Она торопливо шагала по темной булыжной мостовой, с досадой перебирая в памяти недавние неудачи. Сама виновата! Зачем, спрашивается, связалась с этим напыщенным актеришкой Жирарди. Ведь Митци, лучшая подруга, давно советовала бросить его и попробовать забраться в постель к Климту. Что было бы, наверное, не сложно. И вот теперь этот никчемный парень, совершенная размазня, выставил ее. У него, видите ли, с утра важная репетиция перед премьерой. И в довершение всего она опоздала на последний трамвай. Ну как тут не расстраиваться.

Мужчина на углу Кёрнтнер-штрассе и Грабен,[1] тронув пальцами край шляпы, вежливо осведомился:

— Сколько?

Вообще-то его ошибка понятна. Приличную девушку, одну, так поздно (в десять тридцать) на улице не встретишь. К тому же на этом перекрестке предлагала себя половина шлюх Вены. Но все равно, кому понравится, если тебя приняли за проститутку. Поэтому она, расстроившись, тут же свернула в темный переулок за собором Святого Штефана.[2] Решила, что так быстрее доберется до пансиона, где снимала квартиру.

Вокруг не было ни души. И стояла тишина, почти такая же, как у нее дома в небольшой деревеньке на западе Австрии. Ей вдруг стало страшно. Газеты писали о появившемся недавно в Вене маньяке-убийце. В Пратере[3] уже нашли тела нескольких его жертв.

Она ускорила шаг, пытаясь унять дрожь. Выбросить из головы эти страсти! Лучше думать о том, как много ей удалось сделать здесь, в столице, за такой короткий срок. Ее деревушка осталась в другом мире. Три года подряд она таскала из конвертов с жалованьем отца по несколько пфеннигов, пока наконец не набрала нужную сумму на билет в третьем классе до столицы. И уехала, а отцу, который все время был хмур и мрачен, и слова не сказала. В Вене она поднялась наверх даже быстрее, чем ожидала, — спасибо красоте и природной смекалке. И вот теперь она любовница самого знаменитого венского актера и натурщица самого знаменитого художника. Правда, не приведи Господь, если отец увидит хотя бы один ее портрет. Впрочем, этого можно не опасаться, папашу интересует только пиво.

А Климт… у него такие пронзительные глаза. Он смотрит на тебя и как будто раздевает, хотя ты уже голая. Заглядывает тебе в самое нутро. В его студии всегда так холодно. Она хнычет, жалуется на «гусиную кожу», а он говорит, что такой вот она ему и нужна. Что от холода у нее сильнее торчат соски. Очень странный этот Климт. Когда в первый раз привел ее в свою студию, то сразу заявил: «Зови меня просто Густль». Но даже и не думал приставать, хотя она заметила, что ему понравилась.

Неожиданно она осознала, что не знает, в какую сторону свернуть. Увидев впереди слабый свет, пошла на него. Над канализационным люком был натянут парусиновый тент. Под ним горел фонарь, но людей не было видно. Должно быть, спустились вниз. Она содрогнулась при мысли — каково это там, в канализации? Где только не приходится работать людям!..

— Фрейлейн, вы потеряли дорогу? — произнес мужской голос.

Она обернулась. Мужчина, на вид вполне приличный, внушал доверие.

— Кажется, да.

Это были ее последние слова.

Вена

Среда, 17 августа 1898 года

В отеле привратник сказал Вертену, что герр доктор утром отправился в Музей истории искусств и обещал вернуться к обеду в двенадцать тридцать.

Солнце припекало, но адвокат решил пройтись пешком в тени платанов по Ринг-штрассе. Войдя в музей, он сразу свернул направо к величественной мраморной лестнице, на верху которой находился зал Брейгеля. Потолок вестибюля перед залом расписал Климт, когда еще работал в классическом стиле.

Гросс стоял в стороне от нескольких групп посетителей, которые внимательно слушали экскурсоводов, рассказывающих о фламандском художнике свои обычные байки. Вертен знал, что криминалист мог бы добавить еще парочку в их репертуар, поскольку был знатоком Брейгеля. Мало сказать знатоком. Под псевдонимом Марсель Вайнтрауб он опубликовал часто цитируемую монографию о стилистических особенностях раннего творчества фламандского мастера, однако свое увлечение не афишировал. Криминалисту не пристало разбрасываться по мелочам, сказал он однажды в разговоре с Вертеном.

Адвокат невольно залюбовался Гроссом. Гигант, два с лишним метра ростом, на голову выше любого в зале, внимательно изучал человеческую комедию на брейгелевской «Игре детей», что-то записывая в блокнот в сафьяновой обложке.

Приблизившись, Вертен намеревался хлопнуть старого друга по плечу, однако Гросс его опередил.

— Не поднимайте шум, Вертен, — произнес он, не оборачиваясь. — Вы оказались здесь случайно или искали меня?

Затем криминалист сунул блокнот в карман пиджака и с видимой неохотой отвернулся от картины.

— Последнее, — ответил Вертен.

— Понимаете, внял совету супруги, — сообщил Гросс, видимо, решив объяснить свое присутствие здесь. — Она настаивает, чтобы я не отрывался от художественной жизни.

Вертен усмехнулся:

— Вот как, герр Вайнтрауб?

Гросс, очевидно, забыл, что однажды, выпив за ужином несколько рюмок сливовицы, признался Вертену в своем пристрастии к Брейгелю.

Однако сейчас замечание адвоката его нисколько не смутило.

— Выкладывайте, дружище. Что такого важного случилось, что вы выследили меня здесь? Разумеется, я рад вас видеть, но…

Вертен отвел его в угол зала, рассказал об утреннем визите Климта и о своем намерении защищать художника в суде.

Гросс потер свои большие руки, как проголодавшийся человек при виде яств, расставленных на обеденном столе. Звук получился довольно громкий. Несколько находящихся в зале пожилых дам неодобрительно посмотрели в его сторону.

— Великолепно, — проговорил он, не думая понижать голос. — Я полагаю, вы рассчитываете на мою помощь?

— Конечно, если вы располагаете временем.

— Разумеется! — воскликнул Гросс, заработав еще несколько сердитых взглядов в свою сторону. — Для интересного расследования у меня всегда найдется время. К тому же в Буковине мне пока нечего делать.

Гросс быстро пошел к выходу. Вертен последовал за ним.

На первой ступеньке главной лестницы Гросс внезапно остановился.

— С чего начнем? Вот в чем вопрос, Вертен. Я думаю, первым делом нужно проверить, имеет ли художник алиби на другие четыре убийства.

— Я этим уже интересовался, — сказал Вертен. — К сожалению, Климт дневник не ведет.

Гросс махнул рукой:

— Чепуха. Проверить всегда можно, и времени для этого достаточно. Кроме того, нам следует убедиться еще кое в чем. А именно, не совершил ли герр Климт преступление на почве страсти. Наши французские друзья называют это сексуальными мотивами. Предположим, натурщица была его любовницей. В порыве ревности он ее убивает, а затем, придя в себя, приходит в ужас и, чтобы скрыть преступление, тащит убитую в Пратер, чтобы это выглядело как очередное злодеяние маньяка.

Вертен кивнул, соглашаясь.

Гросс оживился еще сильнее.

— Впрочем, это тоже довольно легко проверить. Вертен, проводите меня к телефону. Мне нужно кое-куда позвонить.

До пригорода Оттакринг пришлось долго тащиться на трамвае. Видимо, чтобы убить время, Гросс завел разговор о наблюдательности.

— Я полагаю, Вертен, вы обратили внимание на прозектора в морге.

Адвокат тогда был настолько подавлен обстановкой, что запомнил только его заляпанный кровью халат.

— Вынужден признаться, нет, — ответил он.

Трамвай пересек Гюртель, внешнюю кольцевую дорогу города. Дальше пошли построенные за последние несколько десятилетий серые многоквартирные дома, где жил простой люд.

— Вы уверены? — Казалось, Гросс был искренне удивлен. — Друг мой, попытайтесь восстановить в памяти зал в морге. Вызовите в воображении обстановку, освещение, а затем уберите все лишнее. Оставьте только прозектора, сосредоточенного на своей работе настолько, что он не потрудился на нас посмотреть. Вглядитесь в него, Вертен. Ищите что-то красное.

— Гросс, что там может быть красного, кроме крови? — Вертена игра начала захватывать.

Сидящий впереди старик в тирольской шляпе обернулся.

Встретив его вопросительный взгляд, Гросс тронул край своего котелка и вернулся к разговору.

— Нет, нет, Вертен. Не кровь, а родимое пятно. У этого человека на левом виске есть крупное родимое пятно в форме полумесяца. Оно было хорошо видно, когда мы вошли.

Вертен прикрыл на пару секунд глаза, восстанавливая в памяти зал в морге. Увидел руки прозектора, копающиеся в брюшной полости трупа, затем его мысленный взгляд пошел вверх. Вот и родимое пятно.

— Вы правы, Гросс. У него есть родимое пятно, именно в форме полумесяца.

— Вот видите, оказывается, это не так уж сложно. — Гросс улыбнулся. — Кстати, Вертен, наблюдательность нуждается в постоянной тренировке. Вот мне очень помогает изобразительное искусство. Я могу быть надежным свидетелем. — Заметив во взгляде адвоката недоумение, он пояснил: — Часто на допросах свидетели говорят одно, а на суде совсем другое. Сколько раз в моей практике дела рассыпались из-за подобных вещей. Понимаете, люди легко поддаются внушению, особенно если им намекнуть. Бывали случаи, когда дальтоники твердо заявляли, что, например, рубашка на подозреваемом была синяя. Вам известно, что пять процентов взрослых мужчин не могут отличить красный цвет от синего?

— Гросс, опять вы поражаете меня широтой своих знаний.

Криминалист уловил в тоне Вертена сарказм.

— Извините, старина, если я вам наскучил. — Он помолчал с минуту, затем добавил: — Кстати, у прозектора нет никакого родимого пятна. Это вам еще один пример, как легко человек поддается внушению.

Остаток пути к дому Анны Плётцл они молчали.

Она жила в самом конце трамвайной линии, рядом с кладбищем. На узкой улице, в пятиэтажном многоквартирном доме, таком же как все остальные в квартале. Парадная дверь была открыта. Жители здесь обходились без любознательной консьержки, следящей за порядком.

Квартира Анны Плётцл была на пятом этаже, в конце коридора. Перед тем как постучать в дверь, Вертен про себя помолился, чтобы она оказалась дома. Ему очень не хотелось еще раз ехать в Оттакринг для подтверждения алиби Климта.

Пришлось постучать еще два раза, прежде чем дверь открыла улыбающаяся миниатюрная женщина. Впрочем, улыбку быстро сменило хмурое выражение. Она, видимо, ждала кого-то, но явно не их.

— Что вам угодно?

— Сударыня, — проговорил Гросс, стаскивая с головы котелок и слегка подталкивая Вертена, чтобы он сделал то же самое. — Мы явились с миссией от вашего доброго друга герра Климта.

— Вас послал Густль? — недоверчиво спросила она.

Анна была совсем не похожа на бесплотных неземных женщин, которых изображал на своих полотнах Климт. Вертен удивлялся, что мог найти в ней художник. Неказистая, плоскогрудая, над верхней губой темные волоски.

— Разумеется, мадам, он нас послал, — ответил Гросс, но эти слова только усилили ее подозрения.

Вертен извлек визитную карточку.

— Фрейлейн Плётцл, я адвокат герра Климта.

Анна взяла карточку. Рука у нее была огрубевшая, натруженная. Не исключено, что прежде она работала прачкой, подумал Вертен.

— Зачем ему понадобился адвокат?

— Может быть, вы позволите нам войти, и мы все объясним? — предложил Вертен.

— А что тут объяснять?

Появившийся сзади мальчик потянул ее за юбки. Она его отпихнула.

— Иди играй, Густль. Видишь, мама занята.

Анна снова посмотрела на визитную карточку и кивнула:

— Ну что ж, входите.

Далеко идти не пришлось. Почти сразу за порогом начиналась комната, которая, очевидно, служила гостиной, спальней и столовой одновременно. Над неприбранной двуспальной кроватью висело распятие. По кровати и полу были разбросаны детские кубики. В центре комнаты на заставленном грязной посудой овальном столе лежали листки с каракулями ребенка. Тут же валялась и нуждающаяся в стирке женская сорочка.

Вертен был смущен. Он не подозревал, что такая обстановка может быть частью жизни Климта.

— Что он натворил, что ему понадобился адвокат? — спросила Анна. Затем, взглянув на Гросса, добавила: — Даже два.

— Мы призваны ему помочь, — начал Гросс, но она его оборвала:

— Если у него неприятности, пусть разбирается сам. Мне и своих хватает.

Вертен вскочил.

— Никаких неприятностей нет, я вас заверяю. Мы пришли, только чтобы убедиться…

— Я знаю, что значит «убедиться». Не надо мне ничего разъяснять. Кое-что прочитала в книгах.

Она показала на книжный шкаф в углу комнаты.

— Интересно. — Гросс тут же двинулся к шкафу и начал перебирать книги.

— Собственно говоря, нам от вас нужно только одно, — продолжил Вертен. — Чтобы вы подтвердили, что герр Климт действительно был здесь прошлым вечером.

— Чего это ради я буду что-то подтверждать? За кого вы меня принимаете?

— За человека, близкого герру Климту.

— Что значит близкого? Ну приходит он иногда сюда меня рисовать. Но только лицо, учтите. Ничего неприличного.

— Конечно, конечно. А вчера?

Она нахмурилась.

— Оставьте, пожалуйста, меня в покое. Вчера, вчера… ничего я вам не скажу.

— Полно вам скромничать, фрейлейн Плётцль. — Потеряв терпение Вертен повысил голос. — Климту нужна ваша помощь.

— Выходит, у него неприятности. Тогда зачем вы мне солгали? — Она выхватила из рук Гросса книгу и показала на дверь. — Мне неприятности не нужны. Так что уходите.

— Фрейлейн Плётцль…

— Я фрау Плётцль. Господь дал вам глаза, почему вы ими не пользуетесь? Вот же мой сын.

— А где его отец? — спросил Гросс.

— Это не ваше дело. Убирайтесь, или я начну звать на помощь. Таким приличным господам, наверное, скандал ни к чему.

— Мама, — подал из угла голос мальчик, — когда придет дядя Густль? — Он был совершенно не похож на Климта. Слабенький, бледный.

— Убирайтесь! — крикнула Анна. — Немедленно!

Медлить они не стали.

— Ну, и какой итог? — спросил Вертен, когда они вышли на улицу.

— Я полагаю, она все подтвердит, если ее попросит сам Климт. Но на суде свидетельства женщины из низов будут мало что значить. — Он усмехнулся. — А гонора-то сколько. Прижила сына от любовника, который вряд ли при дневном свете осмелится произнести ее имя, и тем не менее озабочена чистотой своей репутации. Не желает помочь любовнику, попавшему в беду.

— Теперь я не сомневаюсь, что Климт действительно был у нее вчера вечером, — сказал Вертен. — Понятно, почему его такое алиби сильно смущает.

— Однако возвращаемся мы не с пустыми руками.

Гросс достал из кармана сложенный лист бумаги и протянул Вертену. Развернув его, тот увидел грубый карандашный набросок бородача, сильно похожего на Климта, но с рожками и раздвоенным хвостом. Подпись печатными буквами внизу гласила: КЛИМТ.

— Откуда это у вас? — спросил Вертен, протягивая листок обратно.

— Лежал в книге, которую я смотрел у любезной фрау Плётцль. Сомневаюсь, что она ее читала. Скорее всего книгу принес Густав Климт.

— Ну принес и принес. Что в этом такого? Климт читает. В конце концов, он художник, а не варвар.

— Полагаю, что нет. Хотя с другой стороны…

— Пожалуйста, Гросс, не надо. Что это за книга?

— «Гениальный человек».

— Чезаре Ломброзо?[13]

— Он самый, — сказал Гросс. — Один из моих предшественников в области криминалистики, хотя я не полностью разделяю положения его теории, что преступные наклонности передаются по наследству. В некоторых случаях — да. Но итальянец слишком сильно полагается на антропологию. Вот, например вы, Вертен, с вашими высокими скулами и довольно хищным носом неплохо подходите под его физиогномический тип преступника, но я еще никогда в жизни не встречал человека с меньшими преступными наклонностями, чем вы.

— Благодарю вас, Гросс.

— Довольно странное чтение для вашего приятеля-художника, как вы полагаете?

Вертен эту книгу не читал, но знал, о чем она. Ломброзо считает художественный гений своеобразной формой наследственной душевной болезни. Он приводит чертову дюжину образцов живописи, которую характеризует как «живопись душевнобольных».

— Может быть, Климт вычитал в этой книге что-то и о своем искусстве, — проговорил Гросс со слабой улыбкой. — Тут есть над чем подумать.

В центр Вены они вернулись уже к концу дня. Пересели на другой трамвай, который доставил их на площадь Карлсплац. Сегодня там, как и почти во все летние дни 1898 года, собралась толпа зевак вокруг строительной площадки. В заборе были любезно просверлены отверстия, причем на разной высоте, для людей разного роста. Но теперь, когда сооружение уже устремилось ввысь, они были не нужны. Здание в форме куба венчал гигантский бронзовый шар, увитый лавровыми листами. Однако многим этот шар казался больше похожим на кочан капусты. Прохожие останавливались и, покачивая головами, перебрасывались шутками.

— Надо же, что придумали эти сумасшедшие художники.

