Во все века рассказчики сочиняли свои истории так, чтобы угодить публике, независимо от того, насколько правдивыми выходили их повествования. Большинство читателей приходят в ужас, читая неадаптированные сказки, которые популяризировали братья Гримм. Многие университетские студенты бывают ошеломлены знакомством с оригинальным текстом насыщенной событиями монументальной эпической поэмы «Беовульф». Даже такие эпосы, как «Одиссея» и «Илиада», останутся вялыми книжными текстами, если не потрудиться перевести их должным образом.

По этой самой причине, создавая биографию Робинзона Крузо, преуспевающий писатель и публицист Даниэль Дефо решил внести определенные поправки в оказавшуюся в его распоряжении рукопись, представлявшую собой подборку дневниковых записей и воспоминаний. Несмотря на то что во времена Дефо ходило бесконечное число историй о потерпевших кораблекрушение моряках, испытания, выпавшие на долю Крузо, были столь необычными и из ряда вон выходящими, что они совершенно затмили собой злоключения его современников, таких как Александр Селкирк[1] или Генри Питмэн.[2] И все же для Дефо было очевидно: для того чтобы книга понравилась читателям (и даже для того чтобы вообще напечатать ее), в историю о Крузо необходимо внести некоторые изменения.

Увы, в основном эти изменения были внесены издателем по причинам субъективного характера. Диссидент-пресвитерианин[3] Дефо, когда-то помышлявший о карьере священнослужителя, испытывал потребность включить в рукопись многочисленные вставки на тему христианской религии и веры вопреки антипатии к государственной религии, со всей очевидностью отразившейся в записках Крузо. (Крузо рос в Англии в период правления Карла I,[4] омраченный религиозными смутами, в эпоху, когда прошло совсем немного времени с тех пор, как в Европе испанская инквизиция сожгла на костре с дюжину людей, обвиненных в колдовстве.) В датированном 1721 годом сердитом письме Джонатану Свифту, написанном в ответ на его критические замечания по поводу «Робинзона Крузо», Дефо оправдывает столь многочисленные вставки тем, что, по его мнению, человек не мог провести столько времени в одиночестве, в той или иной форме не обратившись к Иисусу Христу.

Аналогичным образом Дефо решил, что Крузо должен был совершить попытку покинуть свой остров. Впрочем, это предположение вызывает серьезное возражение: если такой способный и умелый человек построил себе лодку, то почему он продолжал терпеть мучения на своем острове более четверти века? В изложении Дефо Робинзон неоднократно строит плоты и лодки, но ни одно из этих утлых сооружений не позволило ему добраться до расположенного неподалеку острова Тринидад.

Что же касается исторической достоверности повествования, то сам Крузо был в ярости оттого, что из его биографии выпали одни эпизоды и появились другие, ввиду чего он представал перед публикой то как тупица и неумеха, то как фанатик, то как выживший из ума старик. Есть, по меньшей мере, одно свидетельство о том, как его взбесила выдумка, будто на протяжении 27 лет, проведенных на острове, он все время расхаживал под зонтиком, чтобы уберечься от солнечных лучей. По поводу возмутительного эпизода с «танцующим медведем», помещенного Дефо в конце повествования, Робинзона охватил такой гнев, что он не менее трех раз угрожал поколотить писателя. И тот, видимо, перепугался не на шутку, поскольку посмел опубликовать свое сочинение только через несколько месяцев после получения известия о кончине Крузо, который преставился в очень преклонном по тем временам возрасте восьмидесяти семи лет.

К чести Дефо следует отметить, что при первом издании дневников и рассказов Крузо он изо всех сил старался сохранить орфографию и грамматику, которые были свойственны его многоопытному и необразованному персонажу. Например, подобно многим дилетантам от литературы, Крузо полагал, что запятые расставляются не столько по правилам, сколько по прихоти пишущего. Если верить рукописи Дефо, то также можно предположить, что Крузо был изобретателем некоторых грамматических конструкций.

В течение минувших с тех пор трех столетий рукопись подверглась бесчисленным «улучшениям» со стороны редакторов и текстологов. Неправильно написанные слова, будучи либо ошибками, либо следствием отсутствия в те далекие времена орфографических норм, были приведены в соответствие с современными правилами правописания и грамматики, что нанесло непоправимый ущерб стилю оригинала. В результате чего и появились сотни различных изданий «Робинзона».

Столкнувшись с необходимостью определить, какое из изданий является «правильным», я пошел путем, пройденным ранее многими исследователями, и остановил свой выбор на той версии истории, с которой был знаком лучше всего. И хотя эта версия выглядит более приглаженно, чем оригинальная рукопись, в ней все равно сохранилось намного больше оригинальных написаний слов и оборотов, чем в тех текстах, к которым привыкли многие читатели. Я также позволил себе разбить книгу на главы, ориентируясь на те места, где в повествовании были намечены паузы.

Все это, разумеется, делалось для того, чтобы обойти острые углы. Настоящее издание «Робинзона Крузо» основывается на оригинальных рассказах и дневниках, которые, как известно, существуют в нескольких экземплярах. Из этих оригинальных документов становится ясно, что пребывание Робинзона на острове, его жизнь в целом представляют собой гораздо более мрачную и зловещую историю, чем то, о чем рассказывается в подавляющем большинстве изданий. Некоторые из фактов, предстающие в новом свете, в лучшем случае, заставят относиться к данной рукописи как к художественному произведению, а в худшем — как к банальной фантастике, и это притом, что даже в самом популярном изложении этой истории, предпринятом Дефо, содержатся многочисленные указания на то, что речь идет не о вымысле, а о реальных событиях.

Данная версия рукописи была обнаружена среди бумаг писателя, историка и библиофила Говарда Ф. Лавкрафта через несколько лет после его кончины (1937). Лавкрафт снабдил эту рукопись многочисленными примечаниями и ссылками на некоторые тексты и исторические труды, хранящиеся в Библиотеке Старого колледжа Массачусетского университета в Амхерсте и в Библиотеке редкой книги Кервена Мискатоникского университета.[5] Благодаря этим примечаниям, я получил возможность в настоящем сокращенном издании упростить некоторые из наиболее поэтичных и цветистых описаний, сделанных Крузо, а также назвать своими именами многое из того, что не назвал Дефо.

Также следует отметить, что в настоящем издании фигурирует несколько больше имен собственных, чем в ранее публиковавшихся версиях. И за это мы вновь должны быть признательны Г. Ф. Лавкрафту. Писатель потратил бесконечные часы на то, чтобы просмотреть исторические документы на нескольких языках, дабы обнаружить записи о рождении, смерти и другие многочисленные документальные факты, о которых умолчал сам Крузо и которые оказались еще более завуалированными после изменений текста, предпринятых Дефо.

Необходимо также обратить внимание на содержащиеся в рукописи временные отсылки и даты. В тот исторический период Англия по-прежнему жила по юлианскому календарю, тогда как многие европейские страны (в том числе Испания и Португалия, которые не раз упоминаются в тексте) уже перешли на григорианский календарь, и есть основания полагать, что Крузо произвольно указывал даты то по одному стилю, то по другому. Если мы можем с точностью произвести хронологическую атрибуцию некоторых эпизодов благодаря судовым журналам, портовой документации и погрузочным ордерам (за это Лавкрафт выражает особую признательность Морскому музею в Кейп-Коде), то о годах, проведенных Крузо на острове, известно только по его собственным записям. В этих записях он приводит множество дат, но они крайне редко соответствуют действительности и весьма часто противоречат друг другу. Так, в одном месте октябрь следует всего через семь месяцев после предыдущего октября, а через какие-то пару недель наступает уже середина декабря. Некоторые исследователи объясняют подобные неточности нарастающим расстройством рассудка Крузо, находя подтверждения этой гипотезы в самой рукописи. Сам Лавкрафт отмечал, что подобные несоответствия характерны лишь для времени, проведенного Робинзоном на острове, и интерпретирует их как указание на то, до какой степени данное место является опасным.

В заключение позволю себе упомянуть еще один исторический факт, отмеченный как британским Королевским военно-морским флотом, так и силами самообороны современных Тринидада и Тобаго. После того как в 1890 г. был обнаружен и исследован остров Крузо, британский флот взял его в необъявленную блокаду, которая продолжалась до конца Мировой войны. Когда в 1962 г. Тринидад и Тобаго стали независимым государством, а блокада острова была снята, вокруг него появилась десятимильная карантинная зона, подмандатная новому государству. Вплоть до настоящего времени она постоянно патрулируется двумя крупными сторожевыми кораблями сил самообороны Тринидада и Тобаго.

Я родился в последний день полнолуния 1632 года в городе Йорке, в благополучной семье иностранного происхождения. Мой отец был эмигрантом, бежавшим от князя-архиепископа Бременского и на первых порах обосновавшимся в Халле.

Нажив торговлей хорошее состояние, он оставил дела и перебрался в Йорк, где женился на моей матери, родные которой носили фамилию Робинзон, почему и я был наречен Робинзоном Крейссцаном. Однако из-за привычки англичан коверкать иностранные слова, нас стали называть Крузо, и теперь мы и сами так произносим и пишем нашу фамилию.

У меня было два старших единоутробных брата. Один был подполковником английского пехотного полка, действовавшего во Фландрии под командованием знаменитого полковника Локхарта.[6] Этот брат был убит в сражении под Дюнкерком, где какой-то испанец проткнул его насквозь серебряной шпагой. Мне никогда не рассказывали, какая участь постигла моего второго брата, хотя я догадывался, что он опустился на самое дно еще до того, как я достаточно подрос, чтобы познакомиться с ним.

Так как в семье я был третьим и унаследовал буйный нрав моего отца, то голова моя с юных лет была набита всякими бреднями. Отец дал мне довольно приличное образование и хотел, чтобы я стал юристом. Однако я мечтал только о морских путешествиях. Эта страсть побудила меня воспротивиться отцовской воле, пренебречь мольбами и доводами матушки и друзей; казалось, было что-то роковое в этом природном влечении, подталкивавшем меня к написанной мне на роду горестной доле.

Отец мой, человек степенный и мудрый, догадывался о моей затее и как-то утром вызвал меня на серьезный разговор. Он спросил, какие другие причины, кроме охоты к перемене мест, могут быть у меня для того, чтобы покинуть отчий дом и родную страну, где посредством труда и прилежания я мог бы увеличить свое состояние и жить в спокойствии и достатке. Он сказал, что жизнь моя с неизбежностью должна превратиться в легенду. Ведь мной правит Луна во всей полноте своего сияния, а я, по его мнению, наиболее всего предназначен для спокойной, размеренной жизни. Он просил меня учесть это обстоятельство, чтобы навсегда избавиться от тех бед и тревог, которые выпадают на долю высших и низших слоев общества. Наиболее спокойной жизнью живут те, кто принадлежит к среднему классу. Мир и благополучие сопутствуют тому, кто не слишком богат и не слишком беден. Принадлежность к среднему классу позволяет людям прожить жизнь тихо и безмятежно, а следовательно, с приятностью. Не обременяя себя ни физическим, ни умственным трудом. Не ведая сложных проблем, которые лишают душевного и физического покоя. Не подвергаясь преследованию толп горожан и священнослужителей. Не приходя в неистовство от животных страстей или потаенных плотских желаний.

Затем отец настойчиво и очень благожелательно принялся уговаривать меня одуматься, не бросаться, очертя голову, в водоворот нужды и страданий, от которых меня должно было оградить положение в обществе, принадлежащее мне по праву рождения. Он обещал позаботиться обо мне, постараться вывести меня на ту дорогу, которую только что советовал мне избрать. В заключение он привел мне в пример моего старшего брата, которого он с той же настойчивостью убеждал не участвовать в войне в Нидерландах, однако все отцовские уговоры оказались напрасными, увлеченный мечтами, юноша бежал в армию и погиб. И хотя, как сказал отец, он всегда будет молиться обо мне, он все же вынужден прямо заявить, что, если я не откажусь от своей безумной затеи, то на мне не будет благословения Божия, и придет время, когда я горько пожалею, что пренебрег его советом, но тогда может случиться так, что некому будет помочь мне исправить допущенную ошибку.

Я видел, как во время заключительной части этой речи по лицу старика струились обильные слезы, особенно когда речь зашла о моем погибшем брате. Когда же батюшка сказал, что некому будет помочь мне, то от волнения он оборвал свою речь, заявив, что сердце его разрывается и он больше не в состоянии вымолвить ни единого слова.

Я был искренне тронут его словами — да и кого бы они ни растрогали? — и твердо решил выбросить из головы все мысли об отъезде в чужие края и обосноваться на родине, как того желал батюшка. Но — увы! — прошло несколько дней, и от моей решимости не осталось и следа: короче говоря, желая избежать дальнейших уговоров, я решил тайно сбежать из родительского дома.

Прошел почти год, прежде чем я вырвался на свободу. В течение всего этого времени я упорно оставался глух ко всем предложениям заняться каким-либо делом и часто укорял родителей за их решительное предубеждение против того образа жизни, к которому меня влекли мои природные наклонности. Но однажды, находясь в Халле, куда я заехал по чистой случайности, на этот раз без всякой мысли о побеге, один человек, с которым я вел дела — Джейкоб Мартенс, отправлявшийся в Лондон на корабле своего отца, — принялся уговаривать меня поехать с ним, прибегнув к обычному среди моряков средству соблазна, а именно, суля мне бесплатный проезд.

Я не посоветовался ни с отцом, ни с матерью, даже не предупредил их ни единым словом, предоставив им самим узнать о случившемся, и в недобрый — видит Бог! — час, 1 сентября 1651 года, через день после новолуния, я сел на корабль моего приятеля, направлявшийся в Лондон.

Думаю, никогда еще бедствия молодых искателей приключений не начинались так быстро и не продолжались так долго, как мои. Не успел наш корабль выйти из устья Хамбера, как задул ветер, поднявший огромные волны. Прежде мне никогда не доводилось выходить в море, и я не могу выразить, до чего же мне тогда стало плохо и до какой степени я был испуган. Только тогда я серьезно задумался над тем, что я натворил, и насколько справедлива обрушившаяся на меня небесная кара за то, что я покинул родительский дом и нарушил сыновний долг. Все добрые советы родителей, слезы отца, мольбы матери воскресли в моей памяти, и совесть сурово распекала меня за пренебрежение к родительским советам.

Между тем ветер крепчал, и по морю ходили высокие волны, хотя эта буря никак не могла сравниться с теми, которые мне выпало пережить впоследствии. Однако тогда и ее было достаточно, чтобы ошеломить такого новичка в морском деле, как я. С каждой новой накатывавшейся на нас волной я ожидал, что нас перевернет, и всякий раз, когда корабль скользил вниз, как мне казалось, в самую морскую пучину, я был уверен, что он уже никогда не поднимется на волну.

Терзаясь страхом, я неоднократно давал обет, что, если Господу будет угодно пощадить на этот раз мою жизнь, если нога моя снова ступит на твердую землю, то я немедленно вернусь в отчий дом и в жизни больше не взойду на корабль. Только тогда я оценил всю правильность рассуждений моего отца относительно золотой середины, и мне стало ясно, как мирно и приятно прожил он свою жизнь, никогда не подвергаясь бурям ни на море, ни на суше, и я твердо решил вернуться в родительский дом с покаянием, как настоящий блудный сын.

Однако на следующий день, когда ветер стих и море успокоилось, я начал понемногу привыкать к водной стихии. Солнце зашло без туч и такое же ясное встало на другой день, ночью я отлично выспался, и от моей морской болезни не осталось и следа. Я был в приподнятом настроении и с удивлением любовался морем, которое еще вчера бушевало и ревело, а по прошествии столь краткого времени являло собой тихое и весьма привлекательное зрелище.

Тут ко мне подошел мой приятель Джейкоб, соблазнивший меня составить ему компанию, и, хлопнув меня по плечу, сказал:

— Ну что, Боб, как ты себя чувствуешь после вчерашнего? Могу поспорить, что ты испугался. Признайся: ведь ты испугался вчера, когда задул ветерок?

— Ты называешь это ветерком? — спросил я. — Это же была ужасная буря!

— Буря? — переспросил он. — Какая буря, странный ты человек? Бог с тобой! Это был пустяк. Дай нам хорошее судно, да побольше простора, так мы такого ветра и не заметим. Ну, да ты, Боб, пока еще совсем салага. Давай-ка лучше сварим пунш и забудем об этом. Смотри, какой сегодня чудесный денек!

Дабы сократить эту печальную часть моего повествования, скажу лишь, что дальше дело пошло по морскому обычаю: мы сварили пунш, я напился допьяна и за один вечер потопил во хмелю все мои раскаяние и благие намерения относительно будущего. За пять-шесть дней я одержал такую победу над своей совестью, о которой только может мечтать молодой человек, желающий, чтобы она его не тревожила.

Между тем мне предстояло еще одно испытание, как всегда бывает в подобных случаях, Провидению было угодно отнять у меня последнее оправдание; в самом деле, если на этот раз я не понял, что спасся лишь по его воле, то следующее испытание было таковым, что тут уж даже самый последний, самый отпетый безбожник из команды нашего корабля не мог бы не признать его опасности, равно как и чудесности избавления от нее.

На шестой день после выхода в море мы пришли на рейд в Ярмуте. Ветер после шторма все время был встречный и слабый, так что мы продвигались медленно. В Ярмуте мы были вынуждены бросить якорь и дней семь или восемь простояли в ожидании попутного, то есть юго-западного, ветра. За это время на рейде скопилось множество судов из Ньюкасла, так как ярмутский рейд служит обычным местом стоянки для судов, дожидающихся попутного ветра, чтобы войти в Темзу.

Мы, впрочем, не простояли бы так долго и вошли бы в реку с приливом, если бы ветер не был так свеж, а дней через пять не задул еще сильнее. Однако ярмутский рейд считается такой же надежной стоянкой, как и гавань, а якоря и якорные канаты были у нас крепкие; поэтому наши матросы нисколько не беспокоились. Между тем на восьмой день утром ветер усилился еще больше, и потребовались все свободные руки, чтобы убрать стеньги и плотно закрепить все, что нужно, чтобы судно могло безопасно оставаться на рейде. К полудню ветер развел большую волну. Корабль начал сильно раскачиваться; он несколько раз черпнул воду бортом, и пару раз нам показалось, что его сорвало с якоря. Тогда капитан скомандовал отдать швартовы. Таким образом, мы держались на двух якорях против ветра, вытравив канаты на всю длину.

Тем временем разыгрался сильнейший шторм. Растерянность и ужас читались теперь даже на лицах бывалых матросов. Несколько раз я слышал, как сам капитан, зорко наблюдавший за работами по спасению корабля, проходя мимо меня из своей каюты, бормотал вполголоса: «Господи, смилуйся над нами, не дай нам погибнуть», и из всех слов я отчетливее всего уловил одно — «погибнуть».

Нет слов, чтобы передать те чувства, которые охватили меня в первые минуты всеобщего смятения. После того, как я столь решительно подавил в себе покаянные настроения, мне трудно было вернуться к ним. Мне казалось, что угроза гибели миновала и что эта буря будет слабее первой. Однако когда сам капитан, проходя мимо, как я только что сказал, заявил, что мы все погибнем, я страшно перепугался. Я вышел из каюты на палубу: никогда в жизни не приходилось мне видеть такой зловещей картины!

По морю ходили валы вышиной с гору, и каждые три-четыре минуты на нас опрокидывалась такая гора, а в промежутках между волнами я видел в пучине огромные тени, похожие на бледных морских угрей, каждый размером с добротный деревенский дом. Кто-то из наших матросов крикнул, что корабль, стоявший в полумиле впереди нас, перевернуло, насколько я понял, огромной волной. Еще два судна сорвало с якорей и унесло в открытое море на произвол судьбы, ибо ни на том, ни на другом не оставалось ни одной мачты.

Вечером штурман и боцман обратились к капитану с просьбой позволить им срубить фок-мачту. Капитану очень этого не хотелось, но боцман стал доказывать ему, что, если фок-мачту оставить, то судно пойдет ко дну. Он согласился, а когда фок-мачту срубили, то грот-мачта начала так качаться и столь сильно раскачивать корабль, что пришлось срубить и ее и таким образом очистить палубу.

Можете судить, что должен был испытывать все это время я, новичок в морском деле. Но если после стольких лет память меня не обманывает, то не смерть страшила меня тогда: в десять раз больше меня терзала мысль о том, что я не выполнил принятого решения покаяться перед отцом и позволил себе увлечься былыми мечтами, и мысли эти в соединении со страхом перед бурей приводили меня в состояние, которое не поддается описанию.

Между тем самое худшее было еще впереди. Буря продолжала свирепствовать с такой силой, что, по признанию самих моряков, им никогда не доводилось видеть ничего подобного. Судно у нас было крепкое, но от большого количества груза глубоко сидело в воде, и его так качало, что на палубе поминутно слышалось: «Захлестнет! Заваливаемся на борт!» В некотором отношении для меня было большим преимуществом, что я не вполне понимал смысл этих слов. Однако буря бушевала с такой яростью, что я увидел — а такое увидишь не часто, — как капитан, боцман и еще несколько человек, у которых чувства, вероятно, не так притупились, как у остальных, принялись молиться, хотя я не разобрал ни слов молитвы, ни языка, на котором они произносились. Боцман, увидев, что я глазею на них, когда они обращаются к Всемогущему, бросил на меня свирепый взгляд и велел уйти прочь.

Ночью один из матросов закричал, что судно дало течь. Раздалась команда: «Всем к помпе!» Когда я услышал эти слова, сердце мое упало, и я навзничь повалился на койку, где прежде сидел. Однако матросы заставили меня подняться и сказали, что даже такой никчемный человек, как я, сгодится для того, чтобы качать помпу наравне с другими. Я собрал волю в кулак и отправился к помпе, где трудился изо всех сил.

Тем временем капитан, заметив неподалеку от нас несколько мелких грузовых судов, приказал палить из пушки, чтобы дать сигнал, что мы терпим бедствие. Не понимая, что означает этот выстрел, я решил, что судно наше разбилось или вообще случилось что-нибудь ужасное. Мы продолжали трудиться, но было ясно, что корабль пойдет ко дну. И хотя буря начинала понемногу стихать, не приходилось надеяться, что он сможет продержаться на плаву до тех пор, пока нам не представится возможность зайти в порт. Поэтому капитан продолжал палить из пушки, взывая о помощи. Наконец, одно небольшое судно, стоявшее впереди нас, рискнуло спустить шлюпку, чтобы прийти нам на помощь. Отчаянно рискуя, лодка приблизилась к нам, и сидевшие в ней матросы гребли изо всех сил, подвергая опасности собственную жизнь ради спасения нашей. Наш экипаж бросил им канат со стороны кормы, и они поймали его. Мы притянули их под корму и все до одного спустились к ним в шлюпку.

Примерно через четверть часа с того момента, как мы покинули корабль, он начал тонуть прямо на наших глазах. И тут впервые я понял, что значит «захлестнет». Должен, однако, сознаться, что у меня не хватило мужества взглянуть на корабль, когда я услышал крики о том, что он тонет. Силуэты, напоминавшие бледных червей или гусениц, мелькали у корпуса судна и извивались на палубе. В этот миг все во мне как будто умерло, частью от страха, частью от мыслей о еще предстоящих мне испытаниях. Призрачные силуэты увлекали корабль на дно, и боцман обратился к Богу с другой молитвой, в которой также явственно слышалось слово «погибнуть».

Все это время матросы усиленно работали веслами, стараясь подвести лодку к берегу, и мы видели, как на берегу собираются люди, готовясь оказать нам помощь. Но мы продвигались очень медленно и смогли причалить к суше только за Уинтертонским маяком, где береговая линия загибалась к западу, и ее выступы несколько прикрывали нас от ветра. Благополучно достигнув суши, мы отправились пешком в Ярмут, где, ввиду постигшего нас несчастья, к нам отнеслись с большим участием: городские власти отвели нам хорошие квартиры и дали денег, чтобы мы могли добраться до Лондона или до Халла, в зависимости от нашего желания.

Между тем моя злая судьба по-прежнему толкала меня на гибельный путь с таким упорством, что ему невозможно было противиться. И хотя в моей душе неоднократно раздавался трезвый голос рассудка, громко призывавший меня вернуться домой, мне не хватило сил последовать ему, даже учитывая то, что луна находилась лишь в первой четверти. И только моя злосчастная судьба, которой я был не в силах избежать, принудила меня пойти наперекор здравомыслию моего лучшего «я» и пренебречь двумя столь наглядными уроками, полученными мною при первой же попытке вступить на новый путь.

Мой приятель Джейкоб, сын владельца корабля, ранее способствовавший моему столь пагубному решению, присмирел теперь больше меня. Поскольку в Ярмуте мы были размещены в разных помещениях, впервые он заговорил со мной только через два или три дня после катастрофы, и я заметил, что тон его совершенно изменился. Сокрушенно качая головой, он спросил, как я себя чувствую. Объяснив своему отцу, кто я такой, он рассказал, что я предпринял эту поездку в виде опыта, намереваясь в будущем объездить весь свет.

Мистер Мартенс, обратившись ко мне, сказал серьезным и озабоченным тоном:

— Молодой человек, вам больше никогда не следует пускаться в море. Вы должны принять случившееся с нами за явный и несомненный знак, указывающий на то, что вам не суждено стать мореплавателем.

— Но почему, сэр? — возразил я. — Неужели вы сами теперь откажетесь выходить в море?

— Это другое дело, — отвечал он. — Мореплавание — мое призвание и, следовательно, мой долг. Но вы-то вышли в море впервые. Вот небеса и дали вам отведать того, что вам следует ожидать, если вы будете упорствовать в своем намерении. Возможно, именно вы виной всему тому, что с нами случилось: быть может, вы были Ионой на нашем корабле… Будьте любезны, — прибавил мистер Мартенс, — объясните мне толком, кто вы такой и что побудило вас пуститься в это плавание?

Тогда я и сказал, что ему, возможно, известно о зверях в человеческом обличье, ибо до первой ночи полнолуния оставалось четыре дня и это определенно сказывалось на мне. Я не был уверен в том, что он подумал, но, по всей видимости, это его не испугало. Поэтому я рассказал ему кое-что о себе, о том, как я отказался повиноваться отцу и осуществил свои намерения вопреки его желаниям.

Как только я умолк, Мартенс разразился гневной тирадой.

— Что я такого сделал! — восклицал он. — Чем провинился, что этот злополучный отщепенец ступил на палубу моего корабля! Никогда больше, даже за тысячу фунтов, я не соглашусь плыть на одном судне с тобой!

Конечно, все это было сказано в сердцах, к тому же, человеком, который и так уже был расстроен своей потерей, но в своем гневе он зашел дальше, чем следовало. Однако впоследствии у меня состоялся с ним серьезный разговор, во время которого мистер Мартенс убеждал меня не искушать на свою погибель Провидение и возвратиться к отцу.

— Ах, молодой человек! — сказал он в заключение. — Если вы не вернетесь домой, то, поверьте мне, повсюду, куда бы вы ни отправились, вас будут преследовать несчастья и неудачи, пока не сбудутся слова вашего отца.

Вскоре после того мы расстались, ибо я не знал, что ему возразить, и с тех пор я не видел ни Джейкоба, ни его отца. У меня же в кармане были кое-какие деньги, и я отправился в Лондон по суше. По дороге меня часто терзали сомнения. Когда светило солнце, я размышлял о том, какой жизненный путь мне избрать, вернуться домой или же отправиться в море. В ночной тьме во мне пробуждался зверь, как это бывало всегда с первого полнолуния моего десятого года жизни, и его жертвами пало множество овец и одна корова.

В течение некоторого времени я пребывал в неуверенности относительно выбора жизненной стези. Воспоминания о пережитых испытаниях постепенно изглаживались из моей памяти, а вместе с ними слабел и без того невнятный голос рассудка, побуждавший меня вернуться домой. Кончилось дело тем, что я отбросил в сторону всякую мысль о возвращении и стал мечтать о новом путешествии.

Та самая злая сила, которая побудила меня бежать из отцовского дома, внушила мне опрометчивое намерение сколотить себе состояние, и до того крепко вбила мне в голову все эти бредовые мысли, что я перестал воспринимать добрые советы. Сев на корабль, я отправился к берегам Африки или, как выражаются наши моряки, в Гвинею.

Мне не повезло в том отношении, что во всех этих плаваниях я не был простым матросом. В противном случае, я мог бы научиться морскому делу и сделаться старшим матросом, а со временем, сдав экзамен, и штурманом, помощником капитана, а то и самим капитаном. Но уж такова была моя судьба — из всех вариантов выбирать наихудший. Так произошло и в этом случае. В кошельке у меня водились деньги, я был прилично одет и всегда являлся на судно заправским джентльменом, поэтому во время плавания я ничего не делал и ничему не научился.

В Лондоне мне сразу посчастливилось попасть в хорошую компанию, что не часто случается с такими беспутными юнцами, бездельниками, каким я тогда был. Я познакомился с одним капитаном, который незадолго до этого ходил к берегам Гвинеи. Так как плавание оказалось очень удачным, он решил отправиться туда еще раз. Узнав, что я мечтаю повидать свет, он предложил мне плыть вместе с ним, сказав, что мне это ничего не будет стоить, что я буду его товарищем и компаньоном, и что у меня есть возможность взять с собой товары, вся прибыль от продажи которых достанется мне.

Я с радостью принял это предложение и завязал самые дружеские отношения с капитаном, человеком честным и прямодушным. Я отправился в плавание на его корабле, захватив с собой небольшой груз, на котором, благодаря полной бескорыстности моего друга капитана, сумел хорошо заработать. Ибо, накупив по его указанию различных побрякушек и безделиц на сорок фунтов стерлингов, собранных с помощью моих родственников, с которыми я состоял в переписке и которые, как я предполагаю, убедили моего отца или, по крайней мере матушку, хотя бы немного помочь мне в этом первом моем предприятии.

Можно сказать, что это путешествие оказалось единственным удачным из всех моих авантюр, чем я, как уже говорил, обязан бескорыстию и честности моего друга капитана. Под его руководством я приобрел изрядные познания в математике и навигации, научился вести корабельный журнал, определять координаты корабля по положению светил и вообще узнал много такого, что необходимо знать моряку. Одним словом, в этом путешествии я сделался и моряком, и купцом, ибо обменял свои товары на пять фунтов девять унций золотого песка, за который по прибытии в Лондон выручил почти три сотни фунтов стерлингов. Эта удача наполнила меня честолюбивыми мечтами, которые впоследствии стали причиной постигшего меня несчастья.

Между тем даже в этом путешествии на мою долю выпало немало невзгод. Я почти все время проболел, подхватив в крайне жарком климате сильнейшую тропическую лихорадку, ибо побережье, где мы в основном торговали, лежит между пятнадцатым градусом северной широты и экватором. Я провел на борту корабля целых шесть полнолуний, и если во время четырех из них я находился в каюте, прикованный к койке жесточайшей лихорадкой, которая победила даже живущего во мне зверя, то во время двух других я притаился в укромном уголке в трюме корабля, заковав себя в железа. На самом деле одного железа было недостаточно, чтобы сдержать зверя, но батюшка показал мне, когда я еще был мальчишкой, как с помощью нескольких серебряных монет можно сделать узлы и замки столь прочными, что с ними не совладает даже чудовищная сила зверя.

Итак, я стал купцом, ведущим торговлю с Гвинеей. Поскольку, к глубочайшему сожалению, мой друг капитан скончался вскоре по возвращении на родину, я решил отправиться в Гвинею самостоятельно. Я отбыл из Англии на том же корабле и опять-таки после окончания полнолуния. Увы! Во время этого путешествия меня постигло ужасное несчастье.

Проходя между Канарскими островами и побережьем Африки, на рассвете наш корабль подвергся внезапному нападению турецкого корсара из Сале, который погнался за нами на всех парусах. Мы тоже подняли все паруса, какие только могли выдержать наши реи и мачты, но, видя, что пират уже близко и неминуемо догонит нас через несколько часов, приготовились к бою.

Пиратский корабль нагнал нас, подойдя с борта. Мы навели на него восемь пушек и дали залп. После этого он отошел немного подальше, предварительно ответив на наш огонь не только пушечным, но и ружейным залпом, данным находившимися на нем примерно двумя сотнями человек. Впрочем, нам это не принесло никакого вреда.

Затем пират приготовился к новому нападению, а мы — к новой обороне. Подойдя к нам на этот раз с другого борта, он взял нас на абордаж: человек шестьдесят разбойников ворвались к нам на палубу и бросились рубить снасти. Мы встретили их ружейной пальбой, пиками и ручными гранатами и дважды очищали от них нашу палубу. Во время этого сражения я сожалел, что не могу превратиться в зверя, как, по рассказам отца, это делал мой дед, но, увы, я все еще был молод и глуп, а до ночей полной луны оставалось еще больше недели.

Тем не менее, чтобы поскорее покончить с этим печальным эпизодом моего повествования, скажу, что корабль наш был приведен в негодность, трое наших матросов погибли, а восемь получили ранения, и мы были вынуждены сдаться в плен. Нас доставили в мавританский порт Сале. Меня не увели, как остальных наших людей, в глубь страны ко двору султана; капитан пиратского корабля оставил меня себе в счет его доли добычи, и я стал его рабом.

Столь резкая перемена в судьбе, в одночасье превратившая меня из купца в несчастного раба, буквально раздавила меня. Мне вспомнились пророческие слова моего отца о том, что придет время, когда некому будет выручить меня из беды и утешить. Провидение покарало меня, и я погиб безвозвратно. Но все это было пока лишь слабым намеком на те тяжкие испытания, через которые мне предстояло пройти в будущем.

Поскольку мой новый господин, точнее хозяин, взял меня к себе в дом, то я надеялся, что, отправляясь в следующее плавание, он захватит меня с собой. Я был уверен, что рано или поздно его поймает какой-нибудь испанский или португальский военный корабль, и тогда я вновь обрету свободу. Однако надежды мои скоро рассеялись, ибо хозяин, похоже, распознал во мне признаки моей истинной природы и тем самым окончательно поработил меня. В день первого же полнолуния он велел принести мощные колодки, окованные серебром, меня раздели донага и приковали к фонтану. Немало мудрецов и визирей побывали в доме моего хозяина, чтобы посмотреть на меня и изучить мои повадки, ибо им доводилось слыхать об альмустазебе, как они называли такого зверя.

С восходом луны я превратился в зверя. Когда это происходит, моя плоть горит невидимым огнем, и сильнейшая боль терзает мои члены и челюсти. Мир начинает восприниматься как бы через закопченное стекло, а звуки его становятся глуше, словно мою голову оборачивают толстым шерстяным одеялом. И при этом я, как личность, обладаю не большей свободой действий, чем беспомощный пассажир застигнутого бурей судна, ведомого безумным капитаном, и этот капитан — зверь. Я видел мудрецов, обсуждавших мое перевоплощение и представшего перед ними зверя, но их слова были для меня всего лишь шумом, и мой одурманенный мозг воспринимал их так, как голодный воспринимает прекрасное, сочное мясо. Помню даже, как они скормили зверю маленького ягненка, но также они кололи его иглами, вырывали клочья меха с его боков и зарисовывали его в свои свитки.

Минуло три ночи, и все это время я оставался на привязи, но в дневное время обо мне заботились. Мне давали вино, шербет, рыбу и вкусные плоские лепешки, которые они называют питой. Находясь там, я только и думал о том, как бы сбежать и что нужно для этого сделать, но не видел ни малейшего способа осуществить свое намерение.

Наутро после третьей ночи полнолуния меня освободили от серебряных оков, оставивших на моей коже рубцы и потертости, и вернули мне одежду. Затем хозяин велел мне ухаживать за его маленьким садом и выполнять обычную для рабов работу по хозяйству. Когда он вернулся домой из длительного плавания, то приказал мне сидеть в каюте и сторожить корабль.

Так прошло четыре недели до следующего полнолуния. И вновь появились оковы, и вновь я был закован в них нагишом, причем в таком месте, где другие рабы не могли меня видеть. Вновь явились два мудреца, чтобы своими глазами понаблюдать за моими превращениями, а с ними — еще трое ученых и один визирь, которых я прежде не видел.

Вот так и проходили месяцы, проведенные мной в Сале. Мудрецы изучали зверя каждое полнолуние, а я страдал и ярился оттого, что был прикован и не мог вырваться на свободу, как свойственно звериной натуре. Днем ученые беседовали со мной, и многие из них говорили по-испански, который я знал совсем чуть-чуть, и на хорошем английском языке, на котором я, естественно, изъяснялся свободно, и они задавали мне множество всяких вопросов, например: с какого времени во мне живет зверь, расспрашивали о моей жизни, о моей семье и о том, обладали ли мои родственники такой же способностью к перевоплощению. Однако отец давным-давно запретил мне распространяться на эти темы, поэтому все подобные вопросы я оставлял без ответов.

Часто во время этих разговоров упоминалась великая книга или трактат, который они называли Некри Номикан.[7] Я поинтересовался, что это за труд, но в зависимости от того, кому из мудрецов я задавал этот вопрос, всякий раз получал на него новый ответ. Один визирь сказал, что это исторический труд, в котором рассказывается о таких вещах, как альмустазеб, другие описывали его как некое подобие Библии, используемое в культе мрачных языческих идолов. Третий заявил, что это волшебная книга, написанная чародеем, который сошел с ума, пока ее писал.

Так минуло почти два года, а потом случилось нечто, воскресившее в моей душе давнишнюю мысль о побеге, и я вновь решил попытаться вырваться на волю. Мой хозяин имел обыкновение раз или два в неделю, а иногда и чаще, выходить в море на рыбалку. В каждую такую поездку (если она не приходилась на полнолуние) он брал в качестве гребцов меня и молоденького арапчонка. Мы развлекали его, как могли. А так как я, кроме того, оказался весьма искусным рыболовом, то иногда он посылал за рыбой меня под присмотром одного из своих сородичей и этого арапчонка.

После захвата нашего английского корабля он оставил себе наш баркас и приказал своему корабельному плотнику построить в средней его части небольшую рубку, как на барже, такую, чтобы позади нее оставалось место для рулевого. Баркас ходил под треугольным парусом, а кливер нависал над каютой, очень низенькой и тесной, где места хватало только для того, чтобы хозяин мог в ней спать, поставить обеденный стол и несколько рундучков.

Однажды мой хозяин собрался выйти в море с двумя-тремя важными маврами, заготовив для этой поездки провизии больше обыкновенного и приказав мне взять у него на судне три ружья с необходимым количеством пороха и зарядов, так как они хотели не только порыбачить, но и пострелять птиц.

Я сделал все, как он велел, и на другой день с утра ждал на баркасе, чисто выдраенном и совершенно готовом к приему гостей, с поднятыми вымпелами и флагом. Однако хозяин пришел один и сказал, что гости отложили поездку из-за какого-то неожиданно подвернувшегося дела. Затем, как всегда, он приказал мне, своему сородичу и арапчонку отправиться в море за рыбой, так как ждал друзей к ужину, и потому, как только мы наловим рыбы, мы должны были сразу же доставить ее домой.

Вот тут-то у меня опять возникла давнишняя мысль об освобождении, ибо в моем распоряжении оказалось маленькое судно. Как только хозяин ушел, я стал готовиться в дальнюю дорогу.

Первым делом я постарался внушить мавру, что нам необходимо запастись едой, так как мы не должны пользоваться хозяйскими припасами.

— Верно, — согласился тот.

И вот он притащил на баркас большую корзину с сухарями, заменявшими им галеты, и три кувшина пресной воды. Я знал, где у хозяина находится ящик с винами, и, покуда мавр находился на берегу, я переправил их все на баркас, как будто они были загодя приготовлены для хозяина. Кроме того, я перенес на баркас большой кусок воска, фунтов в пятьдесят весом, и прихватил моток бечевки, топор, пилу и молоток. Имя мавра было Исмаил, но все звали его Моли. Вот я и сказал ему:

— Моли, у нас на баркасе есть хозяйские ружья. Может, ты добудешь немножко пороха и дроби? Тогда мы могли бы подстрелить себе пару альками. Я знаю, что хозяин держит порох и дробь на корабле.

— Хорошо, я принесу, — сказал мавр и принес большой кожаный мешок с порохом, фунта в полтора весом, если не больше, и еще один, с дробью, фунтов в пять или шесть, и сложил их в баркас. Кроме того, в хозяйской каюте на большом корабле нашлось еще немного пороха, который я пересыпал в одну из стоявших в ящике больших бутылок, предварительно перелив из нее остатки вина в другую бутыль. Запасшись таким образом всем необходимым, мы вышли из гавани на рыбалку. В сторожевой башне, что стояла у входа в гавань, знали, кто мы такие, и не обратили на нас внимания.

Отойдя от берега примерно на милю, мы убрали парус и приступили к рыбалке. Дул северный ветер, что не отвечало моим планам, потому что, дуй он с юга, я мог бы наверняка добраться до берегов Испании, по крайней мере до бухты Кадикса; но вне зависимости от ветра, я твердо решил одно: убраться подальше от этого ужасного места, положившись во всем остальном на судьбу.

Порыбачив некоторое время и ничего не поймав, я сказал мавру:

— Тут у нас дело не пойдет. Хозяин не поблагодарит нас за такой улов. Надо отойти подальше.

Не подозревая подвоха с моей стороны, Исмаил согласился и поставил паруса. Я встал к рулю, и когда баркас отошел еще на лигу в открытое море, положил его в дрейф, как будто бы намереваясь приступить к рыбалке. Затем, передав руль мальчику, я подошел к мавру и неожиданно напал на него, обхватил рукой за талию и швырнул за борт.

Он тотчас же вынырнул, потому что плавал как пробка, и стал умолять поднять его на борт. Исмаил так быстро плыл за баркасом, что догнал бы меня очень скоро. Тогда я пошел в каюту, взял ружье, прицелился в него и сказал:

— Ты достаточно хорошо плаваешь, чтобы добраться до берега, а море сегодня спокойное. Плыви, и я не причиню тебе вреда. Но если ты попытаешься приблизиться к баркасу, я мигом прострелю тебе череп, потому что я твердо решил вернуть себе свободу.

Тогда он повернул к берегу, и я уверен, что он без труда добрался до него.

Когда мавр отплыл на достаточно большое расстояние, я повернулся к мальчику, которого звали Ксури, и сказал ему:

— Ксури! Если ты будешь мне верен, я сделаю тебя большим человеком. Но если ты не поклянешься бородой Мухаммада и твоего отца, что не изменишь мне, мне придется сбросить в море и тебя.

Мальчик улыбнулся, глядя мне прямо в глаза, и отвечал так чистосердечно, что я не мог не поверить ему. Он поклялся на верность мне и заявил, что поедет со мной хоть на край света.

До тех пор пока плывущий к берегу Исмаил не скрылся из виду, я направлял баркас прямо в открытое море, лавируя против ветра и делая вид, будто мы идем к Гибралтарскому проливу (как, очевидно, и поступил бы на моем месте любой здравомыслящий человек), ибо кому могло бы прийти в голову, что мы направимся на юг, к берегам, населенным дикарями, где тучи негров на своих пирогах окружили и убили бы нас, либо при первой же попытке сойти на берег нас растерзали бы хищники или еще более безжалостные звери в человеческом обличье?

Однако как только начало смеркаться, я изменил курс и стал править на юг, отклоняясь слегка к востоку, чтобы не слишком удаляться от берега. При довольно сильном ветре и отсутствии волнения на море мы шли таким хорошим ходом, что на другой день, в три часа пополудни, когда впереди впервые показалась земля, мы были уже не менее чем в полутора сотнях миль южнее Сале, далеко за пределами владений марокканского султана, да и всех прочих местных правителей; по крайней мере, мы не заметили ни единого человека.

Однако в плену у мавров я натерпелся такого страха и так боялся снова попасться им в руки, что не хотел ни останавливаться, ни приставать к берегу, ни бросать якорь. Пять дней спустя ветер переменился на южный, и по моим расчетам выходило, что если даже за нами и была погоня, то, не настигнув нас до сих пор, наши преследователи должны были уже отказаться от нее. Посему я решился подойти к берегу и стал на якорь в устье какой-то маленькой речки. Что это была за речка и где она протекает, в какой стране, у какого народа и под какой широтой — сказать не могу. Людей на берегу я не видел, да и не желал увидеть. Мне нужно было только пополнить запасы пресной воды. Мы вошли в устье речки под вечер и решили с наступлением сумерек добраться до берега вплавь и осмотреть местность. Но как только стемнело, с берега до нас донеслись ужасные звуки, неистовый рев, лай и вой неведомых диких зверей. Эти звуки не испугали меня, так как животные чуяли во мне зверя и почти всегда сторонились меня, но бедный мальчик затрясся от страха и принялся уговаривать меня не сходить на берег до наступления дня.

— Ладно, Ксури, — сказал я ему, — но, может быть, днем мы встретим там людей, от которых нам достанется не меньше, чем от тигров и львов.

— А наша стрелять в них из ружья, — заявил Ксури со смехом, — они и убежать.

От невольников-англичан Ксури научился говорить на ломаном английском языке. Однако я был рад, что мальчик так весел, и, чтобы поддержать в нем эту бодрость духа, дал ему глоток вина из хозяйских запасов. Совет Ксури, в сущности, был недурен, и я последовал ему. Мы встали на якорь и тихо просидели всю ночь. Я говорю — просидели, потому что оба мы не спали ни единой минуты. Часа через два-три мы разглядели на берегу всевозможных огромных животных, которые подходили к реке, бросались в воду, плескались и барахтались в ней, желая, очевидно, освежиться. При этом они издавали такой отвратительный визг, рев и вой, каких я в жизни не слыхивал.

Ксури был страшно напуган, да, по чести сказать, и я тоже, ибо думал, что африканские животные могут не почуять во мне зверя и могут подойти близко. Но еще больше мы оба испугались тогда, когда по звукам определили, что одно из этих чудовищ направляется к нашему баркасу. Мы не видели его, но по тому, как оно отдувалось и фыркало, могли заключить, что это было свирепое животное огромных размеров. Ксури был уверен, что это лев; может, так оно и было, — по крайней мере, в обратном я не убежден. Бедный мальчик кричал, чтобы я поднял якорь и уходил отсюда на веслах.

— Нет, Ксури, — отвечал я, — мы только вытравим канат подлиннее и отойдем подальше от берега. Они не погонятся за нами на глубину. — Но не успел я это сказать, как увидел неведомого зверя на расстоянии каких-нибудь двух весел от баркаса. Я немного оторопел, однако сейчас же метнулся в каюту, схватил ружье и выстрелил в него. Животное развернулось и поплыло к берегу.

Невозможно описать, что за адский шум, рев и вой поднялись после того, как прогремел мой выстрел, по этой причине я решил, что здешние звери, очевидно, никогда не слыхали подобного звука. Я окончательно убедился, что нечего и думать о высадке в этих местах в ночное время, но оставался вопрос, сможем ли мы сделать это в дневное время. Быть сцапанным каким-нибудь дикарем, который не почувствует зверя, было бы ничуть не лучше, чем попасться в когти льву или тигру; по крайней мере, такая опасность пугала нас нисколько не меньше.

Впрочем, в любом случае, здесь или в другом месте, а только мы должны были во что бы то ни стало сойти на берег, так как у нас не оставалось ни пинты воды. Но опять-таки возникал вопрос: где и как это сделать? Ксури объявил, что если я позволю ему сойти на берег с кувшином, то он постарается раздобыть пресной воды и принесет ее мне. Я спросил, почему должен идти он, а не я, в лодке, и ответ мальчика прозвучал столь искренно, что я навсегда полюбил его.

— Если приходить дикие люди, — сказал он, — то они съесть меня, а твоя уехать прочь.

— Вот что, Ксури, — ответил я, — мы отправимся туда вместе, а если придут дикие люди, мы убьем их, и они не съедят ни тебя, ни меня.

Я дал мальчику сухарей и глоток вина из хозяйского запаса. Затем мы подтянулись поближе к земле и направились к берегу вброд, не взяв с собой ничего, кроме оружия и двух кувшинов для питьевой воды.

Я не хотел терять из виду баркас, опасаясь, как бы вниз по реке не спустились дикари на пирогах, но мальчик, заметив небольшой овраг на расстоянии приблизительно одной мили от берега, побрел туда с кувшином. Вдруг я увидел, что он бегом бежит назад. Я решил, что за ним гонится какой-то дикий зверь, и бросился к нему на помощь, но, подбежав ближе, увидел, что на плечах у него висит подстреленное животное. Оно напоминало зайца, но другого цвета и с более длинными лапами. Мы оба были рады этой удаче, и мясо этого зверька, как выяснилось позже, оказалось очень вкусным; но главная новость, с которой бежал ко мне Ксури, заключалась в том, что он нашел пресную воду и не встретил ни одного дикаря.

Потом оказалось, что нам вовсе не нужно было так рисковать, чтобы разжиться питьевой водой: в речке, немного выше по течению, во время отлива вода оказывалась совершенно пресной. Поэтому, наполнив кувшины, мы устроили пиршество из убитого нами зайца и, не обнаружив в этой местности никаких следов пребывания человека, собрались продолжить путь. Между тем я надеялся, что, держась береговой линии, смогу дойти до тех мест, где англичане ведут торговлю, и там нас подберет какое-нибудь купеческое судно, совершающее свой обычный рейс.

По моим расчетам, мы находились теперь в пустынной, безлюдной области, населенной одними дикими зверями. Негры, боясь мавров, покинули ее и ушли дальше на юг. Мавры же сочли, что не стоит селиться в местах, где почва до такой степени неплодородна. И тех, и других отпугнули тигры, львы, леопарды и прочие обитающие здесь свирепые хищники. Для мавров эта область служила только местом охоты, куда они отправлялись целыми армиями, по две-три тысячи человек одновременно. Поэтому не приходилось удивляться, что днем на протяжении чуть ли не ста миль окрест мы видели лишь пустынную, безлюдную местность, а ночью не слышали ничего, кроме завываний и рева диких зверей.

Дней десять-двенадцать мы продолжали держать курс на юг, стараясь как можно экономнее расходовать наши запасы продовольствия, начинавшие стремительно таять, и высаживаясь на берег только за пресной водой. Я хотел дойти до устья Гамбии или Сенегала, то есть до района Зеленого Мыса, надеясь встретить там какое-нибудь европейское судно. Если этого не случится, мне оставалось бы только либо пуститься на поиски островов, либо погибнуть здесь, среди негров. Мне было известно, что все европейские суда, куда бы они ни направлялись — к берегам Гвинеи, в Бразилию или в Ост-Индию, — проходят мимо Зеленого Мыса или островов того же названия. Одним словом, я всё поставил на эту карту. Либо я встречу какой-нибудь корабль, либо погибну.

Несколько раз мне пришлось приставать к берегу для пополнения запасов питьевой воды. Однажды после полудня мы встали на якорь под защитой высокого мыска. Я беспокоился за Ксури, потому что наступала первая ночь полнолуния — первого полнолуния с момента нашего бегства от мавров. Несколько раз за время путешествия я спрашивал мальчика, что ему было известно о посещениях мудрецов и визирей, но он знал лишь, что они приходили для ученых бесед с нашим бывшим хозяином, и не подозревал ни о том, что я собой представляю, ни о том, что эти визиты имели непосредственное отношение к моей персоне. Поэтому я сказал ему, что ночью мне нужно будет сойти на берег и подняться в горы, а ему придется остаться на баркасе и не ходить за мной, и что утром я вернусь.

Ксури сильно расстроился, особенно когда услышал, что я не возьму с собой оружия, ибо я боялся, что потеряю его, когда зверь вырвется на свободу. Мальчик плакал, говорил о всяких ужасных вещах, которые могут случиться со мной на берегу, и заявлял, что без него я буду в опасности. Я заверил его, что со мной все будет в порядке и утром я непременно вернусь на берег. Ксури огорчился, но я знал, что мальчик подчинится моим распоряжениям, ибо он очень сильно привязался ко мне.

На закате я направился к берегу, пожелав мальчику спокойной ночи. Я брел до тех пор, пока море не скрылось из вида и Ксури больше не мог наблюдать за мной. Затем я сбросил с себя всю одежду, которая не представляла особой ценности, ибо я по-прежнему носил рабский наряд, полученный от мавров, то есть короткие штаны, безрукавку, полотняную рубаху и головной платок. Все это я подвесил на высоком дереве и пошел дальше, совершенно беззащитный. Если бы мне пришлось столкнуться с кем-то из людей, мне бы не поздоровилось.

Через несколько часов после захода солнца взошла луна, и во мне начал пробуждаться зверь, преисполненный великой свирепости и ликования, ибо изнутри меня он чувствовал, что в эту ночь его не посадят на цепь. Обычно первая ночь полнолуния проходила спокойно, поскольку небесное тело только обретает истинную полноту формы, но не в тот раз, ибо после двух лет пребывания в серебряных оковах зверь рвался на свободу столь рьяно, что я кричал от боли до тех пор, пока его природа не восторжествовала, сделав меня полностью бесчувственным и невосприимчивым к страданиям.

Знаю, что в ту ночь зверь торжествовал, ибо ему ни разу не доводилось побывать в таких диких местах, и как бы сквозь туманную дымку я понял, какое наслаждение он испытал, подобно тому, как хозяин лошади или собаки понимает, что его животное довольно и счастливо. Он охотился, убивал, насыщался, вновь преследовал добычу, вновь убивал и вновь насыщался. Это была та опасность, о которой нас предупреждал отец, ибо, чем больше усмиряешь зверя, тем сильнее он становится и начинает влиять на наши мысли и нашу бессмертную душу.

На следующий день я проснулся на примятой мягкой траве, которая послужила мне вполне удобной постелью. На руках и ногах у меня было несколько ссадин, но я хорошо отдохнул и не испытывал чувства голода, предпочитая не думать о причинах этого. Я быстро нашел дерево, на котором оставил свою одежду, дожидавшуюся меня в целости и сохранности. Когда я показался на берегу, Ксури приветствовал меня радостными криками, ибо он рассказал мне, что минувшей ночью вой и вопли на берегу были гораздо сильнее, чем когда-либо прежде, и он боялся, что я столкнулся с каким-нибудь ужасным зверем, не догадываясь, что сейчас эта бестия сидит во мне.

