий посетитель вправду был мясист, чуть собой окно не закупорил.
— Что ж ты так разъелся, культурист? — кряхтел черный, нажимая ногой в стену. — Сбросил бы килограммов тридцать, а?
Когда кряжистого малого втащили, Перси испугался по-настоящему, трезво. И зелье улетучилось, как и не пил его. Пока крепыш сопел и обмахивал руками кожанку и джинсы, Перси бочком-бочком заструился к выходу.
— Куда?! — негромко рявкнул первый черный, и лицо его не по-хорошему изменилось; Перси замер. — Заложить нас собрался?
— Не, не, я так…
— Это гонщик. — Невозмутимый маленький атлет изучал Перси, словно повар — курицу на разделочной доске. — Из «феррари». Я его запомнил. И он меня — тоже.
— Я? нет, я не гонщик, — отрекся Перси. — Я… чернокнижник.
— Демонов вызываешь? — поинтересовался атлет.
— Вот мы и пришли, — Теперь Перси опознал и первого, он тогда пересел спереди назад; приятель крепыша взял Перси за плечо. — Веди нас к своему господину и повелителю.
— Мужики, мы в расчете. Проиграли, бабки выложили. Я четвертной отдал.
— Господь с тобой, какие деньги?.. Мы за своим добром. Вперед, чернокнижник.
— Повеселились, — мрачно молвила Рамбур. — Вон Перси легавые ведут. Сейчас всех шмонать будут.
На первый взгляд, двое, под конвоем которых брел унылый Перси, действительно напоминали сотрудников инспекции по делам молодежи — любят они рядиться под опекаемых. Но на второй взгляд Вальдо понял, что…
— Это не легавые. Марти, там твой родич с другом.
Марсель обернулась — и ахнула. Клейн и Аник! здесь?! откуда?!
— Мартина, привет! — Аник взмахнул рукой снизу вверх, и Марсель поклялась бы, что с его пальцев брызнули и растаяли бледные сиреневые искры.
И жест!
Как в фильме, в том — «Море цвета крови».
Какого-то дельца, не угодившего Марвину, привезли в песчаный карьер, выволокли из машины. Идет дождь, темно. Делец оправдывается, умоляет. В стороне стоит высокий тонкий парень в шляпе и пальто с поднятым воротником, курит. Лица почти не видно. Марвин делает знак, парень быстро подходит — и взмах. Такой же взмах и синий блеск ножа, и еще раз. Свет фар на миг выхватывает лицо убийцы.
— Кто это? — шепнула Рамбур Вальдо.
— Садовник.
— Да, Садовник. — Аник снял узкие черные очки; он был уже так близко, что услышал. — Что тебе сделать — клумбу подстричь или газончик разровнять? — И все двусмысленно, с какими-то опасными движениями кистью.
Марсель не знала, что сказать, зато Вальдо знал.
— Какие проблемы, парень? Мы как бы не в долгах.
— Разговор есть. К ней, — кивком указал Садовник на застывшую Мартину.
— А если она не захочет? — выдвинулся Тьен.
— Тебя кто-нибудь спрашивал? — Аник повел глазами.
— Она пришла сюда со мной!
— Это не значит, что уйдет с тобой. Куда ей с тобой идти-то? к папе-маме на квартиру? они еще не разрешат…
— Ты в «Арсенале» дико выглядишь. — Вальдо решил проехаться по возрасту и внешности Садовника. — Ты ошибся дверью; тебе надо в клуб «Ностальгия», танцевать фокстрот.
Рамбур хихикнула; Садовник тряхнул плечами, чуть ссутулился и развел руки, оттопырив указательные пальцы и мизинцы.
— Ну, парень, ты меня уел! Ал, слышь? меня обидели! Тут старичков обижают! щас я буду выеживаться как муха на стекле…
— Аник! — Кадр из фильма намекал Марсель, что оттопырками и вызывающими позами он не ограничится. За ним же девятнадцать… — Аник, пойдем. Ты скажешь мне, что хочешь, — Взяв Садовника за рукав «косухи», Марсель повлекла его в сторону.
— Что вы к ней примотались? — Возмущаясь, Тьен стал понемногу напирать на невысокого качка. — Что вам надо?
— Уймись. — Спокойный крепыш стоял твердо, и напор Тьена прекратился. — Никто приматываться и не начал. И не дай бог.
— Тут пацифик-зона, мужик, не надирайся, — напомнил Вальдо.
— А на шоссе ты был вояка. — Коренастый плавно перевел на него железный взгляд. — Слова всякие говорил. В пацифик-зоне, значит, вы после шалостей от нехороших встреч отсиживаетесь.
— Ты кто Садовнику-то будешь? — ушел Вальдо от обидных обвинений.
— Друг сердечный.
— М-м-м, понятно — семья.
— Думаешь, ты такой, что с тобой и толковать нельзя? — Тьен, хоть и стоял, не нажимая на дружка Садовника, но его мало-помалу разбирало. — А то пойдем, поговорим.
Расстегнув карман, крепыш неспешно опустил туда руку; компания немного отступила от него, и Тьен напрягся — но тот извлек солидный гвоздь и взял его большими и указательными пальцами, чуть сдвинув места хватки от шляпки и острия.
Все безмолвно наблюдали, как гвоздь изгибается в кольцо. Кисти коренастого играли костяшками, под кожей червями шевелились жилы. Завязав гвоздь узлом, он протянул его Тьену:
— На.
— Это что, намек?
— Нет, пригласительный билет. Когда развяжешь — приходи, говорить будем. А до того — о чем мне с тобой беседовать? Ну разве о машинах — так у тебя драндулет. И вообще — ведите себя легче, господа молокососы.
Перси, взяв у Тьена гвоздь, тщетно старался что-нибудь с ним сделать.
— Аник, зачем вы сюда пришли?
— Хотите, Марсель, — не обратив на ее вопрос внимания, сказал Аник, — я угадаю, какая ваша любимая сказка?
— При чем здесь это?!.
— Сказка о Золушке. Когда часы пробили полночь, ее карета превратилась в тыкву, кони — в крыс, а бальное платье — в дырявые лохмотья. Как думаете — полюбил бы ее принц, если бы превращение произошло ПРИ НЁМ?
— Я… не понимаю!
— Это сказка о факторе времени, Марсель. Вы забываете смотреть на часы, — Аник, пользуясь сумерками дискотеки, вглядывался в еле видимое свечение тела девушки. Плохо. Пламя заряда начало стягиваться к чакрам срединной оси, руки до локтей и ноги ниже коленей подернулись тьмой. Критическая централизация, как шеф и предсказывал.
— Сейчас тридцать две минуты одиннадцатого. В вашем распоряжении чуть меньше двухсот минут, но переход из принцессы в Золушку начнется раньше. Если сейчас самочувствие неважное, то дальше будет хуже. Мы ждем вас снаружи; машина Клейна — на стоянке.
Не ответив, Марсель стремительно развернулась и направилась к компании — впрочем, Аник не отстал.
«Забыть! об этом надо забыть! Вернуться в круг новых друзей, говорить, смеяться, радоваться — и не глядеть на часы! Если не видеть меняющихся черных цифр на серой матовой панельке — ничего не произойдет. Пусть этот вечер длится без конца!..»
— Мы уходим, — успокоил Садовник враждебно молчащую компанию. — Идем, Ал. Счастливо оставаться!
— Инспекция по делам молодежи, — уверенно махнул Аник на служебном выходе членским билетом Ботанического Общества. — Сегодня у вас спокойно. Возможно, мы заглянем позже.
— Черные люди… — лопотал Перси, напрасно силясь развязать гвоздь. — После них исчезают вещи и пропадает память…
— Не знаю, как вещи, — недовольно отозвалась Рамбур, — а настроение у меня пропало. Марти, что у тебя за чертовы родственнички?
