Туман здесь был всюду. Он был странный, словно заколдованный. Похожие на цепи змейки тумана тянулись по земле к высокой каменной ограде и тяжелым чугунным воротам, где вырастали уже целой стеной тумана — он обвивал решетки ворот и льнул к холодным грубым камням ограды.

Туман светился мягким голубоватым светом, освещая мрачный черный замок, одиноко стоящий в пустынной местности в семи милях на северо-запад от Троллинбурга.

На фоне голубоватого свечения тумана замок казался зловещим приютом злых духов, что было не так уж далеко от истины.

В тот момент, когда полная луна скрылась за тучами, мимо одного из зарешеченных окон замка пронеслись со свистом две летучие мыши, встревожив дремлющего по ту сторону решетки человека.

Он находился в большой — около двух метров в ширину и трех в длину — клетке, обустроенной деревянной кроватью. Это был старик. Его бледное осунувшееся лицо казалось мертвенным. Но разбуженный от полусна двумя нетопырями, он резко открыл глаза и бросил быстрый напряженный взгляд в сторону единственного в этой комнате окна. Довольно долго он пристально вглядывался в просветы между толстыми железными прутьями, словно ждал чего-то.

И вот из его груди вырвался тихий хриплый смех. Глаза полыхнули безумным огнем, а пересохшие бескровные губы растянулись в довольной ухмылке.

— Наконец-то ты пришел, — прохрипел старик.

С минуту ему никто не отвечал, но старик в клетке ждал — и не напрасно. В тишине со стороны окна вдруг раздался низкий свистящий шепот.

— Мой хозяин выражает надежду, что послал меня не зря, узник.

Старик кивнул.

— Он убедится, что не напрасно откликнулся на мой зов. У меня есть сведения, которые обрадуют твоего хозяина, слуга.

— Достаточно ли ценны твои сведения, узник? — вновь раздался от окна свистящий шепот.

На лице старика заиграла зловещая улыбка.

— С тех пор, как я оказался здесь, моими единственными собеседниками были твои соплеменники, посланник.

— Мой род всегда проявлял искреннее расположение к таким колдунам, как ты, узник, — мягко заметил свистящий голос.

— Да, это так, — согласно кивнул старик. — Мы всегда были союзниками. И на этот раз наше сотрудничество может принести большую выгоду всем нам. Так вот, я узнал от твоих соплеменников, что ваш хозяин очень хочет заполучить одну вещицу, в которой скрыто необычайное могущество. Мои сведения могут помочь ему в этом.

— Если то, что ты хочешь поведать, принесет пользу моему хозяину, ты будешь вознагражден, — прошелестел голос из темноты. — Хозяин не забывает тех, кто помогает ему.

Глаза старика потемнели, а лицо исказилось от гнева, когда из его бескровного рта вырвалось яростное шипение:

— Лучшей наградой мне будет возможность отомстить тем, на ком проклятие волшебного мира. Не все они исчезли. Еще есть кому понести наказание. Я хочу, чтобы месть настигла всех, до последнего. Я не успокоюсь, пока это не случится.

— Месть больше не занимает моего хозяина, — раздался в ответ свистящий голос от окна. — Она — прошлое. Мысли моего хозяина заняты теми делами, которые предстоят. Великими черными делами.

Старик несогласно покачал головой.

— Прошлое и будущее связаны, — произнес он. — Тот, кто знает тайны прошлого, — повелевает будущим. Но я не прошу твоего хозяина отомстить за меня. Я прошу лишь развязать мне руки — и я сделаю это сам.

— Насколько я могу доверять своим глазам, узник, — прошелестел голос от окна, — у тебя есть только одна рука. Ты уверен, что этого хватит для осуществления твоих планов?

Мутные глаза старика сузились и не по-доброму заблестели. Его лицо исказилось от злобы, когда он бросил взгляд на правую руку, от которой была отсечена кисть.

— Большая часть моей силы все еще со мной, — ответил он. — Они знают это. О, да! Они знают! Вот почему они заперли меня здесь! Все, что мне нужно, это свобода. Подойди ближе, посланник, я сообщу тебе то, ради чего ты пришел.

На несколько мгновений стало тихо. Могло показаться, что таинственный гость ушел, когда наконец прозвучал ответ:

— Хорошо.

В тот же миг от окна отделилась странная танцующая тень. Она пересекла темную комнату и остановилась возле клетки, где находился узник.

— Говори, — раздался повелительный шелест.

Старик очень низко наклонился, так что лицо его скрылось под космами засаленных, нечесаных волос, и тишину комнаты наполнил лихорадочный зловещий шепот. Когда, спустя несколько минут, старик поднял голову, на лице его дрожала нервная, но при этом полная нескрываемого ликования ухмылка.

— Я передам твои слова хозяину, — удовлетворенно произнес голос гостя. — Ты правильно сделал, что рассказал об этом. Вполне может статься, что твои новости окажутся достойными внимания моего господина. Уповай на это.

Старик негромко засмеялся.

— Я уверен, что твой хозяин по достоинству оценит мой скромный вклад в осуществление его замыслов. — Его лицо мгновенно преобразилось, улыбка исчезла, а глаза загорелись жадным и нетерпеливым огнем. — Но получу ли я взамен то, что прошу?

— Если сказанное тобой — правда, тебя освободят, — прошелестел голос невидимого гостя. — А сейчас мне пора возвращаться.

Старик с тревогой посмотрел в темноту возле клетки, скрывающую владельца свистящего голоса.

— Когда ты придешь снова? — взволнованно спросил он.

— Сейчас я больше ничего не могу тебе сказать, — был ответ. — Жди.

Тень возле клетки шевельнулась и бесшумно поползла обратно к окну. Старик смотрел ей вслед, наблюдая странные танцующие движения существа, которое почти сливалось с мраком, царящим в этом зловещем месте.

В этот момент луна вышла из-за туч и бросила яркий серебряный свет на замок, осветив появившегося в проеме одного из зарешеченных окон крупного черного паука с мохнатыми лапами и восьмью мутными темными глазами.

Паук пролез между толстыми прутьями решетки и, быстро перебирая лапами, пополз по стене черного замка вниз.

Когда он достиг земли, ему пришлось поспешно спрятаться за поросший мхом валун — в тишине ночи послышались чьи-то шаги. Не прошло и минуты, как сквозь голубоватый светящийся туман проступила фигура человека в черном плаще с покрытой капюшоном головой. Судя по длинной черной трости, которую он нес, протягивая перед собой, это был охранник черного замка — тюрьмы, где обитали в заточении маги, преступившие законы Триумвирата.

Охранник делал ночной обход вокруг замка. Он шел медленно и очень осторожно, протягивая вперед свою трость. Туман бросался от нее далеко в стороны, и человек спокойно ступал по земле, даже полами одежды не касаясь стелящегося вокруг него голубоватого свечения.

Вдруг он остановился и ткнул тростью что-то, неподвижно лежащее на земле. Восемь глаз, наблюдающих за охранником, распознали в его находке маленький трупик полевки. Видимо, мышь была еще совсем молодой и глупой — иначе как бы ее угораздило оказаться в этом месте? Все живые существа на много миль вокруг остерегались приближаться к черному замку, потому что знали — светящийся голубоватым колдовским светом туман несет смерть.

Но пауку не страшен был этот смертоносный страж — он знал, что его господин охраняет его даже на расстоянии. Слуга и сейчас как будто слышал голос своего хозяина, произносящий странную, загадочную фразу «Спиритус умбра, доминус!», перед тем как отправить его на встречу с одноруким некромантом. Паук не понимал, что означают эти слова, ему было достаточно просто услышать холодный, ввергающий в трепет голос своего господина, чтобы ощутить, каким древним могуществом тот обладает.

Переступив через полевку, охранник продолжил свой обход. Когда туман сомкнулся за спиной человека, скрыв его из виду, паук выполз из своего укрытия и, ни мгновения не мешкая, устремился прямо в туман. Пробираясь сквозь обступившее его тело холодное и влажное голубое свечение, паук слышал, как знакомый голос хозяина шепчет непонятные слова. Они были похожи на странное эхо и, казалось, шли прямо из-под земли, но смертоносный туман словно боялся этих слов. Он пятился, расступался перед пауком, пропуская его вперед.

Наконец паук достиг высокой каменной стены. Теперь, когда он полз на вершину стены, казалось, что шепот хозяина просачивается из холодных камней, и туман снова расступался.

Паук перелез через стену и, быстро перебирая лапами, поросшими жесткой густой щетиной, устремился вперед. Он бежал долго. Сначала вокруг не было ничего, кроме невысокой травы и влажной после недавнего дождя земли. Потом он пробирался сквозь густой темный лес. Спустя несколько часов лес расступился, сменившись тихой каменистой местностью. Тишина здесь была нездешняя — живая и осязаемая. Но она не пугала паука — слуга спешил к своему хозяину. Паучье чутье подсказывало ему, что его господин пребывает в нетерпении.

Камни: холодные, молчаливые — они лежали здесь повсюду. Это было место камней. Опасное место, жуткое место, никто не сунется сюда — хозяин не зря выбрал именно его, думал слуга, легко находя дорогу к своему господину в лабиринте камней.

Впереди замаячил слабый оранжевый свет. Паук ускорил свой бег — он чувствовал, что господин зовет его в своих мыслях. Наконец он оказался в просторном помещении — как и все в этом месте, стены и пол здесь были из камня. На большой каменной плите, которая служила столом, горела одинокая свеча. Она освещала лишь небольшой участок каменной комнаты — тот, что был ближе к выходу. Остальное пространство помещения тонуло во мраке — на границе света и тьмы причудливо сплетались миллионы черных и оранжевых крупинок.

— Ты возвращался слишком долго, посланник, — раздался из темноты холодный, недовольный голос хозяина.

— Я принес тебе важные сведения, мой господин, — свистящим шепотом ответил паук.

— Подойди ко мне, — все так же холодно велел хозяин. — Расскажи мне все, что ты узнал.

Не желая рассердить хозяина, паук сорвался с места и, с необычайной скоростью передвигая восьмью лапами, устремился к нему. Мгновение — и тьма поглотила его. Вскоре послышался его быстрый шепот, похожий на шелест, словно кто-то листал старую книгу с сухими, рассыпающимися от времени листами. Какое-то время ничего не было слышно, кроме этого шепота. Минута, две, три — шепот словно слился с чужеродной тишиной этого места и теперь казался ее частью.

Но вот тишина упала, а шепот боязливо смолк, когда среди камней, помноженный на гулкое эхо, взорвался маниакальный, полный безумного веселья хохот. Тот, кого паук называл своим господином, смеялся так, словно услышанное показалось ему самой потрясающей, самой бесподобной шуткой в его жизни. От его ледяного безудержного хохота сотрясались стены и дрожал на каменной плите подсвечник с горящей свечой. Паук выбежал на свет, ближе к выходу, напуганный внезапным и необъяснимым ликованием своего господина.

Но смех оборвался так же резко и внезапно, как начался. Несколько секунд в комнате было тихо. Потом из темноты снова раздался холодный голос:

— Я должен был догадаться. Слишком многое указывало на это. Что ж, это можно использовать. Я позволю заблуждению укрепиться, и тогда то, что я жажду заполучить, окажется наконец в моих руках.

В темноте что-то задвигалось, и вскоре возле самой границы между светом и тьмой появились неясные очертания фигуры, похожей на человеческую.

— Ты выполнил свою задачу, посланник, — послышался из сумрака голос, который исходил от этой фигуры. — Тебе больше не понадобится то, что я дал тебе.

Паук возле каменной плиты в страхе съежился, когда голос повелительно воскликнул:

— Спириту с умбра, редукцио!

Тень, падающая от паучьего тела на каменный пол, дрогнула и потянулась к темноте, прильнула к ней и слилась в единое целое, потом разорвалась там, где свет лишь едва освещал пол, и разделилась на две похожие тени.

В тот же миг паук бросился прочь из комнаты, а на стене, освещенной светом свечи, промелькнула гигантская танцующая тень.

Из окна открывался вид на сосновый бор. Кроны столетних сосен насквозь просвечивались солнечными лучами. Там, за бором, как было известно Миле, бежала мелководная речка. А по другую сторону реки вырастали горы. Вершины горных хребтов купались в солнечном мареве и казались призрачным миражом, зависшим над бором.

Мила улыбнулась, слегка щурясь от яркого света. Пять минут у окна хватило, чтобы понять — ей здесь нравится. Она представила себе, как по утрам будет вдыхать запах хвои, а зимой любоваться заснеженными вершинами гор. Разве может быть лучший вид из окна, чем горы? Мила усмехнулась сама себе и мысленно ответила: только вид на троллинбургские тополя. Но здесь, в Плутихе, не росли тополя. Зато здесь были сосны и открывался вид на горы — тоже здорово.

Мила приехала в мир По-Ту-Сторону вместе с Акулиной накануне утром. Они остановились в «Перевернутой ступе» — небольшой, но уютной гостинице в Каштановом переулке. Прожив два года во флигеле, пристроенном к южному крылу Думгрота, Акулина решила, что пора обзавестись в Таврике собственным жильем. Вчера вечером она объявила Миле, что поутру они отправляются в Плутиху — деревню в восьми верстах от Троллинбурга, — чтобы посмотреть выставленные на продажу дома.

Дом, из окна которого в одной из комнат второго этажа открывался вид на сосновый бор, был вторым из тех, что Мила с Акулиной сегодня смотрели.

Первый им совсем не понравился. Стоял он особняком, в отдалении от других домов, почти вплотную к лесу. Черепица на крыше местами осыпалась, входная дверь повисла на одной петле и не закрывалась. Но не это вызывало стойкое чувство неприятия этого жилища. В чем было дело, Мила поняла только тогда, когда оказалась внутри. Стоя посреди дома и осматриваясь, она чувствовала себя почему-то очень незащищенной, словно не было ни стен, ни крыши, и близость леса ощущалась как-то особенно сильно. Акулина, в отличие от Милы, дальше порога не пошла.

— Мертвый дом, — мрачно заявила она. — Здесь уже очень давно нет домового.

— И что это значит? — с интересом спросила Мила.

Акулина настороженно покосилась в сторону ближайшего окна, сквозь которое был виден густой, темный лес без единого проблеска света, и ответила:

— Ничего хорошего. На другом краю деревни выставлено на продажу еще одно жилье. Давай лучше посмотрим его.

Так они оказались здесь. Переступив порог этого дома, Акулина просияла.

— Домовой есть? — предположила Мила.

Акулина с улыбкой кивнула.

— Да, дом дышит. Здесь очень хороший домовой, и он знает свое дело. Это же сразу чувствуется!

Мила только пожала плечами. Она не умела, как Акулина, определять, есть ли в доме домовой или нет, но все же здесь она чувствовала себя намного уютнее. А когда поднялась на второй этаж и увидела в окно сосновый бор, залитый солнцем, сразу влюбилась в этот дом.

Вдоволь налюбовавшись видом из окна, Мила решила, что пора спуститься вниз и найти Акулину. По пути Мила думала о Шалопае. Ее драконий щенок, в прошлом году подаренный ей Орионом на Рождество, с первой минуты их приезда в Плутиху скучал и все время норовил улизнуть на прогулку по деревне. В конце концов, ему это удалось. Обнаружив, что Шалопая нет рядом, Мила мысленно обозвала своего питомца непослушной моськой, но беспокоиться о том, что ее щенок потеряется, не стала — драконовые псы умели находить своих хозяев, где бы те ни были, такова была одна из волшебных особенностей этих существ.

Еще с лестницы Мила увидела свою опекуншу, в очередной раз про себя улыбнувшись ее манере одеваться.

На Акулине были светло-голубые джинсы с искусственно созданными прорезями на коленях и свисающей по краям ткани бахромой, а также ярко-зеленая обтягивающая футболка с изображением неприветливого тролля спереди и надписью «Trollinburg forever» сзади.

В начале августа в город приезжали делегации из разных стран на Всемирный Слет Магов и Чародеев, быть хозяевами которого в этот раз выпало Троллинбургу. По случаю для иностранцев наделали сувениров, а Акулина просто не смогла пройти мимо лоточника, торгующего на Главной площади футболками. Футболки с надписями были ее слабостью.

Впрочем, надпись имелась не только на футболке. На джинсах, сзади, было вышито ярко-синими нитками: «Наступишь кошке на хвост — познакомишься с ее когтями!». Мила пыталась представить, что будет, если Акулина надумает заявиться в этих джинсах на урок зельеварения. Класс просто дружно ляжет под парты.

Заметив на лестнице Милу, Акулина окинула взглядом помещение и спросила:

— Ну как, тебе нравится этот дом? — С упертыми в бока руками она выглядела очень деловито.

Мила уже собиралась было ответить, но не успела — в этот момент в дом вошел незнакомый Миле господин: худощавый, средних лет, одетый просто, если не сказать, бедно. На нем были затертые темные брюки и полинялая, некогда, похоже, темно-зеленая рубашка — такую одежду носили во Внешнем мире. Хотя и здесь, в Троллинбурге или Плутихе, можно было встретить людей, одетых подобным образом, но мало кто из них при этом выглядел столь же плачевно. У мужчины было осунувшееся лицо и усталый вид, меж бровей залегли две глубокие складки, а уголки губ были опущены вниз, как будто он давно позабыл, что значит радоваться.

Сделав не больше трех шагов, мужчина буквально застыл на месте, уставившись на стоящую к нему спиной Акулину. Его лицо удивленно вытянулось, а на губах заиграла сдержанная улыбка. Надписи на спине Акулины и чуть ниже талии, видимо, произвели на него неизгладимое впечатление.

От улыбки, затронувшей только уголки рта, лицо незнакомца сразу сделалось симпатичным, и Мила заметила, что он моложе, чем ей показалось сначала.

— Мила, ну так как насчет дома? Нравится? — вновь спросила Акулина.

Глядя то на вошедшего господина, то на свою опекуншу, Мила растерялась, не зная, что отвечать, поэтому хватило ее только на невразумительное мычание.

— Э-э-э… Ну-у-у…

Мужчина негромко кашлянул, видимо, пытаясь таким образом заявить о своем присутствии. Акулина, моментально оторвавшись от осмотра дома, обернулась.

— О, — озадаченно выдала она, неприветливо изучая вошедшего. Окинув господина придирчивым взглядом с головы до ног, Акулина спросила: — Вы тоже покупатель?

Мужчина бросил быстрый взгляд на Милу и доброжелательно улыбнулся Акулине.

— Я думаю, это будет зависеть от вашего решения, — ответил он. — Если вам нравится этот дом, то я не стану на него претендовать. На другом конце деревни еще один дом выставлен на продажу.

— Мы его смотрели, — кивнула Акулина. — Он очень неудобный.

Мужчина только развел руками.

— Ну что ж, в таком случае я сразу отправлюсь туда. Насколько мне известно, на данный момент в Плутихе продаются только эти два дома. Будет справедливо, если тот, что лучше, достанется вам.

Акулина удивленно округлила глаза, видимо, никак не ожидая такой галантности от человека, имевшего столь непрезентабельный вид. Немного смутившись, она улыбнулась.

— Это очень любезно с вашей стороны, господин… Простите, не знаю вашего имени.

Мужчина с кивком головы представился:

— Гурий Безродный.

Акулина широко распахнула глаза от удивления.

— Профессор Безродный?! — воскликнула она, а Мила при слове «профессор» посмотрела на господина повнимательнее.

— Да, вы не ошиблись, — кивнул Гурий Безродный. — Я получил должность в Думгроте после увольнения профессора Тихомира.

— Должность преподавателя боевой магии, — продемонстрировав осведомленность, кивнула Акулина.

— Искусства боевой магии, — машинально поправил профессор.

«Боевая магия» заинтересовала Милу еще сильнее, чем новость о том, что в этом году в Думгроте появится новый учитель.

— Ах, да! — воскликнула Акулина и с многозначительной улыбкой добавила: — Конечно, я слышала. Владыка принял решение ввести в учебную программу искусство боевой магии, вместо теории боевой магии, которую раньше преподавал профессор Тихомир. С теорией старый профессор справлялся блестяще, а вот практическая боевая магия в его почтенном возрасте слишком опасна для здоровья.

— Насколько мне известно, профессор Тихомир давно хотел оставить преподавание и больше времени посвятить отдыху и увлечениям. В конце концов, в этом году ему исполнилось ни много ни мало — двести девяносто девять лет. — Гурий Безродный немного хмурился, словно по какой-то причине почувствовал себя неловко. — Я ни в коем случае не принял бы предложение Владыки, если бы из-за меня профессор Тихомир был вынужден оставить должность, с которой ему не хотелось уходить.

— Ой, ну что вы?! — искренне удивилась Акулина. — Я ничего такого не имела в виду! — Поспешно улыбнувшись, чтобы, как показалось Миле, сгладить возникшую неловкость, Акулина дружелюбно добавила: — Я как раз хотела сказать, что очень рада вашему назначению. Я слышала, что в боевой магии вам мало равных.

— Слухи сильно преувеличены, — заметил Гурий Безродный; он с улыбкой смотрел на Акулину и больше не хмурился.

— Ох, не скромничайте, — с присущей ей непосредственностью заявила Акулина. — Если Владыка пригласил вас занять эту должность, то значит слухи вполне правдивы. В любом случае, я очень рада тому, что мы с вами станем коллегами.

— Коллегами? — удивленно приподнял брови Гурий Безродный. — Простите, но, кажется, я допустил оплошность, не узнав вашего имени.

Акулина охотно протянула руку.

— Акулина Варивода — профессор зельеварения в Думгроте.

Гурий Безродный подошел к Акулине и пожал протянутую руку.

— Рад познакомиться. Видимо, раз уж Владыка пригласил вас в свое время на эту должность, то мало кто может сравниться с вами в искусстве зельеварения, — дружелюбно улыбаясь, вернул Акулине комплимент Гурий Безродный.

Акулина зарделась. Заметив это, Гурий Безродный тоже почему-то смутился. Мила озадаченно пялилась на них обоих, обратив внимание, что их рукопожатие как-то затянулось. В конце концов, ей показалось, что о ней совсем забыли, и, чтобы напомнить о себе, она тихо кашлянула.

Акулина и Гурий Безродный тут же отдернули руки и оба повернулись к Миле.

— А! — словно опомнившись, поспешно воскликнула Акулина и представила: — Мила — моя воспитанница и ваша будущая ученица, профессор.

— Вы не будете возражать, если я попрошу вас называть меня по имени? — нерешительно попросил Гурий Безродный.

Акулина почему-то снова покрылась румянцем.

— Конечно, нет. Вы правы… Гурий. Так гораздо проще, а официальные обращения можно оставить для Думгрота. — Она с улыбкой подняла глаза на Гурия Безродного. — Тогда и вы называйте меня по имени — просто Акулина.

— Договорились, — кивнул будущий учитель Милы. — Мы ведь с вами, Акулина, насколько я понимаю, будем не только коллегами, но и соседями.

— Значит, вы уже окончательно решили купить тот, другой, дом?

— Пожалуй, да. По некоторым причинам я не могу поселиться в Троллинбурге, — судя по выражению лица Гурия Безродного, он явно испытывал неловкость, говоря на эту тему. — Впрочем, Плутиха — замечательное место: тихое, спокойное. Да и… если откровенно, я по натуре отшельник и предпочитаю тишину городской суете, несмотря на всю мою любовь к Троллинбургу.

Миле показалось, она догадывается, о каких причинах говорил Гурий Безродный. Судя по его виду, он вряд ли смог бы себе позволить пристойное жилье в Троллинбурге. Решив купить дом в Плутихе, Акулина руководствовалась теми же соображениями — жилье в поселке стоило значительно дешевле.

Еще Мила заметила, что о ней, кажется, опять забыли. В этот раз она решила не привлекать к себе внимание. Смирившись с тем, что ее присутствия не замечают, Мила тяжело вздохнула. Получилось у нее это, по-видимому, чересчур громко, потому что профессор в тот же миг повернулся к ней. Это было так неожиданно, что Мила растерянно заморгала. Профессор же напротив — дружелюбно ей улыбнулся.

— Я очень рад познакомиться с тобой, Мила, — сказал он. — Когда начнутся занятия, мне приятно будет видеть среди учеников знакомое лицо.

Мила в ответ несмело улыбнулась и растерянно пожала плечами.

— А на каком факультете ты учишься? — спросил профессор, но не успела Мила открыть рот, как он жестом остановил ее: — Постой, попробую угадать. — Он внимательным взглядом смотрел на Милу не больше пяти секунд и наконец заявил: — Мне кажется, это должен быть Львиный зев. Я прав?

Мила ошеломленно кивнула, непроизвольно поморщившись, словно ее принадлежность к Львиному зеву могла быть отмечена у нее на лбу.

— А как вы догадались? — удивленно спросила она.

Он неопределенно качнул головой и словно бы рассеянно ответил:

— Ну… я подумал… с твоим цветом волос… было бы совсем не удивительно учиться в Львином зеве.

Мила озадаченно хмыкнула — нечто подобное без конца повторял ей Коротышка Барбарис, полагая, что ее рыжая копна — признак характера и залог бесчисленного количества неприятностей.

— Не буду вас отвлекать от дальнейшего осмотра дома, — сказал Гурий Безродный, вновь обращаясь к Акулине. — А сам отправлюсь смотреть свое будущее жилье. — И с улыбкой добавил: — Очень рад был познакомиться с вами. Надеюсь, что мы действительно станем соседями. Всего доброго.

— И вам, — отозвалась Акулина.

Их новый знакомый был уже у двери, когда Акулина окликнула его:

— Э-э-э… Гурий!

Он обернулся. Мила заметила, что ее опекунша ведет себя странно, словно испытывает неловкость.

— Да?

— Мне… так неудобно, — виновато глядя на Гурия Безродного, произнесла Акулина. — Мы практически вынудили вас отступиться от этого дома…

— Не помню, чтобы вы меня вынуждали, — мягко возразил тот. — К тому же уверен, тот, другой, дом мне вполне подойдет.

— Тот дом нехороший, — нахмурилась Акулина.

Гурий Безродный улыбнулся.

— Это ничего. Мне приходилось жить в разных местах — я привык к неудобствам.

Акулина нахмурилась еще сильнее.

— Там нет домового.

Брови Гурия Безродного удивленно приподнялись. Полминуты он молча смотрел на Акулину.

— Даже так? — наконец озадаченно спросил он.

Акулина кивнула.

— Вот я и подумала, может быть, мы все же уступим вам этот дом, а сами попробуем поискать жилье в Троллинбурге?

Мила нахмурилась и обиженно покосилась на Акулину. Гурий Безродный ей, конечно, понравился, но Миле совсем не хотелось отдавать кому-то этот вид из окна — сосновый бор с заблудившимся в древесных кронах солнцем уже стал ей родным. К тому же она не понимала, с чего это в ее опекунше вдруг проснулся такой альтруизм — ведь они пришли сюда первыми! Однако Акулина взгляда Милы даже не заметила. Она смотрела на Гурия Безродного так, будто упрашивала его согласиться на ее предложение. Тот в свою очередь уставился на Акулину; на лице его возникла блуждающая улыбка, словно он о чем-то замечтался.

Кашлянув, Гурий Безродный мягко, но настойчиво сказал:

— Я этого не позволю, Акулина. — Он оглядел помещение быстрым взглядом. — Это очень хороший дом, и он вам нравится — вам стоит поселиться здесь.

— Но вам… — открыла рот Акулина.

— А мне, — перебил ее Гурий Безродный, — придется взять на себя заботу о всякой нечисти, которая может водиться в том доме. Вы обидите меня, Акулина, если решите, что я не способен справиться с работой домового.

Акулина поспешно замахала руками и потрясла головой.

— Нет-нет! У меня и в мыслях не было… — Она улыбнулась. — Вы правы, я просто не подумала. Для боевого мага вашего уровня наверняка не составит проблемы держать домашнюю нечисть в ежовых рукавицах.

Миле показалось, что на лице Гурия Безродного отразилось смущение.

— Ну вот, я, кажется, напросился на похвалу, — сказал он, — причем совершенно незаслуженную.

Посмотрев на Акулину, Мила вдруг заметила, что ее опекунша выглядит непривычно: у нее как-то странно блестели глаза.

Заболела она, что ли, подумала Мила. Или это на нее так действует этот залитый солнечным сиянием дом?

Гурий Безродный тем временем откланялся и направился к выходу. Уже на пороге он остановился и, обернувшись, обратился к Акулине:

— Когда вы будете вселяться, вам наверняка нужна будет помощь. Вы можете на меня рассчитывать, Акулина.

Опекунша Милы смущенно улыбнулась.

— Это, наверное, неудобно…

— Да нет же, — возразил Гурий Безродный. — Я бы с удовольствием помог, если бы вы позволили.

Акулина вдруг повернулась к Миле и уставилась на нее вопросительным взглядом, словно советуясь. Мила демонстративно заморгала, пытаясь без слов донести до Акулины, что этот номер у нее не пройдет: хочет, чтобы Гурий Безродный помог ей с вселением — вот пусть и говорит об этом от своего имени, а не приплетает Милу. Ее вообще здесь нет… Ну, по крайней мере, пока Акулина и Гурий Безродный обменивались любезностями, у Милы сложилось впечатление, что все это время ее здесь не было.

Акулина с досадой хмыкнула, не найдя у Милы поддержки, и, повернувшись к ожидающему в дверях Гурию, сказала:

— Нет, конечно, я не против. Это очень любезно с вашей стороны.

Мила закатила глаза к потолку.

— Тогда до встречи, Акулина. До встречи, Мила.

Профессор напоследок посмотрел на Милу и попрощался кивком головы. Когда его шаги затихли на тропе, ведущей от дома к ограде, Мила глянула на свою опекуншу. Акулина сияла, как золотой тролль, пряча глаза; на щеках ее играл румянец.

— Ты не заболела? — подозрительно покосившись на Акулину, поинтересовалась Мила.

— А? — рассеянно откликнулась та и тут же взволнованно округлила глаза, глядя на Милу: — С чего ты взяла? Я что, плохо выгляжу?

Мила вытаращилась на свою опекуншу, которая начала вдруг выуживать прямо из воздуха маленькое круглое зеркальце. Когда оно материализовалось, Акулина уткнулась в него носом и принялась придирчиво рассматривать свое отражение.

— По-моему, я выгляжу ничего, — облегченно выдохнула она.

У Милы не было слов — до того странно себя вела Акулина. Как будто вмиг… поглупела.

Заметив, что Мила подозрительно косится на нее, Акулина словно вся подобралась, прокашлялась и, бросив зеркальце в видимую только ей воздушную косметичку, с преувеличенным интересом спросила:

— Так как тебе дом? Нравится?

— Очень! — быстро ответила Мила, побаиваясь, что если она помедлит с ответом, то Акулина еще, чего доброго, догонит Гурия Безродного и снова примется уговаривать его купить этот дом.

Но Акулина ничего не успела на это сказать: в этот момент с улицы послышался заливистый лай — Шалопай возвращался с прогулки по Плутихе.

С покупкой дома никаких проблем не возникло. За три дня были оформлены все бумаги, и дом с видом на сосновый бор перешел в собственность Акулины.

До начала занятий в Думгроте оставалось чуть больше недели, которые решено было потратить на обустройство дома. Все эти приятные хлопоты на время отвлекли Милу от тяжелых мыслей о ее прадеде.

Несколько месяцев назад, в конце весны, она узнала, что является прямым потомком человека, основавшего Гильдию — организацию, которая в свое время охотилась на магов и истребляла их по одному. Его звали Даниил. Он был мужем Асидоры, прабабки Милы. Когда он узнал, что его жена колдунья, он возненавидел ее и убил выстрелом в сердце. Тогда же Даниил основал Гильдию и с помощью магов-предателей создал Черную Метку, которая вскоре стала для волшебного мира символом смерти.