— Он тебя съесть, сидя один, — сказал Ксури, что означало «в один присест».

Весь день мы двигались в южном направлении, а ночью вновь встали на якорь, и я сошел на берег. Ксури вновь плакал, когда я уходил, но не так сильно, как накануне, и я вновь провел ночь на африканских возвышенностях. Зверь еще одну ночь неистовствовал в лучах лунного света, и когда я вновь стал самим собой, то оказался в таком густом лесу, что не видел даже солнца, чтобы сориентироваться по сторонам света. Я испытывал крайнюю неловкость из-за того, что в течение нескольких часов мне пришлось разгуливать по лесу нагишом, как дикарю. Через некоторое время я набрел на поляну и смог сориентироваться, но мне удалось отыскать дерево, на котором я оставил одежду, только тогда, когда время уже перевалило за полдень. При этом я сильно огорчился, так как обнаружил, что мои вещи упали на землю, а полотняная рубаха оказалась испачканной каким-то животным.

Возвращаться на баркас было уже слишком поздно, и я окликнул Ксури с берега. Даже на расстоянии я увидел, что в глазах мальчика стоят слезы. Он вскрикнул от радости и умолял больше не оставлять его одного, ибо он решил было, что меня сожрал какой-то огромный зверь. Я сказал ему, что мне нужно провести еще одну ночь на возвышенностях и что утром мы продолжим наше путешествие. Ксури был очень недоволен тем, что ему вновь придется ночевать в одиночестве, и горько плакал, умоляя меня взять его с собой. Я сказал, что это невозможно, потому что он еще маленький и какой-нибудь африканский зверь точно слопает его, «сидя один».

Я оставил Ксури в слезах и пошел прочь от берега. Я как раз прятал одежду на дереве — все, кроме славной полотняной рубахи, которую пришлось выбросить из-за того, что она была испачкана и дурно пахла, — и еще не успел стащить с себя штаны, как солнце зашло, и во мне возобладала природа зверя. Я попытался сбросить их, ибо зверь, стесненный одеждой, приходит в ярость, но он слишком сильно рвался на свободу, чтобы вновь оказаться на нагорье. Как будто сквозь закопченные стекла я видел, как он бьется, стараясь освободиться от штанов, все больше ярясь оттого, что они сковывают его движения.

В ту ночь зверь зарезал множество животных, и в моих снах промелькнул смутный образ какого-то ужасного чудища, с которым он сражался чуть ли не час, прежде чем оно покорилось нечеловеческой силе его когтей и клыков.

Я пробудился в тени и первым делом подумал, что я не в горах, потому что вокруг меня был белый песок. На мне по-прежнему были штаны, только изорванные до такой степени, что носить их больше не представлялось возможным. Они также все перепачкались, как и моя славная полотняная рубаха, но на сей раз это была вина зверя.

Я быстро пришел в себя, ибо рядом со мной на песке лежал на боку ужасный громадный лев, как будто бы еще спавший в лучах утреннего солнца. На мгновение я страшно испугался, но затем увидел, что он мертв и не может причинить мне вреда. Действительно, одна лапа у него была оторвана, как у жареной курицы, и с его живота исчез порядочный кусок мяса. Отметины, оставленные когтями и зубами, были мне хорошо знакомы, и у меня не осталось сомнений в том, что с этим львом расправился зверь.

Я поднялся на ноги и еще раз убедился, что лев мертв. Он лежал между мной и линией прибоя, неподалеку от берега качался на волнах мой баркас, а на нем — дрожащий от ужаса маленький Ксури с выпученными глазами. Он стоял на маленькой палубе баркаса, держа в руках самое большое наше ружье, по калибру почти равнявшееся мушкету. Он смотрел на меня с ужасом, и по его глазам я понял, что теперь Ксури знает, что его ласковый и добрый господин — чудовище, ибо хотя уже наступило утро, я был уверен, что мальчик видел то, что творилось ночью.

Я помахал ему рукой, ласково заговорил с ним и сказал, чтобы он не боялся, но Ксури по-прежнему трясся от страха и не выпускал ружье из рук. Кончилось дело тем, что я велел ему сойти на берег и захватить с собой находившийся в каюте топор. Мой решительный тон помог ему успокоиться и, зажав в одной руке топор и гребя другой, он подплыл ко мне, хотя глаза у него были по-прежнему круглыми от страха.

Тут мне пришло в голову, что, может быть, нам пригодится шкура льва, и я решил попытаться снять ее. Мы с Ксури принялись за дело, и мальчик оказался гораздо сноровистее меня, ибо я понятия не имел, как этот делается. Разумеется, работа заняла у нас целый день, но в конце концов дело было сделано. Мы растянули львиную шкуру на крыше нашей маленькой каюты, через пару дней солнце выдубило ее, и впоследствии она служила мне постелью. Ксури больше не желал спать рядом со мной, перестал улыбаться и разговаривать.

Еще три дня я шел вперед, не пытаясь приблизиться к земле, пока, наконец, не заметил глубоко выдававшуюся в море косу, находившуюся на расстоянии четырех-пяти лиг[8] от нас. Погода стояла почти безветренная, и я свернул в открытое море; чтоб обогнуть эту косу. В тот момент, когда мы поравнялись с ее оконечностью, держась в паре лиг от нее, со стороны океана я ясно различил другую полосу земли и пришел к выводу, что коса — это Зеленый Мыс, а земля в океане — острова того же названия. Однако они находились очень далеко от нас, и я не знал, как мне поступить, понимая, что если поднимется сильный ветер, то я, пожалуй, не дойду ни до островов, ни до мыса.

Ломая голову над решением этого вопроса, я присел на минуту в каюте, оставив Ксури у руля, как вдруг услышал его крик: «Хозяин! Хозяин! Корабль с парусом!» Наивный мальчик перепугался до смерти, вообразив, что это непременно должен быть один из кораблей его хозяина, посланный за нами в погоню, но я знал, что мы далеко ушли от мавров. Я выскочил из каюты и тотчас же увидел португальский корабль, направлявшийся к берегам Гвинеи за неграми. Но, присмотревшись внимательнее, я сообразил, что судно движется в другом направлении и не думает приближаться к земле.

Я убедился, что, даже идя полным ходом, мы не сможем догнать его, и оно пройдет мимо, прежде чем можно будет подать ему сигнал, но в тот момент, когда я, развив максимальную скорость, начинал уже отчаиваться, меня заметили с корабля в подзорную трубу. Корабль убавил паруса, предоставляя мне возможность подойти. Это меня ободрило, а так как на баркасе у меня был кормовой флаг с судна нашего бывшего хозяина, я стал размахивать им в знак того, что мы терпим бедствие, и выстрелил из ружья. Португальцы увидели флаг и дым от выстрела и любезно отреагировали на эти сигналы, положив корабль в дрейф в ожидании моего приближения.

Часа через три мы подошли к кораблю. Меня спросили, кто я, по-португальски, по-испански и по-французски, но ни одного из этих языков я толком не знал. Наконец один матрос, шотландец, заговорил со мной по-английски, и я объяснил ему, что я — англичанин, убежавший от мавров из Сале. Тогда мне предложили подняться на корабль со всем моим добром.

Я немедленно предложил все мое имущество капитану корабля в благодарность за мое спасение, но тот сказал, что ничего с меня не возьмет, и все мои вещи будут возвращены мне в целости и сохранности, как только мы прибудем в Бразилию.

— Я спас вам жизнь, — сказал он, — потому что и сам радовался бы, если бы меня выручили из беды в подобной ситуации. Кроме того, — прибавил капитан Амарал, ибо таково было его имя, — если я лишу вас вашего имущества, то когда мы доставим вас в Бразилию, вы умрете там с голоду, и получится, что я отниму у вас жизнь, которую спас. Нет, нет, сеньор инглезе (господин англичанин), — добавил он, — я бесплатно довезу вас до Бразилии, а ваши вещи дадут вам возможность пожить там и оплатить обратный проезд на родину.

Капитан оказался великодушным не только на словах, но и на деле. Он распорядился, чтобы никто из матросов не смел прикасаться к моему имуществу. Затем он взял все мои вещи под свой надзор, а мне выдал их подробную опись, чтобы я мог получить по ней обратно всё, вплоть до трех глиняных кувшинов.

Что касается моего баркаса, то капитан, видя, что он очень хорош, сказал, что охотно купит его у меня для своего корабля, и спросил, сколько я хочу получить за него. На это я ответил, что он поступил со мной великодушно во всех отношениях, поэтому я ни в коем случае не стану назначать цену за баркас, предоставив сделать это ему самому. Тогда он сказал, что выдаст мне расписку об уплате за него восьмидесяти золотых в Бразилии, но что если по приезде туда кто-нибудь предложит за него большую сумму, то и он даст мне больше.

Кроме того, капитан Амарал предложил мне шестьдесят золотых за моего слугу Ксури. Мне очень не хотелось продавать в рабство бедного мальчика, так преданно помогавшего мне добыть мою собственную свободу. Увы, мальчик по-прежнему часто с ужасом поглядывал на меня и, казалось, испытывал облегчение, попав в общество других людей, пусть даже они были иноземцами. Впрочем, капитан обещал мне, что берет на себя обязательство через десять лет дать мальчику вольную, при условии, что тот примет христианство. Поскольку мой спаситель был человеком добрым, а Ксури выразил желание перейти к капитану, то я и уступил его.

Наш переход до Бразилии совершился вполне благополучно, и после двадцатидвухдневного плавания, когда оставалось два дня до полной луны, мы вошли в бухту Тодос-лос-Сантос, то есть Всех Святых. Ксури много раз пытался рассказать своему новому хозяину и членам экипажа о живущем во мне звере, но его убогий английский звучал невнятно, и это позволило мне объяснить, что не стоит придавать значения словам маленького мальчика, напуганного африканскими животными. Итак, я еще раз спасся из самого отчаянного положения, в какое только может попасть человек, и теперь мне оставалось решить, что делать с собой.

Я никогда не забуду, с каким великодушием отнесся ко мне капитан Амарал. Он ничего не взял с меня за проезд, дал мне сорок дукатов за львиную шкуру, находившуюся в моем баркасе, и проследил, чтобы мне возвратили все мои вещи. Он купил у меня все, что я хотел продать. Одним словом, я выручил двести двадцать золотых и с этим капиталом сошел на берег Бразилии.

Вскоре я познакомился со славным и честным человеком, владельцем ingenio, как называют плантацию и сахарный завод. Я прожил у него некоторое время и познакомился с тем, как выращивают сахарный тростник и как производят сахар. Видя, как хорошо живется плантаторам, я решил, что если мне выдадут разрешение поселиться в этих местах, то я стану одним из них, и в то же время старался измыслить какой-нибудь способ получить из Лондона хранившиеся у меня там деньги. Все имевшиеся у меня наличные средства я вложил в покупку земли и составил план моей будущей плантации и усадьбы.

Был у меня сосед, португалец из Лиссабона, по происхождению англичанин, по фамилии Уэлз. Он находился приблизительно в таких же обстоятельствах, как и я. У меня, как и у него, оборотный капитал был весьма скромным. Около двух лет мы оба еле-еле могли прокормиться с наших плантаций, и он частенько слышал вой и рыки, доносившиеся со стороны моих угодий во время полнолуний, но не обращал на них никакого внимания. Затем дела наши пошли в гору, и плантации начали приносить доход. На третий год мы засадили часть земли табаком и расчистили по большому участку, предназначив их для посева сахарного тростника на следующий год. Однако мы оба испытывали острую потребность в рабочих руках.

К тому времени, как мой добрый друг капитан Амарал собрался плыть в Англию, мои планы касательно сахарной плантации уже приобрели некоторую определенность. И когда я рассказал ему, что в Лондоне у меня остался небольшой капитал, он дал мне следующий дружеский и чистосердечный совет:

— Сеньор инглезе, — сказал он, ибо он всегда меня так величал, — дайте мне письмо к тому лицу в Лондоне, у которого хранятся ваши деньги, и напишите, чтобы для вас там закупили товаров, да таких, которые находят сбыт в здешних краях, а я, Бог даст, вернусь и доставлю их вам. Но дела человеческие подвержены всяким превратностям и бедам, поэтому на вашем месте я воспользовался бы пока только сотней фунтов стерлингов, что, по вашим словам, составляет половину вашего капитала. Рискните для начала только этой суммой, а если эти деньги вернутся к вам с прибылью, вы сможете аналогичным образом распорядиться и другой половиной ваших средств.

Закупив на мои сто фунтов английских товаров по указаниям капитана, лондонский купец переслал их ему в Лиссабон, и он благополучно доставил все мне в Бразилию. Без всяких распоряжений с моей стороны, ибо я был настолько новичком в этом деле, что мне даже не пришло в голову отдать их, капитан позаботился о закупке всевозможных сельскохозяйственных орудий, изделий из железа и домашней утвари, и все это очень мне пригодилось.

Когда прибыл мой груз, я был охвачен нежданной радостью и считал свою будущность обеспеченной. Капитан Амарал также привез мне работника, обязавшегося трудиться на меня в течение шести лет, за которого выложил пять фунтов стерлингов из собственного кармана. При этом он решительно отказался от какого бы то ни было возмещения затрат, и я лишь уговорил его принять малую толику табаку, выращенного мной собственноручно.

Однако злоупотребление материальными благами часто открывает прямую дорогу к самым большим невзгодам; и я не стал исключением из этого правила. На следующий год я добился больших успехов на плантации и собрал со своего участка пятьдесят тюков табака сверх того количества, которое я обменял у соседей на предметы первой необходимости. Все эти пятьдесят тюков, весивших около сотни фунтов каждый, лежали у меня просушенные, в ожидании прибытия судов из Лиссабона.

Само собой разумеется, что, прожив в Бразилии почти четыре года и значительно увеличив свое благосостояние за счет плантации, я не только изучил местный язык, но и завязал знакомства и дружеские отношения с моими соседями-плантаторами; большинство из них не обращали внимания на мои странные ежемесячные периоды затворничества. В разговорах с ними я часто рассказывал им о моих двух путешествиях к берегам Гвинеи и о том, как легко там по бросовой цене купить не только золото и слоновую кость, но и бессчетное число негров-невольников.

Однажды разговор на эту тему зашел в компании моих знакомых плантаторов и купцов, а на следующее утро трое из моих собеседников посетили меня и заявили, что рассказанное мной накануне заставило их хорошенько задуматься. Они обратились ко мне с тайным предложением, сказав, что намереваются снарядить корабль в Гвинею. У каждого из них была плантация, и каждый испытывал острую потребность в работниках. Но так как это было дело противозаконное и по возвращении домой они не смогли бы открыто продать негров, то они надумали совершить всего один рейс, чтобы привезти негров тайно, а затем поделить их между собой для своих плантаций. Плантаторы предложили мне равную с остальными долю негров, и при этом от меня не требовалось вкладывать деньги в это предприятие.

Нужно признать, что такое предложение было бы весьма заманчивым для человека, имевшего собственную плантацию, в которую были вложены значительные средства и которая могла приносить солидный доход, если ее хорошо обрабатывать. Мне же еще года три-четыре следовало продолжать начатое дело, чтобы увеличить свое состояние до трех-четырех тысяч фунтов стерлингов и обеспечить его дальнейший рост, поэтому помышлять о подобном путешествии было величайшим безрассудством.

Но мне, которому на роду было написано стать виновником собственной гибели, невозможно было побороть в себе тягу к странствиям по свету, так что добрые советы моего отца вновь пропали втуне. Я объявил им, что с величайшей радостью приму их предложение, если в мое отсутствие кто-нибудь присмотрит за моей плантацией и распорядится моим имуществом по моим указаниям, если я не вернусь из плавания. Они обещали, и я составил формальное завещание на случай моей смерти, отписав плантацию и движимое имущество моему наследнику капитану Амаралу.

Одним словом, я принял все меры для сохранения своего имущества и поддержания порядка на плантации. Прояви я хоть половину столь мудрой предусмотрительности в вопросе, касавшемся моей личной выгоды, составь я столь же ясное мнение о том, что я должен и чего не должен делать, то, наверное, я никогда не забросил бы столь многообещающее предприятие и не пустился в опасное морское путешествие, не говоря уже о том, что у такого человека, как я, были особые причины ожидать всяких бед от него.

Но я спешил и слепо повиновался не доводам рассудка, но внушениям моей фантазии. Итак, корабль был снаряжен, нагружен товарами, и все устроено по взаимному соглашению участников экспедиции. Я взошел на корабль в недобрый час, 1 сентября 1659 года, в восьмую годовщину того самого дня, когда я уехал от отца и матери в Халл, восстав против родительской власти, да, к тому же, это был последний день полнолуния.

На нашем судне вместимостью около ста двадцати тонн было шесть пушек и четырнадцать человек экипажа, не считая капитана, юнги и меня. Крупногабаритный груз мы не брали, весь он состоял из разных мелких вещиц, какие обыкновенно употребляются для торговли с неграми: бусинок, стекляшек, раковин, всевозможных безделушек, маленьких зеркалец, ножей, ножниц, топоров и прочей ерунды. В самых деликатных выражениях я объяснил капитану, что у меня периодически бывают «приступы», и в это время мне необходимо в течение ряда ночей побыть, запершись в своей каюте, и что мне будет приятно, если он и члены экипажа не будут обращать внимания на звуки, кои, возможно, будут доноситься из них в такие периоды, так как я очень смущаюсь того состояния, в котором пребываю во время этих «припадков». Это, разумеется, показалось капитану странным, но он не стал подвергать меня расспросам.

В тот же день, когда я сел на корабль, мы направились к берегам Африки. Выйдя в открытое море, мы потеряли из виду землю и держали курс приблизительно на остров Фернандо де Норонха. Следуя этим курсом, на двенадцатый день плавания мы пересекли экватор и находились в Северном полушарии, когда на нас неожиданно налетел сильнейший ураган, сбивший нас с курса. Ветер дул с такой чудовищной силой, что в течение двенадцати дней мы могли лишь нестись, отдавшись на волю судьбы, в ту сторону, куда нас гнала ярость стихии. Не приходится говорить, что на протяжении всех этих двенадцати дней я постоянно был готов к тому, что в любую минуту мы пойдем ко дну.

Впрочем, наши беды не ограничились страшной бурей: один из наших матросов умер от тропической лихорадки, а двоих — матроса и юнгу — смыло волной за борт. На двенадцатый день буря начала стихать, и капитан произвел по возможности точное вычисление наших координат, установив, что мы очутились приблизительно на одиннадцатом градусе северной широты, но что нас отнесло на двадцать два градуса к западу от мыса Сан-Аугустино. Мы находились теперь недалеко от северной части Бразилии, за рекой Амазонкой и ближе к реке Ориноко, обыкновенно именуемой Великой Рекой. Капитан спросил моего совета, куда нам взять курс, поскольку судно дало течь и было порядком потрепано бурей, и он полагал, что нужно повернуть обратно, к берегам Бразилии.

Я решительно восстал против этого. Изучив карты морского побережья Америки, мы с ним пришли к заключению, что до самых Карибских островов не встретим ни одной обитаемой территории, где нам могли бы оказать помощь. Поэтому мы решили держать курс на Барбадос. О том же, чтобы плыть к берегам Африки, не могло быть и речи: наше судно нуждалось в ремонте, а экипаж — в пополнении.

Придя к такому решению, мы изменили курс и пошли в противоположную от побережья сторону, рассчитывая добраться до одного из островов, принадлежавших Англии, где можно было рассчитывать на помощь. Однако судьба рассудила иначе, ибо мы вторично попали в шторм, который отнес нас еще дальше на запад, и мы очутились далеко от торговых путей. Если бы даже мы не погибли от ярости волн, у нас почти не было надежды вернуться на родину, и мы, вероятнее всего, были бы съедены дикарями.

Однажды во время этого бедствия — ветер так все еще и не стих, — перед самым наступлением вечера один из матросов крикнул: «Земля!», но не успели мы выскочить на палубу, чтобы понять, где мы находимся, как судно село на мель. В тот же миг от внезапной остановки вода хлынула на палубу с такой силой, что мы уже сочли себя погибшими. Мы со всех ног бросились в закрытые помещения, где и укрылись от брызг и пены.

Тому, кто не оказывался в подобном положении, трудно объяснить всю глубину нашего отчаяния. Одним словом, мы сидели, глядя друг на друга и ежеминутно ожидая смерти, и каждый готовился к переходу в иной мир, ибо нашим утешением, и притом единственным, служило то, что, вопреки всем ожиданиям, судно не развалилось на части, а капитан сказал, что ветер начинает стихать.

Однако хотя нам и показалось, что ветер немного стих, все же корабль наш так основательно сел на мель, что нечего было и думать сдвинуть его с места, и в этом отчаянном положении нам оставалось только как можно лучше позаботиться о спасении нашей жизни. До бури за кормой у нас была подвешена шлюпка, но во время шторма ее разбило о руль, а потом сорвало и потопило или унесло в море. На борту оставалась еще одна шлюпка, но так как солнце уже опустилось за горизонт, спустить ее на воду казалось почти невозможным.

Увы, среди всей этой сумятицы и неразберихи я вдруг почувствовал, что зверь рвется на свободу, ибо в тот первый день полной луны он спал во мне очень спокойно, и я был принужден попросить капитана запереть меня в моей каюте, прежде чем у меня начнутся «припадки». Капитан спросил, в своем ли я уме, поскольку мы полагали, что в любую минуту корабль может разбить в щепы, а некоторые уже говорили, что он разваливается. Он считал, что запереть меня в каюте означает обречь на верную смерть. Однако времени на споры не оставалось, и капитан приказал своему помощнику запереть меня, как я просил, и тем самым наша общая участь была решена, ибо добросердечный моряк вместе с помощником решил втайне спасти меня, действуя вопреки моей воле. Помощнику было велено не запирать дверь каюты, чтобы, когда вторая лодка будет спущена на воду, они могли бы войти туда и связать меня, какими бы сильными ни были мои «припадки», и спасти, затащив в шлюпку.

Я ни о чем этом не подозревал, зная только, что до пробуждения зверя остаются какие-то мгновения. Я стащил с себя сапоги и разделся до пояса, и тут, к своему ужасу, увидел, что дверь по-прежнему не заперта. Я крикнул помощнику капитана, чтобы он задвинул засов, но тот уже ушел и занялся шлюпкой. Общими усилиями им удалось спустить ее на воду, так что они приготовились покинуть корабль.

В те последние мгновения, пока сознание еще не покинуло меня, я подумал, не броситься ли мне за борт, отдавшись на милость Бога и бушующих волн, чтобы не выпустить на свободу зверя там, где находятся эти славные люди, поэтому я выбежал из каюты на палубу, залитую лунным светом. Зрение мое затуманилось, плоть запекло огнем, потому что я начал принимать обличье зверя; я почувствовал только, как руки мои вцепились в перила, и все. По милосердию Господню, память моя почти не сохранила воспоминаний о том, что произошло далее, но, как и во всех прочих случаях, в ней запечатлелись отдельные сцены и звуки, виденные и слышанные зверем.

Зверь был сильно взбешен мешавшей ему одеждой, он выл и с рыком бросался на перила. Помощник капитана и один из матросов бросились к нему, думая, что со мной случился «припадок» и пытаясь словами успокоить меня, пока не увидели морду зверя. Их ужас перед den wild zee, как называют бурное море голландцы, сменился еще большим ужасом при виде зверя.

В страхе они бежали прочь, но зверь в мгновение ока убил помощника капитана, набросившись на него так, как волки набрасываются на ягнят, и терзая его тело до тех пор, пока вся палуба вокруг не стала багровой от крови. И тогда экипаж оказался в поистине отчаянной ситуации, ибо всем стало ясно, что людям придется либо бороться со зверем, либо рискнуть, сев в шлюпку и пустившись в ней по бурному морю к маячившей в отдалении земле. Все моряки были наделены здравым смыслом и посему, предпочтя второй вариант, перебрались в шлюпку.

Яростная волна высотой с гору накатила на корму судна и обрушилась на палубу, принудив зверя отвлечься от его жертв. Он заскользил по накренившейся палубе, оторвался от нее и тут же целиком был накрыт водой, хотя я припоминаю, как эта волна обрушилась на шлюпку, так же отчетливо, как и то, что зверь напал на помощника капитана.

Невозможно описать то смятение, которое овладело зверем, когда его поглотила вода, равно как нелегко разобраться и в тех многочисленных образах, которые впитывал мой задурманенный мозг сквозь закопченные стекла звериного восприятия. Зверь хорошо плавал, но воду не любил и не мог вынырнуть на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Он не мог утонуть, потому что зверь бессмертен и может погибнуть только от чистого серебра, но при этом ничто не мешало волнам трепать и швырять его во все стороны. Был миг, когда его лапы коснулись дна, но тут на него вновь накатил гигантский вал, затащивший его обратно на глубину.

Зверь долго сражался со стихией. Он пытался добраться до берега и выл, когда его относило в море или швыряло на скалы, и так повторялось до бесконечности. Был момент, когда я оказался на волосок от гибели, ибо море, подхватив зверя, с такой силой швырнуло его на скалу, что он лишился чувств. Однако он успел прийти в себя до того, как накатил следующий вал, и, крепко вцепившись в скалу, продержался до тех пор, пока волны не стали поменьше. Тогда зверь рванул на берег, и хотя следующая волна окатила его с головой, она не смогла затащить его обратно в море.

В изнеможении зверь повалился на траву в таком месте, где ему ничего не угрожало и где его не могли достать волны. Его сердце бешено колотилось, он тяжко дышал, по-собачьи вывалив язык. А затем, впервые за время моей жизни, зверь заснул при лунном свете и, совершенно обессиленный, провел отведенное ему время в глубоком сне, поэтому больше я ничего не помню.

Я ходил по берегу, воздевая руки к небесам, и все мои мысли были только о том, как спастись. Я думал о своих погибших спутниках и о том, что из всех, находившихся на борту, только я один остался в живых. По крайней мере, я больше не видел ни людей, ни их следов, если не считать трех шляп, одной матросский шапки да двух башмаков от разных пар.

Я посмотрел в ту сторону, где сидел на мели наш корабль. Он был едва различим из-за высокого прибоя и находился так далеко, что я сказал себе: «Господи! Каким чудом зверь сумел добраться до берега?»

Стараясь утешиться мыслями о том, как мне повезло, я стал осматриваться по сторонам, желая понять, куда я попал и что мне, прежде всего, делать. Я промок до костей, переодеться мне было не во что, у меня не было ни еды, ни воды, чтобы подкрепить свои силы. Единственное, что мне оставалось, — это умереть от голода. У меня не было оружия, поэтому я не мог охотиться, чтобы прокормить себя, не мог защититься от хищников, если бы они вздумали напасть, хотя я надеялся, что, почуяв во мне зверя, живущие на этом острове хищники будут держаться в стороне от меня, как это делало большинство животных в Англии. Одним словом, у меня не имелось ничего, кроме ножа, курительной трубки и табакерки с табаком. Это было все мое имущество, и при мысли об этом меня охватило такое отчаяние, что я долгое время носился по берегу так, словно лишился рассудка. Когда вновь стемнело, я с замирающим сердцем спрашивал себя, какова будет моя участь, если здесь не найдется еды.

Единственное, что я мог тогда придумать, это спрятать оставшуюся у меня одежду на росшем поблизости толстом, развесистом дереве, похожем на ель, но с колючками, а назавтра решить, какой смертью мне лучше умереть, ибо пока что я не представлял, как можно существовать в этом месте. В поисках пресной воды я прошел с четверть мили в глубь острова и, к великой моей радости, обнаружил речку. Напившись, я вернулся к дереву и спрятал на нем одежду, и вот наступила вторая ночь, когда мой зверь вырвался на свободу. Это было истинное полнолуние. Из-за моего душевного смятения мне было очень трудно сконцентрироваться, чтобы смотреть через закопченные стекла, но я чувствовал, что зверь насыщается, а если ему удалось раздобыть пищу, то оставалась надежда на то, что и я найду здесь пропитание.

Я проснулся, когда уже было совсем светло, погода прояснилась, шторм утих, волнение улеглось, и море больше не неистовствовало, как накануне. При этом меня крайне поразило то, что ночью корабль снялся с мели и, подхваченный приливом, очутился почти у той самой скалы, на которую волны с такой силой швырнули зверя. Теперь корабль находился на расстоянии не более мили от меня, и казалось, будто он стоит прямо и неподвижно, так что мне захотелось подняться на него, чтобы хотя бы забрать оттуда кое-какие вещи, которые могли бы мне пригодиться.

Первым, что я обнаружил, была наша шлюпка, которую море выбросило на берег в нескольких милях правее от меня. Я направился за ней вдоль берега, но обнаружил, что меня отделяет от шлюпки глубоко врезавшаяся в сушу бухточка в полмили шириной. Сделав такое открытие, я повернул назад, потому что мне было важнее попасть на корабль, где я надеялся найти что-нибудь для поддержания своего существования. Если предыдущей ночью зверь сожрал пару животных, то после сегодняшней ночи на него не приходилось рассчитывать.

Вскоре после полудня мне показалось, что волнение на море совсем улеглось, а отлив стал столь сильным, что мне удалось посуху подобраться к кораблю на расстояние в четверть мили, и тут меня вновь охватил приступ отчаяния. Я понял, что если бы зверь не вынудил экипаж к поспешному бегству и мои спутники остались на корабле, то все мы спокойно добрались бы до берега, и теперь я не был бы обречен на горькое одиночество.

При этой мысли глаза мои наполнились слезами, но, поскольку слезами горю не поможешь, я решил добраться до корабля. Раздевшись, ибо стояла невыносимая жара, я вошел в воду.

Когда я подплыл к кораблю, передо мной возникла проблема, как на него подняться. Он стоял на мелководье, высоко выступая над водой, а мне не за что было уцепиться. Я дважды проплыл вокруг него и во второй раз заметил веревку, свешивавшуюся с носовой части; не понимаю, почему я не увидел ее сразу.

Ценой невероятных усилий мне удалось уцепиться за нее и взобраться на бак. Затем я обнаружил, что корабль дал течь и в трюме полно воды. Он застрял на краю отмели в плотном песке или даже земле, и корма его оказалась приподнятой, а нос почти касался воды. Благодаря этому вся кормовая часть оставалась над водой, и все, что там находилось, не подмокло. Разумеется, я сразу же принялся осматривать вещи, чтобы понять, какие испорчены, а какие уцелели.

Во-первых, выяснилось, что весь корабельный запас провизии не пострадал от воды. Поскольку мне страшно хотелось есть, я бросился в кладовую, набил карманы галетами и принялся грызть их на ходу, ибо не мог терпеть ни единой минуты. В кают-компании я также обнаружил бутылку рома и отхлебнул из нее большой глоток, ибо очень нуждался в подкреплении сил для предстоящей работы. Теперь, если бы у меня оказалась лодка, я смог бы обеспечить себя множеством вещей, которые, как я полагал, очень мне пригодились бы.

Бесполезно сидеть сложа руки и мечтать о том, чего нет, и в этих крайних обстоятельствах я проявил изобретательность. На корабле были запасные мачты, стеньги и реи. Я решил заняться ими и скинул за борт все, что сумел поднять, предварительно обвязав каждое бревно или брус веревкой, чтобы их не унесло в море. Покончив с этим, я спустился в воду, притянул к себе четыре бревна и как можно крепче связал их между собой по обоим концам, соорудив плот. Наложив поперек них пару коротких брусьев, я обнаружил, что могу прекрасно передвигаться по плоту, но он оказался слишком легким и не годился для перевозки тяжелого груза. Тогда я снова принялся за дело и с помощью пилы корабельного плотника распилил запасную мачту на три части, неимоверными усилиями приладив их к своему плоту. Однако меня окрыляла надежда обеспечить себя необходимыми вещами, и я сумел совершить то, чего никогда бы не сделал в иных обстоятельствах.

Теперь мой плот был достаточно крепок и мог выдержать порядочную нагрузку. Следующей задачей было переложить на него вещи и уберечь груз от воды, но я недолго раздумывал по этому поводу. Прежде всего, я положил на плот все доски, какие нашлись на корабле, а потом, отобрав самые необходимые вещи, упаковал их в три матросских сундука, которые я предварительно вскрыл и освободил от их содержимого, и перенес на плот. На корабле был ячмень, перемешанный с пшеницей, но, к моему величайшему разочарованию, зерно оказалось попорченным и поеденным крысами. Что касается спиртного, то я нашел несколько ящиков с бутылками, принадлежавших нашему шкиперу. Все эти ящики я поставил прямо на плот, так как не было нужды упаковывать их в сундуки.

Пока я занимался погрузкой, начался прилив, и, к моему великому огорчению, я увидел, что мой камзол, рубаху и жилет, которые я оставил на прибрежном песке, смыло волнами. Из одежды у меня остались только штаны, полотняные и короткие, до колен, да чулки — их я не снял, когда поплыл к кораблю. Это заставило меня задуматься о запасной одежде, которой на корабле было предостаточно, но пока что я взял только то, что необходимо мне в данный момент, ибо меня гораздо больше привлекали многие другие вещи. После долгих поисков я нашел ящик корабельного плотника, и для меня он явился поистине бесценной находкой, дороже целого корабля, груженного золотом. Я поставил ящик с инструментами на плот, не тратя времени на то, чтобы рассмотреть его содержимое, так как оно было мне приблизительно известно.

Затем я позаботился об оружии и боеприпасах. В кают-компании нашлись два отличных охотничьих ружья и пара пистолетов. Я перенес их на плот вместе со сделанными из рога пороховницами, мешочком с дробью и двумя старыми заржавевшими саблями. Мне было известно, что на борту находятся три бочонка с порохом, но я не знал, где их хранил наш канонир. Поискав хорошенько, я обнаружил их; два были совершенно сухими, а третий залило водой. Я перенес на плот оба сухих бочонка. После этого я решил, что плот нагружен до предела, и стал думать, как мне доставить его к берегу, если у меня нет ни паруса, ни весла, ни руля. Достаточно было подуть самому легкому ветерку, чтобы перевернуть всю мою мореходную конструкцию.

Три обстоятельства вселяли в меня оптимизм: 1) море было спокойным, без волн; 2) начался прилив, который должен пригнать плот к берегу; 3) легкий бриз дул также в сторону берега. Итак, разыскав два-три сломанных весла от корабельной шлюпки, я направил плот к берегу. С милю или около того он прошел отлично, разве что его несколько снесло в сторону от того места, куда меня выбросило волнами. Я подумал, что здесь есть береговое течение, и поэтому я могу войти в какую-нибудь бухточку или речку, откуда мне будет удобно перенести мой груз с плота на сушу.

Как я предполагал, так и вышло: впереди показалась небольшое речное устье, и приливом меня быстро понесло к нему. Я старался направлять плот так, чтобы войти в него по центру. Но тут, совершенно не зная фарватера бухточки, я чуть не потерпел второе кораблекрушение, ибо край моего плота сел на мель. Поскольку другой его конец остался на плаву, весь мой груз начал скользить в эту сторону. Я изо всех сил уперся спиной в сундуки, стараясь удержать их на месте, но мне не хватало сил, чтобы столкнуть плот с отмели. Итак, я был вынужден примерно на полчаса застыть в такой позе, изо всех сил удерживая сундуки на плоту, пока начавшийся прилив не снял край плота с отмели, и тогда я оттолкнулся от нее веслом и вышел на середину фарватера. Продвигаясь по течению, подгоняемый приливом, я наконец вошел в устье небольшой речки с высокими берегами. И стал осматриваться по сторонам, ища, где лучше пристать, потому что мне не хотелось слишком сильно удаляться от моря в надежде, что когда-нибудь я смогу увидеть там корабль, и поэтому я решил держаться как можно ближе к берегу.

Наконец, на правом берегу речки я заметил крохотный заливчик, с величайшим трудом направил к нему свой плот и подошел так близко к берегу, что смог оттолкнуться веслом от дна и причалить. Теперь оставалось дождаться еще большего подъема воды, удерживая плот веслом, как якорем, у ровного участка берега. Как только вода подняла мой плот примерно на фут, я втолкнул его на эту площадку и закрепил на месте, воткнув в землю два сломанных весла по обоим концам плота. Так он простоял до тех пор, пока не начался отлив, и тогда плот со всем грузом благополучно оказался на берегу.

Далее мне предстояло осмотреть окрестности. Я все еще не знал, где нахожусь, на материке или на острове, а если на острове, то на обитаемом или необитаемом. Примерно в полумиле от меня высился большой холм с крутыми склонами, который, казалось, господствовал над грядой возвышенностей, тянувшейся в северном направлении. Я взял одно из охотничьих ружей, пистолет и роговую пороховницу и отправился на разведку. Не без труда вскарабкавшись на вершину холма, я понял, какова моя участь.

Я находился на острове, со всех сторон окруженном морем, за которым нигде не видно было суши, если не считать выступавших из моря далеких черных скал и двух островков, которые были поменьше моего и лежали примерно в трех лигах к западу от него.

Я обнаружил, что мой остров был совершенно пустынен и, судя по всем признакам, необитаем, если не считать диких животных. Я заметил множество птиц, но не знал, как они называются, и когда я впоследствии убивал их, то никогда не мог сказать, пригодны они в пищу или нет. На обратном пути я подстрелил огромную птицу, сидевшую на дереве у опушки густого леса. Полагаю, это был первый выстрел, сделанный на острове со времени сотворения мира. Стоило мне выстрелить, как над лесом взвилась туча самых разнообразных птиц; все они издавали испуганные крики, причем каждая кричала по-своему, но ни один из этих криков не походил на крики известных мне пород. Что касается убитой мной птицы, то я решил, что это была какая-то разновидность ястреба: она напоминала его окраской оперения и клювом, только когти у нее были намного короче. Ее мясо оказалось отвратительным на вкус и потому совершенно несъедобным.

Удовлетворившись этим открытием, я вернулся к плоту и занялся перетаскиванием вещей, на что ушел весь остаток дня. Я не знал, что делать с моим добром в этот последний день полнолуния, даже не представлял, где бы его оставить. Я боялся бросить свои сокровища на видном месте, ибо в прошлом зверь без всякой видимой причины не раз уничтожал вещи, принадлежавшие людям.

На ночь я постарался сложить из привезенных с корабля сундуков и досок подобие баррикады. Что касается пищи, то я еще не знал, как буду добывать себе пропитание: кроме птиц да двух каких-то зверьков, похожих на зайцев, которые выскочили из леса, когда я подстрелил птицу, никакой живности я здесь не видел. Но я точно знал, что если на острове есть пища, то зверь ее найдет в гораздо большем количестве.

С заходом солнца я снял с себя одежду и спрятал ее в один из матросских сундуков. Когда зверь возобладал во мне, я ощутил его радость оттого, что на новом месте он не закован в цепи и по-прежнему свободен. В ту ночь он убил пару зайцев и попировал кем-то более крупным, хотя я и не могу сказать, что это было за животное.

Утром я подумал, что мне следовало бы забрать с корабля побольше вещей, которые могли бы мне пригодиться, в особенности такелаж и паруса, а также все прочее, что удалось бы переправить на сушу. Я решил предпринять второй рейс на корабль. А поскольку мне было ясно, что первая же буря разнесет его в щепки, то я решил отложить все другие дела, пока не перевезу на берег всё, что только смогу захватить. Затем я принялся размышлять, стоит ли мне брать с собой плот, но это оказалось невыполнимой задачей, и я решил добраться до корабля таким же способом, как и в первый раз. Так я и поступил, отправившись на него в одной клетчатой рубахе, полотняных подштанниках и паре легких башмаков.

Я взобрался на корабль тем же путем, что и прежде, и построил второй плот. Однако, умудренный опытом, я сделал его не таким неповоротливым и не стал загружать так, как первый, но все же на нем я перевез на остров много полезных вещей. Во-первых, в запасах нашего плотника я обнаружил два или три мешка с гвоздями разных размеров, дюжину-другую топоров и, кроме того, такую полезную вещь, как точило. Все это я сложил на плот вместе с кое-какими вещами нашего канонира, в том числе несколькими железными ломами, парой бочонков с ружейными пулями, семью мушкетами и большим мешком с дробью.

Кроме того, я забрал с корабля всю мужскую одежду, какую нашел, запасной парус, гамак и постельные принадлежности. Погрузив все это добро на новый плот, я, к величайшей своей радости, в целости и сохранности доставил его на берег.

Перевезя на остров вторую партию грузов, я приступил к сооружению небольшой палатки из паруса и подготовленных для этой цели шестов. В это укрытие я перенес все, что, по моему мнению, могло испортиться на солнце или под дождем. Палатку я обнес оградой из пустых ящиков и бочек, которая защитила бы меня в случае внезапного нападения людей или зверей.

Покончив с этим делом, я загородил вход в палатку досками, а перед ним водрузил поставленный на попа пустой сундук. Расстелив на земле один из тюфяков, я положил у изголовья постели два пистолета, а вдоль нее — ружье. Со дня кораблекрушения я впервые лег в постель и крепко проспал до самого утра, ибо очень устал: предыдущей ночью зверь много бегал, а я усердно проработал весь день, чтобы снять с корабля все эти вещи и переправить их на берег.

Могу сказать, что теперь в моем распоряжении находился огромный для одного человека запас всякого добра. Однако мне все было мало. Пока корабль находился в прежнем положении, я решил, что мне необходимо забрать с него все, что только можно. Поэтому каждый день с наступлением отлива я отправлялся на него и возвращался с новыми припасами. Во время третьего рейса я перевез на берег все снасти, какие сумел, включая мелкий такелаж и бечевки, а также кусок запасной парусины, хранившейся на случай, если придется чинить паруса, и бочонок с подмокшим порохом. Одним словом, я переправил на остров все паруса до единого, только для этого мне пришлось разрезать их на куски и перевозить по частям. Как паруса они были бесполезны, и интересовали меня только в качестве обычного полотна.

Однако я обрадовался еще больше, когда под конец, после пяти или шести подобных рейсов, когда я уже думал, что на корабле больше не оставалось ничего ценного, я внезапно наткнулся на огромную бочку с сухарями, три солидных бочонка с ромом или вином, ящик сахара и бочонок превосходной муки. Для меня это был приятный сюрприз, потому что я не надеялся найти на корабле какое-нибудь продовольствие, считая, что все оно испорчено водой. Вскоре я опустошил бочку, по частям завернув сухари в нарезанную кусками парусину и сложив их на плот, и так же благополучно перевез их на берег.

На следующий день я совершил еще один рейс на корабль. Теперь, когда я забрал с него всё полезное, что только можно было забрать, я принялся за толстый канат, разрубив его на небольшие не слишком тяжелые куски. Это было самое неприятное занятие, потому что на палубе, на том месте, где зверь зарезал помощника капитана, все еще оставалось темное пятно, морские волны не смыли его, и оно постоянно попадалось мне на глаза. Я перевез на берег два каната и швартов. Кроме того, я забрал с корабля все железные детали, какие только сумел отодрать, а также пару кандалов, на тот случай, если на острове мне пришлось бы усмирять зверя. Затем, обрубив оставшиеся реи, я построил из них большой плот, погрузил на него все эти тяжести и повел к берегу. Только на этот раз удача мне изменила. Плот оказался таким неповоротливым и так сильно нагруженным, что, войдя в бухточку, где я выгрузил все остальные вещи, я не сумел управиться с ним, он перевернулся, и я со всем своим добром оказался в воде. Я не пострадал, ибо это случилось почти у самого берега, а вот значительная часть груза пропала, особенно железо, которое очень бы мне пригодилось. Впрочем, во время отлива я вытащил на берег большую часть канатов и кое-что из железяк, но это оказалось делом отнюдь не простым, потому что мне приходилось лезть в воду за каждым предметом, и от этого я очень устал. Впоследствии я ежедневно наведывался на корабль и привозил с него все, что там еще оставалось.

Я провел на острове уже тринадцать дней и за это время одиннадцать раз побывал на корабле, перетащив на берег решительно все, что было под силу одному человеку. Думаю, что если бы тихая погода продержалась подольше, то я перевез бы весь корабль, предварительно разобрав его на части. И хотя я был твердо убежден, что обшарил каюты так, что больше в них ничего не осталось, во время двенадцатого рейса я обнаружил шкатулку с двумя отделениями. В одном я нашел две или три бритвы, большие ножницы и с дюжину хороших ножей и вилок. В другом оказались деньги, около тридцати шести фунтов в европейских и бразильских серебряных и золотых монетах.

При виде денег я улыбнулся.

— Ненужный хлам! — сказал я вслух. — На что ты годишься? Так оставайся же, где лежишь, и отправляйся на дно морское, как существо, чью жизнь не стоит спасать!

Впрочем, по зрелом размышлении, я решил взять деньги с собой. Завернув все мои находки в кусок парусины, я стал готовиться к постройке плота. Между тем, пока я собирался, небо затянулось тучами и поднялся ветер. Он дул с берега и четверть часа спустя совсем окреп. Я понял, что при таком направлении ветра плот будет бесполезен. Надо было спешить, чтобы добраться до берега, пока не поднялось большое волнение, в противном случае я мог бы вообще не вернуться на остров. Поэтому я спустился в воду и поплыл, преодолевая ту полосу воды, которая отделяла корабль от берега, но даже это оказалось непросто, потому что при мне были тяжелые вещи, а море стало бурным. Ветер все крепчал, и еще до начала отлива разыгрался настоящий шторм.

И все же я добрался до моей маленькой палатки, надежно защищавшей от непогоды и меня, и все моё богатство. Буря неистовствовала всю ночь. Выглянув утром из палатки, я увидел, что корабль исчез. Это меня несколько ошарашило, но я утешился мыслью, что, не теряя времени и не жалея сил, вывез с него все, что могло мне пригодиться, так что, будь даже в моем распоряжении больше времени, мне все равно почти нечего было бы взять оттуда. Итак, я перестал думать о корабле и тех вещах, какие еще могли оставаться на нем, разве что бурей могло пригнать и выбросить на берег кое-какие обломки.

Теперь наступило время подумать о том, как мне обезопасить себя от дикарей, если таковые окажутся на острове, а также от диких выходок зверя, ибо если бы он уничтожил что-либо из моих многочисленных сокровищ, спасенных с корабля, то это еще больше усложнило бы мое и без того трудное положение. Я долго размышлял, как это сделать и какое устроить себе жилье: отрыть ли землянку или же разбить шатер. В итоге я решил сделать и то, и другое, но, полагаю, что будет излишним пускаться в рассказ о том, каким образом я это сделал, или описывать мое жилище.

Вскоре я понял, что выбранное мной место на берегу не годится для того, чтобы построить там жилище, ибо это была низина, болотистый участок у самого моря. К тому же поблизости не имелось источника пресной воды. Поэтому я решил обосноваться в более подходящем месте.

Итак, место для моего будущего жилья непременно должно отвечать ряду условий. Во-первых, оно должно быть в здоровом месте и рядом с питьевой водой, о чем я только что упоминал; во-вторых, должно быть укрыто от палящего солнца; в-третьих, должно защищать от нападения хищников, как двуногих, так и четвероногих; в-четвертых, от него должен открываться вид на море, чтобы не упустить случая, если Бог пошлет какой-нибудь корабль, ибо я еще продолжал надеяться на спасение.

Отыскивая подходящее место, я обнаружил небольшую ровную площадку на склоне высокого холма, спускавшегося к ней крутым обрывом, так что никто не мог напасть на меня сверху. В этой отвесной стене находилось небольшое углубление, похожее на вход в пещеру, но на самом деле никакой пещеры там не было.

Я решил поставить палатку на этой зеленой полянке, возле самого углубления. До этого я начертил перед углублением полукруг ярдов[9] двадцать в диаметре.

По этой линии я забил в землю два ряда крепких кольев, заглубив их так, чтобы они стояли намертво. Они возвышались над землей примерно на пять с половиной футов. Верхушки кольев я заострил. Расстояние между двумя рядами кольев составляло не более шести дюймов,[10] и эта ограда получилась столь надежной, что преодолеть ее не смог бы ни человек, ни зверь. Ее сооружение отняло у меня много времени и труда, потому что надо было срубить деревья, чтобы сделать из них колья, принести их из леса и забить в землю, но я считал, что не зря потратил время, обезопасив мое жилище от зверя.

Я не стал делать калитку в ограде, устроив перелаз для входа в мою резиденцию, и когда я забирался внутрь ограды, то втягивал лестницу за собой. Так я отгородился и защитил себя от внешнего мира и поэтому спокойно спал по ночам.

В эту ограду, или укрепление, я с неимоверным трудом перетащил свои богатства: провизию, оружие и все прочие вещи, о которых рассказывал ранее. Последние три дня этих занятий пришлись на полнолуние, и от этого мое новоселье отсрочилось, ибо я не мог допустить, чтобы зверь вырвался на свободу внутри ограды или же в то время, когда я перетаскивал мои сокровища.

Я разбил большую палатку, сделав ее двойной для защиты от дождей, то есть сначала поставил палатку поменьше, а над ней — еще одну, побольше, и накрыл последнюю сверху куском просмоленной парусины, захваченной мною с корабля. И теперь я спал уже не на тюфяке, брошенном прямо на землю, а в очень удобном гамаке, принадлежавшем помощнику капитана. Многие годы, лежа в нем по ночам, когда не было полнолуния, я вспоминал его лицо в момент, когда на него набросился зверь. Нельзя было допускать, чтобы зверь убил человека, и часто отец говорил мне, что воспоминания о подобных событиях преследуют всю жизнь.

Я начал рыть пещеру в обрыве, вынося камни и грунт через палатку в дворик и складывал их внутри ограды, благодаря чему почва в дворике поднялась фута на полтора. Так позади палатки у меня появилась пещера, служившая мне своеобразным погребом. Понадобилось много дней и много труда, чтобы закончить все эти работы. Поэтому мне придется рассказать о некоторых случившихся за это время событиях, которые занимали мои мысли.

Когда я собирался ставить палатку и рыть пещеру, небо затянуло черной тучей, и хлынул проливной дождь. Потом блеснула молния, и раздался ужасный раскат грома, ее естественное последствие. Меня испугала не столько сама молния, сколько мысль, быстрее молнии промелькнувшая в моем мозгу: «Порох!» У меня замерло сердце, когда я подумал, что весь мой порох может быть уничтожен одним ударом молнии. Впрочем, если бы порох взорвался, то, наверное, я уже никогда бы об этом не узнал.

Этот случай произвел на меня такое сильное впечатление, что, как только гроза прекратилась, я отложил на время все работы по устройству и укреплению моего жилища и принялся делать мешочки и ящики для пороха. Я решил разделить его на части и разложить их на хранение по разным местам, чтобы порох ни в коем случае не мог вспыхнуть весь сразу и чтобы отдельные его порции не могли воспламениться друг от друга. На эту работу у меня ушло почти две недели. Всего пороха у меня было около 240 сорока фунтов, и я разложил его весь по мешочкам и ящикам, разделив, по крайней мере, на сто частей. Что касается бочонка с подмокшим порохом, то я не видел в нем никакой опасности и потому поставил в пещеру, которую я мысленно называл кухней. Весь остальной порох я спрятал в углубления между камнями, где он не мог намокнуть, и тщательно отметил каждое место.

Занимаясь всеми этими делами, я, по крайней мере раз в день, выходил на прогулку, прихватив с собой ружье, отчасти ради развлечения, отчасти чтобы подстрелить какую-нибудь съедобную дичь, а также ознакомиться с тем, что имелось на острове. В первую же прогулку я обнаружил, что на острове водятся козы, что меня несказанно обрадовало, и я вспомнил, что в первые ночи, проведенные мною на острове, зверь зарезал именно такое животное. Беда была в том, что эти козы были страшно пугливы, чутки и проворны, так что незаметно приблизиться к ним было невероятно сложно. Впрочем, меня это не смутило; я был уверен, что рано или поздно подстрелю одну из них. Так оно и вышло. С первого же выстрела по стаду я убил козу, при которой была крохотная козочка-сосунок, что искренне меня опечалило. Но когда взрослое животное рухнуло на землю, малышка осталась стоять рядом с ней, пока я не подошел и не взвалил себе на плечи тушу. Более того, когда я потащил прочь убитую козу, козочка последовала за мной до самой моей ограды. Я скинул взрослую козу на землю, а малышку взял на руки и перенес через изгородь, надеясь, что смогу приручить ее. Но она отказывалась принимать пищу, испуганная запахом зверя. Поэтому пришлось ее убить и съесть. Мне надолго хватило мяса этих двух животных, потому что ел я понемногу, стараясь растянуть свои запасы, в особенности хлеб, на как можно более длительное время.

Это также было большим утешением, потому что отец всегда говорил мне, что зверь должен охотиться и питаться, ибо такова его природа. Когда члены нашей семьи время от времени принуждены сажать на цепь своих зверей, не позволяя им следовать зову природы, то звери злятся и мстят тем, в ком они живут. Ранее я опасался, что в условиях, когда мне не на кого охотиться и нечего есть, мой зверь уничтожит все, что я создал на этом острове.

После того, как я окончательно обустроился в новом жилище, мне было необходимо соорудить какой-нибудь очаг, чтобы можно было бы разводить огонь, а также запастись дровами. О том, как я справился с этой задачей, равно как и о том, как я увеличил свой погреб и как постепенно окружил себя некоторыми удобствами, я подробно расскажу в другом месте, теперь же мне хотелось бы поговорить о себе, рассказать, какие мысли в то время меня посещали. А их, как вы понимаете, было немало.