— Кузены. — Марсель рассеянно проводила глазами высокую и низкую фигуры, быстро потерявшиеся в вялом мельтешении дискотеки, — Им… поручили за мной присматривать.
— Бедняжка, как я тебе не завидую! С такими церберами точно девушкой останешься. Тьен, готовься — будете ходить под ручку, от и до по часам.
— Он тебе что-то плохое сказал? — Тьен взял Марсель за руку, — Ты испугалась? У тебя руки холодные… дай погрею.
— Не понравились они мне, — встряхнула гривой Даф. — И надо вам было, Вальдо, выделываться на шоссе? Они мигом вас нашли, понял? Глядишь, не отвяжутся, встретят снаружи.
— Ну да, и вдвоем «Арсенал» окружат. Нас много, бояться нечего. — Перестав видеть квадратного силача и Садовника с его сомнительными повадками, Вальдо стал куда смелей.
Ди-джей не дал публике остыть — динамики издали вступительный аккорд, крик огласил названия группы и следующей песни, и с восторженным воем оживившегося сборища воздух забился, уплотняясь под частыми ударами невидимого молота.
Танец — это спасение, скорей уйти в него! Там, где в кипятке звука подпрыгивают и извиваются сотни тел, не замечаешь того, как стынут кисти и ступни, как не хватает воздуха на вдох, как трепыхается сердце. Без передышки, танец за танцем, кричать, верещать со всеми вместе, вытрясти из себя нарастающее ощущение того, что ты — одна, и все, что здесь происходит, — не твое, не для тебя.
«Не останавливайте музыку! громче, сильней!»
После танца в зале прибавили свет, но Марсель показалось, что стало темней. Она потерла глаза — ой, что такое, руки ледяные! впору подышать на пальцы. И светлее не стало. Хорошо, что рядом Тьен, он понимает — что-то случилось; держит ее руки в своих, заботливо смотрит, с тревогой:
— С тобой все в порядке? Ты какая-то бледная. Может, я провожу тебя?
Зал «Арсенала» стал ниже, колонны вот-вот лопнут под нажимом сводов. Есть ли отсюда выход? или каменные челюсти уже сомкнулись, и нас тут похоронит?.. С последним ударом часов, в полночь, потолок накроет всех неподъемной плитой — Марсель, как наяву, представила: многоголосый вопль, отчаянный визг, крики о помощи: свет гаснет, как в кинотеатре, и потолок обрушивается с рокочущим гулом…
Скорей бы объявили танец! Вместе можно выстоять против нависшей силы камня! А в одиночку — нет. Сердце колотится, частое дыхание не насыщает, темнота сгущается…
— Давай сходим, выпьешь кофе, — предложил Тьен. Кто знает, что с ней творится? у девчат в критические дни бывают обмороки — все эти женские дела ужасны, даже думать о них жутко.
Или у нее дела с наркотиками? а может, она задолжала Садовнику? как бы там ни было, ей надо помочь.
— Нет… все нормально… — Случайно взгляд Марсель упал на цифровую панель. 23.14. Сколько мне осталось?.. Нельзя знать! можно умереть от одного знания, что ты скоро, в определенный час…
— Я не хочу этого! не хочу! — Марсель, чуть не сломав ногти, разомкнула застежку, сорвала браслет с запястья, осаднив кожу, и что есть сил шарахнула часы об пол.
«Все. Свободна. Не надо считать минут, не надо ждать. Жизнь принадлежит мне, а не часам!
Сейчас станет привольней дышать, стихнет сердцебиение, свет станет ярче!»
Но ничего не изменилось.
— Исчез сигнал маркера, — отметил Клейн, повозившись с пультом. — И звук пропал.
— Конечно, во всем виноваты часы, — вздохнул Аник. — Разбила или спустила в канализацию.
— Двести сорок талеров. — Клейн не был скуп, но расходы считал точно. — Перехожу на локацию заряда. М-да-а-а… заряд-то хиленький. О чем она думает?
— О чем они вообще думают в таком возрасте?! время на ногах разносят! Если к делу не привязаны — на что три дня убивают? Шатаются, болтают и хохочут. А ведь это лучшая пора для набора опыта, как для рыбака — путина; прозевал — не догонишь. Я вот упустил свой час, а после мучился — пытался наверстать… И даже не вспомнят потом, хоть мозги сломай — что делали, с кем были. Меня допрашивали — «Что вы делали тогда-то? а такого-то числа?» Ха, было мне когда запоминать, в ее-то годы! Оказалось — бумаги все помнят; вот кто свидетели…
Он всматривался в приземистую громаду Арсенала.
— Ох, нас еще ждут веселые денечки. Если во второй цикл воплотится… — Аник суеверно оплевал дьявола, теоретически стоящего за левым плечом, — будем в осаде сидеть на «Эммеранс», собак спускать и поливать гостей из шланга. К нам же все кобели сбегутся — и на «феррари», и на байках! Мы-то можем регулировать свое влияние — а представь, как она на парней будет действовать! Девчонка с зарядом, они к ней, как иглы к магниту, потянутся. Добро бы один, а то обойма кавалеров. И будет, как у Ганса Сакса —
— Двадцать минут двенадцатого, — сухо констатировал Клейн. — По-моему, до нее не дошло. А должно бы…
— Просто ей кажется, что в толпе она защищена.
— Без десяти двенадцать пойдем брать. Дольше оставлять ее нельзя. Не ждать же, пока дискотека закроется! Ты свой билет ботаника не доставай, покажем мой — все-таки иммиграционная полиция; после дела в переулке они наверняка везде шныряют.
Грозный камень окружал Марсель, и даже близость Тьена не спасала, хотя она старалась, чтобы он был рядом — и Тьен не отходил ни на шаг, но Мартина остывала, и от танца к танцу становилась все боязливей, все пугливей. Она ждала чего-то — чего-то такого, что ее страшит.
Она то жалась к нему, то опасливо озиралась — наконец, оторвавшись от него, побежала вдоль стены. Не гнаться же… если что-нибудь, в туалете есть девчонки, помогут или позовут помощь. Подождем. Но все равно непонятно — вроде на танцы пришла с желанием, была такая бойкая, к нему тянулась, а потом, после прихода ее неприятных кузенов, стала бояться.
Садовник запугал ее?..
«Вернется. У меня номерок из гардероба».
У выхода Марсель окликнула охрана:
— Сьорэнн, что-то случилось? вы не забыли взять одежду?
— Нет! нет, ничего! я приду!.. — Едва не споткнувшись в спешке, она попробовала улыбнуться, но вышла гримаса.
— Не стирайте метку, а то будете платить второй раз.
Снаружи страх и холод охватили ее еще сильней — но она не подумала, что выскочила в ночь легко одетой; это был иной холод — неотвратимо надвигающееся дыхание той вечности, которую она покинула три дня назад.
Страна Без Возврата властно призывала беглянку: «Вернись, и страх исчезнет. Войди в мою тишину, и я упокою тебя, покрою снежным саваном, и сон твой будет неподвижен и прозрачен, без мук и терзаний… Посмотри на этот мимолетный мир очами мертвеца — все тлен, все суета сует, ты выше этого и чище мелких живых забот. Тебя ждет нерушимый, совершенный покой…»
А она металась, сдерживая слезы и отыскивая среди машин одну, где сидит и ждет ее необычная родня — единственные люди, которые могут понять ее мучение, помочь ей и спасти от обещанного покоя.
— Мартина, сюда! — окликнул Аник.
Она нырнула в салон, припала к Анику и заплакала:
— Не могу больше, не могу! Мне плохо, дышать нечем! Я умираю, да?!.