За все лето у Милы ни разу не возникло желания спросить Акулину, знает ли она, кем был ее, Милы, прадед. Она считала, что если Акулина знает об этом, то, видимо, для нее это совсем неважно. Мила не сомневалась, что Акулина любит ее. Но вполне могло статься, что Акулине ничего не было известно о наследниках основателя Гильдии. Конечно, в ее распоряжении был архив в подвале дома № 13, но там были собраны сведения о магах, а прадед Милы магом не был. Из того же, что говорил Некропулос, Мила поняла, что Триумвират, первым лицом которого был Владыка Велемир, держал в тайне очень многие сведения о первой жертве Гильдии — Асидоре Ветерок. В первую очередь это касалось причин ее смерти и того, кем был ее муж.

Мила много думала об этом и больше склонялась к тому, что о Данииле — ее прадеде — Акулине ничего не было известно. Если так, то Мила предпочитала, чтобы это неведение длилось вечно, хотя она и понимала, что так будет нечестно по отношению к ее опекунше. Она обещала самой себе, что обязательно поговорит с Акулиной об этом. Когда-нибудь.

Сейчас был просто не самый удачный момент, уговаривала себя Мила. Акулина так радовалась, что теперь будет жить в Плутихе. Она расхаживала по дому и вслух рассуждала, как обустроит его.

— Здесь поставим часы с гирьками. Большие такие, старинные, в лакированном деревянном пенале. Я как раз очень похожие ходики видела в лавке «Антиквариус». Между прочим, совсем недорого…

— А в прихожей поставим вешалку из можжевельника: и практично, и всякую нечисть от порога отгонять будет…

— Кстати, у господина Антиквариуса нужно будет приобрести Сундук Овеществления. Стоит он, правда, дороговато, но вещь крайне полезная…

— И непременно нужно будет заказать наши с тобой портреты — всегда нужно иметь возможность быстро очутиться дома. А в Троллинбурге есть один гениальный живописец — настоящий мастер своего дела…

Мила далеко не всегда понимала, о чем говорит Акулина, но на всякий случай каждый раз соглашалась.

Одним из их новых соседей стал Гурий Безродный, который, так же как и Акулина, без проволочек оформил документы и приобрел дом на окраине Плутихи, так не понравившийся Акулине с Милой. Памятуя предложение Гурия Безродного помочь им с вселением, Акулина не преминула им воспользоваться. Втроем они в два счета привели дом в порядок. В одной из комнат нужно было поправить оконную раму, в гостиной — починить паркет, кроме того их сосед поменял им замок на входной двери, пока Мила с Акулиной отдраивали окна и полы от пыли, накопившейся за то время, что дом стоял без хозяев.

Миле оставалось только удивляться Гурию Безродному, который, вместо того чтобы приводить в порядок свое новое жилье, потратил целую неделю на помощь Акулине и Миле. Акулину, однако, его рвение ничуть не смущало. В присутствии их нового соседа она сияла, как новогодняя елка, и каждый раз краснела, когда он говорил ей комплименты.

Разумеется, Гурий Безродный был приглашен на новоселье. Будущий учитель Милы принес целую корзину фруктов и орехов, а еще — огромный арбуз. Акулина напекла кексов с изюмом, а в центр стола водрузила великолепный торт, прослоенный сгущенкой с жареным арахисом и сверху политый шоколадной глазурью. При виде этого сладкого чуда у Милы потекли слюнки.

Позвякивая чашками и блюдцами, они втроем устроили чаепитие. Гурий Безродный охотно шутил, развлекая хозяев, и ухаживал за Акулиной, которая хоть и смущалась, но выглядела довольной. Гость казался оживленным и словоохотливым, но время от времени, на короткие мгновения, Мила замечала, что веселый блеск в его серо-зеленых глазах исчезал, а на лицо словно набегала тень. Впрочем, стоило только Акулине предложить ему еще чаю или начать рассказывать очередную забавную историю, связанную с ее работой в Думгроте, как лицо Гурия Безродного светлело, а в глазах появлялся живой огонек.

Из всего этого Мила сделала вывод, что их нового знакомого терзает какая-то тайна или глубокая, давняя скорбь. Она не была уверена, заметила ли что-то подобное Акулина, но про себя Мила знала, что даже и словом не заикнется о своих нечаянных наблюдениях. Какое-то шестое чувство подсказывало ей, что эта тайна из тех, которых нельзя касаться посторонним, — что-то очень личное, как причиняющие сильную боль воспоминания. О таких вещах Мила знала не понаслышке.

Когда от громадного торта Акулины осталась лишь третья часть, раздался звон колокольчика, который оповещал о прибытии гостей.

— Кто бы это мог быть? — удивилась Акулина и отправилась открывать дверь.

Через минуту из прихожей послышался ее изумленный голос:

— Владыка?! О, прошу вас, заходите в дом! У нас небольшое застолье по случаю новоселья! Ох, простите, что не пригласила! Не хотела вас беспокоить — это же никакое не событие… совсем нет… просто скромное чаепитие…

В голосе Акулины послышалась неловкость — и немудрено, когда в гости заходит сам Велемир. Мила и сама от удивления чуть не опрокинула на себя чашку с чаем, которую как раз держала на весу одной рукой.

— Ничего-ничего, Акулина, не беспокойтесь. Я приехал в Плутиху по своим делам и, раз уж так совпало, решил зайти — узнать, хорошо ли вы устроились на новом месте, — добродушно ответил знакомый голос, а в следующее мгновение в дверях гостиной показался его обладатель.

Велемир, как обычно, был облачен в кафтан с широкими откидными рукавами. Одеяние его было сизо-лилового цвета, а по ткани, словно живой, струился узор, вышитый золотыми нитками. Владыка приветливо улыбнулся Миле и Гурию Безродному.

— Всем добрый день, — поздоровался он.

— Добрый день, Владыка, — Гурий Безродный, вежливо улыбнувшись, чуть привстал со стула и кивнул головой в знак приветствия.

Мила тоже поспешила поздороваться. Акулина принесла из соседней комнаты еще один стул.

— Владыка, прошу вас, садитесь к столу. Вы обязательно должны попробовать мой торт! Честное слово, он очень вкусный! Гурий, скажите!

— Самый вкусный торт из всех, что я когда-либо пробовал, — с готовностью подтвердил Гурий Безродный.

Акулина зарделась. Ее неловкость прошла, и теперь она выглядела явно польщенной неожиданным визитом Велемира.

— Ну, раз так, я просто не могу не отведать, — улыбнулся в бороду Владыка, а вокруг его ярко-зеленых глаз заиграли лучики-морщинки. — Но сначала мне хотелось бы сделать вам подарок на новоселье, дорогие дамы.

Велемир слегка развел руки ладонями кверху, а уже в следующее мгновение держал в руках появившийся словно прямо из воздуха большой сверкающий поднос, на котором красовался…

— Самовар? — спросила Акулина, изучая сияющую посудину с краником.

Владыка задумчиво вскинул одну бровь.

— Не совсем, — ответил он и озадаченно хмыкнул: — Увы, я не догадался дать этой вещи название. Впрочем, это легко исправить. Назовем ее… ну, скажем — Источник Желаний! Хотите испытать его прямо сейчас?

— О, разумеется! — с энтузиазмом воскликнула Акулина.

Поднос с Источником Желаний был водружен на стол, Владыка занял предложенный ему стул, а Акулина вернулась на свое место. Мила смотрела то на «не совсем самовар», то на Владыку — ей было ужасно любопытно, что же за подарок сделал им с Акулиной Велемир. Это наверняка должно быть что-то особенное.

— Акулина, есть ли у вас какие-то желания по части напитков? — поинтересовался Владыка.

— О, я бы не отказалась от чашечки горячего шоколада, — живо ответила опекунша Милы.

— Тогда подставляйте чашку, — озорно, по-мальчишески улыбнулся Велемир.

Не задавая лишних вопросов, Акулина так и сделала. Владыка открыл краник, и оттуда, источая умопомрачительно вкусный запах, полился жидкий шоколад.

Осторожно сделав глоток густой темно-коричневой жидкости, Акулина зажмурилась от удовольствия.

— Ой, как вкусно! Настоящий!

Тем временем Владыка обратился к Миле:

— Мила, чего бы хотела ты?

— Томатного сока — моего любимого, — нерешительно произнесла Мила. — Можно?

— И даже нужно! — улыбнулся Велемир. — Особенно, если любимого.

Мила подставила под краник стакан, тут же наполнившийся ярко-красным томатным соком.

— Здорово! — отпив сразу треть стакана, сообщила Мила; точно такой же вкус был у томатного сока, который частенько она получала на обед в Думгроте.

— Гурий?

— Я бы не отказался от бокала красного вина, — сказал будущий учитель Милы.

— Одну минуту! Бокалы! — воскликнула вдруг Акулина, вскочив со стула и устремившись к буфету.

— Акулина, будьте любезны, захватите еще один для меня, — попросил Владыка и, повернувшись к Гурию, с заговорщицкой улыбкой добавил: — Поддержу вашу инициативу, друг мой. Немного красного вина на новоселье — это очень кстати.

Когда бокалы Гурия Безродного и Владыки наполнились красным вином, Велемир поздравил Акулину и Милу с новосельем, а Акулина в свою очередь долго благодарила нежданного гостя за подарок. Со слов Велемира, Источник Желаний мог производить не только горячий шоколад, томатный сок и красное вино, но и другие напитки — на любой вкус. Акулина положила на тарелку Владыки внушительный кусок своего чудо-торта, и лишь после того, как в считанные секунды от угощения ничего не осталось, Владыка поблагодарил хозяйку, заявив, что ему давно не доводилось пробовать что-либо столь же вкусное.

Мила вполуха слушала разговоры о школе и уроках: Акулина делилась с Гурием Безродным своим учительским опытом, а Владыка с лукавым видом уверял нового учителя, что скучать ему в Думгроте не придется. Одновременно девочка с аппетитом уплетала принесенный их соседом арбуз, заботливо нарезанный Акулиной ломтиками. Когда торт был съеден, а от арбуза остались только корки, Владыка поднялся со стула.

— Благодарю за угощение, Акулина, — сказал он, обращаясь к хозяйке дома. — Надеюсь, новый дом станет для вас счастливым, а мой подарок сослужит хорошую службу.

Тут он повернул голову и посмотрел на Милу, улыбка его стала более сдержанной, а во взгляде промелькнула не ускользнувшая от Милы серьезность. Она невольно насторожилась.

— У меня есть еще один подарок, — сказал Владыка. — Для Милы. Но, если позволите, Акулина, я хотел бы вручить его наедине. Это очень личная вещь.

Опекунша Милы немного растерялась, но тут же поспешно закивала.

— Да-да, разумеется! Конечно, я не возражаю. — Она вопросительно посмотрела на свою подопечную. — Мила? Ты могла бы показать Владыке свою комнату…

Не в силах избавиться от тревожного предчувствия, Мила кивнула и поднялась из-за стола.

Разве глаза могут смотреть так серьезно, когда речь идет о простом подарке? Видимо, подарок, который собирался сделать ей Владыка, был не совсем обычным.

В комнате Милы — той самой, с видом на сосновый бор, — Владыка осмотрелся, подошел к окну и, оценив открывшуюся его глазам картину, улыбнулся.

— Красивый пейзаж, — сказал он. — Горы и сосны… За этим бором есть река. Когда я был ребенком, я часто ходил туда купаться.

Мила невольно округлила глаза от удивления. Заметив это, Велемир улыбнулся еще шире, отчего вокруг его глаз солнечными лучами рассыпались морщинки.

— Не думала, что такой старик, как я, когда-то был ребенком? — по-доброму посмеиваясь, спросил он.

— Нет, — покачала головой Мила и тут же растерянно забормотала: — То есть… я хотела сказать…

Владыка кивнул.

— Знаю, это трудно себе представить, но все старики, абсолютно все, когда-то были детьми. Однако я отвлекся и позабыл на минутку, что собирался вручить тебе одну вещицу.

С этими словами Велемир опустил руку в карман своего кафтана и что-то достал оттуда.

— Я хочу, чтобы ты приняла это, — сказал он.

Мила озадаченно нахмурилась. В руке Владыки лежал небольшой прозрачный шарик. Он был похож на мыльный пузырь, до того тонкими казались его стенки. Заметив, что Велемир протягивает шарик ей, Мила машинально вытянула перед собой руку с раскрытой ладонью. Но в тот момент, когда шарик уже скатывался с пальцев Владыки, Мила, сама не понимая, зачем сделала это, отдернула руку. И тут же испуганно охнула, увидев, как шарик стремительно полетел на пол.

Шарик должен был разбиться — настолько он казался хрупким. Но подчинившись магии Велемира, он застыл в дюйме от пола. Владыка слегка шевельнул пальцами, и шарик устремился вверх.

— Простите, — виновато пробормотала Мила, когда Владыка вновь держал шарик в своей руке. — Я не хотела… Глупо вышло — он из-за меня чуть не разбился.

Велемир вздохнул и отечески улыбнулся ей.

— На это стекло наложены чары — его нельзя разбить. Я подумал, что ты стала уже достаточно взрослой, чтобы принять это.

Мила недоверчиво посмотрела на шарик.

— А что это? — спросила она.

— Это мнемосфера, — ответил Владыка.

— Но… — Мила пребывала в растерянности: во-первых, она никогда еще не видела такой миниатюрной мнемосферы, а во-вторых… — Зачем она мне?

— Ты не поняла, — тихо произнес Велемир. — Она принадлежит тебе по праву. Это мнемосфера Асидоры.

Мила на несколько мгновений перестала дышать, посмотрев на небольшой шар совсем другими глазами, словно только сейчас увидела его по-настоящему.

— Ты возьмешь ее?

Мила кивнула. В этот раз она не отдернула руку, и шарик, скатившись с ладони Владыки, упал в ее ладонь. Стекло было прохладным на ощупь и казалось невесомым.

Она вдруг спохватилась:

— А как же… Я ведь должна что-то написать в Табуле расе, чтобы вызвать воспоминания…

— Тебе не нужно ничего писать, — отрицательно качнул головой Владыка. — Здесь всего несколько воспоминаний. Достаточно будет лишь произнести имя твоей прабабушки, и мнемосфера покажет тебе их все.

Мила кивнула. Она не могла оторвать взгляда от крошечной мнемосферы. Это казалось таким нереальным, что в ее руках находятся частички жизни Асидоры — образы, виденные ее собственными глазами.

— Я думаю, будет правильно, если я оставлю тебя наедине с воспоминаниями твоей прабабушки, — сказал Владыка. — Любой посторонний в таком деле будет лишним. Но сначала…

Владыка задумчиво посмотрел в сторону окна. Мгновение спустя с тяжелым вздохом он перевел взгляд на Милу.

— У меня есть просьба, Мила, — негромко сказал Велемир; в его ярко-зеленых глазах промелькнуло что-то похожее на чувство вины.

— Просьба? Какая?

Велемир, словно извиняясь, улыбнулся лишь уголками губ.

— Не держи на меня обиду.

— Обиду? — удивилась Мила. — За что?

— За то, что скрывал от тебя правду о том, кем был твой прадед и как умерла твоя прабабушка.

Мила растерянно качнула головой. Ей было неловко, что Владыка чувствует себя виноватым перед ней. Ведь его вины не было в том, чья кровь текла в ее венах.

— Я… все понимаю. Вы хотели как лучше. Чтобы я… не расстраивалась.

Велемир улыбнулся. Его пронзительные зеленые глаза около минуты смотрели на нее с каким-то непонятным выражением. Потом он сказал:

— Спасибо, Мила. За понимание. Я не ошибся — ты действительно стала взрослой.

Велемир ушел, а Мила все продолжала стоять посреди комнаты, словно гипнотизируя взглядом маленький прозрачный шарик. Она понимала, что на самом деле на ее ладони лежит прошлое ее прабабушки — те знания, которые она так долго жаждала получить, ниточка, связывающая Милу с теми, кто был ее семьей. Но теперь вдруг ей стало боязно. Наверное, она опасалась увидеть нечто столько же ужасное, как воспоминание Казимира Послушника, в котором ее прадед убил ее прабабушку.

Однако Мила уже знала: несмотря ни на что, она хочет открыть это волшебное окошко в прошлое и сделает это. Она подошла к кровати, забралась на нее с ногами, устроилась поудобнее и, поднеся ладонь с мнемосферой поближе к глазам, произнесла:

— Асидора.

Тотчас шар наполнился клубящимся туманом, в котором, словно раскрывая дверцы в другую жизнь, засверкали неведомые созвездия. А потом туман пал.

Первым, что увидела Мила внутри сферы, было письмо. Вернее, это был конверт — прямоугольный белый конверт со старой маркой в правом верхнем углу, поверх которой был поставлен почтовый штемпель. С той стороны, где строгим почерком был выведен адрес отправителя, взгляд Милы невольно выхватил имя человека, который отправил это письмо, — Даниил Кровин.

В первый момент имя показалось чужим, но уже секунду спустя Мила поняла, что оно ей знакомо. И когда она это поняла, ее дыхание словно остановилось, а сердце почему-то наоборот забилось сильнее. Она вспомнила: ее прадеда, мужа Асидоры и основателя Гильдии, звали Даниил. Теперь Миле была известна и его фамилия — Кровин.

В этот момент сфера наполнилась туманом, стирая очертания прямоугольного конверта вместе с именем прадеда Милы. Засверкали крохотные звезды. Мгновение — и туман рассеялся, а Мила в маленьком прозрачном шарике увидела море.

Солнце поднималось над горизонтом, бесконечно радостным светом заливая пляж, на который одна за другой набегали морские волны. Миле показалось, что она слышит, как шипит белая пена волн и позвякивает галька. По берегу шел молодой юноша. Его темные волосы трепал морской бриз. Мила узнала его сразу же, хотя сейчас он выглядел младше и лицо его не было таким холодным, как в воспоминании Казимира Послушника, старого Девятого Ключника, поведавшего Миле правду о ее происхождении. В этом воспоминании Асидоры Даниил был таким же красивым, но выглядел он все же иначе. Его рубашка с короткими рукавами была расстегнута, а брюки закатаны до середины икр. Улыбаясь беззаботной мальчишеской улыбкой, он приближался, ступая по нагретой солнцем гальке босыми ногами. Его ладони были сложены лодочкой, как будто он что-то нес в них. Вот он подошел совсем близко, опустился на корточки и высыпал на гальку пригоршню морских ракушек. Они были красивые и разноцветные: жемчужно-белые, розово-золотые, серые с узорной белой каймой, — и казались настоящим сокровищем. Мила невольно залюбовалась ими.

Однако рассмотреть получше ей не удалось — морской берег заволокло туманом, исчезло море, солнце, молодой темноволосый парень, который был ее прадедом, и в сфере засверкали созвездия.

Несколько секунд спустя туман разошелся, словно занавес. По ту сторону занавеса стоял Даниил. Он был одет в нарядный костюм, волосы его были аккуратно причесаны, лицо словно отражало торжественность и значимость происходящего. Даниил повернул голову и посмотрел прямо на Милу пронзительными и яркими, как аквамарин, голубыми глазами. В этих глазах, как в зеркале, Мила вдруг увидела отражение Асидоры. Красивая черноволосая девушка была одета в свадебное платье. Она улыбалась…

Туман безжалостно поглотил Асидору, и Мила почувствовала разочарование от того, какой мимолетной на этот раз была ее встреча с прабабушкой. Секунд десять Мила наблюдала за движением тумана в миниатюрной мнемосфере. Когда туман упал, она увидела крошечную колыбель, в которой спал ребенок. Мила не могла узнать в новорожденной девочке свою бабушку, ведь та никогда не показывала ей свои детские фотографии, и все же догадаться, что это именно она, было нетрудно. Бабушка Милы была единственным ребенком Асидоры и Даниила.

Не испытав ни умиления, ни даже интереса, Мила только обрадовалась, когда мнемосфера вновь наполнилась туманом, скрыв от глаз колыбель с грудником. В голове, противореча здравому смыслу, навязчиво скреблась мысль, что ее обманывают — бабушка не могла быть ребенком! Да разве эта черствая, холодная, исполненная ненависти женщина, отправившая Милу в детдом, могла когда-то быть невинным младенцем?!

Невольно нахлынувшие воспоминания о тринадцати годах жизни в бабушкином доме вместе со Степанычем, не раз пытавшимся убить Милу, отступили, скрывшись в глубинах ее памяти, когда в мнемосфере вновь ожило прошлое Асидоры.

Мила увидела комнату, освещенную лунным светом. Створки окна были распахнуты настежь. Открылась дверь, и в комнату вошел Даниил. В нем уже не осталось почти ничего от того юноши, который собирал на пляже морские ракушки. Это был собранный, холодноватый молодой мужчина с властным изгибом рта — именно таким Мила видела Даниила в воспоминании старого букиниста с улицы Девяти Ключников.

Даниил сделал несколько шагов в глубь комнаты, и вдруг его глаза расширились от изумления. Его губы что-то беззвучно прошептали, он попятился, но почти сразу подался вперед — очень медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом. Его взгляд, устремленный в сторону окна, выражал недоверие и сильное волнение. Миле показалось, что в тот момент в комнате, освещенной лунным светом, застыло время. Но вот Даниил бросился к окну, и одновременно всё — и комната, и оконный проем, и Даниил — стали отдаляться от Милы. Несмотря на то, что расстояние между ней и Даниилом увеличивалось с каждой секундой, Мила заметила, что удивление в голубых глазах ее молодого прадеда сменилось пониманием и холодной, пугающей яростью. В этот момент за его спиной что-то сверкнуло, и Мила машинально перевела взгляд. Там стоял трельяж. В зеркале отражалось окно с распахнутыми настежь рамами и темное ночное небо в оконном прямоугольнике. На фоне неба парила птица. Она удалялась все дальше и дальше, пока не растворилась в ночи. Почти тотчас на смену ночи пришел туман. Он сделал в мнемосфере лишь один неторопливый виток и растаял.

Когда Мила очнулась, в руках она держала прозрачный и пустой шарик — прошлое словно бесследно исчезло.

В памяти Милы сами собой всплыли слова Мантика Некропулоса, одержимого местью некроманта, который в прошлом году похитил Милу и Бледо:

«Асидора не соизволила сообщить своему жениху, что он берет в жены ведьму. Он узнал об этом только спустя год после рождения их ребенка. И когда обман раскрылся, одураченный муж не смог смириться с тем, что женат, на ведьме. Он возненавидел ее, а вместе с нею все, что связано с колдовством. И решил истребить всех магов, до которых сможет добраться».

Теперь Мила знала, как это случилось. Даниил случайно увидел, как его жена обернулась птицей. Наверное, Асидоре в ту ночь очень нужно было оказаться где-то в другом месте, и она выбрала именно этот способ покинуть дом. Возможно, из-за того что так было быстрее. Или попросту потому, что для колдуньи, которой была Асидора, это было так же привычно и естественно, как для обычного человека ходить пешком. В ту ночь Даниил узнал о ней правду.

Наверняка сначала в его мыслях была сумятица, он мог лишь строить догадки. Но ведь он увидел, как его жена обернулась птицей! Что еще могло в первую очередь прийти ему на ум, если не слово «ведьма»? Мила ничуть не сомневалась, что, когда по возвращении Асидоры Даниил потребовал у нее объяснений, его жена рассказала ему правду о том, кто она.

Как ни странно, но Мила вполне понимала, какие чувства испытывал ее прадед. Он ощущал себя обманутым. Возможно, ему в голову приходили мысли, что его жена даже не человек, что она, не исключено, приворожила его каким-нибудь колдовством, и все это время он был лишь марионеткой в руках коварной ведьмы.

Даниил был под властью суеверий, обиды, уязвленной гордыни — каким-то образом Мила знала это. Но при этом она не могла понять: как все эти мелочные чувства могли обернуться такой всепоглощающей ненавистью, какая родилась в душе ее прадеда?!

Перед глазами Милы словно наяву возник залитый летним солнцем пляж, море и Асидора, стоящая на берегу в ожидании своего жениха…

Он собирал для нее морские ракушки, у них родился ребенок, а когда все это сгинуло в смерче его ненависти, он просто выстрелил ей в сердце: хладнокровно и безжалостно.

Даниил Кровин для Милы был чудовищем.

Встав с кровати, Мила подошла к своему письменному столу. Открыла верхний ящик и достала шкатулку — темно-коричневую, с золотистого цвета металлическими уголками, — доставшуюся ей в наследство от Асидоры. Откинула крышку и беглым взглядом оглядела содержимое. Здесь был диплом мага, полученный ее прабабушкой по окончании Думгрота, три небольших свитка с Зачарованными посланиями, составленными Многоликом, маленький свиток с именами некоторых жертв Гильдии, найденный когда-то Милой возле Архива Думгрота, красновато-коричневая палочка из секвойи, которой Мила пользовалась на первом курсе, и угольно-черная палочка Нила Лютова, которую некогда похитил Лукой Многолик, а нашла в парке Думгрота Белка — с тех пор эта палочка так и хранилась у Милы. Последним предметом была небольшая цветная фотография с изображением ее мамы и рыжеволосого человека, как две капли воды похожего на Многолика. Со вздохом Мила посмотрела на маленький прозрачный шарик в своих руках, словно прокручивая в голове все те воспоминания своей прабабушки, которые он только что открыл ей, и аккуратно опустила мнемосферу Асидоры в шкатулку поверх остальных предметов.

Она собиралась было закрыть шкатулку, но рука почему-то нерешительно замерла на крышке. Мила уже решила, что не будет брать с собой шкатулку в Троллинбург. Зачем, если каждые выходные у нее будет возможность приезжать сюда, в Плутиху?.. Домой, поправила себя Мила, и почувствовала, как ее наполняет что-то теплое и радостное, ведь у нее никогда раньше не было дома — настоящего дома, куда всегда хотелось бы возвращаться, где даже стены становятся частью твоей души.

Мила снова вздохнула и взяла из шкатулки фотокарточку. Глядя по очереди то на улыбающееся мамино лицо, обрамленное волнами черных волос, то на лицо рыжеволосого человека, который тоже улыбался и смотрел на нее с фотографии лучистыми серыми глазами, Мила сглотнула подкативший к горлу комок и, повинуясь безотчетному порыву, положила фотографию в карман своего школьного плаща, висящего рядом на стуле. Только после этого она закрыла шкатулку и вернула ее в верхний ящик письменного стола.

В первый учебный день в холле Думгрота, как всегда, было не протолкнуться. После летних каникул Мила впервые встретилась со своими одноклассниками и поняла, что соскучилась. Больше всего она была рада видеть Ромку. Если с Белкой она несколько раз встречалась в июле и августе в Симферополе (они вместе гуляли в Гагаринском парке, где катались на катамаранах и ели мороженое в летних кафе, варварски заедая его чипсами), то с Ромкой Мила не виделась с последних чисел мая.

Обычно они встречались за день до Распределения Наследников, но в этот раз Мила пропустила это событие, вызвавшись помочь Акулине навести красоту в их новом доме. Акулина, правда, пыталась ее отговорить и отправить дилижансом в Троллинбург, недоумевая, как можно не побывать на Пиру Грядущих Свершений, но Миле удалось настоять на своем.

В глубине души она понимала, что обустройство дома, по большому счету, просто повод отсрочить возвращение в Львиный зев и в Думгрот. Мила трусила и знала об этом. Сначала она не могла понять природу своего страха, но за день до Распределения ей стало ясно: между ней и тем, что она так сильно любила (друзьями, Троллинбургом, Думгротом), теперь незримо стоял призрак ее прадеда — Даниила Коровина, основателя ненавидимой и проклинаемой всеми магами Таврики Гильдии.

Мила словно боялась, что ее родственная связь с этим человеком, как клеймо, отпечаталась у нее на лбу, и любой может увидеть и узнать правду о ней. Ей было противно и стыдно — она сама себя стыдилась. Она чувствовала себя так, словно была заражена каким-то отвратительным вирусом через кровь своего прадеда, как будто ее кровь не чистая — кровь убийцы. Казалось, для того чтобы испытать к себе абсолютное презрение, ей не хватает самой малости: окончательно убедиться в том, что Лукой Многолик ее отец.

Однако, несмотря на все свои страхи, Мила была рада вновь оказаться в Думгроте и безумно счастлива видеть Ромку. За лето он как будто вырос, и теперь возникло ощущение, что Ромка выше ее на целую голову. Пытаясь определить на взгляд его рост, Мила не без ностальгии вспомнила, что, когда они познакомились с Ромкой три года назад, он был ничуть не выше ее.

— Лапшин, ты похож на индейца, — сообщила ему Мила, удивляясь непривычной смуглости Ромкиного лица.

— А ты позагорай три недели на ЮБК[1] — тоже станешь индейкой, — заявил Ромка.

Мила засмеялась.

— Сразу видно: сын шеф-повара, — фыркнула Белка и тоном учительницы добавила: — Правильно говорить — индианкой. А индейка — это птица.

— Не умничай, — улыбнулся Ромка. — Этим летом в Ялте стояла такая жара, что в индейцев превращались только те, кто загорал до полудня, а загоравшие после полудня уже превращались в индеек, причем сразу в индеек гриль.

В этот момент к ним подошли их однокашники.

— Видали, новый портрет появился, — сказал Мишка Мокронос, кивая в сторону стены с портретами учителей, исполненными в натуральную величину. — Кто это, никто не знает? Мрачный какой-то тип…

Мила проследила за взглядом Мокроноса. Новый портрет появился между портретом Акулины и крайней доской с объявлениями. Человек на портрете был в доспехах, но без шлема. В глаза Миле бросились массивные металлические наплечники, два скрещенных перед грудью меча из сверкающей стали и жесткий, полный спокойной угрозы взгляд из-под бровей. Словно под порывом ветра за спиной меченосца вздувалась черная накидка.

Воинственный вид изображенного на портрете человека не обманул Милу. Что-то затаенное, нерадостное в глубине знакомых серо-зеленых глаз и глубокая поперечная складка меж бровей подсказали, кто перед ней.

— Это Гурий Безродный, — вслух сказала Мила, — преподаватель боевой магии. Он должен был быть на Распределении. Вы разве его не видели?

— Хм, — озадаченно изрек Мишка, — точно, был. Только на портрете он выглядит по-другому. Как-то… внушительнее, что ли.

Мила догадалась, что вряд ли Гурий Безродный, такой, каким она видела его в Плутихе, мог произвести впечатление на студентов Думгрота.

— Кто там ближе к расписанию? — вытягивая шею, спросил Иларий Кроха. — Что у нас первым уроком?

Ближе остальных к доске оказалась Белка. Заглянув в расписание, она удивленно хмыкнула.

— Странно, но первым занятием нам сегодня поставили консультацию с куратором. Собраться в кабинете антропософии.

Мила вдруг почувствовала неясную тревогу, еще не понимая, с чем это связано.

— Что, прям так и написано — «консультация»? — спросил Мишка.

— Ага, — тем же озадаченным голосом протянула Белка, изучая расписание дальше. — После консультации сдвоенное искусство боевой магии и урок профессора Лирохвоста, а после обеда — тайнопись.

— Ну что, пошли на консультацию, что ли? — предложил Костя Мамонт. — Две минуты до звонка осталось.

Он, а вместе с ним Иларий, Яшка и Белка с Милой уже повернулись в сторону лестницы, как раздался голос Ромки.

— Можно не спешить, — глядя куда-то в сторону выхода из холла, сказал он. — Наш куратор нас пока не ждет.

Мила проследила за взглядом друга и почувствовала, как сердце ухнуло в пятки. В противоположной стороне холла, окруженный компанией старшекурсников из Золотого глаза, стоял Гарик. Один из златоделов, наклонившись, что-то сказал ему на ухо. Гарик улыбнулся, но при этом почему-то состроил недоверчивую мину и отрицательно покачал головой.