Положение, в котором я оказался, рисовалось мне в самом мрачном свете. Буря забросила меня на необитаемый остров, лежавший далеко от тех мест, в которые направлялся наш корабль, в сотнях лиг от обычных морских торговых путей, и у меня имелись все основания думать, что Небу было угодно, чтобы я окончил свои дни в этом безлюдном месте. При этой мысли обильные слезы струились у меня по щекам, и не раз я с недоумением вопрошал себя: почему Провидение губит свои же творения, обрекая их на подобные несчастья, оставляя без всякой поддержки и повергая их в такое отчаяние, что едва ли имело смысл быть благодарным Ему за такую жизнь.

Между тем всякий раз мой внутренний голос обрывал подобные мысли и осуждал за них. Особенно запомнился мне один день, когда, бредя с ружьем вдоль берега моря, я задумался о своем тогдашнем положении, и вдруг во мне заговорил голос рассудка, заставивший меня посмотреть на вещи с другой точки зрения:

«Что ж, — сказал этот голос, — положение твое и в самом деле незавидное. Но подумай, где сейчас твои спутники? Ведь на корабле было одиннадцать человек. Спаслись ли те девять человек, которые пересели в лодку? Где они сейчас? Почему они погибли, а ты остался в живых? За что тебе оказано такое предпочтение? И как ты думаешь, кому лучше, тебе или им?» — Тут я взглянул на море. Так во всём дурном можно найти хорошее, стоит только подумать, что бывают вещи и похуже.

И тогда я отчетливо осознал, как надежно я обеспечен всем необходимым, и каково было бы мое положение, если бы корабль не снялся с мели, на которую он налетел, и его не пригнало так близко к берегу, что я успел забрать с него все нужные мне вещи. Какова была бы моя участь, если бы мне пришлось жить на этом острове в тех условиях, в каких я впервые появился на нем, когда у меня не было ничего, в том числе никаких средств для поддержания существования?

— Например, — вслух сказал я самому себе, — что бы я делал, если бы у меня не было ни ружья, ни пуль, ни инструментов, без которых я оказался бы как без рук? Если бы у меня не было ни одежды, ни постельных принадлежностей, ни палатки, ничего, что позволило бы мне укрыться от непогоды?

Сейчас у меня все это имелось, причем в изрядном количестве, и я был в состоянии прокормить себя даже тогда, когда у меня не останется пуль и дроби. Я понял, что смогу вполне сносно прожить здесь до самой смерти.

А теперь, приступая к печальному повествованию о самой одинокой жизни, какая когда-либо выпадала в удел смертному, начну его с самого начала и буду рассказывать все по порядку. По моим расчетам, зверь впервые оказался на этом треклятом острове 30 сентября. Только что миновало осеннее равноденствие, и солнце располагалось почти над самой моей головой. По вычислениям выходило, что остров лежал на 9 градусах 22 минутах северной широты.

Прожив на острове дней десять-двадцать, я сообразил, что вскоре потеряю счет времени и даже перестану отличать будние дни от воскресных. Чтобы не допустить этого, я взял большую доску и вырезал на ней ножом крупную надпись: «Здесь я ступил на сей берег 30 сентября 1659 года», приколотил доску к брусу и водрузил получившийся крест в том месте, где меня выбросило на сушу. На этом брусе я ежедневно делал зарубки ножом, причем каждую седьмую зарубку я делал более длинной, а зарубки, которыми отмечал первое число каждого месяца, — еще длиннее. Дни полнолуния я отмечал с помощью дополнительной поперечной зарубки поверх той, которая обозначала день. Так я вел календарь, отмечая в нем дни, недели, месяцы и годы.

Среди вещей, перевезенных мною с корабля за несколько рейсов, было немало мелочей, таких как перья, чернила и бумага, обнаруженные мной в матросских сундучках, но я ими очень дорожил. В каютах помощника капитана, канонира и плотника я собрал несколько свертков всякой всячины, в том числе несколько компасов (они указывали самые разные направления, но за все годы, проведенные мной на острове, ни разу не указали на север), кое-какие астрономические приборы, подзорные трубы, географические карты и книги по навигации. Все это я сложил в один из сундуков на всякий случай, не зная даже, понадобится ли мне когда-нибудь хоть что-то. Кроме того, я обнаружил три очень хороших издания Библии, которые были доставлены мне из Англии вместе с выписанными мной товарами и которые я уложил вместе с другими своими вещами. Еще мне попалось несколько книг на португальском языке, в том числе три католических молитвенника, и еще несколько других. Их я тоже перевез на берег.

Как я уже сообщал ранее, мне удалось обнаружить перья, чернила и бумагу, и я экономил их, как только мог. Вы увидите, что, пока у меня были чернила, я тщательно записывал все события в моей жизни, но когда они закончились, мне пришлось отказаться от ведения дневника, так как сделать себе новые чернила я не сумел.

И это заставило меня подумать о том, скольких предметов я был лишен, несмотря на все то, чем мне удалось разжиться. У меня не имелось не только чернил, но и лопаты, кирки, мотыги, чтобы можно вскапывать или рыхлить землю. Не было иголок, булавок и ниток. Не было и белья, но я быстро и без особых проблем научился обходиться без оного.

Из-за отсутствия необходимых инструментов любая работа, за которую я брался, продвигалась у меня медленно. Чуть ли не целый год ушел на то, чтобы закончить сооружение той небольшой ограды, которой я задумал обнести свое жилище. Требовалось много времени, чтобы нарубить в лесу толстых кольев, а так как они были почти что неподъемными, то еще больше времени я потратил на то, чтобы перетащить их домой. Порой у меня уходило два дня только на то, чтобы обтесать кол и принести его домой, и еще один день — на то, чтобы вбить его в землю. Однако что толку было сетовать на такую медлительность, если мне все равно некуда было девать время? Тем более что по завершении этой работы других занятий, кроме скитаний по острову в поисках пищи, которым я в той или иной степени предавался каждый день, у меня не предвиделось.

И вот я принялся серьезно размышлять о тех обстоятельствах, в которых оказался, и начал вести записи о своих делах не столько для того, чтобы оставить их тем, кто, возможно, окажется в моей ситуации, сколько для того, чтобы выражать в них все, что не давало мне покоя, и тем самым облегчать душу. По мере того как здравомыслие мое одерживало верх над отчаянием, я принялся искать то, чем мог бы утешиться, то хорошее, что можно было бы противопоставить плохому, чтобы убедить себя, что мое положение могло бы оказаться намного хуже. Я совершенно беспристрастно, словно речь шла о долге и кредите, оценивал достоинства и недостатки нынешнего своего положения.

Плохое: Я заброшен судьбой на мрачный, необитаемый остров и не имею ни малейшей надежды покинуть его.

Хорошее: Но я жив и не утонул, как все, кто находились на борту корабля.

Плохое: Я одинок, отрезан от всего мира и обречен на страдания.

Хорошее: Но меня не постигла участь остальных членов экипажа. Тот, кто столь чудесным образом спас меня от смерти, может спасти меня и из этого положения.

Плохое: Я отделен от всего человечества, я — отшельник, изгнанный из общества людей.

Хорошее: Но разве я не всегда был в таком же положении из-за зверя? Я не умер от голода и не погиб в этом пустынном месте, где нечего есть.

Плохое: Я беззащитен, у меня нет средств противостоять нападению.

Хорошее: Но я выброшен на остров, где зверь не может напасть на других людей.

Плохое: Мне не с кем поговорить, некому излить душу.

Хорошее: Но я забрал с разбившегося судна столько необходимых вещей, что их хватит для того, чтобы удовлетворить мои потребности или же позволить мне прокормить себя до конца моих дней.

Плохое: Меня терзают воспоминания о том, что натворил зверь.

Хорошее: Но мне дано время, чтобы поразмышлять и покаяться, и я нахожусь там, где зверь не может навредить никому другому.

В целом, все вышеупомянутое неопровержимо свидетельствовало о том, что едва ли кто-то на свете оказывался в более бедственном положении, но также и о том, что даже в нем были свои плюсы, за которые мне следовало благодарить Провидение.

Решив примириться со своим положением и прекратив вглядываться в море в надежде увидеть корабль, я сосредоточился на том, чтобы, по возможности, сделать свое существование более комфортным.

Я уже рассказывал о своем жилище, палатке, разбитой под обрывом и окруженной прочной оградой из кольев и канатов, которую теперь правильнее было бы назвать валом, потому что с внешней стороны я укрепил ее земляной насыпью фута в два толщиной. Через некоторое время (думаю, года через полтора) я установил на насыпи жерди, другим концом уперев их в обрыв, а поверх них сделал настил из соломы, веток и всего того, что могло защитить от дождей, которые в определенные времена года бывали здесь очень сильными.

Ранее я упоминал, что перенес все свое имущество внутрь ограды и в пещеру, которую отрыл позади палатки. Однако следует заметить, что поначалу все эти вещи были свалены в кучу, как попало, загромождая собой всё пространство. Мне негде было повернуться. Поэтому я решил расширить и углубить пещеру. Почва там была песчаной и податливой. Я начал расширять её вправо, а потом сделал еще один поворот вправо и вывел ход наружу, за пределы моего укрепления.

Так я не только получил проход, ведший к тыльной стороне моей палатки, и кладовую, но и значительно увеличил пространство для хранения моих припасов.

Затем я принялся за изготовление самых необходимых вещей, прежде всего, стула и стола, без которых я не сумел бы насладиться даже теми скромными удовольствиями, какие осталась на мою долю. Они позволили бы мне с удобством есть, писать, а также выполнять кое-какую работу, поэтому я взялся за дело.

Тут я должен заметить, что со временем любой человек может овладеть любым ремеслом. Прежде я ни разу в жизни не держал в руках инструменты. Но постепенно, благодаря трудолюбию и прилежанию, я так наловчился, что мог бы сделать любую вещь, в особенности, если бы в моем распоряжении были все необходимые инструменты. Но даже без или почти без инструментов, работая лишь топором и рубанком, я изготовил множество вещей, которые, вероятно, до меня никогда еще не создавались таким примитивным способом и не требовали стольких усилий.

Например, если мне требовалась доска, необходимо было срубить дерево, поставить его перед собой и обтесывать с обеих сторон до тех пор, пока оно не превращалось в тонкую доску, которую еще предстояло выстругать рубанком. Правда, таким способом из целого ствола у меня получалась всего одна доска, чему я мог противопоставить только одно средство — терпение и невероятные затраты сил и времени. Однако ж спешить мне было некуда, и руки прикладывать тоже особо не к чему.

Итак, как и сказано выше, прежде всего я сделал себе стол и стул. Я смастерил их из коротких досок, перевезенных мной с корабля. Натесав же впоследствии длинных досок вышеописанным способом, по одной стене погреба одну над другой я приладил несколько полок фута по полтора шириной и сложил на них свои инструменты, гвозди и прочие железяки. Одним словом, навел порядок, чтобы легко было находить нужную вещь. Забив колышки в стену погреба, я развесил на них ружья и вообще все, что можно было повесить. Если бы кто-то увидел мою пещеру, то принял бы ее за склад всевозможных полезных вещей. Все было у меня под рукой, и мне было по-настоящему приятно любоваться моим имуществом, хранящимся в таком порядке, радуясь, что у меня столько всякого добра.

А потом я начал вести дневник, записывая в него все сделанное мной в течение дня. Первое время я был так занят и опечален, что и записи получались соответствующими. В моем дневнике должно было быть запечатлено множество ужасных событий. Вот, например, какую запись пришлось бы мне сделать: «30 сентября. После того как я позволил зверю вырваться на свободу, что стало причиной гибели одного славного человека и приблизило гибель многих других людей, он оказался за бортом и лишь чудом не утонул в море, после чего бросился на траву и забылся самым безмятежным сном в своей жизни».

В течение многих дней после того, как я побывал на корабле и забрал с него всё, что сумел, я не мог удержаться от того, чтобы то и дело подниматься на холм и смотреть на море в надежде увидеть корабль. Сколько раз мне мерещилось, будто вдали показался парус, и я начинал предаваться радостным надеждам! Я смотрел на море до тех пор, пока у меня не темнело в глазах, а потом, когда видение исчезало, рыдал, как дитя, по собственной глупости усугубляя свои страдания.

Однако когда наконец я в известной степени взял себя в руки, обустроил жилище и привел в порядок свое хозяйство, сделал себе стол и стул, по возможности окружив себя всеми доступными удобствами, у меня появилась возможность вести дневник. Привожу его здесь полностью, до того момента, пока я не был вынужден прекратить записи из-за того, что у меня кончились чернила.

Все это время я трудился, не покладая рук. Бывало, что из-за дождей мне приходилось прекращать работу на несколько дней и даже недель. Однако мне казалось, что я почувствую себя в безопасности, только когда стена будет достроена. Трудно представить, сколько сил было вложено в эту работу, но особенно тяжко мне пришлось тогда, когда надо было приносить колья из леса и вбивать их в землю. Я сделал их гораздо толще, чем требовалось.

Когда стена была построена и укреплена снаружи земляным валом, я успокоился. Я убедил себя в том, что если бы на острове появились люди, то они не заметили бы ничего похожего на человеческое жилище. И, как покажет один примечательный случай, о котором будет рассказано ниже, я поступил правильно, замаскировав свое жилище.

Все это время, когда позволяла погода, я продолжал ежедневно ходить в лес за дичью и при этом сделал много всяких полезных открытий. Я обнаружил особую породу голубей, гнездившихся не на деревьях, а в расселинах скал. Забрав из гнезда птенцов, я вознамерился выкормить их и приручить, но едва они подросли, как улетели прочь. Скорее всего, они боялись зверя, ибо все существа, кроме людей, чувствовали, что он сидит во мне. Впрочем, я часто находил их гнезда и брал птенцов, мясо которых было очень вкусным.

Затем, занимаясь хозяйственными делами, я понял, что мне недостает многих необходимых вещей, сделать которые самостоятельно я поначалу считал невозможным. Мне позарез нужны были свечи. Как только начинало темнеть, а это обыкновенно случалось около семи часов вечера, мне приходилось ложиться спать. Помню кусок пчелиного воска, из которого я делал свечи во время моих африканских приключений, но теперь воска у меня не было. В моем распоряжении был только сохраненный мной нутряной жир подстреленных на охоте коз. Я вылепил плошку из глины, обжег ее на солнце и поместил в нее фитиль из пеньки. Получилась лампа. Свет она давала неровный и тусклый, хуже, чем от свечи.

В разгар этих хлопот, пошарив однажды в моих вещах, я обнаружил мешочек с зерном для птицы. Та его малость, что оставалась в мешке, была трачена крысами, и когда я заглянул в мешок, мне показалось, что там одна труха. Желая приспособить этот мешок для иных нужд (кажется, я хотел сложить в него порох, ибо как раз в то время, испугавшись грозы, раскладывал его мелкими частями, а может, думал приспособить его под что-то другое), я вытряхнул из него все остатки на землю рядом с обрывом.

Это было незадолго до начала проливных дождей, о которых я только что говорил, и я забыл про тот случай. Примерно через месяц я заметил, что в том месте из земли пробиваются зеленые побеги, и подумал, что это какое-нибудь еще неизвестное мне растение. Но до чего же я был изумлен и удивлен, когда, еще некоторое время спустя, увидел, что на побегах, их было штук десять-двенадцать, завязались колосья, и эти травинки оказались превосходным ячменем, тем самым, который выращивают в Европе, да и у нас, в Англии.

Словами не выразить, до чего меня потрясло это открытие. До той поры мое поведение никогда не определялось религиозными побуждениями. В самом деле, мои религиозные представления были весьма туманными, так как мой отец часто критиковал тех, кто с предубеждением относились к нам из-за того, какая кровь текла в наших жилах. Однако когда я увидел этот ячмень, выросший, как я знал, в несвойственном для него климате, а главное, неизвестно откуда взявшийся в этом месте, то был потрясен до глубины души. Я уверовал, что Господь сотворил чудо, вырастив его без семян только для того, чтобы дать мне пищу на этом злополучном необитаемом острове.

Я возрадовался, сознавая, что такое чудо природы совершено ради меня. Но еще более поразительным было то, что рядом с ячменем я заметил редкие стебельки другого растения, оказавшегося рисом; я узнал его, так как видел, как его выращивали в Африке.

Наконец я вспомнил, что вытряхивал в том месте мешок, и тогда это событие показалось мне менее чудесным. Должен признаться, что моя благочестивая благодарность промыслу Божьему поубавилась, когда обнаружилось, что все это объясняется так просто. А между тем мне следовало испытывать благодарность за то, что случилось, ничуть не меньше, чем если бы это произошло благодаря чуду.

Тщательно собрав все зернышки до единого, я решил посеять их вновь, надеясь, что со временем у меня будет достаточно зерна, чтобы есть хлеб. Кроме ячменя, у меня было от 20 до 30 колосков риса, и этот урожай я собрал с не меньшей тщательностью и распорядился им аналогичным же образом, чтобы иметь хлеб, вернее сказать, пищу. Я научился готовить его без варки, хотя это и произошло несколько позднее.

Возвращаюсь к моему дневнику.

Все те четыре или три с половиной месяца, когда я был занят сооружением вала, я трудился, не покладая рук, а 14 апреля строительство было завершено, и я решил, что буду входить и выходить не через калитку, а перелезать через стену по приставной лестнице, чтобы снаружи невозможно было увидеть никаких признаков человеческого жилья.

Я занимался делами внутри ограды, у самого входа в пещеру, и был до смерти напуган самым что ни на есть ужасным и неожиданным явлением. Внезапно я увидел, как со свода моей пещеры, а также с обрыва вниз посыпалась земля. Две из поставленных мной подпорок сломались со страшным треском. Я очень испугался, но не задумался о причине происходящего, боясь, как бы свод пещеры не обвалился, как ранее. Из страха быть погребенным под обвалом, я бросился к лестнице и, не считая себя в безопасности внутри ограды, выбрался через нее на открытую местность.

Лишь почувствовав под ногами твердую землю, я догадался, что стал свидетелем сильного землетрясения. Земля под моими ногами трижды всколыхнулась с интервалами минут по восемь, и трех столь сильных толчков хватило бы, чтобы развалить самое прочное здание, какое только можно представить. От вершины находившейся в полумиле от меня скалы отломился огромный кусок и рухнул вниз с таким грохотом, какого я в жизни своей не слыхивал. И даже море неистово забурлило от этих толчков. Мне кажется, что в море они были даже сильнее, чем на острове, и, сам не знаю, почему, я был поражен мыслью о том, что все это происходит из-за того, что где-то на глубине потянулось во сне какое-то гигантское существо, как это бывает с людьми или собаками.

Прежде меня никогда не посещали подобные мысли. К тому же, я не слыхал, чтобы о таких вещах говорил кто-то другой. Но сама эта мысль потрясла меня до такой степени, что я совершенно обомлел и онемел от страха. От сотрясений почвы я чувствовал дурноту, как при морской болезни; по крайней мере, так мне сперва показалось. Я не сразу догадался, что это зверь рычит и ворочается во мне, хотя до полнолуния оставалось еще более недели, но это землетрясение растревожило его, и я пытался понять, почему. Однако грохот падающего утеса привел меня в чувство. Впрочем, выйдя из оцепенения, я пришел в ужас при мысли, что холм может обрушиться на мою палатку, погребя под собой все мое добро. И тут мое сердце снова ушло в пятки.

Когда после третьего толчка сотрясения почвы прекратились и наступило затишье, я приободрился, и зверь во мне успокоился. Однако из страха быть погребенным заживо я еще долгое время не решался перелезть через вал и продолжал сидеть на земле, подавленный и погруженный в полное уныние, не зная, что предпринять. И за все это время у меня в голове не промелькнуло ни одной серьезной мысли о Боге. Ни одной, кроме банального «Господи, помилуй», а когда опасность миновала, ушла и она.

Пока я так сидел, небо затянуло тучами, кругом потемнело и собрался дождь. Вскоре поднялся ветер, который постепенно крепчал и за полчаса превратился в самый настоящий ураган. Море у черных скал вспенилось бурунами, волны яростно бросались на берег, деревья вырывало с корнями. Одним словом, буря была ужасная. Так продолжалось часа три, после чего шторм начал стихать. Прошла еще пара часов, и ветер улегся, но начался сильнейший ливень.

Все это время я просидел на земле, перепуганный и подавленный, но тут мне вдруг пришло в голову, что, должно быть, этот ливень и ветер были последствием землетрясения, а само землетрясение кончилось. Я мог рискнуть и вернуться в свою пещеру. При этой мысли я приободрился, да и дождь также придал мне решимости, поэтому я перелез через стену и спрятался в палатке. Однако ливень был настолько сильным, что вскоре палатка промокла насквозь, и мне пришлось перебраться в пещеру, хотя мне было очень страшно и неуютно при мысли, что я могу оказаться заживо погребенным в ней.

Этот проливной дождь задал мне новую работу, поскольку мне пришлось проделать в стене отверстие для отвода воды, которая в противном случае затопила бы мою пещеру. Просидев в ней некоторое время и убедившись, что подземные толчки не возобновляются, я понемногу успокоился. И для поддержания бодрости духа, в чем я очень нуждался, я подошел к своему маленькому погребцу и отхлебнул глоточек рома, как всегда крохотный, потому что расходовал я его крайне экономно, зная, что пополнить его запас будет невозможно.

Дождь шел всю ночь и большую часть следующего дня, поэтому я не выходил из дома. Немного успокоившись, я начал серьезно обдумывать, как мне лучше поступить, придя к выводу, что, коль скоро на острове случаются землетрясения, жить в пещере нельзя. Нужно было подумать о том, чтобы построить себе маленькую хижину на каком-то открытом участке и обнести ее такой же стеной, как здесь. Ибо если бы я остался на прежнем месте, то непременно оказался бы погребенным заживо.

Настроившись таким образом, я решил перенести палатку на другое место, поскольку в данное время она стояла прямо под нависавшим над ней обрывом и при новом землетрясении непременно оказалась бы под осыпью. Два следующих дня, 19 и 20 апреля, я посвятил размышлениям о том, куда и каким образом перенести мое жилье.

Страх быть погребенным заживо настолько овладел мной, что не давал спокойно спать по ночам. А ночевать за пределами ограды я тоже боялся. Но, оглядываясь по сторонам и видя, в каком порядке у меня хозяйство, как надежно я защищен от внешнего мира, я весьма неохотно думал о перспективе переселения в другое место.

Потом мне пришло на ум, что переселение займет очень много времени. Поэтому я был вынужден примириться с необходимостью рисковать своей жизнью до тех пор, пока я не построю себе удобный лагерь и не укреплю его так, чтобы в нем можно было жить. Придя к такому заключению, я на время успокоился, но все же решил, что постараюсь как можно быстрее построить новую стену из частокола, канатов и так далее, но сделаю ее в форме окружности, и как только она будет готова и можно будет переселяться, перенесу туда свою палатку. А пока новое укрепление строится, останусь на прежнем месте. Это было 21 апреля.

Подойдя к кораблю поближе, я обратил внимание на то, что его положение каким-то странным образом изменилось. Носовая часть, которая прежде была зарыта в песок, приподнялась, по меньшей мере футов на шесть. Корма (совершенно развалившаяся и оторванная волнами от остова корабля вскоре после моей последней ходки на него) была завалена на бок. И с этой стороны на нее нанесло столько песка, что теперь во время отлива я мог вплотную подойти к кораблю, тогда как раньше, чтобы добраться до него, мне приходилось преодолевать четверть мили вплавь. Поначалу такая перемена меня удивила, но я быстро смекнул, что это, должно быть, произошло вследствие землетрясения. По этой же причине корабль развалило еще больше, поэтому ветер и волны ежедневно понемногу прибивали к берегу разные предметы.

Это отвлекло мои мысли от намерения переселиться на новое место. Я задумался, особенно в означенный день, о том, как бы мне пробраться внутрь корабля, но это оказалось неосуществимым, поскольку все внутренние помещения были забиты песком. Впрочем, уже научившись не поддаваться отчаянию даже в самых трудных ситуациях, я принялся растаскивать корабль по кусочкам, полагая, что всё снятое с него так или иначе мне пригодится.

И конечно, в глаза мне бросилось хорошо заметное на развалившейся корме темное пятно, отмечавшее место, где был убит помощник капитана.

Я продолжал эту работу ежедневно вплоть до 15 июня, выкраивая время лишь для того, чтобы добыть себе пропитание, причем я занимался этим исключительно во время прилива, чтобы освободиться к началу отлива. И еще мне надо было подготовиться к полнолунию, ибо сегодня был второй день полной луны. По отпечаткам лап я понял, что зверь наведывался на корабль, где я проводил столько времени, и я задумался, поступал он таким образом из любопытства или же он тоже смотрел на мир моими глазами, видя его как бы через закопченные стекла. Сколько же вещей, связанных с нашей семейной особенностью, о которых отец никогда ничего не рассказывал, ибо он говорил, что кое-чему человек должен учиться на своем опыте, а не брать уроки у других людей.

К этому времени я разжился древесиной, досками и железными предметами. И еще в несколько приемов я добыл около 50 килограммов листового свинца.

Мне снилось, что я сижу на земле за оградой, там, где сидел после землетрясения, когда задул ураган, и вдруг вижу, как из моря, над которым нависает огромная черная туча, поднимается нечто и быстро движется к берегу. Он, а я каким-то образом знал, что это существо мужского пола, был совершенно черным, от него исходило что-то очень зловещее, и я не мог оторвать от него глаз. Нет слов, чтобы передать, до чего страшным было его лицо, с которого вместо бороды свисали толстые мясистые наросты, как у каракатицы, а ледяной взгляд пронзал кожу насквозь, словно порыв зимнего ветра. Когда его широкие ступни коснулись земли, почва задрожала, совсем как недавно во время землетрясения, и весь воздух, как мне показалось, озарился вспышками молний.

Не успел он ступить на землю, как исходивший от него ужас охватил весь остров, пробежав по нему, словно рябь по поверхности пруда, и каждый холм преобразился, каждый камень почернел и казался чудовищем. Он направился в мою сторону и выглядел таким высоким, что смотрел на меня сверху вниз, и складывалось впечатление, будто за один шаг он преодолевает целую милю. Немного не дойдя до меня, гигант поднялся на пригорок и обратился ко мне, и тогда я услышал его неизъяснимо грозный и пугающий голос. Из всего, что он говорил, я понял только одно:

— Робинзон Крузо. Вот ты где. После всего, свидетелем чему ты был, ты не стал моим слугой, и теперь ты должен умереть.

И я видел, как он занес свою огромную, ужасную руку, чтобы убить меня. Жуткий вой пронзил воздух, и я каким-то образом узнал его, пришедшего из моих снов; это был вой зверя, и огромный черный властелин тоже испугался его, но и разгневался еще сильнее. Тут я очнулся, сердце мое стучало, как бешеное, и в течение некоторого времени я не мог поверить, что все это мне только приснилось.

Увы! Душа моя не знала Бога. Благие наставления моего отца позабылись за время непрерывных скитаний по морям и постоянного общения с такими же, как я сам, богомерзкими нечестивцами. Не помню, чтобы хоть раз за все это время я вспомнил о Боге или задумался о своем поведении. На меня нашло какое-то нравственное оцепенение, в котором я не ощущал ни стремления к добру, ни желания сторониться зла. Я был самым отпетым, легкомысленным и нечестивым из всех моряков, каких только можно вообразить, и не имел ни малейшего понятия ни о страхе Божием в минуты опасности, ни о чувстве благодарности Ему за избавление от нее.

Даже тогда, когда, по должном размышлении, я осознал весь ужас своего положения — положения человека, заброшенного в это кошмарное место, совершенно отрезанного от людей, лишенного даже проблеска надежды на спасение, — стоило мне понять, что у меня есть шансы остаться в живых и не умереть от голода, все мое горе как рукой сняло. И мысли о Боге посещали меня очень редко.

Но теперь, когда я заболел и во время вынужденной праздности передо мной замаячил призрак смерти, когда дух мой ослабел под тяжестью недуга, а тело — от жестокой лихорадки, моя дремлющая совесть начала пробуждаться. Я упрекал себя за прошлое, в котором, по причине исключительной нечестивости, пустил к себе в душу силы тьмы, и сознавал, что Господь сотворил подобное, чтобы покарать меня.

Допустим, я знаю, что некоторым зверь может показаться темным существом, и это существо дикое и свирепое, но на самом деле он — часть моей природы, о чем мой отец часто твердил всем нам, сыновьям, как в свое время ему — его отец.

Такие мысли терзали меня на второй и на третий день болезни. И под влиянием сильнейшей лихорадки, равно как и кошмарного сна, у меня вырывались слова, похожие на молитву. Впрочем, я не могу сказать, что в этой молитве выражались мои надежды и желания. Скорее, это был вопль страха и отчаяния. Бессвязные восклицания, вроде: «Господи, за что мне такие несчастья? Что будет со мной?» Затем слезы хлынули из моих глаз, и я надолго лишился способности говорить.

Тем временем мне припомнились благие советы отца и те его пророческие слова, о которых я упоминал в начале своего повествования.

— Сбывается пророчество моего дорогого отца! — произнес я вслух. — Наказание Божье обрушилось на меня, и мне не к кому взывать о помощи в надежде быть услышанным. Я не внял голосу Провидения, милостиво предоставившего мне возможность жить спокойно и счастливо. Я же не пожелал понять этого сам и не слушал родителей, когда они пытались объяснить мне, какая это благодать. Я предоставил им сокрушаться о моем безрассудстве, а теперь мне остается лишь самому оплакивать его последствия.

Такова была моя первая за много лет молитва, если только можно назвать это молитвой.

Однако я вновь перехожу к дневнику.

Поев, попытался пройтись, но был настолько слаб, что с трудом нес ружье, ибо я никогда не выхожу без него за пределы ограды. Прошел совсем чуть-чуть, сел на землю и стал смотреть на море, расстилавшееся прямо передо мной, очень спокойное и ровное. И тут до меня дошло, что сижу я на том самом месте, где пережидал землетрясение и где находился в моем ужасном сновидении.

А пока я сидел, в голове у меня роились мысли вот о чем: кем был тот приснившийся мне повелитель, воспоминания о котором до сих пор портили мне настроение? Что вызвало такое видение? Действительно ли зверь видел этого повелителя тьмы или это тоже было частью кошмара? Безусловно, я находился во власти какой-то неведомой силы. Кому же она принадлежит?

Мне пришло в голову, что такую власть надо мной имеет чувство вины, которым можно было объяснить все случившееся. Смерть помощника капитана все еще не выходила у меня из головы, и вина за его гибель усугублялась еще и тем, что я даже не потрудился узнать или запомнить имя этого человека. Я был настоящим негодяем, а зверь, согласно церковному учению, — и вовсе трижды проклятым. Разве не по этой причине Господь покарал меня таким отлучением от мира?

Однако немного времени спустя я подумал, что если Господь направляет и управляет всеми своими созданиями и всем, что имеет отношение к ним, ибо сила, которая творит все сущее, должна иметь власть направлять все сущее и управлять им, то ничто в цепи Его трудов не может происходить без Его ведома или соизволения. Каким же образом могло произойти то, что случилось со мной? Если я — негодяй, а зверь — трижды проклят, то почему нас давным-давно не уничтожили? Почему я не утонул на Ярмутском рейде, не был убит в схватке с пиратами из Сале, почему меня не растерзали африканские хищники? Почему, очутившись в бурном море, я выжил, когда весь экипаж погиб?

Я был поражен и обескуражен этими мыслями. В задумчивости я встал, поплелся к моему убежищу и перелез через ограду, словно собирался лечь спать. Но мысли не давали мне покоя, и сон не шел. Поэтому я уселся на стул и зажег лампу, так как начинало смеркаться.

Сильно опасаясь возврата болезни и навеваемых ею снов, я внезапно вспомнил, что бразильцы применяют табак в качестве лекарства от любых недугов. В одном из моих сундуков лежали остатки тюка табачных листьев, частью хорошо просушенных, а частью совсем зеленых и сырых.

Мои поступки, вне всяких сомнений, направлялись Небесами, ибо в этом сундуке я нашел лекарство не только для тела, но и для души. Открыв сундук, я обнаружил не только то, что искал, то есть табак. Ибо там лежали и несколько спасенных мной книг. Я взял одну из Библий, о которых упоминал ранее и в которые до сих пор не удосуживался или, вернее сказать, не испытывал желания заглянуть. Вынув книгу из сундука, я положил ее на стол рядом с табаком.

Я понятия не имел, как следует использовать табак в лекарственных целях, не знал даже, помогает ли он от лихорадки. Поэтому я произвел несколько опытов, надеясь, что какой-либо из них увенчается успехом.

В промежутках между ними пытался читать Библию, но от табака у меня так кружилась голова, что вскоре я был вынужден отказаться от чтения, по крайней мере, на этот раз. Первыми словами, которые бросились мне в глаза, когда я раскрыл книгу, были: «Призови Меня в день скорби; я избавлю тебя, и ты прославишь Меня».[12]

Эти слова очень подходили к моей ситуации, и когда я их прочитал, произвели на меня определенное впечатление, но не такое глубокое, как впоследствии. Было уже поздно, от табака моя голова затуманилась настолько, что мне захотелось спать. Поэтому я оставил лампу гореть в пещере на случай, если ночью мне что-нибудь понадобится, и улегся в постель.

Я забылся крепким сном и, судя по солнцу, проспал примерно до трех часов следующего дня. Однако вполне возможно, что проспал я гораздо дольше и проснулся к трем часам дня лишь на вторые сутки. Иначе я не могу объяснить, каким образом из моих календарных отметок выпал один день, пропажа которого обнаружилась несколько лет спустя. Если бы сбой произошел из-за того, что я несколько раз пересек экватор, то потеря составила бы более одного дня, но я точно пропустил один день или больше, но так и не понял, каким образом это произошло.

Впрочем, как бы там ни было, проснувшись, я почувствовал себя бодрым, настроение у меня было веселым и жизнерадостным. Встав с постели, я не ощущал такой слабости, как накануне, и у меня появился аппетит, ибо мне хотелось есть. Одним словом, приступ лихорадки в тот день не повторился, и я быстро пошел на поправку. Это было 29 июня.

30-е число оказалось днем, удачным для меня во всех отношениях. Ходил на охоту, но старался не слишком удаляться от дома. Подстрелил пару морских птиц, похожих на казарок, и принес их домой, но есть не стал. Поел еще черепашьих яиц, они очень вкусные. Однако на следующий день, 1 июля, вопреки ожиданиям, почувствовал себя хуже. Опять появился озноб, хотя и не такой сильный.

И тогда приведенные выше слова: «Призови меня в день печали, и я избавлю тебя» — начали восприниматься совершенно иначе. Прежде я думал об избавлении только как об освобождении из того плена, в котором я находился. Однако теперь мне открылся иной смысл этих слов. Я оглядывался на свое прошлое, и мои грехи казались мне такими омерзительными, что душа моя жаждала лишь того, чтобы Бог избавил ее от бремени вины, лишавшей ее покоя.

Впрочем, оставив эти рассуждения, возвращаюсь к своему дневнику.

Теперь положение мое начало казаться мне гораздо более сносным. Так как мысли мои были обращены к вещам более возвышенным, то я познал много душевных радостей, до того времени бывших мне совершенно неизвестными. Увы! Стоило мне поправиться и набраться сил, как я с усердием принялся обеспечивать себя всем тем, чего у меня не было, стараясь как можно лучше наладить свой быт.

С 4 по 14 июля я в основном ходил на прогулки с ружьем, постепенно увеличивая их дальность, как человек, который еще не окреп после болезни. Трудно вообразить, до какой степени я был истощенным и ослабевшим. Лекарственное средство, которым я воспользовался, вероятно, никогда прежде не применялось для лечения лихорадки. Исходя из личного опыта, никому не пожелаю прибегать к нему. Оно помогло одолеть лихорадку, но при этом совершенно лишило меня сил, ибо у меня еще долгое время дрожали руки и ноги.

Кроме того, болезнь преподнесла мне еще один урок. Очень вредно для здоровья оставаться под открытым небом во время дождей, особенно если они сопровождались ветром и ураганами, потому что они гораздо опаснее, чем сентябрьские и октябрьские дожди.

Я провел на этом злосчастном острове уже более десяти месяцев и, казалось, утратил всякую надежду на то, что меня с него вызволят. Я был твердо убежден, что человеческая нога никогда прежде не ступала на эту землю, но при этом на душе у меня стало легче, и чувствовал я себя гораздо увереннее, чем когда бы то ни было. Обезопасив свое жилище так, как мне хотелось, я ощутил непреодолимое желание получше познакомиться с островом и посмотреть, нет ли на нем еще чего-нибудь полезного, о чем я пока не подозревал.

С 15 июля приступил к более подробному знакомству с островом. Сначала я направился к тому устью речки, куда, как упоминалось ранее, приводил плоты. Пройдя пару миль вверх по течению, убедился, что дальше прилив не поднимается и поэтому вода в речушке пресная, чистая и прозрачная. Время года было засушливое, поэтому речка местами обмелела.

По берегам речки раскинулись красивые луга, ровные, плоские, сплошь поросшие травой. Там, где земля начинала подниматься и куда, очевидно, никогда не доходила вода, в изобилии рос табак с высокими и толстыми стеблями. Было здесь и множество других неизвестных мне растений, которые, вероятно, тоже могли бы пригодиться мне, если бы только я знал их свойства.

Я искал кассаву, из корней которой индейцы в странах с подобным климатом пекут хлеб, но не нашел. Видел большие растения алоэ, но не знал, для чего они нужны. Нашел несколько стеблей сахарного тростника, но он был диким и не годился для разведения. На этот раз я удовлетворился этими открытиями и вернулся домой, размышляя о том, как было бы хорошо научиться распознавать полезные плоды и растения, но ни до чего не додумался. Одним словом, живя в Бразилии, я совсем не обращал внимания на то, что там растет. По крайней мере, мне почти ничего не известно о тех растениях, которые сейчас могли бы сослужить мне добрую службу.

На другой день, 16-го числа, я отправился в путешествие по тому же маршруту. Пройдя немного дальше, чем накануне, я дошел до места, где кончались река и луга и начиналась лесистая местность. Там я нашел разные плоды, в том числе растущие на земле в большом изобилии дыни и оплетавший древесные стволы виноград. С лоз свисали крупные гроздья спелых, вкусных ягод. Это открытие стало для меня неожиданностью и очень обрадовало, однако опыт научил меня осторожности, и я попробовал виноград совсем чуть-чуть. Когда я был в Берберии, несколько пленных англичан объелись виноградом, из-за чего у них начались расстройство желудка и лихорадка, и умерли. Однако я нашел великолепное применение для этого винограда, а именно, решил высушить его на солнце и сделать из него изюм.

Я провел в этом месте весь вечер и не стал возвращаться, и это, между прочим, был первый случай, когда я ночевал на острове не дома, если, так сказать, скинуть со счетов те ночи, когда на свободу вырывался зверь. На ночлег я устроился на дереве и отлично выспался, а на утро продолжил свой обход, пройдя, судя по протяженности долины, еще мили четыре строго в северном направлении и двигаясь от южной гряды холмов к северной.

Преодолев это расстояние, я вышел на открытую местность, заметно понижавшуюся в западном направлении. Ручеек же, пробивавшийся откуда-то сверху, тек в противоположном направлении, на восток. Всё здесь казалось таким свежим, зеленым, цветущим, все растения были вечнозелеными или же стояли, в облаке ярких лепестков, словно весной, и казалось, что я попал в сад.

Я немного спустился по этой прелестной долине, испытывая в душе удовольствие оттого, что все это мое. Я был полновластным правителем и хозяином этой земли, обладавшим правом владеть ею. Если бы я мог перенести ее и передать по наследству, она стала бы таким же безусловным достоянием моего рода, как поместья английских лордов. Здесь я обнаружил много кокосовых пальм, апельсиновых и лимонных деревьев, но все они были дикими, и лишь на некоторых из них висели плоды, по крайней мере, в то время года. Тем не менее, я набрал себе зеленых лимонов, которые были не только приятны на вкус, но и очень полезны. Потом я разбавлял лимонный сок водой, получая освежающий и полезный напиток.

Теперь у меня было полно работы по сбору плодов и доставке их домой. Я решил запастись виноградом и лимонами на приближавшийся сезон дождей. Для этого я сначала собрал виноград и сложил его в большую кучу в одном месте и в кучу поменьше в другом. В третьем месте я сложил лимоны и дыни. Захватив с собой немного разных плодов, я пошел домой, намереваясь вернуться сюда с мешком или какой-то иной емкостью, чтобы унести домой все остальное.

Потратив три дня на это путешествие, я вернулся домой, как я теперь называю мою палатку и пещеру. Но за время пути виноград испортился, сочные, спелые ягоды подавили друг друга и полопались. Теперь они ни на что не годились. Лимоны же доехали хорошо, но их я принес очень мало.

На следующий день, 19-го числа, снова пустился в путь, прихватив с собой пару небольших мешков для собранного урожая. Я был поражен, когда, придя туда, где у меня был сложен виноград, увидел, что роскошные спелые гроздья разбросаны по земле, а сочные ягоды изрядно объедены и потоптаны. Я понял, что здесь побывали какие-то дикие животные, но не знал, какие.

Убедившись на собственном опыте, что нельзя складывать виноград в кучи и нельзя перетаскивать его в мешках, я принял другое решение. Собрав изрядное количество винограда, я развесил грозди на концах веток деревьев так, чтобы он мог вялиться на солнце и чтобы животные до него не достали. Что до лимонов, то я унес столько, сколько было в моих силах.

Вернувшись домой, я с удовольствием вспоминал эту плодоносную и живописную долину и пришел к заключению, что поселился в одном из самых неудачных мест на острове. В результате я стал подумывать о переселении и необходимости подыскать в этой прелестной и изобильной долине местечко, которое было бы таким же безопасным, как мое теперешнее жилище.

Эта мысль крепко засела в моей голове, я был совершенно околдован ею, ибо меня манило очарование долины. Она понравилось мне до такой степени, что я провел там почти весь остаток июля. Впрочем, поразмыслив хорошенько, я принял решение не перебираться туда окончательно, но при этом построил там что-то вроде беседки, обнесенной прочным двойным плетнем. Ограда получилась выше человеческого роста и состояла из хорошо забитых в землю кольев, промежутки между которыми я заложил ветками. Там я, бывало, спокойно ночевал по две, а то и по три ночи подряд. Итак, теперь я воображал, что у меня есть загородный дом и дом на берегу моря, и где бы я ни просыпался после ночи полнолуния, я всегда оказывался неподалеку от одной из своих резиденций. Такими делами я занимался до начала августа.

Следует отметить и странности в поведении, но не меня самого. Зверь на удивление присмирел после кошмара, приснившегося мне в прошлом месяце во время лихорадки, словно увиденное во сне страшное чудище сделало его более осторожным, поумерив свирепость. В течение трех ночей в конце июля, а именно, 21–23 июля, он не столько охотился, сколько расхаживал по острову, как животное, которое охраняет и помечает свою территорию. Прежде с ним такого не случалось, однако надо заметить, что зверь впервые очутился на такой обширной собственной территории, поэтому я не придал особого значения его поведению.

Только я достроил изгородь и начал наслаждаться результатами своих трудов, как зарядили дожди, и мне пришлось держаться поблизости от моего прежнего жилья. Ибо, несмотря на то, что и на новом месте я поставил такую же палатку из хорошо натянутой парусины, там не было ни холма, защищавшего бы меня от бурь, ни пещеры, которая могла бы послужить мне убежищем на случай, если ливни станут особенно сильными.

Как было упомянуто выше, к началу августа я достроил беседку и позволил себе отдохнуть. 3 августа я увидел, что развешанные по деревьям гроздья винограда совершенно высохли, превратившись в замечательный вяленый на солнце изюм. Я принялся снимать их с деревьев, и правильно сделал, так как начавшиеся потом дожди погубили бы ягоды, и я лишился бы самой вкусной и питательной части моих припасов на зиму. Едва я успел собрать изюм и перенести большую его часть в пещеру, как зарядили дожди, которые, то становясь сильнее, то ослабевая, с этого времени, 14 августа, шли ежедневно до середины октября.

С 14 по 26 августа дождь шел непрерывно, так что я безвылазно сидел дома, ибо теперь очень боялся промокнуть. И все же в течение трех ночей мне пришлось выбираться наружу, чтобы выпустить зверя, и я был доволен тем, что он не забредал слишком далеко от дома. На протяжении этих трех ночей он по-прежнему вел себя весьма настороженно, и через закопченные стекла я видел, что он часто посматривает на море, но, обладая более острым зрением, чем мое, ничего в нем не замечает. По утрам я понимал, что он глядел в ту сторону, куда смотрел я во время моего кошмарного сна, в сторону черных скал, и я решил, что зверь по-прежнему думает, будто все приснившееся произошло на самом деле, а под поверхностью моря действительно скрывается привидевшийся мне грозный властелин. Меня это несколько позабавило, как человека забавляют смешные поступки собаки.

Вынужденный сидеть дома из-за дождя, я ежедневно посвящал часа два-три работам по расширению пещеры и постепенно продвигался вбок до тех пор, пока не вывел ход наружу, за пределы ограды, и закрыл его дверью. Я пользовался им, чтобы входить и выходить из моего жилища, но при этом чувствовал себя менее спокойно, чем прежде. Ранее мой дом был надежно защищен со всех сторон, теперь же я оказался в уязвимом положении. Впрочем, до сих пор я не встречал ни одной твари, которая могла бы внушить мне опасения, ибо самым крупным животным на моем острове была коза.

Вскоре после этого у меня начали заканчиваться чернила, и я решил, что буду расходовать их более экономно, записывая лишь самые примечательные события в моей жизни и отказавшись от ежедневного упоминания о прочих делах.

Я установил, что дождливое и сухое время года чередуется равномерно, и научился готовиться к ним заблаговременно. Я уже упоминал о том, что сберег несколько колосков риса и ячменя, которые неожиданно для меня выросли подле моего жилища. Кажется, там было около тридцати колосьев риса и колосьев двадцать ячменя. И когда дожди прекратились, а солнце сместилось к югу от небесного экватора, я решил, что наступило самое подходящее время для посева.

Я вскопал участок земли деревянной лопатой. Однако когда пришло время сева, я подумал, что нельзя сеять все сразу, потому что неизвестно, насколько правильно я выбрал время для посева. И впоследствии я очень радовался этому решению, ибо ни одно из посеянных зерен не взошло.

Увидев, что первый посев не всходит, что, по моему мнению, произошло вследствие отсутствия дождей, я стал искать другое место, чтобы предпринять еще одну попытку вырастить хлеб. Я разрыхлил участок земли неподалеку от моей беседки и в феврале, незадолго до весеннего равноденствия, посеял там остатки зерна. Мартовские и апрельские дожди щедро напоили землю, семена дали отличные всходы и очень хороший урожай. Но, поскольку семян у меня оставалось очень мало и я не решился посеять все, какие были, урожай оказался невелик, не более чем по половине пека[13] каждого сорта.

Теперь я по опыту знал, как надо действовать и когда наступает наиболее подходящее время для сева. Я мог проводить сев два раза в год и, следовательно, ежегодно собирать по два урожая зерна.

Я установил, что времена года здесь делятся не на холодные и теплые, как в Европе, а на дождливые и засушливые, приблизительно таким образом:

С середины февраля до середины апреля: сезон дождей; солнце в небесном экваторе или рядом с ним.

С середины апреля до середины августа: засушливый сезон; солнце смещается к северу от небесного экватора.

С середины августа до середины октября: сезон дождей; солнце возвращается на небесный экватор.

С середины октября до середины февраля: засушливый сезон; солнце смещается к югу от небесного экватора.

Сезоны дождей иногда бывали длиннее или короче, в зависимости от направления ветра, но в общих чертах общее деление на времена года было таким, как я описал. На собственном опыте убедившись, как опасно выходить из дома во время дождя, я старался заранее запастись провизией, чтобы избежать необходимости лишний раз мокнуть под дождем.

Во время дождей у меня было полно работы, которую можно делать, не выходя из дома. Это время я посвящал тому, чтобы изготовить себе массу необходимых вещей, для чего требовалось изрядно потрудиться и проявить прилежание. В течение следующего сезона дождей я занялся изготовлением корзин, чтобы можно было переносить в них землю или использовать для хранения нужных вещей. Они получались у меня не слишком красивыми, но все же их можно было применять в нужных мне хозяйственных целях.

Тем временем я придумал себе новое занятие, которое отняло у меня больше времени, чем я предполагал. Ранее я упоминал о том, что мне очень хотелось обойти весь остров и что я несколько раз доходил до речки и дальше, до того места, где построил себе беседку, и туда, откуда открывался вид на море по другую сторону острова. А теперь я решил пересечь остров и выйти на его противоположное побережье.

Миновав долину, в которой находилась моя беседка, я дошел до места, откуда на западе было видно море. Стоял исключительно ясный солнечный день, и за полоской воды я четко различал землю, но не мог разобрать, остров это или материк. Там были высокие горы, и находилась эта земля как минимум в пятнадцати-двадцати лигах от моего острова.

Я не знал, что это за земля, но догадывался, что это какая-нибудь часть Америки, расположенная, судя по всему, неподалеку от испанских владений и, возможно, населенная исключительно дикарями. Если бы море выбросило меня там, то я оказался бы в худшем положении, чем теперь. Эта мысль меня успокаивала.

К тому же, по зрелом размышлении, я смекнул, что если эта земля принадлежит испанцам, то рано или поздно здесь пройдет какой-нибудь корабль. Если же нет, то будет ясно, что это побережье между областью испанского права и Бразилией населено самыми свирепыми дикарями, каннибалами или людоедами, которые убивают и пожирают каждого, кто попадется им в руки.

Размышляя таким образом, я неспешно продвигался вперед. Эта сторона острова показалась мне гораздо симпатичнее той, на которой я обосновался, потому что здесь расстилались луга, покрытые травой и цветами, и росло много красивых деревьев. Я увидел здесь множество попугаев, и подумал, что хорошо было бы поймать одного, если удастся, приручить и научить разговаривать со мной. После многих несчастливых попыток мне удалось отловить молодого попугая. Я сбил его на землю, оглушив палкой, затем привел в чувство и принес домой. Прошло несколько лет, прежде чем я заставил его заговорить, так как он часто беспокоился, чуя запах зверя, но даже при этом он в конце концов заговорил, причем однажды — при ужасных обстоятельствах, о которых я расскажу в свое время.

Я остался доволен своим путешествием. В низинках я обнаружил зайцев, которых прежде частенько видал глазами зверя, и лис, но они сильно отличались от всех других своих сородичей, которых мне доводилось встречать ранее. Однако они меня не интересовали, потому что у меня не было недостатка в пище, причем пище хорошей.

Во время этого путешествия я проходил не более двух миль в день, если считать по прямой. Однако я так много кружил, осматривая местность в поисках чего-то нового, что всякий раз добирался до намеченного для ночлега места очень усталым. Ночевать я устраивался либо на дереве, либо на земле между двумя деревьями, огораживая пространство вокруг себя воткнутыми в землю кольями, чтобы ни одно животное не могло приблизиться ко мне, не разбудив.

Выйдя на побережье, я с удивлением понял, что по воле судьбы обосновался в наихудшей части острова. Здесь весь берег кишел черепахами, тогда как на моей стороне за полтора года мне удалось поймать только трех. Здесь также водилось несметное количество птиц самых разных пород, причем некоторые были мне известны, а иных я никогда прежде не видывал, и у многих из них мясо оказалось очень вкусным.

Признаюсь, что этот берег был гораздо привлекательнее, чем мой, и все же у меня не было ни малейшего желания переселяться сюда. Я уже привык к своему жилищу и, находясь в этом месте, чувствовал себя странником, оказавшимся на чужбине. И все же здесь было очень хорошо, и в течение трех ночей зверь радостно бегал по побережью, чего не делал на протяжении нескольких полнолуний.

Я прошел миль двенадцать по берегу в восточном направлении. Затем, установив высокий шест в качестве вехи, я решил, что пора возвращаться домой. Во время следующей экспедиции я вознамерился пройти на другую сторону острова, двигаясь на восток от моего жилища с тем, чтобы вновь выйти к этой вехе.

Я пошел домой другой дорогой, полагая, что прекрасно знаю остров и ориентируюсь на нем, благодаря чему выйду прямо к моему первому жилищу, но я заблуждался. Пройдя две-три мили, я спустился в очень широкую долину, со всех сторон окруженную лесистыми холмами, и потерял ориентацию, не зная, в какую сторону мне идти. Долина эта находилась в глубокой тени, и все деревья и растения в ней были изогнутыми и чахлыми, испытывая острый недостаток солнечного света. И в довершение ко всем моим несчастьям, все четыре или пять дней, что я пробыл в этой долине, погода стояла пасмурная.

Не имея возможности сориентироваться по солнцу, я плутал по долине, чувствуя себя неуютно и страдая от сырости и холода, и в течение всего этого времени ощущал беспокойство жившего во мне зверя, такое же сильное, как во время прошлогоднего землетрясения. Я был абсолютно уверен, что если бы в эти ночи было полнолуние, зверь сразу же убежал бы из этой долины, и это притом, что ему незнакомо то чувства страха, которое испытывает человек. И я часто ловил себя на мысли, что если бы не скрывавшийся во мне зверь, мне было бы намного хуже в этой долине, хотя я не мог объяснить, откуда у меня брались подобные мысли. Я чувствовал, что в этой долине есть нечто, что старалось держаться подальше от меня, подобно тому, как более мелкие животные сторонятся зверя, но не в такой степени и по какой-то иной причине.

В конце концов, мне пришлось вернуться на побережье, отыскать веху и вернуться домой тем же путем, по которому я пришел. Я шел теперь с частыми остановками, потому что было очень жарко, и ружье, заряды и топор, которые я нес, казались очень тяжелыми.