— Ходу, — бросил Аник Клейну, снимая перчатки. — Откинься, расслабься. Сейчас…
Лицо его исказилось, когда он протянул ладони над Марсель; в салоне появилось бледное лиловое мерцание — не ярче, чем светит экран телевизора. И — сердце стало биться реже, почти окоченевшие пальцы потеплели, исчезла одышка.
— Так лучше? — Голос Аника стал хриплым, сдавленным.
— О… да, да. Спасибо, Аник. Мне уже… почти хорошо.
— В следующий раз старайтесь соблюдать режим и предписания профессора.
— Пожалуйста, не говорите ему, что я… почему я…
— Ни слова. Повторяю — вы можете рассчитывать на нас в любой, даже самой серьезной ситуации.
— Мое пальто и берет… остались в «Арсенале», — помолчав, сказала Марсель.
— Не беда. Если кавалер — не олух, он сообразит, как с ними поступить.
— Я даже не попрощалась…
— Не надо прощаться, если не уверен, что уходишь навсегда. Не знаешь ведь, как и когда вернешься.
— Вам, — не к месту вспомнила Марсель, — передавал привет Ван дер Мерве.
— Который? — озадачился Аник.
— Дедушка, — фыркнул Клейн за рулем.
— Нет, наверное внук — ему немного за двадцать, я думаю. А вы знали кого-то другого?
— Э-м-м-м… — Аник отчетливо припомнил, как розовым майским утром 1971 года Беренгет Ван дер Мерве вилял у него на прицеле, стараясь разминуться с пулей. — Да, был знаком… немного…
— Вальдо, вы его видели. Это он сказал про фокстрот.
— Не узнал. Я в свое время помог его отцу в одном щекотливом финансовом вопросе, дело касалось наследства. Отец… как вы назвали? да, Вальдо!.. — был мне очень благодарен. Но я не стал вхож в дом Ван дер Мерве. У нас слишком разный социальный статус. Понимаете, Марсель, — отдыхая после передачи частицы заряда, Аник выглядел по-домашнему мирно, — это они могут играть в демократию, а мы в аристократию — ни-ни. Сынок магната, а тем более аристократа, может ходить патлатым, грязным, пить дешевое вино из горлышка и водиться с подонками, но никогда не забудет, что он «фон…», «де…» или «дан Кто-то». А вот мне изображать герцога куда трудней! и забыть, что я из портовых трущоб, совсем непросто.
— А Тьен, — Марсель взгрустнулось при упоминании о нем, — сказал, что «Конь» — бывшая машина принца Леонида. Вы в самом деле с ним знакомы?
— А то как же! конечно. Принц обожает цветы, и кто-то должен рекомендовать ему самые лучшие сорта. И что бы там ни злопыхали некоторые… — Аник вонзился взглядом в подголовник Клейна.
— Разве я что-то сказал?
Тьен… Марсель опечалилась — ни «до свидания», ни слова напоследок, убежала, как оглашенная… он наверняка обидится. Нельзя так поступать… но что было делать?
Как он там? Рамбур и Кирен посмеются над ним.
Вальдо скажет: «Как в сказке — Тьен, ты ведь любишь сказки Маркуса? — принцесса-лягушка ускакала, оставив герою свою шкурку… но ты же знаешь ее адрес, правда, Тьен?»
«Отличный предлог втереться к ней домой, — кивнет Гизела, отплевавшаяся и отпившаяся соком от зелья Перси, — принести пальтишко и беретик. Вознаграждение гарантировано!»
А Тьен будет хмуро стоять с ее вещами в руках.
Нет, он не станет потерянно рыскать в смятении.
В понедельник он отправится на виллу «Эммеранс».
Закрытые ворота, исступленно лающие псы. На звонок выйдет замкнутый, хладнокровный Карт.
«Что вам угодно?» — спросит Карт вежливо и бесстрастно.
«Девушка… Мартина, она была здесь позавчера. Мы с ней были на танцах, и она… оставила вот это. Надо передать ей».
Тьену покажется, что он где-то видел раньше этого слугу, больше похожего на вышибалу. Что-то знакомое в силуэте — голова, плечи…
«Я передам. Можете быть уверены».
«Если она здесь, я…»
«Ее здесь нет».
Вот так. Прекрасная дева-эльф унесла с собой его сердце, вошла в свой волшебный холм, и врата затворились, наглухо отсекая лунный мир чар от солнечного мира людей.
«Я бы хотел сообщить ей кое-что, это… важно».
Карт после долгого взгляда промолвит: «Напишите записку. Я приложу ее к вещам».
«Вольво» Клейна въехал в гараж особняка Герца.
23.48. Осталось 127 минут.
Из машины Марсель вышла уверенно, но оказалось, что сидеть было надежней, чем стоять. С дыханием было более-менее нормально, а вот ноги за недолгое время поездки как-то онемели, и Клейну с Аником пришлось поддержать сьорэнн, чтоб она не оползла на пол. Марсель сделала усилие и удержалась на ногах, но без помощи вряд ли бы сделала и пять шагов.
— Почему со мной так? — спрашивала она, беспокойно вертя головой. — Скажите, это пройдет?.. Зачем мы идем в подвал? Я не пойду туда! — Не в силах упираться, она обвисла на их руках в надежде, что им будет тяжело, и они ее отпустят. Не тут-то было.
— Мы спим там, внизу.
— Я не хочу спать! Я не засну! Не надо меня туда!
Клейн подхватил ее, вырывающуюся, на руки и понес.
— Клейн, пожалуйста, миленький…
— Сейчас придет профессор и все скажет. Ничего страшного. Включим потенциометр, проверим заряд. Ляжем на кушетку…
— Не буду ложиться! — сев, Марсель сгорбилась, обхватив себя за плечи. — Не трогайте меня. Не прикасайтесь. Не хочу делать укол. Не доставайте шприц, я не дамся!..
Сердце вновь принялось стучать, как после подъема бегом на самый верхний этаж; Марсель задышала чаще — старалась делать глубокие вдохи, но нехватка воздуха давала себя знать.
Ровные, голые, однообразно окрашенные зеленовато-серые стены, кафельный пол кирпичного цвета, почти пустая комната без окон, какие-то коробки с циферблатами на металлическом столике — и все? это конец? дальше ничего не будет? Танцы, компания, осторожные и ласковые руки Тьена — это было едва полчаса назад и вдруг прекратилось, оборвалось. Разбитые вдребезги часы не остановились, они неумолимо продолжали роковой отсчет, отнимая жизнь со скоростью секунда в секунду. Сколько осталось? Час? меньше? этого не может быть!..
Только что, в машине, ей стало лучше от приближения рук Аника — значит, что-то можно изменить, поправить?
Что угодно. Пусть это будет очень больно — лишь бы не было так нестерпимо страшно, лишь бы не чувствовать, как пальцы холодеют, становятся синевато-белыми, чужими, непослушными, негнущимися, как сердце беспричинно трепещет, вот-вот готовое остановиться, как перестает повиноваться дыхание, как жизнь уходит из тела, испаряется с каждым выдохом, рассеивается тающим теплом.
— Что вы стоите?! Сделайте что-нибудь! — со слезами закричала она. — Помогите мне!..
Вошел профессор — такой же твердокаменный, с тем же спокойным взглядом льдисто-голубых глаз.
— Добрый вечер, Марсель.
— К черту, какой он добрый?! — Она громко всхлипнула. — Это невыносимо, я не могу! Ради бога, добавьте мне заряд, вы же можете! Я прошу вас — включите свою машину! Я не хочу умирать!..
Что-то повернув на одной из коробок, профессор поднес к ней диск на рукоятке, из которой свисал провод, тянущийся к прибору на столике. Стрелки задвигались — Марсель впилась в них глазами, словно могла прочесть по ним свой приговор.
— Остаток — двадцать шесть тысячных, — похоже, это была мысль, высказанная вслух. — Марсель, мне очень жаль, но ваше время истекает. Пора подумать о том, как избежать… дискомфорта под конец. Полагаю, вам объяснили, что у нас принято делать в подобных случаях.
