Хотя даты и места событий, а также фамилии действующих лиц этой книги проверены и уточнены, она ни в коем случае не претендует на звание хроники. Мои воспоминания – просто попытка воссоздать то, через что пришлось пройти молодому немцу в годы, которые навсегда изменили Европу и почти весь мир.

В основе ее лежит Вторая мировая война. Она и предшествующие ей годы показывают, как нетерпимость и умелая пропаганда способны поднять одни народы на кровавую борьбу против других и привести их к страданиям.

Я посвящаю книгу трем своим сыновьям, появившимся на свет в период с 1954 по 1970 г., ибо повествование мое адресовано им – тем, кто родился во время войны и после нее. Мой сын Саша, самый младший, однажды спросил меня: «А что вообще значит наци? Что «плохого» было в Гитлере? Почему же весь народ «пошел» за ним?» Ему и его поколению я хотел бы дать ответ. Многие учителя, сами родившиеся во время войны и после нее, не дают его или если дают, то не полный и подчас не верный. Старшие же, по тем или иным причинам, хотят обойти тот период молчанием.

Во множестве бесед с молодыми людьми в Германии, в Великобритании и во Франции, в бесчисленных выступлениях перед студентами американских университетов я сделал вывод о том, что молодежь желает разъяснить для себя события того времени, информация о котором доходит до нее в искаженном виде.

Поэтому я, например, категорически не согласен с теми, кто однозначно называет русских «плохими», а нас на Западе – «хорошими».

Слишком просто!

Из моей книги читатель узнает, что и русские любят свою родину не меньше, чем мы свою. Во время войны русские матери и жены так же тревожились и не спали ночей из-за своих мужей и сыновей.

Мне хотелось построить свой рассказ на различных воспоминаниях – на приятных и грустных – в надежде на то, что опыт мой как-то послужит тому, чтобы события, свидетелями которых мы стали в Германии перед войной и во время нее, более не повторились нигде. Не может не удручать то обстоятельство, что за период, прошедший после окончания Второй мировой, по причинам политического, экономического и идеологического характера велось (или еще ведется) более 150 войн.

Я благодарю всех, кто помог мне написать эту книгу. Без участия моего друга, профессора Стивена Эмброуза из университета Нового Орлеана, она бы никогда не появилась на свет. Он «заставил» меня вспомнить и описать увиденное и пережитое и то и дело подбадривал меня, давая стимул продолжать работу.

Я говорю спасибо британскому майору Джону Хауарду, моему противнику в день «Д», герою «Моста Пегаса» и моему доброму другу сегодня. Джон говорил и говорит любому: «Если хотите знать, как все виделось «с той стороны бугра», спросите моего друга Ханса».

Я выражаю признательность Вернеру Кортенхаусу, автору хроники 21-й танковой дивизии, за всеобъемлющий материал, предоставленный им в мое распоряжение.

Спасибо и всем моим товарищам по годам плена – тем, кто делил со мной судьбу в те пять долгих лет в России и с кем мы теперь поддерживаем контакт через Ассоциацию узников лагеря № 518. Многие помогли мне освежить память или же, описав собственные впечатления, позволили по возможности нагляднее рассказать о жизни в ГУЛАГе.

Многие – среди них мой адъютант Хельмут Либескинд и мой денщик и друг Эрих Бек – из тех, кто сражался плечом к плечу со мной на фронте почти пять лет, тоже так или иначе посодействовали мне в работе над этой книгой.

Моя особая благодарность Джорджу Анвину из графства Суррей в Англии. Будучи практически одних лет со мной, Джордж перевел мою рукопись на английский просто из дружеских чувств, стараясь при этом идентифицировать себя со мной. Мои американские и британские друзья, которые читали текст, все без исключения заявляли: «Мы слышали голос Ханса, до нас донеслось каждое его слово».

Последней – но лишь «хронологически» – я упомяну мою жену, Регину, которая проявила огромное терпение и оказала мне все возможное содействие. Почти четыре года она поддерживала меня в работе над рукописью, помогала в сборе материалов и находила время перепечатывать сотни страниц.

Меня глубоко тронуло предисловие, написанное к книге Стивом Эмброузом. Он словно бы пропустил мой опыт через себя. Я горжусь возможностью называть своим другом этого замечательного человека, писателя и историка.

С Хансом фон Люком я познакомился в ноябре 1983 г. в Гамбурге. Я собирал материал для работы, посвященной захвату планерным десантом из британской 6-й воздушно-десантной дивизии «Моста Пегаса» через Канский канал, и приехал, чтобы взять у него интервью как у участника боевых действий в день «Д». Он появился в моем гостиничном номере ровно в четыре часа дня, как мы и условились.

Мне сразу понравился этот невысокий, крепкий и подтянутый джентльмен, казавшийся, несмотря на седину, еще довольно молодым. Но всмотревшись в обветренное, испещренное морщинами лицо, я понял, что имею дело с человеком далеко не юным (ему было тогда уже 72). Черты его лица были резкими, нос ястребиным, глаза глубоко посаженными, подбородок волевым, лоб и скулы высокими, уши большими и немного выступающими. Несмотря на деловой костюм, было нетрудно представить его облаченным в застегнутую на все пуговицы «тропическую» полевую форму с высоким узким воротником и с Рыцарским крестом на шее. Мне явственно увиделась немецкая офицерская фуражка и защитные очки; пыль Северной Африки покрывала его.

Мы заказали кофе в номер, а он тем временем развернул свои карты Нормандии. По-английски он говорил с акцентом, но очень понятно. Изысканность манер выдавала в нем аристократа Старого Света. Он одну за одной курил сигареты «Марлборо-Лайтс». Люк с готовностью поделился со мной своими воспоминаниями о боях в Нормандии, с горячностью поддержал мой проект.

Мы проговорили почти без перерыва четыре часа. Я получил детальный отчет о его действиях в ночь с 5 на 6 июня 1944 г., а также составил себе представление о его службе в других местах. Как военный историк, я, разумеется, с восторгом слушал рассказы человека, которому в 1939 г., в первый день войны, довелось со своим мотоциклетно-стрелковым эскадроном перейти границу Польши, затем действовать в авангарде Роммеля, когда его танки рвались к Ла-Маншу в июне 1940 г., побывать в предместьях Москвы в ноябре 1941 г. и прикрывать правый фланг Роммеля в глубине пустыни в Северной Африке в 1942–1943 гг., а также командовать мотопехотным полком, который первым вступил в бой в день «Д» в 1944 г. Рассказы о пережитом им в лагере для военнопленных в Советском Союзе в 1945–1950 гг. захватывали и поражали. Он часто упоминал о своей любви к русским, о сочувствии к ним, что казалось невероятным после всего того, что пришлось ему вынести в плену, однако ему поневоле верилось.

Как бы сильно я ни восхищался Хансом как профессиональным солдатом, еще больше я был тронут и очарован им как человеком. Он показал себя добрым, открытым и – это слово все время мне приходит на ум, когда думаю о нем, – благородным. За 25 лет бесед с ветеранами из многих стран я никогда еще не слышал, чтобы кто-нибудь так складно говорил о войне. Если не считать Дуайта Эйзенхауэра, я никогда не встречал ветерана, который вызывал бы у меня больше интереса и восхищения. Я призываю всех американских читателей, которые склонны думать, что все хорошие немцы или уже мертвы, или эмигрировали в США, отбросить предвзятость, взяв в руки книгу Ханса. Он заслуживает внимания и уважения.

Хотя перед вами воспоминания профессионального военного, написаны они не для курсантов училищ и колледжей, а предназначены для обычной аудитории. Ханс мастерски рассказывает обо всем, что берется описывать, будь то забавная история или трагическое происшествие. Для воина, который почти не покидал передовой с сентября 1939 по апрель 1945 г., он удивительно мягок, а для героя, награжденного самыми высокими орденами за храбрость и доблесть, поразительно скромен. Для человека, принужденного в плену трудиться как раб на тяжелой и грязной работе, он исключительно великодушен. Он хочет понять людей, он сочувствует им и говорит о них с юмором, терпимостью и искренним интересом.

В предлагаемых вниманию читателя воспоминаниях – жизнь. Начинаются они тем, как прусский аристократ, следуя традициям рода, поступает на службу в армию. Мы наблюдаем за тем, как он учится, сопровождаем его в путешествиях, становимся свидетелями восхождения к власти Гитлера и того, какое воздействие оказывает политика Гитлера на возрожденную немецкую армию. Ханс с разведывательным эскадроном переходит границу Польши и затем идет от победы к победе по дорогам и полям сражений во Франции и России. В Северной Африке он впервые познает горечь поражения, но скоро судьба приводит его в Париж, где, поселившись в мансарде под крышей, он живет, наслаждаясь жизнью. Мы становимся свидетелями его военного романа. Затем идет череда поражений: в Нормандии – от британцев, на востоке Франции – от американцев и, наконец, к югу от Берлина – от русских. И вот плен – рабский труд в лагере на Кавказе, где Ханс добывает уголь, строит дома и дороги.

Попутно он рисует нам замечательные портреты людей, которых встречает: священник в соборе Смоленска, хозяйка борделя в Бордо, бедуины в пустыне, его друзья-французы в оккупированном Париже и многие-многие другие.

По страницам его книги проходят чередой видные немецкие военачальники, в том числе Йодль, Кессельринг и Гудериан. Однако главный герой, если, конечно, не считать самого Ханса, фельдмаршал Эрвин Роммель. Ханс знал его еще с тех времен, когда Гитлер не был канцлером, а Роммель – генералом. С 1940 по 1944 г. Ханс служил в основном под началом Роммеля, командуя разведывательным батальоном сначала в его дивизии, потом в корпусе, потом в армии (и, наконец, полком в группе армий). Именно этим генералом Ханс восхищается более всего, и нет сомнения, что Роммель не просто высоко ценил Ханса, но доверял ему свои помыслы и считал человеком близким, почти таким же близким, как собственный сын. Таким образом, Ханс имел возможность описать не только Роммеля-солдата, но и Роммеля-человека. У него вышел блестящий портрет военачальника, которого многие военные историки (в том числе и я) считают лучшим полководцем Второй мировой.

Но, наверное, самый настоящий герой книги – немецкий солдат. С ним Ханс не расстается ни в 7-й танковой дивизии во Франции и в России, ни в 21-й танковой дивизии в Северной Африке, ни в Нормандии, ни на востоке Франции, ни в Германии. Автору не приходится краснеть за героя, напротив, он заставляет автора восхищаться собой – поражаться своей выдержке, выучке, храбрости и верности долгу. Таков и сам полковник фон Люк, один из выдающихся солдат Второй мировой войны. Он написал превосходные воспоминания. Смело берусь пророчествовать: мемуары его будут читать и перечитывать многие поколения.

Это было морозной зимней ночью 1949 г. в особом лагере для военнопленных неподалеку от Киева. Часа в два дверь барака распахнулась.

–  Ганс фон Люк! – прокричал русский охранник. – Давай в контору!

И теперь не могу сдержать улыбки, когда вспоминаю об этом. У русских нет в точности такого звука, с которого начинается мое имя. Помню, как мы поражались, как они произносят фамилию «Hohenlohe» – у них выходит «Гогенлоге»[1]. (Мы, немецкие военнопленные, находились в России с июня 1945 г. В конце осени 1948 г. бывших военнослужащих СС и сотрудников полиции, а также тех, кто участвовал в борьбе с партизанами, собрали и отправили в штрафной лагерь. Туда же – чего никто из нас не мог постичь – поместили и офицеров штаба.)

Полусонный, я поднялся. Русские обожали водить на допросы по ночам. У сонного легче вытянуть побольше сведений.

За несколько недель до этого лагерная переводчица – врач-еврейка, с которой я подружился, – сказала мне о грядущих переменах:

– Я слышала, что под давлением западных союзников Сталин согласился выполнить условия Женевской конвенции и отпустить пленных. Из обычных лагерей всех уже отправили по домам, но и здесь тоже многих освободят. Правда, пятнадцать процентов останутся в России как виновные в разного рода злодеяниях. Военным преступникам на свободу хода нет. Кроме того, стране нужны рабочие руки.

Вскоре и в самом деле прибыла комиссия из Москвы. В ходе ночных допросов, по каким-то недоступным нашему пониманию критериям, члены ее отбирали те самые 15 процентов, остальных же и в самом деле собирались отправить домой. Решение кого куда принимали пять человек.

И вот наступила моя очередь!

Нервы мои были натянуты как струны, но я заставил себя выглядеть спокойным. Я и раньше неплохо говорил по-русски, а в плену получил возможность улучшить свои знания, потому меня довольно часто привлекали как переводчика. В конторе меня ожидала молодая переводчица, которую я хорошо знал. Я шепнул ей:

– Я не знаю по-русски ни слова, вообще ничего. Понимаете, да?

Она с улыбкой кивнула, согласившись играть в мою игру.

Меня привели в большую комнату, где я увидел перед собой T-образный стол, за которым располагались члены комиссии. В середине сидел русский полковник, по всей видимости, председатель, довольно располагающей наружности мужчина примерно моих лет, весь в орденах и с почти квадратной головой. Он чем-то походил на маршала Георгия Жукова, «освободителя» Берлина.

По бокам от председателя находились гражданские – вероятно, военный судья и офицеры КГБ[2]. Они уставились на меня непроницаемыми взглядами и вовсе не казались приветливыми. Я с переводчицей занял место на другом конце стола, метрах в шести-семи от комиссии.

Начался разбор моего дела.

– Ваша фамилия? Номер части? Где именно участвовали в боях на территории России?

Я ответил по-немецки, а переводчица перевела:

– Меня спрашивали об этом уже раз двадцать, не меньше.

– А мы еще хотим послушать, – сказал полковник.

Как видно, мои ответы сходились с тем, что было написано в документах. Члены комиссии кивали.

Потом раздалось:

– Так вы капиталист и реакционер. Фон Люк – то же, что фон Риббентроп (министр иностранных дел при Гитлере) или фон Папен (канцлер до Гитлера). Все с фамилией на «фон» – крупные капиталисты и фашисты.

Прослушав перевод, я возразил:

– Риббентроп и Папен сами по себе, а я сам по себе. Более пяти лет я провел на фронте и вот уже пять – в плену. Эти десять лет – десять лет моей жизни. Мне бы хотелось вернуться к семье и наслаждаться мирной жизнью, работать. У меня нет ни денег, ни земельной собственности, так к чему говорить о капиталистах и фашистах? К чему такие разговоры?

Переводчица перевела все слово в слово.

По всему видно, больше у них на меня ничего не было. Полковник без обиняков обратился к коллегам по-русски:

– Ни в полиции, ни в СС он не служил. Когда у нас шла партизанская война, он уже был в Африке. Однако мне не по душе отпускать этих фонов.

– Можно вменить ему кражи яиц в русских деревнях и селах, – вступил в разговор один из офицеров КГБ, – или еще совершение актов вредительства против русского народа.

Сердце у меня екнуло. Я-то знал, что за любую малость человека лет на десять, а то и на пятнадцать могли отправить в лагерь особого режима.

Я поднялся и выругался – выругался так, как умеют только русские, да еще, говорят, венгры. На лице переводчицы читалось глубочайшее удивление, полковник и остальные члены комиссии тоже были поражены. Не видя для себя иной возможности в обозримом будущем попасть домой, я шел ва-банк.

Выдержав для пущей важности паузу, я заговорил:

– Полковник, ведь ты такой же, как и я, я тоже полковник, – я намеренно говорил ему «ты». – Ты тоже делал свое дело на войне, как и я. Мы с тобой оба принимали присягу. Каждый из нас считал, что воюет за свою родину. Но нас, немцев, одурачили – мастерски одурачили политической пропагандой.

Полковник слушал меня внимательно.

– Сейчас уже три, – продолжал я, – я очень устал. В шесть нас поднимут, и начнется еще один день – еще один день нашего плена. Я знаю, как принято у русских. Обвиняемый должен доказывать свою невиновность, а не суд виновность обвиняемого. Так чего ж мне защищаться? Если ты решишь оставить меня здесь, причина, чтобы сделать это, у тебя найдется. Так чего тянуть? Делай свое дело и отпускай меня спать.

После моих слов полковник со своими коллегами принялся перешептываться. Затем полковник произнес:

– Вы говорите по-русски. Где вы выучили язык? – в тоне не чувствовалось ни подозрительности, ни раздражения.

– В молодости я увлекался русским языком, русской музыкой, читал книги русских писателей. Еще задолго до того, как началась эта чертова война, научился говорить по-русски, общаясь с эмигрантами. Девять месяцев прослужил в России, не говоря уже о последних четырех с половиной годах, в которые у меня было немало возможностей для того, чтобы совершенствоваться. Признаю, что, притворившись, что не понимаю по-русски, я схитрил – сделал тактический ход.

Они заулыбались, и мое положение показалось мне на миг не таким уж безнадежным. Затем полковник неожиданно спросил:

– Что вы думаете о России и о ее народе?

– Я многое повидал и много узнал за годы плена. Мне нравится ваша огромная страна, нравятся люди, их готовность помочь и их любовь к своей родине. Уверен, я не так уж мало разбираюсь в русских и понимаю их душу. Но я не коммунист и никогда в жизни им не стану. Меня огорчает то, что вышло из идей Маркса и к чему привела революция Ленина. Мне бы очень хотелось, чтобы наши народы научились понимать друг друга, несмотря на множество различий в идеологии и мышлении. Это мой ответ на твой вопрос, полковник.

Я играл – рисковал, но чувствовал, что в сложившемся положении лучшая защита для меня – нападение.

– Мы считаем, что, если отпустить вас, – продолжал полковник, – вы рано или поздно вновь будете сражаться против нас.

Я покачал головой и ответил:

– Мне бы очень хотелось вернуться домой и помогать людям возрождать из руин страну, строить демократическое общество и жить в мире. Более ничего.

Полковник подвел итог слушанию моего дела – произнес панибратское «давай».

Затем я вернулся в барак, где мои товарищи военнопленные окружили меня, и я передал им содержание беседы, после чего они едва ли не хором заключили:

– Вы с ума сошли. Вы же подписали себе смертный приговор. Вас не выпустят.

Однако я думал о русских по-иному.

Следующим утром переводчица сказала мне.

– Вы здорово рисковали, полковник. Но вы молодец. Думаю, вы произвели впечатление на полковника. Он фронтовик, как и вы, и любит, когда говорят прямо и не таясь.

Еще два дня спустя до рассвета меня поднял из постели голос охранника. Мои товарищи напутствовали меня:

– Всего самого лучшего, старина, куда бы ни лежала вам дорога.

На улице со своими нехитрыми пожитками собрались другие пленные из разных бараков. Перед строем за столом сидел русский офицер со списком и одну за другой выкрикивал фамилии. Тот, кого вызывали, шел к столу, где слышал либо «давай», что означало освобождение, либо роковое «нет».

Мы видели потерянные лица тех, кто услышал «нет», – смотрели на них и не верили. Из нашего отделения я был третьим, кого вызвали к столу. Когда человеку передо мной сказали «нет», я сочувственно похлопал его по плечу, а что скажут мне?

Мне сказали «давай».

Мне казалось, что я не иду, а лечу к воротам лагеря. С души моей упал камень. Мы шли и боялись оглянуться – а вдруг показалось и сейчас нам прикажут вернуться. Неужели и правда свобода?

У ворот я встретил переводчицу.

– Домой, полковник. Всего хорошего.

Я и сегодня вспоминаю ее – вспоминаю с благодарностью.

Затем мы строем прошагали к станции, где уже стоял состав, готовый умчать нас оттуда. Но мы все еще не верили русским. В какую сторону повезут? Однако когда мы вошли в вагоны, двери остались незапертыми впервые за все пять лет. Радость наша не знала границ. Мы никак не могли поверить в то, что день, о приходе которого мы так мечтали все эти годы, наконец наступил.

Было холодно, но мы все же оставили двери распахнутыми из страха, что их снова запрут снаружи. Мы лежали, прижавшись друг к другу и почти не чувствовали холода.

Некоторые тихонько пели, другие мечтали о том, что будут есть, третьи рассуждали, каково будет после стольких лет увидеть жену или подругу. Никто не стыдился показывать чувства. Все мы знали, что вернуться домой будет означать все равно, что заново родиться.

Я в своих мыслях отправился в далекую юность, в теплоту и уют родительского дома, в тишину и спокойствие тех лет, когда не было Гитлера и не было войны. Из неполных 39 лет жизни более 10 лет пришлось на войну и плен.

У моего рода давние военные традиции, корни которых удается проследить уже в тринадцатом веке. Согласно монастырским записям, предки мои с честью бились против татар в Силезии в 1213 г.[3] – с того самого времени им позволялось носить в гербе изображение татарского головного убора. В соответствии с традицией, мужчинам полагалось служить в прусской армии. Фамилия «фон Люк» не раз появлялась в письмах Фридриха Великого; два оригинала даже висят на стене в гостиной моего дома в Гамбурге. 29 мая 1759 г., когда шла Семилетняя война, король писал «лейтенанту фон Люку», которого просил разузнать о том, что замышляет противник – в данном случае австрийцы:

Фридрих II добавил собственноручно:

Десять лет спустя, 13 октября 1769 г., король сообщал «генералу от кавалерии фон Цитену»:

В свете давних армейских традиций можно сказать, что мой отец, Отто фон Люк, являлся чем-то вроде «урода в семье», так как он стал морским офицером. 15 июля 1911 г., когда я появился на свет во Фленсбурге, он – тогда лейтенант – находился по делам службы в китайском порту Циндао – в другом мире, бывать в котором в ту пору доводилось только морякам да торговцам.

Наш дом во Фленсбурге полнился всякого рода заморскими диковинками – ценными вещицами из Восточной Азии. От той коллекции у меня теперь остались дорогая китайская ваза и набор японских чайных принадлежностей, который появился у отца примерно во времена моего рождения. Несколько лет назад мой деловой партнер японец был немало поражен, когда ему случилось пить чай из этих тончайших чашечек.

– Ничего подобного теперь уже не делают, – сказал он. – Раньше, бывало, перед обжигом японцы выходили далеко в тихое озеро, чтобы в краску не попала пыль.

Когда началась Первая мировая война, уже после того, как ему довелось принять участие в Ютландском сражении, моего отца перевели в морское училище в Фленсбург-Мюрвик. Как наиболее яркие, приходят мне на память те моменты из моего детства, когда маленьким я играл с младшим братом на борту боевых кораблей, стоявших в гавани, или ел с матросами за столом на камбузе.

Отец мой обожал спорт и слыл лучшим гимнастом в военном флоте. Он служил образцом для подражания мне и моему брату, Эрнсту-Августу, родившемуся в 1913 г. Нам нравились шутки отца, его сила и ловкость. Случалось, возвращаясь с работы в училище, он на руках поднимался по лестнице на самый верхний этаж, где мы встречали его с восторгом.

Наше поколение росло под грохот орудий Первой мировой. Детьми мы пережили горечь капитуляции, революцию и послевоенную разруху. Конечно, насчет орудий, это образ – в отличие от Второй мировой, Первая разгоралась за пределами Германии. Мы испытывали ее воздействие прежде всего с ухудшением продовольственного снабжения – приготовленная тем или иным способом репа скоро стала нашим основным продуктом питания. О, сколько раз вспоминали мы нехитрый обед, который делили когда-то с моряками на камбузе.

В начале июля 1918 г., незадолго до моего седьмого дня рожденья, отец наш скоропостижно скончался от вируса гриппа, пришедшего в Европу из Восточной Азии. Вместе с отцом мы лишились всего самого дорогого, что было у нас в жизни: примера для подражания и товарища, влияние которого на нас прослеживается и сегодня.

Перипетии конца войны и революции 1918 г., которая вспыхнула как раз на флоте, конечно же, не касались меня напрямую. Мне было не понять, отчего молодых курсантов отца волокут по улицам под брань и улюлюканье те же самые матросы, которые были нашими друзьями. Хорошо помню, сколько волнений пришлось нам пережить, когда у нас в мансарде прятались курсанты, сумевшие спастись бегством от лютой расправы.

Смерть отца изменила нашу жизнь. Матери пришлось пожертвовать домом, а нас временно отдать на воспитание к фермеру, жившему по соседству. Чтобы обеспечить нас в трудные времена, мать вновь вышла замуж. Нашим отчимом стал военно-морской священник, преподаватель из училища.

Теперь нас воспитывали в «прусском стиле». Стриглись мы по-военному, кровати заправляли тоже по-военному. За опоздания нас наказывали. Отчим научил нас самих обслуживать себя, в том числе и делать всю обычную работу по дому. Потом мне это очень пригодилось, особенно в плену.

1 апреля 1917 г. я поступил в монастырскую школу во Фленсбурге – одно из старейших учебных заведений на севере Германии. Мой отчим требовал, чтобы я изучал классические языки и литературу, чему я очень рад. Во многом благодаря знанию латыни и древнегреческого мне удавалось легко осваивать современные языки. Отчим настаивал на том, чтобы я углублялся в этимологию иностранных слов. Даже за едой, если я произносил иностранное слово, мне полагалось немедленно встать, принести словарь и зачитать ему соответствующую словарную статью.

В 1929 г., в возрасте 17 лет, я выдержал экзамен на аттестат зрелости, перспектива получения которого оказалась для меня неожиданно под большим вопросом. Отец одного из моих школьных товарищей обычно присылал за нами на выходные машину с шофером, так как семья жила за городской чертой Фленсбурга. И вот как-то мы решили сделать небольшой крюк, чтобы, заехав в маленький курортный городок на взморье, встретиться с подружками. В школьных фуражках, вальяжно устроившись на заднем сиденье с сигаретами в зубах, мы с ветерком промчались мимо директора нашей школы, которому вздумалось прогуляться в субботу. Мало того, что курить нам строжайше воспрещалось, мы еще заставили директора глотать пыль, поднятую нашим автомобилем. Он узнал нас и наутро пригласил к себе в кабинет.

– Известно ли вам, что курить в школьной форме запрещено? Руководство решило отстранить вас от сдачи экзаменов на аттестат зрелости по причине вашей незрелости.

Моего однокашника все это не особенно пугало, потому что рано или поздно ему предстояло вступить в управление отцовским заводом. У меня же, напротив, на карту было поставлено очень многое, если не все.

Семейные традиции и воля отчима требовали, чтобы я встал на стезю армейского офицера. Мало того, мне доставалось одно место в стотысячной армии, в Рейхсвере – одно из 140, на занятие которых претендовало более 1000 кандидатов. Отсрочка получения аттестата означала, что карьера моя закончится, даже не начавшись.

– Господин директор, – начал я осторожно, – меня принимают в Рейхсвер курсантом. Я должен стать офицером, чтобы служить отчизне, того требуют традиции нашей семьи. Если вы лишите меня возможности держать экзамен на аттестат зрелости из-за одной-единственной сигареты, вы уничтожите мое будущее. Разве так будет справедливо?

Слова мои тронули его.

– Нет, я бы этого не хотел. Я поговорю с руководством. Однако рассчитывать на отметку «хорошо» вы не можете, самое большее – «удовлетворительно».

Логика такого решения не была мне понятна ни тогда, ни теперь. Между тем с меня было довольно самой возможности держать экзамен.

Сначала меня распределили в кавалерийский полк в Силезии, однако неожиданно перевели в Восточную Пруссию, в состав 1-го моторизованного батальона. Какое разочарование! Кавалерия была элитой, к тому же мне так нравились лошади, и я любил ездить верхом. Однако скоро мы осознали, что семь моторизованных батальонов Рейхсвера должны будут стать ядром будущих танковых войск. В соответствии с Версальским договором Германии запрещалось иметь танки, даже и бронеавтомобили разведки, но довольно скоро генерал фон Зеект[5], глава Рейхсвера, заключил секретный договор с Россией. По этому договору, молодых офицеров из моторизованных батальонов ежегодно отправляли на три месяца в специальный лагерь на Урале, где учили тактике применения танковых и моторизованных частей. К сожалению, обучение скоро закончилось – с приходом к власти Гитлера в 1933 г. русские разорвали соглашения.

Наступала пора упорных тренировок.

Зеект превратил Рейхсвер в «государство в государстве». Он намеренно не давал ему разрастаться и внушал всем служившим в армии дух национального сознания. «Диктат» Версаля считался национальным позором, создание «Польского Коридора», являвшегося прежде Западной Пруссией и отделявшего Восточную Пруссию от остальной территории рейха, рассматривалось как захват немецкой земли.

Экономический кризис тридцатых, рост безработицы (свыше 6 миллионов человек к 1932 г.), грозившее бедой усиление коммунистов и в итоге выход на лидирующие позиции Национал-социалистской партии – мы почти не замечали происходившего «снаружи» – вне армии. Рейхсвер усиленно ковал кадровый состав, благодаря наличию которого удалось позднее в столь рекордные сроки создать Вермахт. Верность традициям, нерушимость присяги – все это было овеяно святостью и определяло поведение представителей офицерского корпуса.

Наши инструкторы в Восточной Пруссии слыли особенно суровыми. Слово «муштра» служило самым подходящим определением тому, чем они занимались. Нехватку образования и ума унтер-офицеры с лихвой компенсировали доморощенной изобретательностью, отводя душу на таких кадетах, как я. За малейшую провинность нас могли заставить часами драить коридоры и сортиры… зубными щетками.

Другим средством наказания служило лишение увольнительной в выходной или замена ее дополнительными упражнениями по преодолению полосы препятствий. Одну штуковину, самую изощренную, наверное, инструктор изобрел специально для нас. Называлась она «проверка храбрости». Как-то вечером он вызвал нас к себе, извлек из буфета теменную часть человеческого черепа, некогда принадлежавшего, по словам инструктора, его дядюшке, вмещавшую целую бутылку рома. Нам было приказано осушить сосуд. Мы не посмели доложить о такого рода деспотизме нашему наставнику-офицеру.

Пусть вреда нам от этого и не было, подобная «муштра» не имела смысла. Если не считать того, что я уже тогда решил в будущем не обращаться подобным образом с молодыми солдатами, вверенными под мое начало.

Во всем остальном наше обучение можно с полным правом назвать интересным и познавательным. Мы осваивали вождение всевозможной техники, включая и гусеничную. Практиковались на пересеченной местности, отправлялись в учебные походы, оставаясь в поле днем и ночью; четыре недели провели в ремонтной мастерской с механиками, обслуживавшими нашу технику. После этого предстояло сдавать экзамены.

Особым предметом гордости стало для меня назначение водителем нашего ротного командира сроком на четыре недели. В его распоряжении находился нынешний раритет, мечта многих коллекционеров – кабриолет «Мерседес», снабженный двигателем с турбонаддувом. Поскольку наше подразделение было единственной моторизованной частью во всей Восточной Пруссии, мне довольно часто приходилось возить и дивизионного командира. Надо ли говорить, что, помимо всего прочего, наша «рыночная стоимость» в глазах девушек естественным образом возрастала из-за наличия средств передвижения.

В 1931 г. мы начали применять фальшивые танки – макеты, установленные на частных автомобилях.

Нас, будущих офицеров, также учили и верховой езде – она входила в программу. Завершался цикл подготовки в Нойкурене – курорте на Балтийском море, где на ферме паслись наши кони. Каждое утро до завтрака мы выезжали на прогулку среди дюн и пускались в отчаянный галоп по широкому белому морскому бережку. Годы с 1929 по 1932 г., проведенные в Восточной Пруссии, стали лучшими годами в моей карьере военного.

В 1931 и 1932 гг. нас, кадетов, на девять месяцев отправили в пехотное училище в Дрезден для окончания подготовки и присвоения звания младших офицеров.

В этой жемчужине Саксонии я и познакомился с Эрвином Роммелем. Он был тогда капитаном, нашим инструктором пехотной тактики и самым популярным из наставников-офицеров. Во время Первой мировой войны он отличился в боях с итальянцами и удостоился «Пур-ле-Мерит»[6]. Когда мы познакомились, ему было 42 года. Высокий и подтянутый, он выглядел грозным в безупречно сидевшей на нем форме со стоячим воротничком, однако теплая и приветливая улыбка невольно располагала к нему. Он рассказывал нам разные случаи, происходившие на войне, мы слушали, открыв рты, – а его книга «Тактика пехоты» служила нам самой настоящей библией.

В Дрездене я познакомился с донскими казаками, которые покинули Россию после 1917 г. В результате я выбрал русский язык в качестве дополнительного предмета в пехотном училище. Мой учитель, эмигрант из Прибалтики, ввел меня в русское общество. Многим эмигрантам приходилось очень тяжело, однако они сохраняли свою культуру. Возглавлял колонию князь Оболенский, очень приятный господин – дворянин старой закалки.

Наиболее глубокое впечатление произвело на меня знакомство с семьей фон Затина, представителя восточной партии русских, с которым я очень подружился. Рахманинов, известнейший композитор и пианист, приходился братом госпожи фон Затин. Он часто приезжал в гости из Парижа или из Швейцарии. Бывал Рахманинов в гостях и у деятелей восточной партии. Мы пили чай из самовара и закусывали, ели вишневое варенье. Как-то вдруг Рахманинов уселся за рояль и воскликнул:

– Ну, молодые люди, танцуйте на нашем празднике.

Кто же откажет себе в удовольствии станцевать под аккомпанемент самого Рахманинова?

Мой учитель русского языка открыл для меня Достоевского, Пушкина и Толстого. Меня поражала музыкальность языка, его гармония. Два года, проведенные рядом с русскими друзьями, расширили мои знания русского языка и способствовали моему пониманию образа мышления русских людей, что немало помогло мне позднее в России.

В 1932 г. я сдал экзамен на старшего прапорщика[7] и после непродолжительного пребывания «в гостях» в своей части в Кенигсберге получил назначение во 2-й моторизованный батальон в Кольберг – в маленький курортный городок на Балтийском побережье Померании.

Кольберг, древний пункт торговли, получил городские привилегии в 1207 г.; во время Семилетней войны его трижды осаждали русские, которые и овладели городом в 1761 г. В 1807 г. Гнейзенау[8] при содействии жителей Кольберга успешно оборонял город от французов. Когда в 1945 г. русские подступили к Померании, Гитлер и Геббельс вспомнили о героической истории горожан Кольберга, чтобы подхлестнуть боевой дух и поднять население на борьбу с противником. Даже фильм сняли – так он и назывался, «Кольберг», – и показывали во всех кинотеатрах.

В 1932 г. этот дивный городок, с белыми песчаными пляжами, курзалом и клубом, производил очень приятное впечатление. Население Померании – в основном проживавшее в маленьких городках и деревнях – отличалось исключительным дружелюбием и благорасположением к военным; поскольку жители ее в общем и целом традиционно консервативны, национал-социализм не находил у них особой поддержки. Жизнь в Кольберге вскипала только в летние месяцы, зимой же он погружался в спячку, когда в действительности только мы, гарнизон, и являлись его «живым элементом».

Осенью меня повысили, я стал лейтенантом и получил назначение готовить новобранцев. Я не забыл опыта, полученного в Восточной Пруссии, а потому требовал от унтер-офицеров гуманного обращения с новобранцами, а также, как учил Роммель, старался делать упор на подготовку в реальных полевых условиях.

Часть наша все больше сосредотачивалась на целях и задачах, которые ей предстояло решать после предполагаемого превращения в разведывательный батальон бронемашин. В 1933 г., после прихода к власти Гитлера, совершенно неожиданно ночью, в обстановке строжайшей секретности, мы получили первые настоящие машины разведки, которые нам разрешили применять в учебных целях, но только в темное время суток. Гитлер пока еще не решался в открытую бросить вызов Версальскому договору. Семь моторизованных батальонов Рейхсвера превратились в семь бронетанковых разведывательных батальонов Вермахта, который предстояло еще создать. Генерала Хайнца Гудериана назначили инспектором танковых войск армии, мы же, «разведка», приняли на себя обязанности кавалерии и унаследовали ее дух.

Нас радовал бурный рост Вермахта, при этом мы не замечали туч, сгущавшихся над Германией. Во время короткой поездки в Берлин мы впервые увидели, какие изменения произошли в стране с приходом к власти Гитлера, но между тем Берлин по-прежнему оставался средоточием культурной жизни и предоставлял желающим широкое поле для развлечений.

В начале июня 1934 г. все упорнее поползли слухи о злоупотреблениях Рема и прочих руководителей СА[9]. Между СА и СС[10] вспыхнула борьба за власть и влияние, как и между СА и Вермахтом. В середине июня у нас в части объявили состояние повышенной боевой готовности, в любой момент следовало ожидать тревоги и приказа выступать в Штеттин, главный город региона, чтобы, если потребуется, с применением силы взять под стражу командование СА.

30 июня 1934 г. начался «путч Рема». Мы выступили к Штеттину. Операция была проведена молниеносно – под какими-то малоубедительными предлогами были уничтожены Рем и вся головка СА.

Со смертью президента Гинденбурга и окончательным овладением властью Гитлером и его партией ситуация для нас изменилась, хотя поначалу мало кто что-либо осознал. СА с руководившим ими капитаном Эрнстом Ремом стремились к созданию «второй армии» – силы, параллельной Вермахту. СС тоже тайно принялись вооружаться, чтобы вместе с Гестапо создать инструмент насилия куда более опасный, чем СА и любые другие структуры нацистского режима.

Путч завершился. СА и прочие фашистские организации оказались под контролем государства и уже более не представляли опасности для Вермахта. Мы радовались данному обстоятельству, не подозревая даже, что в итоге настоящим победителем станут СС, которые заткнут за пояс даже Вермахт.

Поначалу население приветствовало Гитлера. Как-никак при нем удалось вернуть почву под ногами 6 миллионам безработных. Он приступил к строительству автомагистралей и учредил Рейхсарбайтдинст («Национальную службу труда»). Оккупированный союзниками Райнланд (Рейнская область) был возвращен без кровопролития. Мы считали правильным изолировать воинствующих коммунистов, засадить их за решетку – определение «концентрационный лагерь» еще не применялось. Денонсирование Версальского договора и выход Германии из Лиги Наций представлялись законными и оправданными и способствовали восстановлению национального самосознания немецкого народа. Лишь немногие замечали, что шоссе проводятся со строго стратегическими целями, а Служба труда – замаскированная полувоенная организация.

Достоинства и недостатки насильственного поддержания непропорциональности Рейхсвера стали все громче заявлять о себе. Мы просто не могли охватить проблемы целиком, проникнуть во взаимосвязь событий. Близорукость проявлял не только младший командный состав. Если бы, к примеру, руководство Вермахта осознавало цели Гитлера, путч Рема мог бы послужить средством осадить канцлера и добиться включения СА и СС в Национал-социалистскую партию как невооруженных сил. Между тем Гитлер хорошо представлял себе размеры угрозы, которую мог таить в себе слишком сильный Вермахт, и вовремя поставил во главу его и входивших в него родов войск вполне лояльных к нему руководителей. Главнокомандующим сделался генерал Вернер фон Бломберг, которого мы прозвали «резиновым львом», поскольку он всегда потакал любым капризам Гитлера, а ВВС возглавил Геринг.

«Дело» генерал-полковника Вернера фон Фрича стало наглядной иллюстрацией политики наци. Фрич являлся сильной личностью, способной отстаивать свои убеждения, готовый, как мы надеялись, противостоять Гитлеру с его СА и СС, однако в 1938 г. его сместили с должности за якобы имевшуюся склонность к гомосексуализму и разжаловали в капитаны. Он погиб в бою, командуя артиллерийским полком во время Польской кампании 1939 г. К сожалению, тот факт, что под обвинениями отсутствовали какие бы то ни было основания, выяснился уже слишком поздно. Как погибшего в бою, Фрича похоронили со всеми высшими воинскими почестями – кое-кто был несомненно доволен подобным исходом.

Его преемник, генерал-полковник Вальтер фон Браухич, оказался тоже чересчур несговорчив и настроен откровенно не в пользу Гитлера. В последующие годы ему, как и фон Бломбергу, нашлись замены. Чистка рядов Вермахта началась уже в 1934 г. с ликвидации генерала Курта фон Шляйхера и офицеров СА в так называемую «Ночь длинных ножей». До 1933 г. Шляйхер какое-то время занимал должность канцлера и, по всей видимости, будил самые серьезные подозрения со стороны Гитлера.

Начался «Тысячелетний рейх».

Мы не осознавали того, что превратились в инструмент политики Гитлера, и пассивно наблюдали, как подвергалась нападкам церковь, как притесняли евреев. Ослепленные харизмой Гитлера и его «достижениями», молодые люди буквально хлынули записываться на службу в Вермахт. Многие из них прошли подготовку в Гитлерюгенде или в Службе труда. Красной строкой в повестку дня было вписано доносительство: новобранцы доносили на своих офицеров, дети – на родителей, едва те или другие позволяли слово критики в адрес Гитлера или его партии.

Как мог народ, давший миру Гете и Бетховена, превратиться в слепо послушного раба такого вождя? Как мог он впадать в истерию, едва тот разевал рот перед зрителями, как, например, происходило это на стадионах в Берлине? Думается, всегда найдутся те, кто готов следовать за идолами и верить в ложные идеалы – главное, соответствующим образом их настроить. Хотя каждое время выдвигает на авансцену событий собственных идолов, люди, которые рукоплещут им, всегда остаются одинаковыми.

В 1936 г. меня перевели из Кольберга в Берлин, или, если уж быть точным, в Потсдам, город древних традиций на окраине Берлина.

8-й разведывательный батальон, командиром одного из взводов третьего эскадрона которого я стал[11], дислоцировался в казармах как раз напротив гвардейских. Все в Потсдаме было проникнуто духом Фридриха Великого, построившего там своей дворец Сансуси.

Отцом на глазах создававшихся танковых войск являлся генерал Гудериан. Он изучил работы британского военного теоретика Лиддел Харта и идеи француза Шарля де Голля, благодаря которым развил тактику подвижной войны немецких танковых войск. Как он считал, будущее принадлежало быстрым и мобильным формированиям. Поначалу он не находил поддержки во властных верхах – многие генералы отличались консервативностью, – между тем мы, молодые офицеры, встречали его с восхищением, чувствуя, что можем и должны стать ударным клином Вермахта.

Гудериан побывал в каждом подразделении, присутствовал на занятиях по подготовке, после чего обсуждал свои идеи с офицерами и унтер-офицерами. Мы осознавали, что помимо тренировок, материальной базы и современной техники существует еще нечто очень важное, что движет часть к успеху, – высокий боевой дух.

Для прохождения подготовки стали поступать первые офицеры запаса. В большинстве своем это были участники Первой мировой войны, однако попадались среди них и молодые – те, кто закончил службу лейтенантом резерва. В их числе оказался и Франц фон Папен-младший, сын бывшего канцлера и будущий посол в Турции. Мы с ним родились в один год и даже в один день, и неудивительно, что скоро стали хорошими друзьями.

Папены жили на прекрасной вилле в фешенебельном районе Берлина Тиргартен. Я часто получал приглашения посетить их там и познакомился у них со многими интересными людьми, в том числе и с французским послом, Франсуа Понсе, и с дочерью американского посла, питавшей слабость к одному русскому дипломату.

Перевод в Потсдам стал для меня огромной радостью, потому что это дало мне шанс часто бывать в так нравившемся мне Берлине. Я уже прожил в этом городе три месяца в 1932 г. и имел там много друзей и знакомых. Берлин, «уютная» столица Европы, с его умеренно континентальным климатом и остроумными жителями, – чего еще было желать от жизни молодому человеку?

Театры, оперные залы, знаменитые артисты, кутюрье и газетные магнаты оставляли неизгладимый след на портрете города. Немецкие евреи, многие из которых были ветеранами Первой мировой и являлись иногда бо́льшими немцами, чем сами немцы, играли ведущую роль в культурной и экономической жизни столицы. После того как многие из них бежали от Гитлера, а другие сгинули в концентрационных лагерях, Берлин сделался беднее.

На ужин я обычно брал два бутерброда и содовую в автомате в закусочной под названием «Куик» на Курфюрстендамм. Обходилось это в одну марку. В баре Майовски можно было заплатить 70 пфеннигов за рюмку «Кюрасао»[12] и сидеть с ней там весь вечер. У Майовски обычно собирались бывшие пилоты, такие как мастер высшего пилотажа летчик Удет и ставший позднее крупнейшей фигурой в Люфтваффе Эрхард Мильх, который часто угощал нас, бедных лейтенантов, выпивкой.

Больше всего мне нравилось в небольшой пивной на Спиттельмаркт, служившей местом встреч для берлинских таксистов, заскакивавших туда выпить стаканчик пива между рейсами. Таксисты в Берлине славились юмором и умели ценить хорошую шутку. Я с готовностью променяю любое шоу в кабаре за возможность послушать их рассказы о том, что порой приключается в поездках.

Подготовка у нас велась очень интенсивная, при этом основной упор делался на двух вещах: мы изучали материальную часть и вооружение, а также практиковались в ведении боевых действий в реальных полевых условиях.

Мой мотоциклетно-стрелковый эскадрон – мотопехотное подразделение, входившее в состав нашего батальона наряду с двумя эскадронами механизированной разведки, – оснащался превосходными BMW 500. В большинстве своем они поставлялись с колясками, колеса которых позднее получили дополнительный привод через дифференциал, что повышало проходимость. Мы медленно, но верно превращались в первоклассных мотоциклистов. Даже по ночам мы научились прокладывать себе путь через трудную лесистую местность, по песчаным дорогам, а в «открытые дни» демонстрировали свое мастерство «наездников» зрителям – например, прыжки в длину на мотоциклах, на которых некоторые наши унтер-офицеры поставили своеобразный рекорд, пролетев 16 метров. Мы образовывали пирамиды – до 12 человек стояли на одной машине, а один номер назывался «мотоцикл с дистанционным управлением». Человек прятался в люльке и оттуда с помощью приводов управлял мотоциклом. Нам также позволялось принимать участие в официальных соревнованиях на пересеченной местности. Каждые выходные я устраивал себе нечто вроде современных мотоциклетных ралли. Сначала гонял на обычном мотоцикле, потом с коляской. Как-то, когда в ней сидел мой товарищ, мы врезались в дерево, которое пришлось как раз между машиной и люлькой. Из-за сломанной ключицы мне на несколько недель пришлось отправиться на отдых. Мы до такой степени овладели материальной частью, что могли вести огонь из пулеметов, установленных на колясках, когда выезжали в поле на учебу. В конце концов я перекинулся на спортивные машины, которые поступали в наше распоряжение от одной автомобильной компании.

Все новые танковые части вступали в процесс формирования. Посему в октябре 1938 г. меня перевели в Бад-Киссинген – курортный городок неподалеку от Вюрцбурга, что на севере Баварии. По завершении сезона Киссинген уже успел впасть в спячку, так что наше прибытие приветствовалось населением как некий элемент дополнительного оживления.

Однако первое наше впечатление оказалось весьма неприятным. В конце первой декады ноября по стране прокатилась Кристальнахт (Ночь разбитых стекол) – позорное для всей Германии событие. Генрих Гиммлер со своими СС и СА использовал факт убийства немецкого атташе в Париже молодым евреем в качестве предлога для сожжения синагог и погромов еврейских магазинов по всей Германии.

Руководство Вермахта снова осталось безучастным. Гитлер уже прочно укрепился у руля созданного им режима, окружив себя послушными ему генералами, потому все, что мы могли сделать, сидя в своих учебных лагерях, это ни в чем не участвовать.

Вопрос этот и по сей день задается как у нас на родине, так и за рубежом. Почему Вермахт, а особенно офицерский корпус и генералитет, своевременно ничего не сделали для противодействия растущей мощи национал-социализма или, по меньшей мере, не попытались ограничить опасной игры Гитлера – «игры с огнем».

По моему мнению, для этого существовали следующие причины:

Я всегда мечтал побывать в каких-нибудь новых местах. Мне хотелось последовать совету своего учителя математики, который говорил мне:

– Путешествуй по возможности больше и постарайся посмотреть на свою страну снаружи. Завязывай знакомства с людьми из других стран. Только так ты сумеешь верно оценить свою родину.

В период с 1933 по 1935 г., когда получение иностранной валюты было еще доступным, я поехал в Прагу и в Варшаву, то есть в столицы стран, в которых не имел никаких знакомств. Позднее, после 1937 г., когда лимит валюты на поездку ограничивался 15 марками, я посетил западные и южные государства Европы, в которых у меня были друзья и я мог прожить даже с 15 марками. Мои встречи с представителями других народов и культур, носителями других языков лишь подтвердили разумность совета учителя.