Мила поймала себя на том, что не может отвести от него взгляда. Она не видела его все лето и успела забыть, насколько он привлекательный…

«Привлекательный!» — мысленно одернула себя Мила.

Да нет же, Гарик был невероятно красивым, а не просто привлекательным: высокий, широкоплечий, улыбчивый, с искрометными синими глазами, он выглядел уверенным в себе, но при этом в нем не было ни капельки свойственной красивым людям самовлюбленности. Заметив, что девушки из Золотого глаза, стоящие поблизости от Гарика, украдкой бросают на него влюбленные взгляды, Мила нахмурилась и добавила к внутренней полемике с самой собой:

«Просто возмутительно красивый! На такую внешность должен существовать какой-нибудь запрет — это же опасно для окружающих!».

Складывалось впечатление, что как минимум половина девушек-златоделов специально торчат в холле, не торопясь расходиться по аудиториям, чтобы подольше попялиться на Гарика.

Неожиданно он повернул голову в сторону Милы, и их взгляды встретились. Мила подумала, что он, вероятно, тут же отвернется — он должен быть обижен на нее за тот отказ на его приглашение вместе отметить окончание учебного года. Но вместо этого Гарик вдруг улыбнулся ей одними губами. Если бы это была его обычная открытая и ослепительная улыбка, Мила, наверное, отреагировала бы иначе: возможно, растерялась бы и отвела взгляд. Но улыбка Гарика была неожиданно мягкой и ненавязчивой, и смотрел он на Милу так, словно обрадовался, увидев ее. Завороженная этой улыбкой, Мила застыла, не мигая, будучи не в состоянии не то что отвести взгляд, но даже пошевелиться. Они стояли довольно далеко друг от друга, но ее не оставляло ощущение, что в этот момент он как будто совсем близко, буквально рядом с ней. На секунду ей даже показалось, что кроме них в холле больше вообще никого нет.

— Мила, привет.

Знакомый голос, принадлежащий Бледо Квиту, выдернул Милу из состояния неожиданно приятного оцепенения.

— Привет, Бледо, — машинально бросив мимолетный взгляд в его сторону, отозвалась Мила.

Она тут же снова повернула голову в сторону Гарика, но он уже не смотрел на нее, разговаривая с кем-то из своих сокурсников. Мила обратила внимание, что это была красивая глянцевая шатенка в форме Золотого глаза, и испытала неожиданный укол ревности, когда по мимике и слащавым ужимкам девушки заметила, что та банальным образом флиртует с Гариком.

Мила нахмурилась и уязвленно хмыкнула, но тут же опомнилась и отвела взгляд.

Какое ей вообще дело до того, что вокруг Гарика стадами… стаями увиваются девушки? Она еще три месяца назад для себя решила, что ничего между ними быть не может. Он слишком идеальный, а она… Мила тяжело вздохнула, чувствуя, что под грузом мрачных мыслей ее плечи поникли. Да, ей ни в коем случае нельзя забывать, кто она. Наследнице Гильдии не место рядом с таким парнем, как Гарик.

— Как п-провела каникулы? — Бледо все еще стоял рядом, и, судя по начавшемуся заиканию, в окружении одноклассников Милы он явно ощущал себя не в своей тарелке.

Мила заставила себя улыбнуться.

— Да ничего вроде, нормально. А ты как?

— У-уезжал домой на лето. В И-италию. Дядя остался, а я в-вернулся, — охотно ответил Бледо с робкой улыбкой на худом лице.

— Профессор Буффонади остался в Италии? — удивленно спросила Мила. — А монстроведение? Он разве не будет преподавать у нас в этом году?

Бледо, опустив глаза, отрицательно покачал головой — на его лице легко читалось огорчение.

— Н-нет, н-не будет, — ответил он. — У н-него д-другие дела. В И-италии.

Мила, тупо моргая, пялилась на Бледо.

— Подожди… А почему тогда ты не вернулся в школу на Сардинии? У тебя там, наверное, друзья, разве не здорово было бы снова учиться вместе с ними?

Бледо снова покачал головой и тяжело вздохнул.

— У м-меня там н-нет друзей. Дядя уговаривал меня ост-таться там вместе с ним, н-но… я с-сказал, что х-хочу жить здесь.

— О, — озадаченно и одновременно сочувственно выдохнула Мила.

Она знала, что во всем Думгроте у Бледо не было других друзей, кроме нее, но до этого момента даже не подозревала, что в Италии, откуда год назад приехал Бледо, дела обстояли еще хуже. Правда, там у него была няня, которая наверняка очень его любила, и дядя — Мила своими глазами видела, как волновался о Бледо Массимо Буффонади, когда их с ней похитил Некропулос, — он любил племянника и оберегал его. В эту минуту ей трудно было понять, какая причина вынудила Бледо вернуться в Троллинбург, где, после отъезда профессора Буффонади, у него не осталось ни одного по-настоящему близкого человека.

— А… — растерянно произнесла Мила, — кто же будет преподавать монстроведение?

Бледо пожал плечами. Он хотел что-то сказать, но в этот момент позади Милы раздался жизнерадостный голос, от которого ее сердце чуть не выпрыгнуло из грудной клетки:

— Привет, меченосцы!

Какую-то долю секунды Мила колебалась, но потом не выдержала и повернула голову — Гарик смотрел прямо на нее, улыбаясь одними глазами. Было очевидно: он этого и добивался — чтобы их взгляды встретились. Сглотнув подкативший к горлу комок, Мила быстро напомнила себе, что должна соблюдать дистанцию между ними, и резко отвернулась.

Взволнованно кусая губы, она наткнулась на грустный взгляд блекло-серых глаз — меньше, чем за десять секунд, Мила умудрилась забыть о присутствии Бледо.

— Н-ну, я п-пойду, — сказал Бледо. — Л-лучше не оп-паздывать.

— Угу, — промычала в ответ Мила. — Удачи.

Бледо кивнул и направился к широкой мраморной лестнице, ведущей на второй этаж.

— Сейчас у вас моя консультация, — вновь услышала Мила голос Гарика; ей показалось, что в этот раз он звучал уже не так жизнерадостно, как несколько секунд назад. — Раз все в сборе, пойдемте в аудиторию.

Мила вынужденно повернулась — ну не пятиться же на второй этаж спиной, как рак! — и снова встретилась взглядом с Гариком. Он задержал на ней взгляд лишь на секунду — посмотрел хмуро и недовольно, а синие глаза больше не улыбались.

— Идешь? — спросил Ромка, поджидая отставшую от остальных Милу.

Она кивнула и поплелась вслед за другом.

Меченосцы расселись за парты, заняв привычные для каждого места. Гарик не стал садиться за большой дубовый стол Альбины, вместо этого, став сбоку стола, оперся рукой о столешницу.

— Как вы уже, думаю, знаете и без меня — в конце этого года вас ждут не совсем обычные экзамены, — начал Гарик. — Они будут либо переводными, либо выпускными, поскольку по итогам этих экзаменов вы либо поступите в Старший Дум, если оценки будут достаточно высокими, либо окончите школу, получив диплом Младшего Дума, — в случае недобора проходных баллов или отсутствия желания продолжать обучение в Думгроте.

— Кому же не захочется учиться в Думгроте? — недоверчиво произнес вслух Ромка, ни к кому конкретно не обращаясь, но Гарик услышал его реплику.

— Далеко не все, рожденные с волшебной силой, мечтают посвятить свою жизнь магии, — пожал плечами он. — Некоторых больше привлекает Внешний мир. Именно во Внешнем мире они продолжают образование и делают карьеру — не имеющую никакого отношения к магии или имеющую отношение косвенное. А для того чтобы на минимальном уровне владеть своими магическими силами, достаточно и Младшего Дума.

Ромка неодобрительно хмыкнул: он явно не мог понять, как можно родиться магом и не иметь желания жить в волшебном мире.

— Но это не все, что вас ждет в этом году, — сказал Гарик, окинув меченосцев интригующим взглядом.

Ребята заинтересованно воззрились на своего куратора.

— Кто-нибудь знает о том, что существует особый Думгротский реестр, именуемый «Лучшие из Лучших»? — спросил Гарик.

Многие утвердительно загудели в ответ. Мила тут же вспомнила, что имя ее прабабушки Асидоры было внесено в этот реестр — запись об этом имелась в ее дипломе.

— Большинство, — резюмировал Гарик, удовлетворенно кивнув. — Для тех, кто не знает, объясню: в реестр «Лучшие из Лучших» вносятся имена только самых лучших учеников Думгрота, о чем и говорит название реестра. Реестр этот ведется со времен основания школы, так что упоминаться в нем считается очень почетным. Есть только одна возможность сделать так, чтобы ваше имя попало в реестр «Лучшие из Лучших». Возможность эта выпадает дважды: в год окончания Младшего Дума и в год окончания Старшего Дума, то есть на четвертом и восьмом курсах.

Мила озадаченно посмотрела на одноклассников. Кое-кто, как и она сама, явно не понимал, о чем идет речь. Анжела с Кристиной обменивались вопросительными взглядами, а Мишка Мокронос непонимающе моргал и морщил лоб. Но были и такие, на чьих лицах не отразилось ни грамма недоумения. К числу последних относились и друзья Милы: Ромка и Белка.

Мила бесцеремонно ткнула Ромку локтем в бок и, дождавшись, когда он посмотрит на нее, вопросительно вскинула брови. Ромка наморщил нос и отмахнулся. Он выглядел безразличным, как будто его ничуть не волновало, о чем говорит Гарик. Но Мила слишком хорошо знала своего друга, чтобы не заметить, что его безразличие было нарочитым. Удивленно хмыкнув, она прислушалась к голосу Гарика.

— Возможность, о которой я говорю, — продолжал между тем куратор меченосцев, — называется Соревнования Выпускников. Они проводятся каждый год для четвертых и восьмых курсов одновременно. Участвуют в Соревнованиях шесть человек: по одному выпускнику каждого факультета Младшего Дума и Старшего Дума соответственно. То есть в этом году в Соревнованиях примет участие один из вас.

Меченосцы оживились, за некоторыми партами вспыхнуло возбужденное шушуканье. Мила бросила взгляд на Ромку, ожидая, что он, как и многие, выявит заинтересованность, но, к ее удивлению, приятель оставался невозмутимым.

— Четверокурсники, — говорил дальше Гарик, — будут бороться за Серебряный Тотем Факультета, восьмикурсники — за Золотой Тотем. То есть, если от четвертого курса победит кто-то из вас, его наградой будет Серебряный Лев. Кроме того, все шестеро освобождаются от экзаменов и, вне зависимости от результатов Соревнований, их имена будут внесены в реестр Думгрота «Лучшие из Лучших». Трое избранных от Младшего Дума также автоматически зачисляются на пятый курс и становятся студентами Старшего Дума.

Меченосцы оживились еще больше. Многим возможность поступить в Старший Дум с помощью участия в Соревнованиях, а не посредством сдачи экзаменов показалась куда более привлекательной. Особенно, учитывая тот факт, что для этого не нужно даже выигрывать Соревнования — достаточно лишь, чтобы для участия выбрали именно тебя.

— Гарик, а как будут выбирать, кому из нас участвовать? — спросил Мокронос.

Гарик улыбнулся и коротко кашлянул.

— Вы узнаете это в День Выбора. — Тут лицо Гарика стало серьезным. — Но сейчас вам нужно думать не об этом.

Серьезность Гарика не ускользнула от меченосцев: некоторые принялись обмениваться настороженными взглядами.

— Участие в Соревнованиях — дело добровольное. Ни о каком принуждении не может быть и речи, и на то есть причина.

Гарик сделал паузу, окидывая многозначительным взглядом своих подопечных, словно хотел, чтобы они отнеслись к его следующим словам с максимальной серьезностью.

— Каждый желающий вступить в борьбу за Тотем Факультета должен знать, что Соревнования могут нести в себе опасность для жизни. По сложности испытания будут приравнены к тому, с чем любой маг может встретиться, когда покинет стены Думгрота по окончании учебы. Во время испытаний никто из участников не сможет рассчитывать на помощь со стороны — страховки не будет. Рассчитывать можно будет только на самих себя. Повторю еще раз: тот, кто станет участником Соревнований, может столкнуться с опасностью, — а это случится; во время испытаний очень велика вероятность угодить в переплет, быть покалеченным и даже расстаться с жизнью, — вы должны твердо для себя усвоить, что помощи со стороны не будет.

Ребята нервно заерзали. После этих слов Гарика испытания предстали перед ними в несколько ином свете. На лицах некоторых отразилось внутреннее колебание.

— Соревнования могут быть опасны для жизни, — повторил Гарик. — Вы должны знать, на что идете, и можете отказаться. Для этого вам всего лишь нужно подойти в течение четырех дней к вашему декану и сказать, что вы отказываетесь принимать участие в Соревнованиях. Больше ничего. После этого ваша кандидатура просто не будет учитываться при выборе. Никто не скажет, что вы струсили, потому что никто, кроме декана, о вашем отказе знать не будет. И вы сами не должны думать, что отказаться — значит проявить трусость. Каждый знает, на что он способен, а что ему не по силам, чем он может рисковать, а чем — нет. В конце концов любой из вас имеет полное право не принимать Соревнования всерьез.

Мила заметила, как при этих словах Костя Мамонт с надеждой покосился на своего друга Илария, словно спрашивая совета (тот, впрочем, его взгляда даже не заметил, сосредоточив все внимание на кураторе), а Яшка Берман выдохнул и с облегчением откинулся на спинку стула. Мила поняла, что Костя и Яшка, скорее всего, от участия в Соревнованиях откажутся.

Гарик тем временем продолжал:

— Участие в Соревнованиях — не долг. Победа в них — не подвиг. Соревнования — это лишь возможность доказать всем и самому себе, что ты лучший. И ничего больше. — Гарик усмехнулся. — Хотя, разумеется, для каждого факультета почетно иметь своего победителя. Даже подсчет Тотемов ведется: как Серебряных, так и Золотых.

— И кто лидирует? — не сдержав любопытства, спросил Ромка.

— Среди Серебряных Тотемов больше всего грифонов. Среди Золотых — львов. Почему Серебряный Тотем чаще выигрывают златоделы, мне объяснить сложно, а что касается Золотых… — Гарик, задумавшись на мгновение, пожал плечами. — В Старшем Думе меченосцы гораздо больше времени уделяют изучению боевой магии, чем златоделы и белорогие, — в итоге они лучше подготовлены к Соревнованиям. А златоделы в Старшем Думе, напротив, больше думают о будущей карьере, которая чаще всего связана не с битвами, а с финансами или властью, поэтому их готовность к Соревнованиям ниже.

Гарик сложил руки на груди и присел на краешек дубового стола Альбины.

— Насчет Соревнований я вас проинструктировал, — сказал он. — А принимать в них участие или нет — решать вам самим. В вашем распоряжении четыре дня на размышления — до Дня Выбора. Вопросы есть?

— Ага, — протянул Мишка Мокронос, почему-то глядя на дубовый стол Альбины.

— И что за вопрос? — спросил Гарик.

Мишка важно шмыгнул носом и пальцем указал на импровизированное «сиденье» Гарика.

— Почему тебе можно на нем сидеть, а любого из нас за это просто убили бы?

Меченосцы ответили на шутку Мокроноса дружным смехом. Размышления на тему, принимать ли участие в Соревнованиях, когда и хочется и колется, сделали атмосферу напряженной, поэтому смеялись ребята с охотой. Их куратор хмыкнул, кинув на Мокроноса прищуренный взгляд синих глаз, и с улыбкой ответил:

— Все просто. Я дошел в этой школе до восьмого курса. Это говорит о том, что я чертовски живучий парень, и меня не так легко убить, даже за такое кощунство, как использование этого антиквариата, — Гарик похлопал ладонью по темной поверхности стола, — в качестве скамейки. Понятно, всего-лишь-студент-четвертого-курса Мокронос?

Мишка, сконфуженно улыбаясь, почесал в затылке.

— Ага, понятно.

— Так-то лучше, — кивнул Гарик. — Ну а если вопросов больше нет, то мне осталось только одно: разъяснить вам значение новых оценок, утвержденных на текущий учебный год. Хотите — записывайте, хотите — запоминайте.

Белка тотчас полезла в рюкзак за листом пергамента и пером. Полные чернильницы стояли на каждой парте. Другие тоже зашуршали: кто тетрадями, кто пергаментными свитками. Защелкали замки на рюкзаках. Мила с Ромкой, переглянувшись, дружно пожали плечами, молча, но единогласно решив, что потом можно будет все переписать у Белки.

Дождавшись, когда меченосцы подготовятся, Гарик приступил к разъяснениям:

— Итак, в этом году ваши знания будут оцениваться по шестибалльной системе. Первые три оценки — входящие в аббревиатуру МАГ — считаются положительными. Условное обозначение — «владение знанием» или «владение мастерством», то есть между понятиями «знание» и «мастерство» можете поставить знак равенства, одно подразумевает другое. Самая высокая оценка — «Меч». Ее значение — «разящее знание». Дальше по нисходящей: «Амулет» — «охраняющее знание», «Гримуар» — «открывающееся знание». Оценки, составляющие акроним ПАЖ, считаются неудовлетворительными. Условное обозначение — «вне знания». «Посох» означает «дорога к знанию». «Артефакт» — «у истоков пути», проще говоря, человек выбрал верное направление, но пока что не сделал даже первого шага к знанию. Самая низкая оценка — «Жезл», обозначает «отягощение знанием». «Жезл» — символ власти, но для пажа эта ноша слишком тяжела, все равно что обрядить ребенка в рыцарские доспехи — он будет погребен под их тяжестью. Оценка «Жезл» будет означать, что знания для вас непосильная ноша.

После того как Гарик замолчал, перья еще какое-то время скрипели, царапая бумагу и пергамент. Когда последней подняла взгляд от конспекта Анжела Несмеян, куратор сказал:

— Если вопросов больше нет, то консультация окончена.

Вопросов ни у кого не оказалось, и меченосцы, бросая пергаментные свитки и перья в школьные рюкзаки, начали подниматься из-за парт.

Стараясь не встречаться взглядом с Гариком, по-прежнему стоящим возле стола Альбины, Мила поспешила за потянувшейся к выходу цепочкой одноклассников. Она так торопилась, что в шаге от двери столкнулась с Костей Мамонтом. Высокий и массивный Костя столкновения даже не заметил, тут же исчезнув в дверном проеме. А вот у Милы появилась причина отругать себя, во-первых, за то, что второпях не надела рюкзак на спину, а потащила в руках, а во-вторых, за свою рассеянность — надо же было умудриться в первый день занятий выйти из Львиного зева, забыв застегнуть молнию на рюкзаке! В результате от столкновения с Мамонтом рюкзак Мила выронила, а так как он был раскрыт, несколько книг выскользнуло на пол.

Присев на корточки, Мила быстро собрала книги, но пока она это делала, все ее одноклассники уже вышли в коридор. В классе остался только Гарик. Мила поспешно поднялась с корточек и уже повернулась к двери, как он окликнул ее:

— Мила, постой!

Она боязливо покосилась на своего куратора. Лицо у Гарика было серьезное; он озадаченно прикусил нижнюю губу и шагнул в ее сторону.

— Можно тебя на минуту? — спросил он. — Я хотел…

Мила в сотый раз напомнила себе, что должна держаться от него подальше, и сделала шаг назад.

— И-извини, — заикаясь, точно Бледо, промямлила она, продолжая затравленно отступать. — Я… Мне… Меня друзья ждут! — наконец решительно выпалила Мила и пулей выскочила из кабинета, не дожидаясь, пока он подойдет ближе.

Шагая по коридору, где впереди маячили фигуры ее одноклассников, Мила чувствовала себя крайне глупо. Со стороны ее поведение наверняка выглядело очень странно. Но даже если и так, у нее просто не было иного выхода. Между ней и Гариком не может быть ни дружбы, ни… чего-то большего. Так будет лучше. Яростно громыхая ботинками по каменному полу Думгрота, Мила раз за разом, как заклинание, мысленно повторяла: Так. Будет. Лучше.

В задумчивости Мила шла так быстро, что очень скоро нагнала своих одноклассников, направляющихся на искусство боевой магии.

— Ну вот и скажите мне, — с недоумением в голосе вопрошал Костя Мамонт, — какой толк мне ввязываться в эту историю с Соревнованиями, если и пню понятно, что лучшим все равно выберут Лапшина?

— Кость, вот только не надо! — возмущенно фыркнул Иларий Кроха. — Лапшина… Это еще бабушка надвое сказала! Лично я участвую. Шансы у меня есть, я в себе уверен.

— А ты прав! — с энтузиазмом поддержал его Мишка. — Я тоже попробую. Попытка не пытка. Кто его знает, какие там качества они будут учитывать при выборе? Никто не знает. По крайней мере, сам себя я из списка вычеркивать не собираюсь. На Лапшине свет клином не сошелся.

— Молодец, Мишка! — хлопнул его по плечу Иларий. — Мы еще этому Лапшину нос утрем!

— Ребят, а ничего, что я тут рядом, а? — подал голос Ромка. — Я вам не мешаю меня обсуждать, нет?

— Нет, Лапшин, не мешаешь, не напрягайся, — невозмутимо отозвался Мокронос, бросив на Ромку ехидный взгляд.

Мила невольно подняла глаза, посмотрев на друга. Он улыбался дружеским подковыркам Илария и Мишки в его адрес, но при этом вел себя так, словно Соревнования ему нисколько не интересны.

— А я тоже считаю, что выберут Ромку, — скромно высказался Яшка Берман.

— Это потому, что ты трезвомыслящий человек, Яшка, — сообщил Костя. — Долой самообман! Кто считает, что из нашей группы выберут Лапшина?

Все, кроме Илария, Мишки и самого Ромки, как по команде подняли вверх руки, даже Белка, которая обычно с трудом выносила Ромкино превосходство по части магии.

— Эх, — с деланно несчастным видом вздохнул Мишка, — так хотелось подвергнуть свою жизнь парочке смертельных опасностей, но ничего не попишешь, придется уступить эту честь Лапшину.

Меченосцы засмеялись.

— Спасибо за щедрость, Мокронос, ты настоящий друг, — не без иронии оценил Мишкину «жертву» Ромка.

Войдя в аудиторию, где у них должен был состояться первый урок искусства боевой магии, меченосцы не без удивления обнаружили почти в полном составе группу белорогих с их параллели.

— А эти что здесь делают? — поинтересовался Мишка.

— А почему парт нет? — озадаченно спросила Кристина Зудина.

— Лично я не собираюсь сидеть на полу, — возмутилась ее подруга Анжела. — Мы же не в Китае, где народу больше, чем стульев.

Из группы белорогих кто-то приветливо помахал им рукой. Мила сразу узнала Анфису Лютик, к которой уже направлялся Ромка. Вслед за Лапшиным к центру класса потянулись и остальные меченосцы.

— Привет, Мила, — дружелюбно поздоровался с нею Сергей Капустин — парень, с которым год назад Мила очень враждовала из-за заклятия, поразившего Анфису. Правда, когда стало известно, что заклятие это наслала на Анфису не Мила, а одержимый местью некромант Мантик Некропулос, Сергей попросил у Милы прощения за свои нападки на нее, и между ними установился мир.

— Привет, Сергей, — отозвалась Мила. — У вас что, тоже сейчас боевая магия?

— И у вас? — удивленно спросил Капустин.

Мила кивнула.

Сергей озадаченно хмыкнул.

— Может, когда составляли расписание, что-то напутали и по ошибке поставили боевую магию и вам, и нам?

Видимо, эта мысль пришла в голову не только Сергею, но и Ромке, судя по донесшейся до них с Капустиным ответной реплике Анфисы.

— Надеюсь, что это не ошибка, — с улыбкой, от которой на ее щеках играли ямочки, говорила она Лапшину. — Было бы здорово провести вместе целую пару.

— Обижаешь, — выдав одну из своих самых обаятельных улыбок, ответил Лапшин. — Это же боевая магия, а с девушками я не сражаюсь.

— А если мне понадобится защита? — кокетливо поинтересовалась Анфиса.

— Если понадобится — можешь на меня рассчитывать, — приосанившись, заверил свою девушку Лапшин.

Анфиса тихонько захихикала и одновременно рядом с Милой кто-то громко критически хмыкнул. Повернув голову, Мила успела заметить не слишком приязненный взгляд, с которым Сергей смотрел на Ромку. Милу это озадачило: ей показалось, Сергей почему-то недолюбливает ее друга, но почему — она не знала.

От раздумий ее отвлек знакомый голос.

— Доброе утро! Рад приветствовать в этой аудитории моих первых студентов.

Мила невольно улыбнулась, увидев Гурия Безродного. Серо-зеленые глаза отыскали среди двух студенческих групп Милу и улыбнулись в ответ.

— Для начала должен объяснить, почему сейчас в этом классе собрались сразу две группы, — начал профессор Безродный. — Ничуть не сомневаюсь, что и в Белом роге, и в Львином зеве царит дружеская атмосфера.

Белорогие и меченосцы согласно загудели.

— А раз так, — продолжил профессор, — то настоящего противостояния не возникнет, если заниматься я буду с каждой группой отдельно. Нам же в обучении боевой магии не обойтись без противостояния. Чтобы наши занятия приносили плоды, вы должны видеть перед собой не друга, а противника. Именно по этой причине наши с вами занятия всегда будут проводиться для двух групп одновременно.

Он обвел взглядом студентов.

— Этот вопрос мы прояснили. Теперь давайте усвоим два важных правила.

Профессор поднял к потолку указательный палец.

— Первое, и самое главное правило боевой магии: «Магия никогда не ошибается — ошибается маг». Запомните, запишите, нанесите это правило на тело в виде татуировки — что угодно, только никогда не забывайте. Любая неудача — это либо ваша ошибка, либо недостаток силы и знаний.

К указательному присоединился средний палец.

— Второе правило: «Искусство боевой магии зиждется на двух принципах: атака и оборона». С атакой мы повременим. Для начала необходимо научиться защищаться. Сегодня мы изучим два простейших защитных заклинания.

Профессор окинул взглядом меченосцев и белорогих.

— Тарас Мотыль, подойдите ко мне, будьте любезны. — Профессор сделал приглашающий жест рукой, обращаясь к парню из группы белорогих — худощавому, с непропорционально длинными ногами и прической «взрыв на макаронной фабрике».

Тарас подошел к учителю и уставился на него, удивленно хлопая глазами. Профессор Безродный вскинул кисть правой руки: короткая вспышка — и, материализовавшись из воздуха, вверх взлетел маленький грецкий орех. Мгновение спустя он мягко опустился в раскрытую ладонь учителя.

— Держи! — профессор без предупреждения бросил орех не ожидающему подвоха Мотылю; изобразив несколько неуклюжих танцевальных па, Тарас все же изловчился поймать орех.

— Ваша задача, господин Мотыль, — громко объявил учитель, — по моей команде бросить в меня этот орех. Справитесь?

Гурий Безродный насмешливо вскинул брови, глядя на осоловелого, будто только что выдернутого из постели ученика.

Тем не менее в ответ Тарас утвердительно кивнул.

— Прекрасно! Сделайте пять шагов назад и остановитесь. Когда я дам команду, вы бросите в меня орех.

Тарас выполнил все указания учителя и выжидающе застыл на месте. Меченосцы и белорогие молча наблюдали за происходящим.

— Бросай! — воскликнул профессор.

Тарас выбросил вперед руку, и грецкий орех, рассекая воздух, устремился в лицо учителя.

— Агрессио фермата! — воскликнул профессор.

Одновременно камень в его перстне сверкнул ярко-фиолетовой вспышкой света. Миг — и грецкий орех застыл в воздухе на полпути к цели.

— «Агрессио фермата» — заклинание, останавливающее атаку, — объяснил профессор Безродный ученикам, воззрившимся на орех, который покоился в воздушной массе без всякой видимости движения — все равно что лежал на блюде. — Действует недолго и не во всех случаях. К примеру, это заклинание не остановит летящие в вас чары нематериальной природы.

— «Нематериальной» — это как? — не постеснявшись, громко спросил Мишка Мокронос.

— «Окаменей!», «Ослепни!», «Онемей!», «Подчинись!», «Упади!», «Умри!», — все заклятия, вроде этих, не имеют материальной природы, для глаз они невидимы. В случае если вас атакуют подобными чарами, «Агрессио фермата» вам не поможет. Но если в вас бросят камень, с помощью «Агрессио фермата» вы сможете не позволить ему стукнуть вас по лбу.

Те, которые обладали самым живым воображением, невольно потянулись руками к своим лбам. Следуя привычке время от времени обмениваться взглядом с Ромкой, Мила повертела головой в поисках друга. Лапшин по-прежнему стоял возле Анфисы, в кругу белорогих. Заметив взгляд Милы, Ромка широко улыбнулся, прищурил один глаз, словно прицеливался, и адресовал ей выразительный жест кистью руки — будто бросал в нее что-то небольшое, вроде грецкого ореха. Не удержавшись, Мила беззвучно прыснула, но, заметив устремленный на нее ревнивый и хмурый взгляд Анфисы, спрятала улыбку и поспешно отвернулась.

Профессор Безродный тем временем щелкнул пальцами, и грецкий орех медленно поплыл прямо в руки Тараса Мотыля. Скосив глаза на застывший у его переносицы предмет, Тарас недоверчиво и осторожно взял орех в руки.

— Готов? — спросил у него профессор.

Паренек кивнул.

— Бросай!

Тарас взмахнул рукой, и орех, словно миниатюрный пушечный снаряд, рванул к учителю боевой магии, но, пролетев лишь две трети пути…

— Анакрузис!

…сделал в воздухе неполный виток и устремился обратно, атакуя ошалевшего от неожиданности Мотыля. В последний момент Тарас пригнулся и упал на корточки, а ореховый снаряд, пролетев над его головой, приземлился возле дальней стены класса.

— Хорошая реакция, — заметил учитель, обращаясь к Тарасу, и тут же со вздохом попенял: — Но было бы лучше, если бы вы применили заклинание «Агрессио фермата» и остановили атаку, господин Мотыль.

Поднимаясь с корточек и потирая ушибленные колени, Тарас мученически поморщился и кивнул.

— Заклинание «Анакрузис» отправляет атаку по обратному адресу, — принялся пояснять профессор. — Если по ситуации вам покажется, что остановить атаку будет недостаточно, то можно вернуть «посылку» отправителю. Опять же, действует это заклинание только в случае, если применены чары, имеющие материальную природу. В точности то же, что я объяснял вам по поводу «Агрессио фермата»: любую невидимую глазу атаку отразить заклинанием «Анакрузис» вы не сможете. Это ясно?

Белорогие и меченосцы закивали.

— Отлично, — кивнул профессор. — Теперь я попрошу вас разбиться на пары, чтобы закрепить теорию на практике. У вас есть две минуты.

Стоящие рядом Мила и Сергей, не сговариваясь, переглянулись. Капустин вопросительно приподнял брови. Верно истолковав его предложение, Мила согласно кивнула. Она не планировала тренироваться с Капустиным, но раз уж так получилось — почему бы и нет?

Сергей кивком головы указал в сторону ближайшего окна. Там было попросторнее — отличное место для тренировки. Когда они с Сергеем проходили мимо Лапшина и Анфисы Лютик, Мила краем уха услышала, как Анфиса предложила Ромке тренироваться вместе, а тот наотрез отказался.

— Как ты не понимаешь, я же могу тебя поранить! — возразил он в ответ на уговоры Анфисы. — Или ты ждешь, что я буду поддаваться?