— Нет! Не надо этого делать! Дайте мне еще пожить, хоть немножечко! Клейн, Аник — они живут долго, правда? сделайте мне то же самое! Запустите машину! Я хочу жить, не убивайте меня!..
— У вас другой режим, чем у моих помощников. Сразу его нельзя наладить. Давайте надеяться на лучшее. Если…
— Если?! а если я не оживу?! Вы можете мне обещать, что оживу? Нет? скажите правду!
— Что бы я ни сказал и что бы вы ни думали, вам придется пройти через это. Другого пути нет. Все, чем я могу помочь, — закончить цикл без неудобств.
— А дальше?! я проснусь?! Вы ответите мне или нет?!!
— Это зависит не от меня.
— Почему вы такие злые?!. — обессилев от страха и слез, Марсель завалилась набок; она медленно и мучительно извивалась на холодной гладкой ткани кушетки, пытаясь прорвать ее ногтями. — Зачем, ну зачем вы меня воскресили?.. я не хочу опять туда! я хочу дышать, видеть, хочу быть!.. Включите машину, что вам стоит? всего на чуть-чуть, я не прошу много… Пожалуйста, ну будьте людьми!
Аник и Клейн удрученно переглянулись. Зрелище надрывало душу — но убыль заряда остановить нельзя. Можно было впрыснуть ей гексилин силой — и какое тогда у нее впечатление останется? возненавидит на всю жизнь, а не оживет — самим будет противно вспоминать. Они заранее условились — пусть выберет сама, как ей собой распорядиться: дойти до конца или уйти в сон. Им оставалась лишь нелегкая забота уговаривать. И профессор согласился с ними.
— Марсель, мы готовы помочь, но то, что вы просите, — не помощь. Неприятности будут длиться дольше — и они будут хуже. Я искренне советую вам избрать короткий путь. Сейчас вам не до размышлений, но постарайтесь сказать себе — что предпочтительней. Будем верить, что мы еще встретимся на этом свете. Удачи, — Герц бережно коснулся ладонью ее плеча, что-то шепнул Анику и удалился. Он был стойким, но вид девушки, лежащей ничком на кушетке и трясущейся от рыданий, выводил его из равновесия.
— Жить. Хочу жить. — Слова вырывались из груди со стоном, между захлебывающихся частых вдохов. Помощники Герца сели к ней — один в ногах, другой в головах.
— Аник, можно еще — ладонями? ты умеешь, сделай, а? Мне… плохо, я… задыхаюсь… Сделай, Аник! или ты, Клейн! я вам потом отдам, сколько скажете! Дайте хоть самую малость! Вы столько живете, это же не потеря, поделитесь! Жалко, да?., вы жадные, гады, почему вы не хотите дать?!
— Жизнь… кхм, — неловко начал Клейн, — странная такая вещь…
— Поймите правильно, Марсель: жизнь — это частная собственность. У каждого своя. Ее можно отдать, но нельзя выпросить. Когда нужно — я не пожалею. Но сейчас не тот момент.
— Не впрок пойдет, — прибавил Клейн. — Как мертвому припарки.
— Я не мертвая! я живая! — взвилась Марсель с горькой яростью. — Мне восемнадцать, мне надо жить, жить! а вы меня вытащили… поставили опыт — и радуетесь! подразнили жизнью — и обратно в яму! Подлецы! убирайтесь, не хочу вас видеть! и не подходите ко мне! я никому не нужна…
— Сейчас вернусь. — Аник руками и глазами показал наверх, поднимаясь с кушетки.
— Куда он пошел? — сипло зашептала Марсель. — Зачем? за ядом? для меня? я не позволю! Вы меня убить хотите. Как крысу, — задвигав холодными, деревенеющими ногами, она сжалась в клубок. — Не смейте. Дайте умереть по-человечески… — и вновь залилась слезами, судорожно вздрагивая.
Минуты убегают, подступает чернота. Как невыносимо отсчитывать СВОИ последние минуты, понимая, что за самой последней не будет НИЧЕГО — ни солнца, ни неба, ни звука, полное ничто. Все будут — а тебя не станет. Где-то продолжат гореть звезды, веять ветер, цвести сады — а ты, твое Я исчезнет. Конец Вселенной — для чего она, эта бесконечность с ее галактиками, если нет ТЕБЯ? Мира нет, если ты его не видишь, но мира не жаль — жалко только себя одного.
И тем страшнее сознавать это, ощущая, как отказывает тело, и тебе подчиняется один разум, и он вопит в коробке черепа, понимая, что скоро глаза помутнеют и померкнут, уши оглохнут и прекратятся все остальные чувства. Чтоб вырваться из плена умирающего тела, пойдешь на все.
Она закричала, когда вошел Аник. Что он там держит за спиной?!.
— Сюрприз! — Аник достал и потряс в воздухе забавную мягкую куклу — розовую пантеру с лапами-макаронинами, смешливой мордой и без одного уха. — Это принес ваш папа.
— Он… был здесь?
— Да, заходил справиться о вас. Судя по всему, он в вас поверил. Передавал привет и свои извинения.
— Дайте мне. — Она выхватила у Аника куклу и прижалась к ней мокрым лицом.
— Будете с ней спать?
— Мне страшно — я боюсь не проснуться.
— И совсем не страшно, поверьте. Как говорил старик Гамлет: «Уснуть — и видеть сны…» А мы, как гномики, будем оберегать свою спящую Белоснежку.
— А я проснусь? — Пытаясь справиться с одышкой, Марсель вдыхала старый детский запах розовой пантеры.
— О, это сложный научный вопрос! в любом случае, чтобы утром встать и потянуться, надо сперва лечь баиньки.
— Это… больно?
— Не больнее, чем комар укусит.
— Сколько мне осталось?
— Мало, — сверился с часами Клейн. — Часа полтора.
— А холодильник…
— Вы его не почувствуете.
— Я же вся замерзну.
— Да, там порядочно ниже нуля. Но вас это не должно беспокоить.
— И я бы не хотела раздеваться.
— Ваше слово — для нас закон.
— А меня не стошнит, когда вы… я не буду хрипеть?
— Клейн, я не храплю, когда ты меня укладываешь?
— Нет. Все выглядит вполне пристойно.
— Ой, мне вроде свободней дышать!
— Шаговой этап централизации, — важно пояснил Аник. — Заряд оттекает в главные чакры, чтобы удержаться. Ну как, позволите принести лекарство?
Марсель засомневалась, но внезапно решилась, поняв, что уже и руки гнутся с трудом, словно пластмассовые.
— Можно.
Одобрительно кивнув, Аник отправился в соседнюю комнату; Марсель померещилось, что в ЭТУ дверь ее и вынесут, когда… Не выпуская игрушку, она схватилась за руку Клейна. Сильная, надежная рука.
— Клейн, а повременить нельзя?
«Перед смертью не надышишься», — Клейн за многие десятки циклов отвык от этой жажды на краю, но забыть ее было нельзя — очень уж сильное ощущение.
— Не надо думать, что это конец, — он ответил не сразу, — И бояться не надо. Просто сон, и ничего другого. Главное — что будет потом.
— Вдруг… — глаза Марсель вновь налились подступающими слезами, — ничего не будет?
— Ну, так было бы нечестно, — Клейн улыбнулся. — Только мы можем понять, что не все так плохо, как при жизни кажется.
— Я ходила в церковь, а меня… что-то прогнало. Храм меня не принял. А вы? как у вас?
— Мои храмы далеко. Да и не храмы — священные рощи. У меня другие боги, я с ними не ссорился. И вы не считайте, что вас прогнали. Штука в том, что мы живем не по закону, вот и бьемся обо все углы локтями.