Прага, «Золотой город», являвшийся точкой пересечения западной и восточной культур, произвел на меня глубочайшее впечатление, как и знаменитые курорты – представшие передо мной во всем своем блеске Карлсбад и Мариенбад. В Варшаве в 1934 г. не чувствовалось еще никакой напряженности. Визу я получил без проблем, несмотря на то что был офицером. Варшава – город очень, я бы сказал, франкофильский. Французские архитекторы оставили явный след на портрете города, в то время как многие образованные люди говорили по-французски. Мне оказалось нетрудно завести знакомства с жителями, и у меня появилась возможность установить, что поляки не любят как нас, немцев, так и русских.

Затем последовали поездки в Скандинавию и во Францию, в которой я быстро освоился. У моих деда и бабушки была французская гувернантка, а потому дома довольно часто звучала французская речь. В общем, можно сказать, что «parler français» считалось модным. Меня восхищал не только французский язык, но и «savoir-vivre» – стиль жизни по-французски. От шарма французов, и в особенности от обаяния Парижа, города-космополита, у меня, человека молодого, захватывало дыхание. Консьержки, бистро, пекарни, развалы подержанных книг на берегу Сены, художники Монмартра – вот где жизнь била ключом! Сидишь с кем-нибудь за стаканчиком вина, говоришь обо всем в мире, и зло словно бы уходит навечно.

Поездки в Англию тоже значительно расширили мой кругозор. Мы, немцы, особенно северные, всегда относились к британцам по-особенному. Мне посчастливилось, и молодым человеком я познал их терпимость и чувство юмора. Сойдясь с ними поближе, я поразился их сердечности и гостеприимству. Что же дает им такую уверенность, что́ помимо положения их страны как одной из супердержав? В первую очередь, вековые традиции и единство под скипетром монарха, равно как и демократия, рост и развитие которой происходили на протяжении столетий.

Одно впечатление вписалось в память настолько прочно, что и сегодня вижу все так, словно это случилось вчера. Банкир в цилиндре и с зонтиком столкнулся на улице с рабочим.

– Простите! Ужасно виноват! – воскликнул банкир. Чтобы богач первым извинился перед рабочим – такое в Германии немыслимо.

Как-то в полдень у Уайтхолла я поджидал, когда будет смена караула. Мужчина в поношенной одежде попросил у меня огонька.

– Вы, должно быть, француз? Говорите с акцентом.

– Нет. Я из Германии.

И тут из него как посыпало:

– Сидел я в плену в Германии с семнадцатого по восемнадцатый. Неплохо мне жилось – у фермера работал. Посмотрите, вот и медаль у меня. А теперь в этой чертовой стране, которой нет до меня никакого дела, я стал коммунистом. Месяцами сидел без работы. А у вас там как? Гитлер пристроил безработных, все так организовано, никто не голодает.

Влезать в дискуссию мне не хотелось. Слава богу, началась смена караула. Выехали кирасиры в яркой форме и сияющих шлемах – царственный блеск величия гордого королевства.

– Вы только посмотрите! – воскликнул мой собеседник и в возбуждении схватил меня за рукав. – Вот она, наша монархия. Тут никому с нами, британцами, не равняться!

Венеция была мечтой новобрачных, а Рим являлся своего рода культовым городом, где хотели побывать все. В процессе получения классического образования в средней школе я так много читал о путешествиях Гете по Италии, что мне хотелось пройти по его стопам. Так, в 1934 г. вместе с другом я запланировал трехнедельную поездку по Италии. Мы приспособили мою машину для того, чтобы можно было ночевать в ней, в качестве главного багажа запаслись канистрами с бензином, так что его нам, по расчетам, хватило бы доехать по меньшей мере от Германии до Рима и обратно, а также набрали еды, чтобы ни от кого и ни от чего не зависеть в пути.

Во Флоренции мы познакомились с одной дамой, которая пригласила нас к себе на обед. Мы проследовали за ней узкой улочкой и остановились перед домом с облупившимся фасадом.

– Вот мы и пришли. Входите, пожалуйста.

Мы почувствовали себя несколько неуютно. Однако прошли дальше и очутились во внутреннем дворике. Дом, казавшийся снаружи таким мрачным, оказался великолепным палаццо, наполненным произведениями искусства. А какой сад был при нем – это и во сне не приснится! Мы попали в городской дом принчипессы – княгини. В столь роскошной обстановке мы провели целый день.

Рим с его семью холмами, Вилла-Боргезе, Пьяцца-Колонна и собором Св. Петра привел нас, пруссаков, в бесконечное удивление столь бесконечной красотой.

Ездил я и в Швейцарию, поскольку у нас там имелась родня, Цеппелины. Особо привлекала возможность покататься на лыжах. В ту пору применялись так называемые кандагарские крепления, которые одинаково хорошо подходили для спуска и для того, чтобы карабкаться наверх по склону. Подъемников для лыжников там тогда не встречалось. На восхождение уходили часы, затем вы скатывались вниз в долину по бескрайнему полю нетронутого снега. Опыт, приобретенный в процессе таких лыжных экскурсий, был просто неоценимым. Вылазки наши продолжались много дней с рассвета и до заката – лишь на ночь мы прекращали движение, находя убежище в той или иной горной хижине. В те времена можно было действительно наслаждаться красотой и покоем в горах – туристов тогда там почти не водилось.

В начале августа 1939 г. мне вдруг снова, к моему безграничному удивлению, дали возможность отдохнуть – целых 14 суток отпуска, которые я и провел в Швейцарии, – хотя уже тогда вовсю циркулировали слухи о возможной войне из-за осложнившихся отношений с поляками. Вероятно, власти хотели показать швейцарцам и через них всему мировому сообществу, что если офицер на действительной службе может позволить себе в такое время находиться за границей, значит, никаких разговоров о войне быть просто не может. Но не успели кончиться две недели, как меня вызвали в дивизию. Она находилась в состоянии повышенной боевой готовности – всем отпускникам срочно приказали вернуться в свои части.

– Будет война, – сказали друзья. Мои попытки разубедить их в этом успеха не возымели, и я поспешил в место расположения части в Киссинген наикратчайшим путем. Там все находились в приподнятом настроении. Хотя мы не очень-то верили пропагандистам Йозефа Геббельса, твердившим, что поляки намереваются напасть на нас, мы желали возвращения Германии «Польского коридора» и Данцига. Мы не очень-то рассчитывали на то, что поляки окажут серьезное сопротивление, предполагали легкую прогулку – нечто вроде того, что происходило в Чехословакии годом раньше. Мы не жаждали войны, поскольку Вермахт не успел еще подготовиться к ней, а наши старшие офицеры – забыть 1918 год. Но мы не думали, что британцы и французы придут на помощь Польше.

Осеннее солнце ласково светило над головами. Наша 2-я легкая дивизия генерала Штумме[14] покинула пределы расположения, а с ней вместе двинулся и 7-й разведывательный (моторизованный) полк – два батальона[15]. С пригорка глаза наши невольно притягивал оставшийся позади Бад-Киссинген и Ронские горы, по склонам которых мы бывало проносились на лыжах.

Формально нам предстояло принять участие в «больших маневрах в условиях реального боя». Несмотря на наличие боевых боеприпасов, нам выдали только холостые.

Настроение у личного состава было отличное, контакт с эскадроном[16] у меня – превосходным. В процессе продвижения в восточном направлении мы прошли через Судетскую область и проследовали дальше за Прагу, приближаясь к границам рейха в районе Гляйвица. Местное население приветствовало нас всюду с цветами, угощало напитками.

– Идете в Польшу? – спрашивали нас.

– Нет, конечно, – отзывались мы, – у нас учения.

26 августа 1939 г. мы скрытно вышли к границе и расположились в лесополосе. Тут нам вдруг заменили холостые боеприпасы боевыми.

Более сомнений у нас не осталось – нас перебросили с целью вторжения.

Наступил момент показать, чему меня учили – побеждать противника быстро и решительно, с наименьшими потерями для себя. Я и понятия не имел, чего ожидать. Мы все еще чувствовали себя как на маневрах и подбадривали друг друга мыслью, что нам вовсе не стоит бояться поляков, поскольку их армия не располагает таким количеством активных штыков и заметно уступает нам в плане материальной части.

В районе сосредоточения я обходил эскадрон, заговаривал с бойцами – обменивался шутками с каждым. Они доверяли мне и не сомневались, что их «шеф» не допустит ненужных потерь.

31 августа пришел приказ: мы переходим в наступление в 04.50 утра 1 сентября[17].

Наши расчеты станковых пулеметов с их вооружением размещались в саду, принадлежавшем господину Августину, который прожил тут уже некоторое время до нашего появления. Его родители владели фабрикой в Лодзи, что в центре Польши.

– Хотите с нами? – поинтересовался я у него. – Вы превосходно владеете польским и могли бы стать полезным нам, работать переводчиком – помогать допрашивать пленных и устанавливать правильные контакты с местным населением.

Он согласился. Несомненно, он рассчитывал, что ему удастся повидаться с родителями. Мы обрядили его в форму военнослужащего Вермахта. На нарукавной повязке значилось «доброволец-переводчик».

На рассвете наши военно-воздушные силы промчались над границей, чтобы, как сказали нам, застать врасплох польских авиаторов и уничтожить их самолеты на земле. Данное обстоятельство придало нам бодрости. Нам сообщили, что наш ВМФ обстреливает порт Данцига и что началась высадка десанта с моря.

В составе моторизованного разведывательного полка мы двинулись вперед. На границе мы нашли одного-единственного таможенника. При виде одного из наших солдат этот перепугавшийся служащий просто поднял шлагбаум. Так без всякого противодействия мы вступили на землю Польши. Нигде не было видно ни одного польского солдата, хотя, по всему, они должны были бы быть здесь и готовиться к «вторжению» в Германию.

Я приказал эскадрону рассредоточиться. Мы передвигались своим ходом на широком фронте и скоро достигли первой польской деревни. Польские солдаты по-прежнему отсутствовали. На рыночной площади нам встретились довольно дружелюбно настроенные жители, которые даже предложили нам освежиться.

Где же польская армия?

У нас не проходило стойкое ощущение того, что мы все-таки на учениях, хотя мы углубились на территорию Польши на 15 километров. Бравые разведчики из передовых дозоров на мотоциклах с колясками прокладывали себе путь через поросшую густым лесом местность, чтобы прояснить обстановку. Я приказал бронемашинам следовать за передовыми и развивать успех.

Только поздним вечером 1 сентября мы столкнулись в первым вражеским противодействием. Перед нами лежало открытое пространство, небольшая возвышенность, на дальнем конце которой располагалось селение и виднелся лес. Тут-то поляки и приготовили нам заслон, открыв со своих позиций плотный пулеметный и минометный огонь. Осколки и пули засвистели среди деревьев. Срезанные ими ветки падали нам на головы. Нас охватило беспокойство. Конечно, мы нередко проводили учения в условиях, максимально приближенных к боевым, а потому научились действовать под огнем, привыкли и к взрывам артиллерийских снарядов, и к стрекоту пулеметов. Однако при всем этом мы находились тогда, как правило, на безопасном расстоянии или сидели в блиндажах – в тех или иных укрытиях.

Теперь же мы оказались прямо под обстрелом противника. Укрыться или окопаться мы не могли – наша задача состояла в том, чтобы атаковать. Мы изготовились к штурмовому броску. Бронемашины разведки продвинулись как могли дальше – настолько, насколько позволяла местность, – чтобы обеспечить нам огневое прикрытие из своих пулеметов MG 34.

Вдруг пулеметная очередь срезала рядового Уля совсем близко от меня. Он умер мгновенно, став первым убитым в моем эскадроне. Многие солдаты видели, как он погиб. Нам всем стало страшно. Кто будет следующим? Маневры закончились – началась война.

– Первый и второй взводы – вперед! – закричал я. – Третий – в резерве. Взвод тяжелого вооружения – обеспечить огневое прикрытие.

Никто не пошевелился. Каждый боялся стать следующим. Я тоже. Любой, кто говорит, что не испытывал страха в первом бою, просто врет.

Мне, командиру, надлежало подать пример своим людям.

– Все за мной! – заорал я и бросился вперед, размахивая пистолетом.

Трудные месяцы учебы и подготовки не пропали даром – все солдаты последовали за мной. Мы немного продвинулись, но потом залегли под огнем пулеметов и артиллерии.

Командование дивизии разработало новый план атаки: в темноте зенитные прожекторы высветят позиции противника на высоте. Наши машины разведки будут бить по выявленным точкам 2-см трассерами и послужат средством наведения на цели для артиллерии. Разыгралась огненная симфония.

На рассвете 2 сентября мы вновь пошли в бой и достигли селения на пригорке, где окопался неприятель. Поляки уже ушли. Открывшаяся нам картина заставляла нас поежиться от ужаса. Всюду на брошенных врагом позициях валялись трупы людей и лошадей. Брошенные дома еще горели. Увиденное стало нашим первым впечатлением – лицо войны. Непросто оказалось заставить себя пережить это и вернуться к исполнению своих обязанностей.

Мы продолжали продвижение. В густых зарослях леса отсутствовали дороги, и мы практически лишились возможности применять наши машины разведки и танки. На двое суток нам пришлось расстаться со своими полевыми кухнями. Техника не могла продвигаться в условиях бездорожья в лесах.

Проходя через селения и городки, мы вновь и вновь сталкивались с отвратительными картинами военного разорения. Военно-воздушные силы потрудились на славу и деморализовали поляков. Однако, несмотря ни на что, польские дивизии сражались героически.

Как писал позднее мой денщик Эрих Бек: «Противник вызывал у нас восхищение своей национальной гордостью и готовностью к самопожертвованию. Мы не могли не уважать их. Мы слышали, что один польский кавалерийский полк бросился в атаку против наших танков. Солдатам сказали, что у немцев ложные танки – деревянные макеты».

Все мосты были взорваны. Наши саперы изрядно потрудились, перебрасывая через реки новые. Польские снайперы устраивали лежки в стогах сена и под соломенными крышами, откуда их приходилось выкурить трассерами. Огонь полыхал повсюду.

В следующие несколько дней нашими целями стали города Кельце, Радом и Лодзь. Охватные маневры увенчались успехом и привели к созданию нескольких «котлов». В дивизии мы узнали, что наше наступление на широком фронте от Верхней Силезии до Балтики развивается успешно.

6 сентября нам наконец довелось столкнуться с серьезным противодействием на окраине села в районе Лыса-Гора. После ожесточенного боя, в котором мы понесли небольшие потери, нам наконец удалось сломить сопротивление неприятеля, силы которого были, по-видимому, уже окончательно подорваны. В тот же день пал Краков. Могучие ударные части наступали на Варшаву с запада и северо-запада.

В г. Лодзи, за который нам пришлось крепко подраться, Августин встретился с родителями. Я составил ему компанию. Трогательное воссоединение. Из-за трений между государствами получилось так, что они какое-то время ничего не знали друг о друге. Теперь родители вновь обрели сына, навсегда, как они хотели надеяться. Мы побывали на текстильной фабрике, которой они владели, а затем устроились в кафе на рыночной площади. Пили кофе, ели незамысловатые домашние пирожные. Было так приятно просто посидеть в уютной обстановке после нескольких нелегких деньков, особенно в начале кампании. Но Западная Пруссия и древний Данциг являлись, похоже, не единственными целями. По-видимому, предполагалась полная оккупация Польши и уничтожение ее как государства, кроме того, разделение ее территории с русскими, с которыми Гитлер совсем недавно подписал пакт о ненападении. Мы просто поражались той ловкости, с какой пропаганда Геббельса развернула настроение народа на 180 градусов. Россия вдруг превратилась в единственного союзника!

Мы получили приказы зачистить леса, обеспечить безопасность на занятых территориях, а затем оставаться в готовности к броску к Варшаве.

В поисках подходящего командного пункта для эскадрона мой передовой пикет отыскал большой дом посреди леса. Война не затронула его. По моем приходе туда меня радушно встретил немолодой господин, бегло говоривший по-немецки и по-английски. Он был ранее польским послом в Лондоне, а теперь отошел от дел и проводил время в своем поместье. Дом полнился гостями. Один знаменитый пианист и некоторые другие представители сферы искусства бежали из Варшавы с началом войны в надежде отыскать безопасное убежище. Дворецкий проводил меня в гостевую и несколько мрачновато осведомился относительно моего багажа.

После того как я отдал необходимые распоряжения эскадрону и отправил донесение в дивизию, хозяин дома пригласил меня пройтись.

– Знаете, – начал он, – у меня есть один добрый друг, живет километрах в тридцати отсюда. Он женат на немке из Силезии. Я беспокоюсь о них. Не могли ли бы вы выяснить, как у них дела?

В ходе дальнейшей беседы выяснилось, что немка, жена друга хозяина, приходится мне дальней родственницей. Я вдруг осознал, насколько бессмысленна война, а также и то, что выхода из нее теперь нет. Я обещал все выяснить.

Хозяин привел меня на псарню, где показал мне недавно родившихся ирландских сеттеров. Он привез их мать из Англии. Он взял одного и произнес:

– Могу ли я подарить его вам, чтобы он радовал вас в грустные времена?

Я с радостью принял подарок и окрестил щенка «Сынком». Тем вечером все мы сидели у очага в огромном зале, потолок которого уходил вверх под самую крышу. Пианист наигрывал Шопена, а сквозь музыку прорывались иногда звуки спорадических выстрелов где-то вдали. Я проводил время среди дружелюбных людей в приятной атмосфере в стране, завоевать которую мы пришли.

Я узнал, что самый знаменитый в Польше художник-анималист жил в ближайшем городке, и собрался посетить его на следующий день. Я обожал его работы и попросил у него одну из акварелей, которая бы выражала дух Польши. На следующий вечер он принес мне картину. Я был поражен. На картине на фоне типичного польского ландшафта был изображен пастух, который вел на недоуздке маленькую подраненную лошадку. Картина пережила войну и теперь висит на стене моего дома, напоминая мне о временах трудных, но также и об очень и очень приятных.

В тот же вечер начальник патруля доложил о том, что с другом нашего хозяина все в полном порядке. У него явно свалился с души камень.

Тогда же я получил от своего командира приказ о дальнейшем наступлении на Варшаву. Наутро я покинул мирный оазис, увозя с собой картину и ирландского сеттера.

На инструктаже, перед тем как продолжить операцию, мой батальонный командир сказал, что 3 сентября Франция и Британия объявили войну Германии. Пока, однако, против наших опасений, они не предприняли решительных действий. В ежедневном «Армейском вестнике» говорилось только об отмечавшихся артиллерийских перестрелках и об активизации воздушной разведки. Мы успокоились. Похоже, Гитлер верно оценил обе страны. Британцы, насколько нам было известно, пока даже не отправили на континент экспедиционные войска.

А мы продвигались к Варшаве. В восточных районах Польши мы никаких боевых действий не вели. Совершенно очевидно, это свидетельствовало о наличии определенных договоренностей с русскими. Южнее Варшавы два моторизованных разведывательных батальона заняли позиции среди фруктовых деревьев.

9 сентября – через девять дней после начала войны – большая часть Польши, по крайней мере та, которая относилась к сфере немецкого влияния, находилась в наших руках. Только Варшава продолжала сопротивление. Сохранившие боеспособность части польской армии отступили для обороны столицы, где им предстояло выдержать еще две недели под бомбами и артиллерийскими обстрелами. 27 сентября Варшава была взята, последние очаги сопротивления окончательно подавлены. Больше нам воевать не пришлось. Совершенно очевидно, продолжать противодействие Польша более не могла. Все, что нам оставалось, – зачистка занятой территории.

Во время одного из разведывательных мероприятий, на которое я отправился на своем вездеходе вместе с водителем Финком и ординарцем, мы обнаружили молодую польку в военной форме. Она навела на нас пистолет, но мы успели обезоружить ее прежде, чем она смогла выстрелить.

– Вы служите в женском батальоне? Или же вы партизанка? – спросил я ее по-французски.

В глазах ее горела ненависть – чего удивляться после того, что сталось с Польшей в результате войны. Она отвела нас к дому, в котором лежал раненый ее муж, польский офицер. Я посадил их обоих в свою машину и отправил в медсанчасть, где врачи немедленно занялись ее мужем. Она поблагодарила нас:

– Как ужасно. Как все безнадежно. Почему бы всем не оставить нас в покое? Теперь вот еще и русские придут, ваши союзники, которых мы ненавидим. Однако Польша еще не погибла.

Последние слова, как пояснил мне Августин, были из государственного польского гимна.

17 сентября русские начали марш в Восточную Польшу. Немецкая и русская делегации установили демаркационную линию. Одним из переводчиков служил Борис фон Карцов, которого мне еще предстояло много позже встретить в русском плену. И опять Польша подверглась разделу. Грустная история страны вновь повторилась. 5 октября в Варшаве в присутствии Гитлера прошел победный парад. Нашей дивизии не пришлось принимать в нем участие. Среди тех, кто стоял на возвышении рядом с Гитлером, находился и Роммель, в то время командовавший подразделениями личной охраны Гитлера. Однако во время боев он постоянно находил способ отлучиться на фронт, побывать в действующих частях и был просто восхищен тем, как действовали танковые войска генерала Гудериана. Вскоре после этого Роммелю удалось уговорить Гитлера дать ему под начало танковую дивизию.

Польская кампания для нас завершилась. Несколько моих солдат получили Железные кресты 2-го класса, среди них и храбрый командир взвода станковых пулеметов. Вскоре после того его повысили до старшего фельдфебеля.

Особенно гордился я служившим в нашем эскадроне портным. В Бад-Киссингене все, бывало, дразнили его «наш маленький портняжка». И вот в ходе боевых действий этот незаметный человек показал себя. Он чинил обувь, а также выполнял обязанности связного – обеспечивал циркуляцию донесений и приказов от передовых отделений к частям в тылу. Как-то мы залегли под плотным неприятельским огнем, головы не могли поднять, а «наш маленький портняжка» под пулями и осколками побежал с донесением. Мы сделали неожиданное открытие: как оказалось, здоровяки и крепыши, отважные на вид парни, нередко терялись в бою, тогда как те, кого считали слабаками, в трудную минуту демонстрировали стойкость и выдержку.

Потери, понесенные нами за те девять дней боев, были сравнительно небольшими. Один из моих взводных командиров, лейтенант фон Фюрстенберг, получил очень серьезную рану в живот и надолго выбыл из строя. Что же до наших убитых, то мы имели возможность похоронить их как подобает и воздать по возможности все надлежащие военные почести.

Дни отдыха вернули нам силы. У меня нашлось время поблагодарить за службу весь личный состав эскадрона.

– Как здорово, что вы научили нас быстро окапываться, – сказали они мне. – Несомненно, тяготы учебы спасли жизни многим из нас.

Боевой дух находился на подъеме. Тут, прямо перед самой Варшавой, никто не задумывался о том, как все пойдет дальше.

Я получил разрешение побывать в Варшаве, которую увидел впервые за много лет. Окраина и индустриальные районы сильно пострадали от воздушных налетов, однако центр в значительной мере остался нетронутым. Жизнь входила в нормальную колею. Поляки умели приспособиться к трудностям – научились противостоять ударам судьбы. А в кафе при большой гостинице в центре мне подали выпивку так, словно бы ничего не произошло. Было очевидно, что если уж выбирать из двух зол, то в качестве оккупантов мы, немцы, устраивали поляков больше, чем русские. К сожалению, все скоро поменялось.

В конце сентября дивизию перебросили обратно в ее старый лагерь в Германии. Снова мы проследовали через Судетскую область к Бад-Киссингену.

Бад-Киссинген встречал нас ликованием. Горожане высыпали на улицы и забрасывали нас цветами с тротуаров. Перед уже закрытым курзалом стоял наш командир, чтобы возглавить торжественный марш батальона. Многие смеялись, когда мой ирландский сеттер, Сынок, из грузовика облаял оркестр. Гражданское руководство – местные власти – тоже, конечно, прибыло для участия в приеме. Фашистские функционеры вели себя так, точно это не мы, а они вернулись с войны и принесли победу.

В следующие дни всем разрешили отдохнуть. Многие бары и рестораны открылись, и в них угощали пивом бесплатно. Зепп Хубер, владелец «Бара Хубера», извлек из запасников бутылку выдержанного шотландского виски. Вечер получился длинным.

Гражданское население, да и большинство из нас, думало, что с Польской кампанией войне настанет конец. Французы и британцы не напали на нас. Может, получится второй «Мюнхен»? Вдруг да премьер-министры Даладье и Чемберлен вновь попробуют договориться с Гитлером?

Может быть, мы и принимали желаемое за действительное, однако казалось логичным, что после «возвращения в лоно рейха» территорий, населенных немецкоговорящими жителями, оккупации Судет и Чехословакии, «освобождения» Западной Пруссии и Данцига в ходе блицкрига, обошедшегося нам без больших потерь, – все цели были достигнуты – «несправедливости» Версальского договора устранены. Однако меня одолевали сомнения. Уж больно ненавидел Гитлер Францию, против которой ему случилось сражаться во время Первой мировой. Пропагандистская машина вновь заработала на полные обороты. На страницах газет запестрели названия: Эльзас и Лотарингия – спорные территории, которые переходили из рук в руки по итогам войн 1870–1871 и 1914–1918 гг., в первом случае к Германии, а во втором обратно к Франции.

Все мы по очереди получили отпуска для поездок к семьям. Мы славно провели те дни, но реальность вновь нагнала нас. Вермахт, прежде всего бронетанковые силы, вновь подвергались укрупнению. Создавались новые танковые дивизии, ядром которых предстояло послужить нам. Нашу 2-ю легкую дивизию переформировали и перевооружили, превратив в 7-ю танковую дивизию (7. Panzerdivision)[18]. Приказом от 6 февраля 1940 г. генерал Эрвин Роммель, мой пехотный инструктор из Дрездена, сделался моим дивизионным командиром; 10-го числа он принял дивизию в Бад-Годесберге.

Как бы мы ни восхищались этим человеком, нас охватили сомнения в том, что пехотинец способен стать достойным командиром танковой части. Скоро они развеялись – Роммелю предстояло навечно вписать свое имя в историю танковых войск как величайшего тактика подвижного боя. С того дня у нас задули совсем иные, новые ветры. В дивизии остался один-единственный моторизованный разведывательный батальон – 37-й батальон майора Эрдманна, ставшего теперь нашим командиром[19]. Как и многие наши старшие офицеры, он принимал участие в Первой мировой войне. Мы уважали его боевой опыт и тотчас же поверили в него.

Дивизия получила новейшие танки: PzKpfw III с 5-см пушками и PzKpfw IV с 7,5-см «обрубками»[20]. Они были более быстроходными, отличались лучшим вооружением и бронированием. А с поступлением трехосных бронемашин, вооруженных 3,8-см пушками, мы приобрели замечательную технику для разведки[21].

Из Киссингена мы передислоцировались в селение Хаймерцхайм на северном склоне Ронских гор. Началась трудная и упорная подготовка, которую еще более усложнила суровая зима. Роммель проводил полевые учения в любую погоду, а также и ночью. Он ежедневно бывал в частях и постоянно подчеркивал важность того, чтобы все части действовали вместе. Таким образом танкисты, артиллеристы и пехотинцы хорошо узнавали друг друга и учились плотному взаимодействию. Дивизия превращалась в хорошо сыгранную команду, что впоследствии оказалось чрезвычайно важным.

Пропагандисты работали без устали. Гитлер высмеивал французов. То и дело высказывался по поводу «Вискохлеба Черчилля», а позднее еще и «Паралитика Рузвельта». Для чего Вермахт стремительно накачивал мускулы? Чтобы запугать западных союзников и отбить у них охоту напасть на Германию? Или же Гитлер намерен вторгнуться во Францию? Мы не знали. Мы полагались на себя и на наше новейшее вооружение, которое, как казалось, превосходило все то, чем располагал противник.

Была сформирована первая танковая дивизия СС. Ядром для нее послужил полк личной стражи Гитлера – «Лейбштандарте Адольф Гитлер» – под начальством его командира Зеппа Дитриха. Мы не без оснований подозревали, что наращиванием войск СС Гитлер стремится к созданию противовеса армии, особенно консервативному офицерскому корпусу, и это, вне всякого сомнения, не могло нас радовать. Между тем, хотя ответственность за набор и вооружение войск СС возложили на Гиммлера, «фигуру номер один в СС», что способствовало притоку лучших людей в эсэсовские части, все формирования СС тактически поступали под руководство армии, так что это более походило на сотрудничество, чем на соперничество. Из-за нехватки опытных кадров армейских офицеров стали переводить в войска СС в качестве командиров и – к их молчаливому негодованию – присваивать принятые в СС звания.

Наконец прошла суровая во всех отношениях зима 1939/40 г. Тем временем британцы приступили к переброске на север Франции своих экспедиционных сил. Между тем обстановка на Западном фронте оставалась по-прежнему спокойной.

В середине февраля нас передислоцировали в Дернау, на реку Ар, то есть практически на Западный фронт. Роммель побывал в каждой части. Он говорил нам, что горд возможностью возглавить танковую дивизию. Гудериан тоже приезжал и беседовал с нами.

– Вы кавалерия, – сказал он нам. – Ваше дело прорыв и непрерывное продвижение.

Нам предстояло наступать по прямой в западном направлении к бельгийской границе восточнее Люттиха (Льежа), то есть дальше к северу от французского рубежа.

В начале мая мы передислоцировались на запад к горам Эйфель. Роммель с частью дивизии вел учебу с применением боевых боеприпасов. Мы обсуждали будущее со старшими командирами и офицерами запаса, принимавшими участие в Первой мировой войне.

– Легкой прогулки, как в Польше, не ждите, – предостерегали нас они. – Французы и британцы – совсем другой противник.

Мы же, молодые, отвечали в том духе, что того, что было – окопной войны 1914–1918 гг., – теперь быть не должно и не может. Наши танковые части обладают невиданной прежде подвижностью – в ней наша сила. Мы то и дело вспоминали Гудериана и огонь в его глазах, когда он объяснял нам тактические тонкости. Роммель, пехотинец Первой мировой, воевавший в Альпийских горах, в процессе подготовки доказал нам свое верное понимание задач подвижной войны и показал себя способным возглавить нас, танкистов.

Вечером 9 мая майор Эрдманн вызвал к себе эскадронных командиров.

– Завтра утром мы вступаем в Бельгию. Противодействие на границе необходимо преодолеть быстро. Цель нашей 7-й танковой дивизии – река Маас около Динана. Вместе с 5-й танковой дивизией мы будем действовать в составе танкового корпуса генерала Гота, который возглавит острие наступления через Арденны[22]. Нашему разведывательному батальону может достаться честь стать головным подразделением дивизии.

В 05.32 10 мая мы рванулись вперед. Бельгийские заставы на границе либо отступили, либо сдались. Следуя по северной оконечности герцогства Люксембург по трудной местности Арденн, мы выдвинулись на запад и, не встречая серьезного противодействия, 12 мая вышли к р. Маас севернее Динана. С возвышенности нам открывался вид на долину и поросшие густым лесом холмы дальше на западной стороне реки. Мы, однако, увидели и уничтоженные мосты – мосты, которые Роммель предпочел бы получить целыми. Мы принялись медленно, с осторожностью нащупывать дорогу в долину, но почти сразу же угодили под сосредоточенный прицельный орудийный огонь.

Роммель очень часто появлялся в частях в то время, чтобы лично составить представление о складывавшейся обстановке. Он приехал в специальной командирской бронемашине, оборудованной рацией.

– Что происходит? – спросил он.

– Артиллерия не дает продвинуться, – ответили мы.

– Дайте-ка мне посмотреть. Откуда бьют?

Выпрямившись во весь рост в своей бронемашине, он принялся изучать противоположный берег в бинокль. Спокойный и уверенный – ни следа замешательства или нервозности, – он в несколько минут принял решение.

– Стойте на месте, – приказал он нам. – Это дело пехоты.

Майское солнышко припекало. Внизу в долине мирно текла река. Скоро мы увидели, как подразделения 7-го стрелкового полка[23] спускаются по склону в сопровождении армейских саперов с резиновыми лодками. Далее к югу, у самого Динана, пришел в движение 6-й стрелковый полк.

Не успели спустить на воду первую лодку, как разыгрался самый настоящий кошмар. Снайперы и артиллерия обрушили огонь на беззащитных солдат в лодках. Наши танки и артиллерия попытались нейтрализовать неприятеля, однако он имел надежные позиции. Пехотная атака увязла.

Роммель поехал к Динану, чтобы посмотреть, не лучше ли пошли дела у другого полка. Но и там тоже одна за другой резиновые шлюпки шли ко дну.

– Нужен дым, – заключил Роммель, однако мы не имели в наличии дымовых боеприпасов. И тут Роммель нашел один из оригинальных выходов – как часто бывало, нашел сразу на месте: приказал поджечь здания, дым от которых ветром погнало на запад, и под прикрытием такой импровизированной завесы наступление возобновилось. Стремительным вихрем Роммель вернулся к нам, чтобы организовать огневое прикрытие для 7-го стрелкового полка. Он лично принял командование 2-м батальоном. Со второй волной Роммель переправился через реку, где удалось создать маленький береговой плацдарм (иначе предмостное укрепление) прямо под носом у французов, которые сражались храбро.

Ночью саперы переправили на другую сторону первые танки. Утром 14 мая мы поддержали атаку пехоты.

Роммель вновь был там – не мог усидеть на своем командном пункте. Командирский танк его получил попадание, и водитель съехал в ров. Роммеля легко ранило, однако он поспешил вперед под огнем неприятеля.

– Он что, заговоренный, что ли? – спрашивали мы друг друга. Происходившее произвело глубокое впечатление на офицеров и солдат, пример командира подстегнул и нас.

С берегового плацдарма удалось осуществить успешный прорыв – путь на запад казался открытым. Наш разведывательный батальон был переправлен через реку, и мы немедленно выдвинулись с плацдарма.

– Идите вперед, не оглядывайтесь ни налево, ни направо, смотрите только перед собой. Если будет надо, я прикрою ваши фланги. Враг ошеломлен, мы обязаны использовать это, – так звучал неортодоксальный приказ Роммеля.

Подтянулся танковый полк[24], а с ним и особое подразделение инженерно-саперных войск[25]. Вместе мы сумели проделать примерно километровой ширины брешь во французских позициях. Роммель снова находился впереди, вел нас в атаку. Ночью мы уже проходили через город Авен, а на следующий день, 17-го, вышли к реке Самбр, где обнаружили мосты целыми.

Для французов наше неожиданное появление стало, похоже, громом среди ясного неба, они отступили, почти бежали.

– La guerre est finie, je men fou! – кричали французские солдаты. – Войне конец, это безумие!

Что же случилось с великой французской армией, которая столь храбро дралась с нами в Первую мировую войну, которая не уступала нам ничем? В первую очередь, как считали мы, «неприступная» линия Мажино вселила в них ощущение полной защищенности; второе: они явно недооценили нашу подготовленность и способность к маневру. Они не извлекли никакого урока из блицкрига в Польше. Кроме всего прочего, французы, как мы обнаружили, вообще не очень-то горели желанием сражаться с нами, несмотря на наличие у них таких выдающихся командиров, как маршал Петэн и генерал Вейган, возглавлявших французскую армию.

У нас не было верных сведений о том, что именно происходит на отдельных участках, а также и на фронте вообще. Нам казалось, что наступаем, возглавляя нашу дивизию, одни лишь мы. И мы кричали: «Вперед!» 18 мая наш танковый полк уже врывался в Камбрэ, в этот исторический город, имя которого было у всех на устах в Первую мировую, поскольку британцы впервые применили там танки, что послужило своего рода поворотным пунктом в истории войны.

В составе нашего разведывательного батальона мы осуществляли прикрытие танковому наступлению на левом фланге, и поэтому нам постоянно приходилось иметь дело с потоками откатывавшихся французских солдат, которые в панике бежали без оглядки, смешиваясь с гражданским населением.

Дивизия подтягивалась за авангардом. 20 мая мы пересекли важный канал Сен-Кантен. Тем же вечером до нас дошло известие, что Гудериан с тремя танковыми дивизиями, прорвавшимися вперед на участке к югу от нас, достиг Абвиля на Сомме и, следовательно, находился в 25 км от берега Ла-Манша.

Где же британцы? Мы считали теперь, что если у противника и есть боевой дух, так это у них. С одной стороны, они оказались покрепче, чем деморализованные французы, а с другой – за спиной у них находился Ла-Манш, отделявший их от баз на острове. Им приходилось сражаться не за победу, а за жизнь.

20 мая мы вышли в район южнее Арраса. В первый раз на поддержку нам подтянулась дивизия войск СС. Мы наступали на канал Ла-Бассе. Роммель хотел во что бы то ни стало обойти Аррас с запада, чтобы отрезать путь к морю британцам, которые, как считалось, концентрировались на данном участке. Когда наши танковые формирования вышли к ключевой дороге, ведущей от Арраса на запад, для нашей дивизии наступил час тяжелого и кровопролитного противостояния.

Я со своим эскадроном находился на канале, пытаясь форсировать его. Все мосты были уничтожены. Кроме того, французы пустили ко дну все речные суда и лодки. С противоположного берега по нам били снайперы. Когда я бросился было к одной противотанковой пушке, чтобы скорректировать огонь, меня ранило в правую руку. Пистолет полетел в сторону, кончики пальцев как срезало, кровь хлынула потоком. Как вспоминал потом мой денщик, Эрих Бек: «Наконец мне удалось подогнать бронемашину. Я начал усаживать туда моего шефа, он так и обвис у меня на руках. “Бог ты мой, – подумал я, – вот так дела с ним!” Однако уже на следующий день он вернулся к нам с рукой на перевязи».

Штурмовые отряды доставили нескольких пленных, которых я допросил. Пришлось долго уговаривать их дать показания, и в конце концов выяснилось, что противостоявший нам британский батальон принадлежит к Гвардейским гренадерам. Командир его был моим старым приятелем, с которым мы сиживали в «Марлборо Клаб» в Лондоне незадолго перед войной. «Насколько же все это бессмысленно», – подумалось мне тогда.

Ночью мы переправились на резиновых лодках и, преодолев незначительное противодействие, сумели создать предмостное укрепление (плацдарм) на неприятельском берегу. Саперы навели понтонный мост, змеей заструившийся через реку среди затопленных барж и лихтеров. Во время форсирования водной преграды, вылившегося в ожесточенную схватку, Роммель, стоя на берегу и корректируя огонь, служил отличной мишенью для противника; люди рядом с ним то и дело падали раненными или даже убитыми. Он будто бы и не замечал происходящего и вновь увлекал нас вперед своим героизмом. Однако только с вступлением в дело «Штука» (пикирующих бомбардировщиков Ju-87) удалось наконец успешно завершить переправу.

Тем временем британцы решили, пусть и без французов, перейти в контратаку восточнее Арраса, у нас на правом фланге. Одному из наших стрелковых полков пришлось вынести на себе основной груз натиска противника. В тот момент наши танки находились уже западнее Арраса. Обстановка становилась все более сложной – критической, а потому Роммель вновь решил лично вступить в дело. Ко всему прочему, британцы атаковали новыми танками, «матильдами», которые, хотя и были тихоходными, отличались очень хорошим бронированием; перед ним 3,7-см противотанковое оружие оказалось бессильным. Роммель сразу все понял и тут же ввел в дело батарею 88-мм зениток. Он лично руководил наводкой 88-мм, что позволило один за другим уничтожить свыше 30 британских танков и вынудить остальные к отступлению. Пока шел бой, Роммель даже не заметил, что один из его офицеров, стоявших рядом с ним, был убит. Бои на канале Ла-Бассе и под Аррасом продлились несколько дней и обошлись дивизии в самые большие потери из всех, которые она понесла до того момента в ходе боевых действий.

Нетрадиционные тактические методы Роммеля встревожили генеральный штаб. Даже Гитлер пожелал приостановить стремительный прорыв и приказал временно прервать наступление. Однако Роммель сказал нам:

– Я должен использовать ситуацию нам на пользу, и я сделаю это. Противник наш откатывается, и мы не имеем права позволить ему закрепиться.

Мы верили ему, соглашались с ним и шли за ним.

С двух береговых плацдармов мы одновременно рванулись вперед и 27 мая вышли в район к югу от Лилля. Танковый полк ночью прорвался еще дальше и ранним утром у Ломме блокировал важную дорогу из Лилля в Дюнкерк. Мы очень страдали от пыли, въедавшейся в наши лица, пропитывавшей одежду и покрывавшей технику. Пыль набивалась в рот, и у нас не проходило ощущение, что мы все время жуем сухое печенье.

28 мая Роммель со своим командирским танком находился на КП танкового полка, когда неожиданно начался сильный артиллерийский огонь, источником которого, судя по направлению, могла стать только наша собственная артиллерия. Вероятно, мы слишком быстро продвигались. Не всегда бывало легко установить связь. С Роммелем был и наш командир, майор Эрдманн, прибывший для получения новых приказов.

Эрих Бек вспоминает: «Мы как раз собирались завтракать, когда примчался связной позвать нашего шефа, фон Люка, на командный пункт к Роммелю. Я быстро принялся собирать все необходимое. “Бек, где вы, дружище? – позвал меня шеф. – Мне надо ехать к генералу”.

Когда мы приблизились к окраине города, где нам предстояло встретиться с Роммелем, прямо туда начала бить артиллерия. Перед домом мы увидели убитого. Им оказался наш командир Эрдманн. Рядом стоял Роммель, отряхивавший свой мундир. Роммеля явно расстроила гибель нашего командира, которого он считал одним из самых стоящих офицеров. Я подумал: «Не вмешался ли тут наш ангел-хранитель, заставив меня немного замешкаться?»

Роммель обратился ко мне:

– Фон Люк, немедленно принимайте под командование 37-й моторизованный разведывательный батальон. Сейчас же полу́чите новые приказы.

Я был одним из самых младших эскадронных командиров в батальоне – все, кроме только одного офицера, были старше меня.

– Господин генерал, – возразил я, – у нас есть эскадронные командиры, которые старше меня. Вы принимаете решение, невзирая на данный факт?

– Вы комбат – и точка. Если командиры эскадронов проявят неподчинение, я сниму их.

Тут вновь проявилась экстраординарность Роммеля. Для него важнейшее значение имели способности, а не звание или старшинство.

Обеспечив свой правый фланг, дивизия всеми силами двинулась в район к западу от Лилля. Британцы, видя, что их контратака не увенчалась успехом, приступили к операции «Динамо» – начали эвакуацию войск из Дюнкерка.

31 мая французские дивизии в Лилле и вокруг него сложили оружие. Британцы же смогли переправить через Ла-Манш в Англию свыше 330 000 человек. Мы недоумевали: как случилось, что мы позволили ускользнуть столь многим.

Как доносила наша разведка, французы, потеряв район севернее Соммы и лишившись действовавших там дивизий, по всей видимости, наскоро создали новый рубеж обороны к югу от Соммы, который нарекли в честь главнокомандующего «линией Вейгана». Тем временем на северном берегу Соммы следовавшие за нами пехотные дивизии обеспечили наш южный фланг. 7-я танковая дивизия, или «дивизия призраков», как прозвали ее французы, получила несколько дней передышки, чтобы дать отдых личному составу и привести в порядок материальную часть[26].

2 июня Гитлер лично наградил Роммеля Рыцарским крестом, таким образом он стал первым дивизионным командиром, удостоившимся этого ордена. Вручая его, Гитлер заметил:

– Мы все очень беспокоились, однако успех доказал вашу правоту.

Дни отдыха пришлись очень кстати. Мы смогли похоронить павших товарищей, включая и нашего командира Эрдманна, которому воздали все военные почести. Почта наконец отправилась к семьям. Я побывал в эскадронах и поблагодарил личный состав за их вклад в дело. В своем эскадроне, действиями которого теперь руководил старший фельдфебель Вернер Альмус, я задержался дольше, чем в других. (Роммель согласился с моим предложением, что эскадроном лучше командовать Альмусу, которого хорошо знали все солдаты и унтер-офицеры, чем ставить во главе него офицера запаса.)

Я предупредил всех солдат насчет необходимости хорошего обращения с мирным населением, чтобы никто не вздумал вести себя как завоеватель. Жители оценили наше поведение. Ни разу мы не слышали в свой адрес слов вроде «бош» («поганый немец»).

В те дни повсеместно в торжественных условиях вручались ордена и медали. Мне дали Железный крест 1-го класса. Роммель, после вручения ему Рыцарского креста, вернулся из передовой ставки Гитлера в Шарлевиль и собрал нас, своих командиров, чтобы отдать новые приказы. Суть сказанного им легко выразить в нескольких словах:

– Прорывы позволили нам достигнуть полного успеха. Теперь задача состоит в том, чтобы окружить британцев, не позволив им ретироваться на остров.

– Противник не прикрыт, и мы способны уничтожить его, – продолжал он на своем швабском диалекте. – Нам надлежит ударить через Сомму к Сене, забыв о возможной угрозе со стороны нашего противника, которого мы сомнем или оставим у себя на правом и левом флангах. Наша цель – Сена, к которой необходимо выйти в районе Руана, на правом крыле фронта нашего корпуса. Этим маневром мы должны попытаться овладеть мостами через Сену прежде, чем неприятель уничтожит их. Продолжайте в том же духе: я совершенно уверен в вас.

5 и 6 июня мы продолжили продвижение по равнине «открытыми боевыми порядками», избегая главных дорог, по которым на юг тащилось гражданское население и отступающие части французской 10-й армии. Мы вышли к Сомме и овладели мостами – целыми, к нашему удивлению. Впереди все время шел разведывательный батальон. За нами следовали танки, затем гренадерские полки и артиллерия. Мы не беспокоились относительно угрозы со стороны противника и не утруждали себя захватом пленных. Далее на Сомме, ближе к концу реки, мы вдруг столкнулись с противодействием – то была «линия Вейгана».

Я приказал мотоциклистам отделиться и атаковать под огнем. Я находился с ними. Нам пришлось залечь под мощным артиллерийским обстрелом. Вдруг я услышал, как кто-то произнес у меня за спиной:

– Капитан, ваш завтрак.

Я обернулся и не поверил своим глазам. Один из моих связных, ефрейтор Фриче, в гражданской жизни управляющий гостиницей в Саарланде (иначе Саарской области), подполз к нам под обстрелом и принес бутерброды на подносе. Больше всего поражала украшавшая их петрушка и бумажная салфетка.

– Да вы просто безумец! Конечно, есть хочется, но сейчас у меня есть и другие заботы – поважнее завтрака.

– Я понимаю, но голодные командиры становятся нервными. А я чувствую свою ответственность за состояние вашего здоровья.

С этими словами он был таков – побежал обратно под огнем противника.

Солдаты рядом со мной, которые залегли и не рисковали высовываться, только покачали головами. Впоследствии им казалось само собой разумеющимся, когда я смог приколоть на грудь смельчака Железный крест 2-го класса.

При поддержке танков и артиллерии мы успешно прорвали «линию Вейгана». Всего за двое суток мы покрыли едва ли не 100 километров по открытой местности и 7 июня вышли к Сене у Руана. Там мы всюду видели следы работы Люфтваффе: столбы черного дыма поднимались высоко в небо и висели в воздухе, заметные издалека. С высот на южной оконечности района Руана просматривалось горящее нефтехранилище и гавань, а также и мосты через Сену; они все до одного были разрушены. Я доложил об этом Роммелю, который приказал удерживать высоты и ничего не предпринимать до поступления новых приказов. «Переправиться тут будет очень непросто», – говорили мы себе.

Новый приказ поступил на следующий день. Дивизии предстояло уйти с берега Сены и выдвигаться в западном направлении, чтобы выйти к берегу Ла-Манша севернее Гавра. В гаванях между Гавром и Дьепом, как считалось, все еще находятся неэвакуированные британцы.

8 и 9 июня мы продвигались в направлении побережья Ла-Манша. Французы и британцы прикрывали районы эвакуации импровизированными линиями обороны.