По пути я вспугнул маленькую козочку и поймал ее. Мне пришла в голову великолепная мысль попробовать привести животное к себе домой. Я часто подумывал о том, как бы приручить одного-двух козлят и развести стадо домашних коз, чтобы обеспечить себя пищей к тому времени, когда у меня закончатся порох и заряды. Я надел на козленка ошейник из веревки, которую я свил из канатной пеньки и всегда носил при себе, и повел его за собой, что оказалось нелегко, так как козочка все время, что мы шли до моей беседки, упиралась, испуганная запахом сидевшего во мне зверя. Там я перенес ее внутрь загородки и оставил, ибо мне очень хотелось поскорее вернуться домой, где я не был уже около месяца.

Нет слов, чтобы выразить ту радость, которую я испытал, возвратившись в мое прежнее жилище и устроившись в гамаке помощника капитана, ибо я по-прежнему называл его именно так. Это небольшое путешествие и жизнь под открытым небом стало для меня таким неприятным опытом, особенно те дни, которые мне пришлось повести в незнакомой сумрачной долине, что дом показался мне идеальным местом для жизни. Все в нем было настолько удобно, что я порешил никогда впредь не удаляться на слишком большое расстояние от него, покуда мне суждено пребывать на острове.

С неделю я отдыхал и отъедался после долгого путешествия, и все это время занимался важным делом, сооружая клетку для моего Попки, который по-прежнему часто пугался жившего во мне зверя. Затем я вспомнил о несчастной козочке, которую заточил в тесной ограде, и решил привести ее домой или хотя бы покормить. Придя к беседке, я нашел ее там, где оставил, да она и не могла уйти; однако она умирала от голода. Я нарубил веток с первых попавшихся деревьев и кустов и перебросил их внутрь изгороди.

Вновь наступил сезон дождей осеннего равноденствия, и вновь я торжественно отметил 30 сентября, вторую годовщину моей жизни на острове. Весь день я провел, смиренно и с благодарностью вспоминая многие милости, ниспосланные мне в моем уединении, без коих мое положение было бы несравненно более печальным. Я кротко и от всего сердца благодарил Господа за то, что Он открыл мне: зверь и я, мы можем быть счастливы в этом уединении, намного более счастливы, чем если бы мы жили в человеческом обществе.

К этому времени я начал отчетливо понимать, насколько моя нынешняя жизнь была счастливее того постыдного, греховного существования, которое я вел в прошлом. С этого момента я начал приходить к заключению, что на этом Богом забытом острове, в одиночестве, возможно, и должны проходить мои самые лучшие годы.

Вот в каком настроении пребывал я в начале третьего года жизни на острове. Не утомляя читателя подробными описаниями второго года, в целом можно сказать, что и в этот год я редко сидел без дела, ежедневно посвящая время всевозможным занятиям.

При сем кратком упоминании о моих трудах мне хотелось бы добавить, что я работал с неизменным прилежанием. Мне не хватало инструментов, помощи, умения, и поэтому изготовление любой вещи отнимало у меня уйму времени. Однако, несмотря на это, благодаря терпению и трудолюбию я обзавелся множеством вещей, на самом деле — всем, что, как будет показано ниже, требовалось мне в данных обстоятельствах.

Ноябрь сменился декабрем, и я предвкушал, что вскоре соберу урожай ячменя и риса. Отведенный под них участок был невелик, но на этот раз урожай обещал быть добрым. И тут внезапно я обнаружил, что вновь возникла угроза потерять всё зерно, так как у меня объявились многочисленные враги, от которых практически невозможно уберечься. Главными из них были козы и те зверьки, которых я назвал зайцами. Они совершали набеги на маленькую плантацию и днем и ночью, распробовав сладость побегов, едва те окрепли и на них начали завязываться колосья.

Единственной защитой от них стала изгородь, которой я окружил всё поле, но это потребовало большой затраты сил, особенно потому, что пришлось работать быстро. Впрочем, мои пахотные угодья были столь скромных размеров, что за три недели я обнес их довольно сносным забором. Подстрелив нескольких животных в дневное время, вскоре я распугал остальных, посадки мои выросли здоровыми и сильными, и урожай начал быстро созревать.

Однако если прежде меня разоряли козы и зайцы, то с появлением колосьев меня начали одолевать птицы. Обходя поле, чтобы посмотреть, как зреет урожай, я увидел, что вокруг него полно птиц, по всей видимости, дожидавшихся, когда я уйду. Я немедленно пальнул по ним из ружья, с которым не расставался. Однако при этом с поля поднялась другая стая, которую я поначалу не заметил среди колосьев.

Я был серьезно обеспокоен, понимая, что за несколько дней они уничтожат все мои виды на урожай и мне придется голодать, потому что я никогда не смогу вырастить хлеб. Я не знал, что предпринять. Тем не менее, я преисполнился намерением во что бы то ни стало отстоять свой хлеб, даже если для этого пришлось бы караулить его и днем, и ночью. Первым делом я осмотрел все поле, чтобы оценить ущерб, нанесенный птицами, и установил, что он был немалым. Однако пока зерна еще не созрели, поэтому и потери не слишком велики. Уцелевшие злаки обещали дать хороший урожай. Оставалось только уберечь его от птиц.

Я остановился у поля, чтобы перезарядить ружье, а потом пошел прочь, видя, что воры облепили все соседние деревья, словно выжидая, пока я уйду, да так оно и было на самом деле. Как только я скрылся из виду, они немедленно опустились на поле. Я до того рассердился, что не стал дожидаться, пока их не налетит еще больше, понимая, что каждое съеденное ими зерно могло бы со временем принести мне целый пек хлеба. Я бросился к ним, и мои вопли, а также запах зверя все же заставили их убраться прочь, на этот раз несколько подальше, но я подозревал, что они непременно вернутся, чтобы полакомиться сладким зерном, которого никогда прежде не пробовали.

Между тем наступила первая ночь ноябрьского полнолуния. Я все еще топтался у поля, когда превратился в зверя, и пристально всматривался в закопченные линзы, стараясь разглядеть как можно больше через туман, в котором блуждали мои мысли, когда зверь вырывался наружу.

Утром я прошелся по следам зверя и увидел кое-что из его добычи. Ползайца… еще один, но совершенно целый, зверь убил его просто ради развлечения… задранная коза с выеденным боком. Именно это и было мне нужно. Я подобрал останки и выставил их на всеобщее обозрение так, как в Англии выставляют трупы закоренелых преступников, подвешивая их на цепях для острастки остальных. Невозможно описать, какое потрясающее действие произвела эта мера. Не только ни одна птица не опустилась больше на поле, но все они покинули мою часть острова, и я ни разу не видел близ поля ни одной птицы за все время, пока там висели мои пугала.

Можете представить себе, до чего я был обрадован, и к концу декабря, когда наступило время второй жатвы, я снял урожай. По окончании работы я обнаружил, что с половины пека зерна я получил около двух бушелей[14] риса и почти два с половиной бушеля ячменя. Разумеется, эти измерения были приблизительными из-за отсутствия весов.

Все это очень меня ободрило. Я понимал, что со временем, с Божьей помощью, у меня будет хлеб. Однако тут передо мной возникли новые проблемы. Я не знал, как смолоть зерно, чтобы получить муку, а также не знал, как его просеивают, чтобы отделить зерно от шелухи. Не знал я и того, как из муки получается хлеб, как делается тесто, как его пекут. Ввиду всех этих затруднений и желания отложить про запас побольше семян и добиться того, чтобы у меня постоянно был хлеб, я решил, что не стану прикасаться к зерну этого урожая, целиком пустив его на семена, чтобы посеять их в следующий сезон. А пока что направлю все мои силы и энергию на то, чтобы, в конце концов, решить главную из стоявших передо мной задач, а именно, обеспечить себя зерном и хлебом.

Можно было сказать, что теперь я в прямом смысле зарабатывал свой хлеб. Довольно странно, что так мало людей, как мне кажется, задумывается о том, как много всего требуется для того, чтобы вырастить, сохранить, смолоть, замесить и испечь — одним словом, получить всего лишь один продукт, хлеб.

Между тем теперь мне необходимо было расширить поле, ибо зерна у меня уже было достаточно для того, чтобы засеять им около акра[15] пашни. До этого мне пришлось потратить не менее недели на изготовление лопаты. Лопата получилась у меня — сплошное горе, к тому же очень тяжелая, и работать ею было в два раза труднее, чем обычной. Впрочем, я преодолел эту трудность и засеял зерном два больших, ровных участка, расположенных вблизи моего жилища, и обнес их добротными изгородями. На эту работу ушло целых три месяца, потому что большая часть этого времени пришлась на сезон дождей, когда я не имел возможности выйти из дома.

Сидя дома, я развлекался беседами с попугаем и обучал его говорить. Постепенно он усвоил свое имя и, наконец, научился довольно громко произносить его. «Попка» стало первым словом, услышанным мной на острове из чужих уст.

Кроме того, некоторое время спустя произошло еще одно событие. Однажды я развел большой костер, чтобы поджарить мясо. Покончив же с этим делом, я начал гасить угли и нашел между ними черепок от разбившегося глиняного горшка. Он стал твердым, как камень, и красным, как кирпич. Я удивился и сказал себе: «Если можно обжечь черепок, то, наверное, можно обжечь и целую посудину».

И я стал учиться регулировать огонь, чтобы можно было обжигать на нем глиняную посуду. Никто в мире не испытывал такой радости по поводу столь заурядной вещи, какую испытал я, когда убедился, что мне удалось получить огнеупорную глиняную посуду. Я сразу же наполнил водой один из горшков и, подвесив его над костром, сварил себе мясо. Из куска козлятины получился отличный бульон, но суп вышел бы намного вкуснее, если бы в моем распоряжении была овсяная мука и кое-какие другие продукты.

Следующей моей заботой было придумать, как сделать каменную ступку, чтобы размалывать или, вернее, толочь в ней зерно. Потратив много времени на поиски камня, я отказался от этой мысли и решил присмотреть большую колоду из твердого дерева, найти которую оказалось значительно проще. Затем мне пришлось придумать решето, чтобы просеивать помол для отделения отрубей и шелухи, без чего, как мне казалось, невозможно испечь хлеб. Я решил эту проблему, вспомнив, что среди матросской одежды были хлопчатобумажные или муслиновые шейные платки. Из них я изготовил три маленьких сита, вполне пригодных для дела, которые верно служили мне на протяжении нескольких лет.

Теперь предстояло подумать о том, как печь хлеб, когда у меня будет зерно. Я долго ломал голову над тем, чем заменить печку. Наконец и эта проблема была решена, и я смог испечь себе ячменные лепешки и, вдобавок ко всему, вскоре стал заправским хлебопеком. Я готовил себе лепешки из риса и пудинги, но пироги не пек, потому что для них у меня не было другой начинки, кроме птичьего мяса и козлятины.

Не приходится удивляться, что во всех этих хозяйственных заботах прошла большая часть третьего года моего пребывания на острове. Следует заметить, что в промежутках между этими делами я должен был посеять новое зерно и многое другое. Когда пришла пора, я собрал новый урожай и со всем тщанием перенес его домой, оставив храниться в колосьях до тех пор, пока у меня не появится время перетереть его, ибо для обмолота у меня не было ни гумна, ни цепа.

А затем, когда урожаи возросли, мне потребовался более просторный амбар, ибо теперь я собирал до двадцати бушелей ячменя и столько же риса, если не больше. Теперь я мог, не экономя, брать зерно на еду, поскольку сухари у меня закончились очень давно. При этом я решил определить, сколько зерна мне потребуется для того, чтобы прокормиться в течение года, и проводить сев только раз в году.

Оказалось, что на год мне с избытком хватает сорока бушелей ячменя и риса, и я решил, что буду ежегодно сеять столько же, сколько в предыдущем, надеясь, что этого урожая мне хватит на хлеб и на все остальное.

Наступила четвертая годовщина моего пребывания на острове, и я отметил ее, как и предыдущие, молясь и пребывая в душевном спокойствии. Благодаря постоянному и прилежному чтению слова Божия я стал смотреть на мир по-новому. Все мои взгляды на жизнь изменились. Теперь цивилизованный мир казался мне далеким, словно я не имел никакого отношения к нему. Он не пробуждал во мне никаких надежд, никаких желаний. Одним словом, я совершенно отдалился от него и, очевидно, должен был остаться отделенным от него навсегда. Мне казалось, что я смотрю на него так же, как, вероятно, смотрел бы на него с того света, то есть, как на место, в котором когда-то жил и которое покинул навсегда.

Самое главное, что здесь я жил вдали от всех мирских соблазнов. Я не беспокоился из-за зверя, мне ничего не надо было скрывать, у меня не было никаких честолюбивых устремлений. Мне нечего было желать, ибо теперь у меня было всё, чем мог наслаждаться. Я был хозяином всего острова и, если бы захотел, мог бы величать себя королем или императором страны, которой владел. Я мог бы выращивать столько зерна, чтобы загрузить им целые корабли, но в этом не было никакой нужды, и я сеял ровно столько, сколько требовалось для удовлетворения моих личных потребностей. В моем распоряжении было множество черепах, но я довольствовался тем, что время от времени убивал по одной. У меня было столько леса, что я мог бы построить целый флот, и столько винограда, что я мог бы производить вино или изюм в таких количествах, чтобы нагрузить ими весь этот флот.

Теперь я чувствовал себя гораздо лучше, чем на первых порах, и в физическом и в нравственном отношении. Приступая к еде, я испытывал благодарность за щедрость Провидения, позаботившегося о том, чтобы у меня была трапеза в сей пустыне. Я научился видеть положительные, а не одни отрицательные стороны той ситуации, в которой оказался, и думать о том, что у меня есть, а не о том, чего я лишен. И это порой наполняло меня невыразимой внутренней радостью. Все наши сетования по поводу того, чего у нас нет, теперь казались мне проистекающими от недостатка благодарности за то, что нам дано.

Зверь тоже начал относиться к острову как к дому и собственной территории. Наши отношения стали как-то спокойнее, потому что ни один из нас не старался удерживать другого ни с восходом луны, ни с наступлением утра. Зверь преодолел уныние и беспокойство и вновь стал бегать, выть и убивать, иногда для развлечения, иногда для пропитания. Он не покидал мою сторону острова, и я редко просыпался дальше, чем в получасе ходьбы от пещеры или же моей загородной резиденции, как я ее величал.

Я так давно жил на острове, что многие из захваченных с корабля вещей либо совсем пришли в негодность, либо их запасы уже истощились или подходили к концу.

Чернила, как я упоминал, были у меня на исходе, и я разводил их водой до тех пор, пока они не стали такими бледными, что почти не оставляли следов на бумаге. До тех пор, пока у меня было хоть слабое их подобие, я кратко описывал те дни месяца, в которые в моей жизни происходили какие-то особые события.

Одежда моя начала расползаться. Из белья у меня давно уже не оставалось ничего, кроме нескольких клетчатых рубах, которые я отыскал в матросских сундуках и берег, поскольку часто бывало так, что приходилось ходить в одной лишь рубахе. Мне очень повезло, что среди всей одежды, находившейся на борту корабля, имелось почти три дюжины рубах. Было у меня еще несколько толстых матросских роб, но в них было слишком жарко. По правде говоря, в таком жарком климате вообще нет надобности в одежде, но, несмотря на всю жару, я не мог ходить нагишом. Я не допускал даже мысли об этом, хотя находился на острове в полном одиночестве.

Причина, по которой я не мог разгуливать нагишом, заключалась в том, что я не выдерживал палящих лучей солнца. От его жара кожа у меня покрывалась волдырями, а когда я носил рубаху, то воздух под ней приходил в движение и овевал тело, благодаря чему в рубахе было в два раза прохладнее, чем без оной. В равной степени я не мог появляться на солнце без головного убора. Солнце в этих местах был таким горячим, что от его прямых лучей у меня сразу возникала невыносимая головная боль. А когда я надевал головной убор, она проходила.

Принимая во внимание все сказанное выше, я стал подумывать, каким бы образом привести в порядок те лохмотья, которые имелись в моем распоряжении и которые я именовал одеждой. Все куртки у меня износились, и теперь встал вопрос, нельзя ли переделать в куртки огромные матросские робы, используя имевшиеся у меня швейные принадлежности. И вот я принялся портняжить, чего делать не умел, и поэтому результаты моих трудов стали весьма плачевными. Впрочем, я все же обеспечил себе смену одежды, кое-как смастерив пару новых курток, которых, как я надеялся, мне должно было хватить на длительное время. О первой же попытке сшить брюки лучше не упоминать вовсе, потому что результат получился ужасный.

Я уже говорил, что хранил шкурки всех убитых мною животных. Первым делом я сшил себе из них большую шапку мехом наружу, чтобы она защищала от дождя. Она получилась настолько удачной, что я решил смастерить из того же материала и костюм, а именно, куртку и штаны. Они требовались мне не столько для тепла, сколько для защиты от солнца. Однако, должен признать, эти предметы гардероба получились у меня из рук вон плохо, ибо если я был скверным плотником, то портной из меня получился и вовсе никудышный. Впрочем, если дождь заставал меня под открытым небом, куртка и шапка, сшитые мехом наружу, помогали мне не промокнуть.

Поскольку у меня был плот, следующей моей задумкой стало путешествие вокруг острова. Однажды я уже побывал на противоположном берегу, о чем было рассказано выше, и открытия, сделанные во время того небольшого похода, настолько заинтересовали меня, что мне очень хотелось осмотреть все побережье.

И поэтому я время от времени совершал небольшие морские путешествия, но никогда не выходил далеко в море и не удалялся на большое расстояние от моей бухточки. Наконец, желая осмотреть внешние границы моего маленького королевства, я решил проплыть вокруг острова. Я отправился в это путешествие шестого ноября, в шестой год моего пребывания на острове, и экспедиция моя продлилась намного дольше, чем я предполагал. Ибо хотя сам остров не был большим, но у его восточной оконечности я обнаружил длинную гряду черных скал, которые на пару лиг выдавались в море. Часть их выступала над поверхностью моря, другие были скрыты водой. Скалы торчали из воды, точно огромные зубы, одни — острые, другие — угловатые, третьи — плоские, и если бы за этими формами скрывался какой-то смысл, то можно было бы подумать, что кто-то специально обтесал эти скалы. За ними тянулась песчаная отмель, выдававшаяся в море еще на пол-лиги, поэтому мне пришлось сделать порядочный крюк, чтобы обойти эту косу.

Мои приключения могут послужить уроком всем нетерпеливым и несведущим лоцманам. Не успел я достигнуть оконечности косы, находясь от берега всего лишь на расстоянии длины моего плота, как очутился на страшной глубине и был подхвачен мощным течением, напоминавшим поток, низвергающийся с мельничной плотины. Меня относило все дальше и дальше от берега, и я мог лишь удерживаться на краю этого течения, хотя весь день отчаянно работал веслами. Я уже прощался с жизнью. Меня ожидала верная смерть, но не в морской пучине, потому что море было довольно спокойным, а от голода.

У меня была с собой кое-какая провизия, но что значила эта малость, если меня уносило в безбрежный океан, где, по меньшей мере на тысячу лиг впереди, нет ни единой полоски суши?

Между тем я оказался между двух мощных течений: тем, которое проходило южнее косы и уносило меня в океан, и тем, что проходило примерно в лиге к северу от нее и было направлено к острову. По крайней мере, я заметил, что вода стала спокойнее и течение ослабело. При благоприятном бризе, дувшем со стороны моря, я продолжал грести к острову, но приближался к нему совсем не так резво, как меня относило от него.

На четвертый день путешествия, около четырех часов пополудни, работая веслом в лиге от острова, я обнаружил, что гряда скал, виновница моих злоключений, тянувшаяся в южном направлении и в том же направлении отбрасывавшая течение, порождает другое встречное течение в северном направлении. Я попал в это течение, потащившее меня на северо-запад, и приблизительно через час оказался на расстоянии мили от берега, а поскольку море было спокойным, то вскоре я причалил к острову.

Едва ступив на берег, я упал на колени и возблагодарил Господа за свое спасение. Подкрепившись прихваченной с собой едой, я завел плот в высмотренную мной маленькую бухточку, сплошь укрытую деревьями, и улегся спать, совершенно обессилев от усталости и тяжелой физической работы.

Я оказался в весьма затруднительном положении, не зная, как теперь вернуться домой на плоту. Натерпевшись страха и обогатившись опытом, я понимал, что о возвращении в обход косы не могло быть и речи. Что подстерегало меня на другой, то есть западной оконечности острова, я не знал, и у меня не было ни малейшего желания вновь подвергать себя риску. Поэтому на следующее утро я решил пройти вдоль берега в западном направлении и поискать бухточку, где можно было бы спокойно оставить плот на случай, если он мне понадобится. Пройдя мили три, я обнаружил очень удобную бухточку для плота, в которой он и остался, словно в специально предназначенном для него маленьком доке. Убедившись, что плот надежно закреплен, я выбрался на берег, чтобы осмотреться и определить, где именно я нахожусь.

Оказалось, что я был совсем близко от того места, где побывал в тот раз, когда приходил на эту сторону острова пешком. Поэтому, взяв с собой с плота только ружье, я пустился в путь. После такого морского путешествия пеший поход показался мне весьма легким, и к вечеру я дошел до моей старой беседки, благополучно дожидавшейся моего возвращения. Я всегда поддерживал ее в полном порядке, относясь к ней как к загородному дому.

Перебравшись через изгородь, я улегся в тени, чтобы дать отдых уставшим ногам, и уснул. Но представьте, каково же было мое изумление, когда я был разбужен голосом, несколько раз окликнувшим меня по имени: «Робин, Робин, Робин Крузо! Бедный Робин Крузо! Где ты, Робин Крузо? Где ты?»

Измученный с утра греблей, а после полудня — ходьбой, я спал таким крепким сном, что не сразу пришел в себя. И мне показалось, что я слышу этот голос во сне. Однако голос настойчиво повторял: «Робин Крузо, Робин Крузо», и когда я, наконец, окончательно проснулся, то сильно испугался. Впрочем, открыв глаза, я увидел на ограде своего Попку и сразу же догадался, что голос принадлежал ему: именно таким жалобным тоном я часто повторял эту фразу, и он ее запомнил.

«Робин Крузо, — повторил он. — Вот ты где. — А потом, совершенно неожиданно, он произнес слова, которым я его не учил, и от этих слов по моей спине пробежали мурашки, словно я почувствовал дыхание студеных английских морей: — Тебя убьют, Робин Крузо».

Признаюсь, в первые мгновения, оправляясь от неожиданности и радуясь, что впервые за шесть долгих лет услышал собственное имя, я не задумался над смыслом того, что произнес мой маленький Попка. Я знал все слова, которым его научил, и недоумевал, кто мог научить моего попугая таким речам, для чего и когда.

«Робин Крузо! Робин Крузо! — верещал он. — Они придут, чтобы убить тебя и съесть твое мясо. Зверь тебя не спасет, Робин Крузо. Твоя душа станет добычей Великого Спящего! Йа! Йа!»

При этом Попка совсем обезумел, как будто перед его глазами стояло какое-то ужасное видение, которое невозможно было стереть из памяти. Было время, когда я думал, что сам сойду с ума на этом острове. Сидя на ограде, попугай дрожал, словно от холода, и издавал разнообразные резкие звуки и шумы, лишенные смысла. Однако, приглядываясь и прислушиваясь к ним, я уловил определенную закономерность и понял, что птица говорит на неизвестном мне языке… а Попка вновь и вновь твердил одно и то же, словно повторял заклинание или молитву. И, слушая его, я чувствовал, как нарастает боль в голове и ушах. Подобно тому, как ведут себя люди, знающие, что от близкого пушечного выстрела из ушей может пойти кровь, так и от Попкиных воплей мне хотелось отпрянуть назад и заткнуть уши, хотя крики его были чуть громче обычных. Внутри меня заворчал зверь, также пришедший в ярость от слов Попки.

А затем Попка застыл на месте и замертво рухнул на землю. Из глаз и клюва у него текла кровь, как это порой бывает с людьми и животными, к которым внезапно подкралась смерть.

Я не мог оставить Попку в своей летней резиденции и не хотел хоронить его в пределах ограды. Поэтому я перелез через нее и нашел место под большим деревом, очень похожим на то, где много лет назад я впервые увидел Попку. Топором и руками я вырыл для мертвой птички могилку, достойную любого хозяина или хозяйки поместья. Но когда я вновь перелез через ограду за его маленьким тельцем, то понял, что не могу дотронуться до мертвого попугая. Меня охватило ужасное смятение, и я подумал, что в этом повинен зверь, по непонятным мне причинам все еще сердитый на птичку. Потом до меня дошло, что смятением охвачен я сам.

— Такое бывает со всякой Божьей тварью, которая чует живущего во мне зверя, — сказал я вслух. — Не удивительно, что меня терпит только моя голодная коза. — И тут я задумался о том, что сидело внутри Попки, скрываясь под его оперением, и говорило со мной.

Наконец, я стянул с себя огромную шапку и надел ее на руку наподобие перчатки, но даже тогда прикосновение к мертвой птице оказалось мучительным, и по коже у меня побежали мурашки. Это чувство не проходило до тех пор, пока славный Попка не был погребен в земле острова.

В то полнолуние зверь вновь старался не отходить далеко от привычных мест и в течение трех ночей осторожно бродил по лесу, словно опасаясь навлечь на себя неприятности. По следам я определил, что он кружил вокруг беседки, часто направлялся к могиле Попки, но так и не подошел к ней. Наряду с пугающими изречениями Попки это внесло смятение в мои мысли, и в течение всего следующего месяца я томился мрачными предчувствиями и много размышлял. В следующее полнолуние зверь вновь бегал и убивал, и я воспринял это как сигнал о том, что сгустившаяся над нами мгла рассеялась.

В таком настроении я провел почти год, ведя тихую и, как вы легко можете догадаться, уединенную жизнь. Я спокойно размышлял о своем положении, утешаясь тем, что предоставил себя воле Провидения, и не испытывал недостатка ни в чем, кроме человеческого общества.

За это время я поднаторел во всех ремеслах, какими только мне пришлось овладеть в силу необходимости. Думаю, при случае я мог бы сделаться изрядным плотником, особенно если принять в расчет, как мало инструментов было в моем распоряжении.

Кроме того, я достиг больших успехов в гончарном искусстве и научился ловко изготавливать посуду с помощью гончарного круга, который значительно облегчил мою работу и улучшил ее качество. Однако, кажется, никогда я так не гордился своими способностями и не радовался, как в день, когда мне удалось изготовить курительную трубку. Разумеется, это была простая трубка из красноватой обожженной глины, и притом неказистая. Однако, твердая и прочная, она позволяла втягивать дым и приносила мне радость, ибо я был заядлым курильщиком.

К тому времени мои запасы пороха заметно поубавились. А поскольку запас этот был в данных условиях совершенно невосполнимым, то я стал думать о том, что со мной будет, когда он и вовсе иссякнет. Иными словами, как я тогда буду охотиться на коз. Я упоминал о том, как на третий год пребывания на острове поймал и приучил козочку. Я надеялся поймать и козла. Но все они убегали от скрывавшегося во мне зверя, а тем временем моя козочка состарилась и умерла в преклонном возрасте, ибо у меня не хватило духу зарезать ее.

Между тем на одиннадцатый год моего пребывания на острове, как я уже говорил, мои запасы пороха начали истощаться, и я стал учиться искусству охоты на коз с помощью силков и ловушек, надеясь, что мне удастся поймать кого-нибудь живьем. Особенно мне хотелось поймать козу с козлятами. Наконец, я решил попробовать ловить их в волчьи ямы. Я вырыл в земле несколько больших ям в тех местах, где, как я знал, обычно паслись козы. Чтобы не обременять вас подробностями, скажу лишь, что однажды утром, обходя ловушки, я обнаружил в одной из ям крупного старого козла, а в другой — трех малышей, козлика и двух козочек.

Я не знал, что мне делать со старым козлом. Он был таким агрессивным, что я не рискнул спуститься к нему в яму. Я мог бы убить его или оставить для зверя, но это было мне не по душе. Поэтому я отпустил его на свободу, и он стремительно убежал прочь, совершенно обезумев от запаха зверя.

Прошло много времени, прежде чем козлята привыкли принимать пищу в моем присутствии, но я прикармливал их хлебом, и они понемногу стали ручными. И теперь мне стало ясно, что если я хочу обеспечить себя козлятиной на то время, когда у меня больше не будет пороха и зарядов, то мне необходимо разводить коз.

Однако потом мне пришло в голову, что нужно изолировать домашних коз от диких, так как иначе, став взрослыми, все они убегут в лес. Кроме того, нельзя было подпускать к ним зверя, чтобы он не рассматривал мое стадо как пиршественный стол для удовлетворения своих аппетитов. Мне оставалось лишь соорудить загон для коз, обнеся его прочным частоколом или изгородью, чтобы козы не могли сломать его изнутри, а другие животные — снаружи.

Для одной пары рук это была очень большая работа, но, понимая ее важность, я прежде всего отыскал подходящий участок для коз, где росла трава, которая служила бы им пищей, была вода и тень, где они могли бы укрыться от солнца.

На огораживание первого участка у меня ушло около трех месяцев. До этого времени я привязал трех козлят в лучшей части участка и делал так, чтобы они кормились как можно ближе от меня и постепенно привыкали ко мне. Очень часто я приносил им колоски ячменя или пригоршню риса, но они отскакивали от меня, почуяв зверя, и натягивали привязь, стараясь отбежать от него как можно дальше. После того как изгородь была построена, я отвязал козлят, и они всегда держались вместе в самой дальней от меня части загона.

Года через полтора у меня было стадо из дюжины коз, считая козлят, а еще через два года их поголовье возросло до сорока трех, не считая тех, кого я зарезал для пропитания. Тогда я соорудил пять новых загонов с маленькими закутами, куда загонял коз, когда хотел поймать их, и воротами для перегона животных из одного загона в другой.

Однако это еще не все. Теперь у меня всегда были не только козлятина, но и молоко, о котором поначалу я даже не мечтал. То, что мне пришло в голову доить коз, обернулось для меня приятным сюрпризом. У меня появилась молочная ферма, и иногда удои достигали одного или даже двух галлонов в день. Какой роскошный стол в этом необитаемом месте, попав в которое я поначалу думал, что обречен на голодную смерть!

Однажды утром, на исходе тринадцатого года моего пребывания на острове, я проснулся на холмах после окончания последней ночи полной луны. В течение трех минувших ночей зверь долго и много носился по острову, и все же я ощущал какое-то смутное желание побывать на оконечности острова. С каждым днем это желание усиливалось, и в конце концов я решил отправиться туда посуху, продвигаясь вдоль берега моря. Так я и сделал, но если бы кто-нибудь в Англии встретил меня в моем тогдашнем виде, то он либо испугался, либо от души посмеялся надо мной… да и сам я частенько невольно улыбался, воображая, что было бы, если бы я вздумал появиться в таком одеянии в Йоркшире. Надеюсь, что и вы улыбнетесь, представив себе мою персону в следующем виде.

На голове у меня была огромная и высокая бесформенная шапка из козьего меха со свисающим сзади лоскутом, предохранявшим шею от солнца и препятствовавшим проникновению воды за ворот во время дождя.

Полы короткой куртки из козлиной кожи доходили мне до середины бедер, а штаны, сшитые из того же материала, — до колен. Штаны были пошиты из шкуры старого козла с такой длинной шерстью, что она закрывала мне ноги до середины икр, создавая впечатление, будто я в панталонах. Чулок и башмаков у меня совсем не было, и вместо них я соорудил себе некое подобие котурнов, крепившихся к ногам чем-то вроде гетр из лоскутов кожи, с двух сторон перевязанных шнурками.

Еще у меня имелся широкий пояс из высушенной козьей шкуры, за неимением пряжки, я затягивал его двумя шнурками. На нем были сделаны петли, в которые вместо шпаги и кинжала вставлялись небольшая пила и топор. Был у меня и другой ремень, поуже. Он застегивался на тот же манер, но носил я его через плечо. К нему я приделал две сумки, располагавшиеся под левой рукой. В одной из них я носил порох, в другой — заряды. За спиной у меня болталась корзина, а на плече — ружье.

Что касается лица, то оно вовсе не стало таким же темным, как у мулатов, чего можно было бы ожидать от человека, не слишком оберегавшего его от солнца, ветра и дождя и жившего в девяти или десяти градусах от экватора. Одно время борода у меня выросла до четверти ярда в длину, но поскольку в моем распоряжении оказалось достаточно ножниц и бритв, то я подстриг ее довольно коротко, оставив растительность только на верхней губе и придав ей форму огромных усов, какие носят мусульмане и какие я видел у турок в Сале. Турки носили усы, а мавры — нет. Об этих усах, точнее, усищах, скажу только то, что длина у них была поистине невероятной, — ну, не такой, конечно, чтобы повесить на них шапку, но все же достаточной, чтобы произвести переполох в Англии.

Но все это сказано так, между прочим. Что до моей внешности, то на острове не было никого, кто мог бы полюбоваться ею, следовательно, я больше не стану распространяться на эту тему. В описанном наряде я отправился в новое путешествие, продолжавшееся дней пять или шесть. Сначала я прошел вдоль берега прямо к тому холму, на котором бывал и прежде. Взглянув на выдававшуюся в море каменистую косу, я удивился, увидев совершенно спокойное, ровное море. Ни воли, ни ряби, ни течения, везде все казалось совершенно одинаковым. На самом деле, не было видно даже самих черных скал. Каким-то образом я решил, что в отведенные ему три ночи зверь так радостно носился именно по этой причине, то есть потому, что в море не наблюдалось никакого движения. Хотя я редко испытывал чувство тревоги, тогда на меня снизошло величайшее спокойствие, и не только на меня, но и на весь остров. Прошло еще два года, и мы со зверем были совершенно довольны нашей жизнью на нем.

А теперь я подхожу к переменам, случившимся в моей жизни.

Однажды, примерно через неделю после последней ночи полнолуния, я неожиданно обнаружил на берегу оставленный на песке четкий отпечаток босой человеческой ноги.

Я стоял, словно громом пораженный, или как человек, увидевший привидение. Я прислушался, оглянулся по сторонам, но ничего не услышал и ничего не увидел. Тогда я прошелся взад-вперед по берегу, чтобы посмотреть, нет ли где других следов, но отпечаток был всего один. Я вновь направился к нему, чтобы убедиться в том, что он мне не померещился. Между тем никаких сомнений быть не могло: на песке действительно запечатлелся четкий след ноги, с растопыренными пальцами, пяткой, со всеми прочими деталями. Не зная, что подумать, совершенно сбитый с толку и вне себя от страха, я вернулся в свой обнесенный оградой дом, оглядываясь назад через каждые два-три шага, принимая каждый далекий куст, пень или дерево за человека. Невозможно описать, сколько самых ужасных диких картин нарисовало мне воображение и какие фантазии обуревали меня по дороге.

Подойдя к своей крепости (так я стал называть дом после этого события), я стремительно юркнул в нее, как будто бы за мной гнались. Не помню, воспользовался я перелазом или же вошел через пробитую в обрыве дыру, которую я величал дверью. Не мог я вспомнить и того, что происходило на следующее утро. Даже перепуганный заяц, несущийся сломя голову, чтобы спрятаться в норе, не мог бы пребывать в более смятенном состоянии, чем я, когда бежал к своему убежищу.

В ту ночь я не спал. Чем больше времени проходило с той минуты, когда я увидел след, тем больше возрастало охватившее меня смятение. Я был до такой степени взволнован и напуган собственными фантазиями, что мог лишь рисовать себе всякие ужасы, даже теперь, когда я находился далеко от того места. Иногда мне казалось, что я видел след Дьявола, и здравый смысл подсказывал, что такое предположение верно. Каким образом сюда могло попасть любое другое существо, имеющее человеческое обличье? Где находится корабль, на котором могли приплыть сюда люди? Почему не видно было других следов?

Но зачем тогда Сатане принимать человеческий облик, появляясь в этом месте, зачем ему оставлять здесь след своей ноги? Я подумал, что помимо этого одинокого отпечатка ноги Дьявол мог бы найти кучу других способов, чтобы напугать меня. Поскольку я жил практически на противоположной стороне острова, то был всего один шанс из десяти тысяч, что я когда-либо наткнусь на этот след. Тем более, что он оставлен на песке и при первом же сильном ветре должен быть смыт волнами прибоя. Все это как-то не соответствовало существующим у нас представлениям об изощренности козней Дьявола.

Множество соображений подобного рода помогли мне убедиться в том, что этот след не принадлежал Дьяволу.

В конце концов я пришел к заключению, что след был оставлен кем-то из ужасных дикарей, живших на материке и выходивших в море на своих пирогах, и они случайно попали на остров, пригнанные сюда течением или неблагоприятным ветром. Они высадились на берег, но потом вновь ушли в море, потому что у них было не больше желания оставаться на этом необитаемом острове, чем у меня — видеть их здесь.

Таким образом, страх вытеснил из моей души всю былую надежду на Бога. Я упрекал себя в лености, из-за которой сеял ровно столько зерна, чтобы мне хватало до следующего урожая, словно не могло произойти никакой случайности, способной помешать мне собрать посеянный хлеб. Я корил себя за беспечность и дал себе слово, что впредь буду сеять с таким расчетом, чтобы мне хватало хлеба на два или на три года и чтобы при всех обстоятельствах не страдать от его отсутствия.

До чего же полна превратностей наша жизнь! Теперь я дрожал при одной мысли о том, что могу увидеть человека, что на остров может высадиться еще кто-то, и даже вид отпечатка человеческой ноги повергал меня в трепет.

Однажды утром, лежа в гамаке и напряженно думая о той опасности, которая грозила бы мне при появлении дикарей, я почувствовал, до какой степени эти мысли нарушают мой внутренний покой. При этом мне вспомнились слова Священного Писания: «Призови Меня в день скорби; я избавлю тебя, и ты прославишь Меня».[16]

После этого, поднявшись с постели, я не только почувствовал, что мое сердце успокоилось, но и что мне хочется сотворить молитву. Помолившись, я взял Библию, а открыв ее, первым делом прочел слова: «Господь — крепость моя и щит мой; на Него уповало сердце мое, и Он помог мне, и возрадовалось сердце мое; и я прославлю Его песнью моею».[17] Невозможно передать, какое облегчение я испытал. Преисполненный благодарности, я отложил книгу, и печаль мою как рукой сняло, по крайней мере, по этому поводу.

В самый разгар моих страхов, когда я терзался неизвестностью, мне пришло в голову, что все это может оказаться плодом моего разыгравшегося воображения. Возможно, этот след оставил я сам, а может быть, это был след зверя, причудливо размытый прибоем. Это также слегка успокоило меня, и я принялся убеждать себя, что все так и было, что я увидел всего лишь свой собственный след.

Итак, я приободрился и вновь начал выходить за пределы ограды, поскольку трое суток безвылазно просидел в своей крепости и уже испытывал недостаток в еде. Дома у меня имелись только ячменные лепешки да вода. Кроме того, нужно было подоить коз, что я обыкновенно делал каждый вечер, и я знал, что несчастные животные страдают, оставаясь недоенными. Разумеется, для некоторых из них это не прошло даром, и они перестали давать молоко.

Но после того как я в течение двух или трех дней не увидел ничего подозрительного, я осмелел и начал думать, что сам насочинял себе страхов, а чтобы окончательно избавиться от каких бы то ни было сомнений, я решил вновь сходить на тот берег и сличить тот след с отпечатком моей ноги. Под действием ветра он стал менее четким, но все еще был заметен, так как был оставлен на влажном песке.

Во-первых, я осознал, что след никак не мог быть моим, поскольку прежде я никогда не бывал на этой части побережья. Во-вторых, сопоставив его с собственной ступней, я убедился, что она значительно короче и уже. Кроме того, след был весьма специфическим, например, рядом с каждым пальцем виднелись маленькие углубления, похожие на те, которые оставляли когти зверя, но этот след никак не мог быть отпечатком его лапы. Была еще одна странность, которую мне сложно описать, но складывалось впечатление, что тот, кому принадлежал этот след, носил тонкие шелковые чулки, которые заметно натягивались между его растопыренными пальцами.

Все это дало новую пищу моему воображению, и вновь меня обуял панический страх. Я дрожал, словно в лихорадке, и помчался домой в полном убеждении, что на моем острове недавно побывали люди, по крайней мере, один человек, или что остров обитаем и что в любую минуту я могу подвергнуться нападению. И я не знал, как защитить себя от опасности.

К каким только нелепым решениям мы не приходим под влиянием страха! Страх отнимает у нас способность распоряжаться теми средствами, к каким нам предлагает прибегнуть разум. Первой моей мыслью было снести изгороди всех загонов и перегнать весь мой скот в лес, чтобы враг не обнаружил его и не зачастил на остров за столь легкой добычей. Затем мне пришло в голову, что надо перекопать оба поля, чтобы они не стали дополнительной приманкой. Наконец, нужно было разрушить мою летнюю резиденцию и убрать из нее палатку, чтобы никто не смог обнаружить каких-либо признаков присутствия на острове человека и не поддался желанию отыскать его.

Этот план сложился у меня в первый вечер по возвращении домой, когда под непосредственным впечатлением от новых открытий моя душа томилась дурными предчувствиями. Ибо страх перед неведомой опасностью всегда в десять тысяч раз превышает страх перед опасностью явной.

Из-за охватившего меня великого смятения я не смыкал глаз всю ночь и заснул только под утро. Несмотря на усталость и душевную опустошенность, к своему удивлению, я проснулся, чувствуя себя гораздо лучше, чем прежде. И вот я стал размышлять и пришел к следующим умозаключениям. Мой остров, богатый растительностью и лежащий недалеко от материка, был не до такой степени заброшен людьми, как я воображал до сих пор, и хотя постоянных жителей на нем не было, вполне могло статься, что иногда к нему приставали пироги, прибывавшие с материка.

К этому времени я провел на острове пятнадцать лет и ни разу не сталкивался даже с малейшими признаками присутствия на нем людей. А если бы они когда-нибудь и добрались до него, то, весьма вероятно, быстро покинули, убедившись, что на нем нет ничего, что могло бы их заинтересовать.

Следовательно, самая большая опасность, какая мне угрожала, заключалась в возможности высадки на остров людей с материка, которые были рады как можно скорее убраться отсюда, проведя на острове максимум одну ночь в ожидании отлива и рассвета. Мне оставалось лишь подумать о каком-то надежном убежище на случай, если я вдруг увижу, что на остров высаживаются дикари.

Теперь я начал жалеть о том, что отрыл себе такую большую пещеру и сделал из нее выход вне пределов упиравшейся в обрыв ограды. И вот, пораскинув мозгами, я решил обнести мой дом еще одним валом, тоже в виде полукруга, на некотором расстоянии от прежней стены, там, где лет двенадцать назад я вбил в землю двойной ряд кольев, о чем упоминалось ранее. Колья были вбиты настолько близко друг к другу, что мне оставалось забить между ними всего несколько штук, чтобы сделать стену еще более толстой и прочной, так что работа над этим укреплением не должна была занять много времени.

Теперь мою крепость окружали два ряда оборонительных валов. Наружную стену я укрепил поленьями, старыми канатами, всем, что было под рукой, и проделал в ней семь отверстий, маленьких, но достаточных для того, чтобы в них можно было просунуть руку. Изнутри я укрепил стену, доведя ее высоту до десяти футов, постепенно подсыпая ее землей, извлеченной из пещеры, и тщательно утрамбовывая этот грунт. Семь отверстий должны были служить бойницами, в которые я задумал установить мушкеты, соорудив для них подставки наподобие пушечных лафетов. В итоге я получал возможность произвести семь выстрелов в течение двух минут. На постройку этого оборонительного вала ушло много месяцев тяжкого труда, и я почувствовал себя в безопасности только тогда, когда строительство завершилось.

Когда дело было сделано, я сплошь засадил побегами похожих на иву деревьев довольно обширную территорию на некотором расстоянии от внешнего вала. Всего, думаю, я посадил тысяч двадцать саженцев, получив при этом возможность видеть врагов, если бы они вздумали приблизиться к внешнему валу, тогда как они не могли бы укрыться за маленькими деревцами.

Стыдно сказать, но в течение этих месяцев я предоставил зверю неограниченную свободу и не пытался смотреть через закопченные линзы или каким-то образом влиять на его природу. Я верил, что вой и вопли зверя разносятся на много миль и что, услышав их, дикари не испытают особого желания высаживаться на моем острове.

Благодаря всем этим занятиям я совершенно перестал думать об обнаруженном мной отпечатке человеческой ноги. Ведь до сих пор я ни разу не видел, чтобы к острову приблизился хотя бы один человек. Я уже прожил в тревоге два года, что по-настоящему омрачало мое существование. Всякий, кому известно, каково это — жить, испытывая постоянный страх, поймет меня. И, должен с прискорбием отметить, что то смятение, в котором пребывал мой ум, сильно отразилось на религиозной составляющей моих размышлений. Страх стать добычей дикарей и каннибалов до такой степени угнетал меня, что я редко испытывал настроение, подходящее для обращения к моему Создателю, по крайней мере, у меня не было необходимого для этого спокойствия и внутреннего смирения. Скорее, я молился Богу как человек, попавший в большую беду, охваченный смятением, со всех сторон окруженный опасностями и каждую ночь ожидающий, что еще до рассвета он будет убит и съеден.

Но возвращаюсь к своему повествованию.

Я обошел почти весь остров, ища себе другое укромное местечко, и однажды я забрел ближе к западной оконечности острова, чем когда бы то ни было. Когда я взглянул на море, мне показалось, что на горизонте — лодка. В матросских сундучках, спасенных мной с нашего корабля, были подзорные трубы, но сейчас я не захватил с собой ни одну. Из-за очень большого расстояния я не мог разобрать, действительно ли там находится лодка, хотя изо всех сил напрягал зрение. Не знаю, была там лодка или нет, но, спустившись с холма, я уже ничего не увидел, однако решил, что впредь буду всегда носить в кармане подзорную трубу.

Спустившись к оконечности острова, где я действительно никогда прежде не бывал, я внезапно убедился, что в найденном мной отпечатке человеческой ноги не было ничего особо удивительного. Мне просто невероятно повезло, что меня выбросило на ту часть острова, куда дикари никогда не заглядывали. Иначе я давно узнал бы о том, что пироги с материка нередко пристают к этой части побережья, выходя в море чуть дальше обычного.

То, что я увидел, когда, как уже было сказано, спустился с холма и оказался на юго-западной оконечности острова, ошеломило и поразило меня. Не могу выразить, какой ужас охватил меня, когда я обнаружил, что весь берег усеян черепами и всевозможными человеческими костями. Я увидел остатки костра в центре утоптанной круглой площадки, и решил, что в этом месте дикари, следуя своим ужасным обычаям, устраивали пиры, пожирая плоть собратьев.

Повнимательнее осмотрев эту часть острова, я понял, что она использовалась дикарями, и, подобно тому как я построил себе усадьбу на другой стороне острова, они устроили здесь капище, где совершали обряды своей ужасной религии. Кора многих деревьев была испещрена незнакомыми резными знаками и фигурами, и такие же знаки были крупно нарисованы на множестве камней, причем ворчание зверя подсказало мне, какой именно «краской» сделаны эти рисунки. Переступая через кости и черепа, я подошел поближе к дереву, чтобы осмотреть его, и убедился, что вырезанные на нем знаки и рисунки появились тут очень давно. И даже сам песок здесь покраснел. Это дикарское капище возникло на моем острове задолго до той роковой ночи, когда зверя и меня выбросило на эти берега. Так что теперь едва ли я мог называть остров своим, да и вряд ли он когда-нибудь был таковым.

В двенадцати больших шагах от круга с кострищем посередине росло большое железное дерево, по сравнению с которым все виденные мной ранее казались карликами, и вокруг него все было расчищено. Понадобилось бы четыре человека, чтобы обхватить ствол этого гиганта, а обойти его можно было только за двенадцать шагов. На высоте в два человеческих роста в живом растении был вырезан идол, или деревянная статуя, но дерево продолжало жить и после этого, о чем свидетельствовали его корни и листья. Статуя изображала огромного человека, сидящего на корточках, словно играющий ребенок, а может, это было животное, я не мог разобрать, кто именно. На его резных деревянных руках и ногах были когти, напоминающие когти зверя, что делало эти выступающие детали еще длиннее и страшнее. Голова большая, глаза удлиненные и широкие. С лица спускалась борода из густых, лоснящихся волос, а поскольку он сидел на корточках, то она доходила ему до лодыжек. А затем меня окатило холодом с головы до пят, потому что я узнал эту фигуру… я видел ее раньше. Это был тот самый похожий на каракатицу Великий Спящий, являвшийся мне в бреду лет семнадцать тому назад, когда я провел на острове всего десять месяцев. Как такое возможно, если я никогда не видел этого существа, которое лишь привиделось мне в кошмарном сне? Каким образом оно оказалось идолом, которому поклонялись дикари?

Я не посмел приблизиться к этой статуе, но складывалось впечатление, что она была вырезана раньше, чем сделаны зарубки и насечки на других деревьях, и я подумал, что могу только гадать, когда на острове появился этот огромный тотем. Сто лет назад? Триста? Был ли он вырезан в те времена, когда Англия еще находилась под властью римлян[18] или когда Моисей жил в Египте? Здравый смысл твердил мне, что подобное невозможно, но сердце подсказывало, что в этих мыслях есть доля истины.

Сидящий во мне зверь сильно ворчал. Он пришел в возбуждение от запаха плоти и крови, как это свойственно существам подобного рода, но вместе с тем он был напуган видом огромного тотема. В этом месте он вел себя точно так же, как в той тенистой долине, которую я обнаружил много лет назад и куда больше не заглядывал.

Я был до такой степени ошеломлен увиденным, а также поведением зверя, что не сразу вспомнил об опасности, которой подвергался, находясь здесь. Все мое здравомыслие было подавлено размышлениями о страшилище, изображенном на тотемном дереве, об ужасных обрядах, совершавшихся перед ним, о том, что человеческая природа способна дойти до такой звериной жестокости. Я не раз слыхал о подобных зверствах, но сам никогда прежде не сталкивался с их проявлениями. Короче говоря, я отвернулся от этого ужасного зрелища. Меня замутило, и я лишился бы чувств, но сама природа помогла мне очистить желудок. После сильнейшей рвоты мне стало немного легче, но я больше не мог оставаться там ни единой минуты. Со всей возможной поспешностью я вновь поднялся на холм и направился к дому.

Отойдя немного от этой части острова, я остановился, чтобы собраться с мыслями. Придя в себя, я в глубоком умилении возвел глаза к небесам и возблагодарил Господа за то, что Он судил мне родиться в иной части света, где я смог вырасти не таким, как эти ужасные дикари. Исполненный благодарности, я вернулся в свою крепость и с того дня почувствовал себя в большей безопасности, чем прежде. Я пришел к выводу, что эти варвары никогда не приезжали на остров в поисках добычи. Вероятно, они здесь ничего не искали, не желали и не ожидали найти, приезжая сюда исключительно для совершения своих зверских обрядов и пира в их жутком храме, как я называл это место. Ясно было одно: я прожил на острове почти восемнадцать лет и не видел ни единого намека на человеческие следы. Поэтому я мог бы прожить здесь незамеченным еще восемнадцать лет, не попадаясь на глаза дикарям. А это, как вы понимаете, вовсе не входило в мои планы.

Однако ужас и отвращение, которые я испытывал по отношению к кровожадным дикарям и их бесчеловечному обычаю пожирать друг друга, повергли меня в мрачную меланхолию, и около двух лет я старался держаться в пределах своей территории, ограниченной тремя плантациями, то есть не отходил далеко от крепости, загородной резиденции, как я именовал свой летний домик, и лесных загонов для коз. Да и туда я заглядывал исключительно ради животных. Мое естественное отвращение к этим дьявольским отродьям было таково, что я боялся встречи с ними не меньше, чем встречи с самим дьяволом. Если бы я попался им в руки, моя участь была бы предрешена.

И в этот период я часто вспоминал маленького Попку, перед смертью изрекшего ужасные слова. Попугай говорил о Великом Спящем, который пожрет мою душу. А разве я не обнаружил здесь деревянную статую того, кто явился мне во сне, бородатого Великого Спящего, того, кому каннибалы поклонялись так, словно он был святым или иконой? Не были ли пугающие, непонятные слова, произнесенные Попкой, услышаны им от дикарей? Казалось, что между мрачными пророчествами Попки и Великим Спящим существует несомненная связь.

Однако время и уверенность в том, что дикари не смогут обнаружить мое присутствие, помогли мне преодолеть чувство страха. Я зажил прежней размеренной жизнью с той лишь разницей, что стал проявлять осторожность, внимательнее присматривался ко всему, что меня окружало, и принимал все меры, чтобы не попасться на глаза дикарям. В особенности я остерегался стрелять из ружья, опасаясь привлечь внимание дикарей, если бы они случайно оказались в это время на острове. К счастью, теперь в моем распоряжении было стадо домашних коз, и мне больше не надо было ходить в лес на охоту. Впрочем, и впоследствии я, как и прежде, ловил диких коз с помощью силков или охотничьих ям.

Итак, мне кажется, что в течение двух последующих лет я не сделал ни единого выстрела, хотя ни разу не выходил из дома без ружья. Более того, я всегда засовывал за пояс из козлиной кожи не менее пары пистолетов, прихваченных с корабля. Еще я наточил огромную саблю, найденную там же, и сделал для нее отдельный пояс. Таким образом, когда я выбирался из дома, вид у меня был самый что ни на есть устрашающий, как вы догадаетесь, прибавив к приведенному выше описанию моей персоны два пистолета и огромный тесак, болтавшийся у меня на боку.

Итак, если не считать необходимости постоянно быть настороже, жизнь моя, казалось, вошла в прежнее, спокойное русло. Даже зверь бегал по всему острову, хотя я теперь с болью осознавал, что он никогда не забегал и не охотился ни на юго-западной оконечности острова, ни в тенистой долине. Оценивая свое нынешнее положение, я с каждым днем все больше убеждался в том, что оно хоть и не идеально, но и далеко не плохо по сравнению с тем, какая участь постигла многих других людей.