— Мне страшно, — торопливо изливала горести Марсель, пока есть кому слушать, — Я боюсь, Клейн! Боюсь!!
— А я говорю — не бойтесь. Вы не одна, вас помнят.
— Да. — Марсель покрепче обняла игрушку. — А вас?
— Наверное. Иначе как бы я воскрес?
Аник принес два одноразовых шприца, упаковку ампул и свернутый кольцом плоский резиновый ремень; при виде этих предметов Марсель еще сильнее испугалась.
— Прямо сейчас? нет-нет, давайте погодим!., я не готова.
Смертельная инъекция. Она читала об этом в журнале: в Америке изобрели новую казнь, где палач — врач со шприцем.
Аник подумал о том, каким терпением надо обладать детскому стоматологу, чтоб убедить своих пациентов открыть ротик. Видимо, эта разновидность зубодеров обязана пройти двухгодичный курс в школе иезуитов и усвоить самые изощренные уловки обмана и запудривания мозгов.
— Ну хорошо! как скажете, так и начнем. Пока у нас есть немного времени, — пристроившись с улыбкой на кушетке, он как бы ненароком взял Марсель за запястье и, скосившись на часы, стал считать пульс, шевеля губами. Частый пульс в похолодевшей тонкой руке прощупывался слабо, и Аник постарался придать себе вид встревоженного медика, у которого на сердце тяжелей с каждой минутой. Посмотрев на него, и Клейн включился в импровизацию.
— Как оно?
— М-н-н-н-э… Хорошего мало. Выраженная экстрасистолия.
Незнакомое слово показалось Марсель зловещим.
— Принести кардиограф?
— Нет смысла.
— Это пройдет? — спросила Марсель с надеждой.
— Появились выпадения. — С лицом мрачным и скорбным Аник деликатно приложил пальцы к ее щеке, покачал головой. — Да-а-а… процесс развивается быстро… Марсель, мне нечем вас утешить. Тахикардия нарастает.
Для тяжело дышащей, не находящей себе места от непрекращающегося сердцебиения Марсель его слова были каплями, переполняющими чашу.
— Я не хочу засыпать!
— Что в этом особенного? все люди каждый вечер ложатся в кровать, не зная, что их ждет завтра и увидят ли они утро. И, между прочим, большинство дожидается рассвета. Нам даже выгодней в том смысле, что мы знаем — КОГДА. Можно подготовиться и закруглить дела.
— Но вы-то знаете, что утром подниметесь!
— Постарайтесь присоединиться к нам.
— Как я могу это сделать? как?!
— Верить.
— Изменения есть? — спросил Клейн беспокойно.
Лицо Аника изобразило крайнюю степень с трудом скрываемой печали.
— Предагональные симптомы… Если хотите, подождем еще. — Его тяжкий вздох добил Марсель.
— Давайте, делайте. Я уже не могу. Нет! сперва я помолюсь. Не мешайте мне.
Чтобы отсрочить неизбежное, она к «Во имя Отца», «Отче наш» и «Радуйся, Мария» прибавила «Здравствуй, царица», но от волнения больше ничего не вспомнила. Приникнув к хозяйке, розовая пантера внимательно выслушала и завершающее — «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу ныне, присно и во веки веков. Аминь».
— Ну, теперь все. Аник…
Клейн перетянул ей плечо резиновым ремнем, Марсель с усилием стала сжимать и разжимать пальцы, Аник нашел вену и, сдвинув кожу, косо ввел иглу.
— Нет, погоди!
— Что? — участливо спросил Аник, плавно вдавливая поршень.
— А… я… — Глаза Марсель, подрагивая, закатились под опускающиеся веки.
— Монитор. — Отложив шприц и приклеив ватку к коже кусочком пластыря, Аник начал расстегивать на Марсель блузку; Клейн, подкатив столик к кушетке, переставил с него на изголовье миниатюрный аппарат, из-за множества проводов похожий на игрушечного осьминога с темно-серым глазом — желтая глазная щель осциллограммы пока была прямой и похожей на нить.
— Начали. Первое отведение. — Клейн подал провод с плоской присоской на конце. — Второе отведение. Третье…
— Все поставлены. Запись.
Желтая линия ожила, зазмеилась пикообразными изгибами.
— Ноль часов пятьдесят семь минут.
— Ф-ф-ф-у, насилу уломали вовремя! Айда за каталкой.
На пороге холодильника Клейн впрыснул Марсель вторую, убийственную порцию. Сердечные сокращения быстро зачастили, стали перемежаться разрывами, дыхание сбилось.
Журча колесиками, каталка въехала в проем между покрытыми изморозью радиаторами; в трубках за гармошками однообразно изогнутых пластин еле слышно шелестел фреон. Одинокая бело-синяя лампа на потолке освещала неподвижно вытянувшуюся Марсель и пантеру — та не захотела расстаться с хозяйкой.
По телу пробежала слабая дрожь, голова чуть откинулась в сторону — глаз осьминога стянулся в немигающую щель.
— Готово.
Здесь было очень холодно, порядка 30 °C. Последнее дыхание осело на краях ноздрей тончайшим инеем. Губы стали синеватыми; кожа сильно побледнела, и на ней белыми пупырышками обозначились застывшие мурашки.
Надо было спешить, чтобы самим не надышать лишнего инея. Снять кардиомонитор, застегнуть одежду.
— Куклу оставим?
— Конечно. Она ее любит.
— Покойся, милый прах, до радостного утра, — с чувством произнес Клейн.
— Ну ты и циник.
— Это поэт сказал. Такая эпитафия.
— Сплюнь налево.
Плевок подымился секунду и замерз на пластиковом покрытии. Несмотря на пронизывающий холод, они медлили уходить.
— Она ходила в церковь. Неудачно. Надо было тебе предупредить ее.
— Пусть опыта набирается. Я вот нарочно ходил, чтоб понять — как это на меня подействует. Мрак! колокол ударил — я чуть пластом не лег. Потом еще святых даров наелся… помнишь, ты мне капельницу ставил?
— Хм, а ты сказал — тухлые консервы…
— Это была версия для босса. Еще бы я ему открылся! он бы меня гостиями закормил ради науки. Слушай, отчего ты у нас такой везучий? тебе что храм, что каффи…
— Я не католик. Моя конфессия —
Так, рассуждая о хитростях загробной жизни, они покинули холодильник, и массивная термоизолирующая дверь гулко захлопнулась, лязгнув запором.
И наступила тьма.
Неясный шелест, тихий прерывистый свист, глухое бормотанье воды в трубах — звуки в темноте.
Потом — далекие голоса, какая-то торжественная музыка, оставляющая в душе ощущение света, шум машин, одинокий вой сирены вдали, быстрый топот по лестнице, окрики — почти внятные, немного напрячь слух — и различишь слова.
Чернота редеет, словно рассеивается плотный дым, и из мутной серости сумрака проступают очертания предметов, силуэты обретают объем и цвет, насыщаются красками; свет все ярче — он беспрепятственно проникает сквозь стекла бело-золотым прозрачным газом, и там, где струи разливающегося сияния касаются стен, тканей, полированного дерева, загораются блики, играют рефлексы, вспыхивают солнечные зайчики.
Становится так светло, что впору зажмуриться — но глазам не больно от света; золотистые лучи не режут, а ласкают взор, они согревают, несут запах свежести.
Воздух поет, тонко звенит, пронизанный солнцем.
Казалось бы — все как всегда. Знакомая комната, привычная мебель. Те же картинки над письменным столом: дельфин, балансирующий мячом на носу, морская черепаха и стайки цветастых рыб над пестротой подводного атолла. Красочные глянцевые плакаты экстренных служб: борьба с огнем — пожарные в робах и касках на фоне алой машины, защита здоровья — санитары «неотложки» в синих куртках и их темно-синий автомобиль с белой полосой, на службе порядка — полицейские в лиловом… но свет столь могуч и животворен, что животные и люди на изображениях становятся почти осязаемо выпуклыми; воздух так насыщен переливчатым солнечным теплом, что хочется встать, распахнуть окно и во весь голос закричать: «Здравствуйте все! С добрым утром!»