И тут я снова получил один из нетрадиционных – «безумных» – приказов Роммеля. После того как к вечеру 8 июня мой батальон выполнил первую задачу, в процессе чего в нескольких местах ему пришлось проложить себе путь через французские колонны, не заботясь о пленных и противодействии на флангах, как и приказал мне Роммель, он появился на моем командном пункте, сел за стол и принялся изучать карту.

– Фон Люк, завтра до рассвета вы выступите и продвинетесь на запад километров на 30. Вы окажетесь у высоты, с которой сможете обозревать близлежащую местность. Овладейте высотой и закрепитесь на ней, а потом ждите меня с танками. Не оглядывайтесь ни налево, ни направо – смотрите только вперед. Если возникнут трудности, сообщите мне.

Тем временем разведка известила меня, что союзники создали сильные противотанковые рубежи в 5 километрах к западу. Мне стало очевидно, что выполнить поставленную задачу силами легко вооруженного разведбатальона мне не удастся. Однако я знал Роммеля, знал его размах и то, что он не потерпит, чтобы подчиненный командир не попытался сделать все возможное для достижения цели. (Не раз мне приходилось становиться свидетелем того, как – особенно в Северной Африке – офицеры, оспаривавшие его казавшиеся невыполнимыми приказы, немедленно лишались командования.) Поэтому, не высказывая возражения, я сказал:

– Господин генерал, я понял задачу. Судя по карте, высота эта расположена всего где-то в 10 километрах от берега. Не стоит ли мне сразу прорваться к Ла-Маншу, тогда мы могли бы по меньшей мере искупаться?

Роммель засмеялся – ему нравилось, когда командиры реагировали подобным образом.

Итак, наутро мы выступили и, как я и предчувствовал, столкнулись со столь упорной противотанковой обороной, что прорваться нечего было и думать. Нам удалось в общем и целом продвинуться всего на 5 километров. Я доложил Роммелю. Вскоре он лично прибыл к нам и оценил обстановку:

– Я направлю сюда огонь артиллерии и пошлю в поддержку танки. А затем действуйте дальше в соответствии с моими приказами.

Глаза солдат и офицеров светились уверенностью. Они полагались на Роммеля и знали, что он не станет понапрасну рисковать их жизнями.

Тактика Роммеля сработала – мы прорвались, возобновили продвижение и 9 июня вышли к берегу. Роммель послал свое знаменитое сообщение в ставку: «На море». Далее на север находился небольшой порт Сен-Валери-сюр-Мер, в котором, согласно донесениям воздушной разведки, скопились значительные силы союзников. Роммель вызвал меня.

– Я намерен овладеть Сен-Валери силами дивизии. Вам предстоит при поддержке батареи 88-мм орудий захватить маленький порт Фекан к югу отсюда и обеспечить Гаврское направление.

Когда дивизия Роммеля наступала на Сен-Валери, где нам пришлось столкнуться с упорным противодействием, для моего разведывательного бронебатальона начался один из странных и поразительных эпизодов всей Французской кампании. Имея в авангарде машины разведки, задача которых состояла в обеспечении прикрытия на случай всяких неожиданностей, мы проследовали по проходившей по верху скалистой возвышенности дороге километров на 30 или что-то около того к югу. Сопротивления мы не встречали. На пути не попадались даже гражданские.

К вечеру 9 июня мы находились на высотах к северу от Фекана. Передвигались мы тихо, стараясь не обнаруживать своего присутствия. Необходимо было использовать элемент внезапности.

Мы увидели гавань и в ней два британских эсминца. Они, несомненно, прибыли сюда с целью проведения эвакуации. Издалека просматривалась набережная с особняками и, как нам подумалось, казино. В самом порту и на улицах города царило оживление, противник – французы и британцы – готовился к бегству. К нашему недоумению, никто в гавани и в городе не подумал о том, чтобы выставить аванпосты на высотах. Нас явно никто не ждал. Вечернее солнце ласково припекало, заливая дивный курортный городок мягким светом.

Прикинув силы с учетом наличия у противника двух эсминцев, я задумал план атаки следующим утром, который и довел до сведения командиров эскадронов и батареи 88-мм орудий.

– Высоты перед Феканом займет мотоциклетно-стрелковый эскадрон, бронемашины разведки будут держаться в тылу, чтобы вступить в дело там, где потребуется, эскадрон тяжелого вооружения поддержит мотоциклистов. 88-миллиметровки мы разместим на скалах, чтобы они могли вступить в бой с эсминцами как в порту, так и на море, если те вздумают уйти. Все необходимо проделать, не привлекая внимания. Никаких громких команд, никаких ненужных передвижений техники.

Я распорядился вызвать Кардорфа, своего офицера по особым поручениям. Кардорф учился во французской спецшколе в Берлине и бегло говорил по-французски.

– Кардорф, утром вы отправитесь в Фекан с белым флагом в сопровождении связного, попросите проводить вас к командиру и потребуйте у него капитуляции всего гарнизона. Скажите ему, что город окружен со всех сторон и что оба эсминца должны покинуть порт немедленно, никого не принимая на борт. Все понятно?

Ранним утром Кардорф отправился выполнять задание. Вот он достиг города и скрылся из вида. Сработает ли мой трюк? Через некоторое время Кардорф возвратился.

– Мэр и французский комендант готовы были бы выполнить требования, но британцы однозначно против.

Что же дальше? Ситуация грозила мне потерей лица, а посему мне не осталось ничего иного, как продолжать игру. Ближе к 10 утра я опять послал Кардорфа на переговоры.

– Снова отправляйтесь в город и скажите мэру, что я хочу пощадить его прекрасный курорт. Он должен употребить свое влияние на союзнических командиров в интересах жителей. Спасенья нет – будут лишь ненужные жертвы. Если гарнизон вновь откажется сложить оружие, в полдень я прикажу открыть огонь из всех орудий по порту и по городу, а кроме того, вызову бомбардировщики Люфтваффе.

В любой войне при смене ТВД так или иначе возникают более длительные или короткие паузы – «периоды между кампаниями». Передышки эти имеют важное значение как для отдельных солдат, так и для всего военного сообщества в целом. Все стремятся к мобилизации умственных ресурсов и стараются развеять негативные впечатления, а также впитать – пусть и малые – позитивные. Люди подбадривают друг друга и стараются укрепить один в другом надежду на то, что в один прекрасный день наступит момент, когда навсегда исчезнет близкая угроза смерти.

Наверное, каждый солдат открывает для себя на войне, что постоянную «необходимость убивать» и «необходимость умирать» можно вынести, лишь взяв на вооружение максиму стоиков: научись принимать все хладнокровно. Сделать это можно, выработав своего рода иммунитет против таких вещей, как страх, сочувствие и, возможно, до какой-то степени даже воздействие вопросов этики, морали и совести. Он не может позволить себе спрашивать «зачем?» и «почему?», имея дело с тем, что окружает его, и с тем, частью чего он сам является. Он обязан действовать – действовать с максимальной отдачей. Много времени уходит на выработку навыков по подавлению ужаса, на умение дистанцироваться от своего соседа, чтобы сохранить способность действовать надлежащим образом. Если ему удастся достигнуть этого, его шансы на выживание значительно возрастут.

Такие мысли и эмоции бурлили в нас тогда, после окончания Французской кампании. Мы понимали, что члены наших семей там, дома, очень беспокоились за своих сыновей и мужей. Мы искренне скорбели о судьбе тех, кто погиб, и жалели тяжелораненых. Конечно, мы думали и о потерях, которые понес от наших действий противник. Но, разумеется, более всего доминировала радость по поводу того, что нам удалось уцелеть.

Тем временем ВМФ и Люфтваффе продолжали сражаться – первые налеты союзнической авиации на промышленные центры и сети коммуникаций превратили в ТВД нашу собственную страну.

Роммель получил отпуск на несколько недель и улетел в Вену, где находилось последнее его место службы перед войной, чтобы провести время с женой, Люси, и сыном, Манфредом.

Через близких друзей, служивших в генеральном штабе, я узнал, что Гитлер попытался заключить сепаратный мир с Британией. Британцы для него – помимо скандинавов и, конечно, самих немцев – принадлежали к «германской расе», которую он обожал. Однако он, судя по всему, совершенно неверно оценил Черчилля, который, как мы узнали из британских сводок новостей, пылал решимостью уничтожить Гитлера и национал-социализм.

В июле нашу дивизию перебросили в район к западу от Парижа. Роммель вернулся и сказал нам, что готовится операция «Морской Лев» – вторжение в Британию. 7-й танковой дивизии предстояло быть среди участников операции. Так начались изнурительные недели и месяцы подготовки. Вновь и вновь мы в обстановке, максимально приближенной к боевой, практиковались в погрузке и выгрузке с переданных под десантные суда барж и немногих такого рода кораблей специальной постройки. Однако, несмотря на это, нам скоро стало казаться, что приготовления к «Морскому Льву» ведутся с прохладцей и что она может не состояться, поскольку Люфтваффе проигрывали битву за Британию.

Нас с моим разведывательным батальоном передислоцировали в парижский пригород Ле-Везине, располагавшийся в «петле», которую делала Сена к западу от Парижа. На вилле перед нами жила Жозефина Бейкер[34], нашим соседом был владелец «Лидо», в котором сразу после подписания перемирия пошло новое представление. Наша вилла принадлежала швейцарцу, который намеревался вернуться в Швейцарию по причине того, что в настоящее время он не располагал возможностью вести дела в Париже. В нас он видел своего рода гарантов того, что, вернувшись однажды, застанет дом в целости и сохранности.

– Не знаю, как долго мы еще будем находиться тут, но не беспокойтесь, я присмотрю за порядком, – пообещал я ему.

Он показал мне имение и винный погреб.

– Угощайтесь когда и сколько хотите.

Столь великодушное предложение я с благодарностью отклонил. В итоге мы сошлись на символической цене в один франк за бутылку. Более всего по душе мне пришелся шамбертен урожая 1929 г.

Личный состав батальона квартировал в санатории. Граждан Везине представляла баронесса. Она была восхищена нашим поведением. Завязывались дружеские отношения, которые не имели ничего общего с «коллаборационизмом», за который позднее так жестоко карали у французов.

Июль 1940 г. Париж находился под боком. Был создан военный штаб, и на въезд в город требовался специальный паспорт. Я добыл себе такое разрешение и все свободное время проводил, освежая впечатления от этого ни с чем не сравнимого города, а также изучая отдельные кварталы. Как-то вечером я забрел в «Ле-Кавалье»[35] – в бар по соседству с Елисейскими Полями. Принадлежало заведение Клеману Дюуру, спортсмену и участнику Олимпийских игр 1932 г., а кроме того, известному шансонье и позднее кинопродюсеру. Мы сразу нашли общий язык, и я стал завсегдатаем «Ле-Кавалье». Там не водилось немецких бюрократов из все разбухавшей и разбухавшей администрации, которые вели себя как победители. Никто из них никогда не слышал выстрела, не говоря уже о том, чтобы принимать участие в боевых действиях. Всем становилось неловко, когда сотрудники военной администрации распевали нацистские песни в барах, в то время как французы-завсегдатаи хотели слушать шансон. Однажды, когда я не выдержал подобной сцены и когда дело, как мне казалось, вот-вот могло дойти до драки, я вызвал военную полицию и избавил заведение от не умеющих вести себя соотечественников.

У Клемана Дюура я познакомился со многими представителями французской культуры. Во избежание каких-либо провокаций я носил гражданскую одежду. Там же я познакомился с Ж.-Б. Морелем, с которым не утратил теплейших дружеских связей и поныне. Он занимался украшением интерьеров и знал, казалось, в Париже всех и вся. Он был моим ровесником и сражался против нас в звании лейтенанта. Он жил в очаровательной квартире на Рю-де-Доброполь, неподалеку от старых садов Тиволи около Булонского леса. Через него у меня появился доступ в круги, в которые не было доступа никому из немцев. Однажды вечером он отвел меня в подвал джазистов, где играли запрещенный «черный» американский джаз – звучала незнакомая нам свинговая музыка. Попасть туда можно было, только зная особый стук. «In the Mood» Гленна Миллера и «Down Mexico Way»[36] сделались моими любимыми мелодиями. Позднее в плену мы сами играли их.

Имея специальный пропуск и надежный «Мерседес»– кабриолет, я мог без труда передвигаться по всему Парижу со своими новыми французскими друзьями. Они нередко гостили у меня в Ле-Везине, где мы брали одну из яхт со стоянки и прогуливались по Сене или брали курс к Ле-Пеку, чтобы поесть в знаменитом ресторане «Храбрый петух».

Мои солдаты тратили свои «боевые» на покупки для семей, приобретая вещи, о которых их близкие давно уже забыли там, у себя дома: например, шелковые чулки, духи, тонкие ткани и напитки. Гитлер установил очень выгодный для нас обменный курс.

В конце августа я получил 14-дневный отпуск, что стало для меня лишь дополнительным подтверждением того, что никто в руководстве более высадки в Англии не планирует. Я решил провести две недели в Бад-Киссингене, в последнем месте службы до войны, чтобы повидаться с друзьями и уладить некоторые вопросы. Я взял с собой денщика и верного друга Эриха Бека, которому тоже хотелось съездить домой.

– Бек, подготовьте «Мерседес». Я намерен прихватить с собой и Сынка, чтобы отдать его дома в надежные руки.

– Капитан, – обратился ко мне взволнованный Бек, – я обнаружил в гараже совершенно новый «Бьюик». Может быть, нам поехать на нем? У нас там никто никогда не видел американской машины.

Я дал ему себя уговорить, раздобыл документы и армейские номера в военной штаб-квартире.

В Киссингене курортный сезон находился еще в разгаре, хотя и проходил с несколько ограниченным размахом, и я катал на вызывавшем всеобщее восхищение «Бьюике» красивых девушек. Сеттера Сынка я оставил на попечение лесника в Ронских горах, где собака, к несчастью, скончалась от какой-то инфекции, пока я был в России. Когда мы вернулись в Ле-Везине после отпуска, я снова вернул «Бьюик» к гражданской жизни – чистым и в полном порядке он был возвращен в гараж.

В октябре операцию «Морской Лев» отменили. Наши военно-воздушные силы, понеся огромные потери, так и не смогли взять верх в состязании за небо над Британией. У ВМФ же не хватало крупных боевых кораблей, чтобы должным образом обеспечить прикрытие войскам вторжения на всем пути через Ла-Манш.

Что же ждет нас дальше, какие шаги будут предприняты теперь, когда высадка в Англии стала невозможной? Верно, мы заняли почти всю Европу, но в Средиземноморье обстановка по-прежнему оставалась неопределенной. Пактом о ненападении со Сталиным мы прикрыли тыл, но что же делать с британцами?

Им пришлось бросить на континенте всю материальную часть, к тому же они потеряли немало солдат пленными. Между тем основное ядро британской армии сохранилось. Технику, взамен потерянной, им щедро поставляли американцы, запасы пополнялись, несмотря на урон, который наносила британцам подводная война. Британские военно-воздушные силы медленно, но верно добивались превосходства в воздухе. Черчилль твердо держался намерения уничтожить Гитлера и национал-социализм.

После отказа от операции «Морской Лев» наша дивизия получила приказ о переброске в район Бордо. Ну, наконец-то хоть какое-то движение! Я попрощался с друзьями в Везине и с Морелем и Клеманом Дюуром.

– Ханс, – сказали они мне оба, – вы не можете выиграть эту войну. Мы-то знаем, – Клеман даже предложил, что в крайней ситуации я мог бы найти убежище у его матери в земле басков. – Вы будете там в полной безопасности. Баски никогда не предадут друга.

Он хотел как лучше, но для меня, естественно, не могло быть и мысли о бегстве. Затем он подарил мне серебряное кольцо с девизом басков, на внутренней стороне имелся выгравированный французский перевод: «Mieux vaut penser que dire» («Лучше думать, чем говорить»). Я не мог отделаться от ощущения, что оба моих друга состоят во французском Сопротивлении, которое все набирало силу. Мнение это впоследствии подтвердилось, однако дружба наша оказалась прочнее и куда важнее – не было ни предательства, ни жажды мести.

Во время нашего долгого марша в Бордо мы как-то днем остановились на отдых в старом шато Ротшильда. Здесь ко мне заглянул один из старых моих друзей, Зибель. Во время Первой мировой войны он служил пилотом-истребителем, а позднее изобрел так называемый «паром Зибеля» – устройство, которое спасло от плена многих в Северной Африке. Зибель устанавливал старые авиационные двигатели на обычные паромы, винты обеспечивали тягу и позволяли за ночь добраться на таком судне из Туниса на Сицилию.

По прибытии в Бордо я не удержался от соблазна посетить «maison serieuse», где меня ожидала радостная встреча.

– Мон женераль, военная штаб-квартира официально признала нас. Я очень благодарна вам. Вы всегда найдете тут друзей и шампанское за счет заведения.

Надеюсь, эту обаятельную даму не записали позднее в «collaborateuse» – в коллаборационистки.

Из Германии пришли пополнения, прибыли новые люди, в том числе и новый командир батальона, майор Ридерер фон Паар, который принимал участие в Первой мировой войне и сумел быстро завоевать наше доверие. Я вновь принял свой 3-й эскадрон, которым так замечательно командовал фельдфебель Альмус. В качестве нового офицера взвода в эскадрон был назначен лейтенант фон Пошингер.

У меня появилось время пополнить свою коллекцию французских вин и коньяков. На винокурнях к северу от Бордо, порой очень крошечных, я покупал редкие вина, которые практически никогда не доходят до рынка. Моя коллекция бургундского, коньяка и арманьяка, нередко в бутылках, сделанных стеклодувами вручную и с написанными от руки этикетками, достигла 1000 единиц. Мне хотелось при первой же возможности отправить ее в Германию.

В 4 утра 22 июня 1941 г. немецкий Вермахт перешел границу России. Люфтваффе нанесли массированные воздушные удары по аэродромам и узловым железнодорожным станциям. В ту ночь русские товарные поезда все еще катились через границу, доставляя в Германию различные грузы в соответствии с условиями пакта о ненападении. Незадолго до вторжения меня вызвал к себе дивизионный командир, генерал фон Функ.

– Люк, вы немедленно переводитесь в штаб 7-й дивизии и назначаетесь моим адъютантом.

Меня такое решение не обрадовало.

– Господин генерал, мне бы не хотелось оставлять роту[40] в столь решающий момент. Может быть, вы найдете кого-нибудь другого?

– Нет, – ответил он, – я просил прислать мне адъютанта, но его все нет. Кроме того, мы уже потеряли немало ротных командиров и, судя по всему, в ближайшее время потеряем еще больше. В данном контексте я рассматриваю вас как запасного командира.

Скрежеща зубами от негодования, я попрощался со своим батальонным командиром и с личным составом роты. Прихватив Эриха Бека и сев в свой верный «Мерседес», я отправился докладывать о прибытии в дивизионную штаб-квартиру. Немецкие войска с танковыми частями во главе наступали на широком фронте, легко преодолевая слабое противодействие русских на границе.

Судя по всему, русских наше вторжение застало совершенно врасплох, хотя они не могли не заметить, как создавались скопления наших войск накануне нападения. Наше превосходство в воздухе было совершенно очевидным, причем как в количественном, так и в качественном отношении.

Скоро стало ясно, что русские военно-воздушные силы располагают лишь устаревшим летным парком, да, кроме того, и пилоты их не в состоянии и близко равняться с нашими летчиками в кабинах истребителей и пикирующих бомбардировщиков или даже с пилотами на стороне нашего западного противника.

Естественно, данное открытие сильно приободрило нас, и при появлении русских самолетов мы даже не давали себе труда прятаться. Иногда мы просто не могли сдержать улыбки, когда вместо бомб из бомболюков на нас летели тысячи гвоздей, шпалы или рельсы.

Мы скоро уразумели, что война в воздухе и на море не свойственна русской ментальности. На протяжении всей своей истории России в основном приходилось воевать на суше, набирая огромные армии из числа многомиллионного сельского населения. Россия никогда не являлась по-настоящему грозной морской державой, а ее неповоротливая военная бюрократия не дала себе труда заняться созданием современных ВВС. С другой стороны, мы скоро убедились в неисчерпаемости ресурсов ее наземных сил, танков и артиллерии.

Наш танковый корпус[41] сначала наступал в северо-восточном направлении. Целью его служил город Вильнюс, столица Литвы. Противодействие не отличалось особым упорством, однако тогда нам пришлось впервые столкнуться с танками T-34, ставшими впоследствии знаменитыми и служившими становым хребтом русских бронетанковых войск. Конструктивно T-34 не отличался особой затейливостью. Листы бронирования скреплялись грубой сваркой, устройство трансмиссии было простым, как, впрочем, и все остальное, за что ни возьмись. Поломки легко исправлялись. Кроме того, русские показали себя мастерами импровизации. Тысячи и тысячи T-34 производили они на вновь развернутых заводах вне пределов радиуса действия Люфтваффе.

Вильнюс мы захватили, обойдя с севера и с юга. После чего повернули на восток в направлении Минска. Будучи дивизионным адъютантом, я занимался вещами, заниматься которыми мне было не по вкусу. Что я делал, это каждый день сидел в штабной машине командира и узнавал те или иные подробности о наших планах и действиях – то, что генерал фон Функ рассказывал и показывал на расстеленных на столе картах. Несмотря на успешность, данный стиль руководства тем не менее разительно отличался от манеры командовать Роммеля. Все чаще, особенно когда нарушались коммуникации, наш дивизионный командир отправлял меня в те или иные части как офицера связи.

Мы вышли в районы, типичные для России: нескончаемые леса и широкие поля, дороги в которых порой просто отсутствовали. Те же, которые имелись, по европейским меркам, часто не тянули на статус проселка – после непродолжительного дождя они превращались в грязевое месиво. Проехать по ним на иных участках удавалось только после того, как саперы или спрыгнувшие на землю из кузовов гренадеры, нарубив деревьев, настилали гати из их стволов. Продвижению нашему мешал не столько неприятель, сколько эти катастрофические дороги.

На этой труднопроходимой местности мы однажды потеряли контакт со своим мотоциклетно-стрелковым батальоном. Дивизионный командир беспокоился, что тот, возможно, оказался отрезанным.

– Люк, вы все время жалуетесь на штабную работу. Наш мотоциклетно-стрелковый батальон не выходит на связь. Он должен быть где-то здесь, – генерал показал точку на карте. – Попробуйте разыскать их и доложите обстановку. Но помните об осторожности. Тут всюду глухие леса, в которых за каждым деревом могут оказаться русские.

Ничего, кроме моего «Мерседеса», не нашлось, и я сел в него вместе с Эрихом Беком. Не встретив нигде противника, я с большими трудностями, по причине почти непригодных для передвижения дорог, добрался в указанный район и действительно обнаружил там пропавший батальон.

– У нас все в порядке, – сказали мне там. – Однако мы, похоже, воткнулись как колючка в скопление русских частей, причем они нас вроде бы не заметили. Было бы хорошо, если бы дивизия помогла нам выбраться отсюда. Как только русские сообразят, что мы тут, нам может очень не поздоровиться.

Я пообещал доложить обо всем дивизионному командиру и попросить немедленно помочь.

Назад я поехал тем же путем. Подле меня сидел Эрих Бек с автоматом наготове. Проехав несколько километров глухим лесом, мы выехали на открытое место. По обеим сторонам дороги находилось полным-полно русских. Они сразу же заметили нас, и я видел, как солдаты принялись передергивать затворы. До поворота, с которого дорога вновь уходила в чащу, оставалось еще целых 30 метров.

– Бек, пригнитесь и стреляйте вправо и за спину мне влево! – закричал я, согнулся как мог за рулем и надавил на акселератор.

Пули уже свистели над нами, но ни одна не попала, поскольку Бек вынудил русских залечь под огнем. Наш «Мерседес»-кабриолет, который определенно проектировался не для русских дорог, прыгал и скакал на ухабах. Один раз пуля угодила в машину, не причинив, однако, явного вреда.

– Спасибо вам, Бек, и нашей машине тоже. Нам явно повезло.

Когда я докладывал нашему дивизионному командиру, тот улыбался и глаза его смеялись за очками:

– Ну что же, вы ведь жаждали некоего подобного приключения. Чего ж еще вам надо? А за донесение спасибо. Сейчас же приму меры для обеспечения безопасности мотоциклетно-стрелкового батальона.

Постепенно мы осознали, в чем теперь состоит тактика русских: они рассыпались под нашими ударами, чтобы потом действовать в наших тылах, нападать на линии снабжения и на подтягивающуюся пехоту. В ходе допросов пленных мы узнали, что достойный сожаления приказ Гитлера о немедленном уничтожении всех комиссаров послужил своего рода бумерангом. Русские отреагировали на него сколь же быстро, сколько и эффективно. Комиссары и политруки, приписанные к каждой части, следили за моральным состоянием солдат и приглядывали за командирами, узнав о приказе Гитлера, стали говорить своим людям так: «Если попадете в плен к немцам, они вас расстреляют. Любого же, кто сделает шаг назад, я сам пристрелю». Становилось понятно, почему русские, обычно получавшие в качестве сухого пайка сухари, нередко легко поддавались. Однако они не складывали оружие, а превращались в основные силы быстро организовывавшегося партизанского движения. Немалым фактором тут являлось и то, что Сталин, знавший о любви русских к своей стране, объявил войну отечественной. Она перестала быть противостоянием наци и коммунистов. Теперь мы, немцы, являлись захватчиками, которые уничтожали их родину, а они клали жизни на защиту Матушки России.

Наша воздушная разведка докладывала о больших скоплениях войск противника к западу от Минска и вокруг него, первого крупного города в России восточнее бывшей польской границы. Нашей дивизии предстояло наступать, минуя Минск на севере, и отрезать русских, отступавших на восток. Задача другого танкового корпуса состояла в том, чтобы осуществить аналогичный бросок южнее города. Авангардом служили разведывательный батальон и мотоциклисты. Минск был взят в клещи, в окружение угодило большое количество войск, многие из которых попали в плен. Наша пехота, на долю которой выпали тяжкие физические испытания, так что мы искренне сочувствовали ей, следовала за нами маршем и занималась подавлением сопротивления окруженных русских. Тем временем танковые дивизии бросались дальше в наступление на восток. И снова мы прокладывали себе путь далеко вперед через глухие леса по разбитым дорогам.

Целью нашей дивизии являлся Витебск, лежавший к северу от важного шоссе Минск – Смоленск – Москва. Нам постоянно приходилось сталкиваться с сопротивлением, однако хорошо организованного противодействия со стороны русских мы не встречали. Мы просто слишком быстро наступали, не давая противнику создать сколь-либо эффективные рубежи обороны. Все очень походило на еще один блицкриг.

Впервые с начала наступления мы вошли в контакт с местным населением. Мы проходили через типичные русские деревни и села, в которых крытые соломой деревянные избы тянулись вдоль проселка; в каждом селе имелась церковь. Правда, все без исключения церкви были превращены в склады, некоторые из них были разграблены. Очень просто обставленные дома имели в центре печи, на которых морозной зимой спала вся семья. Ниже находился очаг, а напротив него стоял деревянный стол с лавками. В углу комнаты обычно висели иконы, а перед ними горели свечи. Посреди села находилась баня, совершенно необходимая здесь, поскольку больше помыться в домах русских было негде. Непосредственно к дому примыкало стойло с несколькими коровами, держать которых для своих надобностей позволялось крестьянину, равно как позволялось и владеть небольшим участком земли для выращивания картофеля и других огородных культур для повседневного потребления. Кроме того, все местные жители работали в колхозе или в совхозе, своего рода сельском или государственном кооперативе. Здесь задача состояла в выполнении «нормы» – то есть в работе на государство.

Улицы в селах находились в еще худшем состоянии, чем те дороги, по которым мы передвигались, потому что их портили небольшие телеги с запряженными в них крестьянскими лошадками. Здесь даже не находилось ничего, что можно было бы «реквизировать» с целью улучшить рацион личного состава. Наоборот, мы делились с детьми и женщинами шоколадом и давали им сигареты из того, что получали у себя в частях.

Будучи дивизионным адъютантом, я нашел время и возможность пообщаться с местным населением, в процессе чего мне, конечно, очень пригодилось знание русского языка. К моему удивлению, в них отсутствовала какая бы то ни было ненависть к нам. Женщины, случалось, выходили из домов, прижимая к груди иконы и восклицая:

– Мы же христиане. Избавьте нас от Сталина, который разорил наши церкви!

Многие выходили и протягивали нам яйца и сухой хлеб «в знак приветствия». У нас начинало складываться впечатление, что в нас и в самом деле видят освободителей.

В России начиналось жаркое лето. Однако жара часто сменялась ливнями, что вынуждало нас ночами искать убежища в домах. Между тем по возможности мы старались ночевать или в своих машинах, или просто на земле, опасаясь подцепить паразитов.

Витебск, как и Минск, мы тоже широким охватом обошли с севера и с юга. Образовался еще один, меньший по размеру «котел», зачистку которого мы вновь оставили пехоте – она пока что все больше маршировала, а настоящих боев почти не вела. Затем сообщили о гибели майора Ридерера фон Паара, командира моторизованного разведывательного батальона. Генерал фон Функ вызвал меня:

– Люк, ваша работа у меня в штаба оказалась короче, чем я предполагал. Вы немедленно примете разведбатальон. Я решу вопрос о назначении вас его постоянным командиром. Спасибо за все и удачи вам!

Я сказал своему денщику:

– Бек, мы снова едем на фронт. Подготовьте «Мерседес» и упакуйте вещи. Отправимся в батальон как можно скорее.

В тот же вечер пришел боевой приказ: наступать в восточном направлении к Смоленску. Наш танковый корпус под началом генерала Гота приближался к городу с северо-запада, а другой танковый корпус – с юго-запада, с целью уничтожить сильные скопления русских к западу от Смоленска и вокруг него. Моему батальону предстояло сделаться острием наступления и вести «рекогносцировку» на восток и северо-восток.

Мы выступили следующим утром. Наталкивались на отбившихся от своих частей русских, которые обычно быстро сдавались. Как видно, распространился слух, что мы не будем расстреливать пленных. Мы быстро продвинулись на значительную глубину и чуть к западу от Смоленска неожиданно вышли к широкой дороге, не обозначенной на наших картах. Скоро мы установили, что русские прокладывали дорогу от Москвы к Минску, ей предстояло стать главным шоссе. Как выяснилось позднее, на запад от Москвы уже успели положить асфальт. Эта дорога помогала нам ориентироваться на протяжении нашего дальнейшего продвижения.

Скоро мы столкнулись с таким отчаянным противодействием, что отвернули к северо-востоку. По сути дела, так мы и осуществляли охват Смоленска. В считаные дни, при активной поддержке военно-воздушных сил, мы окружили Смоленск с севера и юга, создав огромный «котел», в который, как считалось, угодило до 100 000 русских. Перед ними нависла реальная угроза пленения. Со своим усиленным батальоном я удерживал тракт Смоленск – Москва. От Москвы нас отделяло всего 400 километров.

Мы получили несколько дней передышки, в один из которых я посетил импровизированный лагерь, созданный наскоро под Смоленском для приема пленных. Здесь теснились тысячи русских солдат, лишенных какой-либо защиты от жаркого солнца и от проливных дождей. Они казались охваченными апатией, на лицах застыло выражение безразличия. Их форма, простая, но очень практичная, вылиняла, пропиталась пылью и еще сильнее подчеркивала ощущение серой массы. С целью предотвращения размножения вшей головы их были очень коротко острижены. Они словно бы покорились своей судьбе, поскольку, сколько себя помнили, над ними всегда висело принуждение. Кто бы ни являлся его источником – царь, Сталин или Гитлер, – угнетение всегда остается угнетением. В подсумках у них находился НЗ (неприкосновенный запас) – сухари. Позднее и нам пришлось научиться ценить такие вещи.

Многие просили воды. Судя по всему, особенно они страдали от жажды. Наши тыловые службы оказались не готовы к такому количеству пленных. Имей они самые благие намерения, и то просто не смогли бы быстро оказать помощь всем и отправить в глубокий тыл. Не в лучших условиях оказывались и русские офицеры. Они тоже лежали безучастные ко всему. То и дело кто-нибудь затягивал песню, одну из тех, в которых приоткрываются дальние уголки русской души. Я испытывал жалость к ним, они были такими же, как мы, живыми людьми.

Мы научились видеть скрытую сторону их характера, незаметную для иностранцев с первого взгляда. Они чем-то походили на детей, которые могли сосредоточенно отрывать крылья мухе, а в следующую минуту рыдать над мертвой птичкой. Они могли разломить последний кусок хлеба и отдать чужому человеку, а в следующую минуту ударить того же самого человека по голове. Они воевали тем, что имели. Как-то мы вошли в одно брошенное село. К нам бросилась собака. Она виляла хвостом и скулила. Когда мы попробовали погладить и успокоить пса, он заполз под бронемашину. Вдруг мы услышали грохот взрыва. Машина получила повреждения, но, по счастью, не загорелась. Мы бросились к ней и увидели мертвого пса. Как видно, мина пряталась в его шерсти. Когда собака залезла под машину, рычаг детонатора зацепился за днище, замкнул контакт и вызвал взрыв. Собаку учили есть под бронетехникой. К сожалению, после такого опыта мы стали стрелять во всех собак, которые приближались к нам.

В то время, как основная масса русских пленных, похоже, воспринимала свою участь как волю Божью, сами мы очень боялись угодить в руки к русским. Не раз мы слышали, как тяжелораненые просили:

– Пожалуйста, возьмите нас с собой, а если не можете, пристрелите. Мы не хотим попасть в плен к русским.

В один из дней я попросил разрешения поехать в Смоленск, чтобы посмотреть на кремль. С собой я взял дежурного офицера и двух солдат в качестве охраны. В тот момент немцев в городе было мало, поскольку «котел» образовался к западу от него и сейчас его зачищала пехота.

Смоленск казался брошенным. Промышленным объектам были нанесены огромные повреждения, то же можно сказать и о мостах через Днепр. Среди руин гордо высился, вздымаясь в небо, смоленский собор. По всей видимости, он почти не пострадал. Я пошел вслед за женщинами и стариками и, войдя в собор, поразился его красоте. Все выглядело в полном порядке. Алтарь стоял украшенным, горели свечи, их огоньки отсвечивали от золотых окладов икон, создавая праздничное настроение. Когда вместе со своими спутниками я приблизился к алтарю, бедно одетый старик с длинной бородой обратился ко мне на ломаном немецком:

– Господин офицер, я был здешним попом до Ленина со Сталиным. Много лет прятался. Кое-как перебивался у сапожника. Теперь вот вы нас освободили. Могу ли я отслужить в соборе первую обедню?

– Как же так получилось, – спросил я его, – что ваш собор в таком отличном состоянии?

Ответ поразил меня:

– Сразу же после революции русские эмигранты, уехавшие в Америку еще в царские времена, выкупили церковь со всеми сокровищами у советского правительства, которое в ту пору отчаянно нуждалось в американских долларах. Собор теперь принадлежит американцам, вот и причина того, что в нем все – почти все – осталось как есть.

Проверить данное заявление я не мог, да мне это было и не важно. Без обращения в штаб-квартиру я дал попу разрешение отслужить обедню на следующий день, с каковой целью он возжелал пригласить еще одного священника.

На следующий день я снова отправился в Смоленск, на сей раз уведомив дивизионного командира. Из предосторожности я взял с собой наряд бронеавтомобилей.

Открывшееся нашему взору по прибытии зрелище было захватывающим. Площадь перед собором полнилась людьми, которые медленно двигались в направлении входа. Вместе со своим дежурным офицером я протолкался вперед. Уже тогда внутри не осталось места, где можно было бы не то что сидеть, стоять или преклонить колени. Мы встали в сторонке, чтобы не мешать службе и никого не смущать своим присутствием.

Ритуалы русской православной церкви были мне незнакомы, однако чем дальше, тем сильнее меня охватывала магия службы. Невидимый за алтарем, один из священников[42] начал монотонное чтение, которому вторил хор из восьми певчих, стоявших перед алтарем. Звуки пения наполняли всю церковь. Из-за прекрасной акустики казалось, что голоса идут откуда-то сверху, прямо с неба. Люди упали на колени и принялись молиться. У всех в глазах стояли слезы. Для них это была первая обедня за более чем двадцать лет. Меня и моего спутника это очень тронуло. Как же глубоко верили эти бедные люди. Никакая идеология, никакое принуждение и даже террор не могли лишить их веры. Пережитого тогда в соборе мне никогда не забыть.

Следующей нашей целью стал город Вязьма, стоявший на шоссе Смоленск – Москва и находившийся в 200 с небольшим километрах от Москвы. Силами разведывательного батальона мне предстояло провести проверку участков территории восточнее и северо-восточнее в районе севернее шоссе, произвести рекогносцировку на фланге и продвигаться как только можно быстрее.

Пройдя примерно километров 50, мы столкнулись с упорным противодействием. Мы установили, что русские создали сильную линию обороны на высотах с востока широкой долины притока Днепра, в нескольких километрах к северу от населенного пункта Ярцево. На позициях стояли танки T-34 и тяжелая артиллерия. Я доложил обстановку, и дивизия развернула крупномасштабную атаку. Вспыхнули ожесточенные дуэли танков и артиллерии, продолжавшиеся несколько суток.

15 июля был мой день рождения, и я хотел его так или иначе отпраздновать, поскольку он запросто мог оказаться последним. Коль скоро продвинуться мы не могли, пришлось нам «замереть» на месте, и я пригласил командиров на «трапезу». Моему «отелье» Фриче, служившему в моей бывшей роте, пришлось поколдовать, чтобы все организовать. На западном склоне, прямо на глазах у русских, находившихся в какой-нибудь тысяче метров, поставили стол со скатертью и всевозможными деликатесами на нем. В обычных условиях они бы не вызвали повышенного внимания, но здесь, в России, подобные вещи являлись редкостью. Откупорив «добытые» бутылку водки и несколько бутылок мозельского, мы подняли тосты за туманное будущее.

Бои под Ярцево продолжались куда дольше, чем нам того хотелось. Судя по всему, блицкригу подходил конец. С немалыми потерями мы в итоге все же прорвались. К несчастью, среди павших оказался и командир нашего мотоциклетно-стрелкового батальона, который мне тоже пришлось принять под свое начало. Имея под командованием четыре моторизованные роты ветеранов, я превратился даже в нечто большее, чем просто глаза и уши дивизии.

Сопротивление становилось все более упорным. Русские вводили в бой танки T-50, обладавшие лучшим вооружением и бронированием[43]. Чтобы поразить их в лоб, приходилось подтягивать 88-мм орудия. Целью нашей оставалась Вязьма. Перед тем как взять ее, нам предстояло овладеть подступами к верховьям Днепра.

Погода в те августовские дни стояла жаркая, однако в условиях континентального климата вполне переносимая. Тяжело доставалось только пехоте, которая топала на своих двоих.

Пока основные силы дивизии упорно и медленно продвигались вперед, моя задача состояла в разведке участков к северу и северо-востоку на нашем открытом левом фланге. Там сплошной фронт пока еще отсутствовал. Танковые дивизии устремились вперед клиньями, оставив неприкрытыми свои фланги. Мы продвигались по бездорожью через бесконечный лес, где лишь иногда появлялись просветы с небольшими селениями. Дорог, по сути, не было, только тележные колеи.

Когда я, стоя на берегу, искал способ переправиться через речку – мост казался непригодным для этого, – я вдруг оказался лицом к лицу с русским солдатом. Он стоял у дерева и ждал, наверное, что мы проедем мимо. Но вдруг, точно в замедленной съемке, я увидел, как он поднимает винтовку и целится прямо в меня. «Или я, или он», – мелькнуло у меня в голове, я машинально вскинул автомат и успел выстрелить первым. Русский выронил винтовку и рухнул на землю.

Когда я подошел к нему, он был еще жив, хотя жить ему оставалось недолго. Глаза его я запомнил навсегда. В них был только один вопрос: «Зачем?» И тут впервые я осознал, сколь важным было это мое «или он, или я». Не могло быть никакого места для сомнения или для сочувствия. Мне лишь на мгновение подумалось, что у этого молодого русского где-то остались мать и семья. Мне пришлось бросить его там, как приходилось оставлять очень многих лежать по обочинам дорог, просто бросать их без погребения.

Еще примерно через 50 километров лес кончился. Противодействия мы не встречали. Впереди лежала небольшая деревушка, к которой мы рискнули приблизиться. Местные жители вышли из изб. Похоже, они принимали нас за русских. Когда я объяснил, кто мы, ко мне подошла крохотная старушка.

– Так что ж, война? – спросила она. – А что наш батюшка царь поделывает?

По всей видимости, люди тут даже и не знали о революции, о Сталине и о том, что мы воюем с Россией. Похоже, время для них остановилось, замерло. Не было никаких партийцев. Мы провели в деревне несколько часов, попутно пытаясь объяснить жителям, что произошло в России с того времени, когда свергли царя. Когда мы уходили, деревенский староста дал мне икону и напутствовал словами:

– Спасибо вам за разъяснения. Дайте нам теперь жить в будущем, как мы жили в прошлом. Да сохранит вас Господь!

Продвижение наше становилось все более трудным и медленным, а противодействие возрастало. Русские бросили против нас элитные дивизии из-под Москвы.

Более того, положение со снабжением становилось все напряженнее, делалось почти критическим. Все приходилось доставлять с территории рейха почти за 1000 километров. Офицер снабжения, доставивший нам боеприпасы, пищевое довольствие и запчасти транспортной колонной, рассказал мне о том, что постепенно налаживаются военные склады и восстанавливаются железнодорожные ветки.

Однако время бежало слишком быстро. Нас все еще отделяло более 200 километров от Москвы, нашей первой цели, не говоря уже о «главной цели» – Уральских горах, до которых еще оставалось добрых 2000 километров пути на восток. Побывав в дивизионном штабе, я получил кое-какие сведения об общей ситуации:

Первой нашей задачей было достигнуть 3-го лагеря переформирования в Штансдорфе, около Берлина, где нам предстояло пробыть до отъезда в Африку. Такие лагеря переформирования занимались подготовкой солдат, необходимых, чтобы компенсировать потери на фронте. Также они служили центрами, где поправлялись раненые и квартировали отпускники в ожидании отправки к новым местам службы. Офицеры и унтер-офицеры, которые из-за полученных ранений перестали быть «годными к несению боевой службы», как это называлось, использовались в качестве инструкторов, чтобы иметь возможность передавать опыт молодым.

Я доложил о прибытии командиру лагеря, который мне обрадовался.

– Ну, наконец-то вы здесь. Роммель и батальон ждут вас уже с ноября. Первым делом отправляйтесь в управление кадров. Там получите подорожную и всю необходимую информацию.

Первым же делом, однако, ему пришлось определить нас на постой. В управление кадров я собирался следующим утром. Но перед этим мы с Беком посетили автомастерскую.

– Этот «Мерседес» пережил Русскую кампанию. Пожалуйста, проверьте его и перекрасьте – белая маскировка больше не нужна. Я заберу машину, если вернусь из Африки.

Бек, которому предстояло жить в казарме до нашего отъезда, обещал присмотреть за машиной глазом Аргуса[51].

Рано утром я на вездеходе с водителем из лагеря формирования поехал в Берлин. Как же изменился город с тех времен, когда я был тут в последний раз! Люди казались удрученными и подавленными. Скверные новости с Восточного фронта, все учащавшиеся воздушные налеты, продовольственные карточки и наглое бесчинство фашистских функционеров высасывали жизненную энергию берлинцев, обычно столь остроумных и жизнелюбивых. Повсюду попадались всевозможные бомбоубежища. Ночью предписывался режим полного затемнения. Берлин превращался в город призраков.

Друзья рассказали мне, что им приходится все время держать наготове чемоданы с документами и наборами предметов первой необходимости, чтобы в случае объявления воздушной тревоги бежать в подвалы – никто не знал, застанет ли свой дом целым после бомбежки. Бензин выдавался по талонам, личный моторный транспорт практически исчез с улиц. По Курфюрстендамм, бывало кишевшей автомобилями, и по оживленной Унтер-ден-Линден теперь колесили лишь машины боссов, руководства Вермахта и партийных организаций.

В управлении кадров я не без труда отыскал главу отдела, отвечавшего за Северную Африку.

– С приездом! Теперь вы дома, первым делом отдохните и пообвыкнитесь тут. Вот вам направление в тихую гостиницу на Курфюрстендамм и наряд в управление обмундирования армии для вас и вашего денщика на получение тропических комплектов формы. Где желаете провести отпуск? Я распоряжусь выдать вам подорожную.

Я бурно запротестовал:

– Мне известно, что Роммель ждет меня с ноября. Просто мой дивизионный командир ничего не сказал мне насчет приказа о моем переводе. Мне бы хотелось как можно быстрее отбыть в Африку.

– Знаю-знаю, – отозвался он. – В штаб-квартиру Роммеля уже сообщили, что вы только что возвратились из России и нуждаетесь в отдыхе. Зайдите ко мне в конце марта. 1 апреля вас отправят к месту назначения. Так где вы намерены провести следующие четыре недели?

Спорить, как видно, было бессмысленно, а потому я ответил, что желал бы на две недели поехать к матери и на две – в Париж.

Офицер улыбнулся.

– Париж – недурная идея, – заметил он. – Но все не так просто. Мне надо как-то оправдать вашу поездку.

– У меня много друзей там. Я знал Париж до войны. Кроме того, комендант города – бывший командир нашей 7-й танковой дивизии, которого я бы тоже хотел навестить.

– Отлично! Для одного из командиров бывшей дивизии Роммеля мы можем кое-что сделать. Завтра приходите за подорожной.

Что же, раз уж не получалось отправиться в Африку немедленно, я попытался по крайней мере по максимуму использовать ситуацию. По прибытии в Штансдорф я тотчас же написал заявление на четырехнедельный отпуск и для Бека.

Прежде чем навестить мать во Фленсбурге, расположенном на границе с Данией, я отправился повидать друзей, о судьбе которых ничего не знал с самого начала войны. Я поехал к Гизеле фон Шкопп. Она все еще жила в Потсдаме, в котором когда-то стояла моя часть. Это ее свадьбу с «отважным Бернардом», как его называли, мы в столь приятном благодушии праздновали в замке в Восточной Пруссии. Она призналась мне, что уже несколько недель ничего не знает о муже. Он тоже служил на Восточном фронте. Мы вместе поужинали и сварили кофе из зерен, которые я раздобыл на складе на обратном пути из России. Однако насладиться им не успели, поскольку затявкали зенитки и завыла сирена, предупреждающая о воздушном налете. Впервые в жизни мне довелось стать свидетелем рейда союзнической авиации на нашу страну.

– Теперь это почти правило. Случается почти каждую ночь. Пойдем в подвал! – крикнула мне Гизела.

– Нет, я так за здорово живешь в подвал не полезу. Чувствую себя лучше на свежем воздухе, где хоть видно, что происходит. Надо будет – спрячусь, если вдруг бомбы станут падать на Потсдам.

Я вышел на улицу. Было на что посмотреть. Длинные белые щупальца прожекторов шарили по небу. Где-то вдалеке рокотали моторы бомбардировщиков и надсадно кашляли зенитки. Налет был на Берлин, а не на Потсдам, который не представлял стратегической ценности для противника. Я вызвал Гизелу из подвала.

– Ты только посмотри! Видишь, как красиво! Но сколько же домов рухнут в пламени, сколько невинных людей будет погребено в подвалах под руинами?

Тут до меня вдруг впервые дошло, насколько же труднее гражданскому населению по сравнению с нами на передовой, они оставались пассивными, ничего не могли поделать перед лицом воздушных налетов. Я понял также, почему наши раненые, когда шли на поправку, так стремились поскорее попасть обратно на фронт.

Я договорился о встречах с женами товарищей, находившихся на боевой службе. Поделился с ними кофе из своих запасов. Кофе ценился дороже золота, поскольку весь шел на нужды войск. Гражданским приходилось довольствоваться эрзац-кофе из ячменя или из еще чего-то в таком же роде.

Я был одним из первых, не считая раненых, кто мог рассказать о том, что делалось на Восточном фронте. Меня придирчиво допрашивали. Чтобы и вовсе не лишить последнего мужества моих друзей, я приукрашивал правду.