— Н-нет, — растерялась Анфиса. — Конечно, нет! Как ты мог подумать?!

— Ну вот, видишь! — подхватил Ромка и стал озираться по сторонам: — Тебе нужно найти пару…

На свою беду, под руку Ромке подвернулась Белка, у которой до сих пор не было пары.

— Белка, потренируешься с Анфисой? — скорее ставя Белку перед фактом, чем спрашивая, воскликнул Ромка.

Белка терпеть не могла, когда Лапшин начинал командовать. Поджав губы, она одарила Ромку хмурым взглядом, но отказаться ей было неудобно.

Ромке в соперники достался осовелый Тарас Мотыль. Заметив это, Мила подумала, что скорее Анфису можно было бы назвать равным Лапшину соперником, чем Мотыля. Глядя на Тараса, казалось, что тот с большей долей вероятности запутается в своих собственных длинных ногах, чем свалит с ног кого-то другого.

Когда две минуты, отведенные профессором, истекли, никто не остался без пары.

— Все готовы, — удовлетворенно кивнул Гурий Безродный. — Прекрасно. Начали.

Мила и Капустин стали друг напротив друга.

— Кто начинает? — спросил соперник Милы.

— Давай ты.

Мила повторила в уме заклинания, готовясь отразить атаку.

— Агрессио эхис! — воскликнул Капустин.

Его перстень ярко вспыхнул, а уже в следующее мгновение в лицо Милы летела живая, извивающаяся в полете серая лента. Милу парализовал страх, когда она осознала: в нее летит не что иное, как… змея!

— Анакрузис! — в последний момент успела воскликнуть Мила, и змея, совершив в полете разворот на сто восемьдесят градусов, устремилась обратно к Сергею.

— Агрессио эхис дубль! — молниеносно среагировал тот.

Стремительный разворот — и змея снова летит в Милу.

— Вакуум, сорбере эхис! — раздалось вдруг справа.

Змея мигнула в воздухе на полпути к лицу Милы и исчезла. Мила повернула голову — Ромка, стоящий невдалеке, коротко махнул ей рукой и украдкой покосился на профессора Безродного, дабы убедиться, что тот ничего не видел.

— Хм!

Капустин хмуро смотрел на Лапшина, явно недовольный тем, что тот вмешался.

— Он всегда лезет не в свое дело? — раздраженно спросил Сергей.

— А ты всегда швыряешься змеями? А если бы она меня ужалила?! — в свою очередь возмутилась Мила, насупив брови.

Капустин наконец оторвал сверлящий взгляд от Лапшина и повернул удивленно вытянувшееся лицо к Миле.

— Это был уж, — с искренним недоумением сообщил Сергей. — Он же не ядовитый.

Мила растерянно заморгала.

— А, понятно, — промямлила она, уже жалея, что накинулась на Капустина, и одновременно чувствуя себя крайне глупо из-за того, что не распознала ужа. Чтобы скрыть свой конфуз, она решила быстро сменить тему: — Хм… я почему-то не помню этого заклинания. Разве мы его учили?

Сергей улыбнулся.

— Вы могли и не учить. Животные — это наша епархия, белорогих. Зоочары у нас профилирующий предмет, его преподает Орион, так что… Ты, кстати, лучше не пытайся повторить это заклинание, если, конечно, не собираешься никого умертвить. У тебя как раз может получиться что-нибудь ядовитое — какая-нибудь смертельно опасная гюрза.

Мила кашлянула, скрывая неловкость.

— Да… пожалуй, мне не стоит пытаться.

Капустин согласно покивал.

— Ну что, продолжим? — предложил он. — Твоя очередь…

К концу урока учебная аудитория напоминала одновременно поле боя после сражения, пепелище, мусорную свалку и прическу Тараса Мотыля — «взрыв на макаронной фабрике». Яшка Берман умудрился подпалить волосы своему сопернику из белорогих. Причем сделал он это, используя Водные чары. Анфиса Лютик, по-видимому, так же как и Капустин, прибегла к зоочарам, потому что голова Белки была щедро удобрена птичьим пометом. Белка вежливо улыбалась Анфисе и с яростью косила глазами на Лапшина — на ее лице ясно читалось, что при первом же подходящем случае она обязательно выскажет ему все, что думает о его просьбах. Сам Ромка развлекался вовсю и к концу урока выглядел так, как будто все это время не сражался, а попивал чай в кресле у камина в гостиной Львиного зева: ни царапины, ни пылинки, ни сбившегося дыхания. Зато его соперник Тарас Мотыль имел такой вид, будто его сначала прокрутили в стиральной машине, а потом пропустили через мясорубку: он был взмыленный, еле дышал и прилагал героические усилия, чтобы устоять на подгибающихся ногах.

Когда закончилась пара, меченосцы и белорогие потянулись к выходу из кабинета. К Миле подошел профессор Безродный.

— Ну что, Мила, боевая магия не разочаровала? — спросил он.

— Нет, что вы! Было здорово! — отозвалась она.

— Рад это слышать. Твои слова внушают надежду, что в ближайшее время я не останусь без работы, — улыбнулся профессор и добавил: — Я наблюдал за тобой. У тебя великолепная реакция, но, пожалуй, научиться отличать ужей от ядовитых змей все-таки не помешает.

— Не помешает, — кивнула Мила, пряча сконфуженную улыбку.

— Ты не говорила, что знаешь нового учителя, — возмутился Ромка, когда они направлялись на урок музыкальных инструментов.

— Случая не было, — ответила Мила. — Я же тебе рассказывала, что Акулина купила дом в Плутихе…

— Ну?

— Профессор Безродный тоже там поселился. Мы с ним теперь соседи. Правда, его дом на другом конце Плутихи, но деревня такая маленькая, что там все друг другу соседи. Кажется, они с Акулиной подружились. Она говорит, что в боевой магии ему нет равных.

— Да? А по его виду не скажешь, что он так крут, — недоверчиво заметил Ромка.

— А ты по одежде судишь? — усмехнулась Мила.

— Ну-у-у…

— Он, между прочим, видел, как ты мне помог со змеей. Но не стал придираться.

Ромка восхищенно качнул головой.

— Уважаю.

На уроке магических музыкальных инструментов Ромка десять раз пожалел, что им не поставили три урока боевой магии подряд. Почти час слушать Веселящее Соло на тромбоне в исполнении профессора Лирохвоста было для него адской пыткой. Белка же совершенно искренне утверждала, что тромбон — это и правда очень весело.

Последней парой у меченосцев была тайнопись. «Ваша газболтанность меня негвигует!» — кричал профессор Чёрк и хватался за голову. К концу первого учебного дня меченосцы были совершенно не в состоянии сосредоточиться на учебе и, не умолкая, обсуждали, как провели каникулы. К сожалению учителя криптографии, он не умел пригвождать учеников взглядом, как Альбина или Поллукс Лучезарный. Не умел играть на тромбоне, как профессор Лирохвост, вынуждая его слушать, потому что, когда играет тромбон, больше все равно ничего не услышишь. И увлечь занятием, как это делал профессор Безродный, он тоже не мог. В итоге изучение новой темы было отложено на следующий урок, и профессор Чёрк, картаво бранясь, отпустил меченосцев за полчаса до конца пары. На этом первый учебный день закончился.

Мила видела себя со стороны и одновременно была собой, как бывает только во сне, поэтому и осознавала, что спит.

По камням шла босыми ногами худенькая рыжеволосая девушка в белом платье, подол которого всего на пару сантиметров не доставал до колен. Мила удивилась: неужели она выглядит такой взрослой?! Покрой платья был совсем простым, но тем не менее оно было красивым, наверное, из-за ослепительной снежной белизны.

По голым коленям скользнул легкий единичный порыв ветра — и больше никакого движения. Мила шла вперед — всюду были камни, но ступни босых ног не ощущали ни холода, ни боли, когда острые каменные выступы впивались в кожу.

Ее немного пугала нереальная тишина этого места — звуки словно были мертвы здесь. Мила не слышала даже своих шагов или шороха ткани белого платья.

Сначала камень был только под ногами. Потом вокруг Милы, словно материализовавшись из воздуха, выросли полуразрушенные каменные стены. Она шла безлюдными коридорами, недоумевая, почему вокруг нет ни души, когда перед ней возникла высокая каменная арка. Не задумываясь, Мила шагнула под эту арку, и в тот же миг сон переменился.

Теперь она стояла посреди Главного холла Думгрота, при этом на ней почему-то была вовсе не школьная форма, а все то же белое платье. Чужеродная тишина безлюдной каменной местности сменилась оживленным говором. Вокруг было привычное для Думгрота столпотворение — разговоры, смех, топот. А прямо перед ней стоял Гарик — совсем рядом. Он смотрел на нее и улыбался — одними уголками рта. Сначала Мила хотела убежать, но потом подумала: это ведь всего лишь сон, а значит, сейчас все не по-настоящему и ничего страшного не случится, если она немножко постоит рядом с Гариком, Мила ощущала, что все вокруг смотрят на них, но ее это почему-то не волновало. Все ее внимание было целиком и полностью сосредоточено на высоком синеглазом парне, стоящем перед ней. Он по-прежнему улыбался ей, и от этой улыбки Мила вдруг почувствовала себя очень смелой — ей хотелось сделать что-нибудь дерзкое и неожиданное. Тогда она потянулась к Гарику, приподнялась на носочках и на виду у всех… поцеловала его. И в тот же миг проснулась.

В комнате было тихо — почти так же тихо, как в ее сне, когда она бродила меж камней. На соседней кровати, свернувшись калачиком, крепко спала Белка. Ее одеяло сползло, и теперь его край лежал на полу. По другую сторону Белкиной кровати так же крепко спали Анжела и Кристина.

Приподнявшись на постели, Мила мгновенно вспомнила, что произошло в ее сновидении прямо перед пробуждением. Она поцеловала Гарика! На виду у всего Думгрота!!!

Мила тихо простонала: мало того, что она сталкивается с ним в школе, так теперь он еще и снится ей! Ну и как в таких условиях она может заставить себя выкинуть его из головы?! Это вообще возможно?

Мила была настолько взбудоражена, что ясно понимала — сейчас ей не уснуть. Тихо, чтобы не разбудить мерно сопящую Белку, она откинула одеяло и встала с постели. Подошла к окну и, чувствуя, что ее лицо пылает, как при высокой температуре, прислонилась горячим лбом к прохладному оконному стеклу.

Сквозь цветные витражи она видела неполную луну, освещающую своим холодным, голубоватым светом верхушки троллинбургских тополей. Мила попыталась представить себе тихие и безлюдные улицы ночного города: одиноко дремлющих на Главной площади Трех Чародеев, освещенные приглушенным светом фонарей витрины магазинов, едва заметно колышущиеся от легкого ночного ветерка ветви каштанов возле гостиницы «Перевернутая ступа».

Картины в ее воображении сменяли одна другую, и скоро Мила почувствовала, что лицо больше не пылает, а по лбу, который несколько мгновений назад был горячим, словно растекалась легкая прохлада.

Мила уже было приняла решение вернуться в постель, как вдруг что-то ее насторожило. Ей понадобилось всего две секунды, чтобы понять причину возникшего беспокойства. Она хорошо знала это ощущение, пробуждающее в ней Аримаспу, хранителя будущего, умеющего видеть то, чего не видят другие. У нее началось видение.

Прохлада, мгновенье назад остудившая ее лоб, сменилась ледяным холодом, а витражные окна с изображениями красных львов превратились в стену льда: прозрачного, кристально-белого со светло-голубыми переливами. Казалось, что лед возник всюду, он словно поглотил все тело Милы, при этом ей не было холодно, только лоб по-прежнему был словно охвачен зимней стужей.

Сквозь стену льда впереди Мила вдруг увидела очертания города: в небо, словно громадные колья, тянулись многочисленные башни, ровные и прямые, не имеющие ни изгибов, ни округлостей. За ледяной завесой они показались Миле абсолютно черными. Или, может быть, и были черными в действительности — она не знала. Словно зачарованная она смотрела на этот черный город, отделенный от нее толщей льда, и почти не дышала.

Внезапно лед вокруг Милы сверкнул, почти ослепляя яркой белой вспышкой. Мила жадно втянула в легкие воздух, резко отпрянула назад и… широко распахнутыми глазами уставилась на красных львов, словно танцующих в лунном свете на витражном окне. Видение ушло.

Какое-то время Мила не могла шевельнуться, продолжая стоять возле окна и смотреть прямо перед собой отсутствующим взглядом. Потом стряхнула с себя оцепенение и вернулась в кровать. Забравшись под одеяло, она оживила в своем воображении черный город, который только что показало ей Северное Око. Никогда прежде она не видела этого места — и не могла видеть. В нем было что-то неправильное, неестественное — нечто противоречащее всем ее представлениям о реальности. Мила помнила, что ее видения всегда показывали то, с чем ей предстояло встретиться наяву. Но сейчас она была абсолютно уверена, что ничего похожего на черный город с башнями-кольями наяву просто не существует. Так что же сейчас показало ей Северное Око?

Она долго еще лежала, глядя в ночной сумрак, а перед глазами у нее стоял черный город, пока в какой-то момент его, а вместе с ним и сознание Милы, не поглотила темная бездна сна.

В четверг, в районе четырех часов пополудни, когда занятия в Думгроте уже час назад как закончились, в Думгроском парке группами, парами и по одному все еще прогуливались студенты. Среди них были только те, кто учился на четвертом и восьмом курсах, — остальные уже давно разошлись по Домам своих факультетов.

Мила, Ромка и Белка лениво плелись вдоль аллеи Тридцати Трех Богатырей, стараясь держаться в тени высоких дубов.

— Интересно, — задумчиво сощурилась Белка, — как будут выбирать лучших?

— Берти сказал, что выбор сделает какой-то камень, — ответил Ромка.

— Камень? — удивилась Белка.

— Ну, вообще-то, он сказал «каменюка», — с ухмылкой уточнил Ромка, обращаясь к Белке. — Тебе так понятнее?

— Хм, как камень может сделать такой важный выбор? — недоверчиво нахмурилась Белка.

— Да какая разница?! — возмутился Ромка. — Куда интереснее, что будет потом, когда лучшие будут избраны. Что им предстоит, любопытно.

— А ты что, у Берти об этом не спросил?

— Здрасьте-приехали, — фыркнул Ромка. — Ему-то откуда знать? На четвертом курсе от их группы лучшим избрали не его, а до восьмого Берти еще доучиться нужно, чтобы попытать счастья. Вот кто точно знает, так это наш куратор.

Мила, до этого слушавшая друзей вполуха, вся превратилась во внимание.

— Гарик, когда был на четвертом курсе, выиграл Соревнования Выпускников, оказался лучшим среди четверокурсников, — продолжал Ромка. — Серебряным Тотемом Факультета тогда стал грифон. Теперь Гарик обладатель Серебряного Грифона, и Золотой, наверняка, достанется ему же.

— Почему ты так думаешь? — сдержанно спросила Мила.

Ромка красноречиво фыркнул.

— Так все об этом говорят! Он мог бы проиграть, если бы в испытания вклинился кто-то посильнее его. А сильнее его ни на восьмом курсе, ни во всем Думгроте просто нет! — Ромка пожал плечами. — Без вариантов. Золотой Грифон, считай, уже у него в руках. Вот увидишь — из восьмикурсников-златоделов сегодня выберут его.

— Получается, что остальным ребятам с восьмого курса можно даже и не пытаться бороться за победу, так, что ли? — неодобрительно покосилась на Лапшина Белка. — Ты это хочешь сказать?

Мила с удивлением отметила в голосе Белки раздраженные нотки, словно Белка почему-то совсем не желала Гарику победы. Но, скорее всего, ей это показалось, ведь Белка лично не была заинтересована в том, кто выиграет Золотой Тотем. Мила не пыталась мысленно льстить подруге — с большой вероятностью борьба за Серебряный Тотем пройдет без ее участия. У Белки не было шансов стать избранной от их факультета. Ни у кого их не было. Ясно же, что Ромка на голову выше всех четверокурсников-меченосцев. Мила не сомневалась — выбор падет именно на Лапшина. Если бы не Ромка, тогда трудно было бы предсказать, кого из них выберут лучшим. Ну хотя бы Илария Кроху, к примеру, или даже ее, Милу. Но рядом с Ромкой шансы остальных находились где-то на уровне плинтуса.

— Я тут при чем?! — возмутился Ромка в ответ на Белкин упрек. — Я просто пересказываю, что говорят в Думгроте. — Он философски пожал плечами. — Нет, остальные, конечно, будут бороться, но шансов у них практически нет. Вон, кстати, Фреди идет. Уж он-то наверняка знает всё о… Нич-чего себе!..

Мила с Белкой дружно подняли головы, ища взглядами Фреди, и глаза у обеих невольно округлились.

Старший Векша медленным шагом прогуливался по другую сторону аллеи в компании… Платины Мендель. Они о чем-то негромко говорили, и на лицах обоих при этом были улыбки. Фреди улыбался сдержанно, пристально глядя в лицо девушки, а вот улыбка Платины не могла не вызвать у ребят ступор. На щеках старшей дочери Амальгамы играл румянец, глаза блестели, но главное — девушка казалась смущенной, какой-то рассеянной и одновременно, глядя снизу вверх на Фреди, сияла так, словно проглотила весь троллинбургский запас золотых троллей. Мила впервые подумала, что Платина, оказывается, привлекательная, пожалуй, даже красивая девушка. Раньше она этого не замечала.

Парочка прошла мимо застывшей с раскрытыми ртами троицы друзей, даже не заметив их.

Глядя им вслед, Ромка первым обрел дар речи и озадаченно произнес:

— Э-э-э… Вам не показалось… что они выглядят… — Он сделал длинную паузу, видимо, не зная, как закончить мысль, и, наконец, выдал: — Как-то… не так…

— Угу, — промычала в ответ Мила. — Какие-то они оба… странные.

Белка даже склонила голову набок, глядя вслед своему брату и сопровождающей его Платине.

— А это точно были они? — жалобно спросила она.

— Без вариантов, — категоричным тоном безжалостно отмел всякие сомнения Ромка.

— Но… Они выглядели так… как будто… они…

У Белки глаза сделались, как головы гекатонхейров, — то ли от недоверия, то ли от ужаса.

— Как будто в них угодили стрелы купидонов в Час Точного Попадания? — предположила Мила, вопросительно взглянув на подругу.

Белка громко сглотнула.

— Но ведь это невозможно! — возмутилась она, обращаясь непонятно к кому. — Этого просто не может быть!

Мила уже хотела было спросить, почему же невозможно, Фреди и Платина вполне могли находиться в парке в Час Точного Попадания и угодить под стрелы купидонов, но ей вдруг показалось, что Белка имела в виду совсем не ее предположение. И действительно…

— Они не могут… — чуть не плача бормотала Белка. — Они же не… Да не могут они!

Ромка, не скрывая сарказма, усмехнулся:

— Не то чтобы я считал это нормальным, но… Похоже на то, что Фреди встречается с Платиной Мендель.

Белка жалобно пискнула. Мила сочувственно вздохнула.

Восьмикурсники и четверокурсники в полном составе собрались на поляне перед парадной лестницей Думгрота. Столпотворения, как на Распределении Наследников или на Пиру Славных Побед, не было — все же сейчас студентов здесь присутствовало в несколько раз меньше. Стоя в компании своих друзей и однокашников-меченосцев, Мила огляделась по сторонам. Ближе всего к Миле и ее друзьям стояла группа восьмикурсников из Львиного зева. Фреди, заметив ее взгляд, ободряюще улыбнулся. Мила отозвалась ответной улыбкой.

Блуждая взглядом по группе старшекурсников своего факультета, она пыталась угадать, кто из них сегодня будет избран лучшим. По слухам, облетевшим весь Львиный зев, самой вероятной кандидатурой считался Илья Гончар — высокий красивый блондин, балагур и душа компании, за которым, как слыхала Мила, бегали все девчонки старших курсов в Львином зеве.

Мила пробежалась взглядом чуть дальше, где сплоченной группой стояли вместе белорогие с четвертого и восьмого курсов. Здесь была и Анфиса Лютик, с которой время от времени переглядывался Ромка, и Сергей Капустин. Там же стояла Улита — на втором курсе она была у Милы и ее друзей куратором, и Лидия — девушка, с которой встречался Горангель. Любой из этих четверых сегодня мог стать избранным от своего курса и факультета.

В другой стороне на небольшом расстоянии друг от друга собрались группы златоделов. Среди старших Мила почти сразу обнаружила Гарика и Платину. Она заметила, что Платина с взволнованной улыбкой почему-то смотрит в их сторону, и, повернув голову, увидела, к кому был обращен этот взгляд: Фреди Векша, приподняв руку, адресовал Платине характерный жест, выражающий поддержку.

В другой раз Мила, вероятно, раскрыла бы рот от удивления, как недавно в парке, но сейчас ей было не до того — посмотрев снова в сторону златоделов, она обнаружила устремленный прямо на нее взгляд Гарика.

Вздрогнув от неожиданности, Мила тут же потупила глаза, уставившись на носки своих ботинок. Ей было нелегко от того, что уже в который раз она ловила на себе его взгляд. Его внимание к ней буквально сводило на нет все попытки Милы о нем не думать. Более того, после таких взглядов, кроме как о нем, ни о чем другом она думать не могла. Сейчас Мила утешала себя тем, что с минуты на минуту Гарик станет одним из шести избранных и тогда он будет слишком занят Соревнованиями Выпускников, чтобы обращать на нее внимание.

Осторожно подняв глаза, Мила обнаружила, что Гарик на нее уже не смотрит. Облегченно выдохнув, Мила перевела взгляд на группу четверокурсников-златоделов. Лютов, Воронов, Алюмина и другие напряженно смотрели в сторону лестницы, где о чем-то совещались деканы факультетов и профессор Безродный. Бледо, стоящий чуть поодаль от своих одноклассников, заметив взгляд Милы, приветливо помахал ей рукой. Мила улыбнулась и коротко махнула в ответ. Она видела, что Бледо, в отличие от тех, кто стоял рядом с ним, совсем не волнуется. Похоже, он отлично знал, что сегодня на этой поляне он просто зритель, а не претендент на звание лучшего, и по этой причине чувствовал себя спокойно и расслабленно. Бледо показался Миле даже веселым. В кои-то веки знать, что тебе не грозят никакие неприятности и неожиданности — чем не повод для радости?

В этот момент все, кто находился на поляне, затихли, и Мила, повернувшись к замку, сразу догадалась, почему. Из открытых настежь дверей замка вышел Владыка Велемир в сизо-лиловом кафтане с широкими откидными рукавами.

Перед Владыкой медленно плыл по воздуху довольно крупный предмет. В рядах учеников на поляне волной пронесся удивленный шепот. Левитирующий предмет поравнялся с верхними ступенями Думгротской лестницы и неподвижно замер в воздухе. Студенты с интересом пялились на него, изучая.

Это был щербатый остроугольный камень темно-серого цвета с черными вкраплениями. В этой каменной пирамиде с отколотыми в некоторых местах кусками было три грани. Мила невольно почувствовала, что от камня веет чем-то очень древним.

— Перед вами — Магический Тетраэдр, — объявил Владыка. — Или, как его иначе называют, — Камень Факультетов.

В группах четверокурсников поднялся заинтересованный гул. Старшекурсники молчали — Магический Тетраэдр они видели не впервые.

— Это не просто камень, как, думаю, вы уже догадались, — продолжал Владыка. — В этой пирамиде заложена очень древняя и сильная магия — магия Выбора. Он никогда не ошибается. Именно Магический Тетраэдр сегодня выберет шестерых — лучших среди вас. Избранные будут вести борьбу за звание самого лучшего. Таких будет, как вам уже известно, только двое. Обо всех подробностях вы были проинформированы заранее, поэтому я не стану тратить время на лишние слова.

Владыка протянул руку в сторону застывшего в воздухе Магического Тетраэдра и произнес, словно обращаясь к камню:

— Мы начинаем Выбор.

Из перстня на руке Велемира с какой-то величественной неторопливостью пролился яркий свет, озарив щербатую поверхность камня, и в тот же миг Магический Тетраэдр принялся вращаться.

Меченосцы, белорогие, златоделы — все в трепетном молчании следили за камнем. Он двигался так медленно, что невольно думалось: какой же он тяжелый и неповоротливый. Но потом возникала другая мысль: он делает Выбор, а настоящий Выбор не может быть сделан слишком быстро.

Но вот Магический Тетраэдр остановил свое вращение, и, когда он замер, на одной из граней, словно высеченное невидимой рукой прямо в камне, появилось имя:

Гробовое молчание словно вмиг обрушилось, сменившись торжественными восклицаниями, говором, горячими поздравлениями. Случилось то, чего ожидали все, без исключения, поэтому никто и не удивился. Златоделы кинулись поздравлять Гарика. Тот со спокойной улыбкой терпел многочисленные похлопывания по плечу, кому-то пожимал руки, бесконечно кивал и… позволил себя обнять глянцевой шатенке со своего факультета. Мила фыркнула и отвернулась.

— Один из шести выбран, — раздался со стороны лестницы голос Велемира.

Шум и гам в рядах златоделов плавно сошел на нет. Все присутствующие устремили взгляды на Владыку.

— Мои поздравления первому из шести избранных. — Владыка улыбнулся, адресовав Гарику кивок, как бы в знак того, что он всем сердцем одобряет этот выбор. — Но все же попрошу вашего внимания. Мы продолжаем Выбор.

В этот раз камню хватило лишь этих слов, чтобы снова начать вращение вокруг своей оси. Ждать пришлось в два раза дольше. Наблюдая за камнем, Мила заметила, что имя Гарика на одной из граней не исчезло, значит, следующее имя должно появиться уже на новой, чистой, грани. Наконец Магический Тетраэдр остановился, и в камне проступило второе имя:

«Улита Вешнева».

Белорогие отреагировали на выбор гораздо эмоциональнее, чем златоделы. Первой смущенно улыбающуюся Улиту обняла Лидия, потом кинулись обнимать и все остальные. Кто-то из девушек даже принялся радостно подпрыгивать на месте, одновременно хлопая в ладоши. Мила невольно вспомнила слова Гарика: «Соревнования Выпускников могут нести в себе опасность для жизни. Вы должны знать, на что идете, и можете отказаться…» Но подруги и сокурсники Улиты поздравляли ее так, словно не верили ни в какую опасность… либо готовы были рискнуть жизнью, чтобы завоевать звание самого лучшего.

Белорогие вскоре затихли, и послышался голос Владыки:

— Мы продолжаем Выбор.

Эта фраза, наверное, действовала на Камень Факультетов как заклинание. Он снова принялся вращаться. Чистой осталась только одна грань, но спустя две минуты камень остановился, и на третьей грани появилось еще одно имя:

«Альфред Векша».

Первой завопила от радости Белка. Сначала она принялась прыгать на месте и визжать, а потом, опомнившись, бросилась к старшему брату. Добраться до него ей удалось далеко не сразу: в группе старших меченосцев творилось что-то невообразимое. Фреди тискали в объятьях, трясли за плечи, выкрикивая что-то ликующими голосами, его даже пытались поднять всей группой на руки, видимо, чтобы пару раз подкинуть в воздух, причем инициатором в этом деле выступил тот самый Илья Гончар, которого прочили в избранные от восьмикурсников-меченосцев. Кажется, он совсем не огорчился, что выбрали не его, и искренне ликовал вместе с остальными.

— Сюрприз, да? — озадаченно хмыкнув, сказал Ромка. — Вот ведь — знаешь человека, кажется, как облупленного. Такой простой, такой привычный Фреди… А он, оказывается, лучший.

Мила с улыбкой пожала плечами.

— Зато теперь стало понятно, почему Белка так возмутилась, когда ты сказал, что рядом с Гариком ни у кого нет шансов выиграть Соревнования. Белка, в отличие от нас с тобой, похоже, ожидала такого поворота событий.

Ромка в ответ на это лишь снова хмыкнул и, залихватски качнув головой, с довольной улыбкой заявил:

— А вообще здорово, что это оказался Фреди. Будем за него болеть.

Мила, вскинув скептически бровь, покосилась на Ромку.

— Ну уж тебе-то не придется ни за кого болеть. Что-то мне подсказывает, что тебе будет не до того. А вот мы с Белкой поболеем и за Фреди, и за тебя.

Ромка отмахнулся.

— Меня пока никто не выбирал.

Мила снова пожала плечами и тихо добавила:

— А то есть варианты.

Меченосцы притихли — на поляне раздался голос Велемира.

— Магический Тетраэдр выбрал троих лучших учеников Старшего Дума. Именно эти трое и будут в течение предстоящих месяцев бороться за Золотой Тотем Факультета. Кто это будет: грифон, единорог или лев — это зависит только от этих троих еще молодых, но уже в крайней степени талантливых магов. Теперь осталось выбрать троих лучших из Младшего Дума.

Он вскинул кисть руки в сторону Тетраэдра и произнес уже заученную всеми, кто присутствовал на поляне, фразу:

— Мы продолжаем Выбор. — И добавил: — С чистой грани.

Тетраэдр снова принялся вращаться вокруг своей оси, но в этот раз что-то явно было не так. Миле понадобилось пару секунд, чтобы осознать, что Камень Факультетов с каждым мгновением ускоряет свое вращение. Спустя еще несколько секунд уже невозможно было разглядеть очертания камня: все грани словно слились в одну сплошную поверхность, острые углы стерлись, смазанные безумным вращением. Казалось, что Тетраэдр несется вокруг своей оси со скоростью света.

Но вот вращение стало замедляться, проступили очертания камня, и теперь было видно, что все три грани снова чистые. В очередной раз Магический Тетраэдр остановился, и на щербатой поверхности камня проступило имя:

«Сергей Капустин».

Среди белорогих, кажется, никто не удивился. Не удивилась и Мила — ей было известно, что Капустин считается одним из лучших студентов Белого рога. Поздравления в группе белорогих утихли, Владыка в очередной раз произнес слова, действующие на Магический Тетраэдр как пароль, и камень завращался. Спустя всего минуту он замер, а на второй грани появилось имя:

«Нил Лютов».

Златоделы, казалось, заранее знали, что выбор падет именно на племянника Амальгамы. Его поздравляли, но не так, как остальных: во взглядах одноклассников Лютова читалось подобострастие. Алюмина с заискивающим выражением лица что-то говорила своему кузену. Рем, важно кивая головой, похлопал приятеля по плечу, как бы давая понять, что иначе и не могло быть. Лютов даже не улыбнулся.

— Надутый индюк, — прокомментировал Ромка. — Эк его распирает от важности.

— Ромка, — одернула Белка, — да оставь ты его в покое.

— Ну ведь лопнет же! — фыркнул Лапшин.

— Брось, Ром, — улыбнулась Мила. — Вот-вот дойдет очередь и до тебя. Так что лучше подумай о том, что соперники тебе достались неслабые. Что Сергей, что Лютов — особенно Лютов! — здорово могут усложнить жизнь.

Ромка как-то странно посмотрел на Милу. Ей показалось, что на его лице промелькнула тень беспокойства. Мила ни за какие деньги не поверила бы, что Ромку напугали ее слова, но думать, что именно заставило его нахмуриться и посмотреть на нее с тревогой, ей было недосуг — Магический Тетраэдр, который вращался, пока они разговаривали, стал замедлять свое движение по кругу. Все на поляне затаили дыхание. Еще несколько мгновений — и станет известно имя последнего участника Соревнований Выпускников. Мила заметила, как Мишка Мокронос что-то шепчет Иларию Крохе и Косте Мамонту, при этом все трое заговорщицки косятся в сторону Лапшина. Решив, что ребята, скорее всего, договариваются о том, чтоб подхватить Ромку на руки и пару раз подкинуть в воздух, как только будет названо его имя, Мила еле сдержала улыбку. Камень тем временем остановился, и на щербатой поверхности последней, пустой, грани появилось имя:

«Мила Рудик».