В моем нынешнем положении я почти ни в чем не испытывал недостатка, к тому же боязнь дикарей-людоедов и забота о собственной безопасности притупили мою изобретательность, направленную на обеспечение себя всевозможными удобствами. Теперь я сосредоточился совсем на других вещах. Днем и ночью я только и думал, как бы уничтожить часть этих чудовищ во время их жестокого, кровавого ритуала и, по возможности, спасти жертву, которую они привезут с собой на заклание. Для осуществления этого намерения или хотя бы для того, чтобы запугать дикарей и отбить у них всякое желание соваться впредь на мой остров, требовалось потрудиться на славу. Однако от подобных планов пришлось отказаться. Для осуществления любого из них требовалось мое личное присутствие. А что мог поделать один человек против двадцати, а то и тридцати каннибалов, вооруженных луками и стрелами, из которых они стреляли не менее метко, чем я из ружья? Даже зверю пришлось бы тяжко, если бы он столкнулся с таким количеством врагов, и это притом, что их оружие не могло бы сразить его.

Иногда я думал, не сделать ли мне подкоп под то место, где они разводили костер, чтобы заложить туда пять-шесть фунтов пороха; он взорвался бы, когда они разведут огонь, и уничтожил бы всех, кто находится рядом. Но, во-первых, мне не хотелось тратить на них порох, которого у меня оставался всего один бочонок, и, кроме того, я не был уверен, что смогу устроить взрыв в тот момент, когда он произведет нужный эффект. В лучшем случае, взрыв оглушил и напугал бы дикарей, но не заставил бы их навсегда позабыть об этом месте.

Поэтому я отверг этот план и решил, что мне нужно устроить засаду, хорошенько спрятавшись в подходящем месте с тремя ружьями, зарядив каждое на два выстрела, и в разгар их кровавой церемонии выстрелить так, чтобы при каждом залпе наверняка убить или ранить по два-три человека, а потом наброситься на остальных с тремя пистолетами и тесаком. Я не сомневался, что управлюсь со всеми, будь их хоть двадцать человек. И я лелеял эту мысль в течение нескольких недель.

Я до того увлекся этой фантазией, что потратил несколько дней на поиски подходящего места для устройства засады, откуда можно было бы следить за дикарями. Я даже сходил к их капищу, немного привыкнув к нему. Однако если мысленно я рвался отомстить дикарям и устроить, так сказать, кровавую баню двум-трем десяткам людоедов, тревога, которую я ощущал в этом месте, поумерила мой пыл.

Наконец, на склоне холма я отыскал место, где можно спрятаться, ожидая появления пирог. Там была выемка, достаточно большая, чтобы в ней укрыться. Сидя в ней, я мог бы наблюдать за всеми их кровавыми делами и выстрелить в них, дождавшись, когда они столпятся в кучу, чтобы ни единый заряд не пропал даром, и с первого раза уложить трех-четырех человек.

Подготовившись к осуществлению моего плана и прокрутив все задуманное в голове, я стал ежедневно подниматься на вершину холма, находящегося примерно в трех милях от моей крепости, чтобы посмотреть, не видно ли в море каких-либо судов, проходящих мимо острова или направляющихся к нему. Однако месяца через два или три я устал от этих дежурств, всегда завершавшихся безрезультатно. За все это время так никто и не появился, причем не только у берега, но и на всем пространстве океана, какое я мог окинуть невооруженным взглядом или даже в подзорную трубу.

В течение всего времени, когда я совершал ежедневные восхождения на холм, мое воинственное настроение не ослабевало, и я чувствовал в себе силы уничтожить два-три десятка голых дикарей. Однако когда мои ежедневные безрезультатные дежурства начали мне надоедать, изменился и мой взгляд на задуманное дело.

Какое у меня было право судить и карать этих людей, словно они были преступниками, если Небеса столетиями позволяли им безнаказанно творить зло? Частенько я говорил себе так: «Откуда мне знать, какова воля Божья? Ясно одно: в глазах каннибалов людоедство не является преступлением, и, совершая свой грех, они не бросают этим вызова Божественной справедливости, как делаем мы почти во всех случаях, когда грешим. Для них убить пленника — не большее преступление, чем для нас зарезать быка, и человечину они едят так же спокойно, как мы баранину». В самом деле, в этом отношении у них было много общего со зверем.

Немного поразмышляв, я пришел к выводу, что был не прав. Дикари не были убийцами в том смысле, какой я вкладывал в их действия ранее, они убивали точно так же, как убивает зверь. Он обладал острым звериным разумом, но при этом оставался зверем, не понимая, что такое грех, преступление или справедливость. Разумеется, ужасно, что он убил помощника капитана, но это было сделано не со зла. Как я часто говорил ранее, зверь не есть воплощение зла. Если бы дело обстояло иначе, то я точно наложил бы на себя руки, чтобы покарать его. Но нет! Я был доволен тем, что могу выпускать его здесь, где он наслаждается свободой, не представляя опасности для других людей.

Эти рассуждения охладили мой пыл, и я стал понемногу отказываться от своей затеи, укрепляясь во мнении, что мое решение напасть на дикарей ошибочно. Мне не следовало вмешиваться в их дела, коль скоро они на меня не нападали, и моя задача состояла в том, чтобы, по возможности, не допустить такого развития событий. А если бы они меня обнаружили и напали на меня, то я знал бы, как поступить.

С другой стороны, я подумал, что осуществление моей задумки окончится для меня гибелью. Хотя я не сомневался, что перебил бы их всех до единого, и не только тех, которые высадятся на берег, но и тех, кто заявится сюда потом… если только кто-то из них не ускользнет от меня, чтобы рассказать соплеменникам о том, что произошло, и они не нагрянут сюда тысячами, чтобы отомстить за смерть своих сородичей.

Итак, я пришел к заключению, что мне ни в коем случае не следует влезать в это дело. Моя задача состояла в том, чтобы всячески скрываться от них и заметать свои следы, чтобы они не догадались, что на острове живет человек.

В таком настроении я прожил около года. В течение всего этого времени я воздерживался от мысли расправиться с дикарями и ни разу не поднимался на холм посмотреть, не видно ли их и не оставили ли они каких-либо следов своего недавнего пребывания на острове, стремясь не допустить, чтобы во мне вновь проснулось желание перебить их. Я старался быть еще более незаметным, чем прежде, и редко покидал свое убежище. Совершенно точно можно сказать, что дикари, иногда появлявшиеся на острове, даже не подозревали о том, что здесь находится не только их великий идол, и поэтому никогда не заглядывали в глубь острова. Не сомневаюсь, что они неоднократно бывали на острове после того, как я узнал об их приездах и начал предпринимать меры предосторожности. Оглядываясь в прошлое, я не без ужаса думал о том, какова была бы моя участь, если бы я случайно наткнулся на них или был бы обнаружен ими в то время, когда, раздетый и вооруженный одним лишь ружьем, да и то заряженным мелкой дробью, свободно расхаживал по всему острову в поисках добычи. Что было бы со мной, если бы вместо отпечатка человеческой ноги я внезапно увидел человек пятнадцать-двадцать дикарей?

Полагаю, читатель не станет удивляться, если я признаюсь ему в том, что сознание вечно грозящей опасности и никогда не подкидавшая меня тревога убили во мне всякую изобретательность и положили конец всем планам относительно дальнейшего улучшения условий моей жизни. Я старался не стучать ни молотком, ни топором, опасаясь привлечь внимание дикарей. По той же причине я боялся стрелять из ружья. Но еще больший страх я испытывал, когда мне приходилось разводить костер, так как дым, заметный с большого расстояния, мог выдать мое местонахождение. Поэтому я занимался делами, требовавшими применения огня, в моем новом лесном жилище. Через некоторое время мне посчастливилось найти естественную пещеру, весьма просторную и глубокую, куда, как я был уверен, не посмел бы заглянуть ни один дикарь, даже если бы он оказался у самого входа в нее, и куда залез бы только человек, который, как я, остро нуждался в надежном убежище.

Это был замечательный, хотя и совершенно темный грот с сухим и ровным дном, покрытым мелкой галькой, и в нем не было никаких омерзительных или ядовитых существ, а на стенах и своде отсутствовали признаки сырости. Единственным неудобством являлся вход. Впрочем, это было надежное убежище, а с этой точки зрения, неудобный вход — преимущество. Я был очень обрадован такой находкой и решил перенести в этот грот самые ценные из своих вещей. Прежде всего, я намеревался спрятать здесь запас пороха и все свободное оружие. Я оставил в крепости все семь мушкетов, установленные на подставках, точно пушки, за внешним валом; их можно было унести при первом удобном случае. Итак, я перенес в грот весь свой арсенал и, опасаясь каких-нибудь неприятных неожиданностей, никогда не держал в крепости более двух-трех фунтов пороха. Также я перенес в грот весь имевшийся в моем распоряжении свинец, предназначенный для отливки пуль.

Теперь я казался себе одним из древних великанов, которые, согласно легендам, жили в пещерах, куда к ним никто не мог проникнуть. Ибо я убедил себя в том, что, пока я нахожусь в гроте, меня невозможно обнаружить, даже если за мной будут охотиться одновременно пятьсот дикарей. Они не посмели бы напасть на меня в этом месте.

Шел двадцать второй год нашего со зверем пребывания на острове, и мы так привыкли к этому месту, к этому образу жизни, что мне оставалось лишь радоваться уверенности в том, что здесь меня не потревожит ни один дикарь, и полагать, что мы могли бы прожить здесь до конца наших дней. До того самого времени, как пробьет мой час.

Между тем судьба судила иначе, и пусть все, кому доведется познакомиться с моей историей, обратят внимание на то, как часто на протяжении нашей жизни зло, которого мы всего более страшимся и стараемся избежать, становится единственным способом избавиться от преследующих нас несчастий. Я мог бы привести много подобных примеров из собственной жизни. Однако особенно замечательными в этом отношении были события последних лет моего пребывания на острове.

Как я уже говорил, наступил декабрь двадцать второго года моего пребывания на острове, время южного солнцестояния (я не могу назвать его зимним), а для меня — время уборки хлеба, благодаря чему я подолгу находился в полях. Выйдя из дома ранним утром, когда еще не рассвело, я был поражен, увидев, что на берегу, милях в двух от моего жилища по направлению к оконечности острова, где, как я обнаружил, появлялись дикари, горит костер. И, к моему ужасу, горел он не где-нибудь, а на той стороне острова, где жил я.

Я был совершенно ошеломлен этим зрелищем и притаился в своей роще, не осмеливаясь идти дальше из страха наткнуться на нежданных гостей. Но и в роще я не чувствовал себя спокойно, боясь, что если дикари разбредутся по острову и обнаружат мои частично сжатые нивы, то они сразу же поймут, что здесь живут люди, и не успокоятся до тех пор, пока не отыщут меня. Подгоняемый страхом, я вернулся в свою крепость, затащил внутрь лестницу и постарался всячески замести следы.

Затем я стал готовиться к обороне. Я зарядил все пушки — так я именовал мушкеты, установленные на моем новом оборонительном валу, — и все пистолеты, приняв решение сражаться до последнего вздоха. В таком положении я пробыл около двух часов, отчаянно желая знать, что происходит снаружи, но не имея возможности удовлетворить это желание ввиду отсутствия помощников, которых можно было бы отправить на разведку.

Просидев так еще некоторое время в размышлениях о том, как мне быть, я не смог больше мириться с неизвестностью. Приставив лестницу к отвесной части холма, я вскарабкался на его вершину. Вынув из кармана прихваченную с собой подзорную трубу, я распластался на животе и начал осматривать окрестности.

Вокруг небольшого костра я насчитал не менее девяти голых дикарей, темноглазых, с кожей цвета серой глины. Костер был разведен не для обогрева, потому что погода и так стояла очень жаркая, а для того, чтобы, как я решил, зажарить мясо привезенной с собой жертвы. Я не знал, был ли этот человек еще жив или нет.

Они прибыли на двух пирогах, которые вытащили на берег, а поскольку было время отлива, то дикари, по всей видимости, дожидались прилива, чтобы пуститься в обратный путь. Трудно представить, в какое смятение повергло меня это зрелище, и особенно то, что они высадились на моей стороне острова, так близко от меня. Однако потом я сообразил, что они могут появляться здесь только во время отлива, и поэтому во время прилива я могу свободно передвигаться по острову, если только они не прибыли сюда до его начала. Придя к этому заключению, я немного успокоился и продолжил уборку урожая.

Все вышло так, как я думал. Едва начался прилив, как дикари сели в пироги и уплыли. Мне пришлось наблюдать, как перед отъездом в течение часа или даже полутора часов они плясали на берегу; в подзорную трубу я отчетливо видел их странные телодвижения и ужимки, в которых было нечто, вселявшее в меня тревогу. И я точно разглядел, что все они совершенно голые.

Как только я увидел, что дикари сели в пироги и уплыли, я взвалил на плечи два ружья, сунул за пояс два пистолета, прицепил к боку мой огромный тесак и со всей возможной поспешностью устремился к тому холму, откуда впервые обнаружил их присутствие. Добравшись туда, на что ушло не менее двух часов, ибо я нес на себе тяжелое оружие, я понял, что здесь побывали еще три пироги. Взглянув на море, я увидел, что все они удаляются от острова в сторону материка.

Зрелище это подействовало на меня удручающим образом, особенно когда, спустившись к берегу, я увидел остатки недавнего жуткого пира: кровь, кости и куски человеческих тел, пожранных дикарями в минуты великой радости и веселья. А их непонятные символы появились даже на деревьях и камнях.

Меня охватило сильное негодование, и я вновь принялся строить план, как уничтожить первую же партию дикарей, которую я увижу в этом месте, какой бы многочисленной она ни была. Взяв топор, я стесал нанесенные на кору деревьев знаки и, покончив с ними, почувствовал, что сидящий во мне зверь очень этим обрадован. Прилив смыл с берега человеческие останки, а я драил камни так, как матросы драят палубу, до тех пор, пока мрачные символы не были полностью стерты и камни не стали чистыми вновь.

Мне было ясно, что дикари посещают мой остров не слишком часто, ибо следующий раз они заявились на остров только месяцев через пятнадцать. До этого я не видел ни их самих, ни отпечатков ног, ни каких бы то ни было следов их пребывания на острове. В дождливые сезоны они едва ли пускались в далекие путешествия, по крайней мере, до острова не добирались. Однако все это время меня не покидало ощущение тревоги, потому что я постоянно ждал их внезапного появления. Думаю, что ожидание беды хуже, чем сама беда, особенно когда этому ожиданию и страху не видно конца.

Все это время я лелеял мысль о том, как бы мне перебить этих каннибалов, и частенько размышлял о том, как бы мне напасть на них, едва они появятся на острове, особенно в том случае, если они, как в прошлый раз, разделятся на две группы.

Теперь я жил в постоянной тревоге и душевном смятении, уверенный, что рано или поздно стану добычей этих жестоких тварей. И если мне все же приходилось покидать свое убежище, то я постоянно озирался по сторонам и был начеку, принимая все меры предосторожности. Вот когда я по-настоящему порадовался тому, что у меня есть стадо коз. Ни при каких обстоятельствах я не осмелился бы стрелять из ружья, особенно в той части острова, куда дикари имели обыкновение приезжать, ибо я не хотел, чтобы они переполошились. Если бы туземцы один раз спаслись от меня бегством, то можно было ожидать, что они непременно вернутся уже на двухстах-трехстах пирогах, и тогда участь моя будет предрешена.

Впрочем, прошел еще год и три месяца, прежде чем я вновь увидел дикарей. Вполне возможно, что в течение этого времени они один или два раза побывали на острове, но либо не задерживались на нем, либо я их попросту не заметил. И зверь тоже никак не напоминал о них, хотя у него вновь наступил период, когда ему надо было помечать свою территорию, и в каждое полнолуние он свободно расхаживал по побережью, лугам и лесам. Все эти пятнадцать-шестнадцать месяцев мы с ним прожили в величайшем душевном смятении. Днем я думал о подстерегавшей меня суровой опасности, а по ночам часто мечтал о том, как бы мне перебить дикарей, и подыскивал причины, которыми можно было оправдать подобный поступок.

Между тем, в мае месяце, на двадцать четвертом году моего пребывания на острове, если верить моим подсчетам, в моей жизни произошло одно весьма примечательное событие.

Случилось это в середине мая, думаю, 16-го числа, если верить моему убогому деревянному календарю, ибо я по-прежнему продолжал делать на нем зарубки, и через четыре ночи после окончания периода полнолуния. Весь день бушевала буря с грозой, и ночь выдалась такой же штормовой. Во многом она напомнила мне ночь на ярмутском рейде, когда белые буруны налетали с моря, набрасываясь на наше судно, словно намеревались разнести его в щепки. Море набегало на берег высокими, грохочущими волнами, и этот рокот сливался с воем ветра и раскатами грома. Я понятия не имел, что должно приключиться нечто из ряда вон выходящее, и коротал время за чтением Библии и серьезными размышлениями о своем тогдашнем положении, когда внезапно со стороны моря раздался пушечный выстрел.

Эта неожиданность не имела ничего общего с теми сюрпризами, которые судьба посылала мне до сих пор. И выстрел этот пробудил во мне совсем другие мысли. Со всей возможной поспешностью я выскочил из дома, приставил лестницу к обрыву, поднялся по ней и, втащив ее за собой, воспользовался ею вторично. Как раз в тот момент, когда я поднялся на вершину холма, в море блеснул огонек, и я обратился в слух, ожидая звука второго выстрела, который раздался полминуты спустя.

Я подумал, что, наверное, какой-то корабль терпит бедствие и что рядом находится еще одно судно, и люди с первого корабля подают сигналы, прося помощи. В этот миг у меня хватило присутствия духа подумать о том, что, хотя они не могут помочь мне, я мог бы помочь им. Собрав в кучу весь имевшийся у меня под рукой хворост, я развел костер на вершине холма. Хворост был сухой и сразу занялся, причем, несмотря на сильнейший ветер, костер горел очень ярко, поэтому я не сомневался, что если в море действительно находится корабль, то с него обязательно заметят огонь. И его, без сомнений, заметили. Как только костер загорелся, я услышал еще один выстрел, а потом еще и еще, причем все они раздавались в одной и той же стороне.

Я жег костер в течение всей ночи. Когда же совсем рассвело и небо прояснилось, я увидел далеко в море, к востоку от острова, не то парус, не то корпус корабля — даже в подзорную трубу я не мог разобрать, что именно. Расстояние было очень большим, а туман над морем еще не рассеялся.

Весь день я наблюдал за этим предметом и вскоре убедился, что он неподвижен. Поэтому я решил, что это стоящий на якоре корабль. Можете представить, как мне хотелось убедиться в том, что я не ошибся. Схватив ружье, я бросился к южному побережью острова. К тому времени, как я вышел на берег, погода окончательно прояснилась, и, к величайшему моему огорчению, я отчетливо увидел останки корабля, наскочившего ночью на острые черные скалы, которые я обнаружил во время путешествия на плоту.

По всей вероятности, потерпевшие кораблекрушение, кто бы они ни были, не знали об этих черных скалах, которые в это время полностью скрывала поверхность моря, и из-за сильного ветра ночью наскочили на них. Если бы они заметили остров — а я думаю, что они его не заметили, — то попытались бы добраться до берега на шлюпках. Но то, что с корабля палили из пушки, взывая о помощи, особенно после того, как я развел костер, породило в моей душе множество предположений. Но в той ситуации, в которой я находился, мне оставалось лишь взирать на следы трагедии и оплакивать ее жертв.

Нет слов, чтобы передать тоску, овладевшую мной при виде этого зрелища. За все время уединенной жизни никогда я столь сильно не жаждал оказаться в человеческом обществе, никогда так сильно не печалился по поводу своего одиночества.

Предоставим ученым заниматься причинами и особенностями такого рода явлений. Несомненно, это чувство было результатом нарисованной моим воображением картины радости, которую принесло бы мне общение с одним из моих соотечественников-англичан.

Но только судьба рассудила иначе. За все дальнейшее время моего пребывания на острове я так и не узнал, спасся ли кто-нибудь с того корабля. А через несколько дней я сделал печальное открытие, найдя на ближайшей к месту кораблекрушения оконечности острова тело утонувшего юнги. Его выбросило на берег в какой-то миле от языческого капища дикарей. Из одежды на нем была только матросская куртка, короткие полотняные штаны и синяя полотняная же рубаха. Невозможно было сказать, из какой он страны. В карманах у него я нашел только пару монет и курительную трубку.

Разумеется, последняя находка стала для меня в десять раз дороже первой.

На море был штиль, и мне в голову пришла мысль добраться до корабля на моем плоту, поскольку я не сомневался, что смогу найти там много полезного. Однако больше всего меня прельщала надежда обнаружить на борту кого-то из людей, кого я мог бы спасти, и кто, будучи спасенным мной, мог бы бесконечно скрасить мое существование. Кроме того, этим я мог бы искупить свою вину в гибели помощника капитана. Положившись на волю Провидения, я почувствовал, что желание это настолько велико и настолько непреодолимо, что, должно быть, внушено мне свыше, и я буду горько жалеть, если не уступлю ему.

Под влиянием подобных чувств я поспешно вернулся в свою крепость, подготовил все необходимое для путешествия и с этим грузом побрел к плоту, спустил его на воду и навалил на него всю мою поклажу. Прося Господа направить меня в этом путешествии, я решил плыть к кораблю на следующее утро, когда начнется отлив.

Сначала я немного отошел от берега и двинулся на север, потом почувствовал, как плот подхватило течением, но понесло не так быстро, как тогда, когда я попал в течение с южной стороны острова и не мог справиться с ним. Руля веслом, я быстро приближался к кораблю и добрался до него менее чем за пару часов.

Перед моими глазами предстала печальная картина. Корабль, который, судя по типу постройки, был испанским, крепко застрял между двух черных скал. Всю его корму разворотило морской стихией. Носовая же часть, которой он с огромной силой налетел на скалы, грот-мачта и фок-мачта были срезаны, словно ножом. Однако палуба и бушприт уцелели. Когда я подошел к борту, на палубе появился пес, который начал скулить и повизгивать, как только я окликнул его. Я взял его на плот, и увидел, что он буквально умирает от голода и жажды и до того ослабел, что не в состоянии убежать от меня, хотя его глаза ясно говорили о таком намерении. Я дал ему лепешку, и пес проглотил ее, словно голодный волк. Затем я напоил несчастное животное пресной водой, на которую он набросился так, что мог бы лопнуть, дай я ему волю.

Затем я поднялся на борт. Первое, что я там обнаружил, — два утопленника, погибшие на камбузе в передней части корабля. Я решил, что когда корабль наскочил на скалы и в пробоины хлынула вода, они оказались в помещении, которое затопило. Кроме собаки, на корабле не оказалось ни одного живого существа, а все находившееся на нем добро было испорчено водой. В глубине трюма виднелись какие-то бочонки со спиртными напитками, не то с вином, не то с бренди, но они были слишком тяжелыми, чтобы я мог их поднять. Нашел я и матросские сундуки, пару которых, не заглядывая внутрь, перенес на плот. Тем временем пес сбежал от меня, как обычно поступало большинство животных, и я увидел, как он плывет к острову, высовывая из воды морду. Не знаю, добрался он до берега или нет, но как бы там ни было, больше я его никогда не видел.

Убежден, что если бы корму корабля не разворотило, моя добыча оказалась бы намного богаче. По тому, что я нашел в двух сундуках, можно было предположить, что на борту находилось немало сокровищ, но в то время никому от них не было проку.

Кроме этих сундуков, я нашел небольшой бочонок со спиртным, который с трудом переправил на плот. В каюте валялись несколько мушкетов и большой рожок с порохом. Еще я прихватил совок для углей и каминные щипцы, которые были мне крайне необходимы. А еще — пару медных чайников, медную посудину для варки шоколада и решетку для жарки мяса. С этим грузом я двинулся в обратный путь, поскольку опять начинался прилив. В тот же вечер, примерно через час после наступления сумерек, я добрался до острова, до крайности утомленный и выбившийся из сил.

Я переночевал на плоту. Утром решил переправить свою добычу в новую пещеру, а не домой, в крепость. Перекусив, я перенес груз на берег и начал обследовать его. В бочонке оказалось что-то вроде рома, но он был неважнецкий и вовсе не походил на тот, который мы пили в Бразилии. Открыв сундуки, я обнаружил в них несколько очень полезных вещей. В одном был красивый погребец с превосходными наливками и пара банок с очень вкусными цукатами, или сладостями, которые были так плотно закупорены, что соленая вода не испортила их содержимого. Еще там было несколько замечательных рубашек, чему я очень обрадовался, и дюжины полторы полотняных носовых платков и цветных галстуков. На самом дне первого сундука я нашел три увесистых мешочка с золотыми монетами, монет оказалось почти одиннадцать сотен. В одном из них, кроме того, отыскались завернутые в бумагу шесть золотых дублонов и несколько мелких слитков золота. Полагаю, их общий вес составлял около фунта.

В другом сундуке оказалась одежда, но довольно скверная. По всей видимости, сундук принадлежал помощнику корабельного канонира, но пороха в сундуке было совсем мало, только три маленькие склянки, примерно с двумя фунтами прекрасно сохранившегося пороха. В целом, полезных вещей оказалось очень немного. Что касается денег, то для меня они были такими же бесполезными, как грязь под ногами. Я отдал бы все это золото за три-четыре пары английских башмаков и чулок. Вообще-то, теперь у меня появились две пары башмаков, которые я снял с утопленников, и, кроме того, в сундуках я обнаружил еще две пары, что несказанно меня обрадовало. Однако башмаки эти отличались от наших, английских, уступая им и по удобству, и по прочности. Это были скорее туфли, а не башмаки. Во втором матросском сундучке я нашел около пятидесяти риалов, но золота в нем не было. Думаю, он принадлежал менее состоятельному человеку, чем первый, хозяином которого, вероятно, был кто-то из офицеров.

Впрочем, я перенес эти деньги в грот и спрятал их вместе с теми, что взял с нашего собственного корабля. Очень жаль, что я не мог завладеть богатствами, находившимися в кормовой части погибшего корабля. Вероятно, я мог бы не один раз нагрузить плот деньгами, и я решил, что если когда-нибудь вернусь в Англию, то оставлю эти деньги в гроте, где они пролежат в целости и сохранности до тех пор, пока я не вернусь за ними.

Перенеся все вещи на берег и надежно спрятав их, я вернулся к плоту и с помощью весла провел его вдоль берега в прежнюю гавань, где и оставил, а сам поспешил в свое старое жилище, где нашел все в полном порядке. Я снова расслабился, зажил прежней мирной жизнью, понемногу занимаясь домашними делами. Если же я выходил из дома, то всегда старался оставаться в пределах восточной части острова, где никогда, как я был абсолютно уверен, не появлялись дикари и где я мог не слишком заботиться о своей безопасности и не таскать с собой много оружия. У меня стало больше денег, но я не стал богаче, потому что мог воспользоваться ими не больше, чем индейцы Перу до прихода испанцев.

Так я прожил еще два года. Иногда я наведывался к обломкам разбившегося корабля, хотя здравый смысл подсказывал мне, что там больше не осталось ничего, ради чего стоило бы рисковать, пускаясь в опасное путешествие.

Однажды ночью, в мартовский период дождей, я лежал без сна в гамаке помощника капитана. Чувствовал я себя хорошо, ничего у меня не болело, физически я был абсолютно здоров, и на душе у меня было спокойно, спокойнее, чем обычно… но при этом не мог сомкнуть глаз ни на одну минуту.

Невозможно перечислить все те мысли, которые в ту ночь промелькнули в моем мозгу. Я сравнивал первые счастливые годы своего пребывания на острове с той наполненной тревогами, страхом и заботами жизнью, которую я вел со дня, как увидел отпечаток ноги на песке, а потом обнаружил жуткое капище, о котором упоминалось в пророчестве моего попугая, Попки. Я был убежден, что дикари часто появлялись на острове и раньше и что временами они приезжали сюда сотнями. Но я не мог судить об этом наверняка. Я ни в чем не нуждался, но мне по-прежнему угрожала опасность.

На смену этим мыслям пришли размышления о том, какой серьезной опасности я подвергался на острове в течение стольких лет, как беззаботно и безмятежно расхаживал по нему, в то время как, возможно, лишь гребень холма, ствол дерева или наступившие сумерки спасали меня от самой лютой из смертей.

Затем я задумался об извращенной природе этих существ, я хочу сказать, людоедов. Как могло случиться, что премудрый Господь-Вседержитель допустил, чтобы его творения дошли до такой степени бесчеловечности? Ответа на этот вопрос я не нашел и поэтому стал думать о том, в какой части света живут эти дикари, как далеко от моего острова их земли; во имя чего они плывут в такую даль; построили ли они сами свой мрачный храм или же он существовал еще до того, как они впервые высадились на остров; какие у них пироги, каким образом они ориентировались в открытом море и, наконец, не могу ли я изыскать способ переправиться к ним на материк, как они переправлялись ко мне.

Последняя мысль была самой главной. Я понимал, что остров, который я мысленно привык считать своим, по всей вероятности, никогда не был безопасным местом. Я на нем не один и не в безопасности, и все указывало на то, что, по крайней мере, моя жизнь и бессмертная душа находятся под угрозой. В самом деле, по зрелом размышлении мне начало казаться, что зверь, словно верный пес, предупреждающий своего хозяина об опасности, не раз пытался предупредить меня о том, что здесь что-то не так.

Одним словом, не оставалось ни малейших сомнении в том, что именно мне следовало предпринять. Дольше оставаться на острове было нельзя. Зверь и я должны покинуть эту проклятую землю при первой же возможности.

В подобных размышлениях прошло часа два или даже более. Сердце мое колотилось так, словно меня лихорадило от умственного возбуждения, вызванного подобными мыслями, однако природа взяла свое, и я заснул крепким сном. Вы могли бы подумать, что и во сне меня должны были преследовать те же мысли, но нет — то, что мне приснилось, никак не было связано с причиной моего беспокойства.

Мне приснилось, будто утром, выходя из крепости как обычно, я увидел на берегу две пироги, из которых на остров высаживалось одиннадцать дикарей. Во сне мне показалось, что это те самые дикари, которых я видел в подзорную трубу, с лоснящейся серой кожей, совершенно не похожей на кожу негров, но при этом у них были глаза, напомнившие мне глаза гораздо менее совершенных творений Господа, а именно лягушек и рыб.

Они привезли с собой еще одного дикаря, которого намеревались убить и съесть. Внезапно их жертва вырвалась и со всех ног побежала прочь. И во сне мне показалось, что он направляется к густой рощице, высаженной мной вокруг крепости, надеясь укрыться в зарослях. Видя, что он один и никто за ним не гонится, я вышел к нему навстречу и сочувственно улыбнулся. Дикарь рухнул передо мной на колени, словно моля о помощи. И тогда я указал ему на лестницу и завел его в свою пещеру, и он стал моим слугой. Как только у меня появился этот дикарь, я сказал себе: «Теперь можно отправиться на материк. Этот малый будет моим лоцманом и скажет, куда плыть, где доставать провизию и каких мест следует избегать, чтобы не попасть к людоедам».

Тут я проснулся, охваченный невыразимой радостью из-за приснившейся мне перспективы выбраться отсюда, но, поняв, что это был всего лишь сон, испытал сильнейшее разочарование и впал в уныние.

Однако этот сон подтолкнул меня к определенным выводам. Единственный для меня способ вырваться с острова — захватить одного из дикарей, по возможности того, кто предназначен к съедению и привезен сюда на смерть.

Меж тем осуществление этого замысла было сопряжено с одной трудностью. Его невозможно реализовать, не напав на всю компанию и не перебив всех до одного. Это был бы отчаянный шаг, который вполне мог завершиться неудачей, и, к тому же, у меня возникли сомнения в том, что у меня есть право поступить подобным образом. Моя душа содрогалась при мысли о пролитии такого количества крови, даже если это было необходимо для моего собственного спасения. Нет смысла повторять здесь те доводы, которые я приводил сам себе, поскольку я уже излагал их ранее. Теперь у меня появились новые аргументы, ибо эти люди угрожали моей жизни и сожрали бы меня, попадись я им в руки. Я собирался действовать исключительно из чувства самосохранения, и в данном случае это была мера самозащиты, ибо они угрожали мне, а не наоборот. Все эти доводы укрепляли мою решимость, однако сама мысль об убийстве приводила меня в такой ужас, что я никак не мог примириться с ней.

Впрочем, в результате напряженной внутренней борьбы и тягостных сомнений (ибо я весьма долго взвешивал про себя все доводы за и против) желание покинуть остров все же перевесило. Я решил во что бы то ни стало, при первой же возможности, захватить одного из дикарей. Теперь следовало продумать план, как это сделать, ибо эта задача была не из легких. Тщетно я ломал над ней голову и в конце концов решил, что дождусь прибытия дикарей, выслежу, когда они высадятся на остров, а там положусь на удачу и буду действовать сообразно обстоятельствам.

Приняв такое решение, я начал как можно чаще ходить на разведку и, по правде говоря, делал это так часто, что это мне порядком надоело. Мое ожидание длилось уже более полутора лет, и в течение всего этого времени я чуть ли не ежедневно ходил на западную оконечность острова, чтобы посмотреть, не появились ли пироги, но их все не было. Это сильно меня огорчало. Но я не могу сказать, что в этом случае, как и во многих предыдущих, неудача ослабила мое стремление осуществить задуманное. Чем дольше длилось ожидание, тем сильнее возрастало мое нетерпение. Одним словом, если поначалу я делал все, чтобы избежать встречи с дикарями, то теперь я мечтал о ней.

Итак, прошло более полутора лет с тех пор, как я составил свой план, и вот однажды утром я вдруг увидел, что на берегу, на моей стороне острова, стоят, по меньшей мере, пять пирог, а приплывшие на них дикари высадились на остров и куда-то скрылись. Такого нашествия я не ожидал. Увидев столько пирог и зная, что каждая вмещает от четырех до шести дикарей, если не больше, я был обескуражен и не знал, что мне делать и удастся ли мне справиться с двадцатью или тридцатью дикарями одновременно. И все же я приготовился к нападению в соответствии с заранее составленным планом и был готов действовать, если подвернется случай. Я долго ждал, прислушиваясь, не донесутся ли до меня какие-нибудь звуки, а затем, когда мое терпение иссякло, поставил ружья рядом с лестницей и с ее помощью вскарабкался на вершину холма.

Оттуда в подзорную трубу, а на этот раз я воспользовался лучшей из двух, которые у меня имелись, я увидел, что дикарей было не менее тридцати человек. Они уже развели на берегу костер и жарили мясо. Не могу сказать, чье это было мясо и откуда они его взяли. Все людоеды с характерными для них ужимками, воплями и непонятными восклицаниями плясали вокруг костра. Расстояние было велико, и звуки этого пиршества едва долетали до меня, но от этого не становились менее ужасными. Я видел, как лоснятся их обнаженные серые тела, напоминающие угрей, видел их сутулые спины и большие глаза, и вместе они составляли самую отвратительную компанию, какую только можно себе представить. А поскольку они часто поднимали руки, то я заметил, что у всех у них, и у мужчин, и у женщин, были очень длинные пальцы, настолько длинные, что их можно различить в подзорную трубу. И ступни у них тоже были длинные и широкие, что бросалось в глаза, когда они задирали ноги во время своей дикой пляски. Мне стало ясно, что много лет назад, в день, который повлиял на всю мою дальнейшую жизнь на острове, я нашел на берегу отпечаток именно такой ноги.

И еще я подумал, что прошлая ночь была последней ночью полнолуния, и если бы дикари приехали накануне, то на берегу их ожидал бы весьма неприятный сюрприз. Даже в этот момент я ощущал, до какой степени зверю не нравятся эти существа, и не сомневался в том, что он стал бы охотиться на них из простого желания убивать.

Наблюдая за ними в подзорную трубу, я увидел, что от пирог ведут двух несчастных, предназначенных для съедения, — по-видимому, они оставались там на протяжении всего этого времени. Потом одного из них сбили с ног ударом деревянного меча или дубинки, ибо таков был их обычай, и несколько дикарей принялись за работу, потроша его перед тем, как пустить в пищу. Тем временем вторая жертва, которую оставили дожидаться своей очереди и которая не была связана, видя, что ей предоставлена некоторая свобода, внезапно рванула вперед и с невероятной скоростью понеслась по дюнам в мою сторону. Я хочу сказать, к той части острова, где находилось мое жилище.

Должен признаться, что я испугался, увидев, как этот дикарь бежит по направлению ко мне, и подумал, что все остальные бросятся за ним. Теперь у меня появилась надежда, что сбудется первая часть моего сна и что он непременно будет искать спасения в моей роще. Но я не мог рассчитывать на то, что сон сбудется до конца, а именно, что каннибалы не доберутся до этого места и не догонят его. Между тем я продолжал наблюдать и очень обрадовался, увидев, что за беглецом погнались всего три человека, и окончательно успокоился, когда стало ясно: он бежит гораздо быстрее своих преследователей, все больше отрываясь от них. Я понимал, что если ему удастся продержаться еще полчаса, то они его не догонят, ибо он бежал по-настоящему, а те трое не столько бежали, сколько поочередно переставляли ноги, как делают это на корабле люди, непривычные к морской качке.

От моей крепости их отделяла речка, о ней я часто упоминал в первой части моего повествования, та самая, на берег которой я выгружал добро, привезенное с корабля. Я понимал, что для спасения от преследователей несчастному придется преодолеть ее вплавь. Когда беглец добежал до нее, он бесстрашно бросился в воду, гребков за тридцать переплыл на другой берег, выскочил на него и, демонстрируя поразительную выносливость, вновь пустился бежать с изумительной быстрой.

Когда преследователи добрались до речки, я понял, что двое из них умеют плавать, а третий — нет. Стоя на берегу, он смотрел на остальных, не смея войти в воду, а затем поплелся обратно, что, в конце концов, обернулось для него благом. Я наблюдал, как двое дикарей неуклюже преодолевают речку. Плыли они в два раза медленнее, чем беглец. И тут я ясно понял, что наступил момент, когда у меня появилась возможность обрести слугу, а может даже товарища или помощника, и что самому Провидению угодно, чтобы я спас жизнь этому бедолаге. Переставляя лестницу, я как можно проворнее спустился с холма, прихватил два ружья, затем вновь забрался на холм и спустился с него с другой стороны, обращенной к морю. Идя напрямик, да еще под гору, я оказался между преследователями и беглецом и громко крикнул, чтобы привлечь внимание последнего. Оглянувшись назад, он, наверное, испугался меня не меньше, чем гнавшихся за ним людоедов. Я сделал ему знак идти ко мне.

Сам же я двинулся навстречу его преследователям. Внезапно напав на одного из них, я сбил его с ног ударом ружейного приклада. Мне не хотелось стрелять, чтобы не привлечь внимания остальных дикарей, хотя на таком расстоянии они едва ли могли услышать звук выстрела. Когда первый дикарь рухнул на землю, второй, бегущий за ним, остановился в испуге, а я начал медленно наступать на него. Подойдя ближе, я заметил, что он вооружен луком и стрелами и что он готовится выстрелить в меня. Тогда мне пришлось стрелять в него первым, и я сразил его наповал.

Несчастный беглец, увидев, что оба его врага лежат на земле мертвые, был до того перепуган вспышкой и грохотом ружейного выстрела, что застыл на месте как вкопанный, не зная, идти ему ко мне или бежать прочь, хотя, вероятно, он более склонялся к бегству. Тогда я вновь окликнул его и сделал ему знак подойти ко мне. Он меня понял и сделал несколько шагов в мою сторону. Потом он остановился, опять прошел несколько шагов и остановился вновь. Теперь я видел, что дикарь весь дрожал, словно ожидал, что его убьют. Тогда я опять сделал ему знак подойти и постарался всеми возможными способами показать, что ему не надо бояться. Дикарь подходил все ближе и ближе, опускаясь на колени через каждые десять-двенадцать шагов в знак признательности за то, что я спас ему жизнь. Наконец, он подошел почти вплотную ко мне и вновь опустился на колени, поцеловал землю и, приподняв мою ногу, поставил ее себе на голову. Похоже, этим туземец хотел показать, что навеки будет моим рабом. Я поднял его с колен и сделал все, чтобы он понял, что у меня нет никаких враждебных намерений по отношению к нему, и воспрянул духом.

Однако на этом дело не кончилось. Я заметил, что дикарь, которого я свалил ударом ружейного приклада, не убит, а только оглушен и начинает приходить в себя. Я указал на него моему дикарю, чтобы он увидел, что тот жив. В ответ он произнес несколько слов на своем языке, и хотя я ничего не понял, но мне приятно было услышать человеческий голос — впервые за двадцать пять с лишним лет.

Однако время для подобных чувств было неподходящим. Оглушенный людоед пришел в себя настолько, что уже сидел на земле, и я увидел, что мой дикарь, как я его теперь называл, сильно испугался. Увидев это, я наставил ружье на сидящего дикаря, как будто собирался выстрелить в него. И тут мой дикарь бросился к оброненному преследователем при падении огромному деревянному мечу, подхватил его и одним махом отсек врагу голову, да так ловко, что ни одному палачу и не снилось. После этого он с торжествующим смехом подбежал ко мне, протянул мне меч и, делая многочисленные непонятные мне жесты, положил его на землю между мной и убитым им дикарем.

Я повернулся, чтобы уйти, и знаками пригласил его последовать за мной, объясняя, что сюда могут пожаловать другие людоеды. Тогда мой дикарь показал мне, что хочет сначала присыпать трупы песком, чтобы остальные их не нашли. Я кивнул в знак согласия. Он приступил к работе и, орудуя своими широкими ладонями, моментально вырыл в песке яму для одного тела, затем перетащил туда труп и присыпал сверху песком. Так же он поступил и со вторым. Думаю, он справился с этой задачей за четверть часа. Затем, позвав его и сделав знак следовать за мной, я отвел моего дикаря не в крепость, а в грот, расположенный на дальнем конце острова. Таким образом, я не допустил, чтобы сбылась та часть моего сна, в которой он пытался спрятаться в моей рощице.

Я накормил его лепешками и изюмом, напоил водой, ибо после бега ему, как я установил, ужасно хотелось пить. Дав ему подкрепиться, я сделал знак, чтобы он шел и ложился спать, указав ему место, где я постелил ему рисовой соломы, накинув поверх нее одеяло, на котором иногда спал сам. Бедняга улегся и уснул.

Это был симпатичный малый, с несколько странной внешностью: с длинными прямыми конечностями, не слишком крупный и не слишком высокий, хорошего телосложения, несмотря на сутулую спину. Ему, должно быть, было около двадцати с чем-то лет. От него исходил такой густой запах рыбы, что можно было подумать, будто он питается только ею. Руки у него были длинные и широкие, с такими длинными пальцами, что мне показалось, будто он может обхватить ими всю свою голову. Такими же длинными и широкими были и его ступни и пальцы на ногах, каждый из которых заканчивался скорее когтем, чем ногтем, а когда я пригляделся к ним повнимательнее, то с удивлением заметил, что его широко растопыренные пальцы соединены перепонками, похожими на утиные.

Лицо у дикаря было весьма симпатичное, не угрюмое и не свирепое, но определенно мужественное. И при этом в нем заключалась мягкость и приятность, свойственная лицам европейцев, особенно когда он улыбался. Волосы у него были длинные и черные, без всяких завитков. Лоб — высокий и открытый. Глаза — темные, живые, блестящие и умные, расставленные не так широко, как у остальных дикарей. И кожа у него была хоть и серая, но более матовая, не такая лоснящаяся, как у прочих его сородичей, с оттенком не отвратительно-темным и бурым, скорее напоминавшим отполированный аспидный сланец, только посветлее, и в этом цвете было что-то привлекательное, но с трудом поддающееся описанию. Лицо круглое и пухлое, нос — небольшой и тонкий, не приплюснутый, как у негров, но с узкими ноздрями. Рот — хорошо очерченный, с тонкими губами, зубы — мелкие, ровные и белые, как слоновая кость.

Я оставил моего дикаря спать, а сам занялся повседневными делами.

Проспав полчаса, дикарь проснулся и вышел из грота ко мне, когда я доил коз, которых держал в построенном рядом загоне. Увидев меня, он подбежал и вновь распростерся передо мной на земле, всем своим видом выражая смирение и признательность. Затем он прижался головой к земле у самой моей ноги и так же, как делал это ранее, поставил другую мою ногу себе на голову. А потом принялся всеми доступными ему способами выражать свою безграничную преданность и готовность служить мне. Многое я понял и знаками показал ему, что очень им доволен.

Через некоторое время я начал беседовать с ним и учить его разговаривать. Первым делом я дал ему понять, что буду звать его ПЯТНИЦЕЙ, так как именно в пятницу спас ему жизнь. Затем я научил его говорить «Хозяин» и дал понять, что это мое имя. Затем я научил его говорить «да» и «нет», объяснив смысл этих слов. Я дал ему молока в глиняной миске, предварительно отхлебнув и показав, как макать в него хлеб. Затем я дал ему лепешку, чтобы он тоже макал ее в молоко. Дикарь последовал моему примеру и знаками показал мне, что такая еда очень ему нравится.

Я просидел с ним всю ночь. Когда рассвело, я сделал ему знак следовать за мной и жестами показал, что хочу его одеть, чему дикарь, по всей видимости, очень обрадовался, так как был совершенно голый. Когда мы проходили мимо того места, где были погребены те двое дикарей, он указал мне на вешки, которыми он обозначил могилы, и принялся показывать мне, что нам следует откопать и съесть мертвецов. В ответ я изобразил, будто страшно рассержен, чтобы показать, до какой степени мне отвратительно подобное предложение, и сделал вид, что меня рвет от одной мысли об этом, после чего знаком велел ему отойти от вешек. Дикарь мой кротко повиновался.

Затем мы с ним поднялись на вершину холма, чтобы узнать, уехали ли его враги. Раздвинув подзорную трубу, я навел ее на то место, где они обосновались вчера, но не увидел ни их, ни пирог. Было ясно, что они уехали, не попытавшись разыскать двух своих соплеменников.

Впрочем, я не удовлетворился установлением этого факта. Осмелев и, следовательно, став любопытнее, я взял с собой моего слугу Пятницу. Мы направились к месту, где останавливались эти твари. Я был намерен получить более полное представление о них. Выйдя на то место, я почувствовал, как кровь стынет в жилах при виде открывшегося мне жуткого зрелища. В самом деле, картина была ужасная, по крайней мере, с моей точки зрения. Пятница взирал на нее с полным спокойствием. Вся земля была сплошь покрыта человеческими костями и окрасилась кровью тех, кому они принадлежали. Там и сям валялись куски человеческой плоти, полусъеденные, истерзанные, подгоревшие на огне. Я увидел три черепа, пять рук и кости трех или четырех ног, не говоря уж о множестве других человеческих костей. На деревьях и камнях повсюду виднелись знакомые знаки.

По ним Пятница понял и показал мне, что сюда привезли на съедение четырех пленников. Троих съели, а он — тут Пятница ткнул себя в грудь — был четвертым. Между людоедами и соседним царьком, подданным которого являлся Пятница, состоялось великое сражение, и они взяли в плен множество людей, чтобы отметить победу великим пиршеством.

Я стал вырубать топором метки, оставленные на стволах деревьев дикарями, а Пятнице велел собрать все черепа, кости, куски плоти, одним словом, все останки, сложить их в кучу, развести костер и сжечь все дотла. Я заметил, что он равнодушно относится к уничтожению меток, а также что человеческое мясо по-прежнему кажется ему весьма соблазнительным, ибо по своей сути мой дикарь еще оставался людоедом. При одной мысли об этом меня охватило сильнейшее отвращение, и я каким-то образом ухитрился втолковать этому дикарю, что убью его, если он попытается съесть хотя бы кусок человечины.

Когда мы вернулись в крепость, я занялся слугой моим Пятницей. Прежде всего, я подарил ему пару полотняных штанов до колен, которые обнаружил в сундучке несчастного канонира на разбившемся корабле. Затем, в меру своих способностей, я соорудил Пятнице короткую куртку из козлиной шкуры, ибо к этому времени я вполне сносно овладел портновским искусством. Я дал ему шапку из заячьей шкурки. Таким образом, он оказался вполне прилично одетым. Разумеется, на первых порах одежда очень стесняла дикаря. Он не привык носить штаны, проймы рукавов натирали ему плечи и подмышки, где у него было множество тонких складок кожи, напоминавших рыбьи чешуйки. Я подумал, что в одежде Пятница чувствует себя так же, как зверь, она ему непривычна, чужда и, как бы это сказать, он не создан для ее ношения. Однако постепенно, расставляя ее там, где одежда, как он жаловался, натирала ему кожу, я приучил дикаря ходить одетым, и в конце концов он примирился с этой необходимостью.

На следующий день после того, как я привел Пятницу к себе в дом, я задумался о том, где мне его поселить. Желая сделать так, чтобы ему было хорошо, и при этом не чувствовать себя стесненным, я соорудил для него палатку на свободном пространстве между двумя моими оборонительными валами, внутренним и внешним. Так как здесь находился вход в погреб, я закрыл его настоящей дверью из толстых досок, в прочном наличнике, и приладил ее таким образом, чтобы она находилась внутри хода. На ночь я запирал ее на засов. Лестницу я тоже втаскивал к себе, поэтому Пятница никак не мог проникнуть ко мне во внутреннюю ограду, а если бы и попытался, то я непременно услышал бы шум и проснулся.

Между тем все эти предосторожности были совершенно излишними. Ни у кого еще не было такого преданного, любящего, верного слуги, как мой Пятница. Он был привязан ко мне, как к родному отцу. Уверен, что в случае необходимости он пожертвовал бы ради меня собственной жизнью. Он не раз доказал мне свою преданность, и вскоре я убедился, что могу полностью доверять ему.

Я был рад Пятнице и принялся обучать его всему, что позволило бы ему стать полезным, а главное — чтобы он мог разговаривать со мной и понимать, что я ему говорю. Дикарь оказался невероятно способным учеником, жизнерадостным и прилежным. И он бывал до того счастлив, когда понимал меня, или когда ему удавалось сказать что-то так, чтобы я его понял, что для меня было истинным удовольствием учить Пятницу говорить по-английски.

Дня через два или три после возвращения в крепость я подумал, что если я хочу отучить его от ужасной привычки питаться человеческим мясом и отбить у него всякую тягу к нему, то нужно приучить его к другой пище. Однажды утром, отправляясь в лес, я взял Пятницу с собой. Я собирался зарезать козленка из моего стада, принести его домой и приготовить, но по дороге увидел отдыхавшую в тени дикую козу с парой козлят.

— Стой на месте! — сказал я Пятнице и сделал знак, чтобы он не шевелился.

Я взял ружье, выстрелил и убил одного из козлят. Бедняга, который уже видел, как я убил его врага-дикаря, не понимал, как это произошло. Он был страшно удивлен, дрожал и до того перепугался, что я забеспокоился, как бы он не лишился чувств. Он не видел ни козленка, в которого я целился, ни того, что я его убил, но распахнул на себе куртку, чтобы посмотреть, не ранен ли он сам. Подойдя ко мне, он упал на колени и что-то долго лопотал, но я ничего не понял из его речей, догадавшись, впрочем, что он молит не убивать его.

Я засмеялся и, указав Пятнице на убитого козленка, велел сбегать за ним. Он повиновался. Я принес козленка домой, в то же утро освежевал его и старательно разрезал на куски. Взяв подходящий горшок, я отварил часть мяса и приготовил прекрасный бульон. Затем я начал есть и предложил Пятнице отведать бульон, чему он, по всей видимости, очень обрадовался. Варево пришелся ему по вкусу. На следующий день мы поджарили кусок козлятины. Когда Пятница ел мясо, он всевозможными способами постарался показать мне, как оно ему нравится, и я его понял. Наконец, он, как мог, объяснил мне, что больше никогда не станет есть человечину, и я был очень рад услышать такие слова.

На следующий день я поручил Пятнице молотить и веять ячмень, показав, как это делается. Он быстро смекнул, что от него требуется, и принялся молотить и веять не хуже меня, особенно когда узнал, для чего это нужно. Затем я показал ему, как месить тесто и выпекать хлеб. Вскоре Пятница научился выполнять все эти работы не хуже меня.

Затем я понял, что, поскольку нас стало двое, теперь нужно отвести больше земли под выращивание зерна и сеять его в большем количестве, чем раньше. Я выбрал большой участок земли и, как всегда, начал обносить его плетнем. Пятница трудился не только с большим рвением и прилежанием, но и с удовольствием. Я объяснил ему, что это будет новое поле, потому что теперь, когда он со мной, нам требуется больше зерна. Дикарь мой все понял и объяснил, что понимает, насколько мне прибавилось хлопот из-за того, что теперь он со мной, и что он хочет работать на меня с еще большим усердием и мне надо лишь указывать ему, что делать.

Так прошли три недели, и я понял, что есть одна вещь, о которой я не подумал, а именно, что за долгие годы, прожитые на острове, я свыкся с природой моего зверя. Я привык к нему, как привык печь хлеб, вялить виноград или доить коз. Теперь же наступила первая ночь полнолуния, а Пятница, со всей присущей ему жизнерадостностью, неотвязно ходил за мной по пятам целыми днями и был готов следовать за мной и в ночное время. Поэтому я с великим трудом объяснил ему, что эту ночь он должен провести в крепости, а сам я спущусь с холма и уйду подальше от нее. Он сильно огорчился и показал, что хотел бы пойти со мной и оберегать меня от опасностей. С большим трудом Пятница объяснил мне, что люди его племени очень боятся ходить по острову по ночам, ибо их бог наслал на эту землю чудовище, которое свободно бродит по нему и убивает всех подряд.