Меня глубоко трогали судьбы этих женщин. Многие вышли замуж, создали семью, а потом мужья погибли. Они стали вдовами, не успев толком пожить семейной жизнью. По этой причине я в самом начале войны решил не жениться, пока все не кончится. Хотя иногда у меня возникали связи, которые заставляли меня подумать о браке, я все же крепко держался принятого решения.

Ночная жизнь в Берлине практически исчезла. Вернер Финк, великий артист кабаре, все еще не закрыл двери «Катакомбен», однако его колючий юморок не нравился Геббельсу. Ему удавалось избежать ареста только из-за Германа Геринга, который, питая слабость к Финку, просто-напросто зачислил того в личный состав Люфтваффе.

Несмотря на удовольствие вновь видеть друзей, в Берлине не осталось решительно ничего, что могло бы удерживать меня там, и я поспешил к матери во Фленсбург.

Хотя Фленсбург был военно-морской базой, его не бомбили. 9 июля 1941 г. мой отчим, с которым последние годы нянчилась моя мама, умер от рака кишечника. Прошли недели, прежде чем известие об этом достигло меня в России. Мой брат, прекрасный китобой, был призван в ВМФ вместе со своим судном, переоборудованным в минный тральщик, с которым он нес службу где-то у побережья Норвегии. Только сестра моя, Аннелизе, находилась дома и помогала матери. В конце 1942 г. и ее «призвали» и распределили в штаб военного командования в Голландии. Кроме того, власти посчитали, что семь комнат нашей квартиры слишком много для нас, и часть помещений реквизировали для размещения беженцев.

Мама моя проявляла мужество и не выказывала своего беспокойства в отношении детей. Она искренне обрадовалась мне и настоящему кофе, который я привез с собой вместе с несколькими банками консервов из своего армейского пайка.

Мирные дни в обществе матери быстро подошли к концу, и я вернулся в Берлин за «Мерседесом». С подорожной в кармане, с полным баком бензина и кофейным резервом в багаже я отправился в путь.

Как и Берлин до того, Париж тоже разочаровал меня. Снабжение там ухудшилось. Город кишел управленцами. Гестапо тоже уже раскинуло свои сети по всей Франции.

В штаб-квартире мне тут же выдали номер в одном из реквизированных отелей люкс прямо на Елисейских Полях. Ж.-Б. Морель и Клеман Дюур обрадовались нашей встрече. Из британских новостей и подпольных источников они уже знали о том, что происходит у нас на Восточном фронте, причем владели обстановкой лучше, чем я, а потому считали наши шансы на победу очень невысокими. И все равно ничего не могло мне помешать провести несколько приятных часов в баре Клемана, «Ле-Шевалье». Я ходил туда только в гражданском костюме. Немцы там вообще не появлялись. Я побывал только в Ле-Везине, где мы стояли после Французской кампании в 1940 г.

Я уехал из Парижа немного раньше, чем планировал. Больше не чувствовал себя там как дома, как в былые времена. Что же сделала война с городом? Французы свыклись с ней и уже начинали проникаться уверенностью, что в итоге мы проиграем.

В лагере пополнений я узнал, что Бек уже вернулся из отпуска. Его тоже ничего не удерживало дома. Стояла середина марта 1942 г. Жестокая зима миновала, и мы пришли к выводу, что вполне акклиматизировались, чтобы отправляться в Африку.

Мы с Беком поехали на армейский склад получить комплект тропического обмундирования. То, чем нас там снабдили, не поддается никакому описанию. Нетрудно вспомнить, что Германия с 1918 г. больше не являлась колониальной державой, а потому, видимо, никто и понятия не имел, что же нужно для условий тропиков. Нам бы следовало поинтересоваться у союзников, итальянцев, но нет, куда там – снабженческое ведомство разработало тропическое снаряжение строго в прусском стиле: плотно пригнанная форма из толстого материала цвета хаки с брезентовым поясом и высокие шнурованные башмаки. К этому еще топи, которые, по распространенному и стойкому мнению, как раз то, без чего не обойтись солдату в тропиках. Прихватив это и прочие иные «изыски» – плотные, не пропускающие воздух рубашки, коричневые галстуки, – мы поставили подписи в графе «получено» и отправились в лагерь устраивать себе показ мод.

Раненые из Северной Африки, ожидавшие распределения к местам службы, рассказали нам о бойкой меновой торговле, которую они, как и многие другие, вели с итальянцами, чтобы сбыть им по меньшей мере часть своего снаряжения и обзавестись более подходящим к условиям пустыни итальянским обмундированием.

Рассказали они нам, конечно, и о первых боевых операциях в пустыне, о быстром продвижении Роммеля, которое застало врасплох британцев, и о специфике войны в Африке: о жаре днем, песчаных бурях и холодных ночах.

И вот настало время отправляться в путь. Мы получили подорожные и 1 апреля 1942 г. погрузились в экспресс Берлин – Рим, где получили спальное купе на двоих. Под стук колес оба мы уносились в мыслях к тем дням, когда мчались через снега и лед, стремясь побыстрее вернуться из России. Как же быстро все меняется!

Ночь мы провели в Риме, в котором никто, казалось, и не слышал ни о какой войне. Немецкий офицер связи сообщил нам, что далее мы проследуем в Бриндизи по железной дороге, а оттуда нам предстоит самолетом снабжения через Крит вылететь в расположенную в Киренаике Дерну.

Что ждет нас там? Мы были готовы к новым приключениям, можно сказать, жаждали их.

Из Бриндизи мы вылетели на Крит, остров, на котором в прошлом году высадились наши парашютисты и среди них Макс Шмеллинг, легенда немецкого бокса. Крит встретил нас приятным весенним бризом.

Затем утром 8 апреля 1942 г. мы поднялись на борт «Юнкерса»-52, повсеместно прозываемого «Танте Ю»[52], и отбыли на нем в Северную Африку. Меня допустили в пилотскую кабину.

– Придется идти над морем на бреющем, – сообщил мне летчик. – Несмотря на наше превосходство в воздухе, над Средиземным морем то и дело рыскают «Спитфайры» или «Харрикейны». Они прилетают с Мальты, которую, по совершенно непонятным мне причинам, наше начальство до с их пор оставляет как бы в стороне.

В тот момент я даже не думал о том, что нахожусь на войне, о том, что́ может случиться со мной в любой момент. Меня совершенно захватила мысль о том, что я вот-вот увижу другой континент.

Внезапно машина стала набирать высоту.

– Повезло нам, – со смехом заключил летчик. – Скоро сядем в Дерне.

Перед нами вдалеке появился берег Африки: узкая полоса земли у моря, которую облагородили итальянцы, насадив там финиковые пальмы, оливковые рощи и построив белые домики, проложив длинную асфальтовую ленту – шоссе Виа-Бальбиа. За всем этим дышала жаром пустыня.

– Только камни, и все, – пояснил мне пилот, – ничего больше километров на 200 или 300, а уж потом начинается настоящая Сахара с ее белыми песчаными дюнами. Эти равнины, на которых то там, то тут торчат скалы и каменистые холмы, наверное, повидали на своем веку немало армий.

Мне приходилось читать в книгах о бедуинах, о кочевниках, которые уже более 2500 лет скитаются по пустыням Аравии и Ливии, живут по своим собственным законам и не имеют какой-либо государственности. Мне думалось о том, что вот сейчас я увижу нечто такое, что поражает путешественника, когда нога его впервые ступает на подобную землю. Хорошо бы нашлось время узнать и почувствовать новый мир и населяющих его людей.

Поднимая за собой огромные клубы пыли, «Танте Ю» побежала по посадочной полосе. Полуденная жара, точно стояла уже середина лета, сразу же тяжелым грузом придавила нам плечи. Просто два разных полюса, если сравнить с колючими вьюгами России.

– Ефрейтор Мантей, – отрапортовал мне солдат в выцветшей форме. – Позвольте предположить? Майор фон Люк? – его сугубый берлинский акцент звучал для меня сладкой музыкой, возвращая на миг к временам жизни в Потсдаме. – Меня прислали за вами. Вас ждут.

Мы с Беком в своей новенькой тропической форме сразу же казались теми, кем и были, – новичками. Мы взяли вещи.

– Спасибо за то, что приехали за нами, Мантей. Как вы думаете, мы долго протянем тут в этих толстых бушлатах?

– Вы еще вспомните их добрым словом. Ночью в Африке чертовски холодно. А вообще я раздобуду вам что-нибудь у итальянцев. Они разбираются в таких делах.

Ветровое стекло вездехода было сложено и зачехлено, чтобы от него не отражалось солнце.

– Сначала я отвезу вас к Роммелю, а потом поедем в дивизию и в наш батальон.

Все говорили просто «Роммель» и никогда «генерал», настолько он был популярен у солдат, они считали его одним из них.

По дороге Мантей рассказал нам о боях прошедшего года, таких, какими они виделись ему. Он говорил об «отце» разведывательного батальона, подполковнике бароне фон Вехмаре, о его известности, об успехах и о том, как гордился фон Вехмар тем, что был одним из первых, кто вступил на африканскую землю в 1941 г.[53]

– Наш батальон – само яблоко в глазу Роммеля, – гордо сообщил ефрейтор, и я почувствовал, как мне будет непросто.

Мы выехали из Дерны в восточном направлении. Штаб-квартира Роммеля находилась, должно быть, где-то среди оливковых рощ.

– Кому-то надо смотреть в небо. Самолеты обычно налетают сзади.

Эту задачу взял на себя Бек.

Внезапно мы съехали с дороги. Ни тропы, ни дорожки. Следы колес после проезда техники обычно тут же засыпали – маскировка. Вдруг мы остановились. Штаб-квартира Роммеля. Вся техника была рассредоточена и закамуфлирована. В центре стоял огромный грузовик.

– Это «Мамонт». Мы отбили его у британцев и переделали в командирскую машину Роммеля.

Под брезентом я заметил несколько четырехосных бронеавтомобилей разведки. Подобная новая техника еще не встречалась в России, когда я находился там.

Меня все сильнее охватывало волнение. Все-таки я не видел Роммеля со времен Французской кампании 1940 г. Дежурный офицер проводил меня к нему. Его лицо с резкими чертами покрывал густой загар, что придавало генералу вид здорового, полного жизни человека. Он достиг вершин, стал знаменитостью мирового уровня. Роммель находился в отличном расположении духа и явно обрадовался мне.

– Разрешите доложить о моем переводе в Африканский корпус, господин генерал-полковник, – отрапортовал я.

– Рад видеть вас здесь, – отозвался он. – Мне пришлось долго ждать. К сожалению, пришлось отослать Вехмара в Германию. Заболел. Получаете мой любимый батальон, так сказать, в подарок.

Затем по своему обыкновению он перешел прямо к делу:

– Вы прибыли как раз вовремя. Я планирую новое наступление и хочу предвосхитить действия британцев. Вашему батальону придется играть важную роль в операции. Мой начальник штаба, Гаузе, введет вас в курс дела. Затем доложите о своем прибытии командиру дивизии. Как моя старая 7-я танковая? Тяжело досталось в России?

Я коротко рассказал ему и получил разрешение удалиться. Начиналась новая фаза в жизни.

Генерал Гаузе, начальник штаба Роммеля, у которого мне предстояло получить всю информацию, в общих чертах познакомил меня с обстановкой. Затем добавил:

– Роммель очень разочарован индифферентностью высшего руководства. Гитлер и Главное командование рассматривают Северную Африку как «второстепенный» ТВД. В то же время для британцев он имеет решающее значение. Кроме того, командующего злит нерадивость итальянцев, которые без воодушевления воюют с противником на море. В результате недостает снабжения. В марте, например, вместо запрошенных 60 000 тонн военных грузов поступило только 18 000.

По мнению Роммеля, шанс на победу в Африке мы уже упустили. Несмотря на большие потери у противника в подводной войне и на то, что материалы к нему поступают по маршруту длиной 20 000 километров, британцы получают все необходимое для фронта.

Все это звучало не особенно ободряюще. Тем не менее Роммель, по всей видимости, все же еще надеялся повернуть ситуацию в свою пользу. Он рассчитывал захватить Тобрук неожиданным броском и развязать себе руки для марша в Египет, если, конечно, удастся переиграть британцев.

На сем начштаба позволил мне быть свободным.

– Мантей, нам надо в дивизию, – это была 21-я танковая, – а потом сразу же в батальон.

– Так точно, господин майор. Вы, должно быть, на короткой ноге с Роммелем, раз он вас лично принял, – заметил Мантей.

Я рассказал ему, откуда знаю Роммеля и вообще как я попал сюда.

– Да уж, – проговорил он, – смотрите, так вот взял и вызвал вас из России. Нечасто такое бывает. Наш командир, фон Вехмар, был отличным парнем. Его сын, Рюдигер, тоже у нас уже пару недель, служит лейтенантом. Традиция. Все у вас пойдет как надо, господин майор.

Хорошо замаскированная дивизионная штаб-квартира располагалась среди пальм и оливковых рощ. Генерал фон Бисмарк[54] приветствовал меня почти по-приятельски. Он был моим командиром в Восточной Пруссии в 1930 г., когда только начиналась моя карьера военного. Как и многие, кому доводилось служить в пустыне, он выглядел словно бы подсушенным. Безжалостная жара днем, ледяной холод ночью, песчаные бури, миллионы вездесущих назойливых мух и тяжелые бои – все это оставило на нем свою печать.

– Я искренне рад вам, Люк, мы не виделись двенадцать лет[55]. Вам достается отличное наследие. Вехмар и его батальон изрядно отличились, так что последний заслуженно стал любимой частью Роммеля. Поскольку вы из России, вам придется немного притереться. Постарайтесь освоиться как можно быстрее. Мы вполне можем в самом ближайшем будущем перейти в решительное наступление. Всего самого наилучшего!

Офицер штаба ввел меня в курс дела. Задача 3-го разведывательного батальона состояла в ведении наблюдения далеко на юге, с целью предотвращать любые попытки противника обойти нас с фланга или же информировать о подобных замыслах, а кроме того, послужить острием наступления, когда оно начнется.

– Британцы успели как следует укрепить свои позиции в районе Газалы, – продолжал он. – Вот тут находится огромное минное поле, около 500 000 мин, оно тянется от берега к прорытому еще итальянцами колодцу, Бир-Хакейму, что к югу от Тобрука. Бир-Хакейм удерживают французские войска генерала Кенига[56]. За этим барьером британцы стягивают силы и готовятся перейти в наступление, как только соберут все необходимое. Вот этого-то как раз и хочет избежать Роммель, опередив их.

Нам надо смотреть в оба, чтобы британцы, чего доброго, не атаковали к югу от Бир-Хакейма и не вышли во фланг нам. Ваша задача, Люк, среди всего прочего, следить за тем, чтобы враг не ударил нам в тыл.

Мы покинули зеленую Киренаику и отправились на юг. Мантей знал дорогу. Обычно в пустыне ориентировались только по компасу, наиважнейшему прибору, который имелся при себе у каждого. Позади за нами тянулся огромный шлейф пыли, которая тотчас же обволакивала нас, если мы вдруг резко останавливались.

Пустыня жила. Издалека часто было трудно понять, что именно «шевелилось» там – просто ли ветер теребил куст верблюжьей колючки или это катила машина или даже танк.

Внезапно перед нами словно из-под земли выросла вади – русло некогда пересохшей реки, которых полно в пустыне повсюду. В ней и располагался мой батальон, рассредоточившись, как и положено.

Меня приветствовали капитан Эверт, выполнявший обязанности командира батальона, и несколько других офицеров. Все как положено, но, как показалось мне, встречали меня с настороженностью. Заменить «старика» Вехмара было непростой задачей.

Мы проследовали к командирской машине, переоборудованному грузовику «Опель-Блиц». Как объяснил мне Эверт, вся техника оснащалась специальными масляными фильтрами против пыли. У многих машин была «лысая» резина, так что они не оставляли характерного следа. Кроме новых четырехосных бронемашин разведки, я заметил особые мотоциклы «BMW» с двигателями 750 см3, оснащенные узкими гусеницами вместо задних покрышек. Данная техника создавалась специально для условий пустыни.

Я попросил офицеров собраться, чтобы я мог обратиться ко всем сразу. Мне особенно досаждало мое новое тропическое обмундирование, в котором я разительно отличался от прочих, одетых в блеклую форму – предмет их гордости – или же и вовсе в свободные итальянские брюки и рубашки. (Добрый старина Мантей добыл и для меня нечто подобное буквально в считаные дни.)

– Я знаю ваш батальон еще по предвоенным временам, когда служил в Потсдаме, – начал я. – Между нашими двумя батальонами всегда существовало здоровое соперничество, каждый претендовал на звание лучшего. Но мы также не раз и не два действовали вместе, рука об руку. Для меня большая честь принять часть вашего любимого командира и прославленного ветерана фон Вехмара. У меня за плечами есть небольшой опыт – Французская кампания и Россия. Мне предстоит многому научиться, и тут я был бы рад вашей помощи. Хотелось бы по возможности поскорее отправиться в дозор с одним из разведывательных патрулей, чтобы освоиться.

Я пожал руку каждому – лед, совершенно очевидно, удалось растопить.

Мне сказали, что наш обычный противник на стороне британцев – Королевский драгунский, 11-й гусарский полки[57] и причинявшая особенно много неприятностей Группа дальнего действия в пустыне легендарного подполковника Дэвида Стерлинга. Британцы имели на вооружении лучше бронированные, но менее быстроходные бронемашины разведки «Хамбер», мы же располагали проворными четырехосными бронеавтомобилями[58]. Между тем мы «понимали» друг друга. Уважение к противнику и тенденция играть по правилам превалировали.

Мне стала привычной Фата-Моргана – мираж, нечто походившее издалека на озеро, но исчезавшее при приближении. Перестали пугать меня и кошмарные песчаные бури, которые итальянцы называли «Гибли». Обычно они бушевали день, но случалось, и целых три. Они словно предупреждали о своем приходе. Небо становилось черным, песок забивался во все поры и делал любые передвижения, не говоря уже о военных операциях, просто невозможными.

Я научился ориентироваться по компасу, а ночью находить свой батальон путем обмена условными световыми сигналами. Обстановка в разведывательных дозорах, действовавших в глубине пустыни, буквально зачаровывала меня.

В первые недели после моего приезда в Африку там царило относительное затишье. Время от времени британцы отправляли разведчиков в южном направлении. Однако мы перехватывали противника путем развертывания широкой сети патрулей. Тут нас особенно выручали наши быстрые четырехосные машины.

К началу мая 1942 г. я почувствовал, что окончательно «сжился с коллективом». Я побывал во всех ротах, хорошо узнал людей и поучаствовал в нескольких дозорах. Свыкся с ритмом повседневной жизни. Утром мы обычно выпивали пол-литра жидкости, днем не пили ничего, а вечером приканчивали «вторую половину» рациона. Снабжение поступало раз в несколько дней, обычно колоннами с охраной, чтобы не дать британцам перехватить их.

Научились мы переживать и холод ночей. Только утром, когда жара наступающего дня постепенно брала свое, мы снимали наши тропические бушлаты и толстые неуставные шарфы. Действовал принцип термоса, который был выведен нами в результате наблюдения за бедуинами. Однако миллионы мух становились самой настоящей пыткой. Количество их, к счастью, уменьшается по мере того, как углубляешься в пустыню.

Днем жара делалась невыносимой. Тень была самым желанным на свете. Некоторые даже жарили яичницу на раскаленной броне танков. Это не сказки, мне самому случалось делать подобные вещи.

Период обильного выпадения осадков уже прошел, но если вдруг шел дождь, маленькие вади в считаные минуты наполнялись метровой глубины потоками воды, которые мчались по руслам, сметая все на своем пути. Как-то я сам видел, как грузовик с нашей полевой кухней, который не успели быстро убрать из вади, течением протащило на расстояние в несколько сотен метров.

В процессе разведывательных рейдов мы как-то встретились с семьей бедуина. Только бедуины знали, где копать, чтобы добраться до подземных озер с пресной водой. Они останавливались в какой-нибудь вади и рыли скважину, наскоро проводили каналы, высевали просо и жили около поля до тех пор, пока не приходило время собирать урожай. Потом они грузили зерно на спины верблюдов, засыпали скважину и уходили, оставляя за собой все таким, как было до их появления тут. Итальянцам удалось отыскать несколько таких скважин, построить колодцы и использовать такие точки как важные пункты в сети снабжения. Бир-Хакейм как раз и представлял собой одну из таких бывших скважин.

Как-то я вступил в контакт с семьей бедуина. Они, похоже, приготовились сняться с места. При нашем приближении женщины тотчас же бросились в палатки – чужакам не полагалось смотреть на них. К нам вышел старейший член семьи. Мы объяснили, что мы немцы.

– Мы не хотели тревожить вас и еще меньше вынуждать уходить из земель ваших предков. Сожалеем, что доставили вам неудобства. Вас, наверное, страшит война, мины и все прочее?

Я произнес все это на чудовищной смеси немецкого и итальянского, с вкраплениями арабского, стараясь, чтобы они поняли меня.

– Мы всегда знаем, где вы, и уходим, если становится опасно, – отозвался старейшина. – У нас довольно мест, где можно найти воду и вырастить просо. Мы рады приветствовать вас, немцев. Мы не любим итальянцев, которые захватили нашу страну, а еще больше – британцев, угнетающих наших братьев в Египте и других арабских странах. Придет день, и все вы уйдете отсюда, исчезнете, и пустыня вновь станет безраздельно принадлежать нам. Да пребудет с вами Аллах, вы нам нравитесь!

Было странно услышать, что бедуины не только почитают императора Вильгельма II и канцлера Бисмарка (которых считали все еще живущими), но и одобряют гонения Гитлера против евреев; это уже из собственной нелюбви к ним. Мы постарались избежать бесед на еврейскую тему.

Неожиданно 24 мая 1942 г. – я к тому времени находился в Африке уже семь недель – нас вызвали в дивизию. Генерал фон Бисмарк проинструктировал командиров:

– Роммель решил перейти в наступление. Британцы каждый день получают снабжение. Можно с уверенностью сказать, что скоро они развернут атаку. Наши снабженцы опаздывают, грузы поступают слишком медленно и идут через порты Триполи и Бенгази, а не через Дерну. Все это означает, что материалы приходится доставлять по одному прибрежному шоссе за 2000 километров.

Возможно, британцы в курсе наших планов, знают, когда мы будем наступать. По всей видимости, наши донесения перехватываются, разговоры прослушиваются. Однако им не известно, где будет нанесен главный удар.

Затем фон Бисмарк отдал нам боевые приказы и подчеркнул, что выполнение их потребует напряженного ночного перехода. Роммель намеревался двинуть весь Африканский корпус в обход противника с юга, у Бир-Хакейма, чтобы потом развернуть его на север, отрезать Тобрук и устремиться в восточном направлении к границе Египта. Атака на севере – удар по позициям британцев в районе Газалы – задумывался как отвлекающий маневр.

Моему механизированному разведывательному батальону, действовавшему отдельно на правом крыле, предстояло наступать в обход Бир-Хакейма широким охватным маневром, чтобы блокировать прибрежную дорогу восточнее Тобрука, а также обеспечивать правый фланг Африканского корпуса путем дозорного патрулирования.

Мы сосредоточились на исходных позициях в ночь с 26 на 27 мая 1942 г. в кромешной темноте. В черном южном небе ярко светили звезды. Каждой машине был задан точный азимут, которого водители были обязаны строго придерживаться, чтобы каждая единица техники из тысяч, стартовавших в ночь, шла своим курсом.

Незабываемая сцена, нечто мистическое. Машины справа, слева и впереди. Мы ограничивали скорость, чтобы не поднимать слишком много пыли и не терять визуального контакта с соседями. Мы медленно пробирались сквозь ночь. Через какое-то время проследовали Бир-Хакейм, оказались к югу от него. Мы знали это, хотя и не видели его.

Далеко на севере мелькали светлячки – вспышки артиллерийских орудий итальянцев. Как нам сказали позднее, на участке фронта под Газалой Роммель бросил на противника трофейные британские танки и грузовики с установленными на них старыми авиационными двигателями, чтобы создать побольше шума и вызвать ощущение масштабной танковой атаки. Наступление на противника у Газалы разворачивали итальянские дивизии под командованием немецкого генерала.

Шел уже октябрь 1942 г. На фронте вообще стояло затишье, а в нашем оазисе и подавно. Ежедневные облеты территории на «Гибли» не выявляли чего-то экстраординарного на нашем участке.

Между тем дни нашего пребывания в благодатном оазисе Сива были, несомненно, сочтены. Сообщения о приготовлениях британцев накапливались горами огромных папок. Я разработал план, который позволял тыловым частям, включая «взвод булочников», пройти в направлении берега, избежав опасности со стороны атакующих британцев.

Кроме того, я обсудил с ротными командирами два варианта развития событий: продвижение по извилистой дороге на север или же – на запад через оазис Джарабуб, откуда уже можно будет развернуться на север. Горючего и боеприпасов у нас хватало. Все свободные канистры мы залили водой. Нам приходилось считаться с реальностью: в первые дни после начала наступления начнется неразбериха, так что на регулярное снабжение, особенно тем, кто находится так глубоко в пустыне, лучше не рассчитывать.

В середине октября, по имевшимся у нас сведениям, британцы располагали 1000 танков, включая 400 новейших и превосходящих все прочие образцы американских «шерманов», против которых мы могли выставить только 200 наших боевых бронированных гусеничных машин. Натиск 195 000 британцев (вместе с их союзниками), части которых были полностью механизированными, с нашей стороны должны были сдерживать 24 000 человек[67]. В середине октября к нам поступило всего 44 процента от минимально необходимого объема снабжения на следующие одиннадцать суток. Горючего для танков едва хватило бы на 300 километров. Кроме того, противник достиг полного господства в воздухе. Небольшое количество имевшихся у нас истребителей, которые больше всех страдали от нехватки топлива, ничего не могли поделать с Королевскими ВВС[68].

23 октября зашипели «адские сковородки» – грохотом 1000 артиллерийских стволов «затрещали дрова в печах под ними». КВВС тоже бросились в атаку. Монтгомери открыл сосредоточенный огонь по нашим позициям, благодаря чему сумел пробить бреши в наших хитроумно устроенных минных полях.

Мой батальон поднялся по тревоге.

– Контратака силами 15-й танковой дивизии назначена на завтра, – сообщил нам Гаузе. – Находитесь в состоянии готовности либо к участию в контрударе, либо к обороне на южном фланге.

Приказы от Гаузе поступили по рации (они были перехвачены и расшифрованы в Блечли-Парк британскими специалистами, работавшими в программе «Ультра». Об этом в 1985 г. сказала мне Джин Хауард). То, что все наши намерения немедленно становились известны британцам, оказывало наиболее разрушительное воздействие.

На следующий день обстановка стала более тревожной: генерал Штумме, находившийся на передовой в частях, очутился на участке, где попал под сосредоточенный огонь противника и погиб, по всей видимости, в самый ответственный момент – в разгар атаки. Роммель моментально прервал лечение и примчался в Дерну – так и не успев поправить здоровье – 25 октября[69]. Возвращение его воодушевило наших солдат.

Контратака не увенчалась успехом. Под градом пуль и снарядов, под рвущимися РС, впервые примененными британскими истребителями и штурмовиками, перед лицом бронированного танкового вала она захлебнулась. Однако Африканский корпус и итальянские дивизии отчаянно оборонялись перед наступающими британцами. Несмотря на то что наши позиции беспрестанно обрабатывали КВВС и тяжелая артиллерия, Монти смог осуществить прорыв не ранее 29 октября. Бомбардировщики и истребители противника шли сменяющими одна другую волнами, шли как на параде в мирное время, не оставляя нас в покое даже ночью, на поле сражения было светло, как днем, от множества осветительных ракет.

Затем Монти перегруппировался. В ночь с 1 на 2 ноября 1942 г. стартовала вторая стадия наступления. Силами 400 танков, при мощной поддержке артиллерии и авиации противник атаковал на узком фронте на севере, обрушив всю тяжесть удара на слабые итальянские дивизии, и осуществил прорыв. Атакующие буквально стерли с лица земли итальянцев, многие из которых были ранены или погибли.

Роммель перебросил на участок прорыва 21-ю танковую дивизию, дислоцированную южнее[70]. Мне же отдали приказ прикрыть брешь и поддержать брошенный на произвол судьбы XX итальянский корпус.

В тот же день, 2 ноября, в соответствии с заранее подготовленными планами я распорядился, чтобы части снабжения, в том числе и взвод пекарей, отступали в Киренаику. Чтобы не утратить связи с ними, я снабдил их бронеавтомобилем с рацией.

До рассвета 3 ноября мы оставили оазис Сива и передислоцировались в район расположения XX итальянского корпуса, который на тот момент, если не считать активности КВВС, еще не испытывал на себе сильного натиска наступающего неприятели.

К огромному счастью, мне удалось сохранить связь со штабом Роммеля. Мне сказали, что Роммель вот-вот отдаст приказ об отступлении, поскольку нет никакой возможности удержать прорванный на нескольких участках фронт, особенно в условиях непрекращающихся ударов с воздуха. Отдав британцам Киренаику, Роммель рассчитывал добраться до Триполитании и создать там рубеж обороны. При этом особенно важным для него представлялось сохранить как можно больше людей, отвести на дистанцию почти в 2000 километров наши части, особенно немеханизированные итальянские пехотные дивизии.

Пока Роммель занимался подготовкой к спасению наших войск, от фюрера поступил сколь же краткий, столь и бескомпромиссный приказ: «У солдат нет выбора, только победа или смерть». Все это означало, что высшая власть запрещала любое отступление.

Как признавался мне Роммель спустя некоторое время, он разрывался между долгом – обязанностью всецело подчиняться приказам командования – и необходимостью принять решение в соответствии с положением на фронте, где создалась угроза гибели всего нашего африканского контингента. Во второй половине дня 3 ноября он решился довести приказ фюрера до сведения командиров, солдатам же велел пока ничего не говорить. Роммель был просто раздавлен, однако он все же подчинился.

Утром 4 ноября, после мощной артиллерийской подготовки, британцы перешли в наступление против Африканского корпуса. Они располагали 200 танками, включая и новейшие «шерманы», у нас же осталось лишь 20 танков. Несмотря на прорванный в нескольких местах фронт, Африканский корпус продолжал держаться и наносить неприятелю значительный урон, особенно за счет применения 88-мм орудий. Однако в то время как противник имел возможность восполнять потери практически немедленно, нам не хватало всего – танков, тяжелого вооружения и боеприпасов.

Затем около десяти часов, после интенсивного артиллерийского обстрела и массированных налетов КВВС, британцы ударили на XX итальянский корпус, который, не располагая адекватным оборонительным вооружением, просто не мог выдержать атаку. Я попытался как-то помочь итальянцам, но имел в своем распоряжении лишь разведывательную бронетехнику, тогда как они – слабые противотанковые орудия, одним словом, поддержка моя была скорее моральной.

У меня разрывалось сердце от того, что приходилось видеть, как отчаянно, истекая кровью, сражаются наши самые верные союзники, дивизия «Ариете», как погибают остатки дивизий «Триесте» и «Литторио», их жалкие танки («жестянки из-под сардин», как мы называли их) один за другим вспыхивали на поле боя жаркими кострами. Хотя нам самим приходилось вести бои, мне удалось сохранить взаимодействие с XX итальянским корпусом до тех пор, пока его почти полностью не окружили.

Около 15.30 командир дивизии «Ариете»[71] послал по рации последний рапорт Роммелю: «Мы окружены, танковая дивизия “Ариете” еще держится». К вечеру XX итальянский корпус прекратил свое существование. Мы лишились верных и храбрых боевых товарищей, от которых требовали больше, чем они могли сделать.

Британцы устремились вперед на участке шириной около 20 километров и создали угрозу обхода с юга Африканскому корпусу, который отчаянно дрался на позициях к северу. Тут Роммель и решился на немедленное отступление, таким образом не подчинившись приказу Гитлера. Из примерно 750 танков[72], имевшихся в распоряжении наших войск в Африке на момент перед началом британского наступления, у нас осталось всего 12 машин.

Я получил приказ выйти из боевого соприкосновения с неприятелем и передислоцироваться для начала в район между оазисами Сива и Джарабуб, находившимся к западу от Сивы уже на территории Ливии. Задача моя состояла в ведении разведки во всех направлениях и предотвращении фланговых охватов отступающих частей с юга.

Утром 5 ноября, не вступая в бой с противником, мы вышли в район к северу от оазисов Сива и Джарабуб. Наши дозоры действовали «широким веером», прощупывая местности к востоку, к юго-востоку и к югу. Песчаные бури сменялись ливнями, что делало многие дороги для откатывающихся частей армии «Африка» непроходимыми[73].

На следующий день мы столкнулись с британскими дозорами, посланными, по всей видимости, с целью выяснить возможность осуществления флангового охвата. Однако мы легко отразили врага.

7 ноября патрулировавший далеко на востоке отряд обнаружил генерала Рамке, командира парашютной бригады, которая вела боевые действия к югу от Эль-Аламейна[74]. Мы доставили генерала Рамке в расположение батальона на машине разведки. Он выглядел совершенно измотанным и попросил как можно скорее доставить его к Роммелю. Для его парашютистов – элитной части – настали времена суровых испытаний и геройских подвигов.

Я немедленно доложил Роммелю по рации:

– Нами обнаружены генерал Рамке с его 700 человек и вооружением. Он находится на моем командном пункте.

Роммель ответил, что очень беспокоился о судьбе парашютистов и считал их часть уничтоженной. Мне было приказано доставить генерала к командующему и помочь парашютистам транспортом.

Никогда не забуду, какими измученными казались парни Рамке, когда мы увидели их в расположении нашего батальона. Они избавились от «всего лишнего», оставив при себе только воду и оружие, однако моральный дух находился на поразительной высоте.

Утром 8 ноября Роммель появился на моем командном пункте – восточнее границы между Египтом и Ливией – и ввел меня в курс происходящего. С 4 ноября армия «Африка» отступала к ливийской границе на всех участках фронта. Мы из последних сил сдерживали отчаянный натиск британцев. Горючее, которое разгружалось в Бенгази, поступало на фронт слишком поздно или вовсе не доходило до немецких танковых дивизий, в результате приходилось взрывать последние машины. На тот момент на ходу оставалось лишь четыре танка, так что основную нагрузку по отражению неприятеля несли 88-мм орудия.

Роммель рассказал о том, какой кошмар творится на шоссе вдоль побережья. Под ударами британских танков, под постоянными атаками авиации солдаты бросают пылающую технику и пытаются найти спасение в бегстве. Поскольку дорога блокирована, грузовики снабжения не в состоянии пробиться к местам назначения.

Роммель намеревался создать на перевалах Ливии заставы из офицеров и с их помощью провести через горы по возможности большую часть сил армии «Африка».

На лице Роммеля явственно читались следы глубокого разочарования.

– Из-за безумного приказа Гитлера мы потеряли сутки, упустили наиважнейший момент, понесли потери, которые нечем восполнить. Удержать Киренаику я не смогу, а потому с остатками Африканского корпуса, возглавляемыми полковником Байерляйном[75], я пройду через Южную Киренаику, прорвусь через нее, невзирая на песчаные бури, чтобы создать рубеж обороны у Мерса-эль-Брега (у самой границы Триполитании).

У меня есть сведения, – продолжал Роммель, – что британцы, силами разведывательных подразделений и бронемашин, стараются развить успех и произвести фланговый охват с юга всего Африканского корпуса. Их прорыв грозит нам гибелью. Поэтому я пошлю вам группу разведки Фосса – 580-й моторизованный разведывательный батальон майора Фосса и 33-й моторизованный разведывательный батальон майора Линау[76], – чтобы у вас хватило сил отразить любой маневр на окружение.

Казалось, Роммеля ничем не взять. Однако нельзя было не заметить, сколь сильно подорвало его силы отношение высшего руководства. Во что превратилась гордая армия «Африка» Роммеля? Как же тяжело ему было в считаные дни бросать все, что было им завоевано в отчаянных и ошеломляющих по смелости операциях.

Мы все чувствовали себя обязанными встать плечом к плечу с «нашим Роммелем».

Прибыли со своими батальонами майор Фосс и майор Линау. Под моим командованием была сформирована механизированная группа разведки армии «Африка». Фосс рассказал мне подробнее о том, какие ужасные сцены разворачиваются на побережье.

– Страшно было видеть, как итальянцы и наши солдаты гроздьями повисают на последних уцелевших машинах, – сказал Фосс. – Некоторые из оставшихся танков пришлось тянуть на буксире – горючее кончилось. Снабженцы практически не могли прорваться к нам через массы отступающих. Но самое кошмарное – наша беспомощность перед лицом КВВС, которые замостили дорогу заново, только не асфальтом, а бомбами. Они поливают колонны огнем не только днем, но и ночью.

Я разделил подконтрольную территорию на оперативные участки, чтобы вся она постоянно находилась под наблюдением наших трех батальонов.

На следующий день Гаузе прислал нам «Физелер Шторх», испытанную легкую машину, незаменимую для разведки и связи, особенно в нашей ситуации, поскольку «Гибли» нам пришлось вернуть итальянцам. Мой адъютант или я раз или даже дважды в день садились в самолет и облетали районы патрулирования, чтобы вовремя засечь противника. Так мы экономили горючее в баках нашей разведывательной техники.

5 ноября остатки некогда гордой армии «Африка» пересекли границу Ливии. В течение следующей недели, к 13 ноября, наши измученные и изрядно поредевшие части достигли Мерса-эль-Брега. Ценой ужасных потерь командующему удалось сохранить армию, пройдя 1000 километров; в 21-й танковой дивизии на ходу осталось четыре танка.

8 ноября из штаб-квартиры сообщили о высадке американцев в Марокко и в Алжире и о том, что создается угроза удара по армии «Африка» с двух сторон. Чтобы предотвратить это, 9 ноября части Люфтваффе высадились в городе Тунис и около него; 11-го к ним добавились парашютисты. Следом подтягивались немецкая 10-я танковая и одна итальянская дивизии. Была сформирована 5-я танковая армия.

Новость о высадке американцев очень встревожила нас, хотя от Туниса нас пока еще отделяло большое расстояние. Пошли слухи, будто бы французское оперативно-тактическое соединение выступило из Чада и двигается через пустыню в направлении Туниса, чтобы отрезать нас ударом с юга.

Через несколько дней из штаба Роммеля сообщили о том, что пришлют на усиление мне итальянский разведывательный бронебатальон «Ницца». Поначалу такая перспектива мало порадовала меня, поскольку я не приходил в восторг от качества вооружения итальянцев и от состояния их боевого духа. Однако они прибыли, как положено – полнокровное подразделение, грамотное руководство. Их командир, высокий светловолосый майор, отрапортовал о своем поступлении в мое распоряжение. Позднее он признался, что получил назначение «по причинам дисциплинарного характера» – попросту завел интрижку с представительницей королевской фамилии. Все офицеры и солдаты были исключительно с севера – из Пьемонта и Венеции. Гордые и смелые, они стремились доказать нам, что умеют сражаться.

– Могли бы наши дозоры действовать совместно с вашими? – спросили меня командир и его офицеры. – Это стало бы для нас самой лучшей школой.

Я осмотрел их бронемашины[77].

– Опять банки с сардинами, – ворчали наши люди, глазея на технику союзников. И верно, снаряжение не отвечало даже стандартам времен начала Польской кампании. Куда им до британских «хамберов», что могут они поделать против противотанковых пушек противника. Между тем итальянцы рвались в бой.

Впоследствии меня одолевали противоречивые чувства: восхищение граничило с жалостью, которую вызывали у меня эти отважные люди. Они теряли друзей, проливали кровь, но не сдавались, до конца оставаясь нашими добрыми друзьями.

Мы же, несомненно, часто несправедливо относились к нашим союзникам итальянцам. Называя их повсеместно «макаронниками», мы традиционно смотрели на них не как на помощь, а как на обузу. При этом мы как-то все время забывали о том, что их бронетехника не шла ни в какое сравнение с той, которой располагали мы и наши противники в Северной Африке.

Итальянцы отличаются жизнерадостностью и дружелюбием, они не такие, как мы, немцы. О них можно сказать, что они «работают, чтобы жить», тогда как мы в большей степени «живем, чтобы работать». Нельзя не признать, что итальянцы – выдающиеся саперы, мастера строить укрепления и дороги; ну и, конечно, они дали миру лучшую оперу и лучших исполнителей классической музыки. Наследие культуры древних римлян и теперь чувствуется в этом народе, оказывает влияние и на другие страны. Обаяние и живость, средиземноморский климат – все это неизменно восхищает гостей из других земель.

Все эти качества и особенности, разумеется, оказывают влияние на итальянского солдата. Он не способен принимать войну со смертельной серьезностью и не желает продолжать ее тогда, когда она становится безнадежной. Патетика Гитлера с его воззваниями вроде «пусть немецкие солдаты сражаются или умрут» совершенно чужда итальянцам.

Вот под таким углом и следует смотреть на боевые качества и боевой дух наших союзников. Тем более могли мы оценить вклад батальона «Ницца», офицеры и солдаты которого храбро сражались плечом к плечу с нами до конца – до горького конца.

Невозможность возмещать потери в вооружении, нехватка боеприпасов и горючего и прочие снабженческие проблемы катастрофическим образом сказывались на процессе отступления. Я уже не говорю о тех танках и прочей боевой технике, которую приходилось тащить на буксирах или взрывать, достаточно сказать, что порой случалось, что немецкий танковый корпус встречал атакующих британских танкистов или самолеты КВВС неподвижным из-за отсутствия бензина.

Наш разведывательный батальон был в огромном долгу перед начальником снабжения: ему то и дело удавалось добывать жизненно важное топливо и переправлять его к нам в пустыню маленькими колоннами. Только однажды такая колонна попала в переделку за линией фронта и была уничтожена британцами, о чем сообщил нам радист из сопровождавшей снабженцев бронемашины.

Для нас это обернулось введением рационирования воды: пол-литра в день на человека из расчета на десять дней. Пол-литра воды для питья, и никакой речи о мытье или бритье. Но ничего не поделаешь, приходилось экономить – без воды посреди пустыни нам было просто не выжить. Несмотря на все лишения, мы продержались эти десять дней.

Начиная с 6 ноября моя группа разведки, находившаяся тогда далеко в пустыне, действовала сначала из оазиса Джарабуб, расположенного примерно в 250 километрах к югу от побережья.

Каменная пустыня не была такой же ровной, как дальше на север, и это не позволяло проводить крупные военные операции. Чем дальше мы углублялись в южном направлении, тем более гористой становилась местность. Местами попадались словно облизанные ветром скалы – целые гряды скал, тянувшихся с севера на юг и превращавшиеся в препятствие, преодолеть которое было затруднительно. А еще южнее начиналась песчаная пустыня с ее высокими, непроходимыми барханами. Длинные морщины вади могли послужить укрытием на случай внезапной атаки.

Днем было очень жарко, а ночью жутко холодно, так что счастлив был тот, кто имел при себе бушлат или шарф, а лучше и то и другое. Вновь и вновь на нас обрушивались то песчаные бури, то ливни.

Возобновились стычки с неприятелем. Нам встретились «старые друзья» – Королевский драгунский и 11-й гусарский полки, с которыми мы уже имели дело по пути к Эль-Аламейну. Хотя мы понимали, что прикрываем отступление армии «Африка» на запад, у нас не было ощущения того, что мы бежим. Мы действовали на всех направлениях с целью поддержания соприкосновения с противником и сохранения возможности находиться в курсе его намерений. Чтобы разузнать о планах врага получше, приходилось добывать «языков».

Наши бронетанковые патрули разработали собственную тактику «поимки в сети»: на ровной местности, где видимость доходила порой до 20 километров, мы строили свои быстрые четырехосные бронемашины охватным серпом и заманивали в него британские «хамберы», чтобы захлопнуть западню с двух сторон. Обычно тактика срабатывала, хотя, случалось, мы теряли отдельные бронемашины под огнем более мощных пушек «хамберов».

Ко мне привели первых пленных, и некоторые из них приветствовали меня словами:

– С новым свиданьицем, разведка.

Британцы не расставались со своим чувством юмора ни в каких ситуациях. После недолгих расспросов мы выяснили, что главная задача британских батальонов – не дать нам перерезать артерии снабжения Монтгомери нападениями на них из пустыни.

Однако более интересным оказалось то, что сообщил молодой офицер, который тут же пожалел о том, что раскрыл рот. Группе дальнего действия в пустыне майора (позднее подполковника) Стерлинга поручили отыскать путь для того, чтобы провести целую британскую танковую дивизию через горную местность дальше на юг. С такого момента началась наша так называемая «охота на Стерлинга». Иногда нам попадались следы колес, оставить которые могли только его бронеавтомашины разведки. Но вновь и вновь этим хитрецам удавалось избежать столкновений.

Пару недель спустя дозорным посчастливилось захватить сбившуюся с пути командирскую машину Группы дальнего действия в пустыне. Так в руки нам попала карта, на которой был обозначен весь маршрут, по которому британцы намеревались провести в тыл нашим подготовленным позициям целую танковую дивизию. Благодаря этой карте Роммелю удалось спасти от угрозы окружения некоторые части Африканского корпуса.

Со временем мы узнали имена командиров двух британских разведывательных батальонов. Моя фамилия тоже нередко звучала у противника – частенько пленные говорили мне:

– Так вот вы какой, майор фон Люк. Мы тоже ловили вас, да не получилось.

В то время как вся армия «Африка» прилагала титанические усилия, чтобы в порядке осуществить отход через Киренаику, мы с нашими четырьмя батальонами имели возможность три недели действовать на полной воле, не тревожимые танками и самолетами противника.

Мы даже разработали своего рода традицию. Где-то около пяти вечера разведывательные дозоры начинали сворачиваться, чтобы вовремя добраться до базы, потому что на лишенной даже деревьев, не говоря уже о каких-либо других ориентирах, местности найти путь к месту расположения было просто невозможно. С целью избежать обнаружения нашего лагеря неприятелем подавать световые сигналы разрешалось только в самом крайнем случае. Оба британских батальона поступали аналогичным образом, а потому после 17.00 вся разведывательная и вообще боевая активность затухала, чтобы возобновиться с рассветом следующего дня.

– Мы могли бы договориться с британцами о перемирии начиная с 17.00 и до утра, – пошутил я как-то, обращаясь к стоявшим рядом.

– Почему бы нет? – подхватил лейтенант Венцель Людеке, офицер резерва, ранее работавший на киностудии UFA помощником режиссера. – В конце концов, – продолжал он, – юмора у британцев не отнять. Надо хотя бы предложить им.

На помощь нам пришел случай. Как-то вечером, когда все отряды уже возвратились, меня навестил мой начальник разведки.

– Королевский драгунский полк на связи, – сообщил он, – хотят поговорить с вами.

– Привет, это Королевский драгунский. Может быть, вам покажется необычным такое обращение по рации, но сегодня вечером у нас пропал лейтенант Смит со своим отрядом. Он, часом, не у вас? Если да, то как у них дела?

Одному из наших патрулей посчастливилось взять в плен нескольких солдат противника. Как выяснилось, это действительно оказался лейтенант Смит со своим отрядом.

– Да, он у нас. Никто из них не ранен. Они передают привет семьям и друзьям, – затем последовало мое контрпредложение: – Можем ли и мы обращаться к вам и в 11-й гусарский, если кого-нибудь недосчитаемся?

– Разумеется, всегда рады будем помочь.

Прошло всего несколько дней, прежде чем мы выработали «джентльменское соглашение»:

– Ровно в 17.00 все враждебные действия приостанавливаются. Мы прозвали это «чаепитием»[78]. – В 17.05 мы и британцы будем выходить друг с другом на связь открыто, чтобы «обменяться новостями», в том числе и относительно пленных.

Вообще-то, с расстояния где-то в 15-20 километров мы часто слышали, как британцы растапливают свои печки и готовят чай. Соглашение соблюдалось обеими сторонами до тех пор, пока обстоятельства не развели нас в Тунисе. Пленным нередко приходилось оставаться у нас по несколько дней, пока не прибывала следующая колонна снабжения и их можно было отправить в тыл. Мы делились с ними чем могли из своего небогатого пищевого довольствия.