Тишина в рядах меченосцев показалась Миле душащей, как удавка. Она, не мигая, смотрела на свое имя на лицевой грани Магического Тетраэдра, отказываясь верить своим глазам. Но обступившее ее молчание подсказывало, что глаза ее не обманывают. Ее одноклассники ждали совсем не этого и теперь пребывали в растерянности.

— Мила, поздравляю! — раздался рядом воодушевленный голос Яшки Бермана.

Повернув голову, Мила встретилась взглядом с его светло-голубыми глазами. Он улыбался.

— Будешь бороться за Серебряный Тотем от нашего факультета! Здорово!

От неподдельного ликования в голосе Яшки остальные словно очнулись и кинулись поздравлять Милу. Белка порывисто обняла подругу. Кристина с Анжелой проделали то же самое. Иларий с важным видом пожал Миле руку. Мишка Мокронос попытался подхватить Милу на руки и реализовать-таки свой план по подкидыванию избранного от их факультета в воздух, однако вместо этого чуть не подбросил визжащую Белку, не вовремя вставшую между Мишкой и Милой. Мила нашла взглядом Ромку.

— Так и знал, что это будешь ты, — улыбаясь, сказал Лапшин.

Мила внимательно посмотрела на друга и заметила в его с первого взгляда непринужденной улыбке скрытую неловкость. Она ничего не ответила.

— Магический Тетраэдр сделал Выбор, — пронесся по поляне громкий голос Велемира.

Мила, как и все остальные вокруг, повернула голову в сторону лестницы главного входа.

— Шестеро лучших избраны, — продолжал Владыка. — С вашего позволения, я еще раз назову их имена. Это Гарик Смелый, Альфред Векша, Улита Вешнева, Сергей Капустин, Нил Лютов и Мила Рудик.

Услышав свое имя, Мила, вместо того чтобы почувствовать гордость, невольно ссутулилась, словно пытаясь стать меньше ростом.

Цепким взглядом зеленых глаз выхватив из толпы студентов каждого из шести, чьи имена были только что названы, Владыка сообщил:

— Профессор Безродный, назначенный куратором Соревнований, введет вас в курс дела. Прямо сейчас я прошу вас подойти к нему. Со своей стороны, — Велемир улыбнулся, — я поздравляю избранных с полученной возможностью бороться за честь своих факультетов и звание Лучшего из Лучших, а также хочу пожелать удачи — вам предстоят тяжелые испытания, которые, я надеюсь, вы с честью выдержите.

Речь Велемира была закончена. Повернувшись спиной к поляне, Владыка направился в замок. Магический Тетраэдр, словно на привязи, поплыл по воздуху следом за ним.

Студенты на поляне тоже стали расходиться. Мила повернулась к Ромке. Тот неуклюже шмыгнул носом, отвел глаза и только потом посмотрел на Милу.

— Почему? — спросила она у него.

Мила была уверена, что ее друг поймет, о чем она спрашивает, и по глазам Ромки увидела, что тот понял.

— Камень выбрал тебя… — начал Ромка, но Мила довольно резко перебила его.

— Камень тут ни при чем, и ты это прекрасно знаешь! Он должен был выбрать тебя, а не меня! И выбрал бы! А теперь…

Мила осеклась, осознав, что повысила голос.

— Это нечестно, Ромка.

Она почувствовала, что в ее голосе прозвучало больше обиды, чем она хотела бы показать.

Ромка засунул руки в карманы и пнул носком ботинка маленький камешек, лежащий возле его ноги. Потом посмотрел на Милу и сказал, кивнув в сторону лестницы:

— Тебя ждет профессор Безродный.

Мила недоверчиво покачала головой и, игнорируя непонимающий взгляд Белки, быстрым шагом направилась к лестнице. У нее в голове не укладывалось, что Ромка мог поступить так с ней: заранее отказаться от участия в Соревнованиях и ни словом ей об этом не обмолвиться. У нее было такое чувство, будто ее предали.

Профессор Безродный собрал их в классе антропософии. Из-за короткого разговора с Ромкой Мила отстала от остальных и вошла в класс последняя. Чтобы не привлекать к себе внимание, Мила хотела сесть за парту ближайшего к двери ряда, но, наткнувшись на взгляд Гарика, который уже занял одну из крайних парт, в первый момент растерянно замерла на месте, а потом, опустив глаза, поплелась через весь класс к ряду у окна. Пять человек, включая профессора Безродного, проводили ее взглядами, отчего Мила дважды чуть не споткнулась. Не смотрел ей вслед только Гарик. Найдя наконец убежище за одной из дальних парт у окна, Мила украдкой глянула на своего куратора: Гарик сидел, опустив голову, сосредоточенно и, как ей показалось, недовольно рассматривая свой перстень, который он зачем-то прокручивал вокруг пальца.

— Все в сборе, — начал профессор Безродный.

Он не стал садиться, а, прислонившись к столу, стал перед небольшой группой учеников, скрестив руки на груди.

— В первую очередь хочу поздравить всех, кто здесь сейчас присутствует, — с улыбкой сказал профессор. — Вы — лучшие. Можете гордиться этим, либо просто примите как факт.

Мила подумала, что гордость — это последнее чувство, которое она может сейчас испытывать, но и как факт она не желала принимать произошедшее. Если бы Ромка не отказался от участия в Соревнованиях сам, то Магический Тетраэдр выбрал бы его — это ясно как дважды два. Мила знала, что вовсе не она лучшая в их группе, поэтому сейчас она чувствовала себя не на своем месте, и от этого ей было здорово не по себе.

— По традиции куратором соревнований назначается преподаватель боевой магии, — продолжал профессор Безродный. — Сейчас эта честь выпала мне. Моя задача — разъяснить вам правила испытаний и следить, чтобы эти правила не были нарушены. Ни одним из вас. Поскольку у всех должны быть равные шансы на победу.

После этих слов Мила непроизвольно бросила взгляд на остальных ребят. Все сидели за разными партами, никто из шестерых не сел вместе. И это было понятно: здесь не было друзей, были только соперники. Даже Сергей и Улита сели порознь, хотя белорогие отличались своей сплоченностью. Мила вдруг подумала, что, войдя в класс, она могла подсесть к Фреди, но почему-то не сделала этого. Неужели дух соперничества, когда каждый сам за себя, уже незримо проник в нее? Ну а тому, что Лютов и Гарик не заняли одну парту на двоих, даже удивляться не приходилось. Из небольшой стычки годичной давности, когда Гарик заступился за Милу перед Лютовым, она поняла, что между ними не было и намека на приятельские отношения, несмотря на то, что оба были студентами Золотого глаза.

— Сейчас я объясню вам, по какому принципу будут проходить Соревнования, — сообщил профессор Безродный, оглядывая обращенные к нему лица ребят. — В Соревнованиях принимают участие одновременно ученики четвертых и восьмых курсов. Разумеется, четверокурсники не могут на равных состязаться с восьмикурсниками, поскольку их старшие товарищи обладают куда большим багажом знаний и опыта. По этой причине участвовать в Соревнованиях вы будете парами. Два человека — одна команда, одна победа на двоих. Либо одно на двоих поражение. Обычно к ученику четвертого курса приставляется старшекурсник того факультета, который его курирует. В нашем случае все еще проще, поскольку из восьмикурсников Магический Тетраэдр на этот раз выбрал трех кураторов. Таким образом, Сергей, твоим напарником будет куратор твоей группы — Альфред.

Капустин кивнул, обменявшись взглядом с Фреди.

— Нил, свои победы и поражения ты будешь делить с Улитой, поскольку именно она курирует четвертый курс Золотого глаза.

Улита глянула на Лютова. Тот даже не шевельнулся.

— Мила…

Мила вскинула глаза на профессора.

— Ты и твой куратор Гарик до конца испытаний — одна команда.

Сглотнув подступивший к горлу комок, Мила невольно повернула голову в сторону Гарика. Тот пристально и без улыбки посмотрел на нее.

В этот момент Мила готова была убить Ромку — из-за него все ее планы избегать Гарика теперь пошли прахом. Как можно избегать того, с кем предстоит пройти через пока еще ей неизвестные испытания? Впрочем, может быть, все совсем не так плохо. С тех пор, как Гарик приглашал ее в «Слепую курицу», прошло три месяца. За это время он наверняка потерял к ней всякий интерес. Мила вспомнила, какими объятьями наградила Гарика глянцевая шатенка с его курса. Очень красивая, между прочим. Мила на ее фоне должна была казаться ошибкой природы.

Правда, несколько раз у Милы возникало ощущение, что он как-то по-особенному на нее смотрит. Но, с другой стороны, может быть, он смотрел на нее так же, как на всех, а остальное она просто сама себе придумала.

Умозаключения Милы показались ей вполне убедительными, но при этом внутри что-то неприятно кольнуло, когда воображение услужливо напомнило, какими влюбленными глазами та девушка смотрела на Гарика.

Ругая себя последними словами за то, что думает не о том, о чем надо, Мила с огромным трудом вернулась к пояснениям профессора Безродного.

— Оцениваться испытания будут по той же системе, по которой в этом году оцениваются ваши знания. Учитываться будет все: способность действовать сплоченно, в команде, проявление находчивости и смекалки в непредвиденной ситуации, применение знаний, которые вы получили за время учебы, следование правилам и, разумеется, результат. По этой части вопросы есть?

Мила заметила, как Лютов вскинул руку.

— Да, Нил.

— А если я хочу участвовать в Соревнованиях в одиночку, я могу это сделать?

Улита многозначительно фыркнула, возмущенно покачав головой, а профессор Безродный, кажется, немного удивился такому вопросу. Он спросил:

— Ты так уверен в своих силах, Нил, или ты не уверен в других людях?

Мила только сейчас обратила внимание, что профессор называл их по именам, хотя на занятиях он обращался к ученикам, как и все остальные учителя, с официальной приставкой «господин» и «госпожа». Она не знала, что это могло означать, но благодаря этому она впервые не чувствовала себя за партой Думгрота как на уроке.

— Я могу сам справиться со всеми испытаниями, — ответил Лютов, надменно вскинув подбородок.

Профессор улыбнулся и качнул головой.

— А может быть, ты просто боишься ответственности, Нил?

Лютов непонимающе нахмурился.

— Ну что вы, профессор! — весело сказал Гарик. — Нил у нас такой серьезный парень. Он очень ответственно относится к Соревнованиям и просто не хочет, чтобы его что-то отвлекало. Девушки, например.

Все, включая профессора, засмеялись. Краем глаза Мила заметила, как Лютов бросил в сторону Гарика «благодарный» взгляд.

— Ну, молодой человек, тогда вы с ним коллеги по несчастью, — обращаясь к Гарику, с лукавой улыбкой сказал профессор. — Тебя тоже будет кому отвлекать.

Сообразив, на что намекает профессор, Мила почувствовала, как становится пунцовой. Она надеялась, что в этот момент никто на нее не смотрит.

— Да нет, профессор, — возразила Улита. — К Гарику это не относится. Он может одновременно и с чудовищами сражаться и на девушек отвлекаться. Легко! Он у нас такой.

И ребята, и профессор Безродный снова засмеялись. Мила украдкой покосилась на Гарика: хоть на его лице и была улыбка, но из-за того, что он опустил глаза на свои руки и снова принялся прокручивать перстень вокруг пальца, казалось, шутка Улиты его смутила.

Профессор приподнял руку, и смех стих.

— Будем считать, что состязание в остроумии закончилось вничью, — с улыбкой заявил он. — Возвращаемся к теме Соревнований.

Профессор посмотрел на Лютова:

— Отвечаю на твой вопрос, Нил. Нет, ты не можешь участвовать в Соревнованиях в одиночку. Причина все в той же ответственности, которую я уже упоминал.

— Не понимаю, — холодно отозвался Лютов.

— Маг должен уметь брать на себя ответственность за тех, кому он может помочь, — пояснил профессор. — Я надеюсь, ты не забыл Главную Заповедь Трех Чародеев, Нил? Долг мага — охранять и защищать. Маг не может быть сам по себе, он всегда должен помнить, что находится в ответе за других. К тому же в жизни далеко не с каждой задачей можно справиться в одиночку. Иногда приходится действовать сообща.

Судя по выражению лица Лютова, он не разделял утверждение профессора. Заметив это, учитель вздохнул и добавил после секундного размышления:

— В качестве примера достаточно вспомнить Гильдию. Эта организация долгое время вылавливала магов по одному и убивала. Покончить с Гильдией удалось только тогда, когда маги сплотились и нанесли удар по Гильдии все вместе. Подумай над этим на досуге.

Лютов сдержанно кивнул.

— Еще вопросы? — Профессор Безродный обвел взглядом участников Соревнований.

Поднял руку Сергей Капустин.

— Да, Сережа.

— Вы говорили о правилах, — напомнил Капустин. — Будут какие-то запреты во время испытаний? Что можно, чего нельзя?

Профессор кивнул.

— Нельзя применять любую магию, которая входит в перечень запрещенной. У ваших кураторов есть этот перечень, вам нужно будет непременно ознакомиться с ним. Если в двух словах, то, прежде всего, разумеется, запрещено использовать все, что относится к черной магии. Черная магия запрещена Триумвиратом, и это касается не только Соревнований Выпускников. Кроме того, вам нельзя будет использовать те заклинания, которые находятся под запретом в Думгроте. Список в холле, надеюсь, вы все давно выучили его наизусть. Все, что не входит в перечень запрещенной магии, вы можете использовать так, как вам позволит ваша фантазия. Помимо того, не позволено умышленно причинять ущерб вашим соперникам. Речь идет о любом воздействии, не только магическом. Даже если вы просто поставите подножку вашему сопернику и он, упав, разобьет себе нос, набьет шишку на лбу, поцарапает колено, это будет расцениваться как нанесение умышленного ущерба. Нарушение этого правила повлечет за собой аннулирование оценки за испытание, что, по сути, означает поражение в Соревнованиях. За ущерб, нанесенный ненамеренно, оценку вам снизят. Одним словом, борьба должна быть честной. Точно так же вы понесете наказание за причинение ущерба любым существам, проживающим на территориях, где будут проходить испытания. Исключение — случаи, когда возникнет необходимость в самообороне. Еще есть вопросы?

Ребята переглянулись между собой и дружно перевели взгляды на учителя.

— Вопросов нет, — подытожил профессор. — Хорошо. Теперь выслушайте необходимую для вас информацию. Первое испытание состоится пятого октября. Место испытания — улица Ста Личин. В чем будет заключаться ваша задача, вы узнаете непосредственно перед испытанием. У вас есть ровно месяц, чтобы подготовиться. Для подготовки вас не будут освобождать от занятий, вам придется использовать для этих целей свое свободное время. Вы вольны сами решать, как именно вам готовиться к испытанию. Единственный совет, который я могу вам дать: пользуйтесь не только своей магической силой, но и мозгами. Это иногда помогает, поверьте моему опыту.

В ответ на эту реплику раздалось несколько коротких смешков. Профессор снова улыбнулся.

— Итак, подведем итоги: через месяц на улице Ста Личин вас ждет первое испытание, вас будут оценивать как команду, но командная оценка при этом станет также индивидуальной — для каждого в отдельности. Это делается для того, чтобы в конце по совокупности ваших оценок можно было определить лучшего участника от Младшего Дума и лучшего участника от Старшего Дума. Это понятно?

Все закивали.

— И последнее. — Тон профессора стал серьезным. — Очень советую отнестись к предстоящим испытаниям с максимальной ответственностью. Это не игра. Вас уже предупреждали, но я не поленюсь сделать это еще раз: испытания могут быть опасны. Магия сама по себе довольно грозная штука. Жизнь рядового мага таит в себе в десять раз больше опасностей, чем жизнь человека, никак с магией не связанного. Но рядовые маги, в отличие от вас, никаких испытаний, кроме школьных экзаменов, проходить не будут. Вы — не рядовые. Вы лучшие. И испытания ничем не будут отличаться от того, с чем вы можете столкнуться в будущем, если это будущее, разумеется, вы свяжете с магией.

Профессор окинул взглядом шестерых ребят.

— Надеюсь, главное вы уловили. Если вопросов нет, то все свободны. С этой минуты и до окончания первого испытания вы предоставлены сами себе.

Ребята поднялись из-за парт и направились к выходу. Мила нарочно завозилась, чтобы потянуть время. Она подумала, что лучше выйти из класса последней — ей не улыбалось столкнуться возле дверей или в коридоре с Гариком. Мила понимала, что теперь ей не удастся его избегать, как она планировала. Однако уверенность в том, что лучше их общение свести к минимуму, по-прежнему была велика.

Когда она вышла в коридор, сразу посмотрела направо — в сторону лестницы. Как раз в этот момент за поворотом скрылись Фреди и Сергей Капустин. Наверное, на ходу обсуждали, с чего им лучше начать подготовку к Соревнованиям.

Мила уже сделала шаг в ту же сторону, как вдруг кто-то взял ее за руку и потянул в противоположном направлении. Крутанувшись на каблуках, она удивленно раскрыла рот.

— Гарик?!

— Что ты так долго? — спросил он, даже не поворачивая к ней головы. — Профессор задержал?

Гарик вел ее вдоль коридора. На ходу он толкнул дверь в один из классов, но дверь оказалась заперта.

— Профессор?.. Нет, я… — Она не понимала, что происходит. — Куда ты меня ведешь?

— Нужно поговорить, — ответил он и толкнул еще одну дверь, но и та не подалась.

— Поговорить? О чем?

Гарик наконец повернул голову, чтобы посмотреть на нее.

— О Соревнованиях, конечно, — ничего не выражающим голосом ответил он.

Со следующей дверью ему повезло больше — она оказалась открыта. Гарик мягко подтолкнул Милу в кабинет, зашел следом и аккуратно прикрыл дверь за собой.

Мила резко развернулась к нему с намерением без обиняков высказать, что ему вовсе не обязательно было вести себя так бесцеремонно, и чуть не налетела на него. Осознав, что стоит к нему слишком близко — настолько, что отчетливо видит, как сузились от яркого света в классе его зрачки, — Мила резко отпрянула, сделав два шага назад.

Гарик нахмурился.

— Так, — сдержанно сказал он, — с этим надо что-то делать.

Он прислонился спиной к закрытой двери и скрестил руки на груди. С минуту он смотрел на Милу задумчивым мрачным взглядом, потом вздохнул и сказал:

— Мила, я все понимаю. Ты не хочешь, чтобы мы были друзьями…

От такого начала глаза Милы невольно поползли на лоб.

— Но я не…

— Ты мне ясно дала это понять в прошлом году, — не обращая внимания на ее слабые попытки возражать, продолжал Гарик. — Не знаю, почему, но по какой-то причине я тебе не нравлюсь.

При этих словах Мила до боли вонзила ногти в ладонь, сжимающую ремень рюкзака.

Не нравится… Он ей не нравится… Ну да, конечно, это теперь именно так называется, с грустной иронией подумала про себя Мила. И целуется она с ним во сне именно потому, что он ей не нравится… А как же!

— В конце концов, — произнес Гарик, — если кто-то тебе не нравится, я, например, это твое право.

— Но…

— И я бы не стал заговаривать с тобой на эту тему, если бы не Соревнования, — опять проигнорировал ее слабую попытку вставить слово Гарик. Он серьезно посмотрел на Милу. — Отказаться от Соревнований нельзя — ты это знаешь. Участвовать в них по одному мы тоже не можем. Ты слышала, что по этому поводу сказал профессор.

— И что? — осторожно спросила Мила.

Гарик пожал плечами.

— Мы вынуждены будем вместе участвовать в испытаниях, — словно поясняя, сказал он. — И это не все. Ко всем испытаниям нужно готовиться. Мила, нам придется проводить вместе очень много времени…

— А твоя девушка ревновать не будет? — неожиданно для себя, перебив Гарика, выпалила Мила.

— Девушка? — словно не понимая, качнул головой он.

— Ну, та, которая повисла у тебя на шее, когда Тетраэдр назвал твое имя.

Мила готова была откусить себе язык и проглотить его, но было уже поздно. Дело было даже не в сказанных ею словах, а в том, с какой интонацией она их произнесла! По его лицу она очень ясно видела: надеяться, что он ничего не понял, глупо.

Возникла неловкая пауза. Глаза Гарика смотрели на нее озадаченно, словно он только что сделал для себя открытие, которое привело его в замешательство.

— Ты… ревнуешь? — наконец спросил Гарик, пристально и словно бы недоверчиво заглядывая ей в лицо.

Мила невольно проглотила подкативший к горлу комок. Ей хотелось провалиться сквозь землю.

— Ревную? — нахмурилась она. — Чушь какая! И не думала!

Она решительно сделала два шага вперед и, ухватившись за дверную ручку, попыталась потянуть дверь на себя — безрезультатно. Гарик надежно подпирал дверь всем своим весом.

— Ревнуешь, — уверенно, словно отвечая на свой собственный вопрос, сказал он, и уголки его губ едва заметно приподнялись в тщательно сдерживаемой улыбке. — Но все равно меня избегаешь.

— И снова чушь, — возразила Мила. — Как я могу тебя избегать, если нам нужно вместе готовиться к Соревнованиям Выпускников?

Она в очередной раз тщетно дернула дверную ручку.

— Ты знаешь, о чем я говорю! — сощурил глаза Гарик.

— Понятия не имею! — упрямым хмурым взглядом уставилась на него Мила.

— Нет, имеешь! — твердо заявил он, и лицо его в этот момент сделалось серьезным и даже как будто немного разозленным. — Ты избегаешь смотреть на меня и моментально отворачиваешься, когда встречаешься со мной глазами, как будто я какой-нибудь монстр-василиск, от взгляда которого ты умрешь на месте! Если я подхожу к тебе ближе, чем на метр, ты отскакиваешь, как будто я собираюсь укусить тебя и выпить всю твою кровь, как какой-то оголодавший вампир! Ты ведешь себя так, словно я совершил что-то плохое по отношению к тебе. И мне уже начинает навязчиво казаться, что я действительно в чем-то виноват. Но сколько я ни ломаю голову, никак не могу понять — в чем? Что я совершил такого ужасного?

Мила с открытым ртом таращилась на Гарика — ей ни на секунду не взбрело в голову перебить его. Похоже, он и правда злился. Он тяжело дышал, глядя на нее сверкающими от возмущения глазами, и молчал, видимо, ожидая от нее ответа.

— Я… — Мила взволнованно сглотнула — в горле пересохло. — Я правда себя так веду?

Ей показалось, что ее голос прозвучал почти жалобно. На самом деле она чувствовала себя виноватой, поскольку до этого момента даже не понимала, что ее поведение Гарик может принимать на свой счет. Он ведь даже догадываться не мог, что дело было в ней и только в ней.

— Извини, — тихо попросила она.

Лицо Гарика дрогнуло — сейчас он смотрел на нее растерянно и удивленно; взгляд его потеплел.

— С ума сойти можно, — выдохнул он. — Теперь я не понимаю, за что ты извиняешься.

Какое-то время они смотрели друг на друга и молчали, оба растерянные и сбитые с толку. Мила пришла в себя первой. Она отвела глаза и сделала пару шагов в сторону, заправляя рыжие пряди за ухо и поглядывая в окно, чтобы скрыть с помощью этих простеньких жестов-манипуляций свое бегство. Ей не хотелось, чтобы Гарик вновь решил, что она от него шарахается, но и стоять так близко к нему было выше ее сил.

— Гм, так что насчет Соревнований? — ненавязчиво напомнила она.

— Что? — пробормотал Гарик; он выглядел озадаченным и каким-то рассеянным.

— Ну… а-а-а… мы же должны обсудить, как будем готовиться к Соревнованиям, да? — Мила, все время отводя глаза, никак не могла остановить взгляд на лице Гарика больше, чем на секунду, «Глупость! Как будто я сделала что-то скверное и теперь мне стыдно», — мысленно недоумевала она.

— А, ну да, — отозвался Гарик. — Соревнования…

Он тряхнул головой, словно принуждая себя вспомнить, о чем шла речь в самом начале разговора, после чего исподлобья осторожно посмотрел на Милу.

— Мы… могли бы поговорить об этом по дороге в Львиный зев — я провожу тебя. Или… ты опять собираешься от меня сбежать?

На лице Гарика мелькнула едва уловимая лукавая улыбка. Мила в ответ нахмурилась — кажется, он иронизировал над ней. Старательно изображая искреннее недоумение, Мила дернула плечами:

— Какой-то странный вопрос… Ничего подобного я не делала. Тебе показалось!

Гарик удивленно вскинул брови.

— Тогда за что ты извинялась?

Мила открыла рот, чтобы ответить, но не нашлась, что сказать, и лишь растерянно смотрела в его улыбающиеся глаза.

— Я… — неуверенно начала Мила, потом резким движением заправила волосы за уши и решительно спросила: — Так мы идем или не идем?

— Куда? — изобразил непонимание Гарик.

— В Львиный зев! — нахмурилась Мила, замечая, как подрагивают уголки его губ: Гарик очень старался сдержать улыбку, чтобы не обидеть ее; буквально только что он злился, и вот, пожалуйста, — теперь она кажется ему смешной!

— А ты точно не сбежишь где-нибудь по дороге? — отстраняясь от двери и настежь распахивая ее перед Милой, осторожно спросил Гарик.

Мила уже готова была возмущенно фыркнуть в ответ на его насмешки, но вместо этого быстро отвернулась и вышла в коридор. Однако она была уверена, что ее безуспешные попытки скрыть улыбку он заметил.

— Надо договориться, как будем готовиться, когда и где, — говорил Гарик по дороге в Львиный зев. — Обсудить, что предстоит на первом испытании… Ну, например… Что тебе известно об улице Ста Личин?

— Это то место, где пройдет первое испытание? — вспомнила Мила.

— Да.

Мила покачала головой.

— Я даже не знаю, где находится эта улица, — честно призналась она.

Гарик улыбнулся.

— Это как раз не важно. А вот что это место собой представляет, тебе знать просто необходимо — без этого испытание не пройти.

Мила согласно кивнула, не без оснований решив, что Гарик знает, о чем говорит.

— Еще нужно будет рассказать тебе о запрещенной магии, сообщить массу других мелких, но необходимых подробностей. Я не смогу уложиться в две минуты. Нужно сесть и спокойно все обсудить. Как насчет выходных? Например, в субботу. Времени до первого испытания совсем немного, всего месяц: чем быстрее все обсудим, тем быстрее начнем подготовку.

— Хорошо, — согласилась Мила, — давай начнем в субботу.

Гарик с сомнением посмотрел на Милу, лицо его казалось серьезным, но глаза улыбались.

— А если я предложу встретиться в «Слепой курице», не скажешь «нет», как в прошлый раз?

Уязвленная, Мила замолчала, хоть и понимала, что у него был повод иронизировать, задавая этот вопрос. Три с лишним месяца назад он пригласил ее в любимое кафе всех студентов Думгрота отметить окончание учебного года. Тогда она отказалась — не без оснований. Правда, Гарику она ничего не объяснила — у нее и сейчас не хватило бы смелости на такой поступок. Он же решил, что по какой-то причине не нравится ей, и теперь, похоже, осторожничал, скрывая это под маской иронии.

— Договорились, — игнорируя подоплеку, прозвучавшую в его вопросе, наконец сказала Мила. — Значит, в субботу в «Слепой курице».

На лице Гарика промелькнула довольная улыбка.

— Со второй попытки у меня все-таки получилось, — хмыкнул он.

— Что? — не поняла Мила.

— Пригласить тебя в кафе.

Мила растерянно взглянула ему в лицо: в синих глазах плясали смешинки.

— Мы пришли, — сказал он, кивком головы указывая вперед.

Мила и не заметила, когда они оказались у Львиного зева.

— Спасибо, что проводил, — кивнула она. — Ну… пока?

— Пока, — улыбнулся он.

Развернувшись к нему спиной, она направилась к воротам.

— Кстати, Мила, — сказал ей вслед Гарик; Мила обернулась — он едва заметно улыбался, как-то неуверенно, словно чувствовал себя не в своей тарелке. Помолчав несколько секунд, он наконец произнес: — Я просто хотел сказать… Ты ошиблась насчет… Короче, я хотел сказать, что вообще-то у меня нет девушки.

С этими словами Гарик быстро отвел взгляд и, развернувшись, направился вверх по улице. Она какое-то время смотрела ему вслед, пока он не свернул в один из переулков.

Пошел в Черную кухню, подумала Мила, зная, что к Золотому глазу дорога вела прямо. И только в этот момент, когда Гарик исчез из виду, до нее дошло. Он не встречался с той глянцевой шатенкой со своего факультета! Он вообще ни с кем не встречался! Но не это было главным. Важно было то, что он сказал ей об этом. Это означало… Он хотел, чтоб она знала!

Мила улыбнулась, но улыбка почти в тот же миг сошла с ее лица.

Ничего не изменилось. Ничегошеньки. Она по-прежнему была правнучкой основателя Гильдии. И от этого ей уже никогда не откреститься. Собственную кровь не сотрешь ни обычным ластиком, ни магией, какой бы могущественной она ни была. А Гарик никогда не забудет, что из-за Гильдии он потерял обоих родителей: и мать, и отца. И если он узнает, что она, Мила… Было не сложно представить себе, кем она тогда станет в его глазах. Ничего не изменилось.

Было бы лучше, если бы он все-таки встречался с той девушкой. Или с любой другой. Тогда не было бы даже искушения допустить то, что потом может причинить боль. Но кажется, все было из рук вон плохо. Кажется… она по-прежнему нравилась Гарику.

Мила тяжело вздохнула и, открыв калитку, зашагала по тропе к мосту надо рвом. На ходу она подумала: хорошо, что Гарик даже не предполагает, что она влюблена в него по самые уши. Ей надо будет очень постараться, чтобы он и впредь об этом не догадался.

Проходя мимо гостиной, Мила услышала голоса и резко остановилась, опознав своих друзей. В голосе Ромки сквозило раздражение, а голос Белки, что-то сказавшей в ответ, показался Миле недовольным.

Сделав два глубоких вдоха, Мила решительно повернулась и толкнула дверь в гостиную. Слух Милу не подвел.

Ромка сидел в кресле напротив камина. Огня в камине не было, как, впрочем, и дров; он был вычищен, летом им не пользовались, а первые недели сентября выдались довольно жаркими, поэтому до сих пор никому не пришло в голову его растопить. Но Ромка зачем-то смотрел в темную каминную нишу и раздраженно хмурился, как человек, который только что отмахивался от жужжащего над ухом комара. Белка сидела спиной к Ромке в другом кресле, забравшись в него с ногами и обняв колени. Она косилась на Лапшина через плечо — насупленная и недовольная.

Милу они оба заметили почти одновременно. Белка при виде нее укоризненно покачала головой, а Ромка сначала несколько секунд смотрел на Милу с открытым ртом, словно своим появлением она застала его врасплох, а потом с какой-то неестественной сердечностью сказал:

— Мила, это просто здорово, что тебя выбрали лучшей! Слушай, я рад за тебя, правда!

Мила никак не отреагировала на этот всплеск радости. Тяжело вздохнув, серьезным тоном она заявила:

— Ромка, нам надо поговорить.

Глаза Ромки снова округлились.

— А-а-а… Слушай…

— Ромка! — предупредительно начала Мила.

Лапшин вдруг засуетился. Посмотрел на запястье, словно хотел узнать, который час, хотя часов на руке у него вовсе не было. Глянул в окно, будто кого-то там высматривал. Наконец вскочил с кресла и все так же суетливо направился в сторону Милы.