Одежда нежно, мягко касается тела, вода в кране хрустально-прозрачна, журчит певуче, подражая лесным родникам — а какой букет тончайших ароматов скрывается в глотке простой воды! смолистый дух хвои, роса майского ландыша, ветер, полный цветущей черемухи…
Расцеловав верную розовую пантеру — «Не шали, веди себя смирно, будь умницей», — Марсель оглянулась — что-то зашуршало? «кто здесь?» послышалось.
Она вприпрыжку сбежала вниз, но никого не встретила. Отец ушел на праздник? Ничего, увидимся!
На улице небо открылось ей, как беспредельная и чистая голубизна — простор для полета. Если бы крылья — взмыла бы ввысь! Туда, к тем большим белым птицам, что кружат над Дьенном, мерно взмахивая крыльями! Марсель даже приподнялась на цыпочках, вскинув руки, чтоб представить взлет — без усилий, просто оторваться от земли и подниматься все быстрей и выше, купаясь в необозримом небесном просторе… Ах, как свободно на душе!
Царственное солнце взошло высоко, и город, осиянный им, блестел и ликовал.
В тишине оставленной Марсель комнаты пролегла новая тень. За ней еще и еще одна. Тени перемещались. Сухой стук подошв. Рука в серой перчатке подняла с подушки розовую пантеру. Задержавшись у зеркала, кто-то, вышедший из тишины, привычно одернул синий китель и поправил фуражку.
Марсель удалялась летящей походкой, озираясь с восторгом. Это Троицын день! ох и вздрогнет Дьенн сегодня! разве что на масленичный карнавал бывает так шумно и весело, но на Троицу празднество роскошней тем, что город становится морем цветов и музыки. Шествие с цветами простирается по главным улицам; если хочешь быть в центре событий — спеши присоединиться.
Она шла вдоль нарядных витрин, которых раньше здесь не замечала.
Быстро и пристально осмотрев все помещения наверху, трое, одетые в синее, спустились на первый этаж.
— Кухня, кладовая и гардеробная. Ты — кабинет и спальня.
— Ее здесь нет.
— Не упустить бы.
«Проезд бесплатный», — увидела Марсель наклейку на трамвае и обрадовалась, потому что денег не было ни цента. Трамвай — без номера маршрута — обвешан разноцветными гирляндами воздушных шариков, колышущихся на ветру. Марсель вошла в него, зная, что приедет куда надо.
Людей в трамвае много, все по-летнему легко и празднично одеты, но ехать просторно — никто не задевал Марсель, и прикрой глаза — подумаешь, что ты одна в салоне, полном бесплотных голосов. Голоса сочные, приподнятые, точно цветы под любящим солнцем…
Трое вышли из дома 25 по Сколембик; их ждала темная машина с белой полосой.
— Уехала.
— Да-а, угадай теперь — куда и где сойдет.
Сели, недружно хлопнув дверцами; тот, кто устроился за рулем, ворчал:
— Народу пропасть, не разгонишься.
— Давай переулками к Кенн-страдэ; начнем оттуда. И присматривайся к птицам.
За окнами плыли парки — их буйная, пышная зелень не мешала видеть далеко вглубь; там, под сенью крон, рябили калейдоскопом сотни и сотни людей, то неторопливо гуляющих, то собравшихся вместе у летней эстрады, и громкая музыка издали врывалась в открытый верх окон трамвая — одна мелодия удалялась, другая надвигалась; трамвай шел, как корабль по каналу, заросшему поющими лотосами, под вспышки фейерверка и раскаты оркестра.
Плыли мимо дома и учреждения, все украшенные зелеными ветвями, будто кирпич и бетон проросли и зазеленели ради Троицына дня.
Плыли венки по воде — Шеер и Рубер, соединяясь у Мыса, подхватывали кольца, сплетенные из гвоздик и садовых ромашек, унося вдаль — к древним соборам Ольденбурга и каналам Маэна, в светлое, безмятежное море.
Плыл невесомой массой сам воздух, несущий еле видимую золотую пыль — должно быть, поэтому дышалось сладко и привольно.
Пропустив колонну, расцвеченную бледно-лиловой и розовой пеной гиацинтов — идущие щедро раздавали букеты тем, кто любовался процессией с тротуаров, — Марсель сошла у почтамта. И ей тоже протянул гиацинтовый султанчик мужчина в старомодной, почти забытой форме офицера колониальных войск.
— Прекрасный день, сьорэнн. Прекрасный, как вы.
— Спасибо, сьер капитан. Будьте счастливы!
Не успела сделать несколько шагов, как совсем молоденькая девчонка в топике и бриджах сняла для нее один из нанизанных на предплечье трепетных венков — нарциссы! белые, с золотистым сердечком в красной бахроме.
— Возьмите! Вам очень пойдет. Пожалуйста!
Зеленоглазая, даже шелковистые волосы с изумрудной искоркой. Глаза изменчивые, как речная вода. Марсель постаралась припомнить, где она видела зеленоглазую, но не смогла — лишь рассмеялась, встряхнув волосами.
— Мы не встречались раньше?
— Да. Я рада, что вы меня узнали. — Порхнув, девчонка неожиданно коснулась щеки Марсель прохладными губами и растаяла в толпе, оставив исчезающий запах водорослей.
Марсель успела понять, что ноги зеленоглазой цветочницы были босы и чешуйчато серебрились.
Она быстро забыла об этом, глядя на процессию. Множество людей — и молодых, и старых, и детей — шло льющимся, плавным шагом, в медленно развевающихся одеждах. Гладиолусы, тюльпаны, амариллисы — все богатства теплиц и цветников плыли вдоль по торжествующей улице под звуки музыки, и солнце зажгло краски впятеро сильней их естества. Марсель не заметила, как стала подпевать хору шествующих. На лицах ни печали, ни усталости, лишь отражение солнечного света — улыбки, смех, радостно сверкающие глаза и всеобщее, всеохватное чувство любви, той любви, что переполняет человека при виде цветов, птиц и резвящихся дельфинов.
И поцелуй зеленоглазой тоже выражал эту любовь — как полноту ощущения мира во всем его великолепии.
Птицы, кружившие в высоком небе, снижались, словно хотели показать себя ближе, дать собой полюбоваться — глядя на них, Марсель начала осознавать, какие они
За хоровым пением послышался издалека нетерпеливый, настойчивый звук сирены — похоже, машина «неотложки». Отчего-то Марсель стало тревожно — хотя в этот восхитительный солнечный день не могло быть ни беспокойства, ни тревоги.
Звук приближался. «Это за мной, — неожиданно поняла Марсель. — Почему?»
Она стала высматривать зеленоглазую — все-таки знакомая, надо спросить ее, узнать, в чем дело. Между тем одна из птиц опустилась на чугунную ограду сквера метрах в двадцати и смотрела на Марсель — спокойно и внимательно.
Людей на тротуаре не пришлось расталкивать — они расступались, будто волны перед катером, и смыкались за спиной. Сердитые возгласы сирены послышались совсем недалеко, и Марсель растерялась — то ли искать цветочницу, то ли нырнуть в проулок и затеряться. Ей подумалось, что ее могут найти по венку из нарциссов — сняв венок, Марсель не решилась его выкинуть и не хотела помять; оставалось бережно держать венок в руке.
Зеленоглазая нашлась рядом — она изучала большой плакат с портретом рыжеволосой девушки в фиолетово-черном бархатном платье и надписью: «ФРАНКА ВААЛЬ исполняет — Эдмунд Форет, Концерт № 6 для фортепьяно с оркестром. Оперный театр, после полудня. Дьеннский симфонический оркестр п/у Николаса Эйде».