Однажды вечером, когда мы настроили рации на волну Белградской радиостанции и стали слушать «Лили Марлен», некоторые из пленных принялись подпевать.

– Там, у себя, мы тоже каждый вечер слушали «Лили Марлен», – признались они. – Уже есть английская версия. Монти строго-настрого запретил ее, но нам нравится и мелодия, и сентиментальные слова.

Французы и американцы тоже слушали ее, как выяснили мы позднее. Она каким-то образом облегчала всем жизнь.

Как-то незадолго до Рождества во второй половине дня, около четырех часов, я решил отправиться на высоту примерно в 12 километрах к югу, чтобы осмотреть местность. Непредусмотрительно я поехал на легком бронеавтомобиле без рации, я не очень волновался, так как к пяти рассчитывал вернуться. Так или иначе, я приказал водителю трогаться в путь.

Ничего необычного мне обнаружить не удалось, мы поехали обратно и… по пути обнаружили крупный британский отряд прямо между собой и своим батальоном. Противник, по-видимому, намеревался встать тут лагерем на ночь. К счастью, мы остались незамеченными и отъехали сначала на юг, а потом повернули на запад. Из-за трудной местности прошло немало времени, пока мы смогли как следует увеличить расстояние между собой и британцами. Тем временем вокруг темнело, и шансов отыскать батальон становилось все меньше. Хотя в машине и не было рации, у меня имелся по меньшей мере компас.

В последнем свете уходящего дня мы заметили вади, в которой решили заночевать. Приблизившись к склону, обнаружили там семейство бедуина с верблюдами и палатками. С куском белой материи я направился к бедуинам, которые тут же сбежались и собрались все вместе. Я объяснил им, что я немец. На дикой смеси итальянского и арабского мне удалось обрисовать им свое положение и попросить принять меня с водителем на ночлег.

– Будьте нашими гостями, немцы. Ничего не случится с вами, а утром мы покажем вам дорогу к своим. Завтра мы тоже снимемся отсюда и двинемся на юг и не вернемся до тех пор, пока вы и британцы не уйдете.

Женщины, как и всегда, оставались в палатках и лишь исподтишка бросали взгляды на чужестранцев. Старший в семье проводил нас к очагу, и мы уселись возле него. Кочевники подбрасывали в невысокий костер стебли верблюжьей колючки, над пламенем на железных вилках висели три чайника. Начиналась арабская чайная церемония.

В одном чайнике кипела просто подслащенная вода, в другом она заправлялась листьями, в третьем же в сладкую воду всыпали чай. Процесс продолжался до тех пор, пока крепкий и тягучий чай не перелили в котелок. Затем раздали маленькие пиалы в медных подстаканниках, и наступил самый удивительный момент. Старший в семье брал пиалы одну за другой, подносил носик котелка к самой кромке чашки и, пока чай лился, поднимал котелок все выше и выше, так что в конце чайная струя падала в пиалу с высоты около метра, но при этом не проливалось ни капли. Как мне объяснили потом, делалось это для того, чтобы чай напитался воздухом, что поможет сделать напиток особо ароматным. Еще мне сказали, что для бедуинов особая гордость состоит в том, чтобы уметь аккуратно разлить чай в маленькие пиалы с высоты спины верблюда.

Вот так мы и сидели вместе: бедуинская семья, я и мой водитель. Тем временем настала ночь, и все небо покрылось звездами, среди которых было легко различить Южный Крест. Мы вдруг ощутили, в каком невероятном и благодатном месте очутились. Почти молча мужчины в бурнусах сидели у костра, отблески пламени которого придавали их лицам красно-коричневый оттенок. Мне вдруг почудилось, что течение времени остановилось, что его не стало, ведь мы могли бы сидеть тут так тысячу лет назад или через тысячу лет в будущем – часы, дни, месяцы, годы и даже столетия не имели тут никакого значения.

Мы завернулись в свои бушлаты – ночи в пустыне очень холодные. Перед самым рассветом бедуины свернули шатры. Старший в семье подошел проститься с нами:

– Немцы, мы снимаемся с места и идем к следующему колодцу. Поезжайте по этой верблюжьей тропе, пройдет три часа («верблюжьих часа»)[79], затем вам встретится другая тропа, которая ответвляется и уходит вправо. По ней вы проедете пять часов, затем увидите пригорок, а оттуда – ваших друзей. Британцы же вас не заметят. Да благословит вас Аллах и да поможет вернуться в свою страну живыми и невредимыми.

Мы пожали друг другу руки, и он ушел – растворился в пустыне со своим верблюдом.

Для меня всегда оставалось непостижимым, откуда эти люди так точно знали, где находятся наши позиции, ну и британские тоже.

Я перевел «верблюжьи часы» в «часы машины разведки», прикинул направление по компасу, и, осторожно проследовав по указанным тропам, мы выехали прямо к нашему батальону!

В расположении части царила тревога. Вчера вскоре после наступления темноты на поиски отправились патрули, которые смогли вернуться обратно в батальон, только воспользовавшись световыми сигналами. Нас же, естественно, не нашли. В конце концов связались с британцами из Королевского драгунского и 11-го гусарского полков, спросили у них, не взяли ли они нас в плен.

– К искреннему сожалению, нет, – ответили там, – мы были бы рады принять у себя вашего командира!

Наступило Рождество 1942 г., но времени праздновать у нас не было. Да и в любом случае, как праздновать? В глубине пустыне, где нет не то что деревьев, бывает, и кустов не найдешь, в жаркие дни мы мысленно уносились домой, к нашим родным и близким, которым приходилось прятаться от воздушных налетов и голодать, получая минимум продуктов по карточкам.

31 декабря, в канун Нового года, неожиданно прилетел Роммель на своем «Физелер Шторхе». Он познакомил меня с обстановкой и проинструктировал насчет дальнейших планов:

– Люк, рано или поздно томми вновь атакуют и обойдут с фланга на юге наши позиции под Буэратом. Оставшиеся силы танковых дивизий нужны мне на севере. Группа разведки вновь пополнится. В ближайшие дни Линау и Фосс вернутся к вам, а кроме того, вы снова получите «Физелер Шторх», который поможет вам вести разведку.

– Меня очень беспокоят американцы с их огромными ресурсами вооружения, – продолжал Роммель. – Они могут ударить с гор Атласа и отрезать нас в районе Габеса от войск, находящихся на севере Туниса. Маршал Бастико разделяет мое мнение относительно того, что мы не можем позволить себе роскоши дать разгромить армию «Африка» под Буэратом. Я предложил перебросить остатки 21-й танковой дивизии в Южный Тунис, чтобы отразить возможное наступление американцев.

Затем Роммель повторил то, что уже говорил мне за несколько недель до этого:

– Я по-прежнему думаю, что – ввиду катастрофического положения со снабжением и состояния наших солдат, которые уже вынесли больше, чем в человеческих силах, – мы не сможем ничего изменить и непременно проиграем войну. Поэтому мне хотелось бы отвести как можно больше живой силы и техники в Тунис. Там горы – удобнее держать оборону, а к тому же – и это заботит меня больше всего – есть возможность спасти больше людей – вывести их по наиболее короткому маршруту в Сицилию.

– Теперь то, что касается вас, – продолжал Роммель. – Со своей группой разведки вы обеспечите мне весь район к югу от Хомса и Триполи. Британцы, вне сомнения, попытаются ударить нам в тыл.

И снова поезд повез меня на север, вверх по Апеннинам, через равнину реки По к Альпам. Вокруг царила такая мирная атмосфера, что просто не верилось, что итальянцы могут чувствовать опасность прихода войны в их собственный дом. Погода стояла по-летнему теплая, и по пути я видел людей, занимавшихся повседневным трудом. От офицера связи в Риме я получил распоряжение ехать в Берлин через Мюнхен.

В Мюнхене мне хотелось повидать друзей, но главным образом я беспокоился о том, как выполнить просьбу Гудериана организовать ему встречу с Роммелем.

Мне дали номер в знаменитой гостинице «Четыре времени года», принадлежавшей братьям Вальтершпиль. По телефону я связался с Роммелем, который проходил лечение в Земмеринге.

Я рассказал ему о проваленном «задании» и о безнадежно затянутом приказе об эвакуации. Роммель никак не прокомментировал мое сообщение – его телефон мог прослушиваться.

В «замаскированной» форме я передал ему просьбу Гудериана, на что Роммель тотчас же откликнулся. После того как я сообщил Гудериану о его согласии, они договорились о встрече в «Четырех временах года». Я попросил Вальтершпилей зарезервировать номер и в любом случае не распространяться о визите к ним двух знаменитых военачальников.

В день встречи я свиделся с Роммелем, и он расспросил меня о событиях, происходивших в последние дни, перед тем как меня отправили в Европу. Он сказал, что впал в немилость у Гитлера, и заметил, что ему будет приятно обменяться мнениями с Гудерианом, с которым ему уже очень давно не случалось побеседовать лично. Вскоре прибыл и Гудериан, перебросился со мной двумя словами, после чего они уединились для разговора. О чем они говорили, я не знаю.

Вальтершпилю очень льстил визит столь важных персон в их с братом отель. Он накрыл для меня столик несколько в стороне от прочих посетителей и угощал продуктами с «черного рынка», которые «простые» клиенты не могли бы получить у него даже за большие деньги. Когда я курил сигарету в холле, ожидая Роммеля и Гудериана, к моему столику подсела пожилая дама приятной наружности.

– Не возражаете? – осведомилась она, достала из сумочки серебряную коробочку, взяла из пепельницы мой сигаретный окурок и положила в коробочку, где уже лежали другие.

– Прошу простить меня, – проговорила она в смущении, – но по карточкам дают очень мало табака, так что приходится делать самокрутки из окурков. Поскольку кофе не достать уже давно, сигареты – единственное, что помогает пережить трудные времена. Еще раз простите.

Я был глубоко потрясен. Как же тяжело было тем, кто оставался дома! Им приходилось жить на скудном пайке, терпеть воздушные налеты и постоянно переживать за тех, кто воюет на фронте. Когда я отдал даме пачку с оставшимися сигаретами, она мне благодарно улыбнулась.

Роммель и Гудериан спустились в холл раздельно. Короткое рукопожатие:

– Всего наилучшего, Люк, – и оба удалились.

Пробыв несколько дней в Мюнхене, я отправился в Берлин, живущую под свист бомб бывшую «столицу Европы».

Венцель Людеке, мой офицер по особым поручениям в Африке и бывший помощник режиссера с UFA, предложил мне квартиру под крышей[85] около Курфюрстендамм, в качестве места для постоя в Берлине, на что я с готовностью согласился. Я побывал в лагере переформирования и забрал из гаража свой верный «Мерседес».

Чтобы получить дальнейшее направление, мне надо было побывать в управлении кадров. Я отправил запрос прямо на имя генерала Шмундта, у которого побывал в ходе выполнения своего неудавшегося «задания». Чего мне ждать? Снова Восточный фронт? Шмундт немедленно развеял сомнения:

– Люк, вы незамедлительно приписываетесь к «командному резерву» сроком на один год. Мы потеряли множество хороших командиров, так что теперь необходимо сформировать резерв для действия на возможных ТВД в Италии и во Франции. Я найду вам должность, на которой вы сможете поделиться своим опытом с молодежью.

Подобная перспектива приводила меня в ужас. Только не это! Целый год дома! Я хотел на фронт. Тут вдруг меня осенило:

– Господин генерал, вы не можете так поступить со мной. Позвольте мне внести коррективы? Вместо года – полгода. И не здесь, а в Париже, где находится армейское училище командиров механизированной разведки. Именно там я смогу лучшим образом передавать опыт будущим командирам. Что скажете?

Шмундт не смог сдержать смеха:

– Типично для вас, людей из разведки. Вы всегда гибки и готовы к неожиданным решениям. Будь по-вашему.

Через несколько дней меня официально направили в училище в Париж сроком на полгода с августа 1943 г. по март 1944 г. Там меня встретил полковник фон Вехмар, кузен моего предшественника в Северной Африке.

Тем временем наступил конец мая 1943 г. Тепло весны сделало даже такой пропащий город, как Берлин, немного более привлекательным.

Я водворился в квартиру под крышей. Каждый вечер вступал в действие режим затемнения. Маленький чемоданчик всегда стоял наготове. Там находились самые важные из моих документов и запас кофе и сигарет, которые я достал на снабженческом складе в г. Тунис. Как только начинала выть сирена – случалось это почти ежедневно, – я подхватывал свой чемоданчик и бежал в бомбоубежище. В море домов Берлина нельзя было позволить себе остаться на улице во время воздушного налета. Слишком много шансов было погибнуть от осколков или обломков зданий. Кроме того, всем надлежало подчиняться указаниям сотрудников системы ПВО.

Союзники теперь сбрасывали все больше и больше зажигательных боеприпасов, от которых немедленно возникали множественные очаги возгорания, если же был ветер – настоящие огненные бури. Конечно, квартира под крышей была особенно уязвимой, но я шел на риск.

Теперь и я получал продовольственные карточки – с голоду не умрешь, но и не пожируешь особо. Еда была хуже, чем в лагере переформирования. Что поделаешь, солдат надо кормить – им воевать на фронте. На «Мерседесе» я мотался туда-сюда между Курфюрстендамм и казармами. Многих из моих друзей было не найти. Некоторые переселились в сельскую местность, другие, особенно евреи и интеллигенция, исчезли навеки – того, кто не успел сбежать за границу, по всей видимости, отправили в концентрационные лагеря.

Мы, солдаты-фронтовики, как и друзья, которых я спрашивал, о существовании подобных лагерей знали (самым знаменитым в Берлине являлся Заксенхаузен), нам был известен и термин, применяемый к подобным местам, «охранное заключение». Но вот о том, что́ происходило за колючей проволокой, нам ничего не было известно.

В начале июня меня пригласили на вечеринку к прусской княгине, с которой меня до войны познакомил мой друг фон Папен. Вероятно, по причине окружавшей меня как военного, прибывшего из Африки, «экзотической ауры», а скорее, из-за моего презента – кофе – меня принимали как дорогого гостя. Там я встретился с Дагмар, дочерью попечителя наикрупнейшей в Европе сети детских приютов. Она праздновала свой двадцать первый день рождения.

Мы тотчас же нашли друг друга. На следующий день я пригласил ее на обед. Она сказала мне сразу («чтобы вы знали, с кем имеете дело»), что ее признали «на одну восьмую еврейкой» и она обладает «арийскими правами». Ее мать – одна из самых элегантных женщин Берлина – была «на четверть еврейкой». Просто ужасно, как бюрократия клеймила народ Германии, решая «еврейский вопрос». Я познакомился с родителями Дагмар, людьми космополитических взглядов, которые – как и сама Дагмар – бегло говорили по-английски и по-французски.

Мы встречались часто, как только могли. Постепенно Дагмар утратила отвращение ко всему военному – военных она наряду с партийными функционерами считала своего рода квинтэссенцией власти Третьего рейха.

Я подумывал о будущем, но не мог забыть и о решении сторониться близкой привязанности до конца войны. Я обещал, однако, что она будет жить в Париже до конца периода моей преподавательской работы. Мне хотелось вытащить ее из большого концлагеря, каким стал Берлин, и уберечь от опасности воздушных налетов, а заодно позволить ей перестать чувствовать себя «полноценной на семь восьмых».

В конце июня я взял отпуск, чтобы поехать повидаться с друзьями в Гамбурге и с матерью и сестрой во Фленсбурге.

Мой друг, Боос, жил вне городской черты Гамбурга, недалеко от Фридрихсруэ, где по выходе в отставку проживал Бисмарк. В ночь перед тем, как я должен был ехать в Фленсбург, Гамбург подвергся страшнейшему за всю войну воздушному налету. В руины обратились целые кварталы. Потери среди гражданского населения были просто огромными[86]. Из сада Бооса мы видели, как пылал Гамбург. Ранним утром в пригороды хлынули тысячи беженцев, они пришли пешком, многие с ожогами от фосфорных бомб, большинство из них не сумели спасти ничего из того, что имели. Эти люди и теперь еще возникают перед моим мысленным взором. Их размещали в лагеря по экстренному приему беженцев. Теперь я еще лучше понимал раненых, которые рвались обратно на фронт, – там они действовали, сражались, тогда как гражданское население вынуждено было погибать, лишенное возможности что-либо сделать.

Фленсбург, несмотря на свой статус морской базы, пока еще не пострадал. Нашу большую квартиру реквизировали для беженцев, оставив матери лишь две комнаты. Сестру тоже призвали, и она служила в командовании в Голландии. Мать жила за счет бартерной торговли с фермерами, с которыми мы были знакомы еще до войны. На ценные «objets d’art»[87], которые привозил мой отец с Дальнего Востока, она выменивала у крестьян масло и мясо. Так ей удавалось получить прибавку к скудному пайку, полагавшемуся по карточкам. Будучи пожилой женщиной, она не могла быть как-то полезной для войны, а потому не могла и рассчитывать на повышенный рацион. Хотя и с болью в душе, я тем не менее одобрил ее бартер, а также пообещал прислать из Франции что-нибудь, что могло бы стать для нее полезным.

Я восхищался матерью. Она мужественно переносила не только смерть второго мужа, моего отчима, но и то, что ей приходилось жить в постоянном страхе за троих детей, которых призвали на войну. Мы провели вместе несколько счастливых часов, я попытался немного утешить и успокоить ее. Привезенный мной кофе тоже помог ей скрасить жизнь в несколько следующих недель.

Я вернулся в Берлин, дни и недели текли быстро – пролетали. В лагере переформирования я беседовал с молодыми призывниками, рассказывая им о своем опыте солдата. Мать Дагмар, которую не признавали за арийку, но считали «терпимой» как жену выдающегося человека, уехала в Швейцарию и решила не возвращаться. Оставаться в Берлине и дальше становилось для нее слишком опасно.

С Дагмар и несколькими друзьями я отпраздновал свой тридцать второй день рождения. По этому случаю барон фон Бёзелагер прислал мне шампанского и коньяка из моего «подводного склада». Не последний ли это день рождения? По крайней мере, последний дома.

Наступил август 1943 г., пришло время сделать шаг в становившееся все более неопределенным будущее. Расставание с Дагмар оказалось куда более болезненным, чем я ожидал.

– Так или иначе я вытащу тебя в Париж, можешь мне поверить.

Имея при себе подорожную, я сел в «Мерседес» и развернулся спиной к Берлину. Мои личные вещи из квартиры Людеке перекочевали к Дагмар, которая отвезла их на хранение за пределы Берлина. Через две недели квартиры не стало – сгорела от попадания зажигательной бомбы.

Сделав остановку у Бёзелагеров под Бонном, я приехал в Париж и доложил о прибытии «Буби» фон Вехмару, коменданту училища механизированной разведки. Затем отправился в местную штаб-квартиру, к коменданту города, генералу фон Бойнебургу, командовавшему в России стрелковой бригадой в нашей 7-й танковой дивизии[88].

– Рад видеть вас живым и невредимым, мой дорогой Люк. Полагаю, вы не откажетесь поселиться поблизости от вашего училища в Инвалидах[89]?

– Так точно, господин генерал. Мне бы еще получить право ездить на своем «Мерседесе», который так хорошо послужил мне в России.

Меня поселили в отличном пентхаусе на Рю-Бикси, из которого открывался вид на весь Париж. Квартира принадлежала швейцарскому бизнесмену, который уехал домой, передав ее в распоряжение военного коменданта – вместе с прислугой, которая жила там же. Для женщины наступили прекрасные времена, потому что я снабжал ее провизией, о которой многие в Париже уже забыли.

Начался первый четырехнедельный курс. Между курсами делался перерыв продолжительностью в неделю для оценки предыдущего набора. На одном из курсов появился мой друг, Франц фон Папен, служивший до того на Восточном фронте. На другом – де Мезьер, позднее ставший генералом Бундесвера, и майор Вальдов, позднее командир в моей танковой дивизии.

Я встретился с Ж.-Б. Морелем и Клеманом Дюуром, которые обрадовались, увидев меня снова живым и здоровым. Они не сомневались, что скоро западные союзники высадятся где-нибудь во Франции.

– Ханс, вы не сможете выстоять. Вам не выиграть войну на два фронта, войну против неприятеля, обладающего подавляющим материальным превосходством. Оставайся тут, пока все не кончится, мы спрячем тебя так, что никто не найдет.

– Вы знаете, что я не могу, – ответил я. – У каждого из нас есть своя страна и своя присяга. А посему я должен остаться верен ей – если потребуется, до конца.

После нескольких недель моей жизни в Париже на квартиру ко мне вдруг пришел чрезвычайно взволнованный Клеман.

– Ханс, Гестапо арестовало Мореля. Мы не знаем, где он. Полагаю, он сотрудничал с Сопротивлением или просто ляпнул что-то не то в отношении немцев. Вы же знаете, что Морель – настоящий патриот и служил офицером во французской армии.

Я пообещал Клеману сделать все возможное.

Оказалось, что один важный чин из Гестапо жил в одном со мной доме на Рю-Бикси. Мы несколько раз встречались в лифте или на улице, перебрасывались словом-другим. Похоже, он ценил во мне фронтовика и до известной степени восхищался мной.

Вечер 5 июня 1944 г. выдался не из приятных. Нормандия показывала себя не с лучшей стороны – днями дождило и задували ветры.

Я сидел в скудно обставленном доме на краю селения Беллангревиль, что в нескольких километрах к западу от Вимона, маленького городка восточнее Кана, промышленного центра и речного порта Нормандии, передо мной лежали тексты приказов и инструкций, а также карты – все необходимое для подготовки полка к учениям. Мой адъютант, лейтенант Хельмут Либескинд, находился на командном пункте в селении. Скоро мне исполнялось тридцать три, я был майором, в конце июля ожидал повышения – сначала до подполковника, а еще через месяц-другой – до полковника. По моему представлению, быстрое продвижение.

Военно-морские метеорологи, которые ежедневно составляли прогнозы погоды и передавали их в дивизию, «дали добро» на отмену тревоги 5 и 6 июня. А потому мы не ожидали высадки: штормовое море, ветры и низкая облачность – все это заметно осложняло неприятелю проведение любых крупных операций с моря и с воздуха.

В тот вечер я, как и большинство моих солдат, думал о том, какая незавидная работенка нам досталась. Мы привыкли к подвижной войне, какую нам приходилось вести на других ТВД. Сидеть и ожидать вторжения было, несомненно, раздражающим занятием.

Вместе с тем, несмотря на вынужденную пассивность, личный состав сохранил высокий боевой дух, не в последнюю очередь потому, что Нормандия «развращала» нас, подкармливая маслом, сыром, «крэм-фреш» (сметаной) и мясом, а также сидром[95].

В тот дождливый вечер мы с адъютантом ждали доклада от 2-го батальона, заканчивавшего учения в ночное время. Данный батальон действовал в районе Троарна – Эсковиля, то есть в непосредственной близости от побережья, тогда как 1-й батальон, укомплектованный бронемашинами и другой полугусеничной техникой, занимал позиции глубже в тылу. Я на всякий случай отдал команды, предписывавшие батальонам и отдельным ротам, в случае союзнической высадки, атаковать неприятеля немедленно и действовать самостоятельно, причем делать это, невзирая на запрет не вступать в соприкосновение с противником до указаний Главного командования на Западе. Однако, ввиду полученного прогноза погоды, я не предполагал, что подобные действия могут потребоваться уже в эту ночь.

Около полуночи до меня донесся все нарастающий гул самолетов, проходивших у нас над головами. Я подумал, что противник вновь летит бомбить транспортные коммуникации у нас в тылу или же опять идет уничтожать города Германии. Казалось, машины идут очень низко. Может, из-за погоды? Я выглянул из окна и вытаращил глаза от увиденного – в небе висели осветительные ракеты. Тут как раз позвонил адъютант:

– Господин майор, парашютисты. На нашем участке приземляются планеры. Пытаюсь связаться со 2-м батальоном. Какие будут распоряжения?

Я без колебания отдал приказ:

– Поднять по тревоги все части, немедленно сообщить в штаб дивизии. 2-му батальону – вступать в боевые действия всюду, где потребуется. Постараться взять пленных и доставить ко мне.

Затем с адъютантом я отправился на командный пункт. 5-я рота 2-го батальона, отправленная на учения с холостыми патронами, еще не вернулась – опасное положение. Судя по первым донесениям, можно было сделать вывод о выброске британских парашютистов над Троарном. Командир 2-го батальона уже развернул контратаку всеми имевшимися в его распоряжении силами и сумел продвинуться до самого Троарна, куда отошли части 5-й роты.

Мы связались с командиром роты, который находился в подвале одного из домов:

– Бранденбург, держитесь. Батальон уже на подходе и вот-вот будет у вас.

– Хорошо-хорошо, – отозвался он. – У нас тут есть первый пленный, британский врач из 6-й воздушно-десантной дивизии.

– Пришлите его сюда, как только прояснится обстановка.

Тем временем мой адъютант позвонил в дивизию. Генерал Фойхтингер со своим начштаба еще не вернулись. Мы ввели к курс дела дежурного офицера, лейтенанта Мессмера, и попросили его, по возвращении командира, добиться для нас разрешения на сосредоточенную атаку.

Постепенно у нас сложилось некоторое представление об обстановке. Парашютисты, которые по ошибке приземлились в стороне от заданных районов высадки, попали к нам, когда мы развернули контратаку. Пленных привели ко мне. Прежде чем, в соответствии с приказом, отправить их под конвоем в дивизию, мы, «перекинувшись словечком» с ними, выяснили, что задача 6-й воздушно-десантной дивизии[96] состоит в овладении мостами через р. Орн в районе Ранвиля и создании берегового плацдарма восточнее этой реки для запланированной на утро 6 июня высадки с моря.

Нас все сильнее охватывали гнев и раздражение. Указаний о немедленном переходе в атаку, что, ввиду неразберихи, творившейся у нашего противника, позволило бы нам достигнуть преимущества, все не поступало, хотя наши донесения в дивизию уже давным-давно должны были через штаб корпуса поступить в группу армий «B» Роммеля. Мы считали, что у нас есть все шансы прорваться к побережью и помешать противнику создать береговой плацдарм или же, по меньшей мере, значительно осложнить ему задачу.

Помню британского офицера медицинской службы, которого взяли в плен и привели ко мне. В своем парашютистском снаряжении он ничем не отличался от любого другого солдата. Как истый британец, он вел себя достойно, однако был очень расстроен и подавлен из-за того, что попал в плен в первом же бою. Поскольку он не пожелал говорить, назвав лишь фамилию и номер, я, как делал всегда с британскими пленными, завел с ним беседу. Повел разговор о своем последнем приезде в Лондон в марте 1939 г., о Пиккадили-Серкус и моих британских друзьях. Постепенно он «отошел», и я узнал кое-что о намерениях британцев и задачах 6-й воздушно-десантной дивизии.

Проходили часы. Раз уж вышло так, что нас обрекли на пассивность, мы организовали оборону. Остальные части дивизии – танковый полк и 192-й танково-гренадерский – находились в полной боевой готовности, однако тоже были вынуждены оставаться на местах[97]. Мой адъютант вновь позвонил в дивизию. К телефону подошел майор Форстер, ответственный за прием пленных. Он не имел полномочий изменить существующий приказ. Из группы армий «B» нам объяснили, что мы имеем дело с отвлекающим маневром: британцы-де сбрасывают с парашютами соломенные чучела. С рассветом я отправил адъютанта на дивизионный командный пункт с просьбой добиться разрешения на контратаку. По своем туда прибытии Либескинд стал свидетелем жаркого телефонного разговора, который Фойхтингер вел, судя по всему, с командованием армии:

– Господин генерал, я только что вернулся из Парижа и сам видел гигантскую армаду у побережья вблизи Кабура: линкоры, корабли снабжения и десантные суда. Я намерен атаковать – немедленно атаковать силами всей дивизии восточнее Орна и пробиться к побережью.

Однако разрешение на контрудар так и не было получено. Гитлер, который имел привычку работать допоздна, все еще спал.

Я мерил шагами командный пункт, сжимая кулаки в ярости и от досады на Главное командование, проявлявшее нерешительность и не желавшее смотреть в лицо фактам. Будь Роммель сейчас с нами, а не в Германии, он бы отбросил прочь все приказы и начал бы действовать – в этом мы не сомневались.

Мы были в отличной физической форме и чувствовали себя в состоянии справиться с ситуацией. Я подавил гнев и заставил себя успокоиться. Мой опыт на прежних ТВД научил меня, что, чем более сложна обстановка и опасно положение, тем более хладнокровно надлежит реагировать на них командиру.

Лучший способ успокоить взволнованного порученца или связного с донесением, прибывшего из района, где сложилась отчаянная ситуация, предложить ему присесть, угостить сигаретой и попросить:

– Ну а теперь расскажите мне, что происходит на самом деле.

Итак, трагедия разворачивалась и шла своим чередом. Прошло всего несколько часов, и храбро бившиеся на прибрежных фортификациях бойцы оказались не в состоянии сдерживать натиск неприятеля – им было просто нечего противопоставить бившим по ним с моря орудиям главного калибра линкоров союзников и безраздельно господствовавшей в небе авиации противника, армады бомбардировщиков которой сбрасывали свой смертоносный груз на головы защитников на побережье и в Кане. И все это время готовая вступить в действие немецкая танковая дивизия неподвижно стояла за линией фронта. Рано утром с высот восточнее Кана мы увидели несметное воинство союзников – поля, покрытые приземлившимися транспортными планерами и многочисленные аэростаты наблюдения в небе над районами высадки, помогавшие корабельной артиллерии вести точный и сокрушительный огонь.

Положение заставляло нас перегруппировываться. Восточнее и западнее реки Орн были сосредоточены сильные боевые части. Мы все продолжали ждать разрешения на контратаку. Между тем, как мне подумалось, ввиду превосходства союзников, очевидного всякому, кто видел их флотилии, шанс сбросить противника в море мы уже упустили. Подтягивание резервов представляло для нас чрезвычайную сложность. Союзники открыли второй фронт. Натиск врага на востоке все усиливался, бесконечные бомбардировки важных промышленных центров и железнодорожных коммуникаций продолжались – какими бы храбрыми и какими бы опытными ни были наши солдаты, они не могли уже выиграть войны. Успешное вторжение, как думал я, стало началом конца.

В ту пору мы не знали, но в начале мая 1987 г. мне в руки попала интересная информация. Вернер Кортенхаус, некогда командир танка в нашей дивизии и автор книги «История 21-й танковой дивизии», дал мне возможность познакомиться с двумя письмами, которые в конце 1979 г. прислал ему генерал Шпайдель, бывший начальник штаба группы армий «B» Роммеля.

Выдержка из письма от 26 октября 1979 г.:

«Между 1.00 и 2.00 6.06.44 г. я позвонил Фойхтингеру, однако не смог с ним связаться. Только утром 6 июня мой первый офицер штаба наконец разыскал его… Фойхтингер имел общие указания немедленно атаковать в случае воздушно-десантной высадки».

Выдержка из письма от 15 ноября 1979 г.: «В действительности 21-я танковая дивизия располагала приказами вступить в боевые действия сразу же, если произойдет воздушно-десантная высадка противника, и силами всей дивизии».

Приказ относительно атаки всеми силами, то есть всей моей боевой группой уже в саму ночь с 5 на 6 июня, в случае воздушно-десантной высадки противника не был в то время доведен ни до моего сведения, ни до сведения моего адъютанта, Либескинда, позднее ставшего генералом Бундесвера. Как не знали, судя по всему, о подобных директивах и в других частях дивизии. Напротив, мы придерживались строгих указаний не вести даже малых операций до тех пор, пока наступательные действия не будут санкционированы группой армий «B». Но в дивизионном штабе должны были знать о другом приказе, как следует это из писем генерала Шпайделя.

Возникает вопрос: если бы я знал о приказе вступить в действия в случае воздушно-десантной высадки, разве бы я под свою ответственность не развернул атаку против воздушных десантов восточнее реки Орн всем полком, усиленным дивизионом штурмовых орудий Беккера? Мы с моим адъютантом были в тот момент уверены, что, воспользовавшись первоначальным замешательством противника, обычным после высадки, мы смогли бы прорваться к побережью и, возможно даже, отбить у врага два моста через реку Орн в Бенувиле. При этом параллельные операции развернули бы 192-й полк и танковый полк.

Этого оказалось бы недостаточно для срыва всего вторжения в целом, однако могло, вероятно, задержать высадку морского десанта и повлечь большие потери у британцев.

Вот пример того, сколь пагубным образом могут сказаться на крупной операции невнятно отданные приказы.

И еще не менее интересные вещи мне довелось узнать в начале июня 1987 г. от бывшего капитана, офицера генерального штаба, позднее генерала Бундесвера Вагеманна, который в начале мая 1987 г. сообщил данную информацию занимающемуся изучением вторжения подполковнику Бундесвера Г. Бехтольду.

С мая по июль 1944 г. Вагеманн был приписан к дивизионному штабу и занимался вопросами подготовки. В ночь с 5 на 6 июня он замещал первого офицера, находившегося в Париже с Фойхтингером. Вагеманн говорит, что поздним вечером 5 июня 1944 г. рота радиосвязи дивизии перехватила посланное британцами открытым текстом сообщение, в котором шла речь о загрузке транспортных планеров. Донесение было передано по инстанциям. После первых известий о начале воздушно-десантных высадок он (Вагеманн) немедленно объявил тревогу в дивизии и между двумя и тремя часами раннего утра 6 июня передал информацию Фойхтингеру в Париж. Фойхтингер вместе с первым офицером штаба[98] прибыл на командный пункт между шестью и семью.

Мы были поражены тем, что Шпайдель в два часа ночи 6 июня, после попытки разыскать Фойхтингера, зная об «общих указаниях», не отдал приказа о немедленном «наступлении на воздушно-десантные части противника силами всех войск, имеющихся на участке восточнее реки Орн».

Тот факт, что в критический момент не в полной мере информированные дивизионные командиры были предоставлены сами себе, кажется мне в ретроспективе непростительным.

В ночь с 5 на 6 июня 1944 г. ефрейтор Хаммель находился на посту как часовой. Он служил в 21-м танково-разведывательном батальоне нашей дивизии, который находился в резерве и дислоцировался на позициях около селения к югу от Кана.

Как рассказывал позднее Хаммель: «Пассивность повергла нас в растерянность. Мы привыкли активно участвовать в бою, вести разведку, служить острием наступления нашей дивизии. Теперь же мы неделями стояли на месте, ожидая чего-то такого, что, возможно, и вообще пройдет мимо нас, – высадки. По приказу Роммеля нам приходилось тренироваться в темное время суток почти каждый день, чтобы мы хорошо знали местность и могли воспользоваться этим в случае воздушно-десантных операций противника. Чтобы занять остальное время, мы занимались “разведением спаржи Роммеля” – как средства против планеров, а также строили укрепления в тылу у Атлантического вала.

Вдруг около полуночи с 5 на 6 июня врата ада разверзлись: со своего поста я видел пылающие в воздухе ракеты, вслед за чем начался воздушный налет на расположенный поблизости Кан. “Ну вот и началась комедия”, – подумал я тогда».

Лейтенант (в то время) Рупрехт Гржимек из разведывательного батальона помнит все так, точно это было вчера: «В ту самую ночь с 5 на 6 июня прозвучала тревога, нам сообщили о том, что парашютисты и планеристы противника приземляются на участке 125-го танково-гренадерского полка майора фон Люка. Ввиду проводившейся одновременно сильной бомбардировки Кана, данное обстоятельство позволяло предположить, что неприятель приступил к крупной операции. Мы имели установку: “атаковать только по приказу с самого верха”. Несмотря на это, батальон за короткое время изготовился к ведению боевых действий. Наш командир, майор Вальдов, находился в отпуске и должен был вернуться 8 июня. Наутро офицер связи, которого мы отправили к фон Люку, принес известия о том, что восточнее Орна выброшена воздушно-десантная дивизия, но мало того, гигантская армада судов противника стоит у побережья, готовясь к высадке с моря.

В действие вступила неприятельская морская артиллерия главного калибра. Слабые по численности части на побережье уже, по всей видимости, вели ожесточенные бои с противником. Вскоре поступил приказ: “Батальон придается боевой группе фон Люка и немедленно выдвигается в направлении Троарна, что примерно в 12 километрах восточнее Кана”. Тщательно маскируя свое передвижение, мы вышли в район к западу от Троарна в начале второй половины дня, почти без столкновений с неприятелем».

Ефрейтор Хаммель писал позднее: «…Когда мы продвигались вперед на северо-восток, ближе к полудню 6 июня мы увидели два истребителя “Мессершмитт”, на небольшой высоте летевших на север через Орн; единственные немецкие самолеты, виденные нами в тот день.

Восточнее Кана лежали первые погибшие британские парашютисты. Из их парашютов мы нарезали себе шарфов, чтобы защититься от пыли. Заместитель нашего командира отдал приказ наступать. Мы перешли в атаку практически с марша. Далее к западу раздавались звуки боя. Как нам сказали, там должна была наступать наша бронетехника, и противник, по всей видимости, концентрировал на этом источнике угрозы огонь корабельной артиллерии. Там же действовала авиация. Мы же тем временем продвинулись до самого Эсковиля, оказавшись таким образом всего в нескольких километрах от Ранвиля и двух мостов через Орн».

Ранним утром 6 июня ситуация – ввиду воздушно-десантных высадок, наличия армады боевых кораблей, торговых и десантных судов и в условиях начинающейся высадки с моря – становилась все сложнее, а надлежащие приказы все не поступали. Вот что происходило:

До Гитлера тоже уже, похоже, стало доходить, что мы имеем дело с самым настоящим вторжением, а не с отвлекающим маневром. Однако он не исключал возможности проведения противником операции и через Па-де-Кале.

Как сказал мне в один из своих приездов на передовую Роммель, он в устной и письменной форме упрашивал Гитлера появиться на фронте и самому составить представление об обстановке. Нам казалось это само собой разумеющимся и наименьшим, что следовало бы сделать «главе армии». Он же сидел в хоромах на Оберзальцберге[102] и отправлял оттуда приказы. Поневоле мы испытывали уважение к Черчиллю, который прибыл на фронт, ездил в части, встречался с солдатами и вселял в них мужество. Между тем в соответствии с директивами Гитлера ни одну дивизию нельзя было ввести в дело без его личного приказа.

Не только Роммель, но и все мы осознавали, что оценка Гитлером ситуации слишком оптимистична, он «жонглировал» дивизиями и армейскими корпусами, фактическая численность которых была далека от полной.

Боевой же дух личного состава был, как ни удивительно, чрезвычайно высок, хотя солдаты и понимали, что успех союзников на Западе означал неизбежный конец. Применение ракет Фау-1 и позднее Фау-2, а также заявления о готовящемся к вводу в действие неком «чудо-оружии» подогревали в людях надежду, что все еще может повернуться к лучшему.

На 12 июня дивизия получила очередной приказ – атаковать селение Сент-Онорин, расположенное на господствующей высоте, отбить его у противника, что открыло бы нам возможность обзора позиций неприятеля и одновременно лишило бы британцев возможности наблюдать за нашими. Мою боевую группу предполагалось усилить. Нас должна была поддержать бригада установок реактивных снарядов, «ревущих коров», – что-то около 300 ПУ, стрелявших гранатами калибра 21 см и 30 см. Особенно важным было психологическое воздействие такого оружия: снаряды пролетали над полем боя с громким, пронзительным воем и заставляли врага в смятении бросаться на землю.

Силами двух мотоциклетно-стрелковых рот из разведывательного батальона и части гренадеров из состава 1-го батальона в пешем строю, при поддержке нескольких оставшихся на ходу танков 4-й роты и штурмовых орудий Беккера, мы после сосредоточенного обстрела из установок реактивных снарядов перед самым рассветом двинулись на Сент-Онорин.

Атака застала врасплох нашего противника, части канадской дивизии, и он быстро очистил селение.

Я следовал сразу за мотоциклистами и впервые увидел с высоты позиции противника. На земле лежали сотни планеров. Мы тотчас же окопались на северной окраине селения, чтобы закрепиться и удержать высоту.

Тут мы подверглись самому мощному обстрелу с моря, который только случался с самого начала вторжения. Мы видели, как ведут огонь линкоры, крейсеры и эсминцы. В воздухе свистели туши 38-см снарядов, они ударяли в землю, образуя огромные воронки. Никем не тревожимые, заходили для атаки на нас, ревя моторами, британские истребители-бомбардировщики.

Затем под прикрытием огня, в дыму взрывов, канадцы контратаковали и после рукопашной вынудили нас откатиться и оставить селение.

Что мы могли противопоставить превосходству противника? Его морским орудиям и штурмовой авиации?

Мы окончательно покинули надежду нанести весомый урон неприятелю на британском береговом плацдарме, не говоря уж о том, чтобы уничтожить его. Между тем мы понимали, как важен этот береговой плацдарм, и «чувствовали» это своим незащищенным правым флангом.

Как вспоминал позднее ефрейтор Хаммель: «Такого огненного шквала, какой противник обрушил на Сент-Онорин, мы прежде не видывали. Мы молились. Когда мы отошли в селение Кювервиль, расположенное в нескольких километрах дальше на юг, неприятель накрыл огнем и эту деревню. Что же выходит, уж совсем не осталось места, где можно было бы перевести дух и хоть немного поспать?»

Наши частые контратаки и активная дозорная деятельность принесли по меньшей мере один результат, который выражался в том, что британцы начали ограждать свои позиции минными полями. Это служило для нас верным признаком того, что в ближайшем будущем они не имеют намерения продолжать наступление.

На несколько недель на нашем участке воцарилось нечто вроде неофициального перемирия. Продолжались патрулирование и ведение наблюдения.

Только однажды, 15 июня, при активной поддержке артиллерии мы попытались атаковать Эсковиль, служивший ключевой позицией для любого, кто хотел отбить мосты через Орн. Попытка, однако, не увенчалась успехом и стоила больших потерь обеим сторонам. Мы просто не могли изменить положения, пока действовали на дистанции огня морских орудий и в условиях безраздельного господства в воздухе вражеской авиации.

Храбрый и несгибаемый 21-й танково-разведывательный батальон был отведен с передовой 16 июня, однако 29 июня ему вновь пришлось отражать неприятельский натиск на восточных окраинах Кана, поскольку противник стремился овладеть Каном и находившимися там мостами через Орн. 30 июня батальон был передислоцирован в район к югу от Кана для получения пополнений.

Побывав на моем командном пункте, генерал Фойхтингер сказал мне, что британцы и американцы создали себе надежные, хотя иногда и маленькие базы по всему фронту вторжения.

– Совершенно ясно, что союзникам в тот или иной момент придется где-то прорываться с плацдармов далее в глубь континента, иначе вторжение не имеет смысла. Наше слабое место – правый фланг, ваш участок, мой дорогой Люк. Южнее и восточнее вас нет никаких резервов. Единственное преимущество для вас в том, что участок местности между рекой Орн и вышедшей из берегов рекой Див настолько узок, что атаковать там с плацдарма может сразу не более одной дивизии противника. Мы должны быть готовы к этому, поэтому вы получите подкрепления и построите эшелонированную оборону. Сама по себе местность подходит для танковой атаки, однако, учитывая наличие на ней множества селений, всевозможных изгородей и рощ, она в не меньшей мере годится и для противотанковой обороны.

Задача ваша остается неизменной: предотвратить прорыв или вклинение противника с берегового плацдарма в южном или юго-восточном направлении.

Июнь прошел, наступил особенно жаркий июль. Мы страдали от нашествия комаров, для некоторых солдат дело не обходилось без медицинского вмешательства – вздувались веки глаз. Урожаи созрели и колосились в полях, но крестьяне не рисковали выходить на работу, опасаясь превратиться в мишени и погибнуть под обстрелом.

Почти каждые сутки 2-му батальону приходилось отражать атаки сильных штурмовых групп противника, неся в стычках серьезные потери.

Одним жарким утром, когда я изучал положение на фронте вместе с майором Курцем, пуля снайпера сбила мою фуражку. Повезло.

В начале июля противник неожиданно перешел в наступление – стартовала операция «Эпсом». (Британцы любили называть боевые операции в честь мест проведения скачек.) Противник попытался прорваться к западу от реки Орн, на участке 192-го полка. Атаковала 11-я бронетанковая дивизия генерал-майора «Пипа» Робертса, вероятно, самого молодого, но и наиболее опытного танкового командира у противника. Я знал Робертса по Северной Африке, где он командовал танковой бригадой в знаменитой 7-й бронетанковой дивизии. С другой стороны, его 11-я бронетанковая была вновь сформированной дивизией и не имела опыта[103].

Как почти всегда поступали британцы, они пустили в бой танки без пехотного сопровождения. В результате им не удалось сразу уничтожить маленькие, хорошо замаскированные противотанковые гнезда, которые располагались в рощицах или за изгородями. На основном направлении наступление захлебнулось под нашим огнем, хотя на фланге британская и канадская пехота сумела проложить путь в западную часть Кана. Фронт мы удержали.

Как обещал Фойхтингер, в начале июля мою боевую группу значительно усилили:

– На мой участок перебросили 503-й батальон танков «тигр». Из-за его наводящей страх на противника «восемьдесят восьмой» и толстой брони «тигр» считался неуязвимым и превосходил все имевшиеся у противника танки.

– В мое распоряжение поступил майор Беккер со всеми пятью батареями 200-го дивизиона штурмовых орудий, которые действовали в тесном контакте с гренадерами.

– Мне придали оставшийся батальон нашего танкового полка (другой батальон перебросили в Германию для укомплектования танками PzKpfw V «пантера»), а также подразделение установок реактивных снарядов.

– Батальон 16-й полевой дивизии Люфтваффе тоже перешел под мое командование, чтобы образовать тонкую линию прикрытия перед моим позициями.

– Как Фойхтингер и говорил мне, на высотах в Бургебю и за ними расположились три отделения противотанковой обороны, вооруженные 8,8-см пушками. Прибавим к этому дивизионную артиллерию.

– Мои батальоны – 1-й и 2-й 125-го полка – дислоцировались справа и слева за полевыми частями Люфтваффе на так называемых «блокировочных позициях», с которых могли либо контратаковать, либо держать там оборону. С ними находились и батареи майора Беккера.

Потребовалось еще две недели – две недели боев на сдерживание неприятеля и маневров на выход из-под удара в юго-восточном направлении, – прежде чем мы вышли в район Фалеза, к югу от Кана. В результате мы потеряли весь полуостров Контантен с важным портом Шербур.

Тем временем Монтгомери тоже выступил с берегового плацдарма, расширенного в результате операции «Гудвуд», и силами 4-й канадской и 1-й польской бронетанковых дивизий продвигался в район северо-восточнее Фалеза. Наступление Монти с северо-запада и бросок Паттона с юго-западного направления грозили охватом всему немецкому фронту в Нормандии – созданием одного огромного «котла».

17 августа канадская и польская бронетанковые дивизии пробились и раскололи надвое нашу дивизию: боевая группа Рауха, включая 192-й полк, 21-й разведывательный батальон и последние восемь танков, угодила в формирующийся «карман», а моя боевая группа и дивизионный штаб оказались сразу за ним.

С того момента союзнические бомбардировщики без перерывов утюжили отступающие дивизии. Превосходные американские артиллеристы простреливали все дороги днем и ночью.

Хуже всего то, что пехотные дивизии с их вспомогательными частями на гужевой тяге, тащась на восток пешком, блокировали проход. То и дело разыгрывались кошмарные сцены: танковые и прочие механизированные части, в том числе и грузовики снабженцев, силой прокладывали себе путь на восток. На всех шоссе и дорогах, ведущих на восток, а еще больше по их обочинам всюду валялась брошенная техника, телеги, останки лошадей. Даже санитарные машины, забитые ранеными, горели по сторонам дорог. Мужественные офицеры пытались восстановить хоть какую-то видимость порядка в этом хаосе, но обычно безуспешно.

Мне с моей боевой группой было приказано создать рубеж обороны западнее, чтобы преградить путь дальнейшему продвижению польской и канадской дивизий. С высот к западу от Вимутье, где 17 июля тяжело ранило Роммеля, мне открывался широкий вид на долину. Вражеские самолеты пикировали на все, что двигалось. Я видел грибы бомбовых разрывов, горящую технику и раненых, которых подбирали отходящие машины. Разыгрывавшиеся внутри котла сцены были неописуемы, но мы ничем не могли помочь.