— Слушай, — на ходу бормотал он, глядя то в пол, то на свои ноги, то зачем-то рассматривая ногти на руках — явно избегая встречаться взглядом с Милой. — Поговорим. Конечно, но… Слушай, мне сейчас надо…

Он остановился рядом с Милой, все еще стоящей в шаге от двери гостиной, и словно нехотя поднял на нее глаза. Секунд пять он растерянно моргал и кусал губы, потом промычал что-то нечленораздельное, хлопнул себя рукой по бедру и воскликнул:

— Меня же Анфиса ждет! Мы договорились с ней… о встрече.

Мила нахмурилась, не веря собственным ушам.

— Но, Ромка…

— Да. Мне надо идти, ага? — состроив извиняющуюся мину, сообщил он. — Потом поговорим, ага? Ну пока…

С этими словами он быстро открыл дверь и пулей вылетел из гостиной, как человек, который действительно опаздывает на встречу.

Мила какое-то время растерянно смотрела на приоткрытую дверь. Потом повернулась к Белке.

— Я угадала? — спросила она. — Ромка подошел к Альбине и сказал, что он отказывается от участия в Соревнованиях, так?

Белка тяжело вздохнула, сложив брови домиком, и кивнула в ответ.

Мила шагнула к двери, закрыла ее и, пройдя через всю гостиную, бухнулась в то самое кресло напротив камина, где только что сидел Ромка.

— Не понимаю, почему Ромка так поступил, — растерянно покачала головой Мила. — Хоть тресни — не понимаю!

Белка многозначительно кашлянула. Она встала и пересела в другое кресло — поближе к Миле.

— А по-моему, тут понимать нечего, — заявила она. — Ромка просто струсил — вот и все.

Мила с недоумением воззрилась на Белку.

— Белка, ты сама поняла, что сказала? — ошарашенно спросила она. — Ромка струсил? Испугался каких-то там испытаний? Шутишь?

— О Господи! — всплеснула руками Белка. — Да нет, конечно! При чем тут испытания? Я же совсем не об этом!

— А о чем тогда? — Мила тупо уставилась на подругу.

Белка закатила глаза и покачала головой, всем своим видом демонстрируя, какого она мнения о недогадливости Милы.

— Разумеется, он не испугался испытаний. — Белка хмыкнула. — Он, пожалуй, даже мечтал о них. Сейчас, небось, жалеет — локти себе кусает от досады, что отказался от возможности поучаствовать в Соревнованиях.

— Тогда почему ты сказала «струсил»? — все еще не понимала Мила.

— Потому что струсил, — твердо повторила Белка. — Он не испытаний испугался, а того, что для испытаний выберут не его. Он побоялся, что не он, а кто-то другой окажется лучшим.

— Белка, но в этом нет никакого смысла! — воскликнула Мила. — Из-за того, что он отказался от участия в Соревнованиях, именно это и произошло — лучшим выбрали не его!

— Ну да, — согласилась Белка. — Только Тетраэдр делал выбор, не принимая в расчет Ромку. Одно дело, когда он не участвовал в выборе и выбрали тебя. Так ведь нельзя наверняка сказать, что ты лучше его, правильно?

Мила тупо кивнула.

— А вот если бы он принимал участие в выборе, а лучшей выбрали бы тебя… Это ведь совсем другое дело. Тогда было бы просто очевидно, что ты лучше его. Вот этого он и испугался — оказаться не самым лучшим.

Мила недоверчиво смотрела на Белку.

— Бред какой-то… На него что, все еще действует кристалл Фобоса?

Белка опять со вздохом закатила глаза и сочувствующе посмотрела на Милу.

— На него действует его чересчур уязвимое самолюбие.

Мила надолго задумалась над словами Белки, не мигая глядя в пространство перед собой. Ей казалось, она хорошо знает Ромку. Он всегда с легкостью доказывал, что он лучший, не прилагая к этому никаких усилий. Он играючи мог справиться с любым заклинанием. Они покорялись ему с первого раза. Часто случалось, что какие-то заклинания или другие магические действия у Милы не получались не только с первого, но и со второго раза, и ей приходилось прилагать усилия, чтобы все вышло. С Ромкой такого не случалось никогда — ни разу за все три года, что она его знала! Какие у него были причины бояться, что выберут не его? Не было таких причин!

— Белка, — Мила покачала головой, — я думаю, ты ошибаешься. Не может быть такого, чтоб Ромка всерьез испугался чего-то подобного. Ты ведь, как и я, знаешь, что все это глупости. Если бы он не отказался сам, Камень Факультетов выбрал бы его…

— Ты уверена? — скептически покосилась на нее Белка.

Мила нахмурилась.

— Конечно, уверена! — твердо сказала она. — Ты и сама знаешь…

— Не приписывай мне, пожалуйста, того, чего я не думаю, — со вздохом перебила ее Белка.

— Что ты хочешь сказать? — подозрительно уставилась на нее Мила.

— Только одно: я не считаю, что Ромка сильнее тебя, — сдержанно ответила Белка. — Мне кажется, вы равны, и Тетраэдр мог выбрать как тебя, так и его. И Ромка тоже это допускал, поэтому и отказался от участия в Соревнованиях. Я думаю, что ему это казалось очень даже вероятным.

Белка требовательно посмотрела на Милу.

— Что он тебе первым делом сказал, когда на Камне Факультетов появилось твое имя?

Мила нахмурилась, напрягая память.

— Кажется, он сказал, будто… знал, что это буду я.

— Вот видишь! — воскликнула Белка. — Он об этом думал.

Мила тяжело вздохнула.

— Но, Белка… Это все равно ни в какие ворота не лезет. Ромка же всегда был ужасно самоуверенным. Это совсем на него не похоже!

Белка пожала плечами.

— Может, у него как раз сейчас период переосмысления себя как личности.

Мила глупо заморгала.

— А по-русски?

— Ты сама сказала: Ромка всегда был очень самоуверенным, он никогда в себе не сомневался.

— Ну?

Белка снова пожала плечами.

— Ну а теперь сомневается. И ничего плохого в этом нет. Ему полезно. Когда человек слишком уверен в себе, он считает, что все может. Нужно начать сомневаться в себе, чтобы понять, что ты можешь далеко не все и тебе есть к чему стремиться. — Заметив неестественно округлившиеся глаза Милы, Белка быстро добавила: — Так Фреди говорит.

Мила облегченно выдохнула.

— A-а, тогда понятно.

Задумавшись, Мила надолго замолчала. В какой-то момент она почувствовала на себе взгляд Белки, подняла глаза и посмотрела на подругу.

— Знаешь, — в задумчивости теребя один из своих пепельных хвостов, сказала Белка, — ты лучше не настаивай, чтобы он тебе все объяснил, ладно? Дай ему время. Пусть для начала сам разберется, почему он так поступил.

Мила отмахнулась.

— Ладно. Не буду ему мешать переосмысливать свою личность. Или как ты там сказала…

Она поднялась.

— Пойду погуляю с Шалопаем.

Анжела с Кристиной весь вечер обсуждали выбор Магического Тетраэдра, мимоходом перемывая косточки всем, кто надеялся стать избранным, но оказался не у дел. Мила зубрила второй параграф по истории магии для четвертого курса и одновременно ублажала Шалопая, почесывая ему шерсть за ухом. Она старалась не слушать их болтовню, но невольно навострила уши, когда в потоке слов прозвучало имя Гарика.

— О да! И к тому же он такой красавчик, — с придыханием проворковала Анжела.

— Красавчик, — согласилась Кристина. — Но здесь ничего не светит. У него такая красивая девушка.

Резко дернувшись, Мила чуть не вырвала у Шалопая клок шерсти. Шалопай обиженно тявкнул и несильно куснул Милу за руку. Мила виновато посмотрела в янтарные глаза, как бы прося прощения, потом перевела взгляд на свою ладонь, испачканную слюной Шалопая. Поднявшись с кровати, она направилась в ванную, чтобы помыть руки.

Значит, не только ей показалось, что та шатенка — девушка Гарика, на ходу подумала Мила. Хорошенькое дельце.

— Ее зовут Злата Соболь, — сообщила подруге Кристина, когда Мила уже подходила к ванной. — Из первородных. Вообще-то она милая, не такая зазнайка, как большинство златоделов.

— Угу, они так хорошо смотрятся вместе, такая красивая пара, — тоскливо выдохнула Анжела. — А жаль… — Мила бросила быстрый взгляд через плечо и заметила, как лицо Анжелы расплылось в мечтательной улыбке. — Гарик такой классный.

Сопя от досады, Мила быстро вошла в ванную. Закрыв за собой дверь и подойдя к большому настенному зеркалу над умывальником, она уставилась на свое отражение. Веснушки на пол-лица, рыжая копна волос, ничем не примечательные серые глаза…

— И что он в тебе нашел? — хмурясь, спросила она у своего зеркального двойника.

Девушка по ту сторону зеркала ей не ответила.

— Ему надо встречаться со Златой Соболь, — убежденно сказала Мила зазеркальной себе и, гримасничая, передразнила Анжелу: — «Они такая красивая пара…». А ты уродина, тебе Лютов об этом честно сказал еще на первом курсе, забыла?

Мила вздохнула и возмущенно покачала головой. Ей подумалось, что разговаривать со своим зеркальным отражением — это плохой знак, поэтому она открыла кран, быстро помыла руки с мылом, после чего угрюмо поплелась обратно в комнату, решив, что, если Анжела с Кристиной снова начнут обсуждать Гарика, она натравит на них Шалопая. Драконьему щенку две болтливые студентки на один зуб.

В пятницу перед уроками Мила забежала в читальный зал Львиного зева за учебником по левитации — этот предмет студенты Думгрота начинали изучать на четвертом курсе. За одним из столов одиноко сидел Фреди, листая какой-то фолиант. В первый момент Мила остолбенела: она была уверена, что всего две минуты назад видела старшего Векшу в столовой за завтраком. Решив не забивать себе этим голову — в конце концов, слова «Фреди» и «библиотека» давно стали для нее чуть ли не синонимами, — она мотнула головой и направилась к стеллажам с книгами.

— Что-то ищешь? — спросил Фреди через пять минут, когда Мила уже отчаялась найти нужный ей учебник и жалела, что не уточнила у Белки, в каком секторе искать.

— Э-э-э… «Азы левитации», — рассматривая полки, ответила Мила. — У нас сегодня первый урок.

— Третий стеллаж слева от меня, — не отрываясь от чтения, сказал Фреди. — Второй сектор от прохода.

Мила, не мешкая, отправилась на поиски. Через минуту она вернулась с нужной книгой в руках.

— Нашла! — улыбнулась она. — Спасибо, Фреди.

— Не за что, — ответил он.

Мила одарила его долгим задумчивым взглядом, на пару секунд задержавшись на желтых страницах лежащего перед ним фолианта.

— Не знаю, почему все говорят, что ни у кого нет шансов против Гарика, — наконец сказала она. — По-моему, это у нас с ним нет шансов против тебя.

Фреди мягко улыбнулся, подняв наконец глаза на Милу.

— Почему ты так считаешь?

Мила пожала плечами.

— Ты знаешь все, Фреди! За три года знакомства с тобой я успела в этом убедиться.

Он усмехнулся и качнул головой.

— Мила, ты просто недостаточно хорошо знакома с Гариком.

— Ты о чем? — заинтересовалась Мила.

Фреди посмотрел на нее с улыбкой и ответил:

— О Гарике тоже можно сказать, что он знает все. Но кроме этого, он еще и умеет все. Думаю, тебе представится шанс удостовериться в этом.

Мила с хитрым прищуром покосилась на Фреди.

— Ты что же, как и все остальные, считаешь, что он победит?

Фреди в задумчивости приподнял брови.

— Я считаю, что думать о победе до начала Соревнований, по меньшей мере, пустая трата времени. Что касается меня, то я просто буду выполнять задания настолько хорошо, насколько смогу. К тому же у меня толковый напарник.

Улыбка сошла с лица Милы. Чувствуя, как опускаются плечи, она тяжело вздохнула и безрадостно согласилась:

— Да, Капустин один из лучших в Белом роге… А Лютов… он вообще перворожденный маг. Он знает и умеет такие вещи, о которых я представления не имею. — Мила ни на секунду не забывала, что Лютов разбирается в черной магии, которая для нее самой — тайна за семью печатями. — Они оба сильнее меня. — Мила подавленно вздохнула. — Я буду для Гарика только обузой.

Фреди скептически хмыкнул.

— Не понимаю, почему ты решила, что они оба сильнее тебя, — сказал он. — Мила, насколько мне известно только из рассказов своей сестры и Берти, у тебя за плечами большой опыт. Сергей, возможно, один из лучших в учебе, но твоего опыта у него нет, это я знаю точно. Что касается Нила… — Фреди на мгновение задумался. — С ним никогда не знаешь наверняка… Очень скрытный парень… Тут все возможно, не спорю. Но и свой опыт я бы тебе не советовал сбрасывать со счетов.

Мила осторожно покосилась на Фреди.

— Когда ты говоришь об опыте… гм… ты что имеешь в виду?

Он улыбнулся.

— Я точно знаю, что ты спасла моему брату жизнь года полтора назад. Вся школа знает, что на первом курсе ты спасла жизнь Якову Берману. Весь город знает, что прошлой весной ты превратила в однорукого калеку опасного некроманта. Вот где-то примерно этот опыт я и имею в виду.

Мила тоже улыбнулась, изобразив на лице неловкость.

— Фреди, не хочу тебя разочаровывать, но… Некромант стал одноруким, потому что на одном из уроков антропософии Лютов очень здорово обезглавил чучело мантикоры заклинанием «Резекцио», явно демонстрируя этим, что именно он сделал бы со мной, дай ему волю. Благодаря его «высоким» чувствам ко мне это заклинание просто удачно оказалось на поверхности. Яшку Чер-Мерсский монстр не слопал, потому что Берти жульничал в «Поймай зеленого человечка», а это была моя первая игра, поэтому запомнилась и выходка Берти, и заклинание, с помощью которого он меня надул. А что касается спасения жизни твоего брата… — Мила нахмурилась. — Я просто не могла позволить Многолику убить еще кого-то у меня на глазах. Казалось, легче умереть самой, чем снова пережить… — Мила не могла произнести имя Горангеля, она надеялась, что Фреди поймет, о чем она говорит. — Пожертвовать собой — это, конечно, благородно и все такое, но как маг я пальцем о палец не ударила. А в соревнованиях именно это и будет иметь значение: магические способности и умение ими управлять. Так мне представляется, по крайней мере.

Подняв глаза, Мила заметила, что Фреди смотрит на нее недовольно.

— Пожертвовать собой — это не просто благородно и все такое, — довольно резко заявил вдруг он. — Это гораздо больше, чем «все такое», но эту тему мы сейчас развивать не будем. Из всего, что ты только что сказала, вывод напрашивается невольно: ты умеешь быстро реагировать на ситуацию и принимать верные решения. И это проверено на твоем собственном жизненном опыте, о чем я и говорил. А если тебе мало моих слов, то вспомни совет профессора Безродного: не рассчитывать только на свою магическую силу, но и пользоваться мозгами. Ты это умеешь, поэтому у тебя нет оснований заявлять, что твои соперники сильнее тебя.

То, с какой горячностью всегда спокойный и невозмутимый Фреди произнес эту тираду, вызвало у Милы улыбку.

— Фреди, ты сейчас пытаешься поднять мой боевой дух, — сказала она в шутливом тоне. — Для вас с Капустиным это не выгодно, ты не подумал?

Фреди довольно флегматично произнес:

— Ну, я ведь тоже умею пользоваться мозгами, ты не подумала?

Мила только улыбнулась в ответ: в наличии у Фреди мозгов она не сомневалась ни на йоту.

Немного помолчав, она все же не смогла сдержать любопытства и нерешительно обратилась к нему:

— Ты сказал, что Гарик знает и умеет все… Э-э-э… Он что, действительно так хорош?

Фреди посмотрел на Милу.

— Ты знаешь, что о Гарике говорят те, кому отлично известно, на что он способен?

Мила отрицательно покачала головой.

— О нем говорят, что Гарик умеет побеждать даже тогда, когда проигрывает. Именно поэтому он выиграл Серебряного Грифона.

Над словами Фреди Мила думала всю дорогу до школы, не обращая внимания на спорящих о чем-то Ромку с Белкой. Возможно, старший Векша действительно пытался поднять боевой дух Милы. Однако она напротив ощутила беспокойство. Слова Фреди о том, что ее опыт может стать для нее помощником в Соревнованиях, Милу не убедили. А вот то, что он сказал о Гарике, заставило задуматься. Ведь если Гарик был так хорош, то он как никто другой заслуживал победы в состязаниях. Не станет ли она и правда для него обузой? В который раз Мила подумала о том, что Лапшин был бы для Гарика куда более достойным напарником. Они оба были лучшими студентами каждый на своем курсе. Вдвоем им бы не составило труда выиграть Соревнования Выпускников. И это было бы справедливо.

Из-за всех этих размышлений по Главной лестнице Думгрота в это утро Мила поднималась далеко не в самом радужном настроении.

На первый в учебном году урок зельеварения Акулина, к безграничному облегчению Милы, не стала надевать свои новые джинсы с надписью чуть ниже пояса: «Наступишь кошке на хвост — познакомишься с ее когтями». Однако купленная на Всемирном Слете Магов и Чародеев ярко-зеленая футболка с неприветливой физиономией тролля спереди и надписью «Trollinburg forever» сзади была на ней.

Футболку, как и надпись, меченосцы одобрили оживленным шушуканьем и улыбками. Анжела с Кристиной принялись донимать Милу вопросами, где ее опекунша эту вещь купила, на что Мила отшутилась, что не имеет ни малейшего понятия: и футболку, и Акулину она вообще впервые видит.

После звонка Акулина жестом попросила Милу задержаться.

— Ты что-то хотела? — спросила Мила, поднимаясь на учительское возвышение.

— Да, — лучезарно улыбнулась Акулина. — У нас с тобой сегодня назначена встреча с художником. Он напишет наши портреты.

— А нам нужны портреты? — подозрительно покосилась на нее Мила.

— О чем ты спрашиваешь? Конечно, нужны! — возмутилась Акулина.

— М-м-м… Да? Ну ладно, — решила не спорить со своей опекуншей Мила, хотя вовсе не считала необходимым обзаводиться собственным портретом.

— Сразу после уроков подойдешь сюда, ко мне в класс, — скомандовала Акулина. — Встреча с художником назначена на полчетвертого.

— Хорошо, — кивнула Мила и, махнув рукой, поспешила к выходу — догонять друзей.

— Не забудь! — крикнула ей вслед Акулина.

Лавируя в толпе студентов по коридорам Думгрота, Мила думала, что портреты, видимо, очередная идея Акулины по украшению их нового жилища в Плутихе. Ей казалось, заказывать свой собственный портрет и вешать его у себя в комнате — это признак самовлюбленности хозяина, но отказать Акулине ей бы и в голову не пришло, каким бы странным не казался ей этот каприз.

Друзей Мила догнала на лестнице. Вместе они спустились на первый этаж, направляясь на первый в их жизни урок левитации.

Кабинет левитации был залит ярким солнечным светом. Под потолком парили книги, перья и чернильницы. Рассаживаясь за парты, меченосцы с любопытством косились на учителя.

Профессор Феликс Воробей тяжелыми широкими шагами мерил учительское возвышение у доски. Внешность у него была во всех отношениях выдающаяся: высокий, грузный, фигурой он чем-то напоминал гигантскую, метра два в высоту, грушу. Русые волосы были собраны сзади на затылке в длинный хвост. На носу профессора красовались очки в черепаховой оправе. С задумчивым видом он вертел в руках островерхую с широкими полями черную шляпу, поворачивая ее то так, то эдак и каждый раз озадаченно хмыкая.

Подняв голову, профессор заметил рассевшихся за парты учеников.

— Ага, — изрек он с видом человека, обнаружившего мышей, которые попались в расставленные им давеча мышеловки.

Положив шляпу на край учительского стола, профессор сцепил руки за спиной и повернулся к классу. Внушительный живот профессора при этом выдался вперед так, что в кабинете как-то сразу стало тесно.

— Новые ученики! — радостно пробасил низким грудным голосом профессор.

Хоть учитель и носил фамилию Воробей, меньше всего его голос был похож на чириканье маленькой верткой птички. Скорее, этот бас напоминал раскаты несущейся с гор снежной лавины.

— Итак, — провозгласил учитель, принявшись вновь мерить шагами аудиторию, — что мы с вами будем изучать на моих уроках?

Профессор Воробей окинул взглядом учеников и, неожиданно вскинув обе руки до уровня плеч, воскликнул:

— Левитация!

Меченосцы разом ахнули, когда почти все не занятые ими стулья взмыли к потолку. Свободные парты на пару пядей приподнялись над полом. И даже тяжелый учительский стол, пусть на мгновение, но обрел невесомость. Черная островерхая шляпа, лежащая на столе, однако, даже не шелохнулась. Длинные завязки шляпы совершенно безжизненно свисали с кромки стола. Кинув подозрительный взгляд на странный головной убор, профессор вновь озадаченно хмыкнул, но тут же переключил свое внимание на учеников.

— Левитация — вот что мы с вами будем изучать, — сообщил с невозмутимой улыбкой он. — Полеты не во сне, но наяву — вот наша с вами задача, господа студенты!

— Что-то мне уже летать расхотелось, — тихо пробормотал слегка ошалелым голосом сидящий впереди Милы Мишка Мокронос.

— Как вы думаете, господа студенты, — продолжал между тем учитель, — что легче: поднять в воздух себя или проделать то же самое с посторонним предметом? Вы, юноша!

Указательный палец профессора смотрел прямо в лицо сидящего за первой партой Кости Мамонта.

— Э-э-э… — от неожиданности промычал тот и неуверенным голосом предположил: — Наверное, зависит от того, какой предмет: большой или маленький.

Профессор Воробей отрицательно покачал головой.

— Неверный ответ, юноша. — Он снова ткнул пальцем в Костю. — Ты, юноша, в несколько раз меньше меня, но неужели ты думаешь, что мне будет труднее оторвать мое тело от земли, чем тебе твое? А?

Костя промычал что-то нечленораздельное и ответил:

— Нет… наверное.

— Определенно нет! — громовым раскатом своего голоса поправил его профессор. — Вес — фактор несущественный. Малозначительный, я бы сказал.

Учитель подошел к своему столу, сложил руки на груди и, склонив голову, уставился задумчивым взглядом на черную шляпу с завязками. Потом склонил голову в другую сторону, словно рассматривая шляпу с разных сторон, потер указательным пальцем двойной подбородок и в очередной раз озадаченно хмыкнул. Затем повернулся к шляпе спиной и размеренным шагом направился в противоположную от стола сторону, на ходу возобновляя лекцию.

— Вес — крайне незначительная деталь в данном аспекте дела, — вещал огромный, как гора, профессор. — Не силой мышц мы будем поднимать тело над землей, а левитацией. Ле-ви-та-ци-ей! — по слогам произнес профессор, и только тут ребята заметили, что, не прилагая с виду никаких усилий, учитель с совершенно невозмутимым видом вышагивает вовсе не по полу, а по воздуху, словно поднимается вверх по лестнице. — Какая разница, спросите вы меня. А я вам отвечу, господа студенты. Разница в том, что левитировать вовсе не то же самое, что поднимать. Левитировать — значит, сделать тело почти невесомым. Легким!

Профессор Воробей, остановившись в воздухе где-то на уровне голов сидящих за партами меченосцев, повернулся назад и так же неторопливо зашагал по воздуху вниз.

— Однако должен заметить, что делать тело легким — это процесс, который нужно тщательно контролировать. В первое время многих из вас придется возвращать с небес на землю. В прямом смысле. Тело, лишенное веса совершенно, — это уже не левитация, это уже полет в космос. А нам это надо? Нам это не надо. Это не наш профиль.

Мила с Ромкой, тайком улыбаясь, обменялись взглядами: манера профессора задавать вопросы и самому же на них отвечать показалась обоим забавной.

— Возвращаюсь к своему вопросу, — сообщил профессор, вновь коснувшись ногами пола. — Что легче: левитировать себя или посторонний предмет? Есть мнения?

Поверх очков в черепаховой оправе профессор обвел взглядом класс.

Мила заметила, как Ромка поднял вверх руку.

— Да, юноша, — профессор Воробей заметил Ромкину руку.

— Себя левитировать легче, — ответил Лапшин.

— Почему? — с любопытством прищурив глаза, поинтересовался учитель.

Ромка пожал плечами.

— Если задача — сделать тело легким, то контролировать собственное тело проще, чем постороннее тело, которое человек ощущать не может.

— Мо-ло-дец! — жизнерадостно пробасил профессор, так что от его голоса трижды вздрогнули парты — казалось, они готовы были снова оторваться от пола. — Совершенно верно! Левитировать собственное тело гораздо легче, чем любое другое, поскольку мы его чувствуем! Труднее придать другому объекту свойство невесомости, просто потому, что мы не ощущаем этого объекта — он находится за пределами наших органов чувств. И именно поэтому вначале мы будем с вами учиться левитировать самих себя.

Меченосцы взволнованно зашушукались.

— Первое и главное, что вы должны усвоить, — вещал профессор Воробей, — невозможно в действительности лишить человека его веса.

Профессор вдруг, озадаченно приподняв одну бровь, уставился на свой выдающийся живот.

— То есть похудеть килограммов на пять-десять — это, конечно, можно. — Он задумчиво почесал в затылке. — И даже, пожалуй, надо бы… О чем это я? Ах, да! — Профессор поднял к потолку указательный палец: — Нельзя лишить человека всего его веса! То есть, опять-таки, можно, но тогда этого человека просто не станет. Но это уже смертоубийство. Или самоубийство. А нам это надо? Нам это не надо. Это не наш профиль.

Анжела с Кристиной тихонько захихикали. Профессор смешков, казалось, даже не заметил.

— Так вот, мы с вами вовсе не будем в действительности делать свои тела легче воздуха. Мы будем заниматься совсем иным делом. — Профессор посмотрел на учеников поверх очков в черепаховой оправе с хитрецой во взгляде и улыбнулся. — Мы, господа студенты, при помощи наших с вами магических способностей будем обманывать закон притяжения — вот чем мы будем с вами заниматься.

Лица меченосцев загорелись энтузиазмом. Они переглядывались друг с другом. Иларий вскинул руку.

— Как мы будем это делать, профессор?

— Во-о-о-от, — словно смакуя звук «о», протянул профессор. — Вот тут-то мы и переходим от теории к практике. Начнем вот с чего. — Профессор поднял указательный палец. — Скажите-ка мне, господа студенты, какой объект приходит вам в голову в первую очередь, когда вы думаете о полетах? Версии?

— Птицы! — выкрикнула Кристина Зудина.

— Ступа, — предложил Иларий Кроха.

— Или метла, — тут же поддержал его Костя.

— Самолеты и космические корабли, — ввернул Мишка Мокронос, выросший на книгах о космосе и инопланетянах, которые сочинял его отец, писатель-фантаст.

— Белки-летяги, — скромно вставила Белка.

Профессор поднял вверх руку, призывая к молчанию.

— Ясно, ясно, ясно! — воскликнул он. — Всё не то! У птиц и летяг от природы строение тела создано для полетов или парения. У нас — нет. Человек не рожден летать, но ведь и ползать не обязан! Поэтому мы, маги, летаем, но не благодаря природе, а вопреки ей. Ступы и метлы — это пока что для вас слишком сложно. Чтобы ступа или метла летала, нужна особая магическая формула, с помощью которой накладываются чары. Это раньше Старшего Дума вы проходить не будете. Самолеты и космические корабли… — Профессор опустил двумя пальцами очки на кончик носа, поверх черепаховой оправы одарив Мишку Мокроноса строгим взглядом, и продолжил: — Создание этих машин — это слишком сложный и кропотливый технологический процесс. Принцип их действия… Объяснять — не поймете. Да и не объясню я — сам не знаю. Оно мне надо? Оно мне не надо. Это не мой профиль.

Ромка не сдержался и коротко прыснул со смеху. Мила почувствовала, что и ей с трудом удается не засмеяться — приходилось героически сжимать губы.

Профессор в этот раз на смех соизволил отреагировать.

— Вот юноша! — воскликнул учитель левитации, указывая на Лапшина. — Юноша не может скрыть радости, потому как он знает, что мы с вами ищем! Так что же это, юноша? Нехорошо держать товарищей в неведении, поделитесь с нами вашими догадками. Как вы уже, надеюсь, смекнули, белки-летяги, ступы и космические корабли — это совершенно не то, что нам нужно. Что у вас на уме?

Ромка не стушевался. Хмыкнув, он секунд на десять задумался, после чего пожал плечами и ответил:

— Воздушный шар.

Профессор Воробей крякнул и с интересом посмотрел на Ромку поверх очков.

— Хороший юноша, однако, — удивленно сообщил профессор.

Мила зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться. Лапшин снисходительно улыбнулся учителю.

— И вы совершенно правы, студент! — воскликнул тот. — Воздушный шар! Легкий небольшой объект, имеющий простейшую форму — а в нашем деле, чем проще, тем лучше — и простейший принцип летательной способности.

— Так как же мы будем обманывать силу притяжения, профессор? — напомнил Иларий.

— А очень просто, — ответил учитель. — Каждый из вас должен будет вообразить, что он воздушный шар, наполненный неким газом, который легче воздуха. Вот и все!

Профессор одарил меченосцев сияющей улыбкой. Меченосцы ответили ему недоверчивым молчанием и скепсисом во взглядах. Но профессор не огорчился, что новые студенты проявили недоверие к его словам, и приступил наконец к практике.

Единственными, у кого что-то получилось на этом уроке, были Ромка и Яшка Берман. Мила не знала, действительно ли Лапшин представлял себя воздушным шариком, но первый опыт левитации удался ему на удивление легко. Он красиво и уверенно поднялся на пару футов от пола, попружинил в воздухе, как мячик, и мягко вернулся в исходное положение. Жизнерадостно всплеснув руками, профессор Воробей выставил Ромке самую высокую оценку — Меч.

Берман тоже добился определенных успехов. Профессор напомнил Яшке, что тот должен вообразить себя воздушным шариком, легким, невесомым. Яшка закрыл глаза и, видимо, вообразил очень реалистично, поскольку оторвался от пола и, заорав, устремился вверх, как выпущенное из пушки ядро. Вверху его голова оглушительно встретилась с потолком, и Яшка рухнул вниз. Глядя на Бермана, сидящего на полу и страдальчески потирающего мягкое место, на которое он не менее оглушительно приземлился, профессор задумчиво почесал в затылке.

Сочувствуя Яшке, Мила вдруг заметила движение в районе учительского стола и, машинально повернув голову, застыла с открытым ртом. Одна из завязок странной черной шляпы поднялась и… почесала остроконечную верхушку, словно копируя жест профессора. Тут профессор резко обернулся к своему столу и застал шляпу за этим действием.

— Ага! — торжествующе воскликнул учитель, ткнув указательным пальцем в шляпу. — Так вот почему она у меня не левитировала! Попалась, милая моя!

Завязки шляпы безвольно повисли с краев стола, а меченосцы недоуменно переглянулись друг с другом.

Профессор, однако, ничего не стал пояснять, он быстро схватил шляпу, которая тут же принялась лупить его завязками по рукам, и проворно засунул ее в ящик стола, заперев его на ключ.

Довольно потирая руки, учитель повернулся к Берману.

— Поднимайтесь-ка, господин студент, хватит рассиживаться! Оценку за это непотребство я вам ставить, так уж и быть, на первый раз не стану. — Он вскинул указательный палец к потолку. — Практиковаться и еще раз практиковаться! Это касается и всех остальных. Подключайте воображение, господа студенты, иначе никогда не научитесь левитировать. А кто не умеет летать, тот должен как минимум научиться быстро ходить. Придется вам податься в скороходы. А оно вам надо? Оно вам не надо! — Профессор возмущенно развел руки в стороны. — Это не ваш профиль!