— Похоже на гробницу, — заявила крупная полногрудая матрона, поднеся к глазам лорнет.

Гросс наконец не выдержал:

— Вертен, объясните ради Бога, куда вы меня ведете?

— Скоро увидите, — отозвался адвокат, не замедляя шага. Теперь пришла его очередь разыгрывать таинственность, как это делал Гросс во время визита в морг.

Он показал свою карточку красноносому привратнику у парадных дверей и, обходя препятствия, двинулся в вестибюль строящегося здания. В воздухе висела пыль, стучали молотки, громко переговаривались рабочие. Гросс был вынужден прикрыть уши ладонями.

Вертен почти сразу отыскал глазами нужного человека, который в том же самом длинном расшитом халате раздавал указания плотникам и малярам. В данный момент Климт показывал одному из них, как получить на стене нужную фактуру белого.

Адвоката он увидел раньше, чем тот его окликнул.

— Вертен, наконец-то. Что вас задержало? — Художник крепко сжал своей мясистой лапой руку Вертена.

— Нам нужно… — начал Вертен, но его прервал толстый рабочий с листом светокопии. Климту пришлось отойти с ним в сторону.

Гросс воспользовался этим, чтобы тронуть Вертена за рукав.

— Кто этот мусульманин? — Он насмешливо кивнул в сторону Климта, намекая на халат.

— Так это он и есть. Наш клиент.

— Чего же вы не предупредили?

— Хотел, но потом передумал. Решил, что так будет забавнее.

Климт наконец избавился от рабочего и подошел к ним, смущенно пожимая плечами.

— Позвольте мне представить вам моего коллегу, доктора Ганса Гросса, который любезно согласился помочь, — сказал Вертен.

Художник удивленно вскинул брови:

— Тот самый Ганс Гросс? Криминалист?

— Тот самый, — ответил Гросс, лучезарно улыбаясь.

— Как славно. — Климт неожиданно обнял криминалиста.

Тот застыл, прижав руки к бокам, недовольно глядя через плечо Климта на Вертена.

— У нас возникли трудности с вашей приятельницей из Оттакринга, — сказал адвокат, предварительно оглядевшись.

Однако Климт, видимо, полагал, что скрывать ему нечего, и громко спросил:

— Она сказала, что я не был у нее вчера ночью?

— Ваша приятельница вообще отказалась разговаривать. Как только узнала, что я ваш адвокат.

Климт положил свою медвежью лапу на плечо Вертена.

— Анна передумает. У нее была нелегкая жизнь. Она не привыкла доверять людям.

— Думаю, ей это не помешает, герр Климт, — произнес Гросс, вступая в разговор. — А тем временем мы могли бы проверить ваше алиби в те дни, когда были совершены другие убийства.

Климт посмотрел на Вертена.

— Это необходимо, — сказал адвокат. — Пожалуйста, сосредоточьтесь на числах, которые я вам назвал: пятнадцатое и тридцатое июня, пятнадцатое июля и второе августа.

Первые три убийства всколыхнули всю Вену, и многие горожане превратились в детективов. Дело в том, что убийства совершались через равные промежутки времени. Утром пятнадцатого июня было обнаружено тело Марии Мюллер, прачки. Затем, немногим больше чем через две недели, тридцатого июня, был убит Феликс Бруннер, слесарь-водопроводчик. Когда пятнадцатого июля случилось третье убийство, все решили, что замысел преступника ясен. Новое злодеяние он совершил спустя пятнадцать дней, и жертвой пала опять женщина из низов, швея Хильда Динер, мать четверых детей. Она вывела поздно вечером на прогулку собаку и не вернулась домой. Ее тело обнаружили в Пратере, как и остальных. Собаку так и не нашли. Таким образом, убийства происходили каждые пятнадцать дней, все жертвы были из простых людей. И соблюдалась последовательность — сначала женщина, потом мужчина, затем снова женщина.

Бульварная пресса призывала население выслеживать убийцу. Нетрудно было догадаться, что следующее преступление должно совершиться тридцатого июля и мужчинам следует быть настороже.

Однако ночь тридцатого июля прошла без особых происшествий. Трое крепких мужчин вызвались бродить по Пратеру, изображая наживку для убийцы. Каждый был при оружии. У одного тяжелая дубинка, у другого кастет, у третьего трость со спрятанным внутри стилетом. При приближении незнакомца все трое среагировали одинаково. В результате школьный учитель из Сан-Плётена, который приехал в Вену на каникулы и заблудился по дороге в свой пансион, получил сотрясение мозга, мелкий воришка-карманник, работавший на улицах рядом с парком аттракционов, отделался сломанной рукой, а полицейскому, одетому в партикулярное платье, досталась резаная рана.

На следующее утро горожане с облегчением вздохнули, полагая, что убийства закончились. Однако спустя три дня преступник снова объявился. На этот раз жертвой стал мужчина, но не из рабочих. Александр фон Флигель был богатый промышленник-парфюмер. Его фабрики в Вене, Линце и Граце среди прочего выпускали модный женский крем для лица. Он засиделся допоздна с приятелями в ресторане и немного перепил. Поэтому домой в карете не поехал, а сказал, что хочет пройтись, протрезвиться. Приятели видели, как он неторопливо двинулся по улице, покуривая сигару. Его тело нашли утром второго августа в Пратере.

Климт тщетно пытался вспомнить, где находился в эти дни. Наконец махнул рукой.

— Нужно спросить Эмилию. Может быть, она в какой-то из дней получала от меня открытку.

Гросс и Вертен переглянулись.

— Мы привыкли переписываться независимо оттого, встречаемся или нет, — пояснил художник. — Открытки красивые. Из нашей мастерской.

— Я уверен, что они красивые, герр Климт, — сказал Гросс. — Но понимаете ли вы важность подтверждения вашего алиби?

— Да. Герр Вертен уже объяснил мне, что если удастся доказать мою непричастность к другим убийствам, то, значит, я не убивал и Лизель. Потому что все эти несчастные убиты одинаковым способом.

— Совершенно верно, — согласился Гросс.

— Думаю, активная защита для меня предпочтительнее.

— Кажется, герр Климт, вы знакомы с юриспруденцией. Знаете меня? А я не настолько глуп, чтобы надеяться на широкую известность.

— Я много читаю, — ответил Климт, чуть улыбнувшись.

— В том числе и Ломброзо.

Улыбка с лица Климта исчезла.

— Откуда вы знаете?

Гросс протянул ему набросок.

— Нашел в доме… вашей приятельницы, в книге «Гениальный человек».

Климт посмотрел на набросок, усмехнулся, затем смял его в шарик и бросил в кучу мусора.

— Вы считаете себя гениальным, герр Климт? — спросил Гросс.

— Признаюсь, иногда считаю. Но бывают времена, когда я ощущаю себя шарлатаном. Вам знакомо подобное чувство, доктор Гросс?

В ответ Гросс лишь загадочно улыбнулся.

Утром Вертен имел обыкновение записывать в дневник события вчерашнего дня. Сегодня его никто не потревожил, и он спокойно позавтракал кофе с рогаликом, а затем минут сорок спокойно поработал, получая от этого больше удовольствия, чем от своих литературных упражнений.

В дверь постучала фрау Блачки.

— Доктор Вертен, к вам пришли.

Он глянул на часы. Рано, даже для Гросса.

— Женщина, — добавила она с неодобрением. Если бы одобряла, то назвала бы посетительницу «дама».

Вертен понятия не имел, кто это мог быть.

— Проводите ее сюда, фрау Блачки.

Вошедшая через несколько секунд женщина вся светилась молодостью и красотой. Грациозная, с нежной, почти прозрачной, кожей, белой как алебастр. Уложенные в модную прическу волосы прикрывала сиреневая косынка.

Вертен сразу узнал ее по картинам Климта.

— Фрейлейн Флёге?

— Густава арестовали! — выпалила она вместо приветствия. — Пришли к нему в квартиру и забрали как обычного уголовника в присутствии матери и сестер. Я пришла к вам за помощью, адвокат Вертен.

Он встал, придвинул ей кресло:

— Прошу вас, садитесь. Думаю, мне удастся его вызволить. Но тут есть одна трудность.

— Вы имеете в виду его нежелание сослаться на алиби у фрейлейн Плётцль?

Вертену не удалось скрыть удивления.

Она улыбнулась:

— Да полно вам, герр адвокат. Любовные похождения Густава уже давно стали секретом Полишинеля.

— Но он это делает ради вас. Не хочет, чтобы вы страдали. — Вертен почувствовал облегчение, что можно говорить открыто.

— Густль прекрасно знает, что я знаю.

— Тогда в чем же дело, фрейлейн Флёге? Герра Климта обвиняют в убийстве. Его жизнь может зависеть от алиби.

— Но вы забыли о его матери, герр Вертен. Густль весьма далек от совершенства, хотя этого не осознает. По мне, так пусть делает что хочет, но мать… Неужели в полиции действительно верят, что он маньяк-убийца? Вряд ли. Поэтому мы решили отказаться от алиби.

— Мы?

— Да, мы. Это решение Густава. И я пришла просить, чтобы вы не пытались его отговаривать. Понимаете, его мать слабая женщина. С больным сердцем. Если начнется эта кутерьма с алиби и выплывет на свет фрейлейн Плётцль и ее сын… их сын, это непременно станет известно матери Густава. И… она может не выдержать. Вы меня поняли, адвокат Вертен?

Они ждали Теодора Герцля[18] в кафе «Ландман» рядом с Бургтеатром. Место встречи он выбрал сам. Сравнительно недавно это был денди, модный драматург и фельетонист. И вот теперь, написав книгу «Еврейское государство», Герцль стал основоположником сионизма.

Вертен возражал против этой встречи.

— Майндль не советовал нам рассматривать еврейский след.

— С каких это пор Майндль стал для вас авторитетом? — спросил Гросс. — Ведь, насколько мне известно, вы его глубоко презираете.

Криминалист был прав, но в этом вопросе Вертен не мог оставаться беспристрастным. Он думал, что его еврейство надежно похоронено образованием, деньгами и переходом в христианство. Оказалось, что это не так. Его бесило само предположение о еврейском ритуальном убийстве, потому что это были пустые разговоры. Еще ни разу никто не доказал виновности еврея в гибели какого-то христианина, а вот наоборот — сколько угодно. Христиане проливали кровь евреев по всей Европе в течение многих столетий.

Гроссу оказал услугу его бывший студент, теперь редактор газеты «Нойе фрайе прессе», в которой до недавнего времени работал Герцль. Он смог уговорить этого чрезвычайно занятого человека выкроить время для встречи с Гроссом.

Поначалу Вертен вообще не собирался присутствовать при их беседе, но затем любопытство взяло верх. Фамилия Герцль с недавних пор была на слуху у венской общественности. До начала Второго конгресса сионистов в Базеле, куда Герцль пригласил выдающихся личностей со всего мира, оставалось несколько дней. Он рассчитывал, что они помогут ему в разработке плана основания еврейского государства в Палестине или Аргентине. Вертену хотелось узнать, что движет этим человеком. Как он смог чуть ли не за сутки превратиться из ассимилированного австрийца в поборника еврейского государства?

Он узнал Герцля сразу, как тот вошел в кафе. Мужчина не особенно крупный, но представительный. Особенно впечатляла его длинная густая борода библейского патриарха. Герцль коротко посовещался с метрдотелем, герром Отто, и направился к их столу. Гросс и Вертен встали.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы так быстро откликнулись на нашу просьбу, — сказал Гросс, протягивая Герцлю руку. — Я знаю, вы человек занятой. Много пишете, а теперь еще подготовка конгресса. — Он придвинул Герцлю стул из гнутой древесины работы Тонета.[19]

— Рад познакомиться. — Герцль сел.

Вертена поразило несходство его внешности и голоса. У этого импозантного патриарха, одетого в дорогой серый костюм с голубоватым оттенком, наверняка сшитый в фешенебельном салоне моды «Книце» на знаменитой торговой улице Грабен, голос оказался почти таким же высоким, как у кастрата.

Гросс на это не обратил никакого внимания и сразу перешел к делу. Начал рассказывать Герцлю об убийствах в Пратере.

— Я кое-что об этом читал в газетах, — признался Герцль. — Правда, не очень внимательно. Совершенно нет времени.

Теперь Вертен обнаружил, что его голос хотя и высокий, но имеет недюжинную силу. Герцль произносил слова медленно, как будто был заикой и недавно избавился от этого недуга специальными упражнениями. Это производило своеобразный гипнотический эффект, вынуждая Вертена внимательно прислушиваться к каждому слову.

— Право, не знаю, господа, чем могу помочь в вашем расследовании, — сказал Герцль.

— Дело в том, — пояснил Гросс, — что убийца, кроме того, что отрезает своим жертвам носы, еще сцеживает у них всю кровь.

Герцль усмехнулся:

— Понимаю. Намек на еврейские ритуальные убийства, верно?

— Именно намек! — восхитился Гросс. Общество умного человека всегда доставляло ему наслаждение. — Вы это совершенно верно заметили. — Он помолчал. — Герр Герцль, может быть, вам известны лица, которые с помощью вот таких зверских преступлений могли пожелать дискредитировать сионизм или вообще евреев? Не угрожал ли кто-то в последнее время вам или вашей организации? На словах или письменно.

Герцль грустно улыбнулся:

— У меня список длинный, доктор Гросс.

— Я бы хотел, чтобы вы ограничились только серьезными врагами.

Герцль кивнул:

— Хорошо, я попрошу секретаршу приготовить список таких людей. Куда его прислать?

Гросс назвал свой номер в отеле «Бристоль».

— Вы читали мою книгу «Еврейское государство»? — неожиданно спросил Герцль.

— Еще нет, — ответил Вертен. — Но я ее обязательно прочту. — Он порывисто задышал, набираясь решимости. — Скажите, герр Герцль, каково это вернуться в иудаизм?

— Вы по крови еврей, адвокат Вертен?

— Да. — Вертен обнаружил, что произносит это с гордостью.

— Ну тогда вы знаете не хуже меня, как многие евреи тяготятся своим происхождением, стремясь попасть в приличное общество. Наверное, вам известно, кем я был до сравнительно недавнего времени. Мою жизнь круто изменило «дело Дрейфуса». Раздававшиеся на парижских улицах крики «Смерть евреям!» помогли мне осознать, что все наши старания тщетны. Евреи живут в Европе многие сотни лет. Мы страстно желаем стать полноправными членами общества, считаем себя патриотами стран, в которых живем, но все равно остаемся в них чужаками. Антисемит в любой момент может подойти к тебе и грязно оскорбить, и не только словом, и нет в мире такой силы, которая могла бы нас защитить. Теперь я смотрю на свою прежнюю жизнь как на проведенную впустую.

Герцль замолк, как будто спохватившись, что сказал слишком много.

— Вряд ли эти годы были потрачены вами впустую, герр Герцль, — подал голос Гросс. — Живя в Граце, я прочитал вашу книгу «Бурбонский дворец, картинки из парламентской жизни во Франции» и нашел ее замечательной.

— Нет, — отозвался Герцль, — не тем следовало мне заниматься. Не тем. Свое преображение я рассматриваю как модель преображения всех евреев. Собственное государство — в этом их спасение. Если будет время, прочтите мою новеллу «Анилиновая гостиница». Там об этом написано.

После ухода Герцля они еще посидели в кафе некоторое время, обсудили планы.

— Я, пожалуй, поеду встречусь с Климтом, — сказал Вертен. — Может быть, он что-то вспомнил, связанное с подтверждением алиби на даты других убийств.

— А я тем временем посещу криминалистическую лабораторию, — отозвался Гросс. — Уважаемый инспектор Майндль пригласил меня посмотреть фотографии вскрытия жертв убийцы.

Эти слова в его устах прозвучали как предвкушение некоторого утонченного удовольствия, как будто он собирался в театр или дорогой ресторан.

Они договорились встретиться в лаборатории после разговора Вертена с Климтом.

— Тот факт, что вы назвали Герцлю свой номер в «Бристоле», — произнес адвокат вставая, — означает, что отъезд в Черновцы откладывается?

Гросс посмотрел на него из-под полуприкрытых век.

— Но вы же, мой дорогой Вертен, не сядете завтра в поезд, увозящий вас в имение родителей? Нет, милейший, мы останемся здесь и будем работать.

— А что с еврейским следом?

— Тут пока не ясно, — ответил Гросс. — Эти преступления — несомненно, провокация. Их совершил либо фанатик-антисемит, либо какой-то большой умник с целью направить следствие по ложному следу. Но это не значит, что ритуальные убийства — миф. В следующем выпуске «Архива криминалистики» выйдет моя статья о верованиях выходцев из Африки в странах Карибского бассейна — сантерии, вуду и пало-майомбе, — где ритуальные убийства играют доминирующую роль. Разумеется, это мерзко и отвратительно, однако существует.

Всю ночь с южных Альп дул теплый сухой ветер. Не стих он и к утру. Обжигал прохожих своими резкими порывами, с некоторых срывал шляпы.

Вертен проснулся с тяжелым похмельем. Они с Гроссом вчера славно посидели вечером в таверне, в Зиверинге, винодельческой деревне в окрестностях Вены. Пили замечательное вино «Нойбургер», заедая холодной свининой, сырами и салатами из маринованных овощей. Вертен, конечно, знал старый венский рецепт от похмелья — съесть вначале кусок ржаного хлеба, намазанного топленым свиным жиром, смальцем, чтобы он обволок желудок. Но было жарко, и он от такой профилактики похмелья отказался. И вот теперь страдал.