«Поразил Господь людей, коней и повозки». Эти слова из хроники времен крестовых походов в Палестине, относящиеся к 1213 году, приходили мне на ум уже дважды: в декабре 1941 г. под Москвой и в 1943 г. в Северной Африке.

Клещи охвата еще не сомкнулись: далее к югу, около маленького селения Шамбуа на реке Див, оставалась пока небольшая брешь, которую не успели занять ни американцы, ни две дивизии Монтгомери. Происходило так, возможно, с одной стороны, потому, что нам пока удавалось сдерживать польскую танковую дивизию, а с другой – потому что Паттон, похоже, не стремился воспользоваться возможностью, а спешил поскорее вырваться к Сене восточнее Парижа. Очевидная враждебная настроенность Паттона в отношении Монти помогла нам в итоге вытащить из «котла» значительные по численности части, хотя всю материальную часть им пришлось бросить.

Полковник Раух и майор Брандт, командир танково-разведывательного батальона, потом докладывали о том, при каких невероятных обстоятельствах им удалось выбраться из окружения. Вместе с остатками танковых дивизий СС, которые прорвали брешь в закрывающемся кольце и держали открытым путь на восток, боевой группе Рауха удалось перейти Див вброд ночью под сильным артиллерийским огнем.

Унтер-офицер Корфлюр, командир одного из последних PzKpfw IV 4-й роты, рассказывает об этом следующим образом: «19 августа приказ звучал так: “Каждый за себя”. В сопровождении второго PzKpfw IV мы двинулись на восток. Видя полуголых, обгоревших танкистов, мы поклялись, что не дадим прикончить себя в «котле». То было адское путешествие. Пытаясь объехать колонну на гужевой тяге, мы свалились в кювет, и нам пришлось бросить наши танки. Пошли дальше пешком. Ночью мы проскочили мимо противника, воспользовавшись его замешательством. К утру «котел» остался позади, и мы были спасены – пока».

В прорыве принимал участие и лейтенант Геллер из 8-й роты тяжелого вооружения 192-го полка. «Мы получили приказ оставить позиции ночью с 19 на 20 августа и прорываться в направлении Трена. Там все еще оставалась брешь шириной около 5 километров, где действовали только отдельные отряды разведки неприятеля. Для нашей измотанной боями части отступление в ночное время было чем-то уже свыше человеческих сил.

Чем ближе мы подходили к точке прорыва, тем более отвратительные сцены открывались нашему взору. Дороги блокировала подбитая и сгоревшая техника – по две или три единицы в ряд, – рвались боеприпасы, горели танки, и лошади бились в упряжках, не в силах перевернуться со спины до тех пор, пока кто-нибудь не высвобождал их. В полях всюду царил подобный же хаос. Вражеская артиллерия била по отступавшим со всех сторон, а все спешили и спешили на восток. Нам пришлось продвигаться через Сен-Ламбер. Был создан маленький оперативный штаб, колонну возглавили танки “пантера” и “тигр” из дивизий СС.

Невзирая на беспрестанный огонь противотанковых и полевых орудий противника, мы смогли проложить себе путь дальше. Подбитые танки и прочую технику сдвигали в сторону, на обочинах лежали многие раненые и убитые – те, кому не случилось прорваться раньше. Смотря по наличию места, мы подбирали раненых или по меньшей мере оказывали им помощь.

Мы выскочили из бронетранспортеров, чтобы помочь танкистам СС и нейтрализовать противотанковые пушки неприятеля. Два генерала, пехотные дивизии которых были стерты с лица земли, просто покачали головами, давая добро на нашу отчаянную попытку прорыва. Они пошли с нами.

Ночью мы сделали короткий привал, чтобы дать отдохнуть людям и позаботиться о раненых. В результате отважного броска танкистов СС противник понес такие большие потери, что не смог закрыть кольцо на следующий день, 21 августа. Пока танкисты держали проход открытым, все больше и больше отдельных групп, некоторые очень маленькие, просачивались через него на восток. Мы проложили себе курс по компасу и двинулись вперед – мы снова сбежали из ада».

Во второй половине дня 21 августа все было кончено – крышка «котла» захлопнулась. Как могли люди прийти в себя после кровавой мясорубки, которую они пережили?

Дать точные цифры потерь в Фалезском «котле» едва ли возможно. Согласно оценкам, в окружение попали от 90 000 до 100 000 человек. Несмотря на отчаянные просьбы дать приказ на отход нашим дивизиям, пока еще не было поздно, Гитлер оттягивал все до последнего момента. Известно, что около 10 000 погибло, но от 40 000 до 50 000 человек сумели вырваться. Примерно 40 000 человек попали в плен, включая и несколько штабов и остатки 15 дивизий, в основном пехотных. Тот факт, что такое большое количество людей смогло выбраться из кольца и немедленно перегруппироваться для оказания противодействия, говорит о высоком уровне их выучки.

Но опасность еще не миновала.

Наши эшелоны двигались на Восток, проходя южнее Берлина. Благодаря отчаянным усилиям немецких железнодорожников, доукомплектованные дивизии прибыли к месту назначения всего за 48 час. Внезапно мы остановились на открытом месте на «восточной линии», связывавшей Берлин с Кенигсбергом в Пруссии, по которой не раз путешествовал я молодым курсантом то в Дрезден, то в Берлин. Мы находились, наверное, в 50 километрах восточнее Берлина и в 20 к западу от крепости Кюстрин.

По импровизированным сходням началась разгрузка вагонов. Дивизионный штаб уже прибыл, и меня тотчас же вызвали к полковнику Цолленкопфу.

– Наша задача немедленно, не дожидаясь подхода других составов, перейти в наступление с юго-востока на береговой плацдарм (иначе предмостное укрепление) русских на юго-западной окраине Кюстрина и соединиться с окруженным гарнизоном, численность которого около 8000 человек. Наши товарищи из 25-й танково-гренадерской дивизии действуют тут уже с 31 января. Им удалось предотвратить расширение неприятелем отдельных береговых плацдармов, но проложить коридор в Кюстрин они не сумели.

Вы с вашим полком, как только он выгрузится, включитесь в наступление при поддержке танков и артиллерии. Остальные части дивизии вступят в дело также сразу после их выгрузки. Гитлер лично распорядился об этой атаке и хочет, чтобы русских вышвырнули обратно за Одер. Перед нами войска 1-го Белорусского фронта маршала Жукова, промчавшегося через Польшу всего за 14 суток и практически уничтожившего там все слабые немецкие части. Детальные планы получите у моего первого офицера штаба. Всего наилучшего!

Далее я узнал, что наша дивизия, после получения пополнений в Эльзасе, располагала более чем 30 PzKpfw IV и Jagdpanzer IV[130], а также и 30 «пантерами». Численность моего 125-го полка достигала 75 процентов от нормы, а по артиллерии – 90 процентов. И это уже замечательно, пусть даже боевые качества необстрелянных солдат и офицеров оставляли желать лучшего. Так или иначе, полк и по численности и по опыту не шел ни в какое сравнение с тем, каким он были вначале – 6 июня 1944 г.

Кюстрин представлял собой крепость со стенами четырехметровой толщины и с галереями постройки наполеоновских времен и ранее, устроенными так, чтобы отражать нападения с востока. Между тем русские, со своих маленьких береговых плацдармов к северу и к югу от города, пытались обойти фортификации с тыла. Кюстрин представлял собой важный авто– и железнодорожный транспортный узел: кроме западного «Рейхсавтобана 1» – имперского шоссе № 1 – и Восточной линии, которые вели из Берлина к Кенигсбергу в Пруссии, здесь пролегали железнодорожные пути из г. Франкфурт-ан-дер-Одер в Штеттин на Балтике, а также из Бреслау в Силезии в тот же Штеттин и в Кенигсберг. 30-километровой ширины долина Одера имела к западу гряды возвышенностей, служивших естественным препятствием на пути в Берлин.

Назначенное на 6 февраля наступление пришлось отложить из-за того, что дорога в Берлин была безнадежным образом запружена гражданскими беженцами, и лишь благодаря энергичным действиям военной полиции нам удалось проложить себе путь в южном направлении.

Мы начали до рассвета 7 февраля и столкнулись с упорным противодействием, однако штурмовые отряды нанесли противнику большие потери, сумев несколько потеснить его. На следующие сутки мы вновь немного продвинулись. Тем временем разгрузились остальные части дивизии, и мы подготовились к решительной атаке 9 февраля.

25-я танково-гренадерская дивизия к северу должна была атаковать другой береговой плацдарм (предмостное укрепление). Нам обещали поддержку знаменитой эскадрильи истребителей-бомбардировщиков под началом одного из самых прославленных солдат, полковника Руделя. Его «специальностью» являлось применение пикирующих бомбардировщиков Ju-87, оснащенных противотанковым вооружением, против русской бронетехники, одним словом – уничтожать танки противника прямыми попаданиями[131].

Поначалу ожесточенный бой 9 февраля не приносил успеха ни той, ни другой стороне. Затем пикирующие бомбардировщики Руделя обрушились на русские танки, противотанковые пушки и артиллерийские позиции. Мы уже давно забыли, что такое поддержка с воздуха, – приятно было видеть, что наша авиация еще существует и эффективно действует. Однако куда важнее то, какое моральное воздействие произвел данный факт на молодежь – на юношей, для которых этот бой стал первым.

К полудню некоторые штурмовые отряды сумели пробраться в пригороды Кюстрина с юго-запада, овладеть там мостами и при содействии подтянувшихся боевых групп проложить в крепость коридор шириной 2 километра.

В ту же ночь стоявшая наготове снабженческая колонна двинулась в город с запасом всего необходимого для осажденных. Тем временем наши товарищи из 25-й ликвидировали другой береговой плацдарм далее к северу.

Мы были рады оказать помощь храбрым защитникам Кюстрина и дать им возможность получить столь остро необходимое им снабжение. Гитлер объявил Франкфурт-ан-дер-Одер и Кюстрин «крепостями». В переводе с его языка это означало, что гарнизоны должны «сражаться до последнего человека».

После нашего успеха 9 февраля боевая активность в районе боевых действий значительно снизилась. Русские не предпринимали попыток вернуть себе потерянный береговой плацдарм. На основании данных наших служб перехвата командование сделало вывод о наличии у маршала Жукова сложностей снабженческого характера.

Начиная с 12 января, когда маршал Жуков сосредоточил войска на исходных позициях по Висле, его группа армий прошла 350 километров. Такое большое расстояние оказалось не по зубам транспортникам. Помимо расстояния для железнодорожников существовала и еще одна большая трудность – русским приходилось приспосабливать свой ширококолейный подвижной состав под более узкую европейскую колею. Кроме того, у Жукова оставалось открытым правое крыло. Между ним и 2-м Белорусским фронтом под командованием маршала Рокоссовского зияла большая брешь. После 9 февраля мы стояли к западу от Одера, занимаясь подготовкой позиций к обороне. Сообщение с Кюстрином было восстановлено.

Для обеспечения защиты от артиллерийских обстрелов и воздушных налетов противника я оборудовал свой командный пункт в подвале дома фермера. Мы не поверили глазам, обнаружив там сотни упаковок французских духов и одеколона, ящиков с бутылками коньяка и шампанского, не говоря о множестве шелковых чулок, дюжинах отрезов тканей и коробках с элегантными туфлями. Попали они сюда, разумеется, вследствие бартерных сделок, которыми жила вся Германия, так горожане восполняли свой скудный рацион, приобретая у крестьян масло, мясо и молоко.

Снаружи то и дело била артиллерия, наша. Иногда вспыхивали перестрелки – мы все же надеялись, что это затишье не перед бурей. Уже темнело, когда вдруг открылась дверь и появилась Дагмар. Я остолбенел.

– Что такое? Ты?! С ума сошла? Как ты умудрилась попасть сюда? Как разыскала меня?

Мой адъютант и несколько дежурных офицеров тоже недоумевали.

– Ты же знаешь, что у меня есть связи в ставке в Берлине. Вот так я и узнала, где находится твой командный пункт. Сегодня рано утром я села в поезд, который шел прямо через Берлин, – продолжала она. – Затем оседлала велосипед и поехала в восточном направлении по шоссе № 1, пока меня не подобрал грузовик. Велосипед там, снаружи.

– Послушай, ты просто не можешь находиться на линии фронта. Тут отовсюду стреляют, в любой момент можно ждать русской контратаки. Я беспокоюсь. Как бы я ни был рад видеть тебя, Дагмар, ты совершила очень рискованный поступок.

Не говоря в ответ ни слова, она протянула мне письмо – официальную бумагу из концентрационного лагеря Заксенхаузен, в которой было написано следующее:

В начале апреля становилось все очевиднее, что маршал Конев будет наступать напрямую через Нейсе, а не на юго-запад, как можно было предполагать.

Поэтому Шёрнер принял самостоятельное решение передислоцировать нашу 21-ю танковую дивизию и дивизию «Лейбштандарте» в район Штремберга и Котбуса, то есть на расстояние примерно в сто километров к югу от Берлина на опушку знаменитого своими озерцами леса Шпрее западнее Нейсе.

В ночь с 12 на 13 апреля наша дивизия в срочном порядке в воинских эшелонах отбыла на север. Ввиду подавляющего превосходства в воздухе русских передвигаться было возможно только ночью. Рано утром 15 апреля 21 состав прибыл в новый район сосредоточения; еще 6 находились на пути следования туда. Затем Гитлер распорядился перевести две вышеназванные дивизии в резерв армии.

Из перехватов мы знали, что 1-й Белорусский фронт Жукова насчитывает в своем составе семь армий на Одере в районе Кюстрина и две армии у г. Франкфурт-ан-дер-Одер, а 1-й Украинский фронт Конева – шесть армий против наших позиций на Нейсе. Примерное соотношение численности русских и немецких войск выглядело следующим образом: по пехоте – 6:1; по артиллерии – 10:1; по танкам – 20:1, по самолетам – 30:1, добавим еще, что немецкие дивизии утратили былой напор и боевую мощь.

Мы даже не успели сориентироваться на местности, когда 16 апреля русские перешли в гигантское по размаху наступление: с пяти утра противник открыл огонь из 40 000 орудийных стволов, одновременно и в районе Кюстрина, и на нашем рубеже по Нейсе. При поддержке штурмовой и бомбардировочной авиации русские танки ринулись вперед и с первого же удара прорвали наши позиции.

Затем события развивались очень быстро.

В ходе немедленной контратаки образовалась огромная брешь между нами и дивизией «Лейбштандарте»[140]. Тотчас же в проход устремились бронетанковые части противника, так что нашей дивизии пришлось отходить на север, где она оказалась в образовывавшемся «котле», в который угодило основное ядро 9-й армии генерала Буссе.

Под натиском атакующих наша дивизия раскололась на несколько частей. Артиллерийская группа откатилась на север и очутилась неподалеку от самых пригородов Берлина. Она, действуя независимо в ближайшие несколько суток, пробилась в Берлин и таким образом избежала окружения. Сестринский 192-й полк сражался разделенным на утратившие взаимодействие между собой боевые группы. У меня так и не было контакта с ними до самого печального конца. Моя собственная боевая группа, усиленная последними танками под командой майора фон Готтберга, поначалу участвовала в тяжелых оборонительных боях на правом крыле, в той самой точке, где русские танковые армии стремились в брешь между нами и дивизией «Лейбштандарте».

Мы все еще не утратили связи с дивизионным штабом, однако вразумительных приказов оттуда уже не поступало – по-видимому, командование потеряло контроль над обстановкой. Чтобы не дать противнику выйти нам в тыл и уничтожить нас, я приказал южному крылу «отогнуться» назад фронтом на юг. Вечером 16 апреля мне еще удавалось удерживать свой рубеж обороны, ночью же интенсивность боевых действий несколько снизилась.

Поздно вечером мой офицер разведки вручил мне телефонную трубку:

– На проводе командир дивизии.

– Фон Люк слушает, – сказать что-либо еще я просто не успел, поскольку из трубки понеслись невнятные вопли. – Кто говорит? Я ничего не понимаю. Не орите так!

Вопли продолжались. Среди них я услышал упоминание о «военном трибунале».

– Я до сих пор не знаю, с кем говорю, нельзя ли немного успокоиться?

Готтберг, мой адъютант и дежурные офицеры уже хохотали.

– Говорит генерал Маркс, – послышалось наконец более спокойное. – Кто позволил вам разворачивать фронт?

– Русские и обстановка на моем правом крыле «позволили» мне откорректировать фронт. Будьте добры приехать и лично ознакомиться с обстановкой. Оценить ее со своего командного пункта вы не сможете.

Мы, командиры, прекрасно понимали, что принимать решения и спасать жизни своих солдат в нашей власти. Более ничего не добавив, Маркс повесил трубку.

Чтобы выяснить общее положение, относительно которого мы не получили из дивизии никаких сведений, я решил следующим утром отправиться в штаб.

Дивизионный командный пункт размешался в здании поместья. Войдя в зал, я увидел сидевшего за столом офицера генерального штаба.

– Доброе утро, хотелось бы поговорить с командиром.

Грязный и небритый, я выглядел совершенно неуместно среди изысканной обстановки.

– Командир еще спит, – ответили мне. – Чем могу быть полезен, полковник?

– Ничем, – отозвался я, – после ора в трубку вчерашним вечером я настаиваю на возможности разговора с командиром. У меня нет времени, так что разбудите его.

Вне сомнения, разбуженный нашим разговором на повышенных тонах, дивизионный командир появился на лестнице… в ночной рубашке. Я видел, как он слегка пошатнулся. Первый офицер штаба сделал жест, смысл которого трудно было не понять – «чуть-чуть лишку коньяка». Меня просто поразило, что этот офицер высокого ранга – командир дивизии, обладатель высших наград – психологически совершенно «выпал» из ситуации.

– Господин генерал, я хотел бы лично выяснить хоть что-нибудь в отношении положения нашей дивизии и обстановки в целом. Кроме того, я должен попросить вас поехать со мной на передовую, чтобы вы сами составили мнение о том, как обстоят дела у наших людей.

– Обстановка совершенно неясная, – отозвался он, – а потому я должен остаться здесь, на своем командном пункте. Что же до вас, полковник фон Люк, я должен предупредить, что ваше дело сражаться там, где указано. Я не потерплю несанкционированных действий.

– Господин генерал, попрошу принять во внимание, что на данном последнем этапе войны я принимаю те решения, какие считаю нужным.

С этими словами я покинул сцену этого фантасмагорического для меня действа.

С безнадежным опозданием Гитлер санкционировал отвод сражавшихся на Одере частей, которые противник уже обошел на обоих флангах.

Приблизительно в 80 километрах к юго-востоку от Берлина, по линиям автомагистралей Берлин – Дрезден и Берлин – Франкфурт, образовался треугольный Хальбеский «котел». К вечеру 19 апреля 1945 г. основные силы 9-й армии, включая, к сожалению, и остатки 21-й дивизии, оттесненные противником на север, были почти полностью окружены.

После ранения Кригера в качестве адъютанта при мне остался Либескинд. Вечером, когда бои пошли на спад, мы сидели вымотанные на моем командном пункте, как вдруг по радио зазвучала бравурная мелодия, выводимая голосом Геббельса. Из бункера Гитлера в центре Берлина до нас донеслось:

– В преддверии дня рождения нашего любимого фюрера я обращаюсь к немецкому народу и к нашим храбрым солдатам: верьте в свою добрую звезду, верьте в Бога и следуйте за нашим любимым фюрером в трудный час.

Коснувшись темы смерти Рузвельта, Геббельс напомнил о «всевластии судьбы» и провел параллель между Гитлером и Фридрихом Великим.

Уже в следующие дни поползли слухи, как казалось, распускаемые намеренно, о том, что западные союзники порвали с Советским Союзом.

Передали одно из заявлений Гитлера, которое он будто бы уже сделал по радио: «…Я принимаю ответственность за все» и «…если немецкий народ не способен добиться победы, у него нет права на существование».

Вот это было уже слишком. Отовсюду раздались возгласы:

– Выключите эту дрянь!

– Что проку нам, нашим семьям и нашим разрушенным городам в том, что Гитлер принимает ответственность за все, если сделать этого все равно никто не может?

Мы были тут, у ворот Берлина, зная, что только чудо могло спасти нас от смерти или плена.

20 апреля доложили о том, что около 360 русских танков и вдвое большее количество грузовиков проследовало у нас за спиной в северном направлении, то есть к Берлину. С юга русские танки пробовали на прочность мой правый фланг. На протяжении нескольких следующих суток русские обрушились на нас со всей яростью и вновь заставили меня отводить части, выравнивая фронт.

Гитлер, похоже, не собирался сдаваться. Нам сообщили, что вновь созданная «Армия Венка»[141] больше не будет преграждать американцам продвижение на Берлин, а станет пробиваться к столице, чтобы спасти ее и вместе с вырывающейся из окружения 9-й армией генерала Буссе остановить русских. От Венка, которому предстояло наступать на Берлин из района Магдебурга на Эльбе, нас отделяло свыше ста километров.

Как арьергард дивизии, мы медленно отступали на север и 25 апреля вышли в район Хальбе – города, которому была уготована грустная участь дать свое имя Хальбескому «котлу».

Неожиданно меня вызвали прямо к генералу Буссе, где отдали приказ:

– Этим же вечером в 20.00 вы атакуете силами своей боевой группы и всей наличествующей бронетехникой, которая будет вам придана, в западном направлении через шоссе Дрезден – Берлин, в тыл 1-му Украинскому фронту, наступающему на Берлин, с целью выйти в район Люкенвальде на шоссе Берлин – Лейпциг. Участок прорыва держать открытым, чтобы обеспечить отход на запад пеших формирований 9-й армии, которые последуют за вами. Всю не подходящую для операции технику уничтожить, горючее перекачать в баки боевой техники. Гражданское население не информировать – тысячи беженцев осложнят операцию.

К 19.00 к моему командному пункту действительно подтянулись танки и САУ, в основном маленькие «Хетцеры»[142]. Разумеется, приготовления наши не прошли незамеченными. С наступлением темноты сотни гражданских лиц собрались в селении, нагрузив на телеги свои нехитрые пожитки. Я не сделал и шагу, чтобы заставить этих детей и женщин остаться. Я просто не мог – не был в силах потребовать этого, несмотря на тяжелейшие предчувствия и осознание того, что они серьезно рискуют попасть под огонь.

В 20.00 25 апреля я выступил со своей боевой группой. Слава богу, у нас хоть карты были. Первой целью служил Барут, расположенный на важной железнодорожной ветке Дрезден – Берлин. Нам пришлось продираться через обширный лесной массив, очень мало пригодный для продвижения, идти тропами и просеками, к тому же ночью.

Между тем поначалу мы хорошо продвинулись. По находившемуся неподалеку шоссе Дрезден – Берлин туда-сюда сновали русские снабженцы. Мы тотчас же перекрыли дорогу на юг и на север. На каждой остановке гражданские, следовавшие за нами пешком, подтягивались и тихо ждали, пока мы вновь тронемся в путь. Около полуночи мы приблизились к селению Барут, где находилась важная станция железной дороги, параллельно которой далее за Барутом пролегала автодорога. Когда мы осторожно выбрались из леса, по нам вдруг сосредоточенным огнем ударили противотанковые пушки и пулеметы. Хотя мы действовали в глубоком тылу наступавших на Берлин русских, маршал Конев, как видно, позаботился о том, чтобы прикрыть свой длинный обнаженный правый фланг. Разыгралась ожесточенная танковая дуэль. Мы обнаружили, что имеем дело с танками «Сталин»[143], превосходившими наши броней и вооружением, а кроме того, вкопанными в землю, что существенно осложняло их поражение.

Я решил перегруппироваться, обойти населенный пункт с севера, а потом, пока не рассвело, бросить на противника гренадеров. Я послал сообщение в 9-ю армию, уведомив командование, что мы столкнулись с серьезным противодействием, которое я, однако, надеюсь преодолеть и продолжить прорыв на запад.

Мне стало ясно, что задача для нас облегчится, если овладеть центром Барута. Мы не могли позволить себе втягиваться в продолжительные бои. У меня не было лишних боеприпасов, а горючего хватило бы только до Эльбы. Более того, каждый лишний час, проведенный нами на занятых позициях без движения, означал усиление обороны русских, которая оказалась весьма гибкой.

Поэтому я попросил у армии разрешения на немедленную атаку, на что получил отказ:

– Вы должны ждать, когда из окружения смогут выбраться другие части.

Приходилось ждать. Тут в темноте подкатил PzKpfw V «пантера». Из башни на броню, а оттуда на землю спрыгнул офицер СС. Когда он подошел ко мне, я узнал своего товарища и однокашника Рюдигера Пипкорна.

– Боже мой, Рюдигер, что ты тут делаешь? Почему на тебе эсэсовская форма?

– Люк! Ну надо же, как довелось встретиться после стольких лет! Как офицера генштаба, меня без спроса перевели из армии в СС, так что теперь я командую 35-й полицейской дивизией. Мне дали приказ прорваться к югу от тебя, но не получилось. У меня есть несколько «пантер». Расскажешь, что тут происходит?

Я обрисовал Пипкорну картину, сказал о приказе из 9-й армии сидеть на месте и ждать.

– Что за чушь! – воскликнул Пипкорн. – Русские уже закрыли за нами дверь. Так что мы окружены. Что ты намерен предпринять?

– Я хочу атаковать Барут с севера и уничтожить русскую оборону прежде, чем туда подойдут подкрепления. Предлагаю тебе, Рюдигер, обеспечить мне своими «пантерами» прикрытие и по возможности глубже продвинуться в населенный пункт.

– Отличная идея, Люк, так мы и сделаем, а потом просто рванем на запад. Первым делом надо посмотреть, как там дела на окраине Барута.

– Очень прошу, не делай этого или, если хочешь, прокрадись пешком и тихо. Там вкопанные танки «Сталин» – только башни торчат. Очень опасная штука.

Пипкорн меня не послушался, залез на свой танк и выехал из леса. Буквально через несколько минут заговорили танковые пушки, и машина Пипкорна вернулась. На броне лежало мертвое тело моего друга Рюдигера, который погиб в тот момент, когда до конца осталось совсем немного.

Тем временем мы перегруппировались для атаки на Барут с севера. Танки СС перешли под мое командование. Рванувшись вперед, мы попали под сильный огонь – на сей раз била еще и русская артиллерия. Снаряды взрывались среди деревьев, и осколки убивали сотни гражданских, живые – особенно раненые – метались и кричали. Мне пришлось забыть о них – выбора не оставалось.

В течение нескольких часов мы вели ожесточенные перестрелки, однако все попытки сделать маневр на север не давали результата – русские уже подтянули значительные подкрепления. И вот наступил момент, когда кончились боеприпасы – нам не позволили взять с собой грузовики со снарядами и патронами. Горючее тоже кончалось. Мне приходилось что-то решать. Незадолго до рассвета я собрал командиров частей.

– Послушайте, мы отрезаны в тылу у противника. Боеприпасов почти нет, горючего тоже в обрез. Поэтому я освобождаю всех вас и каждого из-под своего командования. Все оставшееся топливо перекачать из бронемашин в танки. Пусть в темноте попытаются прорваться на запад малыми отрядами с гренадерами на броне. Наш полковой врач останется тут с ранеными, включая и гражданских. Сам я с моим адъютантом, дежурным офицером и вестовым возвращаюсь в «котел», чтобы доложить командованию армии и помочь в проведении операций. Спасибо вам, и да поможет вам Бог.

По лицам каждого я видел, сколь тягостный момент наступил для них, но также и то, что они понимают мое решение. Я не желал, чтобы меня считали трусом или дезертиром, подобного я бы себе не простил. Командиры частей стали прощаться друг с другом, а мы, подхватив автоматы, своим ходом двинулись обратно в «котел».

Как стало мне известно многие-многие годы спустя, нескольким небольшим группам действительно удалось вырваться, выйти к Эльбе и сдаться американцам. Основная же часть солдат и офицеров закончила свои дни в русском плену. Что же до женщин и детей, об их судьбе я так никогда ничего и не узнал.

Вот оно и случилось – то, чего я хотел бы меньше всего на свете. После четырех с половиной лет, проведенных почти на всех фронтах, война закончилась для меня на русском. С самой союзнической высадки в Нормандии мы все знали, что конец неизбежен. Однако мы надеялись, что если уж будет плен, то хотя бы у западных союзников, со стороны которых мы могли рассчитывать на соблюдение норм Женевской конвенции. Геббельсовская пропаганда против «недочеловеков» и слухи о зверствах русских солдат заставляли нас готовиться к худшему. Все мы знали, что творили СС в Советском Союзе.

Что чувствует солдат, попадая в плен? Прежде всего то, что для него война закончена, а значит, опасность погибнуть или быть искалеченным позади.

Затем он с беспокойством спрашивает себя: куда его отправят? Как будут с ним обращаться? Не станут ли пытать? Не расстреляют ли ни с того ни с сего? Он пытается обуздать растущий страх и показать храбрость, и главное – отогнать мысли о том, что ему пришлось сражаться в безнадежной войне, и размышления о собственной судьбе на ближайшие месяцы, а то и годы.

На протяжении всей моей жизни военного наиболее важным для меня было не показать страха, а значит, и слабости, продемонстрировать в трудную минуту выдержку и самоуважение, которыми мы так восхищались, наблюдая у военнопленных из союзнических войск.

И вот мы стояли с поднятыми руками, а со всех сторон нас обступали русские с готовыми к стрельбе автоматами. К своему ужасному разочарованию, я видел перед собой сплошь одних монголоидов. В их узких глазах горела ненависть, любопытство и алчность. И вот как раз тогда, когда они попытались сорвать с меня Рыцарский крест и часы, появился молодой офицер:

– А ну, не трогать его! Он герой – заслуживает уважения.

Я посмотрел на него и, удивленный неожиданной реакцией, произнес по-русски:

– Спасибо.

Этот достойный русский офицер тотчас же отправил нас на ближайший полковой командный пункт, где передал полковнику – командиру части из состава танкового корпуса. Моего адъютанта и вестового поместили отдельно, а меня отвели в дом фермера. Полковник был приятно поражен – мои скромные знания русского позволяли мне отвечать на его вопросы.

– Вижу, что вы, как и я, полковник. В какой части служили? Где воевали в последние недели?

Как выяснилось, я попал в тот самый танковый полк, который понес большой урон от наших действий под Лаубаном. Дородный мужик, на первый взгляд грубый и жесткий, хлопнул себя по бедрам и рассмеялся.

– Только посмотрите! – воскликнул он. – Есть же справедливость! Есть Бог на свете! Вы жгли мои танки, заставили нас отступать, а теперь вот угодили к нам в плен.

Он достал бутылку водки и два граненых стакана, которые по-русски наполнил до краев – каждому полагалось осушить свой сразу до дна.

Поинтересовавшись, где мой адъютант и вестовой, я услышал поразивший меня ответ.

– Они оба с моими людьми соответствующего звания, – сказал он. – У нас в русской армии четыре категории: генералы и полковники, штабные офицеры, старшие полевые офицеры и лейтенанты, ну и остальные. Так что не волнуйтесь. С вашими все в порядке.

Кстати, соответствие той или иной из вышеприведенных градаций напрямую связывалось с качеством полагавшегося военнослужащему пищевого довольствия. Мне вдруг пришло в голову, что подобные схемы как-то не вяжутся с идеями коммунизма. Так или иначе, подобного рода социальное дифференцирование было совершенно незнакомо немецкой армии.

В середине нашего разговора мы внезапно услышали стрельбу. Полковник вскочил и обратился ко мне:

– Дайте слово, что не выйдете из этой комнаты, пока я не вернусь. Я вам доверяю.

С этим он выскочил на улицу.

Я выглянул в окно и увидел, что из расположенного невдалеке леса пытается прорваться отряд из моей механизированной разведки из состава нашей дивизии. Русский полковник выхватил пистолет и помчался к своим танкам. Он погнал танкистов в атаку, размахивая пистолетом и что-то яростно крича. В итоге попытку прорыва они отразили. Он вернулся, бормоча ругательства:

– Все еще боятся вас, сукины дети!

Ночью я оставался у полковника, находясь под охраной усталого солдата, которого угостил папиросой из тех, что дал мне полковник.

Мои мысли стали обретать форму. Поведение молодого лейтенанта и этого полковника плохо вписывалось в образы русских, как мы их себе представляли. Конечно, зверства, чинимые массами, вторгшимися в Германию, были неоспоримым фактом и превосходили все пределы воображения, однако если вспомнить о том, сколько людей погибло у русских, включая и гражданское население, о том, как обращались с русскими пленными в Германии и в районах, опустошенных нами, становятся вполне понятными причины ненависти к нам, умело разжигаемой и подогреваемой советской пропагандой и соответственно находящей выход в злодеяниях. Однако на примере личных контактов, как опять же и в данном случае, можно было сделать вывод, что солдат во всем мире объединяет нечто общее: они или выбрали профессию военных, или же их призвали защищать родину. Они уважают противника, который делает то же самое, что и они, а именно – выполняет свой долг.

Войны начинают политики – вот кто истинные милитаристы.

Поведение русских офицеров давало некоторую надежду на будущее. Несмотря на все горести и невзгоды, которые предстояло вынести нам в ближайшие годы, я не могу не признать и готов повторять снова и снова, что офицеры и многие простые солдаты вели себя так, как этот полковник, особенно с ослаблением давления пропаганды по окончании войны.

На следующее утро русский полковник пришел сообщить мне – слава богу, без водки, – что должен отправить меня во временный лагерь. На прощание он протянул мне руку, а затем передал одному из подчиненных.

Так мы выступили в путь, продлившийся три дня. Новые пленные то и дело пополняли нашу постоянно растущую колонну. Охраняли нас русские солдаты из частей, специально предназначенных для подобных задач. По ночам нас обычно размещали в брошенных деревнях, кучно, чтобы легче было охранять. На вторые сутки марша мы оказались в лесистой местности, которая показалась мне идеально подходящей для побега. От Эльбы нас отделяло всего километров тридцать, а там должны были стоять британцы или американцы. К сожалению, в тот самый день, ввиду моего звания и знания русского, меня назначили немецким комендантом военнопленных, и мне теперь приходилось постоянно идти во главе колонны с русским командиром.

Раз-другой мне удавалось отвлечь наших стражей, так что около дюжины пленных смогло ускользнуть в заросли и, как мы надеялись, добраться до Эльбы. К сожалению, мы не знали о том, что существовала строго установленная квота по количеству пленных. Когда на следующем привале охрана недосчиталась нескольких человек, они пригрозили мне расстрелом, если будут еще побеги, но что еще хуже, нахватали в ближайших деревнях гражданских и поставили в строй, чтобы восполнить недостачу – уравнять количество. Теперь гражданским предстояло разделить нашу судьбу. Я сказал об этом колонне, чтобы предотвратить дальнейшие побеги.

Физическое состояние некоторых пленных стало вызывать озабоченность. В конце концов я убедил русского командира реквизировать две телеги с упряжными лошадьми, на которые мы и посадили наиболее ослабленных.

Через несколько дней мы пришли в Хойерсверду, около Дрездена, там находился наш сборный лагерь, уже переполненный – в нем своей участи ожидали около 10 000 пленных. Вновь меня назначили комендантом, что означало поддержание постоянных контактов с русским командиром и установление дисциплины внутри лагеря – непростая задача, учитывая отчаянное состояние многих пленных. Многие пытались сопротивляться, огрызаясь ремарками вроде следующих: «Довольно приказов! Тут все равны. Офицеры больше не командуют». Тогда как основная масса фронтовиков вела себя образцово, иные солдаты, которые принимали участие в войне только в тыловых частях, бывало устраивали отвратительные сцены. Таким людям было труднее свыкнуться со своим новым положением.

В лагере доминировали проблемы сегодняшнего дня, отвлекавшие от размышлений о будущем.

С кормежкой дело обстояло просто катастрофически. Давали похлебку из ячменя или рыбной муки – подобным пойлом обычно кормили свиней. Норма хлеба составляла 300 граммов.

Мне часто приходилось отправляться в окружающие селения и на склады с русским офицером, чтобы раздобыть там пищевое довольствие на несколько суток вперед. В один из таких дней я заметил в углу продовольственной лавки мешки с сырым кофе и спросил, нельзя ли нам взять зеленых зерен. Он не возражал. В общем, мы привезли в лагерь несколько мешков «Колумбии». По прибытии русский офицер решил попробовать зерна. Они бросили зерна вариться, но после долгой варки они так и остались твердыми, как орехи, тогда один из русских сказал:

– Темный вы народ, немцы, раз едите эти горькие горошины.

Таким образом, русские от кофе отказались, и я приказал нашему повару, немцу, сделать в следующее воскресенье по чашке настоящего кофе для каждого военнопленного в лагере. Можете представить себе, как радовались все его обитатели.

Через несколько дней мы узнали, что начинает поступать транспорт для нашей отправки в Россию. Русский врач в лагере – добродушный пожилой человек, для которого все на свете вращалось вокруг спиртсодержащих жидкостей, – сказал мне, что в Россию поедут только здоровые пленные – годные для физической работы. Всего имелось четыре категории, причем 4-я категория означала «негоден для работы».

Всем пленным надлежало пройти обследование у русского лагерного врача и его помощников, те, кому присвоили 4-ю категорию, отправлялись домой. В процессе отбора мне, путем применения нехитрого трюка, удалось устроить 4-ю категорию нескольким молодым людям в возрасте пятнадцати лет, которых бросили в «последнюю битву» просто с одним панцерфаустом в руках, а также нескольким солдатам из моей части. Я заставил их четырежды обежать вокруг бараков, потом велел делать интенсивные приседания. Доктор же, послушав их, отметил быстрое или отрывистое сердцебиение и присвоил им 4-ю категорию. На одном из медицинских складов мне удалось стащить бутылку чистого спирта, которую врач и получил в презент от меня за то, что «заботился о нас».

Естественно, через освобождающихся мы попытались подать весточку нашим близким дома. Поскольку записывать что-либо и передавать какие-то письма строго запрещалось, единственное, что оставалось, – заучить адреса и фамилии. Мой посланец не смог выполнить задания, так что ни мать, ни Дагмар, ни друзья не знали, жив я еще или нет.

Эшелоны из лагеря уходили на Восток чуть ли не каждый день, и в нем становилось все просторнее. Последними увозили офицеров, соответственно, и я покидал наше временное пристанище среди них.

Человек 60 нас запихали в переоборудованный вагон для скота и заперли на засов. Слева и справа тянулись ряды двухъярусных деревянных нар, спать на которых мы могли поочередно. В середине находилась дыра, предназначенная для отправления естественных надобностей. Небольшие отверстия давали немного света, но смотреть через них было невозможно. Дверь всегда закрывалась и открывалась только трижды в день на раздачу водянистой похлебки. В остальном мы были полностью предоставлены себе самим. Когда дверь открывалась, охранники – обычно хмурые и недружелюбные – всегда стояли с автоматами наготове. Даже в таких условиях, как видно, они все еще опасались попыток побега. В действительности же только один человек попытался уйти через отверстие туалета. Добрался ли он домой, я не знаю, но сильно сомневаюсь. Слишком уж хорошо работала система контроля в гигантской советской империи, к тому же граждане ее были «бдительными» и готовыми донести.

Проходили дни, тянулись недели. Мы даже не знали, где находится пункт нашего назначения. Просто ехали и ехали все дальше на восток. На одной из остановок мы услышали слово «Брест-Литовск», что означало: мы прибыли на границу между Польшей и Россией. Здесь нас перевели в русские 18-тонные вагоны, каждый из которых вмещал 48 человек. Перед этим вновь провели медкомиссию и многих оставили как негодных для работ. Вдруг мы услышали голоса немцев:

– Камераден, мы едем домой. Попали в плен под Сталинградом и теперь возвращаемся из лагеря в Сибири. Напишите нам адреса и бросьте. Мы сообщим вашим семьям.

Однако прежде чем мы успели последовать их совету, охранники прогнали наших добровольных помощников.

Путешествие продолжалось. Мы же по-прежнему оставались в полном неведении относительно конечной цели путешествия. Мы оказались в совершенно новой для себя ситуации и, как могли, пытались организоваться. Одни старались поддерживать форму, делая физические упражнения, другие, безучастные ко всему, молча лежали на нарах. Из-за моего звания, но прежде всего из-за знания русского, меня выбрали старшим. Чтобы оживить монотонные будни, по крайней мере немного рассеяться, каждый рассказывал что-то из своей жизни. Среди нас находился ставший позднее моим другом Харальд (или Халли) Момм, знаменитый немецкий наездник и призер дерби. Из-за «пораженческих» высказываний в адрес Гитлера его разжаловали из полковников в лейтенанты и отправили в печально известную «бригаду Дирлевангера»[144]. Он рассказал нам о встречах с видным фигурами из окружения Гитлера.

Чем дольше продолжалось путешествие – а мы находились в пути уже больше четырех недель, – тем больше привыкали мы к постоянно повторяющейся ежедневной рутине. Надо ли сомневаться, что речи наши непременно сводились к тому, почему мы были обречены рано или поздно проиграть эту войну. Некоторые, в основном старшие, винили Гитлера, который напал на Польшу и, воодушевленный блицкригами там и во Франции, решил первым делом разделаться с Россией, а потом диктовать условия Британии. Мы осуждали неспособность немецких генералов поставить его на место. Мы осознали, что Гитлер бессовестным образом воспользовался нашей «верностью присяге».

Кавказские горы, что с одного из местных наречий переводится как «заснеженные», служат своего рода барьером между Северным Кавказом и южнокавказскими равнинными районами с субтропическим климатом. Самый высокий пик – Эльбрус, высота 5629 м[145]. Через южные предгорья пролегает старинная военная и караванная дорога в Персию и в Турцию. На юге долина протяженностью 1300 километров закрыта горами, которые поднимаются дальше ближе к Турции и Персии; самая высокая точка – гора Арарат. Жители Кавказа (грузины, армяне и азербайджанцы) с древних времен считались народами свободолюбивыми. В этих краях, если верить мифам, был прикован к скале Прометей, а Ясон посетил их, чтобы найти золотое руно.

В четвертом веке от Рождества Христова многие народы приняли христианство, а около 800 г. началось распространение ислама. В двенадцатом веке при царе Давиде II Грузия достигла вершин процветания, государь перенес столицу в Тифлис (Тбилиси). Наследницу его, царицу Тамару[146], чтят и по сей день. Позднее Грузия подверглась разгрому, и властители ее стали данниками монголов. В пятнадцатом веке, под натиском турков и персов, царство практически прекратило свое существование. В поисках спасения взоры правителей обратились на север. Русские с радостью заключили «соглашение о дружбе» с грузинами. Екатерине II не была чужда старинная мечта России – открыть путь в Индию. В 1801 г. Александр I, невзирая ни на какие соглашения, включил Грузию в состав Российской империи. Государственным языком сделал русский.

Восстания кавказских народов были жестоко подавлены примерно к 1860 г. Тем, кто не хотел покориться, пришлось уходить в самые суровые горные районы. После Октябрьской революции 1917 г. Кавказ был подчинен большевиками, и государства его влились в состав Союза Советских Социалистических Республик. Не может не вызывать невольных ассоциаций происходящее сегодня в Афганистане, где свободолюбивые народы пытаются избежать той же незавидной участи.

Из-за благоприятного климата и источников минеральных вод Южный Кавказ еще в царские времена считался привлекательным местом отдыха. Пушкин, Лермонтов и Толстой побывали там каждый в свое время, отразив в своем творчестве тему борьбы кавказских народов за независимость. Посвятил им книгу и Александр Дюма.

Атмосфера – восточная. В отличие от русских женщин, одетых в одинаковые телогрейки, часто вынужденных выполнять тяжелую работу наравне с мужчинами, породистые девушки Кавказа обычно очень миловидны, любят красивую одежду и умеют со вкусом одеваться. У многих из них на мизинцах были длинные ногти, что, как нам объяснили, являлось признаком того, что они не делают физической работы.

На равнинной территории росли тропические фрукты, выращивался чай. На склонах Эльбруса произрастают леса, богатые ценной древесиной. Вкуснейшую землянику тут даже не собирают. Что же касается культуры и искусства, после Москвы и Ленинграда опера в Тифлисе занимает по стране третье место.

Невзирая на все невзгоды, выпавшие на долю населения региона, в начале двадцатого века на Кавказе начался быстрый рост экономики и торговли, связанный с открытием запасов нефти в Каспийском море, а также разработкой угольных месторождений и залежей полезных ископаемых в районе Ткибули. При большевиках, однако, счастливые времена закончились.

Во время Первой мировой войны грузины совершили последнюю попытку освободиться и отдали свои территории под протекторат Германии. При содействии союзника Германии, Турции, немецкому генералу фон Крессу удалось снискать расположение грузин, которое мы, военнопленные, ощущали на себе даже спустя 30 лет.

В 1918 г. Германия проиграла войну, а «Грузинский протекторат» отошел британцам, которые стремились предотвратить расширение Россией сфер влияния дальше на юг, что создавало угрозу их доминиону в Индии. Они даже вынудили Россию, ослабленную хаосом революции, признать независимость Грузии, Армении и Азербайджана.

Только в 1921 г. русские смогли вновь вступить на землю Южного Кавказа и остаться там на сей раз надолго. Трагедия истории в том, что именно грузин, Иосиф Сталин, закрепил положение кавказских народов как неотъемлемой части Советской империи. Сталин служил народным комиссаром по вопросам национальностей в Москве и таким образом занимался устройством судьбы в том числе и своего народа.

Еще в 1947 г. рядом с нами в угольных шахтах работали грузины, отправленные туда за попытку сбросить русскую тиранию в 1936 г. Сегодня же КГБ, обладающий разветвленной сетью шпиков и осведомителей, научился подавлять любое инакомыслие. Вот и наши попытки побегов, несмотря на поддержку грузин, оканчивались ничем.

Мы, немцы – около 1500 измотанных офицеров, – не видели никаких красот Грузии, поскольку путешествовали по ней и через Кутаиси, главный город в долине, и далее в закрытых товарных вагонах, чтобы, поднявшись на высоту в 1500 м, достигнуть на 35-е сутки пути Ткибули.

Город жил разработкой огромных залежей каменного угля. Рядом с шахтами выросли лагеря, в которых содержались русские осужденные и военнопленные.

Наша зона № 518, позднее № 7518, состояла из шести лагерей, главными из которых были № 518/I и 518/II в Ткибули. Кроме немецкого лагеря № 518 в Ткибули и еще одного в Кутаиси, существовали там и другие – для венгерских и японских военнопленных; кроме того, недоброй славы лагерь для заключенных строгого режима. Там уголовники и политические узники влачили жизнь в самых тяжелейших условиях, при этом не ведая срока своего освобождения.

Но более всего нас поражали лагеря, где находились русские солдаты, которые прошли через Германию в составе советских войск и теперь должны были отбыть года два срока за колючей проволокой, чтобы «забыть» то «западное разложение», которое они наблюдали в капиталистической Германии. «В награду» за победу эти люди теперь были принуждены провести тут два года, прежде чем могли отправиться домой; все же русские солдаты, побывавшие в нашем плену, в наказание помещались в специальные лагеря.

В главном лагере № 518/I помещалось 1500 офицеров и около 2000 солдат, которые встретили нас с подозрением и недоверием, раздались выкрики: «Не вздумайте тут командовать!» и «А теперь покажите нам, такие ли вы хорошие пленные, какими были офицерами». Скажем так, подобная встреча не показалась нам особенно ободряющей. Однако общая судьба и стремление справиться с ситуацией со временем превратили нас всех в единое сообщество.

Устройство лагеря было примитивным настолько, насколько и должно было быть в России. Территория огораживалась высоким забором, в каждом углу стояла вышка с прожекторами, лучи которых ощупывали темноту по ночам, вахту у пулеметов на вышках несли русские охранники.