После истории магии и обеденного перерыва меченосцы отправились на боевую магию к профессору Безродному. В этот раз, как и в прошлый, их уже поджидали белорогие с четвертого курса. К Миле сразу подошел Сергей Капустин, предложив снова практиковаться вместе. Она согласилась. Ромка помахал рукой Анфисе, но подходить к ней не стал — вместе с Милой и Мишкой Мокроносом они устроились возле одного из окон, сгрузив на подоконник рюкзаки.

Следуя совету Белки, Мила не стала больше заговаривать с Ромкой о Соревнованиях. Он же вел себя как обычно, словно никаких недоразумений между ними не было. Мила, зная Ромку, полагала, что он просто умело притворяется безразличным.

Белка вбежала в класс после звонка — самая последняя. Судя по стопке книг у нее в руках, она уже успела сбегать в библиотеку Думгрота — подготовка к поступлению в Старший Дум шла полным ходом. Запыхавшаяся и растрепанная, она подошла к друзьям и неожиданно одну из книг всунула Миле прямо в руки.

— Держи, — на выдохе произнесла Белка, водружая остальные книги на подоконник.

— Что это? — Мила озадаченно повертела в руках книгу, прочла название: «Соревнования Выпускников Думгрота. Сто легендарных победителей». — Зачем ты мне взяла это?

— Это не я, — мотнула головой Белка, освобождаясь от рюкзака. — Это Фреди. Я встретила его в библиотеке. Он попросил передать тебе. Советует почитать. Там описывается, как некоторым студентам удалось выиграть Соревнования в основном при помощи нестандартного подхода к решению задач. Ты лучше почитай — Фреди зря не посоветует.

— Ладно, — озадаченно ответила Мила. — Раз Фреди советует…

Мила украдкой покосилась на Ромку, но ее друг старательно делал вид, что занят беседой с Мишкой Мокроносом и даже краем уха не слышит ни о каких Соревнованиях. Мила нахмурилась и положила учебник на подоконник рядом со своим рюкзаком.

Пара пролетела незаметно — настолько меченосцы и белорогие увлеклись отработкой защитных заклинаний. В этот раз им пришлось сдавать усвоенный материал на оценку. Мила заработала свой первый Меч, отразив очередную змеиную атаку Капустина заклинанием Анакрузис. Капустину без труда удалось остановить в воздухе все пять сырых яиц, посланных карбункулом Милы. За то, что с помощью заклинания Агрессио фермата Сергей не позволил яйцам разбиться о его лоб, профессор Безродный поставил ему высший балл. Ромка тоже заработал Меч. А вот Белке профессор поставил Амулет, снизив оценку за то, что из пяти навозных снарядов Тараса Мотыля, доставшегося ей в соперники, Белке удалось остановить только четыре. Пятый оставил большой грязный след на школьной юбке Белки.

С боевой магии ребята вышли, оживленно болтая и обмениваясь атакующими приемами, которые им особенно удались. Так как боевая магия для четвертого курса ограничивалась только защитой, то и меченосцам, и белорогим приходилось самим придумывать, как провести атаку. Профессор Безродный разрешил им положиться на то, что подскажет их воображение, запретив при этом калечить друг друга. Увлеченная обсуждением этой темы, Мила только в холле заметила, что забыла в классе книгу, которую передал ей через Белку Фреди. Попросив друзей подождать ее у ворот замка, она бросилась вверх по лестнице.

На четвертом этаже, где находился кабинет искусства боевой магии, было пусто — студенты торопились с последнего урока по Домам и не задерживались в аудиториях. Мила открыла дверь в класс и сразу же увидела напротив двери, на подоконнике одного из окон, забытую книгу. Прикрыв дверь, Мила успела сделать лишь шаг, как ее остановил какой-то звук, словно где-то рядом на пол упало что-то довольно легкое. Повернув голову, Мила наткнулась взглядом на дверь в личный кабинет профессора Безродного, смежный с аудиторией, где проходили занятия. Она была приоткрыта, и, судя по всему, там, внутри, кто-то находился.

Мила глянула на лежащую на подоконнике книгу, которую ей нужно было забрать, и снова посмотрела на кабинет профессора. Несколько секунд она колебалась, переводя взгляд с книги на дверь, и в итоге неуверенно направилась к учительскому кабинету. Ей показалось странным, что после звука падения никаких других звуков не последовало: если профессор в кабинете, то почему он не поднял упавшую вещь? Ни шагов, ни шороха, ничего другого Мила не слышала.

В конце концов, мысленно сказала она себе, профессор Безродный не просто ее учитель, но еще и сосед, и элементарная вежливость не позволяла ей уйти, не поинтересовавшись, все ли в порядке. Уж очень насторожил ее этот странный звук и наступившая после него тишина. Ей в голову даже закралась мысль, что в кабинете профессора может находиться кто-нибудь чужой. Но когда, подойдя поближе, сквозь приоткрытую дверь Мила увидела знакомую фигуру Гурия Безродного, ее опасения показались ей до нелепости смешными: ей просто мерещатся всюду тайны и злоумышленники!

Профессор стоял спиной к двери. Он смотрел в большое овальное зеркало в старинной позолоченной рамке, стоящее перед ним на полу на двух фигурных ножках. Зеркало было высотой в человеческий рост. В первый момент Мила решила, что профессор рассматривает в нем свое отражение. Она без всякого интереса бросила взгляд на гладкую зеркальную поверхность и невольно вздрогнула: у нее вдруг возникло отчетливое ощущение, что это зеркало вовсе не мертвая стекляшка — от него веяло жизнью! Такое же ощущение, наверное, должен испытывать человек, который подходит к заброшенному с виду дому, но при этом чувствует, что дом обитаем, что там, внутри, есть люди.

Мила не успела еще даже подумать, отчего у нее в голове возникли такие мысли, как Гурий Безродный вдруг подался вперед и… исчез!

Рот Милы невольно раскрылся от изумления. Ошарашенная происходящим, она таращилась на приоткрытую дверь, пытаясь понять, что ей сейчас довелось увидеть.

Профессор Безродный сделал шаг вперед, словно пытался обнять свое отражение. Но, вместо того чтобы стукнуться лбом о стекло, он просто растворился в зеркале, которое стало вдруг мягким, как растопленный воск! Получалось, что… он прошел сквозь зеркало, как проходят сквозь дверной проем!

Взгляд Милы быстро обежал опустевший теперь кабинет, насколько позволял обзор. На полу возле зеркала она заметила большой кусок черной материи. Скорее всего, эта ткань прежде была накинута поверх зеркала, и наверняка именно она произвела тот самый звук, который привлек внимание Милы, когда профессор сбросил накидку с зеркала на пол.

Мила тряхнула головой, пытаясь привести свои мысли в порядок. А чему она, собственно, удивляется? В Транспространственном посольстве она ведь триллион раз видела, как путешествующие волшебники исчезали в арках с зеркальным веществом точно так же, как только что это проделал Гурий Безродный. На самом деле они, конечно, не исчезали, а перемещались в другое место. Вероятно, профессор только что тоже переместился с помощью этого зеркала в другое место. Правда, арки в посольстве только напоминали зеркала, потому что в них совершенно ничего не отражалось. А это зеркало было на вид вполне обычным. Но, с другой стороны, много ли она, Мила, понимает в таких вещах?

На этой мысли Мила наконец спохватилась, что до сих пор стоит в пустом классе и заглядывает в личный кабинет профессора в его отсутствие, чего ей явно не стоило бы делать. Крутанувшись на пятках, Мила бросилась к окну, где на подоконнике лежала забытая ею книга. Схватив «Соревнования Выпускников Думгрота. Сто легендарных победителей», Мила пулей вылетела из класса. И почти моментально наткнулась на… Акулину.

— Ну наконец-то! — воскликнула ее опекунша, кивнув головой так живо, что густой каштановый хвост на ее макушке резво подпрыгнул. — Я тебя по всему Думгроту ищу! У нас же назначена встреча с художником! Я же тебя предупреждала, неужели ты забыла?!

Мила действительно напрочь забыла о встрече с художником, но признаваться в этом Акулине она не стала бы ни за какие коврижки. Словно защищаясь, она подняла обеими руками книгу.

— Забыла в классе, — пояснила она возмущенной Акулине. — Пришлось вернуться.

Даже не взглянув на название, Акулина махнула рукой.

— Пойдем быстрее! Мы опаздываем!

Она схватила Милу за руку и потащила за собой, на ходу засыпая информацией:

— Это настоящий мастер. Если бы ты знала, сколько у него заказов! Удивительно, что он вообще взялся написать наши портреты…

Даже не пытаясь вставить слово в бесконечный поток Акулининой речи, Мила вполуха слушала и одновременно мысленно задавалась сразу несколькими вопросами. Догадаются ли ее друзья идти в Львиный зев без нее, если она с ними разминется? Только бы они не стали искать ее по всему Думгроту! Зачем Акулине позарез понадобились их портреты? И наконец — куда, интересно, ведет зеркало профессора Безродного?

Бар «У тролля на куличках», где Акулина условилась встретиться с художником, находился вовсе не на окраине Троллинбурга, как можно было предположить, исходя из названия, а в самом что ни на есть его центре — всего в двух кварталах от Главной площади. Свернув с людной улицы в узкую подворотню, Мила следом за своей опекуншей оказалась в небольшом дворике, а прямо перед ними обозначилась дверь с вывеской.

Войдя внутрь помещения, Мила отметила про себя, что, в отличие от «Слепой курицы», это заведение студенты Думгрота явно обходили стороной. Возле барной стойки расположилась дородная волшебница в широкополой шляпе. За столиками в разных уголках залы Мила разглядела компанию из четырех гномов, двух представительного вида магов и молодого мужчину колоритной наружности.

Мила сделала вывод, что это заведение посещают троллинбургцы, предпочитающие отдохнуть в приличном, нешумном месте. Здесь было тихо, чисто и уютно. Пока Мила рассматривала помещение, оказалось, что молодой мужчина, сидевший в одиночестве, и был тем самым художником, которого так нахваливала Акулина.

Барвий Шлях, как его звали, обладал внешностью, которую трудно не заметить даже в темноте: длинный нос, закрученные вверх усы, борода клинышком, долговязая фигура. А голубой шарф и красная островерхая шляпа с гарантией не позволили бы ему затеряться в толпе.

Однако, при всей нелепости его внешнего вида, выражение лица у художника было высокомерное и капризное, исполненное исключительной важности. Он долго изучал Акулину, пытаясь, видимо, набросать эскиз будущего портрета в своем воображении. Когда настала очередь Милы, господин Шлях придирчиво оглядел ее с ног до головы и обратился к Акулине с вопросом:

— Писать портрет на вырост?

Акулина быстро кивнула.

— Да. Думаю, Мила еще подрастет, ей сейчас только шестнадцать.

Мила лишь глупо моргала, пытаясь уловить смысл этого короткого диалога. Она понимала, что означает покупать одежду на вырост, но никак не могла сообразить, как можно «на вырост» писать портрет.

Бар «У тролля на куличках» Мила с Акулиной покинули через десять минут после того, как сюда вошли. Барвий Шлях пообещал, что портреты будут готовы к Новому году, поскольку прежде он должен выполнить другие заказы, но Акулина была вполне довольна установленными сроками. Провожая Милу до Львиного зева, она без устали щебетала, восхваляя гений портретиста, и обещала, что Мила будет в восторге. Не доходя до главной площади, Акулина спохватилась, что едва успевает на четырехчасовой дилижанс на Плутиху. Второпях они расстались, и к Львиному зеву Мила отправилась в одиночестве.

Как оказалось, с друзьями Мила все-таки разминулась. Ромка с Белкой полчаса искали ее, бегая по коридорам Думгрота, пока не наткнулись на Мнемозину. Из окон учительской та видела, как Мила с Акулиной спускались с Думгротского холма, о чем и поспешила сообщить двум взмыленным от беготни студентам.

— Не понимаю, — возмущался злющий Ромка. — Какие портреты? Зачем они нужны?

— Мне они вообще не нужны, — защищаясь, подняла руки Мила. — Это Акулине они зачем-то понадобились.

— Полчаса тебя искали, — проворчал Ромка. — Ну и глупый же у нас был вид, когда Мнемозина нам сказала, что ты ушла с Акулиной. Предупредить надо было.

— Ну извини, я забыла.

Ромка отмахнулся.

— Проехали. Когда будет готов твой портрет, пригласишь меня в гости — я пририсую тебе на портрете усы и отомщу за свой глупый вид, — серьезно заявил он и отправился в столовую — ужинать.

А Мила поднялась по лестнице в башню девочек, дошла до своей кровати и упала на постель, бесцеремонно столкнув на пол облюбовавшего ее подушку Шалопая. Почти мгновенно она заснула.

Первая неделя занятий была позади.

В субботу утром Мила отправилась в кафе «Слепая курица», где она условилась встретиться с Гариком. Друзья еще спали, поэтому у нее не было возможности наградить Ромку укоряющим взглядом, от которого по замыслу он должен был раствориться в воздухе под гнетом чувства вины. Ведь если бы он заранее сказал ей, что откажется от участия в Соревнованиях, то у нее был бы повод задуматься, не поступить ли и ей так же. Она же была уверена, что забивать себе голову подобными вопросами нет смысла — все равно выберут Лапшина. В итоге из-за его игры в молчанку на голову Милы свалилась проблема в виде Соревнований Выпускников. Если б не Ромка, с досадой думала Мила, ей бы не пришлось сейчас нервничать из-за встречи с Гариком.

Войдя в кафе, Мила остановилась у дверей и осмотрелась. Справа от нее вдруг раздался взрыв хохота. Мила обернулась и застыла, моментально забыв о необходимости дышать.

За одним из столиков в глубине кафе сидел Гарик в компании двух незнакомых Миле парней. Вместо формы Золотого глаза на нем были джинсы и синяя рубашка с короткими рукавами, идеально гармонирующая с цветом его глаз. Он над чем-то от души хохотал, и Мила подумала, что когда он смеется, то становится красивее, чем обычно. Хотя, казалось бы… куда красивее?..

Двое парней, судя по всему, были сверстниками Гарика и, скорее всего, его друзьями — златоделами, как и он. Мила испуганно замерла у дверей, не в состоянии сделать и шага. Она смотрела в сторону троих совсем взрослых парней и чувствовала себя глупой неуклюжей малолеткой. Как она к ним подойдет?!

Мила уже хотела позорно ретироваться — дверь рядом, — как Гарик вдруг повернул голову в сторону входа и заметил ее. Он помахал ей рукой, подзывая.

Сделав глубокий вдох, Мила направилась к столику, за которым сидел ее куратор и его друзья. По дороге она раз сто повторила себе, что пришла не на свидание — и нечего думать о том, что рядом с Гариком она выглядит как огородное пугало, — а для того, чтобы они могли обсудить подготовку к Соревнованиям.

Когда Мила приблизилась к столику, двое друзей Гарика повернули головы в ее сторону. Ей тут же показалось, что сию минуту она обязательно споткнется, но она почему-то не споткнулась. Гарик встал и отодвинул для Милы стул. Мила пробормотала что-то в знак благодарности и села, радуясь, что можно спрятать ноги и руки под стол и не чувствовать себя такой неуклюжей. Друзья Гарика по-прежнему с интересом ее рассматривали.

— Медь, — вдруг тоном знатока сказал один из них, резко отвернувшись от Милы и обратившись ко второму.

Он был коренастый и веснушчатый, а то, что творилось у него на голове, Мила про себя тут же окрестила Сено-Солома.

Второй — смуглый, коротко стриженый татарин с раскосыми глазами за полупрозрачными золотистыми стеклами узких очков — оценивающе посмотрел на Милу и заявил:

— Червонное золото.

— Х-ха! — воскликнул Сено-Солома.

Мила с недоумением покосилась на Гарика. Тот улыбался и, заметив ее взгляд, слегка наморщил нос и покачал головой, мол, не обращай внимания. Указав кивком на своего смуглого приятеля, Гарик представил:

— Это Дамир.

Потом кивнул в сторону веснушчатого:

— Андрей.

Друзья Гарика были полными противоположностями друг другу. Андрей был простоват: весь какой-то взъерошенный и расхристанный. Дамир, напротив, имел щеголеватый вид. Одет он был с иголочки и явно имел привычку следить за своей внешностью.

— Ребята, — обратился к друзьям Гарик, — это Мила.

По очереди посмотрев на Андрея и Дамира, Мила робко спросила:

— А что значит «медь» и… «червонное золото»?

Андрей фыркнул и высокомерно изогнул левую бровь.

— Химические элементы, — снисходительно покосившись на Милу, ответил он и добавил таким тоном, словно пояснял очевидные вещи непроходимой тупице: — Медь и золото — это химические элементы.

Дамир, глядя на Андрея сквозь золотистые стекла очков, тихо захихикал.

Мила опустила глаза и натянуто улыбнулась. Не нужно было быть сверхдогадливой, чтобы понять — над ней смеялись. Мила вдруг почувствовала, что начинает злиться. В конце концов, пусть для них она и малолетка, но, ко всему прочему, она одна из шести лучших студентов Думгрота, выбранная Магическим Тетраэдром. Тот факт, что сама она считала это ошибкой, в этот момент благополучно забился на задворки ее сознания.

— Я утверждаю, что этот цвет волос, — Мила подняла глаза как раз в тот момент, когда Андрей указал пальцем на ее волосы, — совпадает с цветом меди. Дамир утверждает, что это червонное золото. А я утверждаю, что он льстец. А ты как думаешь?

Он обращался к ней. Чувствуя, что все еще злится, Мила, уставившись на Андрея с неожиданной для самой себя дерзостью, угрюмо заявила:

— Морковь.

Глаза Андрея округлились от удивления.

— Что? — не понял он.

— Овощ, — наслаждаясь тем, что заставила его растерянно моргать, таким же снисходительным тоном, каким он только что обращался к ней, заявила Мила и очень спокойно, как ребенку, который отстает в развитии, пояснила: — Морковь — это овощ.

Гарик широко улыбнулся, судя по всему, испытывая те же чувства, что и Мила, и негромко засмеялся, глядя на Андрея. Дамир тоже хихикал, и Мила, понимая, что теперь смеются уже не над ней, почувствовала, что больше не злится.

— Я думаю, мои волосы цветом больше похожи на морковь, — с трудом сдерживая улыбку, пояснила она сконфуженно улыбающемуся Андрею.

Она вдруг поняла, что только что прошла своего рода боевое крещение. По-видимому, у друзей Гарика был довольно оригинальный способ проверять людей на прочность, испытывая в первую очередь их чувство юмора.

— Съел, умник? — с довольной улыбкой спросил Гарик у Андрея.

— Съел, — благодушно согласился тот и, повернувшись к Миле, доверительно заявил: — Ну, теперь я за Гарика совершенно спокоен. С таким напарником, как ты, Мила, вы в два счета выиграете Соревнования.

— И кто из нас льстец? — не прекращая хихикать, спросил у Андрея Дамир.

Он вдруг посерьезнел и отодвинул стул.

— Ну ладно, мы уже пойдем.

Они с Андреем оба встали. Заметив, что и тот, и другой смотрят на них с Гариком с серьезными лицами, Мила опять растерялась.

— Гарик, береги себя, — важно напутствовал Андрей. — Не забывай, ты гордость Золотого глаза.

— И лучший игрок в драконий дартс, — поддержал его с той же интонацией Дамир.

Мила посмотрела на Гарика, вопросительно приподняв брови, — он жизнерадостно улыбался, едва заметно покачивая головой.

— Берегите друг друга, — сохраняя серьезную мину, продолжал Андрей. — Команда — это святое.

Гарик поднял глаза на друзей.

— Идите на фиг оба, — шутливым тоном сказал он, широко улыбаясь.

Андрей сделал глубокий вздох, коротко кивнул, посмотрел на Дамира и чуть ли не торжественно сказал:

— Пошли!

— На фиг? — на полном серьезе уточнил Дамир.

— И туда тоже, — деловито кивнул Андрей, увлекая друга за собой.

— Юмористы недоделанные, — с улыбкой сказал Гарик, глядя вслед своим друзьям, которые уже позабыли о серьезности и, на ходу обмениваясь короткими фразами, дружно хихикали.

Когда за ними закрылась дверь кафе, Гарик повернулся к Миле.

— Ты на них не обижайся, — сказал он; его синие глаза весело улыбались. — Они неплохие ребята. В принципе. Только почему-то оба считают себя остроумными.

Мила негромко засмеялась.

— Я не обижаюсь, — заверила она, потом сконфуженно помялась и добавила: — Ну, то есть сначала — да… Совсем чуть-чуть… Но потом…

Мила отрицательно покачала головой — очень старательно, чтобы убедить Гарика, что не держит обиду. Теперь негромко засмеялся он, из чего Мила сделала вывод, что она его убедила. Подняв глаза, Мила встретилась с ним взглядом. Почему-то ей вдруг стало неловко, когда она поняла, что они остались вдвоем и весь день им предстоит провести вместе. Чтобы избавиться от этого ощущения, Мила спросила первое, что пришло в голову:

— А что такое драконий дартс?

Гарик пожал плечами.

— Это игра… — Он замялся и с улыбкой хмыкнул. — Трудно объяснить. Если захочешь, когда-нибудь научу тебя в нее играть, иначе не поймешь.

Опустив глаза, словно ей ужасно интересно было рассматривать край столешницы, Мила кивнула. Несколько секунд за столом царило молчание.

— Огонь, — вдруг негромко сказал Гарик.

Мила посмотрела на него с недоумением. Он кашлянул и, кинув взгляд на ее волосы, пояснил:

— Они такого же цвета, как огонь. Твои волосы похожи на огонь.

Внутри у Милы прокатилось что-то теплое, оставив дорожку от сердца до пяток. Она подумала, что это странно: волноваться, трепетать от радости и одновременно чувствовать себя глупо.

Мила быстро одернула себя, отводя взгляд от пристально глядящих на нее синих глаз Гарика и напоминая, что нельзя поддаваться этому чувству. Он не должен ей нравиться — и точка.

Мила кашлянула и словно бы непринужденно спросила:

— А… с чего мы начнем готовиться к Соревнованиям?

Гарик улыбнулся, протянул руки к стопке книг на краю стола, которые Мила почему-то не заметила раньше, и подвинул их ближе к ней.

— Что это? — поинтересовалась она, озадаченно глядя на книги.

— То, что может понадобиться, — ответил Гарик. — Латынь, скандинавские руны, славянские руны, древнегреческий, глаголица. По идее, вы все это будете учить в Старшем Думе, а сейчас из нас двоих знать это полагается только мне. Но если ты будешь знать чуть больше, чем тебе положено, и во время испытаний сможешь с чем-то разобраться сама, без моей помощи, то и нам обоим, и тебе лично это будет только на пользу. Так что… учи. Начать советую со славянских рун: названия, значение… Параллельно займись латынью. Зубри не меньше десяти слов в день — словарик там небольшой, справишься.

— А-а-а, — озадаченно промычала Мила. — Хорошо. Как скажешь. А это что?

Мила указала на свиток пергамента, лежащий рядом со стопкой книг.

— Перечень запрещенной магии, утвержденный Триумвиратом. Все, что туда внесено, во время Соревнований применять нельзя.

Мила кивнула, припоминая, что профессор говорил об этом перечне.

— Вообще-то, все это применять нельзя нигде и никогда, но некоторые вещи из списка кажутся безобидными и маги пользуются ими, рассчитывая, что милиция Троллинбурга об этом не пронюхает. Но во время испытаний каждое наше действие будет на виду. Используешь запрещенное заклинание — куратор и судьи узнают об этом после того, как испытание будет пройдено. И тогда считай, что проиграл, хотя Соревнования все равно придется пройти до конца…

— Ясно, — сказала Мила и напомнила: — Ты обещал рассказать о месте, где пройдет первое испытание.

Он кивнул.

— Улица Ста Личин, — сказал Гарик. — Информации о ней довольно много. Я там никогда не бывал, а из того, что слышал от других и раскопал в библиотеке Думгрота, картина получилась впечатляющая. Если в двух словах, то улица Ста Личин — это улица-оборотень.

— Как понять «улица-оборотень»? — удивилась Мила. — Что это значит?

— До тех пор, пока ты идешь прямо и не оборачиваешься по сторонам, а твои ноги касаются мостовой, ничего вокруг тебя не меняется. Но стоит тебе бросить взгляд назад, как, обернувшись, ты увидишь перед собой совершенно другое место. Если тебе придется левитировать, то, как только твои ноги снова окажутся на земле, ты обнаружишь вокруг то, чего прежде не было. То же самое произойдет, если ты войдешь в любую дверь любого дома на улице Ста Личин. Когда ты выйдешь — все вокруг будет другим.

Мила озадаченно покачала головой.

— Но если улица Ста Личин так часто меняет свой облик, то как же люди могут жить там?!

Гарик многозначительно усмехнулся.

— А вот это вопрос интересный, — сказал он. — Видишь ли, люди там и не живут.

Мила непонимающе поморгала.

— Но профессор Безродный упоминал жителей улицы. Значит, кто-то там все-таки есть?

— Есть, — согласился Гарик. — Но вряд ли их можно назвать людьми.

— Их? — переспросила Мила.

Он выразительно приподнял бровь и сообщил:

— Улица Ста Личин заселена кикиморами.

Мила не знала, как ей реагировать, но почему-то чувствовала, что эта новость не из добрых.

— Кикиморы, — начал объяснять Гарик, — существа сами по себе не очень приятные. Эти маленькие желтоглазые ведьмы не слишком жалуют людей. И в еще меньшей степени они расположены к магам.

— Они опасны? — осторожно спросила Мила.

Гарик задумчиво вздохнул.

— М-м-м… в принципе, да, — кивнул он. — Выходя в город, кикиморы стараются держать себя в рамках, не позволяют себе лишнего. Максимум — мелкие шалости.

— Однажды мы с друзьями видели, как компания кикимор исчезла прямо из помещения этого кафе, не заплатив Шинкарю за чай, — вдруг вспомнила Мила.

— Да, нечто похожее случается нередко, — улыбнулся Гарик. — Чтобы кикимор наказать за мелкие проступки, их нужно сначала поймать. А для магов все кикиморы на одно лицо — опознать их практически невозможно. Но здесь, в городе, ничего значительного они не совершают. Они прекрасно понимают, что это может повлечь за собой большие неприятности уже для всей их общины, вплоть до выселения из Троллинбурга. Это их сдерживает.

Гарик поставил локти на стол и положил подбородок на сцепленные в замок руки.

— Однако улица Ста Личин — это территория, полностью заселенная кикиморами, и там они чувствуют себя гораздо свободнее. Все это знают, и никто в здравом уме туда не сунется.

— Кроме нас, — заметила Мила.

Гарик пожал плечами.

— В этом и состоит суть Соревнований. Либо признай, что ты не уверен в своих силах, и откажись от участия, либо принимай вызов, но тогда будь готов ко всему.

Мила нахмурилась, подумав, что не отказалась от Соревнований только по недомыслию, но вслух об этом не сказала.

— Чем опасны кикиморы? — спросила она.

— Нас они не любят, но и не едят — это уже само по себе неплохо, — с оптимизмом заявил Гарик.

Мила нервно усмехнулась.

— Звучит здорово.

Гарик засмеялся.

— Давай я закажу нам по Крокодамусу, а потом расскажу тебе подробнее, чем опасны кикиморы. С хорошим коктейлем мой рассказ не покажется тебе таким пессимистичным, вот увидишь. Идет?

— Идет, — с радостью согласилась Мила.

Крокодамус был одним из ее любимых напитков, подаваемых в «Слепой курице». На вкус он был сладким, но не приторным. Но главное — у него имелось одно волшебное свойство. Когда пьешь напиток и смотришь прямо в стакан, то видишь лишь молочную зеленоватую жидкость. Но если посмотреть сквозь стекло, непременно увидишь двух резвящихся в коктейле крохотных крокодильчиков: зеленого и желтого.

Гарик скоро вернулся, а еще через минуту хозяин «Слепой курицы» — Одноногий Шинкарь — принес их заказ.

Рассматривая сквозь стекло своего стакана, как зеленый крокодильчик гоняется за желтым, пытаясь укусить его за хвост, Мила слушала, что рассказывал Гарик об обитателях улицы Ста Личин.

— Кикиморы умеют насылать кошмары. Проснувшись после такого сновидения, человек от ужаса может запросто сигануть в окно. Спрыгнув с любого этажа, выше первого, велика вероятность себе что-нибудь сломать.

— Но спать мы не собираемся, верно? — перебила Гарика Мила.

— Не собираемся, — легко согласился Гарик. — Но нашим мнением на этот счет могут и не поинтересоваться.

— Что это значит?

— Это значит, что кикиморы, к тому же, очень неплохо умеют насылать сон. Под их чарами человек засыпает стоя — за считанные мгновения, — пояснил Гарик.

— Ага, — ошеломленно произнесла Мила.

— Но самая сильная сторона магии кикимор, — продолжал Гарик, — это умение становиться невидимыми. Ты не будешь знать, где тебя подстерегает опасность и в чем она выражается. Именно эта их способность может принести самые крупные неприятности. Бороться с ними, когда они невидимы, практически невозможно.

— Н-да уж… А как ты думаешь, что нам нужно будет сделать? — спросила Мила. — В чем будет заключаться испытание?

— Скорее всего, нужно будет что-то найти, — не задумываясь, ответил Гарик. — Когда я участвовал в Соревнованиях четыре года назад, в двух испытаниях из трех задача была именно такая.

Мила ненадолго замолчала, обдумывая все, что услышала только что от Гарика.

— У вас в этом году появились новые предметы, верно? — отвлек ее от раздумий он.

Мила кивнула.

— Искусство боевой магии и левитация.

— И как успехи?

Мила неопределенно качнула головой.

— На последнем уроке профессор Безродный поставил мне Меч, — не без гордости сообщила она и уже более вялым тоном добавила: — А вот левитировать у меня пока не получается.

— Не все левитируют с первой попытки, — утешил ее Гарик. — Это нормально.

— Хм, может быть, — с сомнением в голосе ответила она.

Гарик пытливо заглянул ей в глаза.

— Что-то не так?

— Ну, знаешь… Учиться левитировать, воображая себя воздушным шариком… — скептически хмыкнула Мила. — Глупость какая-то! Боюсь, такими методами у меня это никогда не получится.

Гарик тихо засмеялся, глядя на Милу.

— Это ты глупенькая, — мягко сказал он.

Мила подумала: сказал бы кто-то другой, она бы, пожалуй, обиделась. Но в устах Гарика это совсем не звучало обидно.

— Мила, вещи не всегда такие, какими кажутся на первый взгляд, — продолжал он. — Вам нужно представить себя воздушным шаром не для того, чтобы взлететь, а для того, чтобы понять, что вы можете это делать.

— Не поняла, — озадаченно пробормотала Мила, вопросительно глядя на Гарика.

— Чтобы сломать барьер, — пояснил Гарик. — Ты привыкла думать, что ты не умеешь летать, но на самом деле ты умеешь. Некоторые первородные левитируют с пеленок. С самого глубокого детства они видят, как это делают их родители, и потому знают, что они тоже это могут. Но даже в семьях первородных многие родители стараются держать детей до поры до времени подальше от магии, ставя превыше всего их безопасность. Нечего и говорить о магах третьего поколения. До определенного возраста они живут, как обычные дети, и ощущают себя обычными. А в обычном мире люди не левитируют. С другой стороны, ты точно знаешь, что воздушный шар летает. Это не противоречит привычным истинам. Представив себя воздушным шаром, ты взлетишь, но не потому, что превратишься в воздушный шар, а потому что освободишь свои способности, заложенную в тебя магию. На самом деле вы обманываете не силу притяжения. Вы обманываете свое собственное сознание. В нашем случае, магия — это тот самый газ, который легче воздуха.