А Гроссу хоть бы что. Вчера выпил, наверное, раза в два больше, чем Вертен, и принимался петь всякий раз, когда цыганский ансамбль подходил к их столику. Самое удивительное, что Вертен тоже пытался подпевать, хотя в отличие от криминалиста слов не знал. И это он, всегда морщившийся, когда при нем консьержка фрау Корнек или кучер фиакра начинали насвистывать какую-нибудь простонародную песенку. Хорошо, что еще не танцевал, как другие в таверне. Но напевал — это точно. При этом ужасно фальшивил. А Гросс посматривал на него с загадочной улыбкой, которая могла означать что угодно, от одобрения до порицания.

Они договорились встретиться после полудня, чтобы начать обход торговцев медицинскими инструментами. Но до этого Вертену нужно было привести себя в надлежащий вид, и он направился в кафе «Айлес» за ратушей. Оно оказалось закрыто. Вот вам пожалуйста, не везет, так не везет. Оказывается, в августе его всегда закрывают на две недели. Вертен этого не знал, потому что как раз в это время гостил у родителей. Да, кстати, надо бы дать им телеграмму: его приезд откладывается. Хотя, если честно, ему не очень хотелось туда ехать по многим причинам. Но в основном из-за того, что родители не оставляли попыток его женить.

— Адвокат Вертен.

Он был так погружен в свои мысли, что не заметил подошедшего человека. Высокий, крепкий, одетый тепло не по погоде, но без шляпы. Загорелое обветренное лицо выдавало жителя провинции.

— Чем могу служить?

— Извините за беспокойство, но мне нужно с вами поговорить.

Выговор этого человека подтвердил догадку Вертена. Он из окрестностей Зальцбурга, может быть, из Тироля.

— Обо мне вы осведомлены лучше, чем я о вас, — сказал Вертен. Человек сощурил глаза, не понимая, и ему пришлось пояснить: — Мою фамилию вы знаете, а я вашу нет.

Незнакомец поспешно вытер правую руку о брюки и протянул Вертену:

— Ландтауэр. Йозеф Ландтауэр. — Он помолчал, затем добавил: — Я приехал забрать мою дочку Лизель.

Неожиданный порыв теплого ветра чуть не сдернул с головы Вертена котелок, но он успел его подхватить.

Воскресенье в Вене — день священный. Все магазины закрыты, предприятия не работают. Так что Гросс и Вертен были вынуждены отдыхать. Адвокат приводил в порядок свои записи о расследовании, а криминалист продолжал детальное изучение списков подозреваемых.

Торговых домов, продающих зазубренные скальпели фирмы «Харвуд и Мейер», в Вене оказалось всего три. И в понедельник они начали их обходить. Офис торгового дома «Брайтштайн и сыновья» располагался всего в нескольких кварталах от места, где жила Лизель Ландтауэр. Поэтому Гросс решил первым делом нанести визит сюда.

Их принял управляющий в своем кабинете на третьем этаже. Оказалось, что он единственный сын Брайтштайна, хотя в названии торгового дома значилось «сыновья». Сухой ветер сменился удушающей жарой, и сидевший за огромным столом крупный представительный мужчина сильно потел. Он жестом пригласил их садиться в кресла. За его спиной на стене висели фотографии в рамках — довольно много фотографий. В открытые окна с улицы доносилось цоканье лошадиных подков и громыхание экипажей.

— Ваше содействие крайне необходимо для расследования, — проговорил Гросс, протягивая ему письмо из управления полиции, подписанное инспектором Майндлем.

— Не представляю, чем я могу помочь властям, — проговорил Брайтштайн с нервным смешком.

Вертен замечал, что некоторые люди, сталкиваясь с полицией, ведут себя так, словно в чем-то виноваты. Без всякой на то причины.

Гроссу было важно успокоить Брайтштайна: когда свидетель нервничает, он может сказать что угодно, лишь бы это понравилось следователю.

— Я уверен, герр Брайтштайн, что у вас есть сведения, которыми вы могли бы с нами поделиться, — начал он. — Человек, возглавляющий такую компанию, без сомнения, разбирается в психологии. Поэтому, если вы не против, я задам вам несколько вопросов.

Легкий, доброжелательный тон криминалиста благотворно подействовал на Брайтштайна. Он заметно расслабился и откинулся на спинку кресла.

— Я согласен с вами. Занимаясь торговлей, невольно становишься психологом. Надо уметь найти общий язык с клиентом, понять его натуру. Иначе успеха не достигнешь.

— Вот именно. — Гросс лучезарно улыбнулся. — И сколько у вас сотрудников?

— Семь торговых агентов и три секретарши здесь в офисе. До моего прихода торговых агентов было четверо.

— А сколько из них заняты медицинскими инструментами?

— Двое, — ответил Брайтштайн. — Герхард Биндер. Знаток своего дела, у нас уже шесть лет. И Максим Шмидт. Этот работал еще при моем отце. Продажей ножей и режущих инструментов заняты трое, и еще двое распространяют бритвы и парикмахерский инвентарь. Вам нужны их фамилии?

Гросс опять улыбнулся:

— Пока не надо. Давайте начнем с хирургических инструментов. Я слышал, ваш торговый дом представляет в Австрии продукцию фирмы «Харвуд и Мейер».

— Конечно. Этим у нас занимается один Биндер. «Харвуд и Мейер» поставляют качественные изделия из шеффилдской стали. Представляете, доктор Гросс, их лезвия служат существенно дольше, чем из немецкой стали.

Гросс кивнул:

— Да, впечатляет.

Прислушиваясь к разговору, Вертен одновременно рассматривал фотографии на стене. Они изображали сцены после охоты, и везде был виден улыбающийся Брайтштайн. Вот он стоит у солидной кучки убитых уток, на другом снимке гордо поставил ногу на спину мертвого кабана, на третьем его охотничьим трофеем была серна. Вертену показалось, что на одном снимке на заднем плане он увидел знакомое лицо. Но фотография висела далеко, так что подробно разглядеть ее не удалось. К тому же разговор коснулся конкретной темы.

— Если я не ошибаюсь, сравнительно недавно фирма «Харвуд и Мейер» начала производство зазубренных скальпелей, — продолжил Гросс. — Вы их продаете?

— Да, мелкозубчатые скальпели мы тоже продаем. — Брайтштайн улыбнулся. — У них лезвие негладкое, но зубцы совсем не такие, как у пилы.

— Понимаю. — Гросс глянул на Вертена. — А вашего герра Биндера, случайно, нет поблизости?

Брайтштайн заглянул в большой ежедневник на столе.

— У Биндера на этой неделе отпуск. Но я уверен, вы сможете его найти на садовом участке. Там он проводит почти все свободное время. Биндер выращивает розы и уже получил за них много премий.

Брайтштайна это чудачество явно забавляло. Конечно, что такое розы по сравнению с охотой на оленей в Альпах, подумал Вертен.

— Спросите у фрейлейн Маттиас в приемной. Она назовет вам фамилии и адреса всех наших торговых агентов. — Брайтштайн на секунду замолк. — А теперь, господа, скажите, пожалуйста, в чем, собственно, дело? Я всегда готов помогать полиции, однако мне просто любопытно.

— Мы расследуем дело о подделке, — пояснил Гросс. — В полицию поступило несколько жалоб от хирургов.

— Я заверяю вас, господа, — озабоченно проговорил Брайтштайн, — мой торговый дом получает товар непосредственно от производителя.

— О вас, разумеется, речь не идет, — успокоил его Гросс. — Напротив, мы считаем ваш торговый дом образцовым и намерены сравнивать ваши скальпели с поддельными.

Вертен понимал, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы убийца узнал, что следствие заинтересовалось скальпелями фирмы «Харвуд и Мейер».

Часы на мраморной каминной полке пробили шесть раз. Сквозь кружевные шторы уже начал пробиваться жемчужно-розовый рассвет, наполняя комнату мягким свечением.

Вертен вытер чернила с пальца и снова взял перо.

Стук в дверь заставил его остановиться посередине предложения.

— Герр доктор Вертен.

— Войдите, фрау Блачки.

Экономка неохотно вошла, обтирая руки о накрахмаленный передник.

— Тут господин хочет вас видеть.

Следом из коридора послышались тяжелые шаги, а через секунду появился Гросс.

— Мой дорогой Вертен, перестаньте пачкать пером бумагу. Есть работа.

Экономка у двери с большим интересом наблюдала за происходящим.

— Спасибо, фрау Блачки, — сказал Вертен. — Вы можете идти.

Она покинула комнату, сделав книксен.

— Пойдемте, Вертен. Нельзя терять времени. — Криминалист был явно возбужден.

— Что случилось? — Адвокат вгляделся в лицо Гросса. — Неужели еще одно убийство? Не может быть.

— Конечно, не может, — согласился Гросс. — Просто сегодня я проснулся слишком рано и решил пригласить вас на выставку цветов.

Вертен уже запамятовал, когда его друг в последний раз так шутил.

— Да, еще одно, — добавил Гросс. — Надевайте пиджак, старина, и поспешим на место преступления, пока оно относительно свежее.

— Но как вы?.. — Вертен хлопнул себя по лбу. — Майндль?

Гросс кивнул.

— Он на рассвете позвонил мне в отель. А теперь пошли, а то они там все затопчут.

У подъезда Гросса ждал фиакр, который, лавируя между экипажами и пешеходами, довольно быстро доставил их к каналу и помчался дальше к Пратер-штрассе.

— Опять в Пратере? — спросил Вертен.

— Опять, — ответил Гросс. — Но на этот раз мы прибудем туда раньше полицейских тружеников. Если, конечно, поторопимся.

Он постучал в потолок серебряным набалдашником трости и крикнул зычным голосом:

— Милейший, если доставите нас к месту меньше чем за десять минут, получите десять крейцеров на выпивку!

Это заставило кучера удвоить усилия. Он пустил лошадей в галоп. В окно Вертен видел ранних пешеходов, с удивлением провожавших глазами мчащийся во весь опор фиакр. Когда они пересекали трамвайную линию, из-под колеса даже вылетела голубая искра.

— Майндль сказал, что на этот раз убийца забрал жизнь у пожилого господина, — проговорил Гросс, крепко ухватившись за ремешок. — Во всем остальном modus operandi[26] тот же самый. Скоро увидим, насколько это так.

Гросс раскрыл стоящий рядом кожаный баул и начал перебирать содержимое. Вертен тоже заглянул внутрь. Там лежали писчая и промокательная бумага, конверты, карта города, ручки и карандаши, бутылочка чернил, измерительная лента, компас, пара чертежных циркулей, шагомер, сосуд с гипсом, стеклянные трубки, свечи, мыло, лупа, гуммиарабик и большой хронометр.

Криминалист проверил, не истек ли срок хранения гипса, и закрыл баул, оставив его на коленях, как пассажир поезда, готовящийся к выходу на станцию.

Они уже въехали в парк, проскочили под гигантским чертовым колесом и помчались по аллее, ведущей вглубь.

— Это там. — Гросс показал тростью направо, где примерно в пятидесяти метрах от аллеи в рощице виднелась группа людей. К высокому каштану были привязаны четыре лошади, которые при приближении фиакра запрядали ушами. Рядом с лошадьми лежали два велосипеда, брошенные в спешке полицейскими.

— Спасибо провидению, что ночь была не очень холодная. — Вертен с недоумением посмотрел на Гросса. — Дружище, как давно наступила смерть, мы можем определить по температуре тела трупа, — пояснил тот. — А при холодной погоде тело остывает быстрее. По крайней мере на эту ночь у нашего приятеля Климта имеется прочное алиби, о котором, я думаю, он не постесняется объявить.

Вертен это хорошо понимал. Если способ убийства здесь такой же, как и прежде, значит, Климт тут ни при чем. И Лизель Ландтауэр стала жертвой того же самого убийцы.

Гросс выскочил из экипажа, не дождавшись полной остановки. Чуть покачнувшись, быстро восстановил равновесие и с баулом в руке направился к группе у каштана.

Вертен собрался сделать то же самое, но его окликнул кучер фиакра:

— Эй, герр доктор, а как же мои чаевые?

Вертен вспомнил об обещанных десяти крейцерах, достал из кошелька монету и положил в протянутую ладонь кучера.

— И за поездку с вас причитается еще двадцать пять, — прогундосил тот.

Адвокат снова полез в кошелек и выдал требуемую сумму.

— Храни вас Господь. — Кучер коснулся края шляпы. — Мне подождать?

— Да, пожалуйста, — ответил Вертен, раздосадованный задержкой, и поспешил к месту преступления, где Гросс уже ползал на четвереньках, а остальные наблюдали за его действиями с веселым изумлением.

Хмыкая время от времени, криминалист рассматривал в лупу землю. Затем с помощью пинцета поднял несколько почти невидимых частиц, которые отправил в конверт.

Тело убитого лежало неподалеку, прислоненное к дереву. На вид ему было лет шестьдесят. Седой, аккуратно причесанный. Одет почивший господин был в трахтен[27] из серой шерсти с зеленовато-серой отделкой и пуговицами из оленьего рога.

В широко раскрытых глазах мертвеца застыла тревога. Его кожа была белой как гипс — такая же, как у фрейлейн Ландтауэр в морге, подумал Вертен, — а на месте носа зияла дыра, что делало его лицо похожим на свиное рыло.

— Кто это здесь наследил?

Гросс резко поднялся на ноги и, переведя дух, строго посмотрел на собравшихся.

Их было шестеро. Двое жандармов, остальные — армейские офицеры. Вид Гросса и его властный тон не оставляли сомнений в его праве тут распоряжаться.

Наконец после долгого молчания один из жандармов, тот, что повыше ростом, ответил:

— Нам нужно было убедиться, что господин мертвый. Так положено по инструкции.

— И что же, инструкция предписывает вам проводить по месту преступления экскурсии? Тут, я вижу, ходили все шестеро. — Гросс посмотрел на армейских. — Прошу объясниться, если не желаете быть направлены на службу в Буковину.

Один из офицеров встал по стойке «смирно» и отдал честь Гроссу.

— Мы виноваты, герр доктор. Подошли, думали, что этому господину требуется помощь. Тогда только начинало рассветать, и мы не могли видеть, что ему уже ничто не поможет.

Гросс кивнул.

— А могу я спросить, что привело вас сюда в такой неурочный час?

Офицер, потупившись, молчал.

— Господа офицеры обнаружили мертвеца и вызвали нас, — пояснил жандарм.

Гросс снова кивнул, спрятал лупу в баул и направился к трупу, уже не заботясь о том, чтобы ступать осторожно. Все равно следы, оставленные преступником, эти солдафоны затоптали. Он наклонился, внимательно осмотрел шею убитого и махнул Вертену, приглашая его подойти.

— Видите? — прошептал он. — На разрезе те же самые белесые неровности, что и у фрейлейн Ландтауэр. Наш убийца по-прежнему пользуется скальпелем с зазубренным лезвием.

Затем он повернулся к жандармам.

— Запишите фамилии этих офицеров, и пусть отправляются к себе в казармы.

Дальнейший осмотр трупа не выявил ничего нового. В сжатом кулаке убитого оказался отрезанный нос, как и у всех остальных жертв.

Гросс отошел, достал из кармана белый носовой платок и начал вытирать колени.

— Зачем, как вы думаете, эти офицеры забрели сюда в такую рань? — Вертен, разумеется, это знал, но криминалист все равно решил объяснить. — Дуэль, друг мой. Пратер — излюбленное место для такого рода встреч. Они случаются почти ежедневно, но всегда нелегально. Этих молодых офицеров, поскольку они засветились, наверное, накажут, хотя и не строго. Но если бы кто-то из них отказался принять вызов, его бы наверняка изгнали из армии. Да что там говорить, даже бывший премьер-министр граф Бадени счел себя обязанным в прошлом году вызвать на дуэль депутата рейхстага, немецкого националиста. Стрелялись на пистолетах, на расстоянии двадцать шагов. — Он покачал головой. — Какое варварство! И это на пороге двадцатого века!

Затем они сели в ожидающий фиакр, и Гросс забыл о дуэлях. Ему вдруг вспомнилось совсем другое.

— Меня возмущает этот англичанин, — произнес он, примостив на полу свой замечательный баул.

— Какой англичанин? — спросил Вертен.

— Дойл, — ответил Гросс. — Думаю, я правильно произнес фамилию. Придумывает разные истории, где его герой, Шерлок Холмс, использует мои методы расследования. Я вам вот что скажу — ничего этот человек в криминалистике не понимает. Просто прочел мои давние статьи, и все. А теперь коллеги-профессионалы надо мной посмеиваются. Получается, что это я заимствую технику расследования у великого Шерлока Холмса, а не наоборот.

Из окна фиакра они увидели, что к месту преступления подъехала карета «скорой помощи», и оттуда вылезли санитары в белых халатах.

Гросс стукнул набалдашником трости в потолок, и фиакр тронулся.

— Итак, Вертен, что скажете?

— Ну, почерк преступника тот же самый.

— А помимо этого?

— Убийство произошло не здесь.

Гросс улыбнулся:

— Почему вы так думаете?

— Чисто кругом. Нет никаких следов крови.

Гросс кивнул:

— Как и во всех остальных случаях. А это о чем говорит? — Он устремил на Вертена свой пронизывающий взгляд. — Правильно. Значит, у нашего преступника есть уединенное место, где можно сцедить с жертв кровь. А иметь такое место может только человек с деньгами. Я серьезно сомневаюсь, чтобы он работал где-то на свежем воздухе. Слишком рискованно. Стало быть, в его распоряжении имеется какое-то помещение. А также транспорт. Скорее всего он убивает в разных местах, где предоставляется возможность, а затем перевозит тело к себе, сцеживает там без всяких помех кровь, а после доставляет тела в Пратер.