Три деревянных барака с отсеками на 40–60 человек вмещали в себя 3500 военнопленных. В качестве мебели имелись двухъярусные деревянные нары с тонкими соломенными матрасами, стол и несколько стульев. Простая железная печка сослужила нам тем не менее добрую службу в холодные зимние ночи в горах. Еще на территории находилась кухня, помещение для сушки одежды и санитарный барак для освобождения от вшей, а кроме того, уборная, в которой, наполовину открытые стихии, могли справлять нужду разом 60 человек. Ну и, наконец, больница и столовая, помещение которой задействовалось и для многих других надобностей.

За пределами территории лагеря стоял барак, где жила охрана, а далее еще один – для русского коменданта и лагерной администрации.

Наутро нам представился немецкий комендант, жилистый молодой человек лет 25, отвечавший за порядок и взаимодействовавший с русским комендантом:

– Меня зовут Юпп Линк.

Он разъяснил всем, что работа тут – всеобщая обязанность – также и для полковников. Москва далеко, Женевскую конвенцию здесь не читали. Кто не годен для работы за пределами лагеря, будет работать внутри него.

Немецкий унтер-офицер Юпп Линк – комендант? Можно ли доверять ему? В какую игру он играет с русскими? Как скоро выяснилось, нам всем нашлось за что сказать ему спасибо.

Урожденный «дунайский шваб» – немец из одного из районов современной Югославии, бывшего некогда частью Австро-Венгерской империи, – он свободно говорил по-сербски, по-венгерски и по-русски, что, естественно, позволяло ему договариваться с русскими. Тут вновь действовала типичная русская тактика – держаться в стороне, позволяя невольникам самим решать все внутренние проблемы.

Юппа Линка привезли за несколько месяцев до нас в Ткибули, где ему приходилось участвовать в сооружении всех шести лагерей под номером 518.

Заключенные в верхнем главном лагере № 518/I, что-то около 2000 человек, с самого начала работали как «землекопы» на строительстве или же за пределами лагеря. Тех, кто имел подходящую специальность – механиков, мастеров по радиооборудованию, сапожников, портных и т. д., – задействовали в лагере или же посылали в шахты в качестве мастеров или наладчиков. Поскольку у русских не хватало квалифицированной рабочей силы, а еще по причине нерадивости нашим специалистам приходилось работать вместо русских.

Помню забавную историю, рассказанную мне одним немецким часовщиком. Как-то русский охранник ввалился к нему в мастерскую с будильником, который привез из Германии, и потребовал:

– Слишком большие эти часы. Сделай мне из них две штуки часов на руку, – когда часовщик попытался объяснить охраннику, что это никак не получится, охранник разозлился и закричал: – Саботаж?! Да я тебя, фашистская свинья!..

Потребовалось вмешательство Юппа Линка.

Ужасный, нескончаемый голод постоянно оставался с нами, жил в нас, как звучали в ушах окрики русских охранников, их неизменное «Давай! Давай!». Мы – уцелевшие – постепенно находили свой собственный ритм жизни и начинали приспосабливаться к русской ментальности. Не только шахтеры, но и рабочие из других бригад скоро заслужили уважение как специалисты, честно и добросовестно делавшие свое дело, при этом более порядочные, чем русские «коллеги». Если на нас начинали кричать, мы отвечали тем же. Что удивительно, тогда нас переставали погонять и принимались упрашивать:

– Пожалуйста, продолжайте работать, а то мы беды не оберемся.

Любой, кто думает, что ремонтировать русские дороги означает посыпать их щебенкой или сидеть за рычагами землеройных машин, как это было бы на Западе, рискует впасть в глубокую ошибку. Нам приходилось выравнивать и делать пригодными для езды обычные грунтовые дороги, которые вели к стоявшим поодаль деревянным домам начальников. Для каковых целей грузовики «Студебеккер», которые во время войны тысячами поставляли русским американцы, доставляли нам неотесанный булыжник. Ползая на коленях по земле, мы вбивали его в грунт. Иногда я видел «своего» полковника из Яхромы, проезжавшего мимо на государственном «лимузине». Однажды он заметил меня, остановился и спросил:

– Что вы тут делаете? Почему вас задействовали как чернорабочего, а не как «спеца»? Я поговорю с вашим комендантом.

Совершенно очевидно, он свое намерение выполнил, потому что через несколько дней меня вызвал Замхарадзе:

– С завтрашнего дня выходите на работу бригадиром бетоноукладчиков. Подберите себе нескольких помощников из «спецов» в лагере. Охрана проводит вас на новое место работы.

Юпп Линк помог мне найти нескольких людей посильнее. Единственным настоящим «спецом» среди них оказался каменщик. Остальные не имели отношения к строительству и не попали в шахту по причине физической слабости.

На следующее утро охрана сопроводила нас к строящемуся зданию у шахты, на котором уже работала русская бригада.

– Пошли вон, сукины дети! – закричал на них русский распорядитель. – Разворовали весь цемент и продали, гады! Немцы научат вас, как надо работать.

Что мы там делали? Вырыли котлован примерно четыре на четыре метра глубиной восемь метров, укрепили балками и забетонировали. Сделали своего рода «манжет» для заполнения выбранного – отработанного – участка шахты. Материалом нам служили деревянные балки, гравий и несколько мешков цемента, лопаты, корыто для смешивания раствора и недоброй памяти носилки[149]. Носилки представляют собой нечто вроде корыта с четырьмя ручками – две впереди и две сзади. На таких повсюду в России переносят самые различные материалы.

С помощью присланного из Москвы примитивного чертежа русский надсмотрщик показал нам, что надо делать, и вновь мы услышали вечное русское «Давай!».

– Ройте глубже и закрепляйте стенки раствором. Пропорция семь к одному. Я приду через пару часов. Но если украдете цемент, вам сам черт не поможет.

На сем он предоставил нас самим себе.

Не успел он уйти, как появились русские и грузины.

– Товарищи, продайте цементу, – начали они. – Дом падает. Чинить надо. А мы вам дадим хлебушка и денег.

Вот так и начинается коррупция!

Поскольку рядовому гражданину невозможно было порой купить совершенно необходимые вещи, за всем приходилось обращаться в государственные организации и «подмазывать» там кого-нибудь. Подобная схема отношений считалась «почти законной».

Я распределил своих людей, дав каждому посильное задание, а русскому часовому указал на наши материалы и без обиняков заявил:

– Если пропадет хоть один мешок, будете отвечать сами.

Спустя немногим более недели мы закончили котлован и принялись заниматься самой изнурительной работой – смешивать гравий с цементом и на носилках таскать раствор в яму. Потом появился главный начальник.

– Должен признать, что немцы – настоящие спецы и отличные рабочие. Я вами доволен. Норма выполнена, и материалы пошли в дело, а не на сторону, – затем он обратился персонально ко мне: – Вы хороший бетонщик, полковник. Поэтому я попрошу вас выполнить особое задание. Можете построить каменное крыльцо к моему дому и фонтан? Материалы я обеспечу.

– Конечно, – отозвался я, – но вам придется договариваться с комендантом и давать нам хлеб и какие-то гро́ши.

На следующий день он появился вновь. Успел уже все «уладить». Не знаю, сколько он заплатил Замхарадзе.

На это задание я снова взял каменщика, очень ослабленного физика и фермера из моего района. Начальник забрал нас из лагеря лично.

– Без охраны будете. Вот по буханке хлеба каждому.

– А как насчет гро́шей? – поинтересовался я.

– Завтра, завтра все будет.

– Нет, сейчас, или мы даже и начинать не станем.

Мы получили деньги и купили на них на местном рынке овощей и большую грузинскую кукурузную лепешку.

Через неделю мы закончили фонтан, правда, давления воды не хватало, и он остался просто украшением.

– Это ничего, – заключил начальник, – он и сам по себе хорош.

Затем мы начала сооружать для него спиральную лестницу из бетонных плит. Каждый день перед началом работы мы получали хлеб и немного денег.

Пошла молва о нашем «искусстве». Появились начальники и функционеры рангом пониже главного. Один завел со мной разговор:

– Как здорово! Вы, я смотрю, тут скоро закончите. Не построите мне дом? Материалы у меня есть и под надежной охраной.

И вновь я ответил:

– Договаривайтесь с комендантом лагеря, а нам четверым по буханке хлеба и по рублю каждому утром перед работой.

Как видно, и у него с Замхарадзе проблем не возникло, поскольку, когда мы закончили на первом объекте, нас отвезли на холм, на котором предстояло построить дом. Материала было полным-полно. Как с гордостью сообщил нам хозяин, ему удалось «достать» это за последние несколько месяцев. Недоставало только цемента. Четыре русских осужденных уже начали работу – заложили фундамент и стали поднимать стены.

– Эти сукины дети возятся тут уже две недели. И вы только посмотрите, чего они понаделали!

Он пнул законченный фрагмент стены, и тот немедленно рухнул. Вместо того чтобы разводить нормальный раствор, рабочие украли цемента столько, сколько смогли, и, конечно, продали, сами же смешивали ингредиенты в пропорции двадцать к одному.

Я посмотрел на все это и хотя, естественно, не имел особого представления, как надо ставить дома, уверенным тоном заявил:

– Хорошо. Я построю вам дом. Будете привозить нас сюда каждое утро и не забудьте про хлеб и рублики. Теперь скажите мне, какой дом вы хотите? Есть у вас чертеж или план?

– Нет у меня плана. Просто хотелось бы две комнаты с окнами и сени. Вы уж сами придумайте. Цемент я завтра привезу, а ночью тут будет дежурить охранник. Вот вам хлеб и деньги.

Шла осень 1948 г. Потихоньку надвигалась зима. Мы все еще надеялись, что на Рождество будем дома. Случилось же нечто совсем иное.

Без предупреждений, как обычно бывало и со всем остальным, начальство произвело отбор. Все штабные офицеры, бывшие военнослужащие войск СС и сотрудники полиции, включая и тех, кого таковыми считал КГБ, а также и те, кто сражался с партизанами, получили приказ собраться для перевода в особый лагерь. Мы были раздавлены.

Было очень тяжело прощаться с теми, кто оставался и с кем мы столько всего вынесли за эти более чем три года. Мы едва успели назвать им наши домашние адреса, чтобы они запомнили их, как появился русский комендант:

– Ничего не могу поделать. Приказ из Москвы. Вы отличные работники, не только шахтному начальству, но и многим тут будет не хватать вас. Ничего, не беспокойтесь, скоро и вас отпустят, поедете домой.

Хотя в его словах было мало утешительного, говорились они от чистого сердца. Чувствовалась в них русская душа.

Мы вновь очутились в закрытых вагонах с незнакомой, не расположенной к шуткам охраной. Солдаты вели себя так, словно бы имели дело с особо опасными преступниками.

Во второй половине дня состав выкатился в долину, в которой, подчас в наскоро выкопанных неглубоких общих могилах, осталось лежать так много наших товарищей. Мы проследовали мимо маленького деревянного строения – того самого, через которое однажды прошел наш «груз древесины». Далеко вверху, там, где мне приходилось работать в поисковом шахтерском отряде, виднелся первый снег.

Мысленно мы оставались с нашими товарищами по плену. Как мы узнали позднее, всех пленных из лагеря № 7518/I в конце сентября перевели в другой лагерь на окраине Кутаиси. Говорили, что раньше в нем содержались «Вермахтсхильфериннен» (девушки, служившие в немецких вооруженных силах в качестве вспомогательного персонала). Недалеко от лагеря находился завод фирмы «Опель», перевезенный из Восточной Германии сюда, где его оборудование медленно ржавело и приходило в негодность.

Винанд рассказал мне потом, что на протяжении октября 1949 г. их всех, за редким исключением, освободили. Сам он уехал с Кавказа 12 октября, а 28 октября уже прибыл в Кельн.

Другой товарищ по плену, Кельройтер, сумел побывать в Ткибули как турист в 1978 г. Он сообщил, что наш лагерь № 7518/I больше не существует. Исчезли все следы страданий наших.

Но то все случилось потом, а сейчас эшелон наш, грохоча на стыках рельсов, катился дальше на восток через равнинные районы Кавказа. Казалось, этому не будет конца, но вдруг в предместьях Тбилиси (Тифлиса), столицы Грузии, нам дали команду на выход.

В пересыльном лагере, в который нас доставили, теснилось уже полным-полно «отборных» пленных из других лагерей. Они тоже не имели никакого понятия, что нас всех ожидает.

Комендант «поприветствовал» нас:

– Обращаться с вами будут хорошо. В Москве знают, как надо. Штабные офицеры не работают.

Меня снова задействовали как переводчика, однако мой пропуск из Ткибули тут, к сожалению, не действовал. Мы, офицеры генштаба, не слишком-то обрадовались по поводу дарованного нам права не работать, однако делалось это в соответствии с Женевской конвенцией.

Тут у нас не было радио, как не было контакта с местным населением и возможности подработать. Мы сидели в лагере, изнывали от безделья и ждали, какие новости принесут нам те, кто работал в бригадах за пределами территории.

Трудно представить себе это, но мы начали скучать о нашем лагере в горах – вспоминать его чуть ли не с чувством ностальгии. Работа там была тяжелой и для некоторых непосильной, но она отвлекала от тяжких раздумий. За трудами мы – те, кто уцелел и выдержал, не сломался физически и морально, – забывали о тяжких мыслях, отбрасывали прочь разрушительные раздумья о своей горькой судьбе.

Обращались с нами в Тифлисе надлежащим образом, однако статус наш при этом изменился – из военнопленных мы превратились в заключенных. Меня снова вызывали и предлагали назвать тех офицеров, кто, по моему мнению, мог служить в полиции и в СС. За отказ меня на сутки отправили в стоячий карцер, где я простоял все 24 часа, имея из еды только миску водянистой похлебки и кусок хлеба. В потолке находилось отверстие для воздуха, а вокруг – только бетонные стены. Как долго тут можно выдержать, я не представляю.

Вынужденное безделье в лагере позволило мне подвести некоторые промежуточные итоги.

За три с половиной года я нажил немало опыта. Научился выполнять работу, о которой прежде только слышал. Мне довелось на собственном примере проверить, что воля к жизни и умение выживать играют решающую роль в ситуациях, подобных той, в которую мы все угодили. Очень важным было и то, что мы не теряли надежды вернуться домой. Я усвоил, что с русскими нужно говорить прямо и откровенно, это подкупало их. Они презирали соглашателей, не говоря уже о доносчиках.

Помню, что сказал мне один чин из НКВД: «Конечно, мы используем предателей, но кто сказал, что они нам нравятся?»

Картина, которая сложилась у меня из собственного накопившегося за годы опыта, коренным образом отличалась от той, которую рисовал нам Гитлер со своим министром пропаганды Геббельсом, а именно от всех этих теорий вроде той, что русские-де недочеловеки и не имеют права на существование.

Думаю, что месяцы войны в России, но особенно годы плена помогли мне понять очень многое и до известной степени разобраться в образе мышления русских. Я не имею в виду властные структуры – центр, то есть Москву, я говорю о простых русских людях.

Русские, точно дети, могут в один момент быть жестокими, а буквально в следующий поделиться с тобой черствой горбушкой – последним, что у них есть. Я полюбил этих людей, которые, несмотря на жизнь под постоянным гнетом, никогда не утрачивали индивидуальности и не переставали любить свою страну. Вечерами мы нередко слышали пение, доносившееся до нас из русских лагерей, грустные песни под гармонь, которые, казалось, исходили у этих людей из самых глубин души.

Однако доводилось нам становиться свидетелем и таких вещей, от которых закипала кровь и которые заставляли нас вспоминать о заплечных дел мастерах Средневековья.

С наших зубов срывались золотые коронки, нас заставляли на тачках вывозить за пределы лагеря трупы наших товарищей, сваливать их в ямы и засыпать землей, а еще – постоянные «шмоны» – обыски, в процессе которых у нас отбирали последнюю собственность. Все это казалось нам бессмысленной варварской жестокостью. Даже фотографии близких у нас отнимали и рвали на наших глазах. На наши мольбы сохранить хотя бы снимки наших близких нам обычно отвечали грубыми насмешками и словами вроде: «В Германии бабы хорошие и покладистые. Твоя жена давно уже с другим».

И еще выводило из себя это извечное «давай», которым подгоняли нас надсмотрщики и охранники, как и не менее любимое «завтра», которое мы слышали в том числе и как ответ на вопрос, когда же нас отправят домой. Для нас это походило на издевательство.

На работе наши отношения с русскими осужденными, трудившимися плечом к плечу с нами, были намного лучше. Наверное, нас объединяла общность судеб – одна и та же участь, к которой они, однако, приспосабливались быстрее, чем мы. В какой-то момент в России насчитывалось до трех миллионов заключенных из числа самих русских. В городах и селах почти в каждой семье был хоть один человек, отбывавший или уже отбывший срок в лагере. Но если подумать, не являлась ли вся Россия одним гигантским лагерем?

Тянулись монотонные дни, проходили недели. Раньше душу грели хотя бы письма из дома, тут же поначалу мы были лишены и этого – требовалось не меньше месяца, чтобы новый адрес дошел до близких и они смогли написать ответ.

Мы не понимали, почему русские засунули нас, штабных офицеров, в один лагерь с военнослужащими полиции и войск СС, которых они называли «военными преступниками». Возможно, нас считали в перспективе «реваншистами»? Это определение живо в русском языке и по сей день.

Халли Момм жаловался больше всех:

– Я был против Гитлера, за что меня разжаловали и отправили «исправляться» в «бригаду Дирлевангера». Так за что же теперь меня держат здесь?

Но вот по пересыльному лагерю пополз слух о том, что нас скоро всех отправят в штрафной лагерь. Русский офицер сказал нам следующее:

– Поедете в штрафной лагерь, где вам вынесут приговоры.

Что это было, угроза или информация?

Он сказал правду. С конца 1948 г. и далее в начале 1949 г. из Тифлиса один за другим уходили эшелоны, которые отвозили нас в неизвестном направлении. Наступил и мой черед. Снова вагон, запертые на засов двери и подозрительные охранники. Надежда уходила, сменяясь апатией. Снова стучали колеса – составы катились на север, путь опять лежал через горы Эльбруса, чтобы закончиться наконец, как узналось позднее, в районе Киева, столицы Украины.

Во время долгого путешествия мы рассуждали о том, что же сталось с мечтой Ленина о государстве рабочих и крестьян – государственный капитализм самого гнусного пошиба, которым заправлял всевластный аппарат, опирающийся на грубое насилие и опутавший всю страну сетью осведомителей и соглядатаев. То, что получилось, было империей функционеров, основанной на «законах подхалимажа» – пресмыкайся перед высшими и втаптывай в грязь низших; всем здесь хотелось прорваться вперед, выкарабкаться наверх, выбраться из массы любыми путями. Мне не попадался ни один офицер или функционер, который бы относился к людям по-человечески. Чем труднее становилось воплощать в жизнь идеи Маркса и Ленина, тем более жестокой и продажной делалась система. Любые послабления могли в долгосрочной перспективе привести только к одному – к крушению. Глубочайшее разочарование испытывали те из наших товарищей по плену, которые в Германии вступили в ряды коммунистической партии, причем немало вынесли и выстрадали из-за приверженности к этой идеологии. Вера их поколебалась.

Прошли недели и месяцы.

Надежда на возвращение домой медленно угасала. Особенно тяжело было слышать о том, что из «нормальных» лагерей уже освобождают.

Нас, «осужденных», явно не считали за «нормальных». Однако после успеха голодовки нам не хотелось сдаваться. Результат этой акции служил нам чем-то вроде тонизирующего средства. С того момента больше никого не посылали на работу. Мы получали еду и занимались обсуждением циркулировавших слухов.

В конце осени 1949 г. наступили холода, пошел снег, который быстро укрыл просторы Украины белым покрывалом. Затем русская переводчица сообщила, что даже в нашем лагере будут освобождать, но только не всех, а до 85 процентов. Трудно представить себе, какая эйфория воцарилась в лагере в свете перспективы очутиться дома, однако скоро нами вновь овладели сомнения. Слишком много нас уже кормили пустыми обещаниями вроде «завтра домой».

В конце октября из Москвы прибыла первая комиссия. И вот на допрос повели первых невольников – конечно, как всегда, ночью. «Что вас спрашивали? Кто задает вопросы? Какое сложилось впечатление?» Никто не знал, чем может закончиться допрос. Сотрудники КГБ были непроницаемыми. По их поведению не представлялось возможным понять, расположены они к человеку или нет, не было ясно, на какой результат рассчитывать – на отрицательный или положительный.

Кому доведется оказаться в 15 процентах остающихся?

Неуверенность, надежда и волнение – все это жило с нами в те дни. Комиссия уехала, допросив только часть пленных. А что с остальными? Ничего – ничего не происходило. Наши нервы натянулись до предела. Среди нас воцарилось тяжелое уныние.

И вот через несколько суток в наших бараках появились офицеры НКВД со списком фамилий. Тем, чьи имена назывались, полагалось собрать вещи и построиться во дворе. Все происходило, конечно же, ночью, но никто не мог спать от волнения. Когда же остальные – те, чьи фамилии не назвали, – вышли во двор, чтобы посмотреть, что там делается, нас довольно грубо загнали обратно. Хуже всего было тем, кого допрашивали, но не вызвали. Мы не знали, чем их утешить.

И вот до нас донеслось громогласное «Давай!», и через окна мы увидели, как маленькая колонна побрела к выходу из лагеря. Куда их уводили?

На следующее утро я встретился с переводчицей.

– Что происходит? – спросил я. – Их отправляют домой?

– Думаю, да, – ответила она. – Состав ушел с незапертыми дверьми. Это должно означать – домой.

– А остальные? Те, кого допрашивали, но оставили? Что с ними?

– Я же говорила вам, – напомнила она, – пятнадцать процентов.

Даже переводчица могла только догадываться, столь непрозрачными были структуры НКВД, столь плотной тайной окутывались их действия.

– Это приговор? И что дальше? – задал я следующий вопрос. – Комиссия ведь уехала. Что же теперь?

– Приедет другая, – проговорила она, успокаивая меня. – Они будут всех допрашивать и решать, кому ехать домой.

Вскоре после этого разговора я столкнулся с знакомым по лагерю № 518/I. Он был подавлен.

– После всех лет лишений, – произнес он, – после тяжелой работы на шахтах меня вдруг обвинили в участии в борьбе с партизанами и заявили, что отправят в качестве наказания в особый лагерь. Я никогда не воевал с партизанами, да и вообще пробыл в России совсем недолго. Но я не могу ничего доказать. Они, должно быть, просто перепутали. Сюда меня доставили под охраной.

Мы сочувствовали ему. Ужасно выносить эти страдания, но еще хуже мучает сознание, что ты ни в чем не виноват.

– А как там в нашем старом лагере? – спросил я его. – Как там наши друзья?

– В самом начале 1949 г. нас перевели в лагерь № II, а потом вскоре начали освобождать. Теперь уж, надеюсь, всех отпустили.

Из Москвы приехала новая комиссия.

Снова повторилась та же процедура – ночные допросы, отбор и отправка. Потом явилась третья комиссия. Народу в лагере становилось все меньше. Мы, остаток, с надеждой ждали решения своей участи следующей комиссией, стараясь утешить тех, кто попал в пятнадцать процентов и кому приходилось остаться. Наконец – с прибытием четвертой комиссии – настал мой черед идти на допрос.

Нам, тем, кому выпал жребий ехать домой, приказали собрать пожитки и затем проследовать в раздевалку, где нам выдали новое русское зимнее обмундирование: телогрейки и ватные штаны, а также новые портянки, служившие вместо носков.

Носки, связанные мной самим, которыми я гордился и которые так хотел показать матери, были у меня изъяты.

– Некультурно! – заявили русские.

Однако мне удалось сохранить Рыцарский крест, который я умудрился спрятать от русских и вывезти в Германию. За пару связанных мною носков немецкий столяр в лагере сделал мне маленький деревянный крест с полостью в нем, в которую я поместил свой Рыцарский крест и затем залил клеем.

Ирония судьбы в том, что моя первая квартира в Гамбурге была вскоре обворована и Рыцарский крест пропал с другими вещами.

Наш эшелон шел на запад через заснеженные поля, на которых пять лет назад разыгрывались последние сражения войны в России. Под снегом в земле лежали погибшие – сотни тысяч.

В Бресте (бывшем Брест-Литовске), с 1939 г. пограничном городе между Польшей и Россией, состав сделал первую продолжительную остановку. Нам предстояло пересаживаться из русских вагонов в европейские.

Вдруг в вагонах появились русские офицеры со списками. Радость уступила место страху. И не зря! Десять человек были уведены ими неизвестно куда.

Что за жестокая судьба! Неужели эта пытка неопределенностью никогда не закончится? Мы вдруг осознали, что по-настоящему будем в безопасности лишь тогда, когда пересечем границу Западной Германии.

На каждой следующей остановке мы жались в углы вагона в детской надежде, что, может быть, нас не заметят. Мы ехали по польской территории к Восточной Германии, однако по-прежнему находились во власти русских.

Как-то мы остановились в поле. Неподалеку виднелось село. По снежной целине к составу подошли несколько крестьян.

– Откуда? Вы немцы? Пленные?

Мы закивали, но с опаской, думая, что они, может быть, переодетые сотрудники НКВД.

– Везет вам, товарищи, домой попадете. А мы из Бреста, что был в Польше, а нынче в России. Живем теперь тут, где жили немцы, – эту землю нам дали русские. Тяжко нам. Должны все отдавать русским – коров, зерно и масло. Самим приходится голодать. Не таите на нас зла, не мы отняли у вас родину.

Спустя пять лет мы имели дело с жестокой реальностью. Немецкие территории были отобраны у немцев и переданы полякам, у которых, в свою очередь, отняли их родину на востоке. Что за политические игры?!

Хорошо все забыть, но – тяжело.

Лучше простить.

А лучше всего прийти к примирению.

В 1952 г. ко мне неожиданно явился Эрих Бек, побывавший рядом со мной на многих ТВД и называвший себя «неизбывная тень».

– Добыл адрес у вашей мамы и вот воспользовался командировкой, чтобы наконец повидаться.

Мы безмерно обрадовались встрече. Потеряли друг друга, казалось, навсегда после апреля 1943 г. в Северной Африке.

Сидели и говорили: я рассказывал о тяжелых боях и горьком финале противостояния, а также о тяготах русского плена. Эрих Бек, со своей стороны, не мог нахвалиться тем гуманным отношением, с которым столкнулся в плену у американцев, которые скоро отпустили его домой.

– Ами показывали мне, что хотят все забыть и примириться. «В конце концов, – говорили они, – вы же просто выполняли свой долг».

Потом мы виделись часто. Дневник Бека, его записки послужили большим подспорьем мне в написании этой книги. Полковник и ефрейтор стали друзьями. Эрих Бек умер в конце 1988 г. Я лишился верного друга. К сожалению, обстоятельства не позволили мне побывать у него на похоронах.

Ханс фон Люк родился в 1911 г. во Фленсбурге, что на севере Германии, в семье морского офицера. Однако род его происходит из Силезии, имеет древние военные традиции, корни которых прослеживаются до середины тринадцатого столетия. Несмотря на то что сам он охотнее предпочел бы карьеру ученого, в 1929 г. фон Люк сделал первый шаг на поприще военного – поступил курсантом в Рейхсвер. На протяжении следующих десяти лет он, сочетая учебу и подготовку в стремительно растущей немецкой армии, удовлетворял свою страсть к путешествиям и потребность в светской жизни. Как многие немцы, он поначалу с надеждой взирал на восхождение Гитлера к власти, однако все больше и больше разочаровывался в нем, по мере того как наци все крепче прибирали к рукам страну. В 1939 г. его разведывательный эскадрон действовал среди первых частей, пересекших границу Польши и давших старт Второй мировой. Затем он почти постоянно находился на основных ТВД войны: во Франции служил под началом Роммеля; в России дошел до Москвы; в Северной Африке вновь оказался рядом с Роммелем, а вернувшись в Европу, одним из первых вступил в бой в день «Д» на Западном фронте, чтобы спустя несколько месяцев сражаться в заключительных боях за родную землю на востоке. В последние дни войны он попал в плен к русским в предместьях Берлина и пять лет работал в лагере на Кавказе. Он был дважды ранен и получил высшие награды своей страны за храбрость – Немецкий золотой крест и Рыцарский крест. Войну закончил в звании полковника, став в немецкой армии одним из самых молодых офицеров в таком звании. После освобождения из лагеря в России и возвращения в 1950 г. на родину, он некоторое время прослужил ночным администратором в гостинице, а потом нашел себя как бизнесмен. Он женился, с 1954 по 1970 г. у него родилось трое сыновей.

Таковы тогдашние правила нашей транслитерации. В действительности же Hohenlohe должно звучать приблизительно как Хоэнлоэ. По-русски немецкое имя Hans, также начинающееся с придыхательного «Х», было принято произносить как «Ганс», что для немца звучит забавно, поскольку на его языке слово Gans означает «гусь». Позже российские переводчики стали употреблять более точное написание и произношение данного имени (в частности, переводить его как Ханс рекомендует справочник Р. С. Гиляровского и Б. А. Старостина «Иностранные имена и названия в русском тексте». Издание второе. М., 1978. С. 136) ( прим. пер. ).

В то время организация называлась МГБ (Министерство Государственной Безопасности; ранее НКВД и НКГБ, затем МВД и, наконец, – с марта 1954 г. – КГБ), но автор, писавший воспоминания в 80-е годы прошлого века, при этом ориентируясь на молодежь, часто называет ее КГБ, опасаясь, что иначе его, возможно, не поймут. Иногда, впрочем, он использует аббревиатуру НКВД. Есть вероятность, что он и сам не знал точного названия, поскольку, скажем, за период в двадцать лет – с 1934 по 1954 г. – ведомство меняло свое название несколько раз, причем наибольшее количество перестановок – в том числе разделение на две организации (НКВД и НКГБ), затем слияние в одну, опять разделение и вновь слияние (МГБ в 1946 г.) – приходится как раз на 40-е годы ( прим. пер. ).

Это, разумеется, ошибка, скорее всего, просто опечатка, что нередко бывает, когда текст изначально пишется от руки. Можно с уверенностью утверждать, что речь, скорее всего, идет о 1243 г., поскольку татаро-монгольские завоеватели действовали на территории Силезии именно в начале сороковых годов XIII века. В частности, 9 апреля 1241 г. в битве при Вальштатте (под Лигницем) они нанесли поражение польско-немецкому войску силезского князя Генриха II Благочестивого ( прим. пер. ).

В круглых скобках пояснения и пометки автора, который с их помощью пытался восстановить смысл дописанного королем ( прим. пер. ).

В нашей военно-популярной литературе эта фамилия ( von Seekt ) часто транслитерируется как «фон Сеект» или же как «фон Сект», что, конечно же, совершенно неверно. Правильно фон Зеект или, в крайнем случае, фон Зект, хотя Sekt -ом (с кратким «е») в Германии называется шипучее вино – нефранцузское «шампанское» ( прим. пер. ).

Pour le Mérite («За заслуги») – прусский орден с французским названием, учрежденный в 1740 г. королем Фридрихом II. Во время Первой мировой войны он считался одной из самых почетных боевых наград, полагавшихся офицерам вооруженных сил Германской империи ( прим. пер. ).

В германской армии воинское звание «старший прапорщик», по-немецки «оберфенрих» (oberfänrich), стояло на одну ступень выше старшего фельдфебеля и ниже старшего штабс-фельдфебеля ( прим. пер. ).

Август Вильгельм Антон Нейтхардт фон Гнейзенау (1760–1831), граф (с 1814 г.) и прусский генерал-фельдмаршал (с 1825 г.). Имея звание майора, с 11 апреля по 2 июля 1807 г. руководил обороной Кольберга от французов и сумел сохранить эту крепость для Пруссии. После Тильзитского мира был произведен в подполковники, а в 1809 г. – в полковники. Будучи с сентября 1807 г. шефом инженерного корпуса, активно участвовал в реформировании прусской армии. Не скрывал своих антифранцузских взглядов, за что в июле 1809 г. король Фридрих-Вильгельм III по требованию Франции уволил его в отставку. В марте 1813 г. Гнейзенау прибыл из Англии в Пруссию, чтобы принять участие в «освободительной войне» против Наполеона. Произведенный в генерал-майоры, он был назначен генерал-квартирмейстером Силезской армии генерала Г. Л. фон Блюхера и в конце июня 1813 г. стал начальником ее штаба. Участвовал в Германской кампании 1813 г. (получив за отличие в битве под Лейпцигом чин генерал-лейтенанта), а затем в кампаниях 1814 и 1815 гг. во Франции и Бельгии ( прим. ред. ).

CA (SA) – сокращенное обозначение Штурмовых отрядов (Sturmabteilungen) – немецкой военизированной организации, созданной в 1921 г. на базе некоторых подразделений «Добровольческого корпуса». Официально запрещенные после «Пивного путча» 1923 г., Штурмовые отряды были вновь легализованы в 1925 г. (до того момента они продолжали действовать незаконно под названием «Фронтбан»). С 22 мая 1926 г. «верховным фюрером» СА стал вождь НСДАП Адольф Гитлер, которого 1 ноября 1926 г. сменил Франц Феликс Пфеффер фон Заломон (1888–1968), отстраненный от должности 29 августа 1930 г., после чего пост «верховного фюрера» штурмовиков (называемых также «коричневорубашечниками») вновь занял Гитлер. В январе 1931 г. начальником Генерального штаба Штурмовых отрядов стал Эрнст Рем (1887–1934), остававшийся до 30 июня 1934 г. фактическим руководителем СА. Под управлением Рема общая численность штурмовиков выросла в 1931–1932 гг. со 100 тысяч до 400 тысяч, а к концу 1933 г. достигла 2 миллионов ( прим. ред. ).

СС (SS) – аббревиатура названия Schutzstaffeln (Охранные отряды). Первым таким подразделением стал Ударный отряд «Адольф Гитлер» (Stosstrupps Adolf Hitler), набранный в 1923 г. для персональной охраны нацистского вождя и 8–9 ноября того же года принявший участие в «Пивном путче». В апреле 1925 г. Гитлер поручил Юлиусу Шрекку набрать новую личную охрану фюрера – так называемую «Охранную команду» (Schutzkommando), позже переименованную в «Штурмовой отряд» (Sturmstaffel), а 21 сентября того же года региональным организациям нацистской партии было предписано сформировать небольшие охранные отряды на местах (по 10 человек в каждом «гау» и 20 человек – в Берлине). По предложению Германа Геринга они 9 ноября 1925 г. получили название Охранных отрядов НСДАП (Schutzstaffeln der NSDAP). C 1 ноября 1926 г. их возглавлял рейхсфюрер СС, который до 1934 г. номинально подчинялся «верховному фюреру» СА и его начальнику штаба. Должность рейхсфюрера СС последовательно занимали: Йозеф Берхтольд (бывший командир Ударного отряда «Адольф Гитлер»), Эрхард Хайден (с марта 1927 г.), Генрих Гиммлер (с 6 января 1929 г. по 29 апреля 1945 г.; причем с 17 июня 1936 г. он одновременно являлся шефом германской полиции) и Карл Ханке (29 апреля – 8 мая 1945 г.). При Гиммлере численность СС начала быстро расти. Если в январе 1929 г. они насчитывали всего 280 человек, то в декабре 1930 г. имели в своем составе уже 2727 членов, в декабре 1931 г. – 14 964, в июне 1932 г. – около 30 тысяч, в мае 1933 г. – около 52 тысяч. 20 июля 1934 г. СС официально получили статус самостоятельной организации в системе НСДАП. Впоследствии они подразделялись на так называемые Общие СС (Allgemeine SS) и Войска СС (Waffen SS). В мае 1935 г. численность первых составляла 196 875 человек, вторых – 10 700. Во время Второй мировой войны личный состав СС заметно увеличился, однако этот прирост обеспечивался главным образом за счет лиц, не входивших в Общие СС. Так, в марте 1945 г. из 829 400 человек, служивших в Войсках СС, 765 519 не принадлежали к Общим СС (последние тогда имели в своих рядах 263 929 членов, из которых 63 881 был причислен к Войскам СС) ( прим. ред. ).

В то время моторизованные разведывательные батальоны (Aufklärungsabteilungen) Вермахта подразделялись на эскадроны, фактически эквивалентные ротам. Как и другие подобные части, 8-й разведывательный батальон включал в себя: штаб с моторизованным взводом связи (при двух ручных пулеметах), 1-й и 2-й бронеавтомобильные эскадроны (по 10 бронемашин в каждом), 3-й мотоциклетно-стрелковый эскадрон (имевший на вооружении 9 ручных пулеметов, 2 станковых пулемета и 3 легких миномета), 4-й эскадрон тяжелого оружия (противотанковый взвод с тремя 37-мм противотанковыми пушками на механической тяге и одним ручным пулеметом, взвод пехотных орудий с двумя легкими пушками на механической тяге, моторизованный саперный взвод с тремя ручными пулеметами) и моторизованную легкую колонну. Впоследствии, уже после Французской кампании 1940 г., эскадроны моторизованных разведывательных батальонов танковых дивизий стали называть ротами ( прим. ред. ).

Кюрасао – марка ликера, чье название происходит от принадлежащего Нидерландам острова в Карибском море ( прим. пер. ).

Процесс «нацификации» в вооруженных силах Германии достиг этой критической фазы в августе 1934 г. с введением новой присяги, обязательной как для уже проходивших службу, так и для призывников. С этого момента все военнослужащие клялись в верности не конституции, а в безоговорочном подчинении Адольфу Гитлеру как «фюреру Германского рейха» ( прим. пер. ).

Генерал-лейтенант Георг Штумме командовал 2-й легкой (впоследствии 7-й танковой) дивизией с 10 октября 1938 г. по 5 февраля 1940 г. Произведенный 1 июня 1940 г. в генералы кавалерии и переименованный 4 июня 1941 г. в генералы танковых войск, Штумме с 15 февраля 1940 г. по 20 июля 1942 г. был командиром 40-го моторизованного армейского (затем танкового) корпуса, во главе которого участвовал в Балканской кампании 1941 г. и в боевых действиях на Восточном фронте. С 20 сентября 1942 г. он занимал должность командующего танковой армией «Африка» вместо заболевшего Роммеля и погиб 24 октября того же года под Эль-Аламейном (по другим данным, умер вследствие сердечного приступа, когда выпал из своей командирской машины) ( прим. ред. ).

7-й разведывательный (моторизованный) полк – Aufklärungsregiment (motorisiert) 7 – был образован 10 ноября 1938 г. и укомплектован военнослужащими из 6-го разведывательного батальона, 1-го и 2-го мотоциклетно-стрелковых батальонов и 17-го кавалерийского полка. Его штаб и 1-й (мотоциклетно-стрелковый) батальон, состоявший из трех мотоциклетно-стрелковых эскадронов и эскадрона тяжелого оружия, располагались в Бад-Киссингене, а 2-й (бронеавтомобильный) батальон – в Майнингене. Проделав Польскую кампанию 1939 г. в составе 2-й легкой дивизии генерал-лейтенанта Георга Штумме, этот полк был расформирован 1 ноября 1939 г. (из его 1-го батальона образовали 7-й мотоциклетно-стрелковый батальон 7-й танковой дивизии, а из 2-го – 37-й разведывательный батальон той же дивизии) ( прим. ред. ).

Ханс фон Люк командовал одним из трех мотоциклетно-стрелковых эскадронов 1-го батальона 7-го разведывательного полка. На вооружении каждого такого эскадрона имелось 18 ручных пулеметов, 4 станковых пулемета и 3 легких миномета ( прим. ред. ).

На 1 сентября 1939 г. 2-я легкая дивизия генерал-лейтенанта Георга Штумме вместе с 3-й легкой дивизией генерал-майора Людвига Кунтцена составляла 15-й армейский (легкий) корпус генерала пехоты Германа Гота, входивший в 10-ю армию генерала Вальтера фон Рейхенау (из группы армий «Юг» генерал-полковника Герда фон Рундштедта). К началу Польской кампании она имела в своем составе: 6-й и 7-й кавалерийские стрелковые полки (по два батальона в каждом), 7-й разведывательный полк (два батальона), 66-й танковый батальон, 78-й артиллерийский полк (два дивизиона по три батареи 105-мм полевых гаубиц на механической тяге), 58-й саперный батальон и 3-ю роту 29-го батальона связи. Тогда в дивизии насчитывалось 85 танков (41 PzKpfw I, 42 PzKpf II и 2 командирских) ( прим. ред. ).

2-я легкая дивизия была преобразована в 7-ю танковую 18 октября 1939 г. ( прим. ред. ).

В состав 37-го моторизованного разведывательного батальона входили: два эскадрона бронеавтомобилей, мотоциклетно-стрелковый эскадрон (имевший на вооружении 18 ручных пулеметов, 4 станковых пулемета и 3 легких миномета), эскадрон тяжелого оружия (включавший саперный взвод и 4 легких пехотных орудия) и легкий парк ( прим. ред. ).

Последний из упомянутых здесь танков вооружался короткоствольной пушкой калибра 75 мм (или 7,5 см, как принято у немцев). В военно-популярной литературе на русском языке, особенно в советский период, было принято заменять аббревиатуру «PzKpfw» (от Panzerkampfwagen – боевая бронированная машина/танк) на букву «Т». Данный вариант безусловно вполне приемлем, если только вслед за русской буквой «Т» и римской цифрой не следует обозначение модели, для которого используется все-таки латинская буква, отчего получается стилистический разнобой. В любом случае, PzKpfw III и PzKpfw IV – это то же самое, что Т-III и Т-IV или Pz. III и Pz. IV. Следует отметить, что в период между Польской и Французской кампаниями 7-я танковая дивизия получила сравнительно небольшое число таких машин. К 1 января 1940 г. на 252 танка, имевшихся в ее парке, приходилось только 10 PzKpfw III и 14 PzKpfw IV, а 12 апреля того же года в дивизии уже не оставалось ни одного PzKpfw III (тогда она имела 180 исправных танков – 37 PzKpfw I, 72 PzKpfw II, 48 PzKpfw 38{t} и 23 PzKpfw IV) ( прим. пер. и ред. ).

Орудий калибра 38 мм (3,8 см) у немцев не было, но имелись пушки калибра 37 мм (3,7 см). В данном же случае речь, скорее всего, идет о тяжелом бронеавтомобиле разведки (schwerer Panzerspähwagen) SdKfz 231. Обычно эта трехосная бронемашина вооружалась 7,92-мм пулеметом MG 34, однако существовал и пушечный вариант SdKfz 231. Изначально бронеавтомобиль данного типа получил на вооружение 20-мм пушку модели KwK-30, но позднее ее стали заменять на KwK-38, имевшую тот же калибр, но отличавшуюся большей скорострельностью. Очевидно, в процессе обработки рукописи мемуаров фон Люка эта маркировка «38» и привела к ошибке, превратившись в калибр 3,8 см. По всей видимости, о появлении таких оснащенных пушками машин и говорит здесь автор ( прим. пер. ).

Формально корпус генерала танковых войск Германа Гота назывался 15-м армейским (моторизованным), хотя по сути являлся танковым соединением. К 10 мая 1940 г. он входил в состав 4-й армии генерал-полковника Гюнтера фон Клюге (из группы армий «B» генерал-полковника Федора фон Бока). 16 ноября 1940 г. этот корпус был преобразован в 3-ю танковую группу, впоследствии ставшую 3-й танковой армией ( прим. ред. ).

27 октября 1939 г. в составе 7-й танковой дивизии сформировали 7-ю стрелковую бригаду под командой полковника Фридриха Фюрста. В нее вошли прежние мотопехотные части 2-й легкой дивизии – 6-й и 7-й кавалерийские стрелковые полки (Kavallerieschützenregimenten), которые соответственно 20 марта и 28 февраля 1940 г. были переименованы в стрелковые (Schützenregimenten). С 5 июля 1942 г. эти полки стали называться танково-гренадерскими (Panzergrenadierregimenten), а 7-я стрелковая бригада – 7-й танково-гренадерской (в декабре 1942 г. эта бригада была упразднена, а оба ее полка напрямую подчинены управлению дивизии) ( прим. ред. ).

Имеется в виду 25-й танковый полк (двухбатальонный), входивший в состав 7-й танковой дивизии с 1 ноября 1939 г. Во время Французской кампании его командиром был подполковник Карл Ротенбург, назначенный на эту должность 1 марта 1940 г. Этот офицер, награжденный 3 июня 1940 г. Рыцарским крестом, произведенный 1 августа того же года в полковники и 1 июня 1941 г. – в генерал-майоры, погиб во главе 25-го танкового полка в самом начале Русской кампании (28 июня 1941 г.) ( прим. ред. ).

В то время части и подразделения инженерных войск немецкой армии традиционно назывались «пионерными», однако на русский язык их принято переводить как «инженерно-саперные» или просто «саперные» ( прим. пер. ).

Если 10 мая 1940 г. 7-я танковая дивизия имела 224 танка, в том числе 34 PzKpfw I, 68 PzKpfw II, 24 PzKpfw IV и 98 чешских PzKpfw 38 (из которых 7 использовались в качестве командирских машин), то на 30 мая в ней оставалось только 84 исправных танка. Всего за время кампании 1940 г. во Франции дивизия Роммеля потеряла безвозвратно 42 танка ( прим. ред. ).

«Господин мэр, война для вас окончена» ( фр. )

Имеется в виду британский генерал-майор Виктор Морвен Форчун, возглавлявший 51-ю (Хайлендскую) пехотную дивизию в ходе кампании 1940 г. во Франции. Окруженная у Сен-Валери вместе с войсками французского 9-го армейского корпуса генерала Илера, 51-я дивизия капитулировала 12 июня 1940 г. В плен к немцам тогда попало около 46 тысяч французских и британских военнослужащих (прим. ред.)

По другим данным, 7-я танковая дивизия во время Французской кампании 1940 г. потеряла убитыми, ранеными и пропавшими без вести 2624 человека ( прим. ред. ).

Господин капитан ( фр. )

Это я, господин полковник ( фр. )

Очевидно, генерал Максим Вейган назвал капитана Ханса фон Люка «комманданом» из вежливости. Французское звание commandant (иначе батальонный или эскадронный начальник) соответствовало майору германской армии ( прим. пер. ).

«серьезный дом» ( фр. )

Жозефина (или Джозефин) Бейкер – творческий псевдоним афро-американской актрисы и джазовой певицы «гарлемского стиля» Фриды Макдональд (1906–1975). Уехав в 1925 г. из США в Париж, она сделала там блестящую артистическую карьеру. Во время Второй мировой войны Жозефина Бейкер сотрудничала с Красным Крестом, тайно снабжала информацией французское движение Сопротивления, а также выступала перед войсками в Северной Африке и на Ближнем Востоке ( прим. ред. ).

Написание этого названия на протяжение книги то и дело меняется и выглядит то Le Cavalier , то Le Chevalier , что происходит, вероятно, из-за допущенных в процессе обработки текста небрежностей. Я остановился на первом варианте как более часто встречающемся ( прим. пер. ).

«Настроение» и «По дороге в Мексику»

Генерал-майор (с 1 сентября 1942 г. генерал-лейтенант) барон Ханс фон Функ командовал 7-й танковой дивизией с 15 февраля 1941 г. по 17 августа 1943 г. ( прим. ред. ).

Это война ( фр. )

Lebensraum – «жизненное пространство». Так нацисты называли территории, которые, по их мнению, были необходимы немецкому народу для выживания ( прим. пер. ).

К тому времени прежние эскадроны моторизованных разведывательных (или танково-разведывательных) батальонов уже назывались ротами. Каждый батальон включал в себя: штаб, взвод связи, роту бронеавтомобилей (помимо которой в некоторых батальонах существовал еще один взвод бронемашин), мотоциклетно-стрелковую роту, роту тяжелого оружия и ремонтный взвод ( прим. ред. ).