При этих словах я рассмеялся, ибо мне стало ясно, что это самое чудовище и есть зверь, и выходило, что мое положение на острове вовсе не столь опасно, как я предполагал. Я сказал Пятнице, что не боюсь этого чудовища и в течение большей части дней месяца держу его в плену посаженным на цепь (это была небольшая ложь, которую я себе позволил), выпуская на свободу только в течение трех ночей, чтобы оно не бунтовало и повиновалось мне. Впрочем, если вдуматься, то я вовсе не лгал, и это меня радует. Я вновь повторил Пятнице, что ему нельзя идти со мной, и, поднявшись по лестнице, перелез через стену. Он плакал и просил, чтобы я вернулся, и его стенания напомнили мне о маленьком Ксури, мальчике, который когда-то бежал вместе со мной от мавров из Сале. И тогда мне подумалось, что теперь Ксури, наверное, стал совсем взрослым мужчиной и теперь старше, чем я, когда оказался на этом острове.

Я отошел на довольно приличное расстояние от крепости, чтобы Пятница не мог меня видеть. Затем я разделся и повесил одежду на дерево, точно так же, как делал это на африканском побережье и в первые ночи на острове. Глядя на то, как восходит луна, я решил, что надо будет соорудить шкаф для одежды за пределами крепости, а может, даже три или четыре шкафа в разных концах моей территории, чтобы утром я всегда мог обнаружить свой гардероб.

Затем на меня нашло обличье зверя, и зверь долго и протяжно завыл. Он выл так, как выл, охотясь и намереваясь совершить убийство, и с лаем носился по холмам, и даже существуя глубоко внутри него, я знал, что он желал как следует напугать Пятницу. Он чувствовал, что тот связан с дикарями, их зловещим капищем и огромным идолом, и хотел, чтобы Пятница почувствовал ужас и понял, что ему нельзя идти против меня. Думаю, что если бы моя крепость была менее надежной, то зверь зарезал бы Пятницу первой же ночью.

Поэтому, проснувшись на следующий день, я не вернулся в крепость, а отправился в свою летнюю резиденцию, как я ее называл, и провел много часов в размышлениях. Я старался убедить и себя, и зверя в том, что Пятница — верный слуга, что он отказался от людоедских привычек, привитых ему с детства. Он больше не будет есть человеческое мясо и никогда не покусится на мою жизнь. Я долго размышлял на эту тему, чтобы мои доводы дошли и до зверя. Когда наступила вторая ночь полной луны, зверь повел себя более спокойно, но все же продолжал с воем носиться по холмам, хотя я и понимал, что теперь он ведет себя, как это свойственно всем волкам, и просто желает утвердить свое первенство над Пятницей и никому не уступать главенства в нашей маленькой компании, кроме меня.

На следующий день я вернулся в крепость. Увидев меня, Пятница вздохнул с облегчением и принялся кланяться и всячески выражать свою благодарность. С тех пор, как я ушел, он почти все время просидел на одном месте и ничего не ел, чтобы случайно не огорчить меня. Я дал ему молока с хлебом, а потом мы пошли на берег и нашли черепаху, мясо которой очень ему понравилось. Я показал ему, как варить так называемые яйца в мешочке, а затем предупредил, что мне придется провести еще одну ночь за пределами крепости, поэтому, если он проголодается, ему придется сварить себе черепашьи яйца и поужинать ими и хлебом, то есть лепешками. Я был удивлен, что на сей раз обошлось без жалобных криков, Пятница просто важно кивнул и улыбнулся в ответ. Я поинтересовался, не рыдал ли он в прошлый раз из страха остаться голодным. Дикарь замотал головой и дал понять, что боялся, как бы я не ушел насовсем и не оставил его одного.

Когда я спросил, почему же теперь он не боится оставаться в одиночестве, он вновь улыбнулся, обнажив ровные белые зубы, и указал на темнеющее небо, в котором уже восходила последняя полная луна месяца. Он откинул голову назад и издал громкий вой. Затем он многозначительно посмотрел на меня большими, темными глазами и, растопырив длинные пальцы, чтобы были видны крохотные перепонки между ними, прижал руку к моей груди. Прежде чем я успел что-то сказать, он отнял руку и вновь прижал ее, теперь уже к своей груди, потом — опять к моей, а затем произнес несколько известных ему английских слов. Сказал он мало, но я понял все, что он хотел выразить.

Он не боялся, потому что мы оба были чудовищами.

Пятница научился сносно говорить по-английски и знал названия всех вещей, которые время от времени я просил его принести, а также мест, куда я его посылал. Он оказался очень разговорчивым. Одним словом, я вновь обрел радость человеческого общения. И Пятница нравился мне не только потому, что с ним можно было беседовать, но и потому, что он пришелся мне по душе. С каждым днем его честность и чистосердечие вызывали у меня все более теплые чувства. Он, со своей стороны, привязался ко мне, как ни к кому другому за всю свою жизнь. По крайне мере, так мне казалось.

Я надеялся, что со временем смогу спросить Пятницу, не хочет ли он вернуться обратно на родину. Обучив дикаря английскому настолько, что он мог ответить практически на любой вопрос, я спросил, бывали ли случаи, когда его племя побеждало в сражениях. Он улыбнулся и ответил:

— Да, да, мы всегда сражаем лучших.

То есть Пятница хотел сказать, что они всегда сражаются лучше других. И тогда между нами состоялся следующий разговор:

— Вы всегда сражаете лучших, — сказал я. — Как же тогда случилось, что ты, Пятница, попал в плен?

— Все равно мой народ много побил, — ответил он.

— Что значит — побил? Если твой народ их побил, то почему ты попал в плен?

Пятница мучительно подбирал слова.

— Их быть много больше там, где быть я с мой народ. Они поймать один, два, три и меня. Мой народ побить их в другом месте, где моя не быть. Там мой народ поймать один, два… много тысяча.

— Но почему же тогда ваши не отбили вас у врагов?

— Они хватать один, два, три и я и везти в пирога. У мой народ тогда не быть пирога.

Я подумал о том, чем закончилось это великое сражение.

— Ладно, Пятница, — сказал я, — а теперь расскажи, как поступают с пленниками ваши люди. Они тоже уводят их, чтобы съесть?

— Да, наши тоже есть человеков, — кивнул он. — Все есть.

— Куда же их уводят?

— Разные места, куда хотеть.

— А сюда привозят?

— Да, да, и сюда. И в другие места.

— А раньше ты сюда приезжал?

— Да. — И он махнул рукой в сторону северо-западной оконечности острова, где обычно появлялись дикари.

Так я узнал, что мой слуга Пятница бывал с дикарями на дальнем побережье моего острова, там, где находились жуткое капище и идол, и принимал участие в таких же каннибальских пирах, как тот, на который он сам был доставлен в качестве жертвы.

Я привожу здесь этот разговор, потому что он позволяет понять дальнейшие события. После этого я спросил Пятницу, далеко ли от острова до материка и как часто во время путешествия по морю гибнут пироги. Он ответил, что путешествие не представляет опасности и не было случая, чтобы какая-то из пирог затонула. На небольшом расстоянии от берега лодки подхватывает течением и ветром, которые утром всегда имеют одно направление, а после полудня — противоположное.

Сначала я решил, что Пятница говорит об обычных приливах и отливах, но потом понял, что это течение было следствием приливов и отливов в устье могучей реки Ориноко, напротив которого, как я впоследствии узнал, находился мой остров. Полоска земли, которую я видел северо-западнее моего острова, оказалась большим островом Тринидад, лежащим к северу от устья той же реки. Я засыпал Пятницу тысячей вопросов об этой земле, ее обитателях, береговой линии и соседних племенах. Он честно рассказал мне обо всем, что ему было известно. Я также спросил Пятницу, как называются эти другие дикие племена, но он отвечал, что все они караибы, из чего я сделал вывод, что речь идет о карибах, которые, если верить нашим картам, обитают в той части Америки, которая тянется от устья реки Ориноко до Гвианы.

По словам моего дикаря, далеко за луной, то есть в той стороне, где садится луна (очевидно, к западу от его родных мест), живут такие же, как я, белые бородатые люди (тут он показал на мою бороду и усы, о которых я упоминал ранее). Эти люди убили много местных жителей. Так я догадался, что речь идет об испанцах, молва о их жестокости в Америке распространилась повсеместно, была памятна всем племенам и истории о ней передавались из поколения в поколение. Я спросил, можно ли уехать с острова и добраться до этих белых людей.

— Да, да, — ответил Пятница. — Можно плыть два пирога.

Я не понял, что это означает, а он не мог объяснить, что подразумевал под «два пирога», но в конце концов я с великим трудом догадался, что дикарь говорил о большой лодке размером с две пироги. Эта часть беседы с Пятницей сильно меня обрадовала, и с этого времени у меня появилась надежда, что когда-нибудь мне удастся вырваться из этого проклятого места и что мой бедный дикарь поможет мне осуществить это намерение.

Когда Пятница уже довольно долго прожил со мной и научился говорить и понимать по-английски, я решил приобщить его к основам христианской веры. Так, однажды я спросил моего дикаря, кто его сотворил. Бедняга совершенно не понял вопроса, решив, что я спрашиваю про его отца. Когда же до него дошел смысл вопроса, он ответил, что его сотворил Великий Катхулу, который живет выше всего сущего. Он мог сказать об этой великой личности только то, что он очень стар, намного старше моря и земли, луны и звезд, и что он в течение многих лет спит и видит сны. Когда он упомянул о снах, в моей душе всколыхнулись многие прежние тревоги, и я осторожно продолжил свои расспросы.

Я спросил, почему не всё в мире подчиняется этому старцу, если он — создатель всего сущего. Лицо Пятницы стало очень серьезным, и он сказал:

— Всё на свете говорит ему «О».

Я спросил, куда отправляются жители его страны после смерти.

— К Катхулу.

Затем я поинтересовался, отправляются ли к нему те, кого съели.

— Да, — последовал ответ.

Так я начал приближать его к познанию истинного Бога. Показав на небеса, я объяснил ему, где живет великий Творец всего сущего, что Он всемогущ и может сделать с нами все, что захочет, все дать и все отнять. Так постепенно я просвещал его. Он слушал с величайшим вниманием и с радостью узнал о том, как Иисус Христос сошел в наш мир, чтобы искупить наши грехи, и о том, как мы молимся Богу, который слышит нас, хоть и пребывает на небесах. Однажды Пятница сказал, что если наш Бог живет выше солнца, то он, должно быть, могущественнее их Катхулу, который всего лишь спит где-то по соседству на одном из островов и не слышит их до тех пор, пока они не поднимутся на высокие горы, чтобы поговорить с ним. Я поинтересовался, ходил ли Пятница когда-нибудь в горы, чтобы лично пообщаться с Катхулу.

Он сказал, что нет, потому что молодые люди никогда этого не делают. Туда ходят только старики, которых он назвал уолла-кэями. Насколько я понял, так они называли свое духовенство, то есть жрецов. Уолла-кэи ходили в горы, чтобы сказать «О», что на языке Пятницы означало помолиться, а затем спускались и сообщали, что им изрек Катхулу.

Я спросил, бывал ли кто-нибудь там, где спит Катхулу, и пробовали ли его разбудить, но этот вопрос поверг дикаря в ужас, и он очень удивился, что я посмел спросить о таких вещах. Он объяснил, что Великий Катхулу просыпается только тогда, когда «звезды правильные». Он также сказал, что никто на свете не знает, где сейчас находится тот остров, и я понял эту фразу так, что все об этом забыли. Когда я произнес эти слова вслух, Пятница отрицательно помотал головой, сказал «нет» и попробовал объяснить все заново. И мой дикарь в течение нескольких минут передвигал раковины и камни на полу моей пещеры, пока до меня не дошло, что он хочет сказать. Дикари верили, что остров их Катхулу затонул где-то далеко в море, точно корабль, и теперь движется под водой, словно какой-нибудь огромный кит или черепаха, чтобы всплыть на поверхность при «правильных звездах». Как утверждал Пятница, он может быть в любом месте, очень далеко или очень близко. Таким образом, только их уолла-кэям было известно, где в данный момент он находится, и только они могли общаться со своим божеством.

На этом основании я пришел к выводу, что даже у самых темных, невежественных язычников на свете есть свои жрецы. Обычай окутывать религию тайной не был исключительной привилегией католиков и, вероятно, практиковался всеми религиями на свете, даже религиями самых кровожадных первобытных дикарей.

Я постарался объяснить моему слуге Пятнице, что это обман. Я сказал, что острова не могут передвигаться под водой. Уверения их стариков, будто они поднимаются в горы, чтобы побеседовать с богом Катхулу, были откровенной ложью, и они обманывали, говоря, что слышали слова Катхулу. Если они там с кем-то разговаривали или получали какие-то ответы, то их собеседником мог быть только злой дух. Тут я во всех подробностях поведал ему, кто такой дьявол, как он восстал против Бога, о том, как и отчего он ненавидит людей, почему он скрывается в темноте и желает, чтобы поклонялись ему, а не Богу, о многочисленных кознях, к которым он прибегает, чтобы погубить род человеческий.

Оказалось, что втолковать ему, кто такой дьявол, гораздо сложнее, чем рассказать о Боге. Бедняга потребовал, чтобы мы вновь вернулись к разговору о его спящем Катхулу. Тогда я догадался, что эти два образа слились в его голове в единое целое, и выяснилось, что при таком подходе продолжать наши уроки стало гораздо проще.

Затем Пятница сильно озадачил меня одним вполне естественным и невинным вопросом, на который я не знал, что ответить. Я много рассказывал ему о могуществе Бога, о Его всесилии, Его отвращении к греху, о том, что нечестивцев ждет геенна огненная, и Пятница слушал меня с неизменным вниманием.

Потом я объяснил ему, почему Катхулу является врагом Бога в сердцах людей, как он использует всю свою злобу и искусство, чтобы помешать благому помыслу Провидения, уничтожить христианство и так далее.

— Ты говоришь, Бог такой сильный и великий, — сказал Пятница. — Он что, много сильнее и могущественнее Великого Катхулу?

— Вот именно, — отвечал я. — Пятница, Господь сильнее Катхулу. Господь выше Катхулу, поэтому мы молим Его, чтобы Он избавил нас от Катхулу, чтобы он перестал искушать нас.

— Да, но если Бог много сильнее, — продолжал он, — много сильнее Катхулу, то почему же Он не убить Великого Катхулу, пока тот спать, чтобы тот больше не делать злые дела?

Его вопрос застал меня врасплох. В конце концов, несмотря на солидный возраст, я был всего лишь новичком в вопросах религиозного просвещения и не имел опыта в казуистике и разрешении сложных проблем. Сначала я не знал, что ответить, поэтому притворился, что не расслышал вопрос и попросил повторить его. Но Пятница по-настоящему хотел получить ответ, поэтому слово в слово повторил тот же вопрос на своем ломаном языке.

К этому времени я уже успел немного собраться с мыслями и сказал:

— В конце концов, Господь строго накажет его. Суд над ним неизбежен, и он будет сброшен в бездонную яму, где будет вечно гореть в огне.

Пятница не был удовлетворен таким ответом, поэтому он повторил следом за мной:

— В конце концов! Моя не понимать. Почему он не убить Великий Катхулу прямо сейчас? Почему не убить давно?

— Ты с таким же успехом можешь спросить меня, почему Бог не убивает меня или тебя, когда мы совершаем дурные поступки, которые оскорбляют Его. Мы все продолжаем жить, чтобы раскаяться и получить прощение.

Мой ответ заставил его немного задуматься.

— Так-так, — сказал он, — это хорошо. Поэтому ты, я, Катхулу — все плохие и все жить, каяться и Бог нас всех простить?

Очередной вопрос Пятницы вновь загнал меня в тупик. Поэтому я перевел разговор на другую тему и поспешно поднялся с места под предлогом, что должен сейчас же выйти по какому-то неотложному делу. Отослав его подальше от себя, я принялся молиться, прося Бога помочь мне вразумить этого несчастного дикаря. Когда Пятница вернулся, я начал с ним долгий разговор об искупительной жертве Христа, о евангельском учении, ниспосланном человечеству. О том, почему падшие ангелы не могут надеяться на спасение, ибо Он пришел только для того, чтобы спасти заблудших овец дома Израилева и так далее.

Бог свидетель, стараясь просветить это несчастное создание, я проявлял больше искренности, чем умения. Растолковывая дикарю, что к чему, я сам постигал многое из того, чего прежде не знал или о чем никогда по-настоящему не задумывался. И это доставляло мне больше удовольствия, чем что бы то ни было. Независимо от того, шло это на пользу бедному дикарю или нет, у меня были все основания быть благодарным Богу за его появление на острове.

Теперь я жил, постоянно испытывая чувство благодарности. Многочасовые беседы с Пятницей скрасили три года, что мы прожили вместе, и сделали их совершенно счастливыми, если можно говорить о совершенном счастье в подлунном мире. За это время дикарь стал примерным христианином, намного лучше, чем я.

Я рассказал Пятнице о себе, по крайней мере, о том, как попал на остров. Я открыл ему секрет пороха и пуль, потому что для него они и в самом деле были загадкой, и научил его стрелять. Я подарил ему нож, чем очень его обрадовал. Я сделал моему дикарю пояс с петлей, что-то вроде тех, на которых в Англии носят абордажные сабли, а вместо сабли дал ему топор, полезный не только как хорошее оружие, но и для многого другого. Он также носил с собой огромный деревянный меч, позаимствованный им у другого дикаря. Меч, вырезанный из железного дерева, был очень тяжелым, и все же Пятница орудовал им с изяществом заправского фехтовальщика.

Я поведал ему о том, как потерпел кораблекрушение, как зверь убил помощника капитана, как охваченные ужасом люди бросались в воду, и даже побывал с ним в районе того места, где находился корабль. Однако море давно уже разбило мое бывшее судно в щепки, так что от него ничего не осталось. Я показал Пятнице разбитую шлюпку, смытую волной при кораблекрушении, которую я тогда не сумел сдвинуть с места и которая теперь совсем обветшала.

Увидев шлюпку, Пятница остановился, о чем-то задумался, но ничего не сказал. Я спросил, что именно привлекло его внимание.

Он помолчал и наконец сказал:

— Моя видеть такая пирога приходить к нам.

Смысл его слов дошел до меня не сразу, но, задавая Пятнице наводящие вопросы, я сумел понять, что похожая лодка приставала к берегу той страны, где он жил. По его словам, ее пригнало туда непогодой. Я подумал, что, наверное, у их берегов затонул какой-то европейский корабль, а лодку при этом смыло волной и прибило к берегу. Но я оказался весьма несообразительным, и мне в голову ни разу не пришла мысль о том, что на ней могли быть люди, спасшиеся во время кораблекрушения, а мысль о том, откуда они пришли — тем более. Поэтому я расспрашивал Пятницу только о лодке.

Пятница описал лодку достаточно подробно, и я начал лучше понимать его рассказ, когда он мягко добавил:

— Мы спасти белых человеков от утонуть.

Тогда, наконец, я спросил его, были ли в лодке белые человеки, как он их называл.

— Да, — ответил он, — лодка полная белые человеки.

Я спросил, сколько же их было. Дикарь насчитал по пальцам семнадцать человек, и тогда я спросил, что с ними случилось потом. Пятница сказал:

— Они живой, жить у мой народ.

Это придало новое направление моим мыслям. Я подумал, что речь могла идти о матросах с испанского корабля, налетевшего на скалы неподалеку от моего острова, которые, увидев, что корабль гибнет, сели в эту лодку и добрались до побережья, где жили дикари.

И тогда я постарался поточнее узнать у него, какая судьба постигла их. Пятница заверил меня, что они все еще живы. Дикари их не тронули и дали им пищу. Я спросил, как могло случиться, что они оставили белых человеков в живых и не съели. Пятница сказал:

— Они стали наша братья, — а потом прибавил: — Наша ест человеков только когда война.

После этого прошло довольно много времени, и однажды, когда мы были на вершине холма в восточной части острова, Пятница посмотрел в сторону материка и вдруг принялся подскакивать, приплясывать и звать меня, потому что я находился на большом расстоянии от него. Я спросил, в чем дело.

— О, радость! — воскликнул он. — Там моя страна, там моя народ!

Лицо Пятницы преобразилось от волнения. Глаза засверкали, и весь он, казалось, был охвачен неудержимым желанием вновь оказаться на родине. Это повергло меня в задумчивость, и в результате доверия к моему новому слуге Пятнице у меня поубавилось. Я был уверен, что, вернувшись домой, Пятница не только позабудет христианскую веру, но и то, чем он мне обязан, и непременно расскажет своим соплеменникам обо мне, и тогда на остров пожалуют сотня или две дикарей, которые меня съедят.

Однако я слишком плохо думал об этом честном парне, в чем потом сильно раскаивался. Как-то мы с ним вновь оказались на этом холме, но в тот день над морем стояла дымка, поэтому земли не было видно. Я окликнул Пятницу и сказал:

— Пятница, тебе хочется вернуться домой, на родину?

— Да, — отвечал он. — Я очень радоваться быть домой.

— А что бы ты стал там делать? — спросил я. — Ты снова стал бы дикарем и начал бы есть человеческое мясо, как прежде?

Он огорчился и, отрицательно помотав головой, сказал:

— Нет, нет, Пятница говорить им, как надо жить правильно. Говорить им, как надо молиться Бог. Говорить им есть хлеб, мясо животных, молоко. Не есть человеков.

— Но они же тебя убьют, — заметил я.

Пятница помрачнел, а потом сказал:

— Нет, нет. Они меня не убьют, они захотеть учиться. — И он рассказал, что они многому научились у бородатых человеков, приплывших к ним в лодке. Затем я вновь спросил, хочется ли ему вернуться домой. На это мой дикарь улыбнулся и сказал, что не может проплыть такое большое расстояние. Я сказал, что мог бы сделать ему пирогу. Он же ответил, что поехал бы домой только в том случае, если бы я поехал с ним.

— Я? — переспросил я. — Но меня же съедят, как только я сойду на берег!

— Нет, нет, — горячо заверил Пятница. — Моя сделать так, что тебя не съедят. Моя сделать так, чтобы они очень любить тебя. — И он рассказал, как добры они были к тем семнадцати белым или бородатым человекам, как он их называл, которые попали в беду и оказались на их берегу.

Признаюсь, что я по-прежнему лелеял надежду покинуть этот остров, и подумывал о том, чтобы присоединиться к тем бородачам, которые, вне всяких сомнений, были либо испанцами, либо португальцами. Одним словом, тогда мной и овладела мысль переправиться с Пятницей на материк и покинуть этот остров; я сказал ему, что мы построим лодку и что на ней он поедет домой. В ответ дикарь мой не промолвил ни единого слова, но вид у него стал очень грустный и серьезный. Тогда я спросил его, в чем дело. Но он ответил вопросом на вопрос:

— Почему ты страшно сердиться на Пятница? Что моя сделал?

Я попросил его объяснить, что он имеет в виду, и сказал, что нисколько на него не сержусь.

— Не сержусь! — воскликнул Пятница, несколько раз повторив эти слова. — Зачем посылать Пятница домой?

— Послушай, Пятница, разве ты не говорил мне, что хочешь поехать домой?

— Да, да, но чтобы мы оба поехать туда. Не хотеть Пятница здесь, а хозяин тут. — И быстрым движением дикарь выхватил свой огромный деревянный меч и протянул его мне.

— Что мне с ним делать?

— Брать и убивать Пятница! — заявил он.

— Зачем же мне тебя убивать?

Дикарь быстро ответил:

— Зачем ты гнать Пятница? Брать, убивать Пятница! Не гнать Пятница! — Он сказал это так искренне, и я видел, как глаза его увлажнились от слез.

Тогда я сказал Пятнице и много раз повторял потом, что никогда не прогоню его, если он хочет остаться со мной, ибо теперь знал, до чего глубока его преданность и любовь ко мне.

Поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, мы с Пятницей принялись искать большое дерево, которое можно было бы срубить и сделать из него пирогу для морского путешествия. Важно было выбрать такое дерево, которое росло бы на берегу, чтобы, построив пирогу, мы смогли спустить ее на воду.

Наконец Пятница высмотрел нужное дерево. Я понял, что он гораздо лучше меня разбирается в том, какая древесина наилучшим образом подходит для нашей цели, но я показал ему, как нужно рубить ствол с помощью инструментов. Научившись пользоваться, он ловко орудовал ими. Потребовался месяц усердного труда, чтобы построить пирогу, и, когда мы придали ей форму настоящей лодки, выглядела она очень славно. Впрочем, затем нам понадобилось еще около двух недель, чтобы на больших катках подтащить лодку к воде. Когда она была спущена на воду, выяснилось, что в ней запросто могли бы разместиться двадцать человек.

Спустив лодку на воду, я был удивлен тем, как легко, несмотря на ее солидные размеры, управлялся с ней мой слуга Пятница, как быстро она шла на веслах, как разворачивалась. И тогда я спросил его, считает ли он, что на ней можно переправиться на материк.

— Да, — ответил дикарь, — мы хорошо переправиться на ней, даже когда большой ветер.

Между тем у меня была еще одна задумка, о которой Пятница понятия не имел, а именно: я хотел приладить к пироге мачту и парус, а также снабдить ее канатом с якорем. Что касается мачты, то соорудить ее было достаточно просто. Я выбрал для этой цели росший по соседству молодой кедр и поручил Пятнице срубить его и обработать ствол согласно моим указаниям, а сам занялся парусом. Я знал, что в моем распоряжении есть достаточно старых парусов, точнее сказать, их кусков. Но поскольку к тому времени они пролежали у меня в течение двадцати шести лет, то я не сомневался, что все они, или, по крайней мере большая их часть, прогнили. Впрочем, я отыскал пару вполне сносных кусков парусины и стал мастерить из них парус. После долгих мучений я неуклюжими стежками стачал их в уродливый треугольник, который мы в Англии называем бараньей лопаткой и который снизу крепится к бревну.

На это, то есть на сооружение оснастки и прилаживание паруса, у меня ушло около двух месяцев. Оснастка получилась на славу, потому что я сделал дополнительно маленький парус и еще один, который укрепил на носу. Кроме того, на корме я установил рулевое весло, чтобы иметь возможность управлять лодкой. Корабельный плотник из меня был неважнецкий, но, зная, насколько оно необходимо и полезно, я так усердно трудился над ним, что в конце концов весло получилось что надо. Между тем, учитывая все мои неудачные попытки, полагаю, эта работа заняла у меня почти столько же времени, как и постройка всей лодки.

Когда все было готово, я начал учить моего слугу Пятницу править лодкой. Он прекрасно знал, как грести веслами на пироге, но понятия не имел, как обращаться с парусами и рулем, и очень удивился, когда увидел, как с помощью руля я то направляюсь в открытое море, то поворачиваю обратно к берегу. Надобно сказать, что, увидев это, дикарь застыл на месте, словно завороженный. Впрочем, немного попрактиковавшись, Пятница освоил все эти премудрости и стал опытным мореходом.

Шел двадцать шестой год моего одиночества на острове. Хотя из них следовало бы вычесть те последние два года, когда со мной находился слуга, потому что с его появлением жизнь моя совершенно изменилась. Я отметил эту годовщину своего появления на острове, так же преисполненный чувства благодарности Господу, как и тогда, когда отмечал первую. Я свято верил, что скоро моей жизни на острове наступит конец и что через год я буду совсем в другом месте. Впрочем, несмотря на это, я продолжал вскапывать землю, сеять хлеб, строить ограды вокруг полей и по-прежнему делал все, что было необходимо.

Тем временем наступил сезон дождей, и я проводил дома больше времени, чем обычно. Мы надежно закрепили нашу лодку, заведя ее в устье речки, куда я, как уже рассказывал в самом начале, заводил плот, когда перевозил вещи с корабля. Вытянув ее на берег во время прилива, я поручил моему слуге Пятнице выкопать маленький док, ровно такой, чтобы в нем помещалась лодка, и достаточно глубокий, чтобы она могла войти в него по воде. Затем, когда прилив закончился, мы перекрыли вход в док надежной дамбой, чтобы в него не затекала вода. Таким образом, лодка оставалась сухой даже во время приливов. Чтобы защитить от дождя, мы накрыли ее множеством веток, причем так густо, что она оказалась как бы в шалаше. Итак, мы пережидали, когда закончатся ноябрь и декабрь, и все это время я строил планы, как покинуть мой остров.

С наступлением ясной погоды, в начале сухого сезона, я еще больше укрепился в своем намерении и все дни посвящал подготовке к морскому переходу. Прежде всего, я сделал необходимый запас провизии. Через неделю-другую я предполагал открыть док и спустить лодку на воду. Однажды, занимаясь подготовкой к путешествию, я позвал Пятницу и отправил его на побережье, чтобы он поймал черепаху, как мы обычно поступали раз в неделю, чтобы иметь яйца и мясо. Не успел Пятница уйти, как сейчас же бегом вернулся назад и, словно у него были крылья, буквально перелетел через вал и, не дожидаясь, пока я спрошу, что случилось, заголосил:

— О хозяин! О хозяин! О, беда! О, плохо!

— Что случилось, Пятница? — спросил я.

— О! О! — восклицал он. — Там одна, два, три пирога. Одна, два, три!

— Ладно, Пятница, не бойся, — сказал я.

Однако я видел, что бедняга был до смерти перепуган, решив, что дикари приехали за ним, чтобы разрубить его на куски и съесть.

Несчастный так дрожал, что я просто не знал, что с ним делать. Я успокаивал его, как мог, объясняя, что мне грозит не меньшая опасность, так как меня съедят точно так же, как его.

— Но, Пятница, мы должны дать им отпор, — добавил я. — Ты умеешь сражаться?

— Моя стрелять, — заявил он. — Но они много, очень-очень много.

— Ничего страшного, — сказал я, — те, кого мы не убьем, испугаются выстрелов.

Тогда Пятница попросил разрешения находиться рядом со мной и сказал, что будет делать все, что я ему велю.

— Если ты приказать мне умереть, я умру, — сказал он.

Я сходил за ромом и дал ему выпить. Затем я велел ему взять два охотничьих ружья, стрелявших дробью, которые мы всегда носили с собой. Сам я взял четыре мушкета. Оба своих пистолета я зарядил двумя пулями каждый. На боку у меня висел мой огромный тесак, а Пятнице я дал топор и его деревянный меч. Когда все было готово, я вооружился подзорной трубой и поднялся на вершину холма, чтобы осмотреться по сторонам.

В подзорную трубу я увидел, что к юго-западному побережью острова, к тому месту, которое я назвал мрачным храмом, подходят три пироги. На них прибыло не менее двух дюжин дикарей, хотя, возможно, в это число входили и пленники. Пироги подошли к берегу, и я потерял их из виду, хотя точно знал, что дикари высадились у мрачного храма, и поэтому их прибытие было связано либо с желанием устроить ужасный пир, либо с проведением еще каких-то жутких обрядов, а может быть, и с тем, и с другим.

То, как эти дикари попирали всякое представление о человечности, наполнило меня таким негодованием, что я вновь спустился к Пятнице и сказал, что намерен пойти и перебить их всех до одного. Я еще раз спросил, будет ли он сражаться вместе со мной. Он вновь повторил, что умрет, если я прикажу ему умереть.

Охваченный яростью, я по-новому распределил между нами подготовленное оружие. Пятнице я дал один из пистолетов, который он заткнул себе за пояс, и три ружья, которые он повесил на плечо. Сам я взял один пистолет и остальные три ружья. В кармане у меня была маленькая бутылка с ромом, а Пятница нес большой мешок с порохом и пулями. Я велел ему не отставать от меня, не шуметь, не стрелять, не делать ничего без моего приказа. А еще я запретил ему разговаривать. Так мы стремительно вошли в лес и пошли по нему. За многие годы жизни на острове я знал на нем каждый камень, каждое дерево, каждый пень, поэтому мы могли передвигаться быстро и тихо. Одним словом, такая пробежка произвела бы впечатление на самого зверя, если только ему были бы доступны подобные ощущения, но я чувствовал, что внутри меня он наслаждается моим стремительным бегом не меньше, чем обычно наслаждался своим собственным.

Пятница, у которого были большие ступни, да еще перепонки между пальцами, не мог передвигаться бесшумно, но он изо всех сил старался не шуметь и не отставать от меня.

Пока мы бежали по лесу, на меня нахлынули прежние мысли, и я начал сомневаться в правильности принятого решения. Не то чтобы меня испугала многочисленность дикарей. Поскольку они были нагими и безоружными, перевес был на моей стороне. Но я задумался о том, с какой такой стати, во имя чего я намеревался обагрить руки кровью. Для Пятницы можно было найти оправдание в том, что это его заклятые враги, они воюют с его народом, поэтому он имеет право нападать на них, но ко мне это не имело ни малейшего отношения. Эти мысли до такой степени истерзали мне душу, что я решил только приблизиться к дикарям и понаблюдать за их варварским пиром, а там уж Бог подскажет, как мне поступить.

Я как раз принял это решение, когда Пятница тихо присвистнул и указал наверх, и мы увидели, как из-за деревьев поднимается струйка черного дыма, ибо дикари уже развели костер у подножия своего огромного идола. Мы пробежали еще час, прежде чем вышли на опушку леса неподалеку от них, так что лишь тонкая полоска леса отделяла нас от того места, которое я называл мрачным храмом.

Там находились двадцать один серокожий дикарь, три пленника и три пироги. Было похоже, что они прибыли сюда исключительно для торжественного каннибальского пиршества. Конечно, это был варварский пир, но для них подобные вещи были обычным делом. И теперь они, по своему обыкновению, кривлялись и завывали, отплясывая вокруг костра и идола, и я видел, что некоторые из них были настоящими чудовищами, более зверьми даже по дикарским меркам, чем людьми.

Я тихо подозвал к себе Пятницу и велел ему залезть на дерево и посмотреть, что там происходит. Он выполнил мое приказание и, спустившись, рассказал мне, что за ними можно наблюдать сверху. Они все сгрудились вокруг костра, поедая мясо одного из пленников, а другой лежал связанным на песке у основания идола, и Пятница сказал, что его убьют следующим. Он объяснил, что это был человек не из его племени, но один из тех бородачей, о которых он мне рассказывал. Я ужаснулся и, вскарабкавшись на дерево, разглядел в подзорную трубу белого мужчину, лежавшего на песке рядом с деревянным идолом. Его руки и ноги были связаны лианами. Это был европеец, и на нем была одежда.

Это зрелище заставило меня отбросить все терзавшие меня сомнения, и я решил уничтожить всех этих дикарей. Неподалеку, ярдов на пятьдесят ближе к ним от того места, где я находился, росло другое дерево, сплошь окруженное кустарником, благодаря чему я мог подойти к нему, оставаясь незамеченным, и оказаться на расстоянии половины выстрела от них. Сдерживая бушевавшую во мне ярость, ибо меня действительно переполнял гнев, я отступил шагов на двадцать назад, оказавшись под прикрытием кустов, а затем поднялся на маленький пригорок ярдах в восьмидесяти от них, откуда мне было видно все, как на ладони.

Нельзя было терять ни минуты, ибо девятнадцать отвратительных мерзавцев остались сидеть у костра, а двое направились к несчастному христианину, намереваясь прикончить его и, разделав на куски, зажарить их на костре. Они склонились над ним, чтобы снять с него путы, а остальные тем временем топали ногами, словно стучали в огромный барабан, да так, что кровь стыла в жилах, и распевали свои ужасные песни.

Я повернулся к Пятнице.

— Ну, Пятница, — сказал я ему, — теперь делай то, что я тебе скажу.

Он кивнул головой.

— Делай, как я. Внимательно следи за мной.

Я положил на землю охотничье ружье и один из мушкетов, и Пятница сделал то же самое. Из другого мушкета я прицелился в дикарей, велев Пятнице следовать моему примеру.

— Ты готов? — спросил я.

— Да.

— Тогда стреляй в них, — сказал я и выстрелил.

Пятница стрелял более метко, чем я. Он убил двоих и ранил троих. Я же убил одного, но он был самым отвратительным из всех, и ранил двоих.

Нетрудно представить, как они переполошились. Все, кто уцелели, повскакали со своих мест, не зная, куда им бежать и в какую сторону смотреть.

Пятница внимательно следил за мной, чтобы не пропустить ни одного моего движения. Сразу после первого выстрела я бросил мушкет на землю и взялся за дробовик, и то же самое сделал Пятница.

— Ты готов, Пятница?

— Да.

— Так стреляй же, ради Бога!

Мы вновь выстрелили в ошеломленных негодяев. Поскольку теперь наши ружья были заряжены крупной дробью или маленькими пистолетными пулями, мы увидели, что на землю упали только двое, но раненых было очень много, и они с воплями и визгом носились по берегу, точно безумные. Все они были в крови, а потом еще трое рухнули на землю, хотя были только ранены, а не убиты.

— А теперь, Пятница, следуй за мной, — сказал я, опуская разряженные ружья на землю и беря мушкет, который еще оставался заряженным.

Я выбежал из леса. Пятница следовал за мной по пятам. Видя, что дикари заметили мое появление, я закричал во всю глотку и велел Пятнице сделать то же самое. Я бежал, что было сил, направляясь к несчастной жертве. Оба мясника бросили ее при звуках первого выстрела, в ужасе рванули к берегу и забрались в пирогу. Трое других поступили точно таким же образом. Я повернулся к Пятнице и приказал ему стрелять в них. Он понял приказ и, пробежав ярдов сорок, чтобы быть ближе к беглецам, выстрелил. Я думал, что он убил всех, так как видел, что они дружно повалились на дно пироги, хотя вскоре двое из них появились вновь.

Пока мой слуга Пятница вел огонь по дикарям, я вытащил нож и перерезал лианы, которыми была опутана несчастная жертва. Освободив бедняге руки и ноги, я помог ему встать и спросил по-португальски, кто он такой. Он попробовал ответить на латыни, но был до того слаб, на грани обморока, что не мог ни стоять, ни говорить. Я вынул из кармана бутылку и протянул ему, показывая знаками, что он должен отпить из нее, что он и сделал. Я дал ему кусок лепешки, который он съел. Затем я спросил, из какой он страны, и он сказал, что он Espagniole. Немного придя в себя, он с помощью всевозможных жестов показал, скольким обязан мне за освобождение.

— Сеньор, — сказал я, с трудом подбирая известные мне испанские слова, — мы поговорим позже, а сейчас нам надо сражаться. Если у вас еще остались силы, возьмите этот пистолет и меч и положите рядом с собой.

Он принял их с величайшей благодарностью. Казалось, силы вернулись к нему, как только в его руках оказалось оружие, и он вихрем налетел на своих убийц и в мгновение ока изрубил двоих на куски.

Я продолжал сжимать в руках ружье, не стреляя, желая попридержать заряд до поры до времени, потому что отдал испанцу пистолет и меч. Я окликнул Пятницу и велел ему сбегать к дереву, от которого мы начали стрелять, и принести оставленное там разряженное оружие, что он выполнил с великим проворством. Затем, передав ему мой мушкет, я принялся заряжать ружья по новой и предложил дикарям подойти ко мне, если они того желают. Пока я заряжал ружья, между испанцем и одним из серокожих дикарей, напавшим на него с туземным деревянным мечом, тем самым, которым, если бы не я, он был бы убит, завязался яростный бой. Испанец, невероятно отважный и мужественный, долго боролся с этой тварью и дважды тяжело ранил его в голову. Однако дикарь был крепким и сильным малым, поэтому он повалил ослабевшего испанца на землю и пытался отобрать у него мой меч. Испанец поступил мудро: расставшись с мечом, он выхватил из-за пояса пистолет и разрядил его в дикаря. Пуля прошила его насквозь, и он был убит на месте.

Оказавшись предоставленным самому себе, Пятница погнался за бегущими дикарями, сжимая в руке свой деревянный меч. Им он прикончил сначала тех троих, которые были ранены и упали на землю, а потом и всех остальных, кого смог догнать. Испанец преследовал двух дикарей и ранил обоих, но из-за того, что он не мог бежать, тем удалось скрыться. Пятница ринулся за ними и уложил одного, обезглавив его одним сильным ударом. Однако второй дикарь оказался слишком проворным. Несмотря на ранение, он бросился в море и изо всех сил поплыл в сторону тех двух, что остались в пироге. Я вновь убедился в том, что некоторые из дикарей — превосходные пловцы, как убедился в этом в тот день, когда наблюдал за моим слугой Пятницей и его преследователями в день, когда он спасся от грозившей ему ужасной участи, о чем было рассказано выше.

Те, кто сидели в пироге, принялись отчаянно грести, чтобы оказаться вне пределов досягаемости для наших пуль, и хотя Пятница выпалил по ним два или три раза, я не заметил, чтоб хотя бы один выстрел попал в цель. Пятница пытался уговорить меня сесть в одну из пирог и погнаться за ними. Я и в самом деле был серьезно обеспокоен тем, что дикарям удалось уйти, поскольку они могли рассказать соплеменникам о том, что здесь произошло, и те вполне могли явиться сюда на двух-трех сотнях пирог и задавить нас численным превосходством. Поэтому я согласился продолжить преследование на море. Подбежав к одной из их пирог, я вскочил в нее и велел Пятнице следовать за мной.

Однако, оказавшись в пироге, я с удивлением обнаружил в ней еще одного несчастного, связанного по рукам и ногам и предназначенного на заклание. Он был полуживым от страха, не понимая, что происходит, поскольку не мог выглянуть из пироги. Он был крепко связан и так долго пролежал неподвижно, что жизнь едва теплилась в нем.

Я перерезал скрученные лианы, которыми он был связан, и хотел помочь бедняге встать, но он не держался на ногах, не мог говорить и лишь жалобно постанывал, очевидно, полагая, что его развязали только для того, чтобы убить.

Когда к нему подошел Пятница, я велел ему поговорить с несчастным и объяснить, что его спасли. Однако надо было видеть, как возликовал Пятница, как он бросился целовать и обнимать этого бедолагу, как он заплакал и одновременно засмеялся, услышав его голос и увидев его лицо. Довольно долго мне пришлось добиваться, чтобы он объяснил мне, в чем дело. Немного успокоившись, Пятница сказал, что спасенный, которого он называл Уолла-Кэем, — его отец.

Пятница так суетился вокруг отца, что у меня не хватило духа оторвать его от него. Но через некоторое время, когда старик пришел в себя, я подозвал своего слугу, и он подбежал ко мне, подскакивая и смеясь от радости, буквально переполненный счастьем. Я спросил, накормил ли он отца хлебом. Он отрицательно помотал головой и сказал:

— Нет хлеб, плохой лягушка весь съел.

Тогда я протянул ему лепешку из небольшого мешочка, который на всякий случай носил при себе. Я также предложил ему выпить глоток рома, но он отказался от своей порции и отнес ее отцу. У меня с собой было несколько кисточек изюма, и я дал Пятнице целую пригоршню, чтобы он накормил отца.

Едва он принялся угощать отца изюмом, как я увидел, что он опять выскочил из лодки и бросился бежать так, словно за ним гнались черти. Несмотря на неуклюжую походку, дикарь мой был исключительно быстроногим и в мгновение ока скрылся из виду. Я кричал ему, чтобы он остановился, но тщетно.

Этот поступок Пятницы не позволил нам преследовать пирогу с остальными дикарями, теперь едва заметную на горизонте. И хорошо, что мы этого не сделали, так как часа через два, когда они преодолели примерно четверть расстояния до материка, поднялся сильный ветер, который дул на протяжении всей ночи, и я решил, что их пирогу обязательно перевернет и что они никогда не доберутся до родных берегов.

Однако тогда я не знал, что события примут такой оборот. Пока я томился дурными предчувствиями, отец Пятницы с трудом поднял руку и указал на огромного идола мрачного капища, каракатицеобразную фигуру, которая привиделась мне во сне. Он выкрикивал какие-то слова, которые пробудили во мне ужасные воспоминания, и я понял, что много лет назад именно их произносил перед смертью мой попугай Попка. Хотя теперь одно из этих слов было мне понятно, потому что я много раз пользовался им в разговорах с моим слугой Пятницей, и это слово было Катхулу. Я сильно встревожился, и зверь завыл во мне, и я обрадовался, когда старик уронил руку и умолк.

Пятница вернулся примерно через четверть часа, но двигался он уже гораздо медленнее. Когда он приблизился, я заметил, что он старается ступать более аккуратно, держа в руках какой-то предмет. Оказалось, что он сбегал в летнюю резиденцию, которая находилась ближе к мрачному храму, чем крепость, и принес отцу глиняный кувшин с пресной водой и пару лепешек. Хлеб он отдал мне, а воду отнес старику, и она оживила того лучше всякого рома, которым я его потчевал, ибо тот просто погибал от жажды.

Когда старик напился, я подозвал Пятницу к себе, чтобы узнать, не осталось ли в кувшине воды. Он сказал, что осталось, и я попросил отдать ее несчастному испанцу, действительно очень ослабевшему и лежавшему под деревом, кора которого была изрезана древними символами, на том месте, где земля была не такой красной от крови. Когда я увидел, что испанец сел, напился, взял хлеб и начал его есть, я подошел к нему и угостил пригоршней изюма. Он поднял голову и посмотрел на меня с безграничной благодарностью. Однако он был до того слаб и обессилен недавним сражением, что не мог стоять на ногах. Чертя пальцем на песке, испанец объяснил, что его зовут Олегарио, а я в ответ назвал ему мое имя, услышав которое он с облегчением улыбнулся.

Наконец, Пятница вернулся ко мне, и мы с ним отошли подальше от огромного идола. Было очевидно, что он ему не нравился, ибо он приближался к нему с большой неохотой.

— Пятница, — спросил я, — ты знаешь этого… человека?

Он замотал головой, и поначалу я воспринял это как отрицательный ответ, но потом догадался, что Пятница просто не захотел называть каракатицеобразного идола человеком.

— Что это такое? — спросил я.

Пятница поднял на меня огромные темные глаза и задрожал.

— Это великий Катхулу, — сказал он, — который спать и видеть сны под море.

Я ожидал подобного ответа, но, услышав его, затрепетал сам и повторил вопрос в надежде, что неправильно понял моего слугу или что он оговорился. Пятница вновь повторил это имя, и мне показалось, что он боится гнева своего прежнего божества. Через несколько минут он посмотрел мне в глаза и сказал:

— Всё говорить ему О.

До меня донесся какой-то шум, и я увидел, что отец Пятницы, Уолла-Кэй, вновь указывает рукой на идола и повторяет прежние слова, хотя теперь складывалось впечатление, что они звучат как молитва кающегося грешника.

Я обратился к испанцу Олегарио, предлагая, чтобы Пятница помог ему подняться на ноги. Но Пятница был сильным малым и, взвалив испанца себе на спину, перенес его к берегу и усадил в пирогу. Затем, слегка подтянув его, придвинул его вплотную к Уолла-Кэю и, столкнув пирогу на глубину, сам забрался в нее, налег на весла и быстро повел вдоль берега. На веслах эта пирога шла быстрее, чем моя лодка, когда я был в ней один. Через час мы благополучно доставили спасенных в устье нашей речки. Пятница помог нашим гостям выбраться на берег, но оба они не могли идти самостоятельно, и мой бедный слуга не знал, как ему поступить.

Я принялся раздумывать, как решить эту проблему. Отдав Пятнице распоряжение устроить их на берегу речки, я занялся сооружением носилок, на которые мы их уложили и вдвоем понесли к крепости.

Однако, добравшись до внешнего вала, мы столкнулись с еще большей проблемой, ибо они были не в состоянии перебраться через стену, а я ни за что не хотел пробивать в ней брешь. Потому я вновь засучил рукава. За два часа мы с Пятницей соорудили отличный шатер из старых парусов, поставив его между внешним валом и посаженной мной рощицей и накрыв сверху ветками. В этом шатре мы постелили им постели из тех материалов, которые были в моем распоряжении.

Удобно устроив вызволенных нами пленников и обеспечив им кров, я подумал о том, что их надо накормить. Прежде всего я велел Пятнице зарезать годовалого козленка из моего стада. Я отделил заднюю часть туши и разрубил ее на маленькие куски, велев Пятнице зажарить их и сварить из них бульон, добавив в него рис и ячмень. Все это я отнес в новый шатер и, накрыв стол, отобедал с бывшими пленниками. Пятница выступал в роли толмача, причем и тогда, когда я говорил с его отцом, и тогда, когда я говорил с испанцем, потому что Олегарио неплохо объяснялся на языке дикарей.

После обеда я велел Пятнице взять одну из пирог и съездить за нашими мушкетами и прочим оружием, которое из-за спешки мы оставили на поле боя. На следующий день я приказал ему еще раз съездить туда, чтобы сжечь трупы дикарей, которые остались лежать на солнце и вскоре превратились бы в источник зловония и заразы. И еще я велел ему зарыть в землю ужасные остатки кровавого пиршества. Я не мог без содрогания даже подумать о том, чтобы выполнить эту работу самому. Теперь при одной мысли о зловещем капище меня охватывала сильная тревога, потому что в мою душу закралось подозрение, что божество Пятницы — не простая выдумка жрецов дикарских племен.

К тому времени я уже понял, что Уолла-Кэй — не только имя, но и титул, ибо подметил, что Пятница использовал это слово для обозначения старейшин-жрецов своего племени. Дикари поступают точно так же, как мы, когда называем людей «капитан» или «помощник капитана», и на протяжении жизни некоторые из них неоднократно меняют имена. Итак, отец Пятницы был своего рода священнослужителем, но на этот раз я не спешил опровергать религиозные представления дикарей, как делал это прежде, о чем вы уже знаете из моего повествования.

Вскоре я начал понемногу беседовать с моими новыми подданными. Прежде всего я велел Пятнице спросить отца, что тот думает по поводу уплывших на пироге дикарей и следует ли нам готовиться к их возвращению на остров в таком количестве, что мы с ними не справимся. Сначала Уолла-Кэй ответил, что, по его мнению, бежавшие дикари либо утонули во время ночного шторма, либо их отнесло к югу, к чужим берегам, где они наверняка были съедены. А как бы они поступили, если бы сумели благополучно добраться домой, он, по его словам, не знал. Однако он считал, что они так напуганы внезапным грохотом и огнем, с которыми совершено нападение на них, что обязательно расскажут соплеменникам, что все были убиты громом и молниями, а те двое на острове, то есть мы с Пятницей, были вовсе не люди, а злые духи, спустившиеся с небес, чтобы погубить их. Он был уверен в этом, потому что слышал, как все они выкрикивали слово тинд-ло, что на их языке обозначало духа-убийцу.

Впрочем, время шло, а пироги так и не появлялись, поэтому я постепенно перестал опасаться возвращения дикарей и вернулся к своей давней задумке перебраться на материк, тем более, что, как уверял меня Уолла-Кэй, его племя встретит меня со всем радушием как спасителя их жреца. У него тоже было много вопросов ко мне, потому что он никак не мог поверить, что я прожил на острове столько лет, как мы с Пятницей ему сказали.

— Он говорить белые человеки здесь долго не жить, — сказал Пятница, переводя слова отца. — Этот остров хороший для Катхулу и плохой для белые человеки. Здесь безопасно только наш народ. — При этом его отец ударил себя в грудь, и я заметил, что рука у него точно такая же, как у сына, только ногти на пальцах длиннее, а перепонки между ними — более мясистые. Кожа у Уолла-Кэя была такой же серой, как и у моего слуги Пятницы, но у него были белая борода, рот — более широкий, а глаза — еще больше, чем у сына. Он сильно напоминал мне старую лягушку, но я ни за что не стал бы говорить Пятнице такие вещи.

Я заверил его, что не ошибаюсь в цифрах, и предложил ему взглянуть на мой календарь, то есть столб с зарубками, которые я по-прежнему делал каждое утро. Старик покачал головой и вновь дал понять, что, по его мнению, я не смог бы прожить здесь так долго. Затем они с Пятницей затеяли долгий спор, и я не понимал, о чем они говорили на своем языке, но заметил, что Пятница неоднократно указывал на меня и на небо. Глаза Уолла-Кэя стали еще больше от удивления, и, вытянув руку, он кончиком пальца дотронулся до моего лба. Затем он совсем по-собачьи обнюхал свои пальцы, и я понял, что он учуял моего зверя. Старик удовлетворился этим открытием и больше не сомневался в том, что я говорю правду.

Между тем после одного серьезного разговора с испанцем у меня появились сомнения относительно того, следует ли мне пытаться перебраться на материк. Из этого разговора я узнал, что еще шестнадцать испанцев и португальцев, спасшихся во время кораблекрушения, мирно живут среди дикарей, но при этом жизнь у них очень тяжелая и они испытывают крайнюю нужду даже в самых необходимых вещах.

Я расспросил его обо всех подробностях их плавания и узнал, что они находились на испанском корабле, шедшем из Рио-де-ла-Платы в Гавану, где им предстояло разгрузиться, а потом накупить всевозможных европейских товаров и вернуться обратно. На борту было пятеро моряков-португальцев, подобранных с затонувшего корабля. Сами они потеряли пятерых товарищей во время кораблекрушения, но, претерпев множество ужасных испытаний, все же сумели добраться до населенного людоедами побережья, где им в любой момент угрожала опасность быть пойманными и съеденными. Испанец сказал, что у них сохранилось оружие, но оно оказалось бесполезным, потому что не было ни пороха, ни пуль.

Я спросил, какая, по его мнению, участь ожидает их в этих краях и не пытались ли они выбраться оттуда. Олегарио сказал, что они часто говорили на эту тему, но такие обсуждения всякий раз завершались слезами и приступами отчаяния, потому что у них не было ни судна, ни инструментов для его постройки, ни запасов еды. Тогда я спросил, как бы, по его мнению, они отнеслись к моему предложению попытаться покинуть эти края и стоит ли обращаться к ним с этим. Больше всего я боялся, что они предадут меня и дурно обойдутся со мной, если я окажусь в их руках. Много нашлось бы моряков, которые отнеслись бы к человеку, одержимому зверем, как к низшему существу, перед которым не может быть никаких обязательств, ввиду чего они могли бы оказаться моими лютыми врагами. Ведь благодарность не принадлежит к числу присущих человеку добродетелей, и в своих поступках люди руководствуются не столько чувством долга и принятыми на себя обязательствами, сколько соображениями личной выгоды. Таковы были мои мысли, но в тот раз я утаил кое-что из них от Олегарио. Я сказал ему, что мне было бы очень тяжело, если бы я помог людям спастись, а они потом посадили бы меня в тюрьму в Новой Испании, и что я предпочел бы быть съеденным дикарями, чем попасться в лапы церковников и стать жертвой инквизиции.