— Может быть, он живет поблизости? — предположил Вертен.

— Возможно, но не обязательно. Пратер он выбрал не случайно. Тут ведь рядом еврейский квартал. Мы уже это обсуждали.

Некоторое время они ехали молча. На улицах стало оживленнее. Открылись магазины. По широким тротуарам сновали пешеходы с корзинками для покупок. «Эти люди не ведают, какие зверства творятся в их прекрасном городе, — подумал Вертен. — И слава Богу».

— А кто, по-вашему, этот убитый? — неожиданно спросил Гросс.

Вертен пожал плечами:

— К сожалению, я не ясновидящий. А вы что, уже догадались?

Гросс улыбнулся:

— Тут все ясно как Божий день. Этот человек, несомненно, из слуг. Преданных слуг. Возможно, даже состоял при ком-то из членов императорской семьи.

— Как вы это?.. — Вертен был настолько потрясен, что не закончил фразу.

— Успокойтесь, Вертен, тут нет никакого чуда. Просто у этого человека при себе оказалась пенсионная карта.

— Великолепно. — Вертен откинулся на спинку сиденья и прикурил от кремниевой зажигалки сигару.

— Ну что, мой друг, — продолжил Гросс, — наша работа подходит к концу?

Вертен понимал, что имеет в виду криминалист. Климта теперь выпустят, и адвокат ему больше не будет нужен. А как же быть с тем, что фрейлейн Ландтауэр так похожа на его Мэри?

— Полагаю, теперь вы скоро уедете в Черновцы? — с неохотой проговорил он.

Гросс вздохнул:

— Да. Наверное, уеду.

Но ни тому ни другому не хотелось в это верить.

Прошло два дня, и на место происшествия повез их сам инспектор Майндль. На этот раз случилось самоубийство. Когда дуло даже небольшого пистолета засовывают в рот и стреляют, от головы обычно мало что остается. Так и здесь. Стена за койкой, где лежало тело, была вся заляпана кровью и мозгами.

Эта железная койка в маленьком садовом домике была единственным предметом мебели. Медная лохань на полу и вешалка у входа. Вот и все. В углу половые доски были взломаны. Рядом лежало то, что обнаружили под ними полицейские. Два скальпеля, кожаная сбруя, отсасывающий шланг и флакон с хлороформом.

Гросс потрогал шею мертвого Биндера.

— Еще теплый.

Инспектор Майндль кивнул.

— На рассвете сосед услышал выстрел. Он бывший военный и понял, что стреляли из пистолета. Пошел посмотреть, увидел, что дверь в домик полуоткрыта. Зашел и обнаружил вот это. — Инспектор показал на труп. — Официально эти домики для ночевки не предназначены, но некоторые правилами пренебрегают.

Майндль вытащил и кармана записку и протянул Гроссу.

— А что с отпечатками? — спросил криминалист.

— В этом нет необходимости, Гросс, — ответил инспектор. — Прочтите сами.

Вертен встал рядом, и они вместе прочли последние слова самоубийцы.

— Боже, Гросс, — прошептал Вертен. — Все получилось по Крафт-Эбингу.

— Похоже, что так.

— О чем вы? — спросил инспектор.

— Я думаю, Майндль, вы можете своих людей отпустить, — проговорил Гросс, задумчиво почесывая бороду. — Больше они здесь ничего не найдут. Кровь очень быстро впитывается в почву.

— Биндер был действительно сумасшедший, — сказал Вертен. — Он использовал кровь убитых как удобрение.

— Да. — Гросс кивнул и повернулся к Майндлю. — Предлагаю внимательно изучить эту лохань на предмет следов крови. Скорее всего он ее сцеживал сюда.

— А что он там наплел про носы? — спросил инспектор.

— Думаю, это какой-то бред сумасшедшего, — ответил криминалист.

Вена

Суббота, 10 сентября 1898 года

Императрицу хоронили неделю спустя. Весь город погрузился в траур. Даже погода, ясная и солнечная в течение долгого времени, в этот день была облачной и прохладной. К полудню собрались тучи, угрожая в любой момент разразиться дождем. К атрибутам траура добавились черные зонтики.

В витринах всех магазинов стояли портреты дорогой Сисси. Так венцы звали императрицу Елизавету. Они горевали, хотя она в столице больше отсутствовала, чем присутствовала. «Странствующая императрица», называли ее некоторые журналисты. Для нее на греческом острове Корфу построили виллу, которая ей быстро надоела. Сисси слыла самой красивой женщиной в мире: она была блестящей наездницей и путешествовала по Европе и Британским островам в поисках мест для охоты. Вертену казалось, что она всегда пребывает в печали. Возможно, ей передалась порча от ее кузена, безумного короля Людвига Баварского. Возможно, она страдала от дворцовых интриг и тяготилась пышностью двора. В ее отсутствие император Франц Иосиф становился соломенным вдовцом, но Сисси не возражала, чтобы его развлекала примадонна Бургтеатра Катарина Шратт. После смерти в 1889 году сына, кронпринца Рудольфа,[34] императрица Елизавета полностью сняла с себя обязанности супруги монарха. Она даже не вернулась в Вену летом на празднование юбилея императора.

И вот теперь в Женеве ее странствованиям положил конец некий анархист Луиджи Луккени. Его схватили, он сидит в швейцарской тюрьме, гордый всеобщим вниманием. Еще бы, ведь это он убил императрицу ударом заточки. По его воле телеграф разнес по миру весть о ее смерти. По его воле Вена и вся Австрия сейчас плачут.

Что же это за мир, в котором мы живем, думал Вертен, если его может так всколыхнуть какой-то жалкий подонок.

Узнав фамилию убийцы, Вертен не находил себе покоя. И не только потому, что его переполнял гнев. Он был уверен, что совсем недавно слышал или читал эту фамилию, но никак не мог вспомнить где. Наконец он заставил себя прекратить попытки в надежде, что потом это как-нибудь вспомнится само собой.

Похороны были назначены на субботу. Климт пригласил Вертена понаблюдать за церемонией с балкона нового отеля «Каранц», располагавшегося напротив церкви Капуцинов, в склепе которой покоились все императоры из рода Габсбургов и члены их семей. Вообще-то в отеле жил недавно прибывший в Вену известный американский писатель Марк Твен. Он пригласил Климта, а уж тот всех своих знакомых, включая Вертена.

Климт познакомился с писателем неделю назад во время посещения Твеном Сецессиона. Писатель принял художника за рабочего. Климт счел это комплиментом, они разговорились и вскоре подружились. На приеме у Твена — ту вечеринку вполне можно было назвать приемом — присутствовали все, кроме Эмилии Флёге, которая слегла с простудой.

В полдень Климт встретил Вертена у отеля и повел в бельэтаж к застекленному портику, выходящему на площадь, которая, несмотря на дождь, была заполнена горожанами. Море котелков, женских шляп с черными перьями, зонтов. Американец сидел в кресле посреди гостиной. Климт подвел Вертена к нему. Тут было немало знаменитостей. Писатель Артур Шницлер, активная пацифистка баронесса Берта Кински фон Сутнер, графиня Миса Виденбрук-Эстерхази и музыканты Теодор Лешетицкий[35] и Осип Габрилович.[36] Твен, одетый в свой обычный белый костюм, курил сигару. Он доброжелательно кивнул Вертену и заговорил с Климтом на смеси немецкого и американского английского. Вертен прилично знал английский, у него был учитель-британец, но он с трудом разбирал речь писателя. Климт улыбался и кивал, а когда они отошли наконец, чтобы занять места у окна, пробормотал:

— Он что-то говорит, а я ни черта не понимаю.

Внизу одетые в парадную форму солдаты оттеснили толпу к тротуару. Затем оцепили площадь, которую начали медленно заполнять армейские и морские офицеры в сияющих позолотой шлемах. Затем появились пятьдесят генералов в бледно-голубых мундирах и шлемах с зелеными плюмажами, к ним присоединились другие в красной, золотистой и белой форме, и площадь засияла, как великолепная палитра. А тут еще и тучи неожиданно разошлись, позволив солнечным лучам осветить это буйство красок. Вертену даже пришлось прищуриться. По обе стороны дверей церкви в почетном карауле застыли мальтийские рыцари в лиловых мантиях и рыцари Золотого Руна в красных. Вертен догадался захватить с собой театральный бинокль и теперь разглядел знак отличия: небольшой кулон, клочок овечьей шерсти в золотом обрамлении, символизирующий мифическое руно Ясона и Аргонавтов, что, в свою очередь, символизировало высокие идеалы рыцарей, охраняющих католическую церковь.

На площади осталась только дорожка для карет, которые подъезжали, высаживали своих знатных пассажиров и тут же отъезжали. Первыми прибыли эрцгерцоги и эрцгерцогини дома Габсбургов, затем кайзер Германии, короли Саксонии, Сербии, Румынии и регент Баварии в сопровождении двух сотен придворных и высших аристократов, которым было позволено войти в церковь. Непрерывное движение карет длилось целый час, затем появилась процессия священников в золоченых сутанах, отороченных белыми кружевами. Они несли распятие.

Вооруженный биноклем Вертен рассматривал лица собравшихся на тротуарах вокруг площади и вдруг увидел доктора Ганса Гросса. Он передал бинокль Климту, и тот сразу побежал, чтобы привести его сюда. Вертен последовал за ним. Они протиснулись через толпу к криминалисту. Он был приятно удивлен, но идти в номер к Марку Твену отказывался. Мол, неудобно без приглашения. Однако Климт буквально потащил его за руку.

Они вернулись к окну вовремя. Уже зазвонили церковные колокола, знаменуя предстоящее прибытие черного катафалка в стиле барокко с телом императрицы Елизаветы. В этот момент колокола зазвонили не только в Вене, но и по всей империи Габсбургов, от Инсбрука на западе до Будапешта и за ним Трансильвании на востоке, от Праги на севере до Сараево на юге.

Под колокольный звон ровно в двенадцать минут пятого на площадь выехала группа всадников в колонну по четыре, расчищая путь для похоронного кортежа. За всадниками появились уланы в золотисто-синих мундирах, за которыми следовала траурная карета, где ехал император и его дочери, Мария Валерия и Гизела. Карету везли шесть коней. Пожилой император вышел из кареты, весь какой-то согнутый, придавленный несчастьем. Да, подумал Вертен, какие только напасти не сваливались на этого человека за его долгую жизнь. Покушение, брак с отчужденной, замкнутой Елизаветой, трагическая смерть брата Максимилиана в Мексике, самоубийство сына, кронпринца Рудольфа.

По слухам, получив весть о гибели Сисси, Франц Иосиф не выдержал и заплакал.

— За что меня Бог карает?

Как только император с дочерьми скрылся в церкви, на площадь выехал катафалк, который везли восемь жеребцов липицианской породы, украшенных черными страусиными перьями. Катафалк окружали всадники в черных одеждах и белых париках, возглавляемые высоким седым сановником в красной мантии рыцаря ордена Золотого Руна. Это был советник Франца Иосифа князь Грюненталь, тот самый могущественный покровитель инспектора Майндля. Его предки служили Габсбургам в течение веков. Грюненталь, наверное, был почти ровесником императора, но выглядел много моложе. Высоко подняв голову, с прямой спиной, он гордо поднимался по церковным ступеням впереди гроба. Там, в соответствии с ритуалом, остановился и постучал в дверь. О том, что сейчас должно произойти, в Австрии знал каждый школьник.

На первый стук монах внутри церкви откликнется:

— Кто там?

— Ее императорское и королевское величество императрица Австрии и Венгрии Елизавета, — ответит Грюненталь.

— Мы ее не знаем, — скажет монах.

И Грюненталь постучит снова.

— Кто там?

— Императрица Елизавета.

— Мы ее не знаем.

Затем после третьего стука и вопроса «Кто там?» Грюненталь наконец скажет:

— Ваша сестра Елизавета. Бедная грешница.

После чего дверь откроется.

Безделье Гросс переносил болезненно. Вертен об этом знал и раньше, но теперь, когда они жили под одной крышей, мог наблюдать с близкого расстояния.

В понедельник, следующий за похоронами императрицы, Гросс посетил свой любимый зал Брейгеля в Музее истории искусств. Вертен провел весь день в своем офисе. Днем они вместе пообедали, а вечером сходили в Бургтеатр посмотреть Жирарди в сатирической комедии Иоганна Нестроя[37] «Злой дух бродяга Лумпаци и бесшабашная троица». Жирарди исполнил свою роль с присущим ему блеском, но Гросс, кажется, остался к его игре равнодушен.

Премьера пьесы состоялась еще в 1833 году, но потом цензоры ее запретили по причине «очернения существующих порядков», хотя ничего такого там и в помине не было. Разрешили к постановке только недавно, и то с большой неохотой. Непонятно, что они нашли крамольного в похождениях столяра Лайма, портного Цвирна и сапожника Книрима после выигрыша в лотерею. Нестрой был не только драматургом, но и одаренным актером. Роль Книрима он сыграл двести пятьдесят восемь раз, так было сказано в программке. Теперь эту роль великолепно исполнял Жирарди, однако Гросс не находил в его игре ничего забавного. Зал то и дело взрывался смехом, а с лица Гросса не сходило хмурое выражение. При каждом повороте сюжета он начинал ерзать в своем кресле. Трое мастеровых купили сообща лотерейный билет, на который выпал солидный выигрыш. Цвирн и Книрим свои доли промотали, причем сделали это с вызовом, и в конце пьесы остались ни с чем. Только Лайм поступил мудро, открыл свое дело и женился на девушке, за которой давно ухаживал.

— Какой вздор, — проговорил Гросс, когда после третьего акта в зале зажегся свет. — Зачем в замечательном Бургтеатре поставили такую революционную, развращающую пьесу? Это выше моего понимания.

— Я с вами не согласен, — сказал Вертен по пути в гардероб. — Пьеса умная.

— Умная? — брюзгливо проговорил Гросс. — Вот когда вы с фрейлейн Бертой поженитесь и заведете детей, я полагаю, вам не захочется, чтобы они повели себя так беспутно. Нет, Вертен, не захочется. У меня на этот счет имеется личный горький опыт.

Вертен промолчал. Гросс, конечно, имел в виду отношения со своим одаренным сыном Отто, который отказывался воспринимать жизнь серьезно. К большому огорчению отца, он завел себе друзей в артистических богемных кругах, где к сексу и браку относились очень свободно. Отто даже попробовал наркотики. Теперь он, кажется, исправился и успешно завершал медицинское образование, но отношения с отцом у него по-прежнему оставались напряженными.

Позднее в этот вечер Вертен встретился с Бертой. Они поужинали и направились в филармонию, где Густав Малер давал концерт.

Год назад Малер начал руководить Венской придворной оперой, и очень скоро этот театр стал ведущим в Европе. На этом концерте в первом отделении Малер дирижировал Симфонией № 41 (Юпитер) Моцарта, а во втором их ждала Седьмая симфония Бетховена, самой любимая у Вертена. В антракте он рассказал Берте об открытии Гросса и о своем решении снова помогать ему в расследовании. А в адвокатском офисе некоторое время поработает его помощник, доктор Вильфрид Унгар, очень способный молодой человек, три года назад закончивший Венский университет. Он вполне справится со всеми делами один. Тем более что подготовка весьма важного трастового договора для барона фон Гайстля была закончена.

— Карл, тебе не нужно мне ничего объяснять, — сказала Берта. — Согласившись стать твоей женой, я сделала этот шаг вполне осознанно. Надеюсь, мы всегда будем уважать интересы друг друга. Ты должен заниматься в жизни таким делом, которое приносит тебе удовлетворение. Иначе зачем все это?

Ему очень хотелось ее обнять, но в фойе второго этажа филармонии во время антракта прогуливалось слишком много людей с бокалами игристого вина «Секта» в руках: мужчины в смокингах, дамы в вечерних платьях и драгоценностях. Поэтому он просто закрыл глаза и улыбнулся.

А потом, когда они снова сели и в зале погас свет, когда она взяла его руку и зазвучало адажио Седьмой симфонии, Вертен подумал, что вот это и есть настоящее счастье.

Вертен безучастно смотрел в безукоризненно чистое окно вагона первого класса, за которым мелькали цвета ранней осени. Гросс с головой зарылся в газеты с материалами о покушении на императрицу. В табачном магазине на Йозеф-штрассе он купил лондонскую «Таймс», парижскую «Монд» и миланскую «Коррьере делла Сера». Поскольку в Австрии по-прежнему свирепствовала цензура, в иностранных газетах могла быть какая-то новая информация.

После остановки в Инсбруке они прошли в вагон-ресторан, где им подали омлет по-фермерски с недурным вином. Вначале разговор не клеился, но затем, насытившись, Гросс наконец поднял глаза от тарелки.

— Вертен, вы помните мои слова по поводу смерти императрицы, сказанные после ее похорон? Когда я ужинал с вами и почтенной фрейлейн Майснер.

— Помню, и очень хорошо. — Вертен положил вилку и глотнул вина. — Вы сказали, что нет никакой связи между гибелью императрицы Елизаветы и смертью ее сына девять лет назад.

— Вот как? А мне показалось, я сказал, что здесь мы имеем дело не с какой-то хитрой интригой, а с вульгарной и очень грустной комедией.

Гросс замолк, чтобы медленно прожевать кусочек омлета, наслаждаясь вкусом запеченных грибов.

— Вы изменили свое мнение? — спросил Вертен.