Русскую кампанию 7-я танковая дивизия генерал-майора барона Ханса фон Функа начала в составе 39-го моторизованного армейского корпуса, которым командовал генерал танковых войск Рудольф Шмидт. Кроме дивизии Функа, этот корпус, входивший в 3-ю танковую группу генерал-полковника Германа Гота, включал в себя 20-ю танковую, 14-ю и 20-ю моторизованные пехотные дивизии. 7-ю танковую дивизию составляли: 25-й танковый полк (в котором с 19 февраля 1941 г. роль 3-го батальона выполнял прежний отдельный 66-й танковый батальон), 7-я стрелковая бригада (6-й и 7-й стрелковые полки – по два батальона в каждом), 78-й моторизованный артиллерийский полк, 37-й моторизованный разведывательный батальон, 7-й мотоциклетно-стрелковый батальон, 42-й противотанковый дивизион, 58-й моторизованный саперный батальон, 83-й батальон связи и 58-й полевой запасный батальон. На 22 июня 1941 г. дивизия имела налицо 265 танков, в том числе 53 PzKpf II, 167 PzKpf 38 (чешских), 30 PzKpf IV и 15 командирских. К 27 июня в ней числилось уже 149 исправных танков, а к 18 июля – 118 ( прим. ред. ).

Скорее всего, это был не священник, а дьякон (прим. пер.).

Т-50 – очень редкая машина, объем выпуска которой по меркам военной промышленности СССР был просто мизерный. Несостоявшийся «конкурент» Т-34, по некоторым данным даже превосходивший его, Т-50 имел массу заметно ниже последнего и вооружался в одной версии 45-мм пушкой, а в другой – 57-мм пушкой, обладавшей высокой бронепробиваемостью. Маловероятно, что такие танки использовались в боях на данном направлении, но если это так, то Т-50 в 1941 г. мог, безусловно, оказаться неприятным сюрпризом для немцев, поскольку броню его не пробивала ни одна их противотанковая пушка, тогда как сам он мог уничтожить любую из имевшихся в их распоряжении боевых машин ( прим. пер. ).

Наступление 3-й танковой группы генерал-полковника Германа Гота на Вязьму началось 2 октября 1941 г., причем немцы сравнительно легко прорвали позиции 30-й советской армии генерал-майора В. А. Хоменко, но к вечеру 3 октября встретили упорное сопротивление со стороны оперативной группы генерал-лейтенанта И. В. Болдина, организовавшей оборону юго-западнее населенного пункта Холм-Жирковский. Тем не менее 4 октября 6-я танковая дивизия генерал-майора Франца Ландграфа и 7-я танковая дивизия генерал-майора барона Ханса фон Функа, выдвинувшиеся к Холму-Жирковскому из района южнее Новоселок, форсировали Днепр в его верхнем течении, а затем повернули на Вязьму. Продолжая свой бросок, 7-я танковая дивизия уже 6 октября вышла на автостраду в тылу противника, слишком поздно начавшего отход на восточный берег Днепра. На следующий день она соединилась у Вязьмы с наступавшей на этот город с юга 10-й танковой дивизией генерал-майора Вольфганга Фишера (из состава 4-й танковой группы генерал-полковника Эриха Хёпнера), благодаря чему был замкнут фронт окружения советских войск в Вяземском «котле» ( прим. ред. ).

Имеется в виду 56-й моторизованный армейский корпус генерала танковых войск Фердинанда Шааля (из 3-й танковой группы, переименованной с 1 января 1942 г. в 3-ю танковую армию). Автор ошибается, называя его танковым, поскольку тот получил это наименование только 1 марта 1942 г. Перейдя во второй половине сентября 1941 г. из группы армий «Север» в группу армий «Центр», штаб 56-го моторизованного корпуса получил в свое подчинение 6-ю и 7-ю танковые и 129-ю пехотную дивизии (последнюю позже заменила 14-я моторизованная пехотная дивизия). Ранее 7-я танковая дивизия некоторое время входила в 8-й армейский корпус генерала артиллерии Вальтера Хайтца (из 9-й армии генерал-полковника Адольфа Штрауса, в тыловой район которой дивизию Функа вывели еще во второй половине августа 1941 г., когда ее прежний корпус, 39-й моторизованный, был направлен в группу армий «Север»). Именно в составе 56-го корпуса она участвовала в наступательных операциях октября – ноября 1941 г. и оборонительных боях зимы 1941/42 г. ( прим. ред. ).

7-я танковая дивизия и боевая группа «Зиры» (из 14-й моторизованной пехотной дивизии) захватили Клин 23 ноября 1941 г. (в 16.00) ( прим. ред. ).

Речь идет о 7-м мотоциклетно-стрелковом и 37-м разведывательном батальонах ( прим. ред. ).

Это произошло 28 ноября 1941 г. ( прим. ред. ).

В англоязычном варианте эта фраза звучит в рифму – «Man, horse and truck by the Lord were struck». Вторично она приводится в 17-й главе, где автор сообщает, что это цитата из хроники времен крестовых походов ( прим. пер. ).

«сладкой жизнью» ( итал. )

Аргус – персонаж древнегреческой мифологии, синоним понятия «бдительный страж» ( прим. пер. ).

«Тетушка Ю» (Tante Ju) – одно из двух наиболее знаменитых в мире изделий фирмы «Юнкерс» (другое, конечно, Ju-87 «Штука», называвшийся у нас «Лаптежником»), трехмоторный транспортный самолет с неубирающимся шасси ( прим. пер. ).

Барон Ирмфрид фон Вехмар (1899–1959) командовал 3-м разведывательным батальоном во время кампаний в Польше и Франции (в составе 3-й танковой дивизии) и 14 февраля 1941 г. прибыл с ним в Северную Африку, высадившись в Триполи с передовым эшелоном 5-й легкой дивизии. 23 марта его батальон захватил Эль-Агейлу, а затем, в ходе первого наступления Роммеля в Киренаике, отличился у Аджедабии (2 апреля), при занятии Бенгази (4 апреля), Дерны (7 апреля) и Бардии (12 апреля). За эти успешные действия подполковник барон фон Вехмар 13 апреля 1941 г. первым из военнослужащих Немецкого Африканского корпуса был награжден Рыцарским крестом ( прим. ред. ).

Генерал-майор Георг фон Бисмарк командовал 21-й танковой дивизией с 11 февраля по 31 августа 1942 г. (до своей гибели под Алам-эль-Хальфой) (прим. ред.).

Странно, что Георг фон Бисмарк и Ханс фон Люк не встречались раньше, например во время кампаний в Польше и Франции. Ведь с 10 ноября 1938 г. по 10 декабря 1940 г. они одновременно служили во 2-й легкой, затем 7-й танковой дивизии, где Бисмарк (вначале как подполковник, а с 1 февраля 1939 г. – как полковник) командовал 7-м кавалерийским стрелковым полком, переименованным 28 февраля 1940 г. в 7-й стрелковый ( прим. ред. ).

Имеется в виду 1-я отдельная бригада Свободных французов, которую возглавлял бригадный генерал Пьер Кениг. К 26 мая 1942 г. в ней насчитывалось 3600 человек, 100 артиллерийских орудий (26 полевых, 62 противотанковых, 12 зенитных) и 44 миномета ( прим. ред. ).

В то время 1-й Королевский драгунский (1st The Royal Dragoons) и 11-й гусарский полки, оснащенные бронеавтомобилями, являлись разведывательными механизированными частями британской армии. Королевские драгуны с 12 мая по 13 сентября 1942 г. состояли в 1-й бронетанковой дивизии, с 22 сентября по 31 октября того же года – в 10-й бронетанковой дивизии, а впоследствии перешли в отдельную 4-ю бронетанковую бригаду. 11-й гусарский полк считался настоящим ветераном войны в Северной Африке: с 10 апреля 1940 г. по 3 ноября 1943 г. он входил в 7-ю бронетанковую дивизию, известную под прозвищем «Крысы Пустыни» ( прим. ред. ).

Бронеавтомобиль, о котором говорит автор, скорее всего тяжелая бронемашина разведки SdKfz 231 (8-Rad). Дополнительный индекс (Achtrad – восьмиколесный/четырехосный) машине присвоили, чтобы избежать путаницы, поскольку уже существовал шестиколесный бронеавтомобиль SdKfz 231 (о нем говорится в сноске несколько выше). SdKfz 231 (8-Rad) оснащалась устанавливавшейся на качающейся части башни 20-мм пушкой KwK 30 или KwK 38, спаренной с 7,92-мм пулеметом MG 34. Скорость ее движения по шоссе достигала 85 км/ч. Британская бронемашина «Хамбер» ( Humber ), способная развить скорость до 72 км/ч, в различных модификациях вооружалась пулеметами (калибра 15, 12,7, 7,92 и 7,62 мм) и даже 37-мм американской пушкой. Кроме того, британцами в Северной Африке применялись и некоторые другие бронеавтомобили, или «легкие колесные танки», более скоростные и вооруженные 2-фунт. (40/42-мм) пушками ( прим. пер. ).

Генерал-майор Густав фон Ферст возглавлял 15-ю танковую дивизию с 9 декабря 1941 г. по 15 июля 1942 г. и с 25 августа по 1 декабря 1942 г. Произведенный 1 декабря 1942 г. в генерал-лейтенанты и 1 марта 1943 г. в генералы танковых войск, он с 9 марта по 9 мая 1943 г. (до своей сдачи в плен) командовал в Тунисе 5-й танковой армией ( прим. ред. ).

Бригадир Джордж Герберт Клифтон с 11 февраля по 3 сентября 1942 г. командовал 6-й новозеландской пехотной бригадой ( прим. ред. ).

Из маори состоял только один батальон 2-й новозеландской дивизии (28-й пехотный), остальные ее части были укомплектованы «белыми» новозеландцами ( прим. ред. ).

тогда ее звали Джин Эллингтон

«Физелер» Fi-156 «Шторх» («Аист») – легкий самолет с крейсерской скоростью 130 км/ч и дальностью полета 385 км. Машина, во многом сходная с нашим У-2, иначе По-2, или с американским «Пайпер Кабом» ( прим. пер. ).

По всей видимости, налицо вновь некоторая путаница, возникшая, вероятно, из-за того, что с течением времени одно событие слишком повлияло в памяти автора на другое и как бы «затмило» его. Немного ниже читателю встретится забавный (хотя и не безобидный) эпизод, связанный как раз с 2-см пушкой, у которой автору пришлось занять место в качестве не хвостового, но носового стрелка на самолете He-111. Очевидно, это, вне сомнения, яркое воспоминание и сыграло свою роль. Все дело в том, что на знаменитом пикировщике «Штука» хвостовой стрелок имел 7,92-мм пулемет-спарку, а не 20-мм пушку. Безусловно, такие пулеметы тоже были знакомы автору, так как подобные им применялись широко во всех вооруженных силах, в том числе ставились на немецкие бронемашины разведки ( прим. пер. ).

«первый среди равных» ( лат. )

Вероятно, имеется в виду Ca-309 «Гибли», двухмоторная машина, которую едва ли справедливо сравнивать с немецким «Шторхом» ( прим. пер. ).

По более полным данным, к началу сражения под Эль-Аламейном танковая армия «Африка» генерала г. Штумме, противостоявшая 8-й британской армии генерал-лейтенанта Б. Л. Монтгомери, насчитывала примерно 108 000 человек (в том числе 53 736 немцев). Кроме того, на территории Северной Африки (в тылу основной группировки сухопутных сил) находилось еще около 77 000 итальянских военнослужащих. Войска стран Оси, по одним сведениям, имели в наличии 548 танков (249 немецких и 299 итальянских), по другим – 496 танков (плюс 192 бронеавтомобиля). У британцев, по одним подсчетам, было 939 танков, по другим – 1029 (а также 435 бронемашин) ( прим. ред. ).

Командование британской авиации располагало в Северной Африке и на Среднем Востоке примерно 1000 самолетов, способных поддерживать наземные силы в ходе наступательной операции под Эль-Аламейном (только в составе ВВС Западной пустыни к 19 октября 1942 г. числилось 642 самолета). Со своей стороны, державы Оси имели на Североафриканском ТВД не более 575 самолетов (275 немецких и около 300 итальянских). При этом надо отметить, что значительная часть итальянских истребителей (почти две трети машин) должна была прикрывать с воздуха различные объекты между Дерной и Триполи, в глубоком тылу войск, занимавших оборонительные позиции у Эль-Аламейна ( прим. ред. ).

Вместо Георга Штумме, погибшего (или умершего) 24 октября 1942 г., танковую группу «Африка» временно, до приезда Роммеля, возглавлял командир Немецкого Африканского корпуса генерал танковых войск Вильгельм Риттер фон Тома ( прим. ред. ).

В то время 21-я танковая дивизия находилась под начальством генерал-майора Хайнца фон Рандова (с 18 сентября 1942 г. он сменил полковника Карла-Ханса Лунгерсхаузена, временно командовавшего дивизией вместо Георга фон Бисмарка, убитого 31 августа под Алам-эль-Хальфой). Возглавляя это соединение в сражении под Эль-Аламейном и при отступлении в Триполитанию, фон Рандов 21 декабря 1942 г. был пленен британцами, и 1 января 1943 г. его место занял полковник Ханс-Георг Хильдебрандт, произведенный 1 марта в генерал-майоры и сохранявший должность дивизионного командира до 15 марта. Затем 21-й танковой дивизией до 12 мая 1943 г. командовал генерал-майор Генрих-Герман фон Хюльзен, который вместе с ее остатками сдался в плен в Тунисе ( прим. ред. ).

Имеется в виду бригадный генерал Франческо Арена. Кроме возглавляемой им 132-й танковой дивизии «Ариете» в состав XX корпуса дивизионного генерала Джузеппе де Стефаниса входили еще два итальянских соединения – 133-я танковая дивизия «Литторио» и 101-я моторизованная дивизия «Триесте» ( прим. ред. ).

Вероятно, цифра 750 является результатом «технической» ошибки, как и в случае прочих досадных неточностей. Можно предположить, что автор имел в виду 250 немецких танков ( прим. пер. ).

Танковая армия «Африка» была образована на Североафриканском ТВД 30 января 1942 г. из существовавшей с 1 сентября 1941 г. танковой группы «Африка» и 1 ноября 1942 г. переименована в Немецко-итальянскую танковую армию. Ее возглавлял генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель (с 25 октября 1942 г.), а должность начальника штаба занимал генерал-лейтенант Альфред Гаузе. 22 февраля 1943 г. на базе этой армии создали группу армий «Африка» (под начальством Роммеля), объединившую в своем составе 1-ю итальянскую и 5-ю немецкую танковую армии ( прим. ред. ).

Отдельная парашютная бригада генерал-майора Бернхарда Германа Рамке, сформированная специально для десантной операции против острова Мальта (так и не осуществленной), была в августе 1942 г. переброшена по воздуху в Северную Африку, где сражалась до мая 1943 г. Она состояла из четырех батальонов парашютистов, артиллерийского дивизиона, противотанковой и саперной рот, но не имела собственного автотранспорта, вследствие чего ее личный состав, как правило, перевозился на машинах, принадлежавших другим немецким частям и соединениям ( прим. ред. ).

Прежний командир Немецкого Африканского корпуса генерал танковых войск Вильгельм Риттер фон Тома попал в плен 4 ноября 1942 г. (когда британцы подбили танк PzKpfw III, в котором он находился, ему пришлось сдаться капитану 10-го гусарского полка Гранту Вашингтону Синджеру). В результате управление корпусом принял на себя начальник его штаба полковник Фриц Байерляйн, исполнявший обязанности корпусного командира до 19 ноября. Затем Немецкий Африканский корпус последовательно возглавляли: генерал танковых войск Густав Фен (с 19 ноября 1942 г.), генерал-майор барон Курт фон Лобенштайн (с 16 января 1943 г.), генерал-лейтенант Хайнц Циглер (с 17 февраля 1943 г.) и генерал танковых войск Ханс Крамер (с 5 марта по 12 мая 1943 г.) ( прим. ред. ).

580-й и 33-й разведывательные батальоны принадлежали соответственно к 90-й легкой пехотной и 15-й танковой дивизиям ( прим. ред. ).

Итальянцы располагали бронеавтомобилями Autoblinda 40 и Autoblinda 41. Для своего времени бронеавтомобиль Аутоблинда 41 считался вполне удачной конструкцией, однако все дело портили неполадки в системе управления, полностью устранить которые разработчикам так и не удалось. Основным вооружением Аутоблинда 41 служила перепрофилированная 20-мм зенитная пушка Breda modello 35, спаренная с 8-мм пулеметом воздушного охлаждения Breda modello 38, специально созданным для установки на бронетехнику (на Аутоблинда 40 имелось лишь пулеметное вооружение). Максимальная скорость по шоссе у Autoblinda 41 достигала 78 км/ч; по пересеченной местности – 38 км/ч. На конец сентября 1942 г. в действующих частях находилось около 300 бронеавтомобилей Аутоблинда 41. Можно, пожалуй, добавить, что бронеавтомобили у итальянских изобретателей и производственников получались более удачными, чем танки, о конструктивных недостатках которых и особенно об их механической ненадежности говорится в любой книге, в которой они упоминаются ( прим. пер. ).

Имеется в виду «файв-оклок» – известная английская традиция пить чай в 5 часов пополудни ( прим. пер. ).

Т. е. имеется в виду три часа езды на верблюде, двигающемся с «крейсерской» скоростью ( прим. пер. ).

Генерал-полковник Ханс-Юрген фон Арним (1889–1969) с 8 декабря 1942 г. командовал в Северной Африке немецкой 5-й танковой армией, а с 10 марта по 13 мая 1943 г. – группой армий «Африка». 10-ю танковую дивизию, сражавшуюся в Тунисе в составе 5-й танковой армии, возглавлял генерал-лейтенант Вольфганг Фишер, а после его гибели 1 февраля 1943 г. – генерал-майор (с 1 мая 1943 г. генерал-лейтенант) барон Фридрих фон Бройх ( прим. ред. ).

Comando Supremo – Верховное командование ( итал. ) ( прим. пер. ).

Генерал Джованни Мессе с 2 февраля 1943 г. возглавлял 1-ю итальянскую армию (образованную 30 января того же года из прежней Немецко-итальянской танковой армии). На пост начальника ее штаба 1 марта 1943 г. был назначен немец Фриц Байерляйн, тогда же произведенный в генерал-майоры ( прим. ред. ).

Medaglia d’Argento – Серебряная медаль ( итал. ) ( прим. пер. ).

Игра слов, фамилия Зайдеманн ( Seide – шелк и Mann – мужчина) – букв. «шелковый муж/мужчина», а его жена в действительности, конечно же, носившая фамилию мужа, Зайдеманн, соответственно, ( Seide + Frau ) «шелковая жена/женщина» ( прим. пер. ).

В английском тексте слово penthouse , в нашем языке оно обычно ассоциируется с апартаментами богемы, т. е. с дорогими квартирами на крыше или под крышей. По-немецки же такое жилье, о котором говорит автор, называется Dachwohnung и может означать вполне обычную квартиру на самом верхнем этаже с окнами, врезанными в скаты крыши, в общем, нечто вроде мансарды ( прим. пер. ).

Речь идет о так называемой «битве за Гамбург», которая развернулась в июле 1943 г. В основе ее у атакующих (британцев и американцев) лежала тактика 1000-бомберных рейдов – налетов силами около тысячи бомбардировщиков. Направленные в основном на гражданские объекты, эти мощные налеты, продолжавшиеся до ноября 1943 г., привели к огромным жертвам среди жителей Гамбурга (по разным данным, тогда погибло от 40 000 до 50 000 человек) ( прим. пер. ).

«предметы искусства» ( фр. )

Имперский барон Ханс фон Бойнебург-Ленгсберг командовал 7-й стрелковой бригадой 7-й танковой дивизии с 5 октября 1940 г. по 9 сентября 1941 г. (тогда еще в звании полковника). Произведенный 1 октября 1941 г. в генерал-майоры и 16 ноября 1942 г. – в генерал-лейтенанты, он с 25 сентября 1941 г. по 28 декабря 1942 г. занимал должность командира 23-й танковой дивизии, а 1 апреля 1943 г. получил назначение во Францию в качестве военного коменданта. С 1 мая 1943 г. по 7 августа 1944 г. Бойнебург был комендантом Парижа (и одновременно командиром 325-й охранной дивизии) ( прим. ред. ).

Имеются в виду жилые кварталы вблизи «комплекса» Дома Инвалидов (Hotel des Invalides) и бульвара Инвалидов. В Париже этот район считается одним из самых фешенебельных ( прим. пер. ).

Макс Шмеллинг (1905–2005) – знаменитый немецкий боксер-тяжеловес, чемпион мира 1930–1932 гг. При нацистском режиме он проявил себя как противник еврейских погромов и отказался вступать в НСДАП, чем вызвал неудовольствие Гитлера. Во время Второй мировой войны служил в германских парашютных войсках и участвовал в воздушно-десантной операции на Крите (в мае 1941 г.). В послевоенный период Шмеллинг продолжал занятия боксом, но не добивался таких успехов на ринге, как в 30-е годы. Дожив до 99 лет, он скончался 2 февраля 2005 г. в Холленштадте (Германия) ( прим. ред. ).

Генерал-майор Фриц Байерляйн был эвакуирован из Туниса на самолете, а потому избежал капитуляции. С 25 октября 1943 г. по 5 января 1944 г. он командовал 3-й танковой дивизией, действовавшей на германо-советском фронте, и 10 января 1944 г. был назначен командиром Учебной танковой дивизии. Произведенный 1 мая 1944 г. в генерал-лейтенанты, Байерляйн сражался во главе этой элитной дивизии на Западе (до 8 июня, а затем снова с сентября 1944 г. до середины января 1945 г.) ( прим. ред. ).

21-я танковая дивизия была восстановлена 15 июля 1943 г. в районе французского города Рен (на основе 931-й подвижной бригады). Эдгар Фойхтингер командовал этим новым соединением с момента его создания до 15 января 1944 г., а затем снова с 8 марта 1944 г. по 25 января 1945 г. (назначенный дивизионным командиром еще в звании полковника, он 1 августа 1943 г. стал генерал-майором и 1 августа 1944 г. – генерал-лейтенантом). В состав дивизии входили: 100-й танковый полк (переименованный с 20 мая 1944 г. в 22-й танковый), 125-й и 192-й танково-гренадерские полки, 155-й танково-артиллерийский полк, 21-й танково-разведывательный батальон, 200-й противотанковый дивизион, 200-й дивизион штурмовых орудий, 305-й войсковой зенитно-артиллерийский дивизион, 220-й танково-саперный батальон и 220-й полевой запасный батальон. В августе 1944 г. к ней также присоединили пехоту 16-й полевой дивизии Люфтваффе. Уничтоженная в Фалезском «котле», 21-я танковая дивизия была заново сформирована в сентябре 1944 г. на базе 112-й танковой бригады (тогда в Лотарингии для дивизии Фойхтингера сформировали 22-й танковый батальон, из которого уже в 1945 г. создали новый 22-й танковый полк) ( прим. ред. ).

Речь идет о H-35 и H-39. Эти легкие 12-тонные танки французского производства немцы тоже пустили в дело, в том числе и их шасси как основу для САУ, хотя и не так широко, как знаменитый 9,5-тонный чешский TNH P-S, послуживший в «Панцерваффе» и в качестве танка (PzKpfw 38{t}), и как шасси для противотанковых самоходок ( прим. пер. ).

84-й армейский корпус генерала артиллерии Эриха Маркса входил в 7-ю армию генерал-полковника Фридриха Долльмана, к которой также принадлежали 74-й и 81-й армейские корпуса генерала пехоты Эриха Штраубе и генерала танковых войск Адольфа Кунтцена ( прим. ред. ).

Яблочный сидр крепостью 2 или 4 градуса – традиционный в Нормандии слабоалкогольный шипучий напиток. В процессе перегонки сидра получается кальвадос – яблочная водка (40 %), которая, как и сидр, тоже своего рода «трейд-марк» этого региона ( прим. пер. ).

Британская 6-я воздушно-десантная дивизия генерал-майора Ричарда Нелсона Гэйла включала в себя три бригады: 3-ю и 6-ю парашютные и 6-ю авиадесантную ( прим. ред. ).

Накануне высадки англо-американских войск в Нормандии части и подразделения 21-й танковой дивизии занимали следующее расположение: 22-й танковый полк полковника Германа фон Оппельн-Брониковски – Обиньи (штаб полка), Жор (1-й батальон майора фон Готтберга), Френе-ла-Мер (2-й батальон майора Фирцига); 125-й танково-гренадерский полк майора Ханса фон Люка – Вимон (штаб полка), Фьервиль-ла-Кампань (1-й батальон капитана Шенка цу Швайнбурга), Коломбель (2-й батальон капитана Курона, имевший 5-ю роту в Троарне, 6-ю роту в Банвиль-ла-Кампань и 7-ю роту – в Ранвиле); 192-й танково-гренадерский полк полковника Йозефа Рауха – Тюри-Аркур (штаб полка), Верзон (1-й батальон капитана Рэтцера), Ле-Мениль (2-й батальон капитана Циппе, имевший 5-ю роту в Шато де ла Лонд, 6-ю роту в Бюроне, 7-ю роту в Перье-сюр-ле-Дан и 8-ю роту – в Кэроне); 155-й танково-артиллерийский полк полковника Герберта Хюне – Сент-Андре-сюр-Орн (штаб полка), Матье (1-й дивизион капитана Феклера, имевший 1-ю батарею в Бёвиле, 2-ю батарею в Перье-сюр-Дан и 3-ю батарею в Коломби-сюр-Таон), Мей-сюр-Орн (2-й дивизион капитана Танненбергера и 3-й дивизион капитана барона фон Цигезара); 200-й противотанковый дивизион майора барона Вернера фон Линкера – Сен-Пьер; 200-й дивизион штурмовых орудий майора Альфреда Беккера – Кеттвиль (5-я рота в Эпроне); 21-й танково-разведывательный батальон майора Вальдова – к юго-востоку от Конде-сюр-Нуаро; 305-й войсковой зенитно-артиллерийский дивизион капитана Хельмута Олендорфа – Эрувиль (1-я, 2-я и 3-я батареи находились у Кана, соответственно юго-восточнее, западнее и восточнее этого города); 220-й танково-саперный батальон обер-лейтенанта Франца Хёгеля – Клеси (3-я рота в Крёйи); 220-й полевой запасный батальон – Конде-сюр-Нуаро. Штаб дивизии размещался в Сен-Пьер-сюр-Див ( прим. ред. ).

Первым офицером штаба в германской армии назывался начальник оперативного отдела ( прим. пер. ).

Как известно, союзники провели крупномасштабную и хитроумную дезинформационную кампанию, чтобы убедить Гитлера и его окружение в том, что главная высадка британских и американских войск произойдет на французском побережье Па-де-Кале. Была даже создана так называемая FUSAG – 1-я группа армий США под командованием «опального» генерала Джорджа Паттона, которого немцы с вескими на то основаниями считали наиболее опасным противником в стане англо-американцев. FUSAG со своим ложным снаряжением (включая макеты десантных судов и танков, для изготовления которых подключили специалистов из Голливуда) «дислоцировалась» как раз на юго-востоке Англии и могла наступать из района Дувра через пролив Па-де-Кале (иначе Дуврский канал) с тем, чтобы высадиться около города Кале. (Многим, включая и Паттона, представлялось наиболее естественным, несмотря на ряд минусов, произвести высадку именно там.) В том числе и поэтому немцам казалось логичным, что высадка в Нормандии, где войсками командовал порой чрезмерно осторожный Бернард Монтгомери, являлась на самом деле отвлекающим маневром. Гитлер не желал принять действительность такой, какой она была, даже тогда, когда в конце июля Паттон отправился на континент и (официально с 1 августа 1944 г.) принял командование 3-й армией США ( прим. пер. ).

Майор Джон Хауард командовал ротой «В» 2-го батальона Оксфордширского и Бэкингемширского полка легкой пехоты (из состава 6-й авиадесантной бригады британской 6-й воздушно-десантной дивизии) ( прим. ред. ).

В данном контексте французское выражение coup de main (буквально «удар рукой») переводится как «налет» или «вылазка» ( прим. пер. ).

На горе Оберзальцберг вблизи Берхтесгадена (города в юго-восточной Баварии, славящегося как лечебный и горнолыжный курорт) находилось шале «Бергхоф» – любимое «поместье» Адольфа Гитлера ( прим. ред. ).

В действительности британская 11-я бронетанковая дивизия была сформирована еще 9 марта 1941 г., однако до лета 1944 г. не участвовала в боевых действиях, оставаясь на территории Соединенного Королевства. Высаженная в Нормандии 13 июня 1944 г., она имела в своем составе две бригады – 29-ю бронетанковую и 152-ю пехотную. Генерал-майор Джордж Филип Брэдли («Пип») Робертс (1906–1997) командовал этой дивизией с 6 декабря 1943 г. до 1946 г. ( прим. ред. ).

Речь идет о 1-м танковом корпусе СС, в состав которого в то время входила и 21-я танковая дивизия Вермахта. Именно этим корпусом с 27 июля 1943 г. по 9 августа 1944 г. командовал обергруппенфюрер Йозеф («Зепп») Дитрих, получивший 1 августа 1944 г. звание оберстгруппенфюрера (генерал-полковника войск СС) ( прим. ред. ).

горничную ( фр. )

Буквально значение немецкого слова Ersatz – замена (или заменитель) ( прим. пер. ).

В тексте carpet bombing , что означает буквально «ковровые бомбардировки». Такого термина тогда еще не придумали, использовалось определение «насыщенные», однако суть от этого не меняется ( прим. пер. ).

Имеется в виду 8-й корпус генерал-лейтенанта сэра Ричарда Наджента О’Коннора, входивший в состав 2-й британской армии генерал-лейтенанта сэра Майлса Демпси. Перед началом операции «Гудвуд» во всех трех его бронетанковых дивизиях насчитывалось 870 танков ( прим. ред. ).

На высотах Бургебю войска немецкой танковой группы «Запад» генерала Генриха Эбербаха имели 70 зенитных 88-мм орудий (способных весьма эффективно бороться с танками), 194 полевых орудия и 272 установки для пуска реактивных снарядов. Вопреки расчетам британского командования, мощная трехчасовая бомбардировка, проведенная авиацией союзников утром 18 июля 1944 г. (с 5.30 до 8.30), все же не смогла полностью вывести из строя эти огневые средства ( прим. ред. ).

Здесь автор не совсем прав. Среди британских командиров не было полного единодушия относительно успеха предстоящего наступления. Известно, что план атаки британского 8-го корпуса, разработанный генерал-лейтенантом сэром Ричардом Н. О’Коннором в рамках операции «Гудвуд», вызвал серьезное беспокойство у командира 11-й бронетанковой дивизии генерал-майора Дж. Ф. Б. Робертса. Детально ознакомившись с этим планом, Робертс обнаружил, что бронетанковые войска и пехота имели разные цели. Убежденный в ошибочности такого решения, он в письменной форме высказал свое критическое мнение О’Коннору, на что тот ответил, что если Робертс не уверен в себе и не может возглавить наступление по плану, задуманному командиром корпуса, то место его бронетанковой дивизии во главе наступающих войск займет другая дивизия. В итоге Робертс неохотно согласился действовать в соответствии с планом О’Коннора ( прим. ред. ).

Во время операции «Гудвуд» майор Билл Клоуз командовал эскадроном «А» (подразделением, эквивалентным роте) в 3-м батальоне Королевского танкового полка, входившем в состав 29-й бронетанковой бригады 11-й бронетанковой дивизии. За время кампании 1944–1945 гг. во Франции, Бельгии и Германии этот британский офицер последовательно потерял в боях 11 танков, но сумел выжить. Впечатления о тех событиях он отразил в своей книге «Взгляд из орудийной башни: история 3-го Королевского танкового полка во Второй мировой войне», впервые изданной в Англии семь лет назад ( Bil l Clos e. A View from the Turret: A History of the 3rd Royal Tank Regiment in the Second World War. London, 1998) ( прим. ред. ).

18 июля 1944 г. эскадрон майора Билла Клоуза был передовым подразделением 3-го батальона Королевского танкового полка, действовавшего на острие атаки 29-й бронетанковой бригады и всей 11-й бронетанковой дивизии. Генерал-майор Филип («Пип») Робертс на своем командирском «кромвеле» двигался на самой близкой дистанции позади этой головной части. Вслед за 3-м батальоном Королевского танкового полка наступали 2-й Файфский и Форфарский йоменский и 23-й гусарский полки, также принадлежавшие к 29-й бронетанковой бригаде (которой командовал бригадир Чарлз Барнет Камерон Харви), а за ними – 2-й Нортхэмптонширский йоменский полк дивизионной разведки. Все танковые батальоны 29-й бригады были оснащены средними танками «шерман» с 75-мм пушкой и «шерман МС Файрфлай» («Firefly», то есть «Светлячок») с 17-фунтовой (76,2-мм) пушкой, способной пробивать 120-мм броню с расстояния 500 м. При этом на каждые четыре обычных «шермана» приходился один «Файрфлай». 2-й Нортхэмптонширский йоменский полк имел более легкие танки «кромвель», вооруженные 75-мм пушкой ( прим. ред. ).

Во время наступления 18 июля 1944 г. в районе деревни Каньи Гвардейская бронетанковая дивизия генерал-майора Аллана Эдайра лишилась 60 танков, тогда как 7-я бронетанковая дивизия генерал-майора Джорджа Эрскина, вступившая в дело не ранее 17 часов, потеряла 18-го числа только 6 танков «кромвель» ( прим. ред. ).

По другим, более точным данным, потери британцев в операции «Гудвуд» составили 413 танков (36 процентов всех их бронетанковых сил, развернутых к тому времени в Нормандии). Наибольший урон пришелся на 11-ю бронетанковую дивизию генерал-майора Дж. Ф.Б. Робертса, которая потеряла в общей сложности 191 танк (126 в первый день наступления и 65 – во второй). Чувствительными оказались и людские потери атакующей стороны: всего в 8-м корпусе и поддерживавших его наступление соединениях 2-й британской и 1-й канадской армий было убито, ранено и пропало без вести 5537 солдат и офицеров. При этом три бронетанковые дивизии корпуса О’Коннора, наносившие 18–19 июля 1944 г. главный удар по позициям немецкой танковой группы «Запад», потеряли 1259 человек (11-я дивизия – 745, Гвардейская – 399, а более опытная 7-я – только 115) ( прим. ред. ).

Хассо-Эккард фон Мантойффель, тогда еще подполковник, возглавил 6-й стрелковый полк 7-й танковой дивизии 25 августа 1941 г. (вместо убитого полковника фон Унгера). Занимая эту должность, он получил 1 октября 1941 г. звание полковника, а затем с 15 июля по 4 ноября 1942 г. командовал 7-й танково-гренадерской бригадой той же дивизии. Позже, уже произведенный в генерал-майоры (1 мая 1943 г. за бои в Тунисе), Мантойффель вернулся в 7-ю танковую дивизию в качестве ее командира (с 1 августа 1943 г. до 31 января 1944 г.). Став 1 февраля 1944 г. генерал-лейтенантом, он командовал на Восточном фронте танково-гренадерской дивизией «Гроссдойчланд», после чего 1 сентября того же года был произведен в генералы танковых войск и назначен командующим 5-й танковой армией, действовавшей во Франции ( прим. ред. ).

Эта дивизия, образованная 24 августа 1943 г. в Северной Африке из 2-й легкой дивизии Сил Свободной Франции, была организована, вооружена и снаряжена по образцу бронетанковых соединений армии США. Роль дивизионной мотопехоты в ней выполнял маршевый полк Чада (три батальона), а основными бронетанковыми частями, по своей структуре эквивалентными американским батальонам, являлись 501-й танковый, 12-й кирасирский, 12-й африканский конно-егерский полки, 1-й маршевый полк марокканских спаги (разведывательный) и полк морских фузилеров (оснащенный самоходными артиллерийскими установками). Кроме того, она включала в себя три дивизиона полевой артиллерии, зенитно-артиллерийский дивизион, инженерно-саперный батальон и другие подразделения. Возглавлял 2-ю французскую бронетанковую дивизию дивизионный генерал Леклерк, ранее прославившийся своими действиями в Ливии и Тунисе. Переброшенная в Англию в апреле 1944 г., дивизия Леклерка 1 августа того же года высадилась в Нормандии, где вскоре заслужила прекрасную боевую репутацию. Во время кампании во Франции она особенно отличилась при освобождении Парижа (где ее командир 25 августа принял капитуляцию немецкого гарнизона) и Страсбурга (23–25 ноября 1944 г.), а весной 1945 г. участвовала в наступлении союзников в Германии, дойдя к 4 мая до Берхтесгадена ( прим. ред. ).

Траминер относится к наиболее известным сортам вина долины Верхнего Рейна ( прим. пер. ).

Настоящее имя генерала Леклерка было Филипп-Франсуа-Мари де Отклок. В июле 1940 г., присоединившись в Англии к движению генерала Шарля де Голля, он, тогда еще капитан французской армии, принял псевдоним Жак Леклерк (а не Шарль, как ошибочно пишет фон Люк), поскольку не хотел подвергать опасности своих родственников, оставшихся во Франции. Уже по окончании Второй мировой войны генерал сделал этот псевдоним (но уже без имени Жак) частью своей фамилии и с 17 ноября 1945 г. официально именовался Леклерком де Отклоком ( прим. ред. ).

Полковник 12-го африканского конно-егерского полка де Ланглад командовал одной из боевых тактических групп 2-й французской бронетанковой дивизии (прим. ред. ).

В то время немецкую группу армий «G», тогда включавшую в себя 1-ю, 19-ю и 5-ю танковые армии, возглавлял генерал-полковник Йоханнес Бласковиц. 21 сентября 1944 г. его сменил на этой должности генерал танковых войск Герман Балк, у которого 24 декабря 1944 г. командование снова принял Бласковиц. В дальнейшем этой группой последовательно командовали оберстгруппенфюрер (генерал-полковник войск СС) Пауль Хауссер (с 29 января 1945 г.) и генерал пехоты Фридрих Шульц (с 2 апреля 1945 г. до капитуляции) ( прим. ред. ).

Несомненно, речь идет о 4-й роте 13-го инженерно-саперного батальона, входившего в состав дивизии Леклерка ( прим. ред. ).

К тому времени эту группу составляла одна только 1-я армия генерала пехоты Отто фон Кнобельсдорфа, поскольку 5-я танковая армия генерала танковых войск Хассо-Эккарда фон Мантойффеля перешла в ноябре 1944 г. в группу армий «B» генерал-фельдмаршала Вальтера Моделя, а 19-я армия генерала пехоты Фридриха Визе (замененного с 19 декабря генералом пехоты Германом Распом) была включена в состав новой группы армий «Oberrhein» («Верхний Рейн»), созданной 7 декабря 1944 г. под командованием рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера ( прим. ред. ).

Хагенау ( Haguenau ) – немецкое название этого населенного пункта в Эльзасе. По-французски оно произносится как Агно ( прим. пер. ).

42-я пехотная дивизия армии США была сформирована из национальной гвардии многих американских штатов и, как символ этого разнообразия, имела дивизионную эмблему с изображением радуги. От этой эмблемы она и получила прозвище «Rainbow Division» («Радужная дивизия») ( прим. ред. ).

Имеются в виду 39-й танковый корпус генерала танковых войск Карла Деккера и 7-я парашютная дивизия генерал-лейтенанта Вольфганга Эрдманна ( прим. ред. ).

«Возблагодарите же (вы) все Господа» ( нем. )

14-й армейский корпус СС был сформирован на Верхнем Рейне в ноябре 1944 г. под командованием группенфюрера СС Хайнца Рейнфарта. С декабря 1944 г. его возглавлял обергруппенфюрер СС Эрих фон дем Бах-Зелевски ( прим. ред. ).

Кюстрин – это нынешний польский Костшин. Город Франкфурт-ан-дер-Одер (он же Франкфурт-на-Одере) немцы нередко называют просто Франкфурт-Одер. Многие применяемые на Западе географические названия, особенно здесь и в следующей главе, даны в нашей литературе (и в географических атласах) в альтернативных вариантах, поскольку большинство являвшихся на протяжении веков спорными территорий, приобретенных Австрией и Пруссией после раздела Речи Посполитой в конце XVIII столетия, отошло после 1945 г. к Польше. Часто новые названия фонетически близки к старым (как, например, Бреслау – Бреславль), встречаются прямые переводы (Грюнберг – Зелена-Гура), но нередко сходство прослеживается лишь с трудом или же смысловая и фонетическая связь отсутствует вовсе. Выработать какую-то единую схему тут довольно трудно, поэтому я постарался все же в большинстве случаев придерживаться «авторской географии» ( прим. пер. ).

Буквы WH (аббревиатура слова Wehrmacht) указывают на принадлежность автомобиля к немецкой армии (прим. пер.).

Jagdpanzer IV – самоходное противотанковое орудие на шасси танка PzKpfw IV, вооруженное 7,5-см пушкой длиной (в разных модификациях) от 48 до 70 калибров ( прим. пер. ).

Во время Второй мировой войны полковник Ханс-Ульрих Рудель, ас Люфтваффе, летавший на вооруженном двумя 37-мм противотанковыми пушками пикирующем бомбардировщике Ju-87G, уничтожил, по его утверждениям, свыше 500 единиц бронетехники (в основном советской) ( прим. пер. ).

Рейхсюгендфюрер (Reichsjugendführer der NSDAP) – имперский руководитель молодежи НСДАП. С 17 июня 1932 г. нацистский деятель, занимавший этот пост (до 8 августа 1940 г. Бальдур фон Ширах, затем Артур Аксманн), одновременно являлся югендфюрером (руководителем молодежи) Германского рейха ( прим. пер. ).

Перейдя после Второй мировой войны к Польше, этот населенный пункт сменил немецкое название Лаубан (Lauban) на польское Любань ( прим. пер. ).

Это были 39-й и 57-й танковые корпуса, которыми командовали соответственно генералы танковых войск Карл Деккер и Фридрих Кирхнер. Они должны были осуществить наступательную операцию «Гемзес» – нанести 2 марта 1945 г. под Лаубаном внезапный удар по советским войскам 3-й гвардейской танковой армии генерал-полковника П. С. Рыбалко (прим. ред. ).

В сражении под Лаубаном отряд фон Люка действовал в составе 39-го танкового корпуса, куда также входили гренадерская дивизия «Фюрер» и боевые группы 17-й танковой и 6-й фольксгренадерской дивизий ( прим. ред. ).

Фактически это была боевая группа (Kampfgruppe) 17-й танковой дивизии под командой полковника Теодора Кречмера ( прим. ред. ).

В то время 21-я танковая дивизия генерал-майора (с 20 апреля – генерал-лейтенанта) Вернера Маркса числилась в составе танкового корпуса «Гроссдойчланд», командиром которого был генерал танковых войск Георг Яуэр (сменивший с 12 марта 1945 г. генерала танковых войск Дитриха фон Заукена). Этот корпус входил в 4-ю танковую армию генерала танковых войск Фрица-Хуберта Грэзера и, наряду с 21-й танковой дивизией, включал в себя 615-й дивизионный штаб и три боевые группы (из танково-гренадерской дивизии «Бранденбург», 1-й парашютно-танковой дивизии «Герман Геринг» и 20-й танково-гренадерской дивизии) ( прим. ред. ).

По-видимому, это был генерал-майор Айра Т. Уич, возглавлявший американскую 79-ю пехотную дивизию с июня 1942 г. по май 1945 г. (прим. ред. ).

79-я пехотная дивизия армии США имела прозвище «Лотарингский крест», поскольку он был изображен на ее дивизионной эмблеме ( прим. ред. ).

Имеется в виду 1-я танковая дивизия СС «Лейбштандарте Адольф Гитлер» ( прим. ред ).

Имеется в виду немецкая 12-я армия, сформированная в апреле 1945 г. и возглавляемая генералом танковых войск Вальтером Венком ( прим. пер. ).

Jagdpanzer 38(t) für 7,5-cm Pak 39 Hetzer – одна из лучших немецких САУ, которая представляла собой удачный симбиоз шасси довоенного чешского танка TNH P-S, получившего у немцев обозначение PzKpfw 38(t), и противотанковой 75-мм пушки Pak 39. Ее название «Хетцер» можно перевести как «собака для охотничьей травли» ( прим. пер. ).

«Иосиф Сталин», сокращенно ИС. По всей видимости, имеются в виду 46-тонные танки ИС-2, вооруженные 122-мм пушкой ( прим. пер. ).

Имеется в виду штурмовая бригада войск СС, носившая имя своего командира, оберфюрера Оскара Дирлевангера. Укомплектованная преимущественно штрафниками из разных частей Вермахта и освобожденными из концлагерей уголовниками, она была развернута 19 декабря 1944 г. из полка CC «Дирлевангер», сформированного в сентябре 1943 г. из одноименного специального батальона СС (SS-Sonderbataillon Dirlewanger). В феврале 1945 г. бригаду Дирлевангера преобразовали в 36-ю гренадерскую дивизию войск СС, которая через два месяца попала в окружение юго-восточнее Берлина и 29 апреля капитулировала перед советскими войсками ( прим. ред. ).

По иным данным, два пика высотой 5642 м и 5595 м ( прим. пер. ).

При царе Давиде II «Строителе» (1089–1125) и царице Тамаре, правившей с 1184 по 1213 г., Грузия достигла зенита своего могущества. Конец ее процветанию принесло в 20-е годы XIII столетия вторжение монголов ( прим. пер. ).

Идиш – язык европейских евреев (в отличие от иврита, принятого в Израиле) представляет собой нечто вроде одного из диалектов немецкого, потому нет ничего удивительного, что военнопленные немцы могли понимать его. В Германии и теперь существует немало разных «немецких языков», порой настолько несхожих, что нередко одни немцы не без труда понимают других ( прим. пер ).

Здесь и далее в следующих главах слово это в тексте обычно дается таким, как оно звучит в русском языке, хотя и пишется, конечно, латиницей, так же как и слова вроде «начальник», «пропуск» и некоторые другие ( прим. пер. ).

В оригинальном тексте это слово написано латиницей, причем через букву «а» – nasilki ( прим. пер. ).

В России эта оперетта известна как «Королева чардаша» ( прим. пер. ).

В тексте kultura . Вероятно, автор имеет в виду то понятие, которое вкладывалось в это слово представителями всей властной пирамиды Советского Союза. Подразумевается, что по своему смыслу и значению оно несколько отличается от английского «culture» и немецкого «Kultur» ( прим. пер. ).

Фактически «Русская Освободительная Армия Власова» стала серьезной военной силой только в начале 1945 г., хотя отдельные русские формирования (в том числе конные части из казаков, которых нацисты считали отдельным народом) появились в составе немецкой армии гораздо раньше, когда боевые действия шли на территории СССР. Перейдя в плену на сторону нацистской Германии, бывший советский командарм А. А. Власов еще в августе 1942 г. предложил провести в оккупированных немцами областях России мобилизацию и организовать крупные войсковые соединения для «борьбы с большевизмом». Однако Гитлер был против подобной инициативы, поэтому почти до самого конца войны Власов оставался «генералом без армии». Тем не менее в 1943–1944 гг. военнослужащие различных русских частей и подразделений Вермахта и Войск СС считали Власова своим лидером и назывались «власовцами» ( прим. пер. ).

Вероятно, Замхарадзе был уже майором, так как он упоминается и в таком звании ( прим. пер. ).

Розовое «Вдова Клико» ( фр. )

Побережье озера Лаго-Маджоре (в Северной Италии) славится как престижная курортная зона ( прим. пер. ).

Реепербан – одна из центральных улиц Гамбурга, на которой располагаются так называемые «злачные заведения» ( прим. пер. ).

“Усмехнись мне разок, Нину” ( нем. )

Царь Баграт III, правивший в 975 – 1014 гг., известен прежде всего тем, что объединил Западную и Восточную Грузию в единое государство ( прим. пер. ).

Хотя это совершенно не существенно, нельзя не заметить, что автора, по всей видимости, немного подвела память, поскольку выше говорилось, что грузинка – Настасья – делала снимки, а Юпп Линк выносил их за территорию лагеря ( прим. пер. ).

Нет, Ханс, такого просто не может быть. Боже мой! ( фр. )

Office de Radiodiffusion et Télévision Française – Бюро радиовещания и телевидения Франции ( прим. пер. ).

Такое же название, «Krieg ohne Hass», имеют опубликованные после войны записки генерал-фельдмаршала Э. Роммеля ( прим. пер.).

Необходимо, вероятно, уточнить, что в операциях в Северной Африке участвовали и вооруженные силы США, но до ноября 1942 г. они были представлены одной только авиацией ( прим. пер. ).