— Послушай! Этот звук и птицы… — Марсель не знала, как высказать свое волнение.
— А, санитары, — понимающе кивнула цветочница, — Они всегда приезжают. Птицы указывают им путь.
— Я что, не нравлюсь им?
— Я тоже. Нас вывезут за черту города.
— И не собираюсь! Знаешь, как спрятаться?
— С моста в реку. Там не тронут. Побежали? Переждем до будущего праздника…
— Нет! там сыро и холодно!
— Зато в безопасности. Так ты со мной?
— Почему я должна убегать? — не сдавалась Марсель. — Я хочу остаться.
— Ну, попытайся, докажи, что ты не чужая. Только вряд ли они тебя послушают. У них строго: посторонних — вон. Разве что Лорд разрешит.
— Лорд? — Марсель ухватилась за странное имя, как за спасательный крут. — Кто это, где он?
— В замке Андерхольм. Но тебе до него не добраться. Санитары близко.
— А телефон? а позвонить ему?
— О, не знаю! я не пробовала. Честно сказать — страшновато.
Птица, севшая на карниз почти над ними, запела, вытягивая шею, и ей отозвалась прерывистым воем из-за угла сирена. Переглянувшись, Марсель и цветочница пустились наутек.
Удирать было трудно — золотистый воздух сгустился и пружинил, сдерживая бег. Вслед вспорхнула с шумом крыльев белоперая птица и реяла над головами, коротко вскрикивая: «Сюда! Они здесь!» Люди с цветами сторонились, уступая дорогу — и они же пропускали едущий по пятам темно-синий автомобиль.
На Кенн-страдэ проскочили в разрыв между колоннами процессии; трамвай, сворачивая к Старому Городу, в сторону Крепостного сада, сбавил ход на повороте, и двери его открылись — оттуда, зазывая, манили руками. Марсель, примерившись, вскочила на ступеньку, а цветочница замешкалась — босая, она наступила на что-то колючее, споткнулась и разроняла венки. Пока подбирала — трамвай набрал скорость, а цветочницу настигла машина с белой полосой. Марсель видела, как выскочившие санитары схватили зеленоглазую и поволокли к авто.
Марсель пробежала по салону к кабине водителя.
— Можно поскорей?
— Куда спешить? — весело и беззаботно ответил тот.
Трамвай полз по-черепашьи! Машины сзади видно не было, но птицы летели, не отставая.
Спрыгнув на кругу, Марсель помчалась к воротам. Раньше здесь в стене не было ворот, но ее не удивило, что они тут оказались — они
Телефон. Ни одного уличного аппарата! куда они подевались?! Один нашелся, но вместо цифр в круглых прорезях диска Марсель увидела буквы — В, G, О, К, L, D, V, R, S, А. Недолго думая, набрала — L-O-R-D. Длинные гудки. Ну же! почему там не берут трубку?!.
— Алло? — ответил молодой мужской голос.
— Лорд! мне нужен Лорд, пожалуйста!
— Я слушаю.
— Я хочу увидеть вас!
— А страшновато не будет? — В голосе послышалась улыбка. Он все знает, помнит любое сказанное слово. А может, и мысли тоже.
— Нет.
— Хорошо. Я там, где ты меня найдешь.
Андерхольм. Марсель запыхалась, ноги стали тяжелыми, будто она долго бежала в гору или по эскалатору, идущему вниз. Сзади вновь слышалась сирена, а бежать было так трудно! По брусчатке, под сводом замковых врат, вверх по широкой лестнице, мимо статуй святых и герцогов Вендельских. Где же он?! так людно в замке, все такие счастливые, а его нет! отзовись, покажись!..
Лестница вниз, лестница винтом, лестницы врозь — направо? налево?.. Направо. Темная резная дверь неподатлива, на нее пришлось навалиться всем телом.
Высокий сводчатый зал залит солнцем, бьющим в цветные стрельчатые окна. Ковры; по коврам разгуливает, горделиво подняв головку в золотистом венце, одна из белых птиц. Чучело крокодила, окованное обручами из железа, как бочонок. Неслышно ступая, подошла розовая пантера — настоящая! живая! с рубиновыми огненными зрачками… — принюхалась и потерлась мордой о ногу Марсель.
У окна прислонился к стене молодой человек — в кроссовках, облегающих брюках, просторной лиловой рубашке с распахнутым воротом; запястья его украшали браслеты из опаловых пластин, на шее — кулон с жемчужиной.
Приятный на вид молодой человек…
Молодой? человек?
Как тень отслонясь от стены, он направился к ней; с каждым его шагом у Марсель нарастали сомнения — молодой? но волосы, спадавшие ему на плечи, были седыми, серебристо-белыми и нежными, как тополиный пух; лицо без морщин — но сухое, без юношеской свежести. Человек? он идет, как плывет, как летит паутинка по ветру, без шороха шагов; есть изящные люди — узкобедрые, тонкие, с точеными пальцами, с высокой и женственной шеей, но даже у этих красавцев нет таких глаз — огромных, бездонно-прозрачных, голубых, как горные озера.
— Все-таки ты меня нашла.
— Я очень хотела. Очень. Скажите санитарам — не надо меня… за черту города.
Выдохнув это, Марсель умолкла. Рядом с Лордом беспокойство стихло — но не исчезло. Сильней стало желание вернуться на праздник и ничего не бояться. Глаза стремились долу — на ковер, к шерсти мирной пантеры, — но вместе с тем неудержимо тянуло еще раз посмотреть на Лорда, и это смешивалось с опасением прогневать его дерзким взглядом. Почему-то Марсель стало стыдно, она показалась себе нескладной, неуместной… чужой.
— Но ты же понимаешь, что в городе тебе нельзя долго гулять.
— Я… спасибо, что позволили мне прийти сюда. Вы очень добры.
— «Прийти» — не значит «остаться». Тебе еще идти и идти, девочка. Непростой путь.
— Да, теперь я знаю. — Она уверенно кивнула. — Я зря согласилась… участвовать в гонке. Я ошиблась. И еще я…
— Если ты знаешь свои промахи, незачем о них вспоминать. Ты свободна. А теперь — идем. — Лорд пригласил ее жестом.
Он поднимался по спиральной лестнице беззвучно, он был реален — и невесом. Марсель шла за ним, наслаждаясь тем, что он — рядом; в какой-то миг она нестерпимо захотела упасть, впиться ногтями в камни и закричать: «Я не уйду отсюда!», но фигура вверху безмолвно звала, и зов был неодолим; это было и повеление правителя города и мира, и призыв абсолютной, надчеловеческой любви, которой веришь всем существом потому, что живешь.
На смотровой площадке фланкирующей башни Андерхольма веял безбрежный ветер; вокруг были лишь солнце и воздух, и мир был раскинут на все стороны — улицы в цветочном убранстве, зеркальные ленты рек, янтарь стен и шоколад крыш. Птицы плавали в вышине.
— Лети, — просто сказал Лорд.
Набравшись решимости, Марсель встала на цыпочки, подняла руки и…
…перестала ощущать камень под ногами.
Она не смотрела ни вниз, ни по сторонам — только вверх, в лазурную бездну, где райской розой цвело ослепительное солнце. Все выше и выше — воля и ветер помогали ей подниматься, и собственный радостный крик сливался с голосами белых птиц.
— Доброго пути, — донеслось вслед. — До встречи.
Россия. Десять лет спустя.
Накануне Владимир позвонил жене:
— Буду часа в четыре, не волнуйся. Хотелось бы с дороги похлебать горячего. Это намек.
— Намек понят, — отозвалась Лариса. — Вовка, будь осторожней, дороги скользкие. Ждем. Я тебя целую.