— Да, после всего, что мы узнали, — пробормотал Гросс. Затем добавил громче: — Конечно, изменил.

Богатые супруги за столом напротив неодобрительно скосили на него глаза.

— Не шумите, Гросс. Что вы имеете в виду?

— Дорогой Вертен, императрица надумала посетить Женеву, это гнездо революционеров всех мастей. Ей, конечно, советовали взять с собой надежную охрану, но она предпочитала путешествовать инкогнито, с небольшой свитой. Хотя, разумеется, ее повсюду узнавали. В свиту входили: камеристка графиня Шарай, личный секретарь доктор Евген Кромар, личный чтец англичанин мистер Баркер, камергер генерал Бешевицкий и небольшое количество слуг. Императрица прибыла в Женеву для встречи с бароном и баронессой Адольф де Ротшильд, которые жили поблизости в шато Прегни.

Гросс не зря весь день копался в газетах. Вертен знал об убийстве императрицы все подробности, но все равно с интересом слушал криминалиста, думая, что сможет найти тут какую-нибудь зацепку. Между делом он успел подозвать официанта и заказать себе на десерт палачинки[41] с шоколадной крошкой и орехами и ледяного вина, чтобы их запить.[42] Гросс от десерта отказался.

— В Женеву императрица прибыла девятого, — продолжил он, — и остановилась в отеле «Бо-Риваж». Баронессу она посетила в тот же день, а на следующий в магазине Беккера на рю Бонивар купила пианолу и музыкальные валики. Видите, Вертен, хотя ее величество мало бывала в своем доме в Вене, но о супруге никогда не забывала. Пианола оказалась последним ее подарком. Теперь давайте посмотрим, что было дальше. В час тридцать пять императрица покинула отель и по набережной Монблан направилась к пристани, откуда пароход «Женева» должен был доставить ее в Террите, резиденцию на другом конце Женевского озера. Во французских газетах написано, что она отправила свою свиту на поезде, потому что любила одиночество. На набережной ее тогда сопровождали только графиня Шарай и гостиничный слуга, который нес вещи. При этом они шли впереди, поскольку, как было сказано, императрице нравилось ходить одной. Нападение произошло, когда они миновали монумент Брунсвику.[43]

Официант принес Вертену палачинки и десертное вино. Гросс с вожделением посмотрел на блинчики в шоколадной глазури и вздохнул.

— Герр официант, пожалуйста принесите мне тоже этой прелести.

Затем он вернулся к рассказу:

— Так вот, когда они миновали монумент Брунсвику, вдруг возник Луккени. При этом он заявляет, что приехал в Женеву не ради императрицы, а чтобы убить герцога Орлеанского, Филиппа. В «Коррьере» сказано, что в тот день у него ничего не получилось и он просто сидел на скамейке на набережной Монблан. И тут появилась императрица.

Официант принес Гроссу десерт. Следующие несколько минут он, закрыв глаза, дегустировал палачинки.

— Запретное удовольствие. — Он вытер губы камчатной салфеткой и похлопал себя по обширному животу. — Адель бы наверняка не одобрила. Итак, на чем мы остановились?

— Луккени сидел на скамейке на набережной Монблан, — напомнил Вертен.

— Вот именно. Итак, случайно или намеренно Луккени оказался на набережной именно в тот момент, когда мимо проходила императрица на своем пути к пристани. Он бросился к ней, как будто хотел взять автограф, и, приблизившись, нанес удар. После чего она упала на колени. Графиня со слугой обернулись и увидели, что он бежит прочь. Они подумали, что это грабитель, неудачно попытавшийся сорвать с императрицы часы, которые она носила на шее в виде кулона. Графиня помогла ее величеству подняться на ноги. Ей показалось, что императрица невредима, только немного шаталась. Она заверила графиню, что с ней все в порядке и что им нужно поспешить, чтобы успеть на пароход. Они поднялись на борт, и там императрица неожиданно упала без чувств, а потом графиня уже в каюте обнаружила у нее на левой груди небольшую ранку, откуда слабо сочилась кровь. К этому времени пароход уже отчалил от берега, а на борту доктора не было. В этой ситуации капитан был вынужден повернуть. Затем императрицу положили на импровизированные носилки, сооруженные из шести весел и свернутого паруса, и принесли в номер, который она занимала в отеле «Бо-Риваж». Туда был наконец приглашен доктор Голай, но сделать уже ничего не смог. Я видел протокол вскрытия. У императрицы было проникающее ранение на глубину восемь с половиной сантиметров. Вход на уровне четвертого ребра, сломанного от сильного удара. Оружие проткнуло околосердечную сумку и впилось в левый желудочек. Вначале, пока от внутреннего кровотечения не переполнилась околосердечная сумка — а этот процесс проходил достаточно медленно, — императрица полагала, что с ней ничего серьезного не случилось. Но когда несчастную внесли в номер отеля, все ее платье уже было в крови. Умерла императрица в десять минут третьего.

Они посидели некоторое время молча, как бы воздавая дань памяти убитой императрицы. При этом Вертен монархистом себя не считал и вообще критически относился к ее образу жизни. Однако трагическая гибель этой замечательной женщины его потрясла.

— Видевшие нападение подняли крик, — со вздохом продолжил Гросс. — За Луккени погнались два кучера и моряк. Его задержал идущий навстречу электрик по имени Сан-Мартин. Упирающегося Луккени скрутили и передали ближайшему полицейскому.

— Но ведь Луккени был вооружен. Почему он не сопротивлялся этому Сан-Мартину? — Вертен отодвинул недоеденный десерт, чувствуя, что переел. Теперь будет трудно заснуть.

— Хороший вопрос, Вертен. В «Монд» сказано, каким Луккени владел оружием. Это был заточенный напильник с деревянной ручкой. Самоделка. К тому же при обыске его не нашли. Заточку обнаружила на следующее утро консьержка у входа в дом три на рю дес Альпес. Видимо, Луккени выбросил ее по дороге, когда бежал с места преступления.

— Странное поведение, — задумчиво проговорил Вертен.

Гросс с интересом посмотрел на него.

— Вы так считаете?

— Да. Замыслив преступление, Луккени не подумал о том, как потом скрыться. Кинулся бежать по первой попавшейся улице прямо в руки электрика. Почему его не ожидал экипаж? И ведь он мог напасть на императрицу во время посадки на пароход, там можно было бы затеряться в толпе.

— А если Луккени действительно увидел императрицу случайно и принял спонтанное решение?

Вертен отрицательно покачал головой.

— Но мы помним, что до этого он следил за домом Фроша, когда его посещала императрица. Так что покушение планировалось. В таком случае заранее планировалось и то, чтобы Луккени задержали. Посмотрите на его улыбающееся лицо, которое смотрит с первых полос газет. Этот жалкий мерзавец просто упивается своей славой.

— Тогда что же в его поведении странного? — спросил Гросс.

— Неясно, почему он выбросил заточку. Почему не использовал ее против полицейского, своего классового врага? Почему после ареста отказывается давать показания? Тут что-то не сходится. С одной стороны, Луккени необыкновенно гордится своим преступлением, а с другой — не хочет о нем ничего говорить.

Гросс кивнул:

— Великолепно, Вертен. Я тоже так думаю. — Он помолчал. — Так что готовьтесь, мой друг, в Женеве у нас будет много работы.

Сходя с поезда в Женеве в полседьмого утра, Вертен хмурился. Выспаться не удалось. Не надо было так за ужином наедаться.

Из головы не выходил загадочный человек со шрамом. А может, ему показалось, что он смотрит на него? Вполне возможно, незнакомец смотрел на кондуктора, а у Вертена просто разыгралось воображение?

Идя с Гроссом по перрону, он выискивал глазами того загадочного пассажира, но не видел никого, даже отдаленно на него похожего.

— Что вы высматриваете, Вертен? — спросил Гросс.

— Носильщика. Вы что, намерены сами тащить свой чемодан?

Разумеется, у криминалиста такого желания не было. И носильщик быстро нашелся: крепкий мужчина быстро сложил их багаж на небольшую тележку, и они двинулись по длинной платформе.

Усевшись на сиденье фиакра, Гросс объявил кучеру:

— Отель «Бо-Риваж», сударь.

— Вы считаете разумным останавливаться в том же отеле, что и императрица? — спросил Вертен.

— А как же иначе мы сможем его осмотреть и опросить свидетелей? — удивился Гросс.

Адвокат не стал заводить разговор об экономии. Криминалист жил на жалованье профессора, плюс гонорары за публикации. Это не шло ни в какое сравнение с его доходами. Так что если он выбрал отель, где останавливаются монархи, так тому и быть. Вертен все оплатит.

У входа в отель «Бо-Риваж», как и на многих других зданиях в Женеве, висели траурные ленты в память об усопшей императрице. В этом величественном сооружении, возведенном сорок лет назад на набережной Монблан, окна всех номеров выходили на Женевское озеро и все номера были шикарные и комфортабельные. Обширный вестибюль украшали величественные мраморные колонны и изысканная мебель. На столиках стояли вазы со свежими цветами.

Туристический сезон практически закончился, и им достались номера рядом, на третьем этаже. Они привели себя в порядок и отправились на завтрак в чайную комнату на террасе. Кофе был потрясающий, круассаны тоже. Женеву не зря называли аванпостом французской культуры в Швейцарии. Разумеется, и еда здесь была французская, выше всяких похвал.

В начале девятого они сели в фиакр.

— В управление полиции, — сказал Гросс кучеру по-французски.

Минут через тридцать, совершив мини-тур по городу (набережная Монблан, мост Монблан, южный берег Женевского озера, дальше по обсаженным деревьями улицам через опрятные жилые кварталы, чередующиеся с общественными садами и парками, на бульвар Карла Вогта недалеко от реки Арв), они подъехали к импозантному строению восемнадцатого века с гербом города над входом. Здесь размещалось управление полиции Женевы.

В вестибюле Гросс приблизился к молодой женщине за стойкой и спросил комиссара Оберти.

— Он ожидает вас, господа? — вежливо осведомилась она.

— Да. Я профессор Гросс, а это мой коллега, адвокат Вертен. Я телеграфировал ему из Вены. Мы прибыли по делу Луккени.

Она кивнула и взяла телефонную трубку.

Примерно через пять минут к ним спустился седой дородный мужчина лет шестидесяти в черном костюме.

Обменявшись с криминалистом рукопожатием, он с чувством произнес:

— Рад вас видеть, дорогой Гросс. Сколько лет прошло, а? Я до сих пор вспоминаю Франкфурт, как вы там блестяще провели экспертизу почерка.

Гросс представил Вертена, затем Оберти пригласил их в свой кабинет на втором этаже. Здесь кипела работа. Несколько сотрудников стучали на пишущих машинках, установленных на специально принесенные сюда столы. Двое других вели переговоры по телефону. Еще один рылся в папках.

— Мы сейчас заняты обоснованием обвинения, — пояснил Оберти. — Чтобы ни один адвокат не смог придраться.

Он завел их в свой просторный внутренний кабинет, обставленный мебелью эпохи Людовика XV. Высокие окна от пола до потолка были полуоткрыты. Кружевные шторы колыхал утренний ветерок, дующий с реки.

— Так вы приехали только ради разговора с этим человеком? — спросил комиссар после того, как они уселись в креслах.

— Точнее, ради моего ежемесячного альманаха, Оберти. Хочу следующий выпуск украсить «признаниями анархиста».

— Но альманах выйдет после суда, — предупредил комиссар.

— Само собой разумеется, — заверил его Гросс.

— Этот Луккени довольно странный субъект.

— Что значит странный?

Комиссар усмехнулся:

— Увидите сами.

И в доказательство, что это не пустые слова, на следующий день Гросс вручил Вертену автоматический пистолет системы «Штайр». Это оружие было разработано австрийцем Йозефом Лауманном шесть лет назад, и два таких пистолета занимали почетное место на стенде музея криминалистики, созданного Гроссом в Граце. Уезжая в Черновцы, он не пожелал с ними расставаться. И вот сейчас пистолеты оказались кстати.

Почувствовав в руке холодную сталь рукоятки, Вертен приободрился. Он был довольно метким стрелком. Отец настаивал, чтобы сын в юности занимался верховой ездой, стрельбой и фехтованием. Карл Вертен сопротивлялся — естественно, когда тебя заставляют что-то делать против твоей воли, — но вот теперь умение метко стрелять, кажется, пригодилось.

Проблема состояла в том, куда пистолет спрятать. Он был довольно массивный. Поэтому, хотя день выдался теплый, пришлось надеть пальто с глубоким внутренним карманом.

В час они сели на пароход, делающий остановку в Прегни, где неподалеку располагалось имение Ротшильдов.

Дворецкий наотрез отказывался докладывать о них хозяйке, пока Вертен не вспомнил фамилию местного аристократа, знакомого его родителей. Сказал, что привез баронессе Жюли де Ротшильд привет от барона и баронессы Графштайн.

Это поколебало твердость дворецкого, и он проводил их в гостиную, а затем удалился. Спустя десять минут туда явилась Жюли де Ротшильд, изящная миниатюрная женщина с искрящимися глазами и аккуратной прической. Просмотрев их карточки, она притворно удивилась:

— Значит, вы не анархисты?

— Какие анархисты, сударыня? — в свою очередь, удивился Вертен.

Она улыбнулась:

— Нашему дворецкому, Мишелю, вы показались похожими на анархистов. И действительно, в осенних пальто, в такую погоду. Что вы там прячете, бомбы?

Гросс сделал вид, что не понимает ее иронии.

— Смею вас заверить, баронесса, мы здесь по весьма важному делу.

— Выходит, привет от Графштайнов — это просто уловка?

Вертен попытался извиниться, но она отмахнулась:

— Не важно. Здесь такая скука, и я не прочь развлечься. Так что вас привело ко мне, господа? И пожалуйста, снимите ваши нелепые пальто.

Они с радостью приняли это предложение.

— У нас к вам разговор, касающийся императрицы, — сказал Гросс.

— Я так и думала. Вы желаете знать, что она делала здесь за день до гибели.

Вертену прямота баронессы очень нравилась.

— Совершенно верно, — согласился Гросс.

— Дружеский визит. Такой у нее был официальный повод. Дело в том, что мой супруг, барон Адольф Ротшильд, одно время держал банк в Неаполе. Затем переехал в Париж, где мы и познакомились. Потом туда прибыли низложенные неаполитанские король и королева, и мой супруг помог им уладить финансовые дела. Я уверена, вам известно, что неаполитанская королева и императрица Елизавета сестры. Так вот, за день до гибели ее величество приехала к нам, чтобы лично поблагодарить за помощь сестре. Однако истинная цель ее визита была совсем иная. Как, впрочем, и у вас, господа.

— Какая же? — спросил Гросс.

— Чтобы мой супруг помог ей опубликовать мемуары. У Адольфа в Берлине крупное издательство. Императрице было важно, чтобы ее мемуары не были подвергнуты цензуре. Они, по ее словам, могут «взбудоражить общество». Все в будущем времени, потому что она еще не начала их писать. Мой супруг, конечно, обещал сделать все, что в его силах.

— Она как-то намекнула, чем именно смогут ее мемуары взбудоражить общество? — спросил Вертен.

— Это замечание заинтриговало моего супруга, так же как и вас, адвокат Вертен. Но императрица лишь сказала, что об этом рано говорить. Она казалась встревоженной, даже взвинченной. А потом, начав листать нашу гостевую книгу и увидев запись своего несчастного сына, посетившего нас десять лет назад, когда мы только обосновались в Прегни, чуть не разразилась слезами.

— Вы помните цель визита кронпринца Рудольфа?

Она улыбнулась:

— Дело в том, что визита как такового не было. Мы вообще с супругом здесь отсутствовали. Кронпринц попросил нас «одолжить» ему на несколько дней это уединенное шато. Разве можно было отказать в такой просьбе?

— Но вам известно, зачем ему это понадобилось? — спросил Гросс.

Баронесса вздохнула.

— Не секрет, что брак Рудольфа и принцессы Стефании оказался неудачным. Полагаю, тогда кронпринц встречался здесь с одной из своих любовниц, незаконнорожденной дочерью русского царя. Потом несчастная девушка уехала в Америку, где родила ребенка. Разумеется, тоже бастарда. Во всяком случае, такие ходили слухи.

— Огромное вам спасибо. — Гросс поднялся с кресла. — Я чувствую, что больше не вправе отнимать у вас время. Так что позвольте откланяться.

— Я восхищен вашей искренностью, баронесса, — произнес Вертен, вставая следом за криминалистом.

— Была рада помочь. — Он улыбнулась. — Поверьте, я не сплетница. И не рассказывала о визите Рудольфа ни единой душе. Но всегда готова помочь правосудию.

Выйдя из шато, они направились к пристани.

Теперь причина гибели Елизаветы была ясна. Точно так же, как Фроша. Им помешали обнародовать тайну гибели кронпринца Рудольфа.

Вена

Воскресенье, 25 сентября 1898 года

Утром в департаменте общественных работ им довольно легко удалось получить нужные сведения. Гросс представился арендатором собственности в том районе, а Вертен его адвокатом, и им без всяких вопросов показали записи о работах и срочном ремонте на этот год и на будущий. Графа 22 августа 1898 года была не заполнена.

— Учет работ ведется только в вашем офисе? — поинтересовался Гросс у служащего, прыщавого юнца, наверное, только что закончившего гимназию.

— Только у нас, — ответил тот, высокомерно поджав губы.

Они вышли на улицу. Дождь уже прекратился, и вообще погода налаживалась.