И я прибавил, что если бы я мог рассчитывать на них и собрать всех на острове, то вместе мы запросто построили бы такое судно, на котором смогли бы добраться либо до Бразилии, либо до островов, либо до побережья, принадлежавшего Испании. Однако если бы они насильно доставили меня к своим соотечественникам, то моя доброта обернулась бы против меня и я оказался бы в еще более тяжком положении.

Он совершенно искренне и пылко ответил, что его спутники находятся в отчаянном положении и сознают его безнадежность, поэтому они никак не могут дурно обойтись с тем, кто вызволит их из этой ситуации, и что, если я пожелаю, он отправится к ним вместе со стариком (ибо остальным дикарям может не понравиться, если он вернется один), переговорит с ними, а затем привезет мне их ответ. Если же они согласятся на мои условия, то он возьмет с них торжественную клятву беспрекословно подчиняться мне как своему командиру и капитану до тех пор, пока они не сойдут на берег в той стране, в какой я пожелаю, и эта клятва будет произнесена над святыми дарами и Евангелием. Олегарио даже обещал привезти мне соответствующее письменное обязательство от них. Затем он сказал, что хочет первым поклясться, что всегда будет верен мне и, покуда жив, не оставит меня, если я сам не велю ему уйти. А если кто-то из его соотечественников нарушит данную мне клятву, то он будет защищать меня до последней капли крови. Испанец сказал, что все его товарищи — очень честные, благородные люди и что они находятся в самом отчаянном положении, какое только можно вообразить, ибо у них нет ни оружия, ни одежды, ни еды, и они полностью зависят от милости дикарей. Он уверен, что они будут готовы умереть за меня, если я протяну им руку помощи.

Выслушав эти заверения, я решил, если удастся, помочь им и отправить к ним для переговоров старого дикаря и Олегарио. Однако когда все уже было подготовлено для путешествия, Олегарио сам выдвинул возражение против такого плана, и в его доводах было столько здравого смысла и столько искренности, что я не мог не прислушаться к нему.

По его совету я отложил спасение его товарищей, по меньшей мере на полгода. Дело в том, что, прожив с нами около месяца и увидев, каким образом я добываю себе пропитание, испанец понял, что моих запасов риса и ячменя вполне достаточно для меня, но не хватит для того, чтобы прокормить семью, возросшую теперь до четырех человек. Тем более их не хватило бы, если бы на остров прибыли его соотечественники, которых, по словам Олегарио, в живых осталось шестнадцать человек. И уж его никак не хватило бы для того, чтобы мы могли прокормиться, когда, построив корабль, отправились бы на нем в одну их христианских колоний в Америке. Поэтому Олегарио сказал, что, с его точки зрения, будет лучше, если он и два дикаря обработают дополнительный участок земли, чтобы засеять его тем зерном, которое я мог выделить для этой цели, и дождаться нового урожая, чтобы нам хватило зерна, когда на остров приедут его соотечественники. Ибо нехватка хлеба может послужить причиной для ссоры.

— Вспомните сынов Израиля, — сказал испанец. — Освободившись из египетского плена, они сперва ликовали, но возроптали на Бога, когда в пустыне у них кончился хлеб.

Его предусмотрительность была достойна восхищения, и я не мог не последовать его совету, довольный и самим предложением, и верностью, проявленной Олегарио по отношению ко мне. Итак, мы вчетвером принялись вскапывать новое поле, стараясь работать как можно быстрее, насколько нам позволяли наши деревянные орудия труда. Примерно за месяц мы вскопали и разрыхлили участок, на котором посеяли двадцать два бушеля ячменя и шестнадцать мер[19] риса, то есть все зерно, которое я смог выделить для этой цели. При этом мы оставили себе достаточно ячменя, чтобы можно было питаться им в течение шести месяцев, пока не созреет новый урожай.

Нужно сказать, что в течение этих месяцев луна продолжала восходить над горизонтом и я по-прежнему выпускал зверя побегать на свободе в те три ночи, когда она сияла в небесах во всей своей полноте. В первую ночь, примерно за неделю до того, как Олегарио попросил меня отложить морское путешествие, испанец был сильно обеспокоен тем, что мне придется бродить по лесам в ночное время. Он тоже слышал те жуткие истории про остров, которые когда-то поведал мне Пятница, и не мог представить себе, как пожилой человек, а я теперь был именно пожилым человеком, может бродить безоружным по лесу, населенному кровожадными тварями. Он неоднократно упоминал о них, поражаясь, каким образом я умудрился так долго прожить в подобном ужасном месте. Я обрадовался, когда Пятница поведал ему ту самую почти правдивую историю, когда-то услышанную им от меня, о том, что я был хозяином дикого зверя, которого должен изредка выпускать на свободу, чтобы тот не вышел из повиновения. Когда испанец обратился за разъяснениями к Уолла-Кэю, тот подтвердил этот рассказ и с присущей ему мудростью заметил, что, по его мнению, этот зверь никогда не причинит мне вреда. Так мы втроем скрыли от Олегарио правду о моей истинной природе, хотя, мне кажется, в конце концов у него зародились кое-какие подозрения.

Теперь нас было много, мы перестали бояться дикарей и свободно разгуливали по всему острову. Впрочем, никто из нас, кроме Уолла-Кэя, не наведывался на его юго-западную оконечность, но старик по-прежнему верил в своего бога и иногда отправлялся туда, чтобы помолиться, и сердился на моего слугу Пятницу, своего сына, за то, что тот не присоединяется к нему. Это послужило причиной размолвки между ними, хотя, надеюсь, она не имела серьезных последствий. Признаюсь, что религиозное рвение Уолла-Кэя пробуждало во мне подозрения, и я никогда не доверял ему в такой степени, как Пятнице.

Поскольку все мы надеялись на то, что сможем покинуть остров, я не мог не думать о том, каким образом это осуществить. Поэтому я выбрал несколько деревьев, которые, по моему мнению, подходили для наших целей, и поручил Пятнице и его отцу срубить их, но, признаюсь, среди этих деревьев не было ни одного, помеченного дикарями, даже если я и уничтожил их символы. Затем я поделился своими соображениями с испанцем и поручил ему надзирать за работой Пятницы и Уолла-Кэя и давать им соответствующие указания. Я показал им, с каким трудом я вытесал из огромного дерева одну-единственную доску, и заставил их делать то же самое; в итоге они изготовили дюжину больших дубовых досок, имевших почти два фута в ширину, тридцать пять футов в длину и от двух до четырех дюймов в толщину. Трудно представить, сколько тяжкого труда было затрачено на них изготовление.

Одновременно я задумал как можно больше увеличить поголовье моих домашних коз. Поэтому мы по очереди, то я с Пятницей, то Пятница с Олегарио, ходили в лес и отловили около двух десятков молоденьких козочек, которые пополнили стадо. Если мы подстреливали матку, то забирали козлят и пускали их в стадо. Кроме того, настало время собирать виноград, и я подвесил вялиться столько кистей, что, думаю, полученным изюмом можно было бы наполнить шестьдесят, а то восемьдесят бочонков. Изюм, наряду с хлебом, служил основой нашего рациона, и поэтому мы всегда чувствовали себя сытыми, ибо он обладал исключительными питательными свойствами.

Пришло время жатвы, и урожай выдался щедрым, хотя его увеличение было не столь значительным по сравнению с тем, что я наблюдал в былые годы. Впрочем, собранного зерна было вполне достаточно для того, чтобы мы могли прокормиться. Посеянные двадцать два бушеля ячменя дали около ста двадцати бушелей, и примерно в такой же пропорции увеличился наш запас риса.

Собрав зерно, мы принялись плести дополнительные корзины для его хранения. Олегарио оказался большим мастером в этом деле и часто упрекал меня за то, что я не подготовил корзины заблаговременно. Следует признать, что под конец жатвы он стал очень желчным и сердитым и плохо спал по ночам.

Уолла-Кэй по секрету рассказал мне, что подобно тому, как зверь сообщал мне свою природу, так и этот остров оказывал влияние на всех, кто на нем жил. Именно поэтому он не мог поверить, что я прожил здесь столько лет. Он и его сын Пятница имели защиту от его воздействия как дети моря, меня защищал зверь, но наш друг испанец не был огражден от влияния со стороны острова.

Теперь, когда у нас хватало продовольственных запасов, чтобы прокормить всех гостей, я позволил Олегарио отправиться на материк, чтобы решить, как поступить с европейцами, остававшимися у дикарей, а также дать ему возможность освободиться от влияния острова. Я строго наказал ему не привозить на остров тех, кто предварительно не поклянется при нем и старом дикаре, что не станет причинять никакого вреда или сражаться с тем, кого встретит на острове, и что эта клятва должна быть написана на бумаге и скреплена подписями. Получив эти указания, Олегарио и Уолла-Кэй уплыли на материк на лодке, на постройку которой мы с Пятницей затратили много недель труда. Я дал им по мушкету и запас пороха и пуль на восемь выстрелов, велев беречь оружие и боеприпасы и стрелять только в исключительных случаях.

Я снабдил их продовольствием на много дней пути, так, чтобы его хватило на восемь дней для всех испанцев. Провожая Олегарио и старика, я пожелал им счастливого пути. Они отплыли в день полной луны, подгоняемые свежим попутным ветром. По моим подсчетам, это случилось в октябре, но точную дату назвать не могу, потому что, однажды сбившись со счета, уже не смог его восстановить.

День отплытия Олегарио и Уолла-Кэя пришелся на второе за октябрь месяц полнолуние, событие достаточно редкое и достойное упоминания, и зверь, казалось, был весьма доволен их отъездом, ибо, симпатизируя Пятнице, он никогда не жаловал его отца. Размышляя об этом, я решил: причина такого отношения заключается в том, что Уолла-Кэй не отказался от своей веры в божка, которого туземцы именовали Катхулу, и мы со зверем были едины в нашем отношении к этому обстоятельству.

Я уже дней восемь жил в ожидании возвращения путешественников, когда вновь произошло странное и непредвиденное событие, которое можно было бы назвать поистине невероятным. Однажды утром, когда я крепко спал в своей каморке, ко мне с громким криком вбежал мой слуга Пятница:

— Хозяин, хозяин, они вернуться, они вернуться!

Я подскочил, как ужаленный, и, наспех одевшись, выбежал наружу. Взглянув на море, я удивился, увидев, что на расстоянии полутора лиг от берега находится лодка с треугольным парусом и что при нынешнем ветре она скоро причалит к острову. Я отметил, что лодка идет не с той стороны, с которой находился материк, но со стороны южной оконечности острова. Я позвал Пятницу и велел ему не шуметь и держаться рядом со мной, ибо это была не та лодка, которую мы ожидали, и мы не знали, кто находится в ней, друзья или враги. Я вернулся в дом за подзорной трубой, надеясь разглядеть тех, кто был в лодке. Я поднялся на вершину холма, чтобы, не попадаясь им на глаза, иметь возможность получше рассмотреть лодку. Не успел я добраться до вершины, как увидел, что на расстоянии около двух с половиной лиг от меня, но не больше, чем в полутора лигах от берега, стоит на якоре корабль! Мне показалось, что это был английский корабль и что лодка была английской.

Трудно описать, какое смятение охватило меня! Нет слов, чтобы выразить то ликование, которое я испытал, увидев корабль, на котором, как я имел все основания предполагать, находились мои соотечественники. И все же меня не покидали сомнения. Не могу сказать, чем именно они были вызваны, но что-то меня настораживало. Прежде всего, странно было видеть здесь английский корабль, ибо англичане сюда никогда не заходили. Я понимал, что его не могло пригнать бурей, так как в последнее время бурь не было. Даже если на нем находились англичане, нет никакой гарантии, что они прибыли с добрыми намерениями… Лучше жить по-прежнему на острове, чем быть захваченным ворами и убийцами.

Вскоре со своего наблюдательного пункта я увидел, как лодка подходит к берегу, словно экипаж ищет устье какой-нибудь речки, чтобы было удобнее высадить на сушу. Впрочем, мне повезло, они не дошли до той маленькой бухточки, которая находилась примерно в миле от меня и где мы с Пятницей держали нашу флотилию. В противном случае, они высадились бы на берег прямо у моего дома и вскоре принудили бы меня покинуть мою крепость и, возможно, забрали бы с собой все мое имущество.

Когда они вышли на берег, я убедился, что это англичане, по крайней мере, они составляли большую часть незнакомцев. Всего одиннадцать человек, из которых трое, как я заметил, были безоружными и связанными. Когда первые четверо или пятеро человек выскочили из лодки, они вывели из нее тех троих, словно пленников. Один из пленников сильно жестикулировал, словно молил о пощаде, и всячески выражал беспредельность своего отчаяния. Двое других, насколько я видел, тоже периодически воздевали руки к небу и казались весьма встревоженными, но, по сравнению с первым, вели себя более сдержанно.

Я был ошеломлен этим зрелищем и не знал, что думать. И тут Пятница воскликнул:

— О хозяин! Английские человеки есть пленников, как дикари?!

— Пятница, почему ты решил, что они собираются съесть их?

— Собираются, — закивал головой Пятница, — и они их съесть.

— Да нет же, Пятница, — возразил я. — Боюсь, что они намерены убить их, но, можешь быть уверен, есть их они не станут.

Все это время я понятия не имел, что происходит, но понимал, что троих пленников могут убить в любую минуту. Один раз кто-то из злодеев даже занес свою огромную абордажную саблю над головой пленника. После этого я в любой момент ожидал его гибели. Мне хотелось незаметно подкрасться к ним на расстояние ружейного выстрела, чтобы спасти троих несчастных, ибо я видел, что ни у кого из прибывших нет огнестрельного оружия. Тут я заметил, что эти мерзавцы начали разбегаться по острову, словно желая осмотреть местность. Я также заметил, что и троим пленникам предоставили возможность идти на все четыре стороны, но при этом они остались сидеть на месте, погруженные в глубокую меланхолию, и производили впечатление людей, охваченных беспредельным отчаянием. Это напомнило мне о том времени, когда я впервые ступил на берег острова и пытаться понять, куда я попал. Как я считал себя обреченным на гибель, как дико озирался по сторонам, как мое сердце сжималось в страшной тревоге.

Эти люди высадились на берег во время прилива, но пока они, беспечно оставив лодку у берега, обшаривали остров, начался отлив, и суденышко очутилось на песке. Двое оставленных сторожить лодку матросов перепились бренди и крепко уснули. Впрочем, один из них очнулся раньше другого и, увидев, что вода быстро отступает, принялся скликать остальных. Вскоре все собрались у лодки, но даже вместе они не смогли столкнуть ее на воду, ибо лодка была слишком тяжелой, а берег на этой стороне острова песчаный и илистый и напоминает зыбучие пески. Оказавшись в таком положении, они, как истинные моряки, которые, вероятно, менее всех прочих людей склонны к проявлению предусмотрительности, отказались от этой затеи и вновь разбрелись по острову. Я слышал, как один из негодяев крикнул двоим остававшимся в лодке:

— Эй, Джек, да брось ты ее! Будет прилив, она сама спустится на воду!

Все это время я вел себя очень осторожно, не рискуя отходить от крепости дальше моего наблюдательного пункта на вершине холма. Как же мне было приятно думать, что мой дом защищен такими надежными укреплениями! Я знал, что до того, как лодка окажется в воде, оставалось не менее десяти часов, а к этому времени уже должно стемнеть, и у меня появится возможность свободнее наблюдать за действиями пришельцев и подслушать их разговоры, если таковые ведутся. Одновременно я готовился к бою, причем гораздо тщательнее, потому что теперь мне предстояло иметь дело с более опасным врагом, чем дикари. Я приказал Пятнице вооружиться. Сам я тоже выглядел очень внушительно. На мне была моя огромная шапка из козьего меха с вышеупомянутым большим клапаном, на боку у меня висел меч без ножен, за пояс были заткнуты два пистолета, и на каждом плече по ружью.

Как я уже сказал, мой план состоял в том, чтобы ничего не предпринимать до наступления темноты. Однако к двум часам дня, в самое пекло, я обнаружил, что все они ушли в лес и, как я решил, улеглись там спать. Однако трое несчастных, слишком взволнованные, чтобы забыться сном, продолжали сидеть в тени под огромным деревом, росшим примерно в полумиле от меня, и я пришел к заключению, что другие их не видят. Тогда я решил предстать перед ними и попытаться узнать, что с ними произошло. Я отправился к ним в том виде, как описал выше, а мой слуга Пятница шел за мной на некотором расстоянии, тоже вооруженный до зубов, и производил еще более грозное впечатление благодаря своей серой коже и острым зубам.

Я приблизился к ним, стараясь как можно дольше оставаться невидимым, а затем, прежде чем они заметили меня, издал короткий звериный вой. Пленники встрепенулись, но встревожились в десять раз больше, когда я предстал перед ними в таком непривычном виде. Они не проронили ни слова, но мне показалось, что они намереваются бежать от меня, поэтому я заговорил с ними по-английски.

— Джентльмены, — объявил я, — не удивляйтесь моему появлению. Возможно, я — друг, которого вы не ожидали встретить в этом месте.

— Коли так, то тебя послало нам само небо, — серьезным тоном отозвался один из них, обнажая голову, — ибо никто из смертных не в силах помочь нам.

— Всякая помощь посылается свыше, сэр, — сказал я. — Но не могли бы вы объяснить, в какой помощи вы нуждаетесь? Похоже, вы в большой беде. Я видел, как вы высаживались на берег и как один из негодяев замахнулся саблей, намереваясь убить кого-то из вас, когда он обратился к нему с просьбой.

По лицу несчастного текли слезы, его била дрожь, и вид он имел совершенно ошеломленный.

— Кто говорит со мной, человек или Бог? Смертный или ангел?

— Не беспокойтесь на этот счет, сэр, — сказал я. — Поверьте, что если бы Господь послал к вам ангела, то он не предстал бы перед вами в таком виде. Прошу вас, не надо меня бояться. Я — англичанин, который хочет вам помочь. Как видите, со мной только один слуга. У нас есть оружие и боеприпасы. Скажите же нам прямо, чем мы можем помочь? Что с вами произошло?

— Это долгая история, — сказал он, — и не время рассказывать ее, когда преступники рядом. Но, если сказать в двух словах, то я, Хэммонд Бёрк, был капитаном этого корабля. На корабле начался мятеж, и я чудом остался в живых. В конце концов, они решили высадить меня на этот Богом забытый берег вместе с моим помощником Тёрнером и пассажиром, сэром Уэйдом Джемрином. Мы были уверены, что обречены на смерть, так как считали это место необитаемым, да и теперь не знаем, что оно собой представляет.

— Где эти мерзавцы, ваши враги? — спросил я. — Вам известно, куда они ушли?

— Они там, — капитан указал на заросли деревьев. — Я трепещу при мысли, что они могут заметить вас и услышать ваш голос. Тогда всех нас убьют.

— Есть ли у них огнестрельное оружие? — поинтересовался я.

— Было два ружья, но они оставили их в лодке.

— Прекрасно, — заключил я, — предоставьте мне все остальное. Пойду посмотреть, все ли они спят, тогда легко будет перебить их, но, возможно, нам следует взять их в плен?

Бёрк сказал, что среди мятежников есть два отпетых негодяя, не заслуживающих никакого снисхождения. Но он считал, что если бы удалось расправиться с этими типами, то остальные вернулись бы к исполнению своих обязанностей. Он сказал, что не может опознать их на таком расстоянии, но согласен подчиняться моим приказам, какими бы они ни были.

— Тогда, — предложил я, — давайте отойдем подальше, чтобы они нас не увидели и не услышали, и подумаем, что нам следует предпринять. — Они последовали за мной, и вскоре все мы достигли укромного места, где нас не могли увидеть враги.

— Я попытаюсь спасти вас, сэр, — сказал я, — но при двух условиях. Во-первых, пока вы остаетесь на этом острове, вы не должны претендовать на главенство. И если я дам вам оружие, то вы при всех обстоятельствах вернете его мне и не воспользуетесь им, чтобы захватить меня и мой остров, а также будете исполнять мои приказы. Во-вторых, если удастся вернуть вам корабль, вы бесплатно доставите меня и моего слугу в Англию.

Бёрк принялся горячо уверять меня в том, что я могу распоряжаться им по своему усмотрению до тех пор, пока он жив.

— Хорошо. Вот вам три мушкета, пули и порох. Теперь говорите, что, по-вашему, нам следует сделать.

Он сказал, что целиком полагается на мое решение. Я ответил, что в такой ситуации сложно предложить какой-либо план, но, с моей точки зрения, будет лучше всего дать залп по ним, пока они спят, и если нам не удастся уложить всех с первого же выстрела, то мы предложим уцелевшим сдаться, пообещав сохранить им жизнь. Бёрк сказал, что ему, по возможности, не хотелось бы убивать никого, кроме двоих зачинщиков мятежа, и что если эти двое сумеют ускользнуть от нас, то нам по-прежнему будет угрожать опасность, потому что они вернутся на корабль, приведут сюда весь экипаж и убьют нас.

— Что ж, — я пожал плечами, — мое предложение оправданно безвыходностью нашей ситуации, ибо для нас это единственный способ спасти свою жизнь.

Заметив, однако, что капитан все равно не желает кровопролития, я сказал ему, чтобы они сами принимали решение и поступали, как знают.

В разгар этой беседы мы услышали, что некоторые из мятежников проснулись, и вскоре увидели, как двое из них поднялись с земли. Я спросил:

— Нет ли среди них зачинщиков мятежа?

— Нет.

— Тогда пусть себе уходят, — сказал я. — Возможно, само Провидение заставило их проснуться, чтобы они остались в живых. И пеняйте на себя, коли упустите остальных.

Эти слова заставили капитана схватить предоставленный мной мушкет и заткнуть за пояс пистолет. Его спутники тоже вооружились мушкетом и двинулись вперед. Кто-то из них зацепился за ветку, и один из уже проснувшихся матросов обернулся на шорох и, увидев их с оружием в руках, поднял тревогу. Однако было уже поздно, ибо в тот самый момент, как он закричал, раздался залп. Стреляли они без промаха, и один из моряков был убит наповал, а другой получил тяжелое ранение. Еще живой, он поднялся на ноги и принялся звать на помощь. Капитан Бёрк приблизился к нему и сказал:

— Поздно звать на помощь. Моли Господа, чтобы он простил тебя за твое преступление. — И с этими словами капитан прикончил его ударом приклада по голове, и тот умолк навеки.

Из той компании оставались еще трое, из которых один получил легкое ранение. К этому времени к нападающим присоединился и я. Видя, что им угрожает опасность и всякое сопротивление бесполезно, бунтовщики запросили пощады. Бёрк пообещал сохранить им жизнь, если они докажут ему, что искренне раскаиваются в совершенном ими предательстве и поклянутся помочь ему вернуть себе корабль. Они принялись уверять его, что искренне раскаиваются в содеянном, а капитан исполнил свое желание сохранить им жизнь. Я не возражал, но потребовал от него, чтобы в течение всего их пребывания на острове негодяи были связаны по рукам и ногам.

Тем временем я отправил Пятницу и Тёрнера, помощника капитана, к лодке, приказав охранять ее и снять с нее весла и паруса, что они и сделали. Через некоторое время появились три отсутствовавших на свое счастье матроса, повернувшие назад, когда услышали ружейные выстрелы. Увидев, что капитан из пленника превратился в хозяина положения, они сдались ему и безропотно дали себя связать. Таким образом, наша победа оказалась полной.

Теперь нам с капитаном Бёрком осталось лишь обменяться историями о том, что с нами произошло. Я начал первым и рассказал ему обо всем, опустив, если уж быть совсем точным, некоторые подробности, касавшиеся особенностей моей натуры и природы острова. В самом деле, моя история и без того была полна всевозможных удивительных приключений и произвела на него неизгладимое впечатление. Однако когда настала его очередь рассказывать и капитан упомянул о том, что само небо сохранило мне жизнь на этом острове, чтобы я стал его спасителем, по его щекам заструились слезы, и он оказался не в состоянии продолжать свое повествование. Таким образом, наша беседа подошла к концу, и я отвел его и двух его спутников к себе домой, где накормил имевшимися у меня запасами еды и показал все, чем сумел обеспечить себя за нескончаемо долгие годы обитания в этом злосчастном месте.

Больше всего Бёрку понравилась моя крепость и то, как я замаскировал свое жилище с помощью высаженных деревьев, которым теперь было почти двадцать лет и они уже превратились в маленькую рощу. Я объяснил ему, что это мой замок и резиденция, и что кроме них у меня, как у большинства владетельных особ, есть загородный особняк, который я ему когда-нибудь покажу.

А до той поры нам предстояло придумать, как нам вернуть корабль. Бёрк был того же мнения, но, по его словам, не знал, как поступить, потому что на борту все еще находились двадцать шесть моряков, загнанных в угол и ожесточившихся, сознающих, что в случае капитуляции их вздернут на виселице, как только судно прибудет в Англию или в одну из английских колоний. Поэтому не могло быть и речи, чтобы напасть на них теми малыми силами, которые имелись в нашем распоряжении.

Я поразмыслил над его словами и пришел к заключению, что капитан совершенно прав. Необходимо было что-то предпринять, в ближайшее время заманить находившихся на борту в какую-нибудь западню и не допустить, чтобы они напали на нас и всех перебили. Я подумал, что через некоторое время экипаж корабля начнет беспокоиться по поводу исчезновения своих товарищей и лодки, и тогда они отправятся на берег на другой лодке и начнут их искать. Возможно, они будут вооружены и их окажется слишком много, чтобы мы с ними справились. Поэтому я решил, что, прежде всего, нам следует заняться оставленной на берегу лодкой, и сделать ее непригодной для плавания. Итак, мы сходили к лодке и забрали оставленное в ней оружие и кое-какие другие вещи.

Перенеся это добро на берег, мы пробили в днище посудины дыру, так что разбойники ни при каких обстоятельствах не смогли бы увести с собой эту лодку. Сказать по совести, я вовсе не надеялся, что нам удастся завладеть кораблем. Я исходил из того, что если они уедут, бросив здесь эту лодку, то я сумею починить ее, и на ней мы доберемся до Подветренных островов, зайдя по пути за нашими друзьями-испанцами, ибо я не переставал думать о них.

Мы с трудом затащили лодку подальше на берег, где ее не могло смыть приливом, да еще пробили в ее днище дыру, которую невозможно было заткнуть, и тут услышали выстрел корабельной пушки и увидели, как на мачту взлетел сигнальный флаг. Однако другая лодка не появилась. Наконец, когда все подаваемые ими знаки и выстрелы не возымели успеха, мы разглядели в подзорную трубу, что они спускают на воду другую лодку и на веслах идут к острову. Когда они подошли на более близкое расстояние, мы насчитали в ней не менее десяти человек, вооруженных ружьями.

Поскольку корабль стоял почти в двух лигах от берега, мы хорошо видели, как матросы приближаются к острову, и даже могли разглядеть их лица. Приливом их относило чуть восточнее того места, где причалила первая лодка, но они прошли на веслах вдоль берега, чтобы дойти до места, где высадились их товарищи и где сейчас находилась лодка. Капитан Бёрк узнал всех находившихся в лодке и имел представление об их нравах, поэтому он сказал, что там трое вполне честных парней, которые наверняка приняли участие в мятеже помимо своей воли, испугавшись и поддавшись нажиму со стороны большинства. Что касается боцмана Слаадера, мавританского пирата, который, по всей видимости, был у них за главного, и всех остальных, то все они отпетые головорезы, настроенные весьма решительно. Бёрк мучительно осознавал, что их слишком много, чтобы у нас оставалась хоть какая-то надежда.

Я ободряюще улыбнулся ему.

— Когда люди попадают в такое положение, им нечего бояться, — сказал я ему. — И куда же, позвольте вас спросить, сэр, делось ваше убеждение в том, что Провидение забросило меня на этот остров, чтобы спасти вашу жизнь, о чем вы совсем недавно упоминали с таким энтузиазмом? Что до меня, то, на мой взгляд, вы недооценили одного обстоятельства.

— Какого такого обстоятельства? — спросил он.

— Ну, — отвечал я, — не вы ли сами сказали, что среди них есть трое или четверо честных малых, которых следует пощадить? Да даже если бы и все они были отпетыми негодяями, я ни на один миг не усомнился бы в том, что сам Господь направляет их к вам. Будем считать, — продолжал я, — что каждый, кто высаживается на берег, находится в наших руках, а его жизнь или смерть зависят от того, как они поведут себя по отношению к нам.

Я говорил громко, стараясь казаться жизнерадостным, и видел, что мои слова производят впечатление. Поэтому мы энергично взялись за дело.

Как только мы увидели, что с корабля спустили лодку, мы тотчас же решили разделить наших пленников и спрятать их в самом надежном месте. Тех двоих, которых Бёрк считал самыми ненадежными, я отправил под надзором Пятницы и одного из спасенных в мой грот. Поскольку он находился довольно далеко, то мы могли не бояться, что наших пленников услышат или что они сумеют самостоятельно выбраться из леса в случае, если им каким-то образом удастся сбежать. Их оставили в пещере связанными, но снабдили едой и водой и пообещали, что если они будут вести себя тихо, то через день-два за ними вернутся, пригрозив, что в случае попытки совершить побег они будут безжалостно убиты живущим на острове зверем. Поскольку Пятница, когда хотел, умел делать зверское лицо, то пленники трепетали при мысли, что бывают существа еще более ужасные, чем он.

Они обещали потерпеть и посидеть тихо и были очень признательны, что их не оставили без еды и светильника.

С другими пленными обошлись мягче. Двоих по-прежнему держали связанными, потому что капитан не мог доверять им, а еще двоих я принял на службу по рекомендации Бёрка, и они торжественно поклялись жить и умереть с нами. Итак, с учетом этих двоих и капитана с двумя его товарищами, нас теперь семеро хорошо вооруженных людей, и у меня не было никаких сомнений в том, что мы управимся с десятком тех, в лодке, тем более что среди них, по словам капитана, было трое или четверо честных людей.

Как только мятежники добрались до того места, где находилась первая лодка, они причалили к берегу и, высадившись на остров, вытащили лодку на песок, чему я сильно обрадовался. Я боялся, что они станут на якорь, не дойдя до берега, и оставят людей охранять шлюпку, чтобы мы не смогли захватить ее. Оказавшись на берегу, они сразу бросились к первой лодке. Видно было, как сильно они удивились, когда обнаружили, что с нее сняты и весла, и вся оснастка, и что в днище ее зияет пробоина.

С изумлением осмотрев лодку, матросы с корабля принялись громко кричать, созывая своих товарищей, но все их попытки оказались бесплодными. Потом они встали в круг и дали ружейный залп. По лесу прокатилось гулкое эхо, но мы были уверены в том, что находившиеся в пещере преступники ничего не услышали, а те, кто остались при нас, хоть и услышали, но не осмелились подать голос. Люди на берегу были так потрясены ответным молчанием, что решили вернуться на корабль и сказать остальным, что все, находившиеся в первой лодке, погибли, а сама лодка получила пробоину. Поэтому они тотчас же сели в свою посудину и направились к кораблю.

Капитан Бёрк был расстроен случившимся, полагая, что по возвращении на корабль эти матросы расскажут экипажу о гибели остальных, после чего судно снимется с якоря и он окончательно лишится своего корабля, который так надеялся вернуть с нашей помощью. Однако вскоре у него появился новый повод для беспокойства.

Не успела лодка отойти от берега, как мы увидели, что она возвращается обратно. Очевидно, посовещавшись, матросы приняли решение оставить троих человек сторожить лодку и всемером отправиться на поиски пропавших товарищей. Нас это огорчило, ибо теперь мы не знали, как поступить. Нападать на тех семерых, что высадились на берег, не было смысла, потому что в этом случае оставшиеся в лодке отплыли бы на корабль, и тот наверняка снялся бы с якоря и ушел в море, и мы лишились бы всякой надежды вернуть его себе. Таким образом, нам оставалось только набраться терпения и посмотреть, как будут развиваться события. Итак, семеро бунтовщиков высадились на берег, а трое оставшихся в лодке отвели ее на безопасное расстояние от берега и встали на якорь, ожидая возвращения остальных. Пятница был убежден, что сумел бы добраться до лодки вплавь, и я не сомневался в его возможностях, однако при этом те, кто находились в лодке, непременно заметили бы его и, подняв якорь, отплыли бы еще дальше от берега. Поэтому у нас не было никакой возможности атаковать этих троих.

Те, кто высадились на берег, держась вместе, начали подниматься на вершину холма, под которым находилось мое жилище. Оставаясь незамеченными, мы видели их, как на ладони. Слаадер, главный зачинщик мятежа, был крупным и сильным мужчиной с характерными для всех мавров черными как смоль волосами и смуглой кожей, испещренной, по обычаю суеверных моряков, татуировками. Это не сразу бросилось мне в глаза, но потом я понял, что раньше видел на деревьях и камнях этого острова те же рисунки, что и на коже Слаадера.

Когда мятежники поднялись на гребень холма, откуда хорошо просматривались окрестные долины и леса, тянувшиеся к северо-восточной части острова, где местность спускалась к морю, они принялись звать своих товарищей и кричали до тех пор, пока не охрипли. Не отваживаясь отходить от берега на большое расстояние и разбредаться по острову, как это делала первая группа, они облегчали нашу задачу. Однако они понимали, что их может подстерегать опасность, и поэтому не рискнули прилечь и поспать, хотя и не знали, чего именно им следует опасаться.

Через некоторое время я сказал Пятнице, Бёрку, сэру Уэйду и всем остальным, что, по моему мнению, следует отложить все действия до наступления ночи. Если мятежники не вернутся на лодку, то мы, возможно, сумеем отсечь их от побережья и придумаем какой-нибудь способ выманить на остров и тех, кто находился в лодке. Нам пришлось долго ждать, и несмотря на то, что всем нам очень хотелось, чтобы они ушли, мы были сильно разочарованы, увидев, что после долгих споров они поднялись и начали спускаться к морю. Должно быть, это место внушало разбойникам такой страх, что они решили вернуться на корабль, сочтя своих товарищей пропавшими без вести, и сняться с якоря.

Когда я поделился своими мыслями с капитаном Бёрком, тот пришел в полное отчаяние, но я тут же придумал, каким образом заставить их вернуться назад. Я приказал Пятнице и Тёрнеру переправиться на западный берег речки и идти в то место, где на остров высадились дикари, когда я спас Пятницу. Там, поднявшись на небольшой пригорок, находившийся на расстоянии полутора миль от нас, они должны были начать громко кричать и дождаться, когда матросы отзовутся на их крики. Услышав же ответ, они должны были вновь позвать на помощь, а потом, прячась в лесу, заманить людей с корабля как можно дальше в лес и вернуться ко мне окольным путем.

Мятежники уже садились в лодку, когда раздались призывные крики Пятницы и помощника капитана. Они сейчас же откликнулись на них и бросились бежать по берегу в западном направлении, туда, откуда доносились крики, но, добежав до речки, остановились, так как она была слишком глубокой для того, чтобы перейти ее вброд. Как я и предполагал, Слаадер крикнул, чтобы туда пригнали лодку. Когда переправа закончилась, я увидел, что лодка значительно продвинулась вверх по течению речки и пристала к берегу в крохотной бухточке. Мавританский пират приказал, чтобы один из тех, кто сторожил лодку, пошел вместе с ними. Таким образом, охранников осталось всего двое, а лодка была привязана к небольшому пню на самом берегу речки. Это было как раз то, чего я хотел!

Пока Пятница и помощник капитана выполняли данное им поручение, я велел остальным следовать за мной, и, незаметно переправившись через речку, мы внезапно набросились на двух сторожей, да так, что те даже не успели понять, что происходит. Один из них улегся на берегу, другой оставался в лодке. Тот, что отдыхал на берегу, уже дремал, но когда он попытался вскочить, капитан, шедший впереди, бросился к нему и сбил его с ног, а затем приказал сдаться и тому, кто сидел в лодке, угрожая убить его, если он окажет неповиновение. Когда второй матрос увидел, что он один против пятерых и что его товарищ захвачен в плен, долго уговаривать его не пришлось. К тому же, это был один из тех троих, которые примкнули к бунтовщикам не по своей воле, и поэтому он не только сдался, но и перешел на нашу сторону.

Тем временем Пятница и Тёрнер прекрасно справлялись со своей задачей, гоняя остальных матросов по холмам и лесам до тех пор, пока те не выбились из сил, да еще и заманили их на край тенистой долины. Из восьми человек, заведенных Пятницей в это ужасное место, назад вернулись только четверо, а судьба остальных так и осталась неизвестной.

Нам оставалось лишь проследить за ними до наступления темноты, а потом напасть на них и одержать верную победу. Та четверка, которой посчастливилось остаться в живых, вернулась к лодке заполночь, сумев выбраться из тенистой долины. Мы слышали, как шедший первым Слаадер, подходя к берегу, окликал отставших товарищей. Мы слышали и их ответы, и жалобы на то, что они смертельно устали и не могут идти быстрее, голоса их дрожали от страха. Наконец они подошли к лодке, и невозможно описать то смятение, которое охватило их, когда они обнаружили, что начался отлив и лодка плотно села на песок, а два ее сторожа исчезли. Мы слышали, как они жаловались друг другу, что попали на заколдованный остров. Все они обречены, их похитят и съедят независимо от того, живут ли на нем люди или же он населен демонами и духами. Эти слова порадовали меня и моего слугу Пятницу, и мы обменялись улыбками. Мятежники вновь принялись звать своих товарищей, много раз выкрикивали имена тех двоих, кого они оставили сторожить лодку, но ответом им была тишина.

Через некоторое время мы увидели, как они носятся в темноте по берегу, в отчаянии заламывая руки. Иногда они подходили к лодке и садились в нее, чтобы передохнуть, затем вновь начинали расхаживать вокруг нее, затем выбегали на берег и вновь возвращались назад. Мне хотелось улучить момент, когда они разделятся на группы, и перебить их по частям. Я не хотел подвергать моих людей смертельной опасности, понимая, что противник хорошо вооружен. Поэтому я решил подождать и посмотреть, не разделятся ли они на группы. Чтобы не упустить их, я решил перенести место засады поближе к ним и велел Пятнице и Бёрку незаметно, прижимаясь к земле, подползти как можно ближе, но так, чтобы враги их не обнаружили, и стрелять только с самого близкого расстояния.

Они просидели в засаде недолго. Пиратский боцман Слаадер направился в их сторону вместе с двумя другими членами экипажа. Бёрку так хотелось прихлопнуть этого мерзавца, что он еле дождался момента, когда тот приблизился к нему так, что промахнуться было невозможно. Когда они поравнялись с ними, капитан и Пятница выстрелили. Слаадер упал замертво. Следовавший за ним матрос был ранен в живот и упал на землю рядом с боцманом, но умер только час или два спустя. Третий кинулся наутек.

Когда раздались выстрелы, я повел в наступление всё мое войско, которое теперь состояло из восьми человек. Мы приблизились к ним под покровом темноты, поэтому они не могли определить нашу численность. Я приказал матросу, который оставался сторожить шлюпку и который теперь был на нашей стороне, окликнуть мятежников по имени и постараться склонить их к переговорам. Поэтому он громко окликнул одного из матросов:

— Том Смит! Том Смит!

— Робертс, это ты? — отозвался Том Смит, который, по всей видимости, узнал его по голосу.

— Да, да! Том Смит, ради всего святого, бросай оружие и сдавайся, или ты сейчас же умрешь.

— Кому это мы должны сдаваться? Где они? — вновь спросил Смит.

— Здесь, — ответил Робертс. — Капитан Бёрк с отрядом из пятидесяти человек уже два часа идут по вашим следам. Слаадер убит, Уилл Фрай ранен, а я взят в плен. Если вы не сдадитесь, то вас всех убьют.

— А нас пощадят, если мы сдадимся? — спросил Смит.

— Я пойду и спрошу об этом, если вы согласитесь сдаться, — сказал Робертс.

Тогда заговорил сам Бёрк:

— Эй, Смит, ты узнаешь меня по голосу? Немедленно сложите оружие и сдавайтесь, тогда вам будет сохранена жизнь, всем, кроме Уилла Аткинса.

Услышав такие слова, Аткинс вскричал:

— Ради Бога, капитан, пощадите меня! Что я такого сделал? Все они ничем не лучше меня! — Это была чистая ложь, так как этот Аткинс был самым настоящим пиратом и во время мятежа первым напал на капитана и обращался с ним с варварской жестокостью. Однако капитан сказал, что будет лучше, если он сложит оружие и сдастся на милость губернатора. Ибо все они назвали меня губернатором.

Одним словом, оба сложили оружие и стали молить о пощаде. Я послал к ним одного человека для ведения переговоров и еще двоих, которые их связали. Затем подошла моя великая армия, и мы захватили и их, и лодку.

Следующая наша задача состояла в том, чтобы починить первую лодку и составить план захвата корабля. Что касается Бёрка, то теперь, когда у него была возможность побеседовать с матросами, он растолковал им, какой злодейский поступок они совершили и почему за это их ждет виселица.

Оказалось, что все они очень раскаиваются и отчаянно молят о пощаде. Что касается последнего, то капитан сказал, что они в плену у правителя этого острова, а не у него. Они думали, что высадили капитана на безлюдный, необитаемый остров. Однако, по милости Божьей, остров оказался обитаемым, а его губернатор — англичанином. Пожелай он, в его власти было отправить их всех на виселицу. Но если до сих пор этого не случилось, то губернатор, по всей видимости, намеревается отправить их в Англию, где с ними поступят так, как они того заслужили, и это относится ко всем, кроме Аткинса, которому следует готовиться к смерти, потому что губернатор распорядился, чтобы утром его повесили.

Хотя все это были выдумки самого капитана, они произвели желаемый эффект. Аткинс повалился на колени и стал молить капитана, чтобы тот заступился за него перед губернатором. Все остальные тоже принялись умолять, чтобы он сжалился над ними и не отсылал их в Англию.

И тогда мне стало ясно, что пробил час, когда мы сможем спастись с этого острова, и что не составит никакого труда направить этих парней на захват корабля. Я отступил в темноту, чтобы они не видели, что за губернатор распоряжается их судьбами, и призвал к себе капитана. Поскольку я делал вид, что нахожусь далеко от этого места, то один из матросов подошел к Бёрку и сказал:

— Капитан, вас зовет губернатор.

Капитан ответил:

— Передай его превосходительству, что я сейчас приду.

Это заставило их поверить, что губернатор со своей армией в пятьдесят человек находится где-то неподалеку.

Когда ко мне подошёл Бёрк, меня охватило беспокойство. Отчасти оно было вызвано моими собственными предчувствиями, отчасти — предчувствиями зверя, просочившимися в мое сознание, когда мы с ним бегали по острову, преследуя этих разбойников. Моими глазами зверь увидел нечто такое, что его встревожило, иными словами, я тоже видел нечто, но не понимал, что именно.

Отогнав от себя эти мысли, я изложил Бёрку мой план захвата корабля, который он полностью одобрил, и было решено осуществить его на следующее же утро.

Однако для того чтобы план удался, я сказал, что мы должны разделить пленников, и велел отвести Аткинса и еще двух наиболее опасных злодеев в грот, где уже сидели другие бунтовщики. Это было поручено Пятнице, Тёрнеру и сэру Уэйду. Они отвели их в грот, словно в тюрьму. Для людей в таком положении это было поистине мрачное место. Остальным я велел проследовать за мной в мою летнюю резиденцию. Поскольку там была ограда, а они все были связаны, это место было вполне подходящим, тем более что их судьба зависела от того, как они будут себя вести.

И как раз тогда, когда мои люди разошлись, чтобы выполнить данные им поручения, я увидел то, что заметил зверь и что омрачило его настроение, хотя правильнее было бы сказать, что я этого не увидел.

Тело Слаадера исчезло.

Я поговорил с моряками, но никто не уносил его с берега, и это происшествие только усилило их страх перед островом, который начинал проявлять свой характер. Начались разговоры о ритуалах, принятых у карибов, о вампирах, а кто-то упомянул о вурдалаке, и я вспомнил, что когда-то слышал это слово из уст одного мудреца в Сале.

Когда я рассказал Пятнице об исчезновении трупа, он очень расстроился и посмотрел на юго-запад, в сторону мрачного капища.

— Что такое, Пятница? — спросил я.

Он сокрушенно покачал головой, но не ответил. Когда я повторил свой вопрос, он поднял на меня свои темные глаза.

— Все говорят ему О, — сказал мой слуга.

И больше в тот вечер он не проронил ни единого слова.

Утром я послал Бёрка побеседовать с нашими пленниками, выяснить их настроения и доложить мне, насколько, по его мнению, им можно доверять, отправляя на захват корабля. Капитан объяснил им, как дурно они обошлись с ним, в какое положение они себя поставили, а также то, что, несмотря на помилование местным губернатором, в Англии их непременно ждет виселица. Однако в том случае, если они помогут нам вернуть себе корабль, он попросит губернатора заступиться за них и походатайствовать об их помиловании.

Легко догадаться, что матросы, оказавшиеся в таком положении, охотно приняли его предложение. Они упали на колени перед Бёрком и обещали, что будут сражаться за него до последней капли крови, и погибнут за него, и пойдут за ним хоть на край света. И что до конца своих дней они будут почитать его как родного отца.

— Ладно, — сказал Бёрк. — Пойду к губернатору, передам ему ваши слова и попробую уговорить его.

Капитан вернулся ко мне и рассказал о том, как настроены матросы, прибавив, что верит их обещаниям.

Впрочем, ради нашего вящего спокойствия я предложил капитану вернуться к матросам, выбрать из них пятерых, чтобы показать им, будто мы не испытываем нехватки в людях, и сказать, что он назначает их своими помощниками. Остальные двое, наряду с теми, которые были заточены в замке (то есть в пещере), останутся у губернатора в качестве заложников. Если кто-то из отобранных капитаном совершит измену, все пятеро заложников будут повешены на берегу.

Суровость этого решения убедила их в серьезности намерений губернатора. Впрочем, им ничего не оставалось, кроме как принять это условие. После этого уже заложники должны были взять на себя труд внушить пятерым морякам, чтобы те выполнили свой долг.

Я предложил капитану попробовать напасть на корабль силами этих пятерых моряков. Что касается меня и моего слуги Пятницы, то я полагал, что нам не стоит принимать участия в этой операции, поскольку нам надо было сторожить оставшихся семерых пленников. Нам хватало забот, поскольку надо было держать их порознь и при этом снабжать их едой.

Пятерых заложников, посаженных в пещеру, я решил содержать впроголодь, но Пятница навещал их два раза в день, принося им самое необходимое. Двум другим пленникам я велел подносить провизию к тому месту, где ее принимал Пятница.

Я предстал перед этими двумя заложниками в присутствии Бёрка, который объяснил им, что я приставлен губернатором следить за ними. Губернатор пожелал, чтобы они полностью подчинялись моим распоряжениям. В случае ослушания они будут отведены в крепость и закованы в железа или, что еще хуже, оставлены в лесу на заклание жившему на острове зверю. Теперь я исполнял роль другого лица и при всякой возможности упоминал о губернаторе, гарнизоне, крепости и так далее.

Бёрк занялся обеими лодками, заделав пробоину в одной из них и составив экипажи. Командиром первой лодки он назначил юного сэра Уэйда, отдав в его распоряжение четырех матросов. Сам капитан, Тёрнер и еще пять человек отправились на другой лодке. Они прекрасно справились со своей задачей, ибо подошли к кораблю около полуночи. Как только они приблизились на расстояние окрика, капитан приказал Робертсу окликнуть бунтовщиков и сказать, что они привели людей и лодку, и заговаривать им зубы до тех пор, пока лодка не подойдет к борту корабля. Бёрк и Тёрнер первыми поднялись на корабль и ударами мушкетных прикладов уложили второго помощника и корабельного плотника. За ними на борт поднялись остальные моряки, прибывшие на лодке.

Они захватили в плен всех, кто находился на основной палубе, а затем стали запирать люки, чтобы заблокировать тех, кто был внизу. Тем временем вторая лодка причалила к носовой части, и ее команда быстро спустилась на камбуз, где находились три человека, и захватила их в плен. После этого, когда все, целые и невредимые, собрались на палубе, Бёрк приказал своему помощнику и еще троим морякам ворваться в кормовую рубку, где находился Дойл, назначенный мятежниками капитаном.

Услышав шум, Дойл проснулся и поднял тревогу. Он, еще двое матросов и юнга схватились за ружья. Когда Тёрнер взломал дверь кормовой рубки, мнимый капитан и его подручные смело открыли огонь по нападавшим. Помощник капитана получил ранение в руку, выпущенная из мушкета пуля раздробила ему кость. Ранения получили еще двое матросов, но никто не погиб.

Тёрнер позвал на помощь и, несмотря на ранение, ворвался в кормовую рубку и прострелил голову Дойла, сразив его наповал. После этого остальные мятежники сдались, и захват корабля обошелся без новых жертв.

Как только корабль перешел в его руки, капитан Бёрк приказал произвести семь пушечных выстрелов, что было условным сигналом, благодаря которому я узнал об успешном исходе операции. Услышав этот сигнал, я направился к своей крепости, чтобы поспать, ибо день выдался очень хлопотный. Но не успел я пройти и половину пути, когда из-за деревьев выскочил какой-то человек с обнаженным широким мечом, или абордажной саблей, и преградил мне путь, из-за чего мне самому пришлось схватиться за меч.

Сначала я решил, что передо мной один из четырех пиратов, пропавших в тенистой долине. А когда из-за облака вышел месяц, я увидел перед собой мавра Слаадера. Лицо его было обезображено ужасной раной, через края которой виднелись черепная кость и зубы, ибо выстрелом Бёрка ему разнесло полголовы. На самом деле, этот выстрел прикончил его, и я был абсолютно уверен в этом, даже без подсказок сидящего во мне зверя, который сердито заворчал при его появлении. И все же передо мной стоял именно он, и многочисленные мрачные символы, вытатуированные на его коже, пылали и светились, точно огненные.

— Робин Крузо, — замогильным голосом произнес Слаадер, — вот ты где. — Его лоб прорезали морщины гнева, хотя он не мог испытывать никаких чувств, и он ткнул в меня указательным пальцем. — Тебе крышка, Робинзон Крузо! Твоя душа станет добычей Великого Спящего! Смерть тебе!

И с этими словами он бросился на меня. Я выхватил клинок и отскочил в сторону. Боцман прыгнул за мной, размахивая своей саблей. Лезвия скрестились, но я был плохим фехтовальщиком, а Слаадер обладал исполинской силой. Дважды сшибались наши клинки, над головами и внизу, а затем еще дважды, и пират выбил саблю из моей руки. Она отлетела в сторону, и я не мог дотянуться до нее. И тогда он изрек слова, те ужасные слова, которые я слышал от Попки, дикарей и Уолла-Кэя, отца Пятницы. Это были ужасные молитвы, обращенные к Катхулу. При звуке этих слов татуировки на его теле вспыхнули еще ярче, мерцая, словно раскачиваемые ветром фонари.

Зверь внутри меня выл и рвался на свободу, ибо слова Слаадера, как и слова Попки, произнесенные много лет назад, повергли его в ярость.

Я увернулся от удара и почувствовал, как меня охватывает ощущение полной свободы, наполняющее человека, который видит, как распахиваются двери его тюрьмы, где он провел много долгих лет. Однако это чувство принадлежало не мне, а зверю. И луна здесь была ни при чем, так как годы, проведенные в одиночестве, сблизили нас, и как в историях, которые я слышал об отце моего отца, я воззвал к зверю и выпустил его на свободу.

Я обратился в зверя, и через закопченные линзы сознания видел, как лицо Слаадера исказила недоуменная гримаса. Я чувствовал, как зверь недоволен тем, что на мне была одежда, как он голоден, какую ярость вызывает в нем мертвый боцман.

За те мгновения, которые потребовались зверю, чтобы мы с ним поменялись местами, Слаадер нанес рубящий удар, и его сабля обрушилась вниз, словно топор дровосека. Этим ударом он до кости рассек нам плечо, но к этому времени зверь уже возобладал надо мной, поэтому рана затянулась, как если бы она была надрезом на пекущемся пироге, и даже еле заметный шрам от нее скрылся под мехом зверя.

Когти зверя бешено заработали, разрывая живот боцмана и разбрасывая его внутренности по всему берегу. Однако Слаадер обратил на эту рану не больше внимания, чем зверь на свою, и занес саблю для нового удара. Зверь отмахнулся от него, как человек отмахивается от мух, и его когти вновь полоснули по телу боцмана, и тот опять как бы ничего не почувствовал.

Слаадер сжал руку в кулак, чтобы ударить зверя, и — о, какая боль! На пальце у него было кольцо из чистого серебра, но он не ведал, какую силу оно придавало его удару, ибо, когда зверь отскочил, он вновь замахнулся саблей. Придя в себя, зверь бросился на него и сомкнул могучие челюсти на его руке, разрывая плоть и дробя кости, и рука Слаадера упала на песок, продолжая сжимать саблю.

Тогда боцман нанес ему удар здоровой рукой, той, на которой было кольцо, и зверь покатился по берегу, скуля как побитая собака, но это продолжалось всего какое-то мгновение. Он повернулся мордой к врагу и зарычал. Боцман подхватил саблю здоровой рукой.