Он выехал из Йошкар-Олы затемно, в шесть утра; чтоб не дремалось и приятно ехал ось, включил «Notre-Dame de Paris», и зазвучал надрывный голос Славы Петкуна, смягченный любовью к Эсмеральде:
«Belle» Владимиру чертовски нравилась, и он заставил лазерник крутить сингл раз двадцать. Так, наслаждаясь, миновал он Чебоксары и Лысково и размяться вылез только в Нижнем, проехав Мызинский мост и почти весь город до заправки у поворота на Московское шоссе. Здесь и перекусил, хотя подозрительное кофе «три в одном» с растительными сливками и хот-дог — не еда, а скорей наполнитель, вроде того бария, который язвенники пьют перед рентгеном. С той разницей, что бариевый контраст не ядовит.
На заправке тоже царила «Belle». Страна жила под знаменем «Belle»; куда б ты ни вошел, тебя везде встречал Петкун, и могло показаться, что Квазимодо, Клод Фролло и Феб крадутся за тобой, готовые в любой момент запеть.
Гороховец, Вязники… в городе-тезке он сделал еще одну остановку, а внеплановая, третья, произошла у Ногинска, где его тормознули молодцы в бронежилетах и с автоматами. Разбирательство с ними протекало бы куда быстрей, если бы старший, козырнув, сразу сказал: «Здравствуйте! Двадцать баксов».
— Та-ак… — тянул волынку командир. — Значит, Тхор Владимир Данилович. Шестьдесят четвертого года рождения. Проживаете в Москве, улица Троицкая… Откройте багажник. Это что у вас? иконки вывозим? разверните.
Пес, натасканный на взрывчатку и наркотики, прядал ушами и вздыхал, пыхая паром из влажных ноздрей — в этом «вольво» ему откровенно искать было нечего. Псу было холодно, он иззяб — и борцы с терроризмом тоже одубели, топчась на обочине в такой морозище. Вон, у одного уже нос посинел. Да, прищучил Россию Дед-Карачун, нечего сказать. И Владимира, вышедшего из машины в курточке, прихватило — но он был Тхор, и верно говорил отец Данил: «Нас через колено не согнешь — колено треснет».
Морозцем хотят пронять, чтоб раскошелился. А вот дудки. Не на того наскочили. Деньгами Владимир не бросался никогда — такое правило в роду.
Но показать багаж — пожалуйста. Если по-людски просят, в капот рылом не кладут — можно и развернуть. Гляди, командир, на мои иконы.
Омоновец недоуменно осмотрел рамку побуревшего дерева — в рамке, под треснувшим наискось стеклом, все поле было сплошь заложено желтовато-серыми фотографиями. Женщины, мужчины, старики и старухи, дети — все по-старинному одетые. Красноармеец в папахе с нашитой лентой — фото выцвело, истерлось, изломалось; на знамени, образующем фон, с трудом просматривается — «За власть Советов». Рядом, как в строю, фотографии двоих солдат с пятиконечными звездочками на пилотках — лица немного скуластые, глаза темные, выжидающие.
Лейтенант потер стекло над ними пальцем, убирая полупрозрачное пятно.
— Дядья мои, — коротко пояснил Владимир. — Не вернулись.
— А этот? — Палец сдвинулся на молодого в папахе.
— Дед.
— На память везешь?
— Отсканирую и на сайте выложу. У меня сайт по родословной, чтобы никого не забыть.
— Ну-ну. Проезжай. — Омоновец протянул рамку с фотографиями. Взамен Владимир дал карточку: «„РАПИД“ — запчасти, ремонт и обслуживание иномарок». Как отец скажет: «Приходи ко мне на чай со своими плюшками и сахар не забудь». Клиентов надо ловить всюду.
Отъехав от поста, подумал: «Враг в Москву с востока не войдет! ему лениво от Пекина топать» и достал мобилу:
— Ларик, я на подходе. С боями прошел Ногинск. Как там пельмени?
— Уже на доске отдыхают. Ставлю воду.
— И лучку, лучку в бульон побольше!
На генеалогические розыски Владимира подбил отец Данил. Сам отец родню и родину не очень жаловал вниманием, но если родичи о чем просили — не отказывал и в гости принимал охотно. Мать отцова, бабушка Унай, так у него и жила до самой смерти; она звала Данила
Прослужив сперва начальником станции в Кривандино, а после в министерстве, Данил Элексевич пользовался всем, что положено заслуженным работникам МПС, — у него и болезней столько не было, сколько он санаториев освоил. Что ни отпуск — он туда, поэтому на родину наведывался раз в семь-восемь лет. Однажды, приехав, он заговорил сердито:
— Все-то мы забросили! А вот дядькам твоим в райцентре иностранцы памятник поставили. Из-за тридевять земель приехали, чтоб их почтить. И наградную грамоту прислали — на, читай! Я копию снял.
— Laidemir Thor, — изумившись, Владимир пробирался сквозь незнакомый язык, — героический… сопротивление…
— Правду мать говорила — не пропал он без вести. Видишь, нашелся! Не свои, так чужие отметили. Гордись, Володька — вон до каких краев мы дошли, и нигде себя не уронили.
Позже, за поминальной рюмкой, отец и принялся за укоры:
— Твой бизнес, Вова, — это хорошо. А посмотри на себя — что ты есть без корней? Перекати-поле. Мало ли что кошель полон — а что ты о своем роде-племени знаешь? Скажем, откуда и что значит наша фамилия? Кто были деды, прадеды? Вот ты в честь моего брата Лайдемыра назван — что тебе известно про него? Он был герой, а без нашей памяти — как прахом развеян.
Владимир смолчал, но его зацепило. Не будет так, чтобы отец ему в упрек ставил: «Ты не знаешь».
И он занялся родословной. За плату архивы что угодно предоставят. И тут посыпалось, как шлюз открылся, — Красная армия, белая гвардия, лесник, крестьянин, мельник, пчеловод, мать девятерых детей (на девятом умерла в 36 лет от горячки), Халхин-Гол, Порт-Артур, Калифорния! Файлы росли и множились, пока Владимир не смекнул — пусть и другие поглядят, каков мой род. Древо — ни веточки гнилой, стыдиться нечего.
Так и вместился он со всем богатством в Интернет.
Пельмени ждали его — пышные, смачные, с перцем и уксусом. После обеда, уняв аппетит, он сел за компьютер — пока ездил, непременно что-то накопилось в ящике e-mail. И гостевую книгу сайта надо просмотреть.
Алешка и Нина в зале осторожно разглядывали рамку с фотографиями — святыня! После папа расскажет, кто тут кто, он предков чуть не в лицо знает. Нинулька больше смотрела на малых детей — они ей по возрасту понятней; Алешка завороженно всматривался в лица Элексе, Лайдемыра и Васинги — прадед с наганом, деды двоюродные в форме, это были солдаты! Мало кто в школе может сказать: «А моего деда брат воевал в тылу у немцев, его имя в Гратене на монументе золотыми буквами прописано». И не купишь права говорить такое, даже за сто тысяч «зеленых».
Коммерческая рассылка. Валентин с приветами — в Сеуле славная погодка. Роман зовет в баню на пиво. В ярославскую глушь, в Кукобой, на охоту? спасибо, обмораживайтесь без меня. Ага, вот хорошая почта — Терентьев раздобыл данные на Тхоров из Воронежа.
Письмо по-английски. Занятно; что это?
Удивительно, какие люди иногда находятся на Западе. Обязательно надо ему написать.
Курсор, попав на отметку «ответить», стал кистью в белой перчатке, с указующим перстом, но Владимир секунду помедлил кликать мышкой, изучая необычный ориджин под письмом Вильгельма Копмана:
«Мертвого имя назвать — все равно что вернуть его к жизни».
Idée fixe
Alma mater
Finita la commedia
Dura lex, sed lex