Теперь им предстояло получить предсмертную записку герра Биндера, что было много сложнее.

В полицейском управлении дежурный сержант проводил их в кабинет инспектора Майндля.

— Давно не виделись, — произнес инспектор наигранно-шутливым тоном. Но его настороженный взгляд выдавал отнюдь не веселое настроение.

Не иначе как получил взбучку от начальства, подумал Вертен.

Его подозрение вскоре подтвердилось. Когда Гросс поведал инспектору Майндлю свою обычную байку о подготовке материалов для «Архива криминалистики», тот вскинул руки и резким категорическим тоном ответил, что больше ничего для них сделать не может.

— Но почему, дружище? — спросил криминалист, разыгрывая наивность.

— Просто не могу, профессор Гросс. Все закончено.

— Что закончено? Наши отношения как коллег?

— Ладно вам, профессор, — возбужденно произнес Майндль. — Вы знаете, о чем я говорю. О вашей одержимости обнаружить абсурдную связь между убийствами в Пратере и другими событиями, чуть ли не мирового значения.

Гросс и Вертен сочли благоразумным на это не отвечать.

— Как вы не понимаете, — продолжил Майндль, — дело давно закрыто. Неужели вам больше нечем заняться?

Они продолжали молчать.

— Я же сказал, что не могу, — не унимался инспектор.

Его слова встретила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене.

— Ладно, — в сердцах бросил Майндль. — Но это в последний раз.

— Конечно, мой друг, — быстро проговорил Гросс.

Десять минут спустя им был выдан пергаментный конверт с материалами по самоубийству Биндера, а также его книга заказов с белой наклейкой «Дело А14». Оно уже было закрыто, поэтому Майндль позволил им взять документы с собой, еще раз предупредив:

— И больше ко мне с такими просьбами не являйтесь.

Когда они вышли на Ринг-штрассе, Гросс хлопнул Вертена по плечу:

— Поторопимся, мой друг, нас ждет много работы.

Просматривая вечером свои записи, Вертен вспомнил замечание профессора Крафт-Эбинга относительно того, что брат наследника трона эрцгерцог Отто — член пресловутого «Клуба ста», где знатные сифилитики развращали и заражали смертельной болезнью молодых девственниц. В связи с этим возник вопрос: а не связаны ли убийства в Пратере с этим клубом? Отрезанные носы все-таки должны были что-то значить.

Вертен уговорил Гросса еще раз встретиться с профессором. Тот неохотно согласился.

Утром перед уходом Вертен просмотрел почту, где сверху лежал конверт, написанный почерком Берты. Он быстро его открыл и прочел.

Вертен обернулся. Действительно, Гросс читал письмо за его плечом.

— Умная девушка, — заметил криминалист без малейшего намека на смущение.

Вертен продолжил чтение, на этот раз повернувшись к нему лицом.

«Как же я тебя люблю, — подумал Вертен, облегченно вздыхая. — Теперь можно спокойно заниматься делом».

Он посмотрел на криминалиста.

— Пойдемте, Гросс. Время не ждет.

У дома их ждал Климт. По его просьбе бывший сокамерник Гуго направил к нему троих громил. У каждого на голове котелок, а во внутреннем кармане пиджака если не пистолет, то уж обязательно нож или кастет. Физиономии соответствующие. Климт не стал представлять телохранителей, а Гросс и Вертен не настаивали на формальностях. Вчера вечером идея такого эскорта криминалисту не понравилась, но сегодня, кажется, он не возражал.

Вот в таком окружении они двинулись по Ринг-штрассе к ближайшей стоянке фиакров.

— Вертен, у меня к вам вопрос как к историку-любителю, — произнес Гросс. — В каком состоянии сейчас пребывает мать этой несчастной девушки?

— Ну, при дворе ее с тех пор не принимают. Обвинили в том, что она свела свою красивую молодую дочь с кронпринцем, — как говорится, бросила ее в объятия Рудольфа. Однако Елена Вечера — весьма честолюбивая аристократка, еще довольно молодая, замужняя — вряд ли бы отважилась сводить свою семнадцатилетнюю дочь с Рудольфом. Ходили даже слухи, что она сама пыталась уложить к себе в постель кронпринца. Но все это к действительности не имело никакого отношения. Посредницей между кронпринцем и юной Марией выступила тетя императрицы, графиня Лариш, тоже Мария. И ей тоже отказали от двора. Я слышал, что она недавно вышла замуж за певца из Баварии и живет в Мюнхене.

— Это понятно, Вертен, — нетерпеливо проговорил Гросс. — Но меня интересует мать этой убиенной девушки.

— Она рассталась с высшим обществом. Хотя ее братья, известные повсюду как «мальчики Бальтацци», преспокойно в нем вращаются. Большие любители скачек. В сезон бегов вы всегда их сможете найти на ипподроме во Фройденау.

— Вертен!

— Да, да, Елена Вечера. Насколько мне известно, она по-прежнему живет в своем фамильном особняке.

— Так давайте же отправимся туда, — предложил Гросс.

— Но к баронессе нельзя заявляться просто так. Надо соблюсти этикет. Прислать свою карточку и ждать приглашения.

— Чепуха, Вертен. Если вы все правильно описали, эта дама будет рада нас принять. Она наверняка изнемогает от скуки. Так что давайте поторопимся. — Гросс махнул кучеру фиакра подъехать. — Не будем терять время.

Они влезли в экипаж, а Климт со своей командой сели в следующий.

Прибыв на место, Вертен убедился в правоте криминалиста. Они передали свои карточки пожилому дворецкому, а через десять минут их приняла баронесса Елена Вечера.

Вертен знал, что в свое время она слыла красавицей. Ее отец, Фемистокл Бальтацци, выходец из Малой Азии, был весьма преуспевающим коммерсантом. Сама она родилась в Леванте. Трое ее братьев были знаменитыми в Англии заводчиками скаковых коней. Елена вышла замуж за австрийского дипломата, которому родила нескольких детей. Особую известность снискала ее дочь Мария, из-за своей безвременной смерти в Майерлинге.

— Мне известно о вашей деятельности, доктор Гросс, — сообщила баронесса после представлений.

Свет в комнате был настолько тусклый, что Вертену не удавалось как следует разглядеть ее лицо. Скорее всего это было устроено намеренно. Значит, слухи о том, что после смерти дочери и изгнания из общества она сильно постарела, имели под собой почву.

— Очень приятно это слышать, баронесса, — отозвался Гросс с вежливой улыбкой. — Извините за наш визит без предупреждения. Я объяснял адвокату Вертену, что это не соответствует этикету, но он настоял на своем. Вы уж его простите.

Баронесса бросила на Вертена укоризненный взгляд, затем повернулась к Гроссу:

— Выходит, у вас ко мне срочное дело?

— Это так, баронесса. И вас оно может несколько встревожить, о чем я искренне сожалею. Дело в том, что мы с коллегой пишем статью о действиях полиции во время трагических событий в Майерлинге.

При этих словах она шумно вздохнула.

— Статья будет опубликована в моем альманахе «Архив криминалистики». Это профессиональное издание, которое читают криминалисты во всем мире. Мы надеемся, что после ее выхода нелепые слухи относительно смерти вашей дочери и кронпринца наконец прекратятся. Для этого нам нужна ваша помощь.

— Бедное дитя. — Елена Вечера всхлипнула. — Ее так оклеветали.

— Именно поэтому мы к вам и пришли, дорогая баронесса, — продолжил Гросс. — Чтобы покончить с клеветой относительно вашей дочери. Я убежден, что она погибла случайно, потому что оказалась в плохом месте в плохое время. Никакого самоубийства там на самом деле не было. И юная Мария, к несчастью, оказалась случайной жертвой интриг. Думаю, я смог бы это доказать, если вы дадите разрешение на осмотр ее останков.

Вертен был уверен, что эта женщина будет приветствовать любые попытки очистить имя дочери от клеветы и с готовностью подпишет согласие на эксгумацию.

— Это совершенно невозможно, — сухо проговорила баронесса, неожиданно вставая. — Вам известно, как долго я жила в изгнании? Почти десять лет. И только теперь что-то начинает проясняться. На прошлой неделе я получила приглашение на званый вечер от принцессы Меттерних. И я не стану рисковать и ворошить старое сейчас, когда мое трагическое одиночество, возможно, заканчивается.

Вертен, конечно, удивился, но не очень. За свою адвокатскую практику он повидал разных людей. Баронессу положение в обществе заботит больше, чем доброе имя покойной дочери, значит, надо попытаться найти другой подход.

— Наверное, пришло время сообщить баронессе о действительном положении вещей, — произнес он.

Такой неожиданный поворот разговора Гросса не обескуражил.

— Я оставляю это на ваше усмотрение, адвокат Вертен, — деловито отозвался он.

— Баронесса, — произнес Вертен со значением, — должен довести до вашего сведения, что наше расследование санкционировано сверху.

— Вы хотите сказать… — начала баронесса, но Вертен ее прервал:

— Мы не свободны раскрыть имя поручителя, но можете быть уверены, что это весьма важная персона при дворе. И ваша помощь там будет воспринята благосклонно.

— Вам следовало бы сказать об этом сразу. Конечно, сделайте все, что нужно, и расскажите миру о невиновности моей дорогой Марии.

— В таком случае, баронесса, поставьте вот здесь вашу подпись. — Вертен протянул ей письмо к аббату монастыря, где была похоронена Мария Вечера.

— Все, что угодно, все, что угодно. И пожалуйста, намекните вашему… покровителю о моей глубочайшей преданности дому Габсбургов.

Женщина казалась ему знакомой. На ней было синевато-серое платье с небольшим турнюром,[50] изящно суженное в талии, чтобы придать фигуре форму песочных часов. Теперь Вертен ее окончательно узнал. Это была императрица Елизавета. Он собрался подбежать к ней и предупредить, чтобы она остерегалась идти по набережной, но женщина обернулась, и он увидел, что это его невеста Берта Майснер. Она улыбнулась, продолжая расшнуровывать корсаж. Левая грудь уже выглядывала из платья, нежная и мягкая.

— Иди ко мне. Глупый.

Он рванулся, но его не отпускала чья-то настойчивая рука.

— Вертен, как вы?

Он открыл глаза, вглядываясь в лицо склонившегося над ним Ганса Гросса. Попытался сесть, но, почувствовав тошноту, снова откинулся на подушку. Криминалист был в нижнем белье. Вертен заглянул к себе под одеяло и обнаружил, что и он тоже раздет.

— Где мы, Гросс? — наконец спросил он, оглядывая роскошное убранство комнаты. Фламандские гобелены на стенах, свечи в хрустальных канделябрах, мебель из красного и розового дерева.

— Ну, я не такой знаток этого города, как вы, мой друг, но все же рискну предположить, что мы находимся в одной из спален Нижнего Бельведера.

— Что? — Вертен вскочил с величественной кровати под балдахином и чуть не упал.

Подавить головокружение удалось только после серии глубоких вдохов и выдохов. Отравление хлороформом давало о себе знать.

Он подошел к окну и раздвинул парчовые занавеси. Внизу простирался парк с выложенными гравием дорожками на манер Версаля, ведущими к элегантному Верхнему Бельведеру, летней резиденции принца Евгения Савойского,[51] по заказу которого знаменитый архитектор эпохи барокко Лукас фон Хильденбрандт построил оба дворца, в одном из которых, Нижнем Бельведере, они сейчас и находились.

Резиденция эрцгерцога Франца Фердинанда.

От этой мысли Вертена снова замутило, и отпало всякое желание любоваться великолепным пейзажем.

— Гросс, нам нужно отсюда выбираться.

— Это будет не просто, — ответил криминалист. — Дверь заперта, а прыгать из окна рискованно. Можно разбиться.

— Заперта?

В этот момент дверь открылась, и вошли несколько лакеев. У двоих в руках были подносы с завтраком, другие несли их выстиранную и выглаженную одежду. Золотисто-синие ливреи, завитые припудренные парики, длинные чулки. У Гросса и Вертена как-то сразу пропала охота спасаться бегством. Когда с вами хотят расправиться, то являются другие люди и в другой одежде. Или их просто хотят успокоить перед казнью?

Вертен быстро оделся. Пистолета в кармане не оказалось. Гросс сообщил, что его оружие тоже конфисковали. Но трость с серебряным набалдашником адвокату вернули. А там внутри кинжал. Так что они все же не были безоружны.

Гросс, как был в нижнем белье, уютно устроился в кресле эпохи Людовика XV, потягивая из тончайшей фарфоровой чашечки превосходный кофе.

— Осторожно, Гросс, там может быть что-то подмешано.

— Бросьте, мой друг. — Криминалист беспечно махнул рукой. — На свете существует масса более простых способов отправить нас на тот свет. Садитесь. Подождем, когда хозяин пришлет за нами.

Вертен покрутился, но, соблазненный нежным ароматом кофе, через некоторое время тоже принялся за завтрак.

Ждать, впрочем, пришлось недолго. Только успел Гросс одеться, как за ними явились несколько слуг в сопровождении двух вооруженных гвардейцев.

— Извольте следовать за нами, господа, — предложил один.

— Куда вы нас ведете? — спросил Вертен.

— Скоро увидите. — Гвардеец указал рукой в сторону двери.

Вертен и Гросс последовали за слугами, а те, в свою очередь, за гвардейцами. Они двинулись по выложенному ковровой дорожкой коридору к роскошной главной лестнице и, миновав ее, продолжили путь в конец крыла, где по лестнице для слуг спустились к заднему входу во дворец. Свежий воздух, после дождя удивительно чистый и ароматный, окончательно вернул Вертена к жизни. В небе ярко сияло солнце. Наконец у розария слуги остановились и с поклоном удалились.

Впереди они увидели Франца Фердинанда в светло-синей кавалерийской тунике и красных бриджах. Он срезал цветы с куста. По странному совпадению, тем же самым занимался и торговый агент Биндер, когда к нему явились Гросс и Вертен. Грудь эрцгерцога была увешана орденами и медалями за военные заслуги. Подойдя ближе, адвокат обнаружил, что наследник трона не такой высокий, как ему казалось. Впрочем, удивляться этому не стоило. Вертен видел эрцгерцога всего несколько раз — либо на высокой платформе во время праздника, либо на заднем сиденье автомобиля.

Увидев их, будущий император положил садовые ножницы.

— Господа, я рад, что вы совсем не пострадали.

Вертен собирался ответить резкостью, но Гросс его опередил:

— Спальню нам отвели шикарную, ваше высочество. Но доставили туда весьма оригинальным способом.

Франц Фердинанд оглядел их. На его губах играла легкая улыбка. Вертен никогда не допускал, что у этого человека может быть чувство юмора.

— Дункан перестарался. Вы уж его извините, господа.

Неожиданно из-за розового куста появился высокий красавец со шрамом на лице. Вертен инстинктивно сжал трость.

— Там у вас кинжал, герр адвокат, — произнес эрцгерцог. — Но боюсь, сейчас вы его извлечь не сможете. Ничего, потом Дункан все приведет в порядок. Не беспокойтесь. Я приказал ему доставить вас сюда, а он, видите, понял это буквально. Шотландец, ничего не поделаешь. — Франц Фердинанд повернулся к человеку со шрамом и произнес на школьном английском: — Верно, Дункан?

— Как вам угодно, ваше высочество, — ответил тот тоже по-английски, но со странным произношением, которое Вертен с трудом понимал.

Эрцгерцог снова повернулся к ним.

— Он давно у меня на службе, после моего визита в Шотландию в 1892 году. Был у нас проводником в горах во время охоты. И спас мне жизнь, когда горный пони сорвался с каменистой осыпи. Если бы не Дункан, я бы разбился насмерть. Но этот человек иногда пересаливает. Я был уверен, что Дункан вас просто пригласит как положено, и, когда узнал, что он заплатил вашему кучеру, чтобы занять его место, а потом усыпил вас хлороформом, был крайне расстроен. Однако затем Дункан меня убедил, что подобная мера была необходима. Поскольку в нескольких километрах дальше по дороге ваш экипаж ждал убийца-профессионал. — Эрцгерцог на секунду замолк. — Вообще-то Дункан охраняет вас уже несколько недель.

— Это он вытащил нас из Женевского озера? — спросил Гросс.

— Он самый. — Франц Фердинанд улыбнулся. — На самом деле Дункан добрый малый. Это вид у него свирепый. Возможно, из-за шрама. В детстве его укусил терьер, а неумелый хирург затем оставил о себе память. Вот такие встречаются в тех местах эскулапы. — Он вздохнул. — Что касается вас, то я решил, что вам нужна охрана. Уж больно могущественного вы нажили себе врага. Такое бывает, когда кто-то хочет рассеять тьму, пролив на нее свет. Или реформировать империю, погрязшую в невежестве и предрассудках.

— Почему вы нас призвали, ваше высочество? — спросил Гросс.

— Сейчас объясню, профессор. — Эрцгерцог махнул двум гвардейцам, чтобы ушли. Рядом остался только Дункан. — Вы когда-нибудь слышали об особом военном отряде Ролло?

Вертен и Гросс обменялись вопросительными взглядами.

— Думаю, нет. Такие дела власти держат в особом секрете. Отряд Ролло призван устранять врагов империи. И подчиняется он только стоящему на самом верху.

— Профессиональные убийцы? — спросил Вертен.

— Если угодно — да, — ответил эрцгерцог. Он взял секатор и снова принялся срезать увядшие розы, оставив Гросса и Вертена размышлять над услышанным. — Я давно слежу за вашим расследованием, — произнес Франц Фердинанд, осторожно наклонив стебель чайной розы, чтобы найти место среза. — И понял, что вы на правильном пути. Догадались связать злодейства в Пратере с гибелью кронпринца Рудольфа и императрицы Елизаветы. Но учтите, ему это тоже известно.