Слаадер вновь пошел в атаку, и вдруг, совершенно неожиданно, его голова треснула, словно упавшая на землю переспелая дыня. Его тело зашаталось, он еще раз попытался взмахнуть саблей, но свечение его татуировок потускнело, и он рухнул на песок.

В нескольких ярдах от нас стоял Пятница с приложенным к плечу мушкетом. Его выстрел опять попал точно в цель! На мгновение он уставился на зверя, и через закопченные линзы сознания я с радостью увидел, что Пятница воспринимается не как мясо, а как член стаи, которого нужно защищать. И не успела эта мысль, вернее, не мысль, а смутное ощущение, промелькнуть у меня в голове, как я понял, что смотрю на своего слугу собственными глазами, а не глазами зверя. Ноги у меня подкосились, и я повалился на песок неподалеку от обезглавленного тела Слаадера.

— Хозяин! — воскликнул Пятница, метнув свирепый взгляд на труп боцмана-пирата. — Твоя в порядке?

Я чувствовал, как зверь успокаивается во мне, и посмотрел в глаза моему верному слуге.

— Мы в порядке, Пятница, — ответил я. — Мы сейчас в большем порядке, чем когда бы то ни было.

Затем мы прямо на берегу сожгли труп боцмана, и Пятница помог мне добраться до нашей крепости и уложил меня в гамак, в далеком прошлом принадлежавший погибшему помощнику капитана, имя которого я так никогда и не узнал.

Я спал очень крепко до тех пор, пока не был разбужен неожиданным пушечным выстрелом. Быстро вскочив, я услышал, как кто-то обращается ко мне:

— Губернатор, губернатор! — и узнал голос Бёрка.

Поднявшись на вершину холма, я увидел, что он уже там. Он указал мне на корабль и заключил меня в объятия.

— Дорогой друг и спаситель, — сказал он, — вот ваш корабль, ибо он полностью принадлежит вам, как и все мы и всё, что на нем находится.

Я взглянул на море и действительно увидел корабль, покачивавшийся на волнах примерно в полумиле от берега. Он снялся с якоря, как только Бёрк завладел им, а поскольку погода была ясная, то капитан велел направить его к устью моей речки. Корабль теперь стоял почти напротив того места, где я когда-то причаливал плот, то есть прямо у порога моего дома.

Я уже чувствовал вкус свободы. Большой корабль стоял наготове, чтобы увезти нас с Пятницей с острова туда, куда я пожелаю. В первые минуты я был не в состоянии вымолвить ни единого слова. Бёрк заметил, до какой степени я взволнован, и, достав из кармана флягу с ромом, специально принесенную для меня, дал мне отхлебнуть из нее. После этого я сел прямо на землю.

Бедняга и сам не мог опомниться от радости, хотя она не была для него такой неожиданной, как для меня. Он сказал мне тысячу самых добрых и ласковых слов, стараясь помочь мне успокоиться и взять себя в руки. Однако я был до того взволнован, что никак не мог прийти в себя. Наконец от душевного волнения слезы хлынули из моих глаз, и через некоторое время я вновь обрел дар речи. Теперь настала моя очередь обнять капитана, моего спасителя, и мы оба возликовали.

Мы немного побеседовали, а потом капитан сообщил, что принес с корабля кое-какое угощение, которое не было разграблено во время мятежа. С этими словами он громко окликнул находившихся в лодке матросов и велел доставить на берег вещи, предназначенные губернатору. Подарок оказался таким, словно я собирался остаться на острове, а не уехать с ними.

Во-первых, капитан привез мне целый погребец великолепных спиртных напитков, шесть больших бутылок мадеры, два фунта превосходного табака, двенадцать здоровенных кусков говядины, шесть кусков свинины, мешок гороха и около ста мер сухарей.

А кроме этого, что было в тысячу раз ценнее, он привез мне чистые рубашки, прекрасные шейные платки, башмаки, шляпу и пару чулок, а также один из своих костюмов, почти не ношенный. Одним словом, он одел меня с головы до пят. Для человека в моих обстоятельствах это был очень щедрый и приятый подарок, но как же неловко, непривычно и неуклюже я чувствовал себя в этой одежде, впервые за много лет облачившись в подобный наряд!

По окончании всех церемоний, когда все это добро было перенесено в мои крохотные апартаменты, мы принялись рассуждать, как нам поступить с пленниками. Надо было решить, следует забрать их с собой или нет. Особые сомнение вызывали два человека, которые, по мнению капитана, были неисправимы и упрямы до крайности. Бёрк сказал, что это такие мерзавцы, которые не заслуживают снисхождения. Если бы он и взял их на борт, то только закованными в кандалы и только для того, чтобы отдать их под суд в первой же английской колонии, куда зайдет корабль. Я понял, что капитан не на шутку обеспокоен перспективой пребывания этих негодяев на корабле.

Тогда я сказал, что, если он пожелает, то я попытаюсь сделать так, чтобы эти вышеупомянутые матросы сами попросили, чтобы их оставили на острове, впрочем, предупредив капитана, что это равнозначно замене одного приговора другим.

— Я был бы искренне рад, если бы это получилось, — сказал капитан.

— Ну, тогда я пошлю за ними и поговорю от вашего имени.

И я попросил Пятницу и двух заложников сходить в пещеру, привести пятерых мятежников в мою летнюю резиденцию и сторожить их там до моего прихода.

Через некоторое время я появился там в новом платье, и теперь меня снова называли губернатором. Когда все собрались и капитан Бёрк сел рядом со мной, я приказал привести ко мне пленников и сказал им, что располагаю подробной информацией об их злодейском поведении по отношению к капитану и о том, как они захватили корабль и намеревались стать пиратами. Однако Провидению было угодно, чтобы они сами упали в ту яму, которую готовили другим.

Я сообщил им, что по моему приказу корабль был отбит. Теперь он стоит на рейде, а они вскоре получат возможность посмотреть, как поплатится за свои злодеяния их новый капитан Дойл, которого вздернут на нок-рее.

Хотелось бы знать, что они скажут в свое оправдание, чтобы я не повесил их как пиратов, ибо мой пост не оставлял им сомнений в том, что я имею полномочия распорядиться именно таким образом.

Один из них ответил от лица остальных, что они могут сказать только одно: когда они были арестованы, Бёрк обещал сохранить им жизнь, и они умоляют меня о помиловании. Однако я ответил, что не знаю, на какую милость они могут надеяться. Что касается меня самого, то я принял решение покинуть этот остров со всеми моими людьми и отправиться в Англию. А Бёрк может доставить их в Англию только в качестве арестантов и отдать под суд за учиненный ими мятеж, и их непременно казнят. Что до меня лично, то, по моему мнению, им было бы лучше всего довериться судьбе и остаться на острове. Если они согласятся на это, то я не стану настаивать на их казни, и они смогут жить здесь после моего отъезда. В то же время я предупредил их о том, что этот остров — мрачное место и что такое решение нельзя назвать снисхождением.

Они, казалось, были очень обрадованы и заявили, что предпочитают остаться на острове, чем отправиться в Англию и умереть на виселице. На том и порешили.

Впрочем, Бёрк сделал вид, будто все не так просто и что он не хочет, чтобы они оставались на острове. Тогда я, в свою очередь, притворился, что недоволен капитаном, потому что они — мои пленники, а не его. И коль скоро я проявил снисхождение к ним, то намерен сдержать свое обещание. А если капитан не согласен, то я предоставлю им свободу, и тогда пусть он сам арестовывает их, если, конечно, поймает.

Похоже, бывшие мятежники были очень благодарны мне за такие слова, и я отпустил их на свободу, велев уйти в лес, к тому месту, где мы их держали. Я обещал оставить им несколько ружей, кое-какие боеприпасы и указания, как им следует поступать, если они согласны остаться и желают обеспечить себе нормальную жизнь на острове.

Затем я приготовился сесть на корабль, но сказал Бёрку и Пятнице, что хочу провести ночь на острове, чтобы собрать вещи. Когда капитан ушел, я велел привести матросов в мои апартаменты и со всей серьезностью побеседовал с ними о том, в каких условиях им предстоит жить. Я сказал им, что, с моей точки зрения, они сделали правильный выбор, даже при том, что жизнь на острове нельзя назвать безопасной. Если капитан Бёрк увезет их с острова, им не избежать виселицы. Я показал им тело самозваного капитана, болтавшееся на нок-рее, и объяснил, что такая же участь ожидает и их.

Когда все мятежники выразили желание остаться, я объявил, что поведаю им историю моей жизни на острове, и объясню, каким образом можно облегчить их существование. Итак, я рассказал им историю этого места, а также о том, как я сюда попал. Я предупредил их о существовании ужасного капища и о спящем повелителе Катхулу, о том, что надо внимательно прислушиваться ко всем мыслям, которые приходят в голову на острове, а также к природе острова. Я показал им мои крепостные сооружения, рассказал о том, как я пек хлеб, выращивал зерно, вялил виноград. Одним словом, обо всем, что им необходимо было знать, чтобы прожить здесь как можно дольше. Я также рассказал им о семнадцати испанцах, которые могут прибыть на остров, и оставил письмо для них, потребовав, чтобы матросы пообещали обращаться с ними как с равными. Здесь следует отметить, что на корабле у Бёрка имелись чернила, и он был очень удивлен, что я так и не додумался изготовить их из древесного угля и воды, если я сумел сделать гораздо более сложные вещи.

Я передал остающимся на острове свое огнестрельное оружие и три меча, а также полтора бочонка пороха. Я подробно рассказал им о том, как нужно обращаться с козами, как их доить и кормить, как делать масло и сыр. Рассказав им в подробностях о своей жизни на острове, я пообещал им поговорить с Бёрком и попросить, чтобы он оставил им еще пороха и кое-какие семена, которые, как я им объяснил, очень пригодились бы здесь. Я передал им мешок гороха, подаренный мне капитаном, и настоятельно рекомендовал не есть, но посеять его и снять больший урожай.

Еще раз предупредив, чтобы они держались подальше от мрачного храма, на следующий день я распрощался с ними и сел на корабль. Мы приготовились к отплытию, но в ту ночь не стали сниматься с якоря.

Утром к кораблю подплыли двое из пятерых, оставшихся на острове, и, горько жалуясь на то, как им страшно на острове, именем Господа заклинали разрешить им подняться на борт, ибо иначе их заберет Великий Спящий Катхулу. При этом они умоляли Бёрка взять их на борт даже в том случае, если они будут немедленно повешены.

Тогда он сделал вид, что не может решить этот вопрос без моего согласия. Но, в конце концов, заставив их поклясться в том, что они исправятся, их подняли на борт и через некоторое время подвергли порке с натиранием спины солью. После чего они стали совершенно честными и послушными малыми.

Вскоре после этого начался прилив, и капитан отправил на берег шлюпку с вещами, обещанными остающимся на острове. Благодаря моему вмешательству Бёрк велел погрузить в нее принадлежавшие им матросские сундучки и одежду. Мятежники приняли все с великой благодарностью. Я также подбодрил их, обещав, что не забуду о них и, если представится возможность, пришлю за ними какой-нибудь корабль.

Покидая остров, я взял с собой на память собственноручно сшитую огромную шапку из козьего меха. Не забыл я и об упоминавшихся ранее деньгах, которые так долго пролежали без употребления, что покрылись налетом и потускнели. А также о деньгах, обнаруженных на потерпевшем кораблекрушение испанском судне. Пятница не взял с собой ничего, кроме своего деревянного меча, который он носил на боку, заткнув его за пояс из козлиной шкуры.

Так 19 декабря 1686 года, если судить по корабельному журналу, я покинул мое убежище, мою тюрьму, Остров Отчаяния, проведя на нем двадцать семь лет, два месяца и девятнадцать дней, и из этого второго в моей жизни плена я был вызволен в тот самый день месяца, когда я бежал от мавров из Сале.

После долгого морского путешествия 11 июня 1687 года я прибыл в Англию, где не был тридцать пять лет. Я прожил на корабле не менее пяти месяцев, но Бёрк ни разу не проявил любопытство по поводу иногда накатывавшего на меня желания побыть в одиночестве, и никто никогда не сердился на Пятницу, когда в такие периоды он, вооружившись своим огромным деревянным мечом, охранял вход в мою каюту.

По прибытии в Англию я почувствовал себя совершенным чужаком, у которого здесь не было ни единой знакомой души. Через некоторое время я отправился в Йоркшир, но родители мои к тому времени уже умерли, как и другие домочадцы. Я разыскал двух своих сестер и двух племянников по фамилии Марш. Поскольку меня давно сочли погибшим, никакой доли наследства мне не оставили. Одним словом, я остался без средств и без поддержки, а тех денег, которые у меня были, не хватило бы для того, чтобы обустроиться на новом месте.

Впрочем, неожиданно для себя, я получил одну награду. Бёрк, которому я спас жизнь и тем самым — его корабль и находившиеся на нем товары, расхвалил меня их владельцам, рассказав, что моряки и корабль уцелели исключительно благодаря мне. Они и другие заинтересованные купцы пожелали познакомиться со мной, наговорили мне массу приятных вещей и подарили почти 200 фунтов стерлингов.

Однако, взвесив все обстоятельства моей нынешней жизни и понимая, что этих средств недостаточно для того, чтобы обосноваться в Англии, я решил отправиться в Лиссабон и попробовать разузнать, как обстоят дела с моей бразильской плантацией и что сталось с моим компаньоном, который, как я не без оснований предполагал, давным-давно решил, что я умер.

Приехав в Лиссабон в апреле месяце, я, к своему величайшему удовольствию, разыскал моего друга капитана Амарала, который подобрал меня в море у берегов Африки. Он стал глубоким стариком и больше не выходил в море, передав корабль своему сыну Закари, который тоже был уже далеко не молод, но по-прежнему занимался торговлей с Бразилией.

Обменявшись горячими дружескими приветствиями с Амаралом, я задал ему вопрос о моей плантации и компаньоне. Амарал сказал, что последний раз был в Бразилии лет девять назад, но он мог с уверенностью сказать, что тогда мой компаньон был еще жив, но оба доверенных лица, которым я поручил присматривать за моей частью, уже умерли. Впрочем, он был уверен, что я получу очень хорошие известия о делах на плантации. Поскольку все считали, что я утонул, мои доверенные лица представляли отчет о состоянии моих дел в казначейство, которое распорядилось, чтобы в случае моего невозвращения треть доходов с плантации поступала в королевскую казну, а две трети — передавалась бы монастырю Св. Августина для бедных и на обращение индейцев в католическую веру.

Я спросил, известно ли ему, насколько возросли доходы от плантации, и стоит ли, по его мнению, заняться ею.

Амарал сказал, что, по его сведениям, мой компаньон сильно разбогател за счет своей части доходов. Что касается моего восстановления в правах на нее, то он не предвидел здесь никаких затруднений, поскольку мой компаньон был жив и мог подтвердить мои права, которые также были зафиксированы в государственном регистре. И еще старый капитан рассказал мне, что наследники моих доверенных лиц — люди очень достойные, честные, а также весьма состоятельные. Он полагал, что я не только получу от них помощь при восстановлении в правах, но и довольно крупную денежную сумму, принадлежащую мне и находящуюся пока в их распоряжении.

Этот рассказ несколько встревожил меня, и я спросил Амарала, как могло случиться, что мои доверенные лица распорядились моей собственностью таким образом, когда, как ему было известно, я составил завещание, в котором назначил его моим единственным наследником. Он объяснил, что мое завещание не могло быть исполнено, так как доказательств моей смерти не было. Кроме того, ему не хотелось заниматься имуществом, находящимся так далеко.

— Но, — сказал старик, — я должен сообщить вам нечто такое, что, возможно, понравится вам меньше, чем все остальное. Считая вас погибшим, ваш компаньон и доверенные лица решили представить мне отчет о доходах в прибылях за первые шесть или восемь лет, и я получил эти деньги. Поскольку в то время необходимо было вкладывать в плантацию большие средства, эта сумма была значительно меньше того, что она стала приносить потом. Впрочем, — добавил он, — я представлю вам полный отчет о том, сколько я получил и как были потрачены эти деньги.

И славный капитан поведал мне о своих несчастьях, о том, как лет через одиннадцать после того, как я отбыл из Бразилии, погиб его корабль, возвращавшийся в Лиссабон. Он был вынужден воспользоваться моими деньгами, чтобы компенсировать свои потери и на паях купить себе новый корабль.

— Однако, мой старый друг, — добавил он, — вы ни в чем не будете нуждаться, а когда вернется мой сын, вы получите все, что вам причитается. — И с этими словами он извлек старинный кошель и отсчитал мне сто шестьдесят португальских моидоров золотом, а также, в счет обеспечения долга, передал документы на право владения кораблем, на котором его сын отправился в Бразилию: ему и его сыну принадлежали по четверти всех паев.

Я был до глубины души тронут честностью и добротой старика и не мог принять такой дар. Помня, чем я ему обязан, как он подобрал меня в море, с каким великодушием он всегда относился ко мне и каким настоящим другом оказался теперь, при этих его словах я с трудом сдержал навернувшиеся на глаза слезы. Я спросил, насколько его обстоятельства позволяют ему такую крупную единовременную трату и не окажется ли он в стесненном положении из-за нее.

— Я бы так не сказал, — ответил он на первую часть моего вопроса. — Но это ваши деньги, и, вероятно, вы нуждаетесь в них больше, чем я.

— А ваш сын? Не будет ли он расстроен тем, что часть корабля оказалась проданной?

При этих словах Амарал впал в глубокую задумчивость и признался, что его сын и так питает великую ненависть ко мне, что удивило меня до крайности, ибо я никогда не был знаком с этим человеком.

— Со временем страх часто перерастает в ненависть, — сказал капитан, — а в детстве у Закари, как он часто мне говорил, были веские причины бояться вас.

Я по-прежнему ничего не понимал и начал было беспокоиться, что Амарал принял меня за кого-то другого, и тогда он рассказал мне, что до принятия христианского имени Закари, в честь Захарии, его приемного сына звали Ксури, и это был тот самый мальчик, которого капитан купил у меня и со временем привязался к нему, как к родному сыну. Когда Ксури научился сносно говорить по-английски, он рассказал отцу об альму-стазебе и тех ужасных вещах, свидетелем которых он был во время вашего плавания вдоль африканского побережья, и порой по ночам мальчик просыпался в слезах от собственного крика.

Мне стало стыдно, ибо за эти годы я почти не вспоминал о Ксури, хотя без него я либо по-прежнему оставался бы рабом в Сале, либо был бы уже мертв, и у меня не было слов, чтобы выразить свое сожаление, что страх перед зверем преследовал его столько лет.

Между тем при этих словах вперед выступил мой слуга Пятница, ибо он в течение всего этого времени находился рядом со мной, и резко высказался в мою защиту:

— Хозяин — хороший человек, — сказал он, — лучший из человеков. Зверь сохранить его жизнь на остров, защищать его и спасать много жизней. — Даже облаченный в европейскую одежду, Пятница сохранил грозный вид, тем более, что по-прежнему носил на боку огромный деревянный меч.

От этого заявления Амарал на мгновение опешил, но потом сделал вид, что не придал значения его словам и заверил нас в том, что не собирался никого обвинять, равно как и выдавать мою тайну. Он был счастлив, любил сына и лишь хотел отблагодарить своего старого друга за то, что они нашли друг друга. Зная о потаенной стороне моей натуры, он не видел ничего плохого в том, что благодаря ей обрел сына, и ко мне он не питал ничего, кроме приязни.

В каждом слове этого славного человека было столько любви ко мне, что, слушая его, я с трудом сдерживал слезы. Я взял у него сто моидоров и вернул ему остальные, сказав, что отдам ему и эти деньги, если мне удастся получить обратно плантацию. Что касается переуступки мне его прав на корабль, совладельцем которого был его сын, то я категорически отверг это предложение. Если я получу то, что мне, по его словам, причитается, я не возьму с него ни единого лишнего пенни. Я также пообещал написать его сыну Закари, бывшему Ксури, и попросить у него, взрослого мужчины, прощения за страх, который невольно нагнал на него, когда он был ребенком.

После этого Амарал спросил меня, что я собираюсь делать, чтобы вернуть себе плантацию. Я объяснил ему, что предполагаю отправиться туда собственной персоной. Он согласился, что я, разумеется, могу так поступить, если мне хочется, но сказал, что есть еще несколько способов восстановить мои права и получить возможность пользоваться доходами с плантации. Так как в Лиссабоне на реке стояли корабли, готовые к отплытию в Бразилию, он посоветовал мне внести мое имя в государственный реестр, представив подписанную им бумагу о том, что он, капитан Амарал, свидетельствует под присягой, что я жив и являюсь тем человеком, который первым приобрел участок земли, где в настоящее время находится вышеупомянутая плантация.

Все, кто имели отношение к этому делу, проявили в нем исключительную добросовестность. Не прошло и семи месяцев, как я получил большой пакет от наследников моих доверенных лиц, в который были вложены следующие письма и документы:

Во-первых, там был отчет о доходах с продажи урожаев, собранных на моей плантации за шесть лет, начиная с того года, когда их отцы рассчитались с капитаном Амаралом. Мой чистый доход составил 1147 моидоров.

Во-вторых, отчет еще за четыре года, то есть до того времени, как государство взяло управление плантацией на себя, ибо она принадлежала человеку, пропавшему без вести, то есть тому, кого постигла гражданская смерть. По этому отчету мой доход составил 19 446 крузадо, что составляло около 3241 моидора.

В-третьих, отчет настоятеля августинского монастыря, получавшего доходы на протяжении четырнадцати с лишним лет. Не имея возможности возвратить деньги, потраченные на нужды больницы, он сообщал, что у него осталось 872 моидора, которые являются моей собственностью.

Было там и письмо от моего компаньона, в котором он поздравлял меня с тем, что я остался жив, сообщал о том, как расцвела наша плантация, и горячо убеждал меня приехать и заняться управлением своей собственностью. Завершалось это послание сердечными дружескими излияниями и приветами от его семьи. И еще он прислал мне в подарок семь превосходных леопардовых шкур, пять ящиков сладостей и сотню монет нечеканного золота, не таких крупных, как моидоры. На том же корабле мои доверенные лица отправили мне 1200 мешков сахара, 800 тюков табака и остальную часть дохода золотом.

Так, нежданно-негаданно, в моем распоряжении оказалось свыше пяти тысяч фунтов стерлингов и, так сказать, поместье в Бразилии, приносившее свыше тысячи фунтов годового дохода, столь же верного, как тот, который приносят английские поместья. Одним словом, я оказался в положении, с которым никак не мог освоиться, не зная, с чего начать.

Прежде всего, я отблагодарил моего главного благодетеля, славного старика капитана Амарала, первого, кто пришел мне на помощь, кто был добр ко мне с самого начала и честен со мной до конца. Теперь у меня появилась возможность вознаградить его сторицей. Прежде всего, я вернул ему полученную от него сотню моидоров. Затем я послал за нотариусом и оформил доверенность на его имя, по которой он ежегодно должен был получать доходы с моей плантации, поручая ему вести расчеты с моим компаньоном, и с припиской в конце, согласно которой ему назначалась пожизненная выплата в 100 моидоров годовых, а его сыну Закари — пожизненная выплата в 50 моидоров годовых. Так я отблагодарил моего старого друга и спасителя.

Затем мне предстояло решить, как жить дальше и как распорядиться состоянием, ниспосланным мне самим Провидением. Разумеется, забот у меня теперь прибавилось по сравнению с тем временем, когда я вел одинокую жизнь на острове, где я довольствовался тем, что было в моем распоряжении, то есть самым необходимым. Теперь же на меня легло тяжкое бремя ответственности за свое богатство. Но у меня больше не было пещеры, куда можно спрятать деньги, или места, где их не нужно хранить под замком и где они могли бы спокойно лежать до тех пор, пока не потускнеют и не покроются патиной. Напротив, я не знал, где их хранить и кому их можно доверить. Мой старый друг капитан Амарал, человек абсолютно честный, был единственным, на кого я мог положиться.

Одно время я думал уехать в Бразилию и осесть в этой стране, ибо я был привычен к тамошнему климату. Однако теперь я не мог даже помыслить об отъезде, пока не разберусь со всеми своими делами и не смогу оставить свое состояние в надежных руках. На решение этой проблемы ушло несколько месяцев. В конце концов, я решил отвезти деньги в Англию и найти там знакомых или родственников, которым можно было бы довериться. Поэтому я принялся готовиться к отъезду в Англию со всем моим богатством.

Уладив свои дела, продав товары и вложив деньги в надежные векселя, я принялся размышлять, как мне добраться до Англии. Я прекрасно переносил морские путешествия, но в тот раз мне почему-то претила одна мысль о том, чтобы отправиться в Англию на корабле. Зверь разделял мои чувства, и его отвращение к перспективе выйти в море напоминало то чувство, которое он испытывал к жуткому капищу, и даже Пятница был явно удручен предстоящим. Мы с ним обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что если над островом властвовала какая-то сила, то она могла проявляться в любое время и в любом другом месте.

Капитан Амарал убеждал меня отказаться от морского путешествия, коль скоро мысль о выходе в море вызывала во мне отвращение, предлагая добраться до берега Бискайского залива по суше, затем переправиться в Рошель, далее спокойно доехать до Парижа, потом до Кале и, наконец, добраться до Дувра. Или доехать до Мадрида, а затем пересечь всю Францию. Одним словом, я испытывал столь сильное предубеждение против какого бы то ни было морского путешествия, за исключением перехода из Кале в Дувр, что решение проделать всю дорогу по суше пришлось мне по душе. Поскольку торопиться мне было некуда, а расходы не имели значения, этот вариант казался намного более привлекательным. Чтобы путешествие стало еще более приятным, мой старый капитан познакомил меня с английским джентльменом, сыном лиссабонского купца, который хотел бы составить мне компанию. К нам присоединились еще двое английских купцов и два молодых португальских джентльмена, которые намеревались доехать с нами до Парижа. Всего нас оказалось шестеро, и с нами ехали пятеро слуг. Два купца и два португальца из экономии взяли по одному слуге на двоих. Что до меня, то, кроме Пятницы, который совершенно не имел понятия об европейских обычаях и поэтому не годился в качестве слуги во время путешествия, а также постоянно привлекал к себе внимание из-за темного цвета кожи, то я взял в услужение одного английского моряка.

Так я выехал из Лиссабона. У нас были хорошие кони, мы были изрядно снаряжены и вооружены, составляя маленькое войско, и спутники почтили меня званием капитана, потому что я был среди них старшим, имел двух слуг и, разумеется, являлся инициатором путешествия.

Как я не обременял вас своими корабельными дневниками, так не стану обременять вас и подробным отчетом и об этом сухопутном путешествии. Вместе с тем я не могу не рассказать о некоторых зловещих и страшных событиях, которые произошли с нами за время пути.

По приезде в Мадрид все мы, ранее не бывавшие в Испании, пожелали задержаться в городе на некоторое время. Увы, приближалось полнолуние, а мой верный Пятница и так уже успел привлечь к себе слишком большое внимание. Не решившись оставаться в городе Инквизиции в то время, когда я принимал обличье зверя, мы выехали из Мадрида примерно в середине октября. Когда мы достигли границы Наварры, нас встревожило известие о том, что на французских склонах гор выпал глубокий снег и нескольким путешественникам, рискнувшим было перейти через горы, пришлось вернуться в Памплону.

Когда мы добрались до самой Памплоны, слухи подтвердились. Привыкнув к жаркому климату и странам, где можно было обходиться почти без одежды, я невыносимо страдал от холода. Страдания были тяжкими и неожиданными, потому что всего десять дней назад мы ехали по дорогам Старой Кастилии, а теперь нас мучил безжалостный ледяной ветер.

Несчастный Пятница испугался, увидев горы, сплошь покрытые снегом, но еще больше его страшило неведомое прежде ощущение холода. Меня очень позабавило, что он, такой отважный, перепугался при виде снега; через некоторое время он тоже начал смеяться над своими страхами, но я знал, что холод все же серьезно повлиял на одну из сторон его натуры.

Когда мы добрались до Памплоны, ко всему прочему начался сильный снегопад, и люди заговорили о том, что в этом году зима настала слишком рано. Дороги, опасные и в более благоприятные времена года, стали непроходимыми. Одним словом, в некоторых местах снег лег толстым слоем и покрылся ледяным настом, как бывает только в северных странах, и ехать дальше было невозможно, ибо при малейшем неверном шаге мы могли провалиться и оказаться заживо погребенными под снегом.

В Памплоне мы задержались, как минимум, дней на двадцать. К своему большому неудовольствию, Пятнице пришлось провести три ночи полнолуния в сарае, где была только маленькая жаровня, у которой он отогревал окоченевшие руки и ноги. В эти ночи я тоже находился в сарае, накрепко привязанный к балке, ибо я обучил моего слугу искусству вязать особые узлы и использовать серебряные монеты, переданному мне отцом в незапамятные времена. Мы оба были очень довольны, когда ночи полнолуния миновали и мы смогли вернуться в гостиницу к нашим спутникам, однако было ясно, что зверю такая погода пришлась по душе.

Убедившись, что настала зима и что улучшения погоды ждать не приходится, я предложил своим спутникам направиться в Фонтарабию, откуда по морю рукой подать до Бордо.

Однако пока я обдумывал этот план, в Памплону прибыли четверо французов, застигнутых непогодой на французской стороне гор и нашедших проводника, который перевел их через горы по незанесенным снегом тропам, где если и были участки, покрытые снегом, то лежал он на них плотно и по нему могли пройти и люди, и лошади.

Мы послали за этим проводником, которого звали Этьен, и он сказал, что берется провести нас по тому же маршруту, где нам не будет страшен снег, но при условии, что мы захватим с собой достаточно оружия для защиты от диких зверей.

— Ибо, — сказал он, — в такой снегопад у подножья гор часто собираются голодные волки.

Мы сказали ему, что вполне готовы к встрече с подобными тварями. Потом один из молодых португальских джентльменов по имени Дакоста, спросил, может ли проводник дать гарантию, что мы не встретим двуногих волков, которые, как ему говорили, представляют собой наибольшую опасность в этих краях, в особенности на французской стороне гор, обращенной к Лангедоку. При этом я заметил, как глаза Пятницы сузились от охватившей его тревоги. Мой слуга стиснул рукоятку деревянного меча, но я ободряюще взглянул на португальца и, покачав головой, заметил, что все это сказки, поэтому нам ничего не угрожает.

Этьен успокоил нас, заверив, что на той дороге, по которой мы отправимся, подобная опасность нам не грозит. Итак, мы, равно как и другие двенадцать джентльменов со своими слугами, согласились последовать за ним.

И вот, 15 ноября в сопровождении проводника мы выехали из Памплоны. Я удивился, когда, вместо того, чтобы поехать вперед, мы проделали миль двадцать в противоположном направлении, по той самой дороге, по которой мы приехали из Мадрида. Переправившись через две речки, мы выехали на равнину и вновь оказались в теплом климате. Местность здесь была очень приятной, а снега не было и в помине. Свернув влево, Этьен привел нас к горам другой дорогой. Горы и пропасти казались ужасными, но он так лавировал, ведя нас такими извилистыми тропами, что мы перевалили через горы, не столкнувшись с особыми проблемами из-за снега. И внезапно перед нами открылся вид на прелестные плодородные провинции Лангедок и Гасконь, зеленые и цветущие, но до них было еще далеко, и нам предстояло проделать немалый путь по горным склонам.

Впрочем, мы сильно встревожились, когда на целые сутки зарядил снегопад, настолько сильный, что мы не смогли продолжать свой путь. Этьен уговаривал нас не волноваться. Скоро все испытания будут позади. И действительно, мы стали замечать, что с каждым днем спускаемся все ниже, уверенно продвигаясь на север.

Часа за два до наступления темноты, когда ехавший немного впереди нас Этьен скрылся из виду, со стороны густого леса выскочили три волка и понеслись в нашу сторону. Двое волков нацелились на нашего проводника, и если бы не наше вмешательство, они бы его растерзали. Один из хищников вцепился в его коня, а второй напал на человека, да с такой яростью, что у Этьена не хватило времени выхватить пистолет, и он мог лишь кричать, призывая нас на помощь. Я велел находившемуся рядом со мной Пятнице поехать вперед и посмотреть, что случилось. Как только Пятница увидел, что происходит, он ничуть не менее громко завопил: «О хозяин! О хозяин!» — но, будучи храбрым малым, поскакал на помощь несчастному проводнику.

Этьену повезло, что это был мой слуга, потому что за многие годы Пятница привык к зверю и не боялся его. Пятница помчался прямо к проводнику и из пистолета выстрелил точно в голову напавшему на него волку. Любой другой из нас стрелял бы с расстояния и при этом промахнулся бы или же мог попасть в Этьена.

Однако и этого было вполне достаточно, чтобы испугать и более смелого человека, чем я. И вся наша компания тоже была не на шутку встревожена, когда одновременно с грохотом выстрела Пятницы до нас с обеих сторон донесся зловещий волчий вой. Горное эхо подхватило и усилило его, и нам казалось, что мы окружены огромной стаей волков. Между тем, после того, как Пятница убил одного из волков, тот, который напал на лошадь, обратился в бегство, не причинив ей никакого вреда; хотя он и попытался вцепиться ей в голову, его клыки лишь лязгнули по металлической бляхе на уздечке. А вот Этьен сильно пострадал, ибо разъяренный зверь дважды укусил его, один раз в руку, а другой раз — в ногу чуть выше колена. Когда Пятница подоспел к нему на помощь, Этьен, искусанный волком, с трудом удерживался на испуганной лошади.

Услышав выстрел, все мы пришпорили коней и поехали как можно быстрее, насколько позволяла тропа, чтобы узнать, что случилось. Как только мы выбрались из-под деревьев, заслонявших нам обзор, мы увидели, что произошло, и поняли, каким образом Пятница спас несчастного Этьена, но до них было еще достаточно далеко, поэтому мы не могли разглядеть убитого зверя.

Пятница спас нашего проводника, и, когда мы подъехали к нему, помогал ему сойти с лошади, ибо Этьен был и ранен, и испуган одновременно.

Мы все еще находились в безлюдном месте, наш проводник сильно пострадал, и мы не знали, что предпринять. У меня в ушах стоял волчий вой, и от этого я испытывал странный прилив сил, как это однажды уже было в моей жизни, когда я услышал этот звук на побережье Африки.

Эти события и приближение темноты заставляли нас торопиться. Нам предстояло преодолеть еще около трех лиг, и Этьен поторапливал нас, чтобы мы скорее спустились с гор и оказались в Лангедоке.

Земля по-прежнему была покрыта снегом, хотя и не таким глубоким и опасным, как в горах. Как мы узнали впоследствии, голодные хищники в поисках пищи спустились в леса и долины и натворили немало безобразий в окрестных деревнях. Они зарезали много овец и лошадей. Были и человеческие жертвы.

Нам предстояло миновать еще одно опасное место. Как сказал Этьен, если здесь водятся другие волки, то они непременно должны быть там. Речь шла о небольшой прогалине, со всех сторон окруженной лесом. Потом нам надо было проехать по узкой просеке, и тогда мы добрались бы до деревни, где планировали остановиться на ночлег.

Вскоре после захода солнца мы выехали на равнину. Первый лес мы миновали благополучно, и лишь на небольшой прогалине, длина которой не превышала двух фарлонгов,[21] увидели, как один за другим дорогу стремительно перебежали пять здоровенных волков. Казалось, они преследуют какую-то жертву. Они не обратили на нас никакого внимания и через несколько мгновений скрылись в лесу. Тогда Этьен велел нам быть настороже, ибо он считал, что вскоре сюда заявятся и другие волки.

Мы держали ружья наготове и постоянно оглядывались по сторонам, но в течение всего времени, что мы ехали по лесу, волки больше не появлялись. Когда же мы выехали на прогалину и стали осматривать окрестности, то первым делом заметили останки задранной волками лошади, над которыми трудилось около двенадцати хищников. Они уже сожрали все мясо и теперь обгладывали кости.

Наступила ночь, и в темноте наше положение стало еще более скверным. Вой этих дьявольских отродий становился все громче и пронзительнее. Внезапно мы заметили трех волков, одного слева, другого впереди и третьего позади нас. Таким образом, мы оказались в окружении. Впрочем, поскольку они не нападали на нас, мы продолжали свой путь, стараясь ехать как можно быстрее, но в этих условиях лошади были способны бежать лишь крупной рысью. Так мы добрались до места, где эта прогалина заканчивалась и вновь начинался лес.

Вдруг в лесу раздался выстрел, и мы увидели, как из-за деревьев на прогалину вылетел конь, под седлом и с уздечкой. Он несся, как ветер, а за ним во всю прыть гналось штук шестнадцать или семнадцать волков.

Зрелище было ужасное. Подъехав к тому месту на опушке, откуда выскочил конь, мы нашли обглоданные останки второго коня и двух человек, зарезанных этими хищными тварями. Один из погибших был, по всей видимости, тем человеком, чей выстрел мы только что слышали, ибо рядом с ним валялось ружье. Его голова и верхняя часть туловища были полностью съедены.

Нас обуял ужас, и мы не знали, что предпринять. Впрочем, вскоре волки заставили нас принять решение, ибо они окружили нас, надеясь поживиться очередной добычей. Мне кажется, их было не менее трехсот. На наше счастье, у самой кромки леса лежали стволы срубленных летом и подготовленных к вывозу деревьев. Я подвел наш маленький отряд к этим деревьям и велел всем спешиться и встать треугольником, спрятавшись за поваленными деревьями, как за брустверами, а лошадей поставить в середину. Так мы и сделали, и слава Богу, ибо трудно представить себе более яростную атаку, чем та, которой мы подверглись. Звери наступали на нас с глухим рычанием и, одержимые жаждой добычи, легко вскакивали на поваленные деревья, за которыми мы прятались.

Какой же яростной была эта битва! Мой слуга Пятница в одной руке сжимал пистолет, а другой орудовал огромным деревянным мечом, действуя им, как крестьянин серпом во время жатвы, и подсекая волков, словно колосья. Этьен мастерски стрелял по ним из пистолетов, но он ослабел от ран, его движения были медленными, и волки одолели его. Молодой португалец Дакоста и его спутник были утащены волками в лес, и через несколько минут их отчаянные вопли стихли.

Даже в самый разгар схватки я четко сознавал, что ни один волк не атаковал лично меня. Даже эти голодные хищники не смели приблизиться к зверю. Я решил воспользоваться эти обстоятельством, однако, пока я размышлял на эту тему, дело приняло еще более скверный оборот.

Ночь пронзил жуткий вой, громкий, как пушечный выстрел или удар грома. При этом звуке все волки отпрянули назад, даже те, которые пировали, поедая наших погибших товарищей. Стая расступилась, и из леса вышел ужасный зверь. При его приближении волки начали сердито ворчать, поджимать хвосты и пригибаться к земле, и я понял, что перед нами — вожак стаи.

Воистину, это был матерый клыкастый волчище, высотой в холке больше половины человеческого роста. Нижняя челюсть его была приоткрыта и немного сдвинута в сторону, а клыки и когти были размером с мой большой палец. У него был густой серый мех, отливавший белым и серебром, очевидно, что он многие годы правил своим небольшим королевством.

Он остановился в нескольких ярдах от нашего бруствера и осмотрел всех нас так, как повар на рынке осматривает свежие продукты. Из двенадцати человек нас осталось всего семеро, считая меня и Пятницу, и если бы волки во главе со своим огромным вожаком напали на нас вновь, наши шансы уцелеть были бы равны нулю.

Вдруг вожак стаи уставился на меня и заворчал. Один или два волка негромко завыли, и вскоре воздух задрожал от их хорового воя. Огромный волк продолжал ворчать и скалиться, не спуская с меня глаз, и его страшные клыки громко лязгали. Это была угроза всем нам. Или мне одному?

— Хозяин, он не хотеть драться с твоя, — сказал Пятница, по-прежнему не отходивший от меня ни на шаг. — Он хотеть драться со зверь. Ты здесь, зверь здесь, вызов здесь.

Я взглянул на ночное небо, на полумесяц над нашими головами и спросил Пятницу, как он считает, не позволит ли этот огромный волк нам вернуться сюда через пару недель, но в ответ мой слуга даже не улыбнулся.

Волк вновь завыл, и тут случилось самое страшное. Глубоко внутри меня зашевелился и пробудился зверь. Я вновь посмотрел на лунный серп и попытался утихомирить эту темную сторону моей натуры, но все усилия были тщетными. Волк каким-то образом видел скрывающегося во мне зверя и желал сразиться с ним, а зверь видел его моими глазами и принимал брошенный ему вызов. Однажды, перед тем как покинуть остров, я выпустил его не в ночь полнолуния. Теперь он с силой рвался наружу, преодолевая мое сопротивление, как корабль, идущий против течения.

Я сорвал с себя перчатки, а Пятница помог мне избавиться от плаща и одежды, ибо он заметил, что на меня находит обличье зверя. Когда я принялся раздеваться, мои спутники начали задавать мне недоуменные вопросы, но, увидев, как появляется зверь, потеряли дар речи. Лишь слуга одного из купцов слабо вскрикнул, затем послышались и другие возгласы, но Пятница решительно заставил их замолчать.

Пока я срывал с себя ненавистную одежду, огромный волк поднялся на задние лапы, как человек, и там, где у него должны были быть лапы, я увидел костяшки пальцев. Мои чувства притупились, и я успел лишь подумать о том, что знаю, кто послал вызов зверю.

Схватка была ужасной, и я наблюдал за ней через закопченные линзы сознания. Loup garou, как по-французски называют оборотня, оказался сильным и коварным противником. Он наносил зверю такие раны, какие тот не получал ни разу в жизни, и от этого зверь приходил в еще большую ярость. На мгновение я увидел, как мой слуга Пятница пытается достать loup garou своим деревянным мечом, но зверь набросился на него, заставив отступить. Это была его битва, и никто другой не мог украсть у него победу! Это была его битва, ужасная битва, и вскоре я перестал различать что-либо, кроме боли и крови, зубов и когтей, плоти и воя.

Я очнулся, чувствуя во рту привкус чужой крови, и этот привкус одновременно был и резким, и теплым, и сладостным. Я выплюнул ее, как выплевывают кусок отвратительной пищи.

Стая исчезла. Последние несколько волков остались посмотреть, как я поднимаюсь с земли, и жалобно поскуливали, когда мой взгляд падал на них, а затем поджали хвосты и потрусили к лесу.

Все мои спутники были либо мертвы, либо бежали. Больше я никогда не слышал о них и даже не знаю, удалось ли им выбраться из леса. Да меня это и не волновало.

На снегу передо мной валялось обнаженное тело старика с перегрызенным горлом. Лицо у него было вытянутое и грязное, борода — густая и спутанная. Это было лицо, которым в последний раз пользовались давным-давно, незадолго до того, как я впервые вышел в море. Я смотрел на него и видел высокие скулы и крупный нос моего отца, а его потускневшие глаза были круглыми, похожими на глаза моей матери, какими я их запомнил.

Пятница погиб.

Мой слуга лежал на снегу, уставившись в небо широко распахнутыми глазами, а рядом с ним лежал его огромный деревянный меч. Живот у него был распорот, и хотя я всеми силами пытался убедить себя в том, что это работа loup garou, я не мог забыть, с какой лютой яростью накинулся на него зверь, когда Пятница посмел вмешаться в его битву.

И, обнимая моего слугу на этой лангедокской равнине, я чувствовал, как по моим щекам катятся слезы, и сознавал, до какой степени я гнусен, и нет мне прощения за то, что в одну ночь я убил самого верного слугу и друга, какого только можно представить, и родного брата, с которым не виделся много долгих лет.

Часа через три, совершенно окоченев от холода, я с трудом дотащился до того селения, где мы намеревались остановиться на ночлег. Его жители были до смерти напуганы, и у каждого в руках было ружье. Оказалось, что предыдущей ночью волки ворвались в деревню и нагнали такого страха на местных жителей, что они решили стоять на карауле и днем, и ночью, особенно ночью, чтобы уберечь от гибели скот и, разумеется, людей. Никто не усомнился в моем рассказе о том, что на нас накинулась стая волков и что все мои спутники погибли, никто не поинтересовался, отчего я прижимаю к груди огромный деревянный меч.

В этом селении мне пришлось взять другого проводника. Проехав по плодородной местности с теплым климатом, где и в помине не было ни снега, ни волков, ни прочих хищных тварей, я миновал Тулузу и добрался до Жеводана.[22] Когда в Жеводане я поведал свою историю, разумеется, опустив некоторые детали, а именно, те, которые касались особенностей моей природы и судьбы моего друга и спутников, мне сказали, что, когда выпадает снег, в огромном лесу у подножия гор такие случаи не редки. Меня спросили, кто был нашим проводником, кто решился повести нас по этому пути в такое время года, и люди откровенно удивлялись тому, что хотя бы мне одному удалось спастись и не стать добычей волков. Когда я рассказал о том, какую оборонительную позицию мы заняли, поставив лошадей в центр живого щита, мне объяснили, что это было ошибкой, и что при таких условиях наши шансы уцелеть равнялись одному к пятидесяти, потому что, увидев лошадей, хищники начинали неистовствовать. Обычно волки боятся ружейных выстрелов, но сейчас они были страшно голодны и поэтому свирепы, и желание добраться до лошадей заставило их позабыть об опасности. Мне сказали, что если бы мы отошли в сторону и бросили лошадей, то волки накинулись бы на них, а мы тем временем, возможно, смогли бы благополучно ускользнуть, тем более что нас было довольно много и у каждого имелось оружие. Мне оставалось только соглашаться и думать про себя, что у моего друга было очень мало шансов пройти через эти горы.

Относительно моего путешествия по Франции могу сообщить только то, о чем уже рассказывали другие путешественники, тем более что мой рассказ получился бы гораздо менее интересным. Я провел в этой стране месяц, отправившись из Жеводана в Париж, откуда, не задерживаясь надолго, проследовал в Кале и 14 января благополучно добрался до Дувра, так что путешествие мое пришлось на самое суровое время года.

Приняв решение избавиться от моей бразильской плантации, я написал письмо капитану Амаралу в Лиссабон. Два купца, жившие в Бразилии, потомки моих доверенных лиц, согласились приобрести ее.

Так завершился первый период моей жизни, исполненный превратностей судьбы и приключений, период, который само Провидение уподобило шахматной комбинации и наполнило таким разнообразием, равное которому едва ли удастся отыскать.

Каждый поймет, что, достигнув такого благополучия после всего пережитого, я больше не хотел идти на риск, от необходимости которого в силу стечения обстоятельств я теперь был освобожден. Однако я привык скитаться по свету, у меня не было ни собственной семьи, ни многочисленных родственников. И даже богатство не помогло мне обзавестись широким кругом знакомств. А посему, даже после продажи земли в Бразилии, я не мог не вспоминать об этой стране, и меня вновь потянуло поднять паруса. Особенно мне хотелось вновь увидеть мой остров и узнать, как там поживают оставленные на нем злодеи и не перебрались ли туда несчастные испанцы.

Мой дорогой Амарал отговаривал меня от этой затеи, да так энергично, что в течение семи лет, пока Господь не призвал его к Себе, я оставался в Англии. За это время я взял на попечение двух моих племянников, которые не унаследовали наших фамильных особенностей, хотя их вдовствующая мать, моя сестра, сама скрывала в себе зверя женского пола. Старший из племянников, Ричард Марш, имел кое-какие собственные средства, и я воспитал его как джентльмена, отписав ему в своем завещании некоторую добавку к тому, чем он владел. Второго, Эзикиела Марша, я сделал капитаном. Убедившись за пять лет, что из него вышел рассудительный, отважный и предприимчивый молодой человек, я поставил его капитаном славного корабля и отправил в море. Впоследствии благодаря этому молодому человеку я уже стариком оказался вовлеченным в новые приключения.

Тем временем я сам до некоторой степени освоился в Англии. Прежде всего, я женился на достойной женщине по имени Гвинивер, которая родила мне троих детей, двух сыновей, Лоренса и Дэвида, и дочь, мою дражайшую Кэтрин. Все трое унаследовали семейные особенности, и я провел много приятных вечеров, обучая их тому, чему когда-то учил меня мой отец. Они ничуть не боялись моего зверя, а тот относился к ним как к собственным отпрыскам, которыми они, в известном смысле, и были.

Однако после того, как супруга моя скончалась от чахотки, а мой племянник Эзикиел вернулся домой из успешного плавания в Испанию, я не смог удержаться от искушения отправиться в новое путешествие и договорился, что поплыву на его корабле в Вест-Индию в качестве частного предпринимателя. Это было в 1697 году.

Во время этого плавания я побывал на Острове Отчаяния, когда-то ставшем моим домом, и был одновременно удивлен и обрадован тем, что все оставленные там матросы были живы и что на острове возникло целое колониальное поселение. Я увиделся с капитаном Олегарио и испанцами, выслушал подробный рассказ об их жизни, а также о том, как вели себя оставленные мной на острове бунтовщики. О том, как поначалу, попав под влияние острова, они обижали несчастных испанцев, как затем они достигли согласия, как расходились во мнениях, мирились, ссорились, и как в конце концов испанцам пришлось применить силу по отношению к ним. Изложи я здесь все подробности, то вышла бы целая повесть, не менее богатая приключениями и удивительными событиями, чем моя собственная. Особенно это касалось сражений с дикарями, которые несколько раз высаживались на эти берега, чтобы посетить свое зловещее капище, а также улучшений, произведенных колонистами на острове. Кроме того, пятеро колонистов добрались до материка и вернулись назад с пленниками — одиннадцатью мужчинами и пятью женщинами. К моему приезду на остове было уже около двадцати ребятишек, со смуглой кожей и темными глазами, как у их матерей.

Я пробыл на острове около 20 дней, и даже зверю было приятно вновь побегать по его холмам и лугам, хотя он и предпочитал держаться подальше от мрачного храма, который по-прежнему находился на острове и к которому, как мне говорили, местные жители старались не приближаться. Я снабдил Олегарио и его людей всеми необходимыми припасами, а также оставил с ним двух прибывших из Англии работников, плотника и кузнеца. А деревянный меч, с коим я ни расставался на протяжении всех этих лет, я закопал в землю на берегу моей речки, горько оплакивая моего дорогого слугу Пятницу, боль от утраты которого стала еще острее, когда я вновь оказался на острове.

Уладив все дела и устроив всё так, чтобы люди остались на острове, я уехал прочь, хотя в течение последующих лет там произошло множество весьма примечательных событий. О них, в том числе и о том, как высадившиеся на острове триста дикарей захватили свое мрачное капище, как они привезли с собой настоящих чудовищ и как спящий бог повлиял на младшего отпрыска моего племянника, равно как и о некоторых моих собственных удивительных приключениях, я расскажу в следующем томе.

Александр Селкирк — шотландский моряк, который за строптивое поведение был высажен на необитаемом тихоокеанском острове Мас-а-Тьерра, где прожил в одиночестве почти пять лет, с 1704 по 1709 г. Считается одним из главных прототипов образа Робинзона Крузо. (Здесь и далее примеч. перев.)

Генри Питмэн — английский хирург. В 1685 г. вместе с Дефо участвовал в восстании протестантов под руководством герцога Монмутского, внебрачного сына Карла II, возмущенного тем, что после смерти его отца на престол взошел его дядя, католик Яков II. Восстание было жестоко подавлено. В наказание Питмэн был сослан на остров Барбадос, затем — на остров Солт-Тортуга. В 1689 г., после низложения Якова II, вернулся в Англию и опубликовал «Повесть о великих страданиях и удивительных приключениях хирурга Генри Питмэна», вышедшую в свет за три десятилетия до романа Дефо. Питмэн также является прототипом Робинзона Крузо. В его книге есть эпизод, в котором рассказывается о том, как он спас от пиратов индейца. Этот индеец — прототип Пятницы.

Пресвитериане — умеренные пуритане, т. е. ревнители чистоты религии. Требовали невмешательства государства в дела церкви, удешевления религиозного культа, отмены института епископов и замены его выборными старейшинами — пресвитерами. Диссидентами, или диссентерами, в Англии XVII в. называли инакомыслящих, не признающих англиканскую церковь.

Король Карл I правил Англией и Шотландией, бывшими в XVII в. самостоятельными королевствами, с 1625 по 1649 г.

Мискатоникский университет — вымышленное учебное заведение, расположенное в вымышленном городе Аркхеме в реальном американском штате Массачусетс. Придуман Г. Ф. Лавкрафтом, согласно которому он располагает одним из лучших собраний оккультных книг, в том числе и экземпляром вымышленного «Некрономикона», описываемого Лавкрафтом как собрание мифов о Ктулху.

Один из крупных военачальников времен Английской буржуазной республики XVII в. Воевал в Европе, помогая голландским протестантам в их борьбе против католической Испании.

Имеется в виду «Некрономикон» — вымышленная книга, придуманная Г. Ф. Лавкрафтом и часто описываемая в произведениях, основанных на мифах о Ктулху.

Лига — мера длины, равная 3 км.

Ярд — мера длины, равная 3 футам или 91,4 см.

Дюйм — мера длины, равная 2,5 см.

Пинта — английская единица измерения объема, равная 0,568 литра.

Псалом 49, стих 15.

Пек — мера сыпучих тел, равная 9,08 литра.

Бушель — мера емкости, равная 36,3 литра.

Акр — единица площади, равная 4047 м².

Псалом 49, стих 15.

Псалом 27, стих 7.

Римляне впервые появились на территории Англии в 55 г. до н. э. и к концу IV в. н. э. покинули колонизированную ими провинцию Британия.

Мера — около 4,5 литра.

Оборотень (фр.).

Фарлонг — мера длины, равная 201 м.

Жеводан — населенный пункт в Маржериданских горах на юге Франции, исторически — столица одноименного графства. В 1764–1767 гг. эта область прославилась ужасным Жеводанским зверем, загадочным хищником-людоедом, который сожрал свыше 120 человек и совершил нападения еще на примерно такое же количество людей.