— Кому? — спросил Гросс.

— Вашему заклятому врагу.

— И кто он такой?

— Я могу назвать вам лишь имя исполнителя. Это сержант Манфред Тод. Символическая фамилия, не правда ли? — Эрцгерцог повернулся к Дункану. — «Тод» по-немецки означает смерть.

— Да, ваше высочество.

— Тод давно служит в отряде Ролло. У него, как и у Дункана, есть шрам. На шее. Говорят, это результат его смертельного поединка с наставником. Тод мерзкий, отвратительный убийца. Некоторое время он был не у дел, но снова получил задание в январе 1889 года.

Гросс понимающе кивнул.

— В этом месяце погиб Рудольф в Майерлинге. Его убийцей был сержант Тод?

— Один из троих, насколько мне известно. — Эрцгерцог внимательно посмотрел на Вертена. — Я у вас числюсь главным подозреваемым, верно? Такие убедительные мотивы. К тому же все знают, как сильно я ненавидел кузена. Но все это сплетни. — Он тяжело вздохнул. — Хотите знать правду? Извольте. На самом деле я восхищался Рудольфом и очень его уважал. В юности он был моим наставником. А сколько раз кузен защищал меня от своего отца, дяди Франца Иосифа. Это Рудольф разъяснил мне, что значит находится в третьем ряду от трона. По поводу венгерской авантюры у нас с ним были разногласия, но я всегда любил его, как брата.

— А что за венгерская авантюра, о которой вы говорите, ваше высочество? — спросил Вертен.

— Как же так, господа? — произнес эрцгерцог с некоторой долей разочарования в голосе. — Вы так далеко зашли в своем расследовании и не раскрыли причину всего этого несчастья? — Он подождал и, не получив ответа, продолжил: — Рудольф должен был стать королем независимой Венгрии. Бедный кузен, он был настолько расстроен тем, что отец подрезал ему крылья, что позволил мадьярам манипулировать собой и принял их нелепое предложение. За что и поплатился.

— Вы хотите сказать… — произнес Вертен.

— Да, я хочу сказать, что его убили за предательство. Но я тут ни при чем, господа. И вы здесь, чтобы это услышать. Это не я убил Фроша, свою тетю и тех несчастных людей, тела которых нашли в Пратере. Мне не нравилась дружба императрицы с венграми, но я восхищался ее мужеством. Она не позволила супругу манипулировать собой, как он это делал со всеми остальными родственниками и приближенными. Она жила по своим собственным законам. Я это всегда высоко ценил, а сейчас особенно.

Вертен знал, что эрцгерцог имеет в виду свою любовь к Софии Хотек,[52] которая хотя и была благородных кровей, но в супруги наследнику трона не подходила.

Глядя на Франца Фердинанда, слушая его, Вертен понимал, насколько сильно он ошибался в своих подозрениях.

— Но кто этот враг? — спросил Гросс. — Ведь сержант Тод всего лишь исполнитель. Марионетка. А кто дергает за ниточки?

— А вот это, господа, вам предстоит раскрыть. И должен вас предупредить, вы вышли на опасную тропу. Хищник, на которого вы охотитесь, один из самых могущественных сановников в империи. Дункан больше не сможет вас защитить, не поможет и этот художник со своей бандой головорезов. Вы должны ударить, и быстро, иначе все будет потеряно.

Место, куда они направлялись, называлось Гофбург. Это была одновременно крепость, правительственная резиденция и частный дом. Здания, сооруженные на этой территории в течение шести столетий, представляли собой музей под открытым небом, экспонирующий разнообразие стилей, от готики и ренессанса до барокко и неоклассицизма. В Гофбурге располагались апартаменты императора, Государственная канцелярия, Императорская библиотека, Зимняя школа верховой езды и множество апартаментов, где жили члены семейства Габсбургов, малоизвестные эрцгерцоги и эрцгерцогини, а также министры на пенсии и несколько тысяч слуг (для них были отведены тесные жилища под крышей), которые, торопливо двигаясь по задним черным лестницам и коридорам, поддерживали жизнь в этом миниатюрном городе.

Вертен и Гросс вошли в Михайловские ворота, ведущие к старейшему участку дворцового комплекса, Швейцарскому дворику, построенному в конце тринадцатого века. Над красно-черными воротами Швейцарского дворика был помещен символ ордена Золотого Руна, поскольку за ними размещалось Императорско-королевское казначейство, где были собраны легендарные сокровища ордена, включая копье, которым проткнули Иисуса на кресте. После разделения в 1794 году дома Габсбургов на австрийскую и испанскую ветви для перевозки этих сокровищ из Бургундии (чтобы они не остались у французов) потребовалось три года и тридцать повозок.

В крыле, перпендикулярном Швейцарскому дворику, находилась Императорская канцелярия, где работал Франц Иосиф. Габсбурги были суеверны. Новый правитель не желал жить в той части Гофбурга, где обитал его предшественник. Поэтому при смене власти неизменно следовали переезды. Императрица Мария Терезия располагалась в апартаментах, выходящих на внутренний дворик крыла Леопольда. Ее сын, Иосиф II, поселился на противоположной стороне того же крыла. Франц II выбрал самый старый участок, Швейцарский дворик, а его сын Фердинанд, страдавший эпилепсией и слывший у венцев простаком, переехал обратно в крыло Леопольда. Теперь его Племянник Франц Иосиф выбрал себе резиденцию в здании Государственной канцелярии, чего до него не делал ни один император.

Изучение прошлого Вены было для Вертена любимым занятием. Оно ему никогда не наскучивало. Но сейчас эти возвышающиеся над ним величественные старинные здания как будто шептали сверху, предупреждая ничего не тревожить и не залезать в их тайны.

Они поднялись по ступеням к главному входу.

— Что вы намерены ему сказать? — спросил Вертен.

— Пока не решил, — ответил криминалист. — Полагаю, у нас будет время это обсудить после регистрации.

Гросс оказался прав. Они были последними в очереди на разговор с императором на этот день, поэтому ожидание предстояло долгое. Молодой адъютант записал их фамилии, бросив на Гросса скептический взгляд, когда тот в качестве причины аудиенции назвал желание поблагодарить императора за назначение на должность заведующего кафедрой в университете Буковины.

Они сели на неудобную мраморную скамью у дальней стены большой, изысканно обставленной гостиной. Своей очереди к императору ожидали шестьдесят человек, среди которых были представители почти всех слоев венского общества, разумеется, за исключением женщин, — от молодого щеголя в бледно-голубом сюртуке и желтом жилете до грузного бюргера с бакенбардами, в потрепанном коричневом шерстяном костюме, явного пьяницы.

Вертен, как все венцы, знал историю о Франце Иосифе, когда он, будучи еще почти мальчиком, сел на трон в трудном 1848 году. Тогда толпы демонстрантов требовали демократических реформ, но он их отверг, пошел на кое-какие уступки и те позднее взял обратно. Франц Иосиф был настоящим Габсбургом, свято верящим в монархию и презирающим глас народа. В конце концов ему все же пришлось даровать этому народу конституцию и учредить парламент, но все это носило декоративный характер. Даже Венгрии после Австро-Венгерского соглашения 1867 года[53] было дозволено больше демократии.

Вертен, как и каждый гражданин империи, знал, что реальная власть по-прежнему находится в руках Франца Иосифа и его ближнего окружения. Император при любой возможности стремился ограничить власть парламента, тем более что параграф 14 конституции позволял в случае чрезвычайных ситуаций переходить к прямому правлению. Закон о всеобщем избирательном праве для мужчин — не говоря уже о женщинах — постоянно откладывался в долгий ящик. Но вот этими аудиенциями с народом, устраиваемыми два раза в неделю, престарелый император очень гордился, выдавая их за образец демократии. Эти беседы «с глазу на глаз» (по-немецки Angesicht zu Angesicht sehen) длились не больше нескольких минут, однако служили клапаном для выпускания пара. В конце концов, зачем вообще людям парламент, если каждый может поговорить с императором лично, когда захочет?

Франц Иосиф, слывший в Европе самым знаменитым бюрократом, управлял своей империей лично. Вставал в пять утра и работал до восьми, встречаясь с министрами. В полдень обедал и продолжал работать дальше, часто засиживаясь глубоко за полночь. Из развлечений у него был лишь летний отдых на горном курорте да периодические встречи со своей пассией, актрисой Бургтеатра, которую венцы называли «та самая Шратт».[54]

Но как бы там ни было, дважды в неделю в десять утра император Франц Иосиф откладывал все дела и направлялся беседовать с подданными. Выслушивал жалобы, принимал подарки, иногда целовал ребенка. Затем возвращался к чтению бумаг и подписанию документов. Такой распорядок сохранился и после недавней трагедии с его супругой. Это импонировало Вертену. Ему почти нравился этот человек, несмотря на диктаторские наклонности.

— Так что вы собираетесь ему сказать? — спросил он, повернувшись к Гроссу.

Криминалист ответил не сразу. Сначала повертел большими пальцами в одном направлении, затем в обратном.

— Я все думаю, думаю, Вертен. Франц Фердинанд посоветовал нам ударить быстро. А как это сделать? Если он сам отпадает, то кто же еще обладает такой властью, чтобы покуситься на жизнь жены и сына императора? — Гросс на несколько секунд замолк. — Тогда на перроне в Цюрихе мы, несомненно, видели Дункана. А потом привратник отеля, этот австриец…

— Планнер, — напомнил Вертен.

— Да. Он сказал, что у человека, бросившегося на помощь императрице, возможно, был шрам. Самое важное для нас — где именно находится этот шрам. Если на лице, то это был Дункан, а если на шее, то сержант Тод. Вы меня поняли?

— Да. — Вертен оживился. — Нужно уточнить у Планнера.

— Международный звонок не годится, — сказал криминалист. — Придется дать телеграмму.

Вертен кивнул:

— Согласен. Соединения нужно будет ждать несколько часов. Лучше по пути отсюда зайдем на почту. Ответ может прийти к вечеру.

Внезапно взгляд Гросса метнулся к дверям, где сидел молодой адъютант. Сейчас с ним разговаривал высокий, статный, совершенно седой мужчина в синем воинском мундире. Властные манеры выдавали сановника высшего ранга. Вертен узнал его сразу. Это был князь Грюненталь, правая рука императора, его главный советник уже много лет. Во время разговора с адъютантом князь время от времени поднимал глаза, оглядывая людей, ожидающих аудиенции. Его взгляд на несколько секунд задержался на Гроссе и Вертене и двинулся дальше. Затем он ушел.

Следом поднялся Гросс.

— Пойдемте, Вертен. Думаю, мы с этим поторопились.

Он зашагал прочь из гостиной, не удосужившись ничего объяснить адъютанту. Это пришлось сделать Вертену. Адвокат сказал, что у них возникло срочное дело и они просят извинения за беспокойство. Он догнал криминалиста, когда тот уже вышел из дверей Государственной канцелярии.

— В чем дело, Гросс?

— А в том, дорогой Вертен, — криминалист повернулся и посмотрел ему в лицо, — что я кое-что вспомнил. Поэтому встречу с императором придется отложить.

— Это из-за князя Грюненталя, да? Мне показалось, что он нас узнал.

Но Гросс, не слушая его, уже шагал под арку Швейцарского дворика. Лишь на подходе к стоянке фиакров он вновь обратил внимание на Вертена.

— Боже, друг мой, как я был глуп. Настолько увлекся высшими сферами, что совсем позабыл о несчастном герре Биндере. Его кто-то выбрал жертвенной овцой. Нам нужно узнать кто. Только после этого можно будет двигаться дальше.

В фиакре криминалист вновь погрузился в свои мысли и заговорил, только когда они сошли у здания торгового дома хирургического оборудования «Брайтштайн и сыновья».

— Давайте для начала посетим доктора, который лечил герра Биндера, — предложил он. — Это вон там.

По пути они зашли в почтовое отделение и отправили телеграмму в Женеву, Планнеру, в которой спрашивалось, где именно был шрам у того кучера. Ответить попросили как можно скорее.

Доктор Герхардт Тонау жил на верхнем этаже дома 14 на этой же улице. Пришлось позвонить трижды, прежде чем дверь открыла неприветливая женщина в синем платье с накрахмаленным белым передником. Узнав Гросса, она насупилась еще сильнее.

— Надеюсь, на этот раз вам нужна медицинская помощь, — пробурчала женщина, впуская их. — В конце концов, это приемная доктора, а не справочное бюро.

— Рад вас видеть снова, фрау Тонау. И не тревожьтесь, мы обязательно заплатим вашему супругу обычный гонорар, который он берет за консультацию. — Он вгляделся в пустую комнату перед кабинетом доктора. — Лишь бы очередь была не очень большая.

— Мы собирались обедать, — проворчала она, — но, думаю, доктор сможет вас принять, господа. Это будет стоить пятнадцать крон.

Вертен собирался возмутиться. Такой непомерный гонорар не осмеливались запрашивать даже лучшие врачи в центре. Но Гросс его остановил, похлопав по спине.

— Замечательно. Надеюсь, адвокат, такие расходы вам по плечу.

Вертен безропотно извлек кошелек и, отсчитав требуемую сумму, передал жене доктора, которая тут же сделала запись в большом гроссбухе. Вертен был уверен, что цифра в книге не превышала пяти крон.

Она захлопнула гроссбух.

— Проходите.

Гросс постучал в дверь кабинета и тут же вошел. Здесь противно пахло лекарствами. Доктор Тонау, тщедушный мужчина в пенсне, мыл в раковине в углу медицинские инструменты. Увидев вошедших, он прекратил занятие.

— Профессор Гросс, рад вас видеть снова.

Однако вид у него был совсем не радостный. Вертен подумал, этому доктору самому нужен доктор. Бледный, глаза покрасневшие.

— Садитесь, — предложил он с фальшивым радушием. — Я только что закончил утренний прием. Вы пришли для консультации? У вас какие-то жалобы?

Гросс сел на предложенное место, не удосужившись представить Вертена.

— Да, доктор Тонау, у меня есть жалоба, но совсем иного свойства. — Он помолчал, давая доктору время осмыслить сказанное. — Жалоба на вашу неискренность. Вы тогда сказали мне неправду.

Тонау испуганно прищурился.

— О чем вы, профессор?

— Только, пожалуйста, не прикидывайтесь. У меня сегодня к подобным представлениям не лежит душа. Кому вы рассказали о сифилисе Биндера?

— Кроме вас?

— Да.

— Никому. История болезни пациента — конфиденциальный документ. За кого вы меня принимаете?

— За несчастного человека, заурядного врача и мужа-подкаблучника. Вот за кого я вас принимаю, доктор Тонау. За человека, которого жена постоянно пилит за то, что он мало зарабатывает. За человека, которого такой пустяк, как конфиденциальность, не остановит.

Тонау некоторое время пытался хорохориться, надувал тощую впалую грудь, возмущаясь вздорными обвинениями Гросса и грозя адвокатом.

Вертен остановил его глупую суету, объявив, что он адвокат профессора Гросса. При этих словах Тонау обмяк в кресле как сдувшийся воздушный шарик.

— Только не рассказывайте…

Вертен думал, что доктор имеет виду совет по врачебной этике, но тот закончил фразу совсем иначе.

— …жене. Она не знает о моих делах с герром Брайтштайном. Ведь только так у меня могут появиться свободные деньги.

— Брайтштайн, вот оно что, — проговорил Гросс.

— Да. — Тонау зашмыгал носом. — Я лечу нескольких его служащих. И он предложил мне регулярную плату в обмен на сведения об их здоровье. Договор у нас был совершенно честный.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал Гросс.

— В том смысле, — поспешил добавить Тонау, — что герр Брайтштайн хотел знать только, здоровы ли его служащие. Его очень заботит лицо торгового дома «Брайтштайн и сыновья». Так он мне это объяснил.

— Тогда зачем он держал сифилитика Биндера? — спросил Вертен.

Тонау повернулся к адвокату.

— Так я об этом и говорю. Герр Брайтштайн использовал эту информацию только в интересах своих служащих.

— Он вам так говорил? — спросил Гросс. — Или это ваши домыслы?

Тонау пожал плечами:

— Не помню. Но умоляю вас, господа, ничего не говорите моей жене.

— Вот это, доктор Тонау, я вам обещаю твердо, можете не беспокоиться. — Гросс внимательно на него посмотрел. — Итак, когда вы в первый раз сообщили ему о состоянии здоровья Биндера?

— Несколько месяцев назад. Наверное, в конце мая. Нужно посмотреть в книгу записей. Это было после первой консультации герра Биндера. Он пришел с жалобами на головокружение и потерю аппетита. Диагноз был для меня очевиден, но пришлось сделать анализы, чтобы убедиться. Когда я рассказал об этом герру Брайтштайну, он предупредил, что Биндер о своей болезни знать ничего не должен. Я прописал ему соль Эпсома, но на этой стадии она мало помогает.

— То есть Биндер не знал, что он сифилитик?

Тонау пожал плечами:

— Может, и знал, но не от меня.

— И как объяснил вам свое требование Брайтштайн? — спросил Гросс.

— Он сказал, что поскольку все равно уже сделать ничего нельзя, так пусть хотя бы этот несчастный не волнуется. Как я уже говорил, герр Брайтштайн…

— Да, да, мы знаем, — прервал его Гросс. — Он принимал близко к сердцу все беды своих служащих.

После этого они ушли. Ничего больше Тонау им рассказать не мог. К счастью, его супруга удалилась обедать, так что встречи с ней удалось избежать.

Часы показывали половину десятого утра. В это время большинство уважающих себя венцев садились за второй завтрак, состоящий из колбасы с белой булочкой из дрожжевого теста и бокала кислого белого вина. А Вертен и Гросс только приступили к первому завтраку. Вчера они засиделись допоздна. Климта уговорили уйти домой только в полночь — убедили его, что пара пистолетов и крепкая дверь здесь надежно их защищают.

— Эрцгерцог теперь уже вне всяких подозрений, — сказал Вертен, намазывая свежий рогалик маслом.

В ответ Гросс неопределенно хмыкнул и перелистнул страницу утреннего выпуска «Нойе фрайе прессе».

— Это означает ваше согласие, Гросс, или вам просто наскучил разговор?

— Хм-м…

— Черт возьми, Гросс, почему вы молчите? Шрам на шее «кучера» означает, что Франц Фердинанд к убийству императрицы не причастен.

Гросс отложил газету.

— Мы это обсудили, мой друг. Вчера. Точнее, сегодня, где-то в начале первого ночи.

— Но можно продолжить обсуждение.

— Я скажу то же, что и вчера. Да, свидетельство веское, но пока эту версию отбрасывать не нужно.

— Что? Неужели вы верите, что эрцгерцог нашел еще одного подручного со шрамом, только чтобы сбить нас с толку?

— Такое возможно, Вертен. Вчера вечером я отнес эту версию к разряду возможных, но маловероятных.

Вертен глотнул кофе и посмотрел на криминалиста, загородившегося газетой.

— Гросс, порой вы бываете невыносимым. А как быть с недавней гибелью Брайтштайна и с тем, что цветы доставил человек со шрамом на шее? Это был сержант Тод.

— Об этом сержанте нам известно со слов Франца Фердинанда, — донесся из-за газеты приглушенный голос Гросса.

— Да перестаньте вы читать эти чертовы новости! — взорвался Вертен.

Гросс снова отложил газету.

— А что вы хотите, чтобы я делал, Вертен?

— Действовать, Гросс. Пришло время действовать.

— И как именно?

— Для начала связаться с полицией Штирии. Предупредить, что смерть Брайтштайна — это умышленное убийство, а не несчастный случай. Пусть они снова все проверят, опросят свидетелей, пока их память еще свежа.

Гросс улыбнулся:

— Браво, Вертен. Вы неплохо изучили мою методику.

Вертен вгляделся в криминалиста.

— Вы это уже сделали?

— Да, Вертен. Пока вы спали.

— А таинственный сержант Тод?

— Увы, у меня мало знакомых среди военных. Но я попросил разузнать Крафт-Эбинга. У него есть приятель, служивший в Генеральном штабе. Может, удастся что-нибудь выяснить хотя бы об отряде Ролло. А может быть, и о сержанте Тоде.

— И что мы будем пока делать?

— Ждать, Вертен. Закончить завтрак и ждать.

В этот момент в дверь квартиры постучали. Громко и настойчиво. Визитер был настолько возбужден, что не обратил внимания на звонок. Фрау Блачки, помня строгий наказ никому не открывать дверь, к ней даже не приблизилась. Вертен и Гросс двинулись в прихожую, где на стойке для зонтиков лежали их пистолеты. Вертен посмотрел в глазок. Перед дверью стоял крупный, дородный старик с длинной седой бородой. Одет он был в дорогой коричневый костюм, на голове такого же цвета котелок.

— Вы его знаете? — прошептал Гросс.

Вертен отрицательно покачал головой:

— Нет, но он выглядит вполне прилично.

— Выглядит? — возмущенно прошипел Гросс.

— Я знаю, внешний вид ничего не значит, — прошептал в ответ Вертен. — Но вряд ли они станут посылать на расправу с нами старика.

Свирепый стук в дверь заставил Гросса поднять пистолет.

— Только медленно, — сказал он. — И не снимайте цепочку.

— Где моя дочь? — выкрикнул старик, как только увидел Вертена.

— Извините, кто вы такой?

— Иосиф Майснер, отец Берты, черт бы вас побрал!

Вертен поспешно спрятал пистолет и снял цепочку, приглашая старика войти.

Майснер ввалился в дверь. Смерил взглядом Гросса и Вертена. Берта, конечно, сообщила отцу о помолвке, но с женихом пока не познакомила.

— Рад с вами познакомиться, герр Майснер, — произнес Вертен, протягивая руку.

— Ты лучше скажи, где моя дочь? — прохрипел старик, не замечая протянутой руки.

Вертен замялся.

— Ну… она ведь вам сказала, что мы решили пожениться и…

— Зачем ты мне рассказываешь то, что я уже знаю, дубина? Лучше скажи, где она?

— Вы только что прибыли из Линца, герр Майснер? — спросил Гросс.

— А вы кто такой?

Гросс представился. Майснеру его фамилия оказалась знакома.

— Криминалист? Значит, он вас уже пригласил. — Старик посмотрел на Вертена. — А почему мне не сообщил?

— Я совершенно не представляю, о чем вы говорите, герр Майснер, — возбужденно произнес Вертен.

— О Берте, тупица. О моей дочери. С которой ты помолвлен. Ее похитили.

— Похитили? — У Вертена перехватило дыхание. Они были озабочены собственной безопасностью, а о том, что до нее тоже могут добраться, даже не подумали.

— Откуда вы это узнали, сударь? — спросил Гросс.

— Мне прислали записку.

— Она у вас при себе?

Майснер пошарил в карманах.

— Вот. — Он протянул записку Гроссу.

Криминалист сразу отметил дорогую бумагу, на которой она была написана. Внимательно прочитал пару раз, буркнул: «Вот подлецы!» — и передал ее Вертену.

В записке говорилось:

Прочитав, Вертен похолодел от ужаса. Неужели история повторяется? «Судьба подарила мне вторую возможность найти счастье, я вновь полюбил, и вот теперь она на грани гибели, и это из-за меня. Боже, только бы…»

— Вы были у нее на квартире? — спросил Гросс.

— Конечно. Я получил записку и сразу поехал на вокзал. Успел на самый первый поезд.

— А каким образом?

— Что вы имеете в виду?

— Герр Гросс имеет в виду, как вы получили эту записку, — сказал Вертен, наконец приходя в себя.

— Ее принес мальчик. Сказал, что ему дал ее один человек, заплатил полкроны, чтобы он передал записку мне.

— Вы поинтересовались у мальчика, что это был за человек? — спросил Вертен.

— Зачем? Ведь я понятия не имел, что в этой записке. А когда прочитал, мальчика и след простыл.

— А что в квартире, где живет ваша дочь? — спросил Гросс.

— Консьержка сказала, что не видела Берту со вторника. Я поехал в школу, где она работает. Оказывается, вчера она не пришла на занятия и ничего не сообщила. Дети по ней скучают, сказала мне директриса.

— Мы ее найдем, Вертен, — уверенно проговорил Гросс.

— А о чем вообще речь? — спросил Майснер. Его гнев утих. Теперь это был просто несчастный испуганный старик. — О каком расследовании говорит в записке этот негодяй?

Вертен посмотрел на криминалиста. Тот кивнул. Тогда он взял старика под руку.

— Давайте пройдем в мой кабинет, герр Майснер. Я вам кое-что расскажу.

Пришлось кратко посвятить отца Берты в суть их расследования. Убийства в Пратере и все остальное. Гросс тем временем с помощью лупы внимательно изучал бумагу записки.

— Странно, почему этот сановник решил похитить мою дочь? — произнес Иосиф Майснер, выслушав рассказ. — По-моему, легче было бы убить вас обоих.

— Пытались, герр Майснер, но пока неудачно. Но вопрос интересный. Над этим я сейчас и сам размышляю.

— И почему он уверен, что вы не возобновите расследование, после того как Берта вернется? — добавил Майснер.

— Думаю, мы это скоро узнаем, — произнес Гросс, поднимая записку. — Этот листок бумаги, по существу, приглашение.

— Какое еще приглашение? — пробурчал старик. — Там он вам ясно поставил условия освобождения Берты!

— Вот как? — Гросс вскинул брови. — И какие же это условия?

— Чтобы вы прекратили свое чертово расследование, и тогда Берту выпустят на свободу.

— Это не условия, герр Майснер. Это требование. Мы что, должны дать в «Винер цайтунг» объявление на целую страницу, где будет сказано, что профессор Гросс и адвокат Вертен рады сообщить о завершении своего расследования убийств в Пратере? Или сказать об этом на аудиенции с императором? — Гросс фыркнул, получилось нечто среднее между чихом и кашлем. — Нет, герр Майснер, это не записка вымогателя, а очевидное приглашение на встречу.

— Да вы что, ясновидящий, профессор Гросс?

— В моем заключении нет никаких фокусов. Это все здесь. — Он помахал запиской. — Не в тексте, а в бумаге на которой он написан. Понимаете, герр Майснер, я внимательно ее изучил. И вообще, бумага может сказать криминалисту очень многое. У меня на эту тему есть монография, где все подробно описано. Что касается этой бумаги, то она самого высшего качества, какое только существует. Это сразу отделяет того, кто на ней писал, от общей людской массы. Водяной знак, буква «W» в круге, свидетельствует, что изготовителем является фирма «Wernerkreis» (Вернеркрайс), поставщик императорского двора. Магазин этой фирмы находится в центре, на улице Грабен. Но там есть еще один водяной знак, в самом низу, едва различимый невооруженным глазом. Но я смог рассмотреть его в лупу.

Гросс замолк, довольный произведенным впечатлением.

— Ладно, не тяните, — сказал Майснер. — Что там?

— Аббревиатура «AEIOU».

«Austriae est imperare orbi universo», — пояснил Вертен. — В переводе с латыни: «Австрии предначертано судьбой править миром».

— Очень хорошо, Вертен, — похвалил криминалист.

— Ну, эту аббревиатуру расшифровывают по-разному, — неожиданно произнес Иосиф Майснер. — Ею Фридрих Третий повелел украсить свои кареты, а также церкви и государственные здания в Вене, Граце и Винер-Нойштадте. Иные читают ее как Austria erit in orbe ultima, «Австрия будет существовать вечно», другие как Alles Endreich ist Osterreich untertan, «Весь мир подчинен Австрии». Но я согласен, в любом случае смысл остается одинаковым, вера в историческое предназначение дома Габсбургов.

Гросс и Вертен посмотрели на отца Берты с интересом.

— А вы думали, обувщик должен быть обязательно темным? Да будет вам известно, что я, кроме того что историк-любитель, являюсь одним из выдающихся знатоков Талмуда в Австрии. — Майснер замолк и покачал головой. — Чего это я расхвастался? Извините, господа. Теперь не время говорить о таком. Давайте думать, как освободить Берту.

Гросс кивнул:

— Вы правы, любая интерпретация этого символа указывает на человека, близкого к императору. Мы уточним это после посещения фирменного магазина в Грабене.

— Не нравится мне это, — засомневался Вертен.

Его поддержал отец Берты:

— Мне тоже. Слишком рискованно.

— Все пройдет нормально. Увидите, — заверил их Гросс.

Они сидели в кабинете Вертена, обсуждали план действий на сегодняшний вечер. Грюненталь сообщил, что Берту Майснер им передадут в Павильоне смеха в Маленькой Венеции. Так назывался район Пратера, где были воспроизведены несколько кварталов итальянского города с каналами. Князь объяснил, что поскольку парк развлечений закрыт в связи с трауром по убитой императрице, то встречу целесообразно провести там.

Он предупредил Гросса и Вертена не брать с собой оружие, иначе Тод «без колебаний покончит с подопечной».

— Надо учитывать образ мыслей Грюненталя, господа, — продолжил Гросс. — Он уверен в том, что ни я, ни Вертен не можем себе позволить расправу без суда. Достаточно вспомнить его последние слова, когда мы уходили: «Вы честные, уважаемые люди. Свято верите в законность. Сама идея самосуда приводит вас в ужас. В этом различие между нами, господа. Я не боюсь взять на себя такой грех. Потому что я князь, а вы простые граждане». Вы поняли? — Криминалист оглядел собеседников. — Быть честным и порядочным в его понимании — слабость. И сейчас на этом можно сыграть. Поскольку он не может вообразить нас коварными и достаточно храбрыми для такой затеи.

— А как быть с Тодом? — спросил Вертен.

— Он солдат, добросовестно выполняющий приказы командира. Убивать его обучили с молодых лет, больше, наверное, он ничего делать не умеет. Думаю, этот человек будет потрясен тем, что я ему сообщу. Оказывается, после стольких лет добросовестной службы князь Грюненталь решил отдать его на заклание.

— Он вам не поверит, — сказал Майснер.

— И не нужно, чтобы он мне поверил. Достаточно заронить ему в голову зерно сомнения относительно намерений хозяина. И тогда эти две гадины повернутся друг против друга.

— Слишком просто все у вас получается, Гросс, — со вздохом проговорил Вертен. — Мы не должны забывать, что на карту поставлена жизнь Берты.

— Именно к этому я и клоню, Вертен. — Гросс вопросительно вскинул брови. — Вы что, серьезно верите, что все мы, включая и ее, после сегодняшнего разговора будем целы? Что князь сдержит свое обещание? Нет. Он подождет, пока пыль уляжется, а затем его приспешники примутся уничтожать нас одного за другим. Вы хотите провести остаток жизни в ожидании этого?

Вертен устало откинулся на спинку кресла. Гросс был прав. Этот человек способен на все. Достаточно было один раз взглянуть в его черную душу.

Затем он вдруг вспомнил.

— Гросс, а ведь князь не ответил на мой вопрос.

— Не ответил, — согласился криминалист, не удосужившись спросить — на какой.

— Знал ли император об убийстве своей супруги и обо всем остальном?

— Вы могли бы поставить вопрос жестче, Вертен. Не по его ли приказу действовали убийцы? Так вот, на этот вопрос Грюненталь вам ответил. Он организовывал все эти убийства, и только он за них ответственен.

— Но?..

— Да поймите же вы наконец — императору совсем не обязательно было обо всем этом знать. Грюненталь сосредоточил в своих руках такую власть, что вполне способен действовать самостоятельно. Тем более что он убежден, что все делал на благо империи. Сегодня он вам сам это сказал. Так что прочь сомнения.

— Я тоже искренне сомневаюсь, что все эти преступления совершались с ведома Франца Иосифа, — произнес Майснер. — Помимо того, что он император, Франц Иосиф еще и человек. Он любил свою жену, это очевидно. И преподнес ей самый драгоценный дар, какой возможен в браке, полную свободу. Но это не имеет отношения к делу. Я согласен с вами, Гросс. С Грюненталем нужно покончить. Человек с такой извращенной моралью никогда не станет держать слово.

Гросс помолчал, затем посмотрел на Вертена:

— Как вы?

Тот наконец кивнул:

— Я тоже согласен.

— Хорошо. — Гросс сжал ладони. — Тогда давайте пригласим Климта и окончательно решим, как будем действовать.

Вена

Суббота — воскресенье, 22–23 октября 1898 года

Вертен по-прежнему чувствовал себя немножко пьяным. Это от морфия. Завтра ему уменьшат дозу обезболивающего, а пока он наслаждался приятным туманом в голове.

В его палате пахло цветами. Их было много. В том числе и несколько букетов от Гросса. Криминалисту пришлось спешно отбыть в Буковину, ректор университета прислал за ним человека. Там нашли временное помещение для кафедры. Вчера вечером перед отъездом он посетил Вертена и подарил ему свою книгу «Психология преступления» с автографом.

— Надеюсь, что судьба еще подарит нам возможность поработать вместе, — сказал он, уходя.

Накачанный лекарствами Вертен едва ворочал языком. Поэтому он просто кивнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, когда Берта провожала криминалиста из палаты.

Да, она вернулась. Сразу же, на следующий день. И теперь все время была рядом, следя, чтобы визитеры долго не засиживались.

Теперь она говорила с очередным гостем.

— Только недолго, герр Климт. Ему нужен сон.

— Я очень недолго, — ответил художник. — И позвольте сообщить вам, фрейлейн Майснер, что мне очень приятно снова вас видеть.

Она улыбнулась:

— Вы очаровательны, как всегда, Климт, но сейчас вам это не поможет. Пара минут, не больше.

Климт наклонился над кроватью Вертена.

— Представляете, сегодня ночью в Вене произошло очередное самоубийство. Просто ужас. По самоубийствам наш город удерживает пальму первенства в Европе. Так пишут иностранные газеты. На этот раз с колеса обозрения спрыгнул военный. Какой-то сержант Тод.

Вертен облегченно вздохнул. Он не был мстительным, но этого убийцу ему было не жалко.

— На самом деле, — прошептал Климт, наклоняясь ближе к его уху, — его убил Дункан в Пратере перед дуэлью. Я бы не хотел подвернуться этому шотландцу под горячую руку. Крепкий парень. Мы этого Тода подержали некоторое время в леднике, чтобы никто не мог связать его смерть с гибелью Грюненталя.

Вертен сделал над собой усилие и произнес:

— Спасибо, Климт. Вы настоящий друг.

Климт отрицательно покачал своей крупной головой:

— Не за что, адвокат. Но я по-прежнему мучаюсь, что до сих пор не заплатил вам положенный гонорар. Трудно иметь дела с аристократами.

— Хватит, Климт, — прервала его Берта. — Карлу нужно поспать.

«Как хорошо, что все наконец закончилось», — подумал Вертен, погружаясь в сон.