Не меньше минуты Мила изучала его пристальным взглядом, потом заявила:

— Фреди был прав.

— Ты о чем? — не понял Гарик.

— Ты, как и он, все знаешь, — пояснила Мила.

Гарик с усмешкой покачал головой.

— Думаю, что моя голова никогда не вместит содержимое всех тех книг, которые прочел Фреди Векша. Но у меня есть один принцип: невозможно держать все знания в голове, важно знать, где искать их, когда они тебе понадобятся.

— Возьму на заметку, — улыбнулась Мила.

— Бери, всегда рад поделиться, — вернул ей улыбку Гарик.

Он вертел в руках почти полный стакан с Крокодамусом, и Мила впервые обратила внимание на его волшебный перстень, надетый на указательный палец правой руки, как и у нее. В перстне Гарика находился прозрачный золотистый камень, в котором Мила опознала топаз. Она видела похожие камни два года назад, когда Улита водила своих подопечных меченосцев на Огненную тропу. Мила и сейчас помнила, как кое-где, изредка, на тропе волшебных камней из земли просачивалось золотистое сияние.

Камень внутреннего просветления — так называла топаз Улита. А еще она говорила, что этот камень обычно носят маги, обладающие способностью влиять на умы других людей, — прирожденные маги-правители. Мила хорошо запомнила это, потому что Улита тогда сказала, что золотистый топаз был камнем Древиша Румынского. Но кроме этого, топаз часто становился камнем черных магов. «Порабощающие умы» и «повелители живых мертвецов» — и то и другое говорили о чернокнижниках, которые с помощью черной магии превращали живых людей в зомби. И тот факт, что для Гарика в свое время маги-заклинатели выбрали именно золотистый топаз, не на шутку заинтересовал Милу.

— Это топаз? — как бы между прочим поинтересовалась Мила, кивая на перстень Гарика.

Тот рассеянно посмотрел на свою руку и кивнул.

— Да, верно, топаз.

— Угу, — неопределенно промычала в ответ Мила, опуская глаза на стакан с Крокодамусом и с преувеличенным интересом рассматривая на свет двоих крокодильчиков в своем коктейле: зеленый все так же гонялся кругами за желтым, пытаясь ухватить его за хвост. Желтый выглядел напуганным и с неестественно выпученными глазами удирал от зеленого.

— Кхм! — демонстративно кашлянул Гарик, и Мила невольно подняла на него глаза.

Он едва заметно улыбался.

— Эй, я не черный маг! — с наигранным возмущением воскликнул он.

Его глаза искрились таким озорством, что если и были у Милы какие-то мысли о черной магии, то улетучились они в одно мгновение. Она криво улыбнулась.

— Ты что, мои мысли читаешь? — Мила чувствовала себя пристыженной.

Гарик засмеялся и, сделав глоток Крокодамуса, с улыбкой покрутил в руках стакан.

— Да нет, — наконец ответил он. — Просто Андрей с Дамиром меня с пятого курса донимают своими шутками по поводу «величайшего черного мага будущего» и «Владыки Триумвирата». И все из-за топаза — камня «влияющих на умы». Ну, знаешь, маги-правители, Древиш и все такое…

— Владыки Триумвирата? — переспросила Мила.

— Ну да, — кивнул Гарик. — Таврикой правит Триумвират. И все маги, живущие во Внешнем мире на территориях, приближенных к Таврике, подчиняются Триумвирату. То же самое относится и к остальным существам, владеющим магией. Ты не знала?

Мила смутилась.

— Э-э-э… Ну, я просто…

— Не интересовалась, — с улыбкой закончил за нее Гарик.

Мила кивнула. Она заметила, как Гарик насупился.

— Не собираюсь я никем править, — хмуро сказал он. — Хотя мой приемный отец и пытается навязать мне свое видение моей карьеры после окончания Думгрота. Он считает, мое будущее — это Верховные Палаты Таврики и коридоры Менгира. Хотя не удивлюсь, если его планы на мой счет гораздо амбициознее. — Гарик с грустной иронией усмехнулся. — Иногда мне кажется, что отец спит и видит меня одним из троих Владык Триумвирата. Когда-нибудь. В более… отдаленном будущем.

— А их трое? — удивилась Мила. Она почему-то считала, что в Таврике только один Владыка — Велемир.

Гарик хмыкнул.

— Ну и невежда мне попалась в напарницы, — шутливо возмутился он и добавил: — Ладно, сама напросилась. Прочту тебе маленькую политическую лекцию.

Мила не возражала.

— Таврикой правят трое Владык, — сказал Гарик. — Власть троих — это и есть Триумвират. Первое лицо Триумвирата наш Велемир. Но «первый» — не значит «главный». Из троих Владык никто не имеет преимущества, их власть равна. Однако Владыка, возглавляющий Научную палату, — сейчас это Велемир — номинально считается первым лицом Триумвирата, потому что наука — это самые светлые умы, а в любом организме, в том числе и государственном, первую скрипку должен играть ум, то есть — голова, а не другие органы. Примерно так. Еще не зеваешь?

Синие глаза Гарика смотрели на Милу насмешливо.

— Нет, — серьезно сказала Мила. — Мне интересно.

Гарик недоверчиво, хоть и с улыбкой, покосился на нее, словно хотел понять, действительно ли Миле интересно, или она только делает вид. Но Мила не притворялась, она действительно внимательно его слушала. Раньше, скорее всего, ничего из сказанного Гариком не показалось бы ей заслуживающим внимания. Но прошлой весной Некропулос, поведав ей о том, кем был ее прадед, упомянул Триумвират. Он сказал, что именно Триумвират принял решение скрыть от Милы, что ее прадедом, мужем ее прабабушки Асидоры Ветерок, первой жертвы Гильдии, был основатель этой тайной организации, уничтожившей за время своего существования огромное количество магов. С тех пор Мила чаще стала задумываться о том, что это такое — Триумвират.

— Похоже, тебе действительно интересно, — озадаченно хмыкнул Гарик. — Это ненормально, чтобы девушка твоего возраста с интересом относилась к таким вещам. Даже мне это кажется ужасно скучным.

Мила хотела спросить о двух других Владыках, но после слов Гарика не стала — постеснялась. Чтобы изменить тему, она снова кивнула на топаз в его перстне.

— Значит, когда-нибудь в более… отдаленном будущем, — с иронией процитировала она его, — править всеми нами ты не будешь?

Гарик покачал головой.

— Нет. Даже если станете умолять.

Они оба засмеялись.

— И черным магом, пожалуй, тоже не буду, — добавил он. — Пустоголовые зомби, это, по-моему, не самая веселая компания.

— Тогда почему же заклинатели выбрали для тебя топаз? — спросила Мила. — Кем ты будешь?

Гарик посмотрел на свой золотистый камень.

— А ты знаешь, что кроме всего прочего, топаз — это камень добрых дел и разоблачения тайн? — спросил он и, лукаво глянув на Милу, пожал плечами: — Так что я буду разоблачать тайны и делать добрые дела.

Он направил перстень на стакан Милы. На Крокодамус пролилась слабая струя золотистого света. Мила с интересом заглянула в стакан, пытаясь понять, что сделал Гарик. Но в стакане по-прежнему был зеленоватый молочный коктейль — и ничего больше.

— А ты по-другому посмотри, — сказал Гарик.

«По-другому» означало сквозь стекло. Мила послушалась, приподняла стакан повыше и невольно засмеялась: зеленый крокодильчик, всего несколько минут назад пытавшийся укусить своего желтого соседа по стакану за хвост, теперь со счастливым видом точно так же, кругами, катал его на своей спине.

— О, — сообщила Мила, — кажется, ты их сдружил.

Посмотрев на довольное лицо Гарика, она попыталась пошутить:

— Добрые дела, которыми ты собираешься заняться, это сдружить всех маленьких крокодильчиков? — И уже серьезнее добавила: — Или не только?

Гарик вдруг задумчиво посмотрел на стакан Милы.

— Помнишь, я говорил, что, когда был мальчишкой, мечтал стать очень сильным магом, чтобы отомстить за смерть своих родителей?

Улыбка мгновенно сошла с лица Милы. Сердце внутри будто остановилось: конечно, она помнила. Из-за этих его слов она и пыталась избегать его. С трудом Миле удалось кивнуть.

— Я по-прежнему хочу быть сильным магом, — сказал Гарик, все так же не отрывая взгляда от ее стакана, — чтобы суметь защитить тех, кого люблю. Я не хочу больше никого терять, как потерял своих родителей.

Гарик наконец поднял взгляд от коктейля Милы и посмотрел ей прямо в глаза.

— Вот этим я и собираюсь заниматься всю свою жизнь, — просто сказал он, — защищать тех, кого люблю.

Мила сглотнула. Внутри нее что-то дрогнуло, словно там находилась невидимая струна, которую сначала натянули, а потом отпустили. Мила знала, о чем он говорит. После смерти Горангеля она уже никогда не сможет избавиться от страха за тех, кто ей дорог. Она жизнь готова отдать, лишь бы только больше никто из ее друзей не умер, как два с лишним года назад на ее глазах умер Горангель. Мила даже знала, от кого именно она хочет защитить своих друзей — от человека, который, возможно, приходится ей родным отцом.

— Странно, — задумчиво сказала Мила, вдруг подумав о другом.

— Что? — заинтересовался Гарик.

— Странно, что ты учишься в Золотом глазе, а не в Львином зеве, — пояснила Мила.

Гарик кивнул.

— Честно говоря, я и мечтал о том, чтобы поступить в Львиный зев, — сказал он. — Но Зеркальный Мудрец на Распределении сказал, что… м-м-м… — Гарик нахмурил брови, словно пытался припомнить дословно, — что мой путь лежит через лавровую рощу и безжизненную пустыню и ведет он к престолу, что моя судьба предопределена. После чего отправил меня в Золотой глаз.

— К престолу? — переспросила Мила; туманное предсказание Зеркального Мудреца ее не слишком удивило, волшебное зеркало любило изъясняться загадками. — Э-э-э… царей сейчас вроде нет.

Гарик задорно усмехнулся и заговорщицким тоном заявил:

— Это все, наверное, проделки моего приемного родителя. Он поднимет переворот, свергнет власть Триумвирата и объявит Таврику королевством, а меня посадит на трон.

Мила весело засмеялась.

— Здорово… Я обещаю купить тебе корону! С сегодняшнего дня начинаю копить тролли.

Теперь уже они смеялись вместе, и Мила вдруг посреди этого веселья поняла, что отныне для нее будет совершенно невозможно избегать Гарика, потому что сегодня помимо ее воли и вопреки ее желаниям они окончательно стали друзьями. Она не сможет отвернуться от друга.

— Сегодня вам представится шанс показать, на что вы способны. Ваше первое испытание начнется с минуты на минуту, — раздался в абсолютной тишине голос Гурия Безродного.

Мила вдруг поняла, что воспринимает слова профессора почти бессознательно. Кажется, она была не готова. Месяц, отведенный им для подготовки к первому испытанию, пролетел слишком быстро. И вот уже день испытания настал, а ее так и подмывает возмутиться, почему так скоро.

Каждую субботу и воскресенье прошедшего месяца Мила с Гариком посвящали тренировкам. Чтобы освободить выходные для подготовки к испытанию, ей приходилось выкладываться по максимуму, выполняя все домашние задания в учебные дни после занятий. На будни Мила перенесла и изучение славянских рун вместе с латынью, и если со славянскими рунами она с грехом пополам разобралась, то латынь продвигалась откровенно плохо.

Тренировались они во внутреннем дворике особняка Северные Грифоны, принадлежащего отцу Гарика — Сократу Суховскому. Поначалу Милу пугала вероятность встретиться с неприветливым и строгим господином, главой одной из верхних палат Менгира, которого она видела лишь однажды — год назад в Театре Привидений во время Шоу монстров Массимо Буффонади. Тогда в ложе Амальгамы он сидел рядом с Гариком и произвел на Милу самое мрачное впечатление. Восковое лицо с холодным, брезгливым выражением невольно вызывало внутренний трепет.

Однако ни разу за все свои визиты в особняк Мила так и не встретила его хозяина. Однажды она вслух предположила, что приемный отец Гарика, видимо, очень редко появляется дома, проводя большую часть времени в Менгире. На что Гарик, горько усмехнувшись, ответил:

— Если бы! Четыре года назад отец не одобрил моего участия в Соревнованиях. Глупо подвергать себя риску ради какой-то студенческой забавы, сказал он тогда. В этот раз, накануне Дня Выбора, отец высказался в том же духе, только еще жестче. Он фактически выдвинул мне ультиматум: либо в этот раз я не принимаю участия в этой глупой затее, именуемой Соревнованиями, либо он отказывается со мной разговаривать. Меня ждет большое будущее, сказал он, а я веду себя несознательно, потому что готов пожертвовать этим самым будущим ради баловства. Отец вполне мог бы спуститься к нам как минимум из вежливости — чтобы поздороваться с тобой. Он не так уж занят. Наши тренировки он просто игнорирует — намеренно. Таким образом отец дает мне понять, насколько сильно я его разочаровываю.

К удивлению Милы, Гарик не стал учить ее новым заклинаниям, вместо этого, имитируя нападение, вынуждал ее саму искать лучшие способы защиты из того арсенала заклинаний, который она уже имела. В целом Гарик был доволен уровнем их подготовки. Единственное, что его огорчало — у Милы до сих пор не получалось левитировать. Впрочем, в этом он был не одинок. Профессор Воробей на уроках левитации, глядя на Милу поверх очков в черепаховой оправе, вздыхал и удрученно произносил нараспев «Ох-ох-ох». Милу утешало только то, что такие же вздохи и охи учитель адресовал доброй половине ее однокашников-меченосцев.

— Сегодняшнее испытание будет заключаться в следующем, — прорвался сквозь мысли Милы голос профессора Безродного. — Каждая из трех пар должна найти на улице Ста Личин артефакт. Их три — для каждой пары свой. Что представляют собой артефакты, вы узнаете только тогда, когда найдете их. Как вы уже, видимо, догадались, артефакты были спрятаны заранее. Чтобы найти артефакт, каждая пара должна будет пройти определенный путь. Этот путь нанесен на карты, которые я сейчас вам раздам.

Мила подняла взгляд на учителя боевой магии. В руках у него находилось три свитка, каждый был скреплен красноватой сургучной печатью. Когда профессор вручил один из свитков Гарику, Мила заметила выдавленные на сургуче буквы «СР». «Смелый», «Рудик» — машинально расшифровала она в уме значение аббревиатуры. Глянув краем глаза на стоящего в шаге от нее Фреди, Мила увидела на сургуче свитка у него в руках буквы «ВК» («Векша», «Капустин»), и поняла, что догадалась верно.

— Свитки, на которые нанесены карты, вы развернете не раньше, чем начнется испытание, — произнес профессор. — Сразу должен вас огорчить: на карте вы не увидите весь путь сразу — он скрыт Туманными Чарами (видишь то, что близко, дальнее — скрыто). Карты будут вести вас: когда вами будет пройден первый отрезок пути, карта откроет следующий.

Гурий Безродный окинул взглядом шестерых участников Соревнований.

— На испытание вам дается два часа. К истечению этого времени вы должны вернуться на это самое место, где вас буду ждать я и судьи.

Судьи… Мила непроизвольно повернула голову в сторону заросшей плющом старой парковой беседки, где расположились учителя Думгрота: профессор Чёрк и малознакомый Миле преподаватель курса «Инверсии» профессор Шмигаль. Высокий, сухощавый, с черными волосами, всклокоченными так, что казалось, будто на голове у него пробиваются маленькие рожки, с длинным крючковатым носом и острым взглядом черных глаз он выглядел поистине инфернальной личностью. Магические инверсии начинали изучать только в Старшем Думе, поэтому на уроках с профессором Шмигалем Мила еще не встречалась. В качестве третьего судьи на первом испытании присутствовал Владыка Велемир. Гурий Безродный пояснил, что каждое испытание будут оценивать трое судей, каждый раз новые. Последнее и заключительное — по традиции — должны будут судить деканы факультетов.

— Когда отпущенное вам время выйдет, вы останетесь без карты. На этом поиски артефакта будут закончены. Задача ясна?

Шестеро ребят закивали головами в знак согласия.

— В таком случае, господа участники Соревнований, ваше первое испытание началось. Улица Ста Личин уже ждет вас. Удачи!

В начале улицы дорогу преграждал темно-серый, словно покрытый вековым слоем пыли, шлагбаум. Рядом стоял дорожный указатель с надписью «Улица Ста Личин». Мила бросила взгляд в глубь улицы: пыльная дорога, всюду копоть и серость, лишь от домов исходил тусклыми пятнами слабый оранжевый свет — легкая размытая дымка.

Шестеро ребят, приближаясь к шлагбауму, невольно замедлили шаг — с обеих сторон улицы из-за домов стал выползать пепельный туман. Он поднимался вверх, словно вырастал над домами двумя плотными высокими стенами, превращая улицу Ста Личин в узкий коридор, замкнутое пространство, отрезанное от остального мира.

— Кажется, нам не рады, — бодрым голосом заметил Гарик; на лице его заиграла улыбка человека, который принимал брошенный ему вызов.

Мила пока еще не понимала, что происходит.

— Кикиморы почувствовали приближение чужих, — пояснил Фреди. — Они дают нам понять это.

— Проще говоря, — присоединилась Улита, — это предупреждение не соваться на их территорию.

Краем глаза Мила заметила, как Сергей Капустин набрал полную грудь воздуха, явно намереваясь выкрикнуть какое-то заклинание.

Не одна она это заметила: Гарик приподнял правую руку и быстро соединил концы всех пальцев, словно имитировал этим жестом захлопнувшую пасть собаку. Одновременно золотистый топаз на его руке коротко вспыхнул. Капустин поперхнулся, не успев произнести ни слова, и удивленно вытаращился на Гарика.

— Если приходишь в гости, а хозяева тебе не рады, лучше вести себя потише, — с улыбкой сказал ему Гарик. — Обидно, конечно, когда твоя физиономия не вызывает у хозяев приступа щенячьей радости, но это еще не повод кричать.

Капустин нахмурился. Мила заметила, что на лицах Фреди и Улиты появились снисходительные улыбки.

— Гарик, кончай выпендриваться, — миролюбиво сказала Улита.

Гарик не обиделся. Он сделал глубокий вдох, словно втягивал в свои легкие туман, подкрадывающийся к шлагбауму — черте, отделяющей шестерых ребят от улицы Ста Личин.

— Я не выпендриваюсь, — сказал он, изучая туманную дорогу по ту сторону шлагбаума. — Я настраиваюсь на нужную волну.

— А, так это у тебя сейчас прелюдия перед битвой? — догадалась Улита; в ее голосе прозвучала ирония. — Вступительная часть. Я правильно поняла?

— Схватываешь на лету, — усмехнулся Гарик.

Мила с Сергеем многозначительно переглянулись и оба пожали плечами, как бы молча соглашаясь с тем, что старшие чего-то мудрят, но лучше не вмешиваться. Украдкой Мила покосилась на Лютова: на его лице явственно читалось холодное презрение. Прелюдии его не интересовали — ему хотелось выиграть, и промедление действовало ему на нервы.

— Открой путь, — ровным голосом негромко и отчетливо произнес Гарик, отправив вперед неяркую вспышку золотистого света от своего перстня.

Серый, запыленный шлагбаум медленно с гнетущим скрежетом поднялся, пропуская шестерых ребят на улицу Ста Личин.

— Время прелюдии истекло, — сказал Гарик. — За этим шлагбаумом начинается испытание.

Он посмотрел на Милу и, обращаясь только к ней, словно все остальные в этот момент перестали для него существовать, сказал:

— Пошли, Мила.

Они прошли под шлагбаумом. Мила старалась не отставать от Гарика ни на шаг. Краем глаза она видела, что остальные идут следом, чуть поодаль, но она не смотрела на них. Какой-то частью своего сознания она четко ощутила: после того как все шестеро миновали шлагбаум и ступили на улицу Ста Личин, они стали соперниками.

— Будем держаться левой стороны улицы, — негромко сказал Гарик Миле. — Здесь туман не такой густой и дома стоят реже, а значит, здесь меньше кикимор. Когда их меньше, справиться с ними легче, да и сами они будут осторожничать и не станут лишний раз нападать.

Мила невольно восхитилась. Теперь она поняла, чем была «прелюдия» Гарика. Он проводил рекогносцировку — изучал улицу, пытаясь вычислить, где притаилась наибольшая опасность.

— Помни, — добавил Гарик, — не оглядывайся и старайся держаться как можно ближе ко мне. Если улица разделит нас, потом будет трудно найти друг друга.

Мила кивнула. Гарик тем временем сломал сургучную печать и развернул свиток с картой.

— Загляни, — предложил он Миле.

Она подошла к нему ближе и посмотрела в развернутый свиток поверх его руки.

Судя по карте, улица Ста Личин представляла собой волнообразную кривую, со множеством ответвлений, каждое из которых заканчивалось тупиком. От начала улицы, там, где был изображен шлагбаум, поверх основной дороги тянулась узкая тропинка. Чуть выше на карте тропинка обрывалась.

— Эта тропинка наша, — сказал Гарик. — Именно она должна вывести нас к артефакту.

— Следуем, куда она указывает, и никуда не сворачиваем? — уточнила Мила.

— Именно, — кивнул Гарик.

Мила осторожно изучала улицу Ста Личин. Издали дома показались ей обычными, ничем не примечательными. Сейчас она видела, что ошиблась.

С подоконников многих окон на верхних этажах домов свисали веревочные лестницы, словно обитатели улицы Ста Личин были не приучены пользоваться дверями. Фасады домов украшали маленькие бронзовые фигурки кикимор. Они скалились и ухмылялись, словно живые. Бронзовые руки почти у всех были сжаты в кулачки. На деревянных дверях домов Мила заметила какие-то знаки. Присмотревшись, она распознала вырезанные в дереве славянские руны, хотя вот так вот с ходу не могла припомнить значения ни одной из рун.

Мила скосила глаза вбок: с другой стороны улицы шли Улита и Лютов, не отставая от Гарика с Милой ни на шаг. Фреди и Капустин двигались по центральной части тротуара, словно стараясь держаться подальше от домов.

Внезапно откуда-то налетел шквальный ветер. Ветви деревьев заплясали в диком, хаотичном танце, а в воздух взлетели оторвавшиеся от ветвей листья.

— Не смотри по сторонам! — воскликнул Гарик, крепко схватив Милу за руку. — Только вперед!

Краем глаза Мила заметила, что их соперники остановились, не решаясь идти дальше. Ветер буйствовал все сильнее с каждой секундой — гнулись к земле стволы деревьев. Миле очень хотелось отвернуться и зажмурить глаза, которые уже слезились от пыли и мелкого мусора, поднятого шквалом с мостовой. Лишь крепко держащая Милу рука не давала ей поддаться слабости. Яснее ясного — затаившиеся здесь повсюду кикиморы пытались прогнать их своими чарами. И у них это неплохо получалось.

Если бы не Гарик, Мила наверняка упала бы: ей казалось, что ветер гораздо сильнее ее; он с такой силой ударял ей в лицо и в грудь, что она ощущала себя пылинкой. От этих шквальных ударов ее дыхание не находило выхода, камнем застревая в груди. Мила с трудом передвигала ногами — Гарик тащил ее вперед словно на буксире.

Она не знала, сколько метров им удалось пройти, противодействуя ветру, когда, минуя один из домов на улице Ста Личин, Мила почувствовала на себе чей-то взгляд. Не сдержавшись, она чуть скосила глаза вбок: скалясь, на нее со злорадством смотрела одна из маленьких бронзовых кикимор. Мила могла поклясться в том, что взгляд бронзовой статуи — не плод ее разыгравшегося воображения. Хуже того: ее испугал не сам взгляд, а откровенное ликование в нем!

Мила еще не успела толком подумать, что мог сулить этот взгляд, как шквальный ветер вдруг бросился на деревья, словно живой. Листву сорвало с ветвей, древесная кора оголилась, а листья в тот же миг огромной желто-зеленой лавиной ринулись на шестерых непрошеных гостей улицы Ста Личин. Глядя в облако, с оголтелым шелестом тысяч и тысяч листьев несущееся прямо на нее, как осиный рой, Мила не выдержала и, вырвав руку из ладони Гарика, с криком закрыла лицо. Когда она падала на мостовую, опрокинутая ветром и атакуемая листвой, словно эхо, ей вторил вскрик Улиты.

Очнувшись, Мила почти тотчас осознала, что ее щека лежит на одном из холодных булыжников, которыми была вымощена улица. В ушах стоял неясный гул. Превозмогая сковавший ее ступор, Мила сделала над собой усилие и подняла голову.

Она, как и прежде, находилась на улице Ста Личин — в этом не было никаких сомнений. Первое, во что Мила уткнулась взглядом, была маленькая бронзовая кикимора: она сжимала крохотные кулачки и ехидно ухмылялась, показывая Миле острые акульи зубки.

— Чего скалишься? — недовольно пробурчала Мила, бросив на бронзовую кикимору косой взгляд.

Было тихо. Миле это сразу не понравилось. Встревоженная, она поднялась с мостовой и огляделась. На улице Ста Личин, кроме нее, никого не было. Бесследно исчез Гарик, как в воду канули Фреди, Улита, Капустин и Лютов.

В первое мгновение Милу захлестнуло отчаяние. Гарик же предупреждал — смотреть только вперед, не оглядываться! Кикиморы только того и добивались: сбить их с пути, заморочить, разделить, чтобы непрошеные гости, сверкая пятками, с позором бежали с их территории!

Мила не имела ни малейшего представления, как ей теперь найти Гарика. Карта осталась у него, а значит, артефакт она в одиночку тоже отыскать не сможет. Она не знала даже того, в какой части улицы Ста Личин сейчас находится. Хотя даже беглого взгляда хватило, чтобы по расположению домов и ныряющим меж домами узким тупикам определить, что это не то место, где на нее и еще пятерых ребят напал лиственный смерч.

Она уже было приняла решение идти прямо по улице и никуда не сворачивать — в надежде встретить Гарика или еще кого-нибудь из шести избранных, как вдруг…

С левой стороны улицы раздался громкий крик. Мила резко повернулась на голос. Крик повторился, и она легко определила, что доносился он от посудного магазина. Вывески над входом не было, но расставленные на витринах сервизы не оставляли никаких сомнений в том, что в этом месте торговали всевозможной кухонной утварью.

Не раздумывая, Мила кинулась к посудной лавке. Она уже была в двух шагах от двери, когда из магазина снова раздался крик, а следом — звон бьющегося фарфора. Уже схватившись за дверную ручку, Мила помедлила — на двери была вырезана руна Даждьбог, обозначающая благо. Умела бы руна говорить, она наверняка возражала бы против битья фарфора.

Более не мешкая, Мила потянула дверь на себя.

— Мила, пригнись! — в тот же миг крикнул знакомый голос, принадлежащий Сергею Капустину.

Она рывком села на корточки. Над ее головой что-то просвистело и со звоном ударилось о дверь. Мила бросила быстрый взгляд через плечо: на полу позади нее валялись осколки граненого стакана.

Решив рискнуть, Мила приподнялась с корточек и пораженно выдохнула: вокруг нее сама по себе летала всевозможная кухонная посуда с очевидным намерением сбить с ног кого-нибудь из гостей лавки.

— Замри! Замри! Да замри же, говорю! — без толку кричал Капустин, а его перстень с бело-черным ониксом раз за разом вспыхивал магическим светом.

Посуда никак не желала замирать и всем своим видом демонстрировала, что чихать она хотела на указания какого-то там Сергея Капустина.

— Не то! — вдруг догадалась Мила, отскакивая в сторону окна, чтобы увернуться от несущейся на нее фаянсовой сахарницы с красными маками на пузатых боках.

Брямс!

Ударившись о стену, сахарница разбилась вдребезги — во все стороны полетели осколки с маковыми лепестками.

— Другое заклинание! — крикнула она Капустину.

Но Сергею было не до нее — в него летело около десятка серебряных вилок, совершенно одинаковых, явно из одного набора. Выпучив глаза, Капустин какую-то долю секунды пялился на атакующие его столовые приборы, потом истошно заорал и резким прыжком нырнул за прилавок. Встретившись со стеной, вилки со звоном посыпались на пол.

Не успела Мила облегченно выдохнуть, увидев, что Сергей избежал опасности, как в ее сторону, позвякивая крышкой, уже летела кастрюля. В очередной раз увернувшись, Мила попыталась вспомнить нужное заклинание, которое, казалось, вертелось у нее на самом кончике языка. Рыться в кладовых памяти было непросто — приходилось постоянно уклоняться от летящей в нее кухонной утвари.

— Мы же…

Вжик! — Блюдце!

— …это…

Вжик! — Чашка!

— …у…

Вжик! — Тарелка!

— …чи…

Вжик! — Чайная ложка!

— …ли! — тяжело дыша, выговорила наконец Мила; от постоянных рывков то в одну, то в другую сторону у нее уже кружилась голова.

В этот момент с нижней полки ближайшего стеллажа с посудой скатился на пол большой серебряный поднос и колесом рванул прямо на нее. С криком Мила резко запрыгнула на подоконник и в тот же миг, словно прыжок вынудил нужные слова свалиться с антресолей ее памяти, вспомнила заклинание! Не долго думая, Мила вскинула руку с карбункулом и прокричала:

— Агрессио фермата!

Тотчас все замерло. Тарелки, блюдца и чайные ложки застыли прямо в воздухе, а серебряный поднос, остановившись в двух шагах от подоконника, покачнулся и с громким лязгом упал на плоское дно.

Из-за прилавка показалась голова Капустина. Взъерошенный, с багровым лицом, Сергей осторожно повращал глазами.

— Ф-фух! — облегченно выдохнул он. — Вроде отбились.

Мила не торопилась с ним соглашаться — откуда-то из глубины магазина доносилось тихое дребезжание.

— Что это? — озадаченно повернул голову на звук Сергей. — Ты слышишь?

Но Мила не успела ответить. Дребезжащий звук сменился коротким «ш-шух», а в следующее мгновение в Милу уже летело маленькое фарфоровое блюдце. Машинально закрыв руками голову, Мила резко дернулась, пошатнулась и, не удержавшись на подоконнике, слетела вниз — на булыжную мостовую улицы Ста Личин.

Секунд тридцать Мила просто лежала, боясь пошевелиться, и прислушивалась к окружившей ее тишине. Потом все-таки набралась смелости и осторожно приподняла голову.

Ее взгляд тотчас уткнулся в скалящуюся бронзовую фигурку кикиморы со сжатыми в кулачки руками. Кикимора смотрела прямо на Милу — казалось, в ее бронзовых глазах бликами света пляшет злорадство.

— Спасибо за гостеприимство, — отвечая бронзовой статуе яростным взглядом, проворчала Мила. — Я прям объелась… вашим фарфором.

Сопя от злости, она поднялась на ноги. Оглядевшись, Мила обнаружила, что стоит вовсе не у посудной лавки. Улица Ста Личин в который раз изменила свой облик — персонально для Милы.

Она уже поняла, что на самом деле улица Ста Личин сама по себе не менялась, и если все время держать в поле зрения ту часть улицы, где тебе нужно находиться или куда тебе нужно попасть, то все останется на местах. Но стоит лишь взгляду на миг отвлечься, как улица перебрасывает тебя в другую ее часть. Магия улицы Ста Личин заключалась в том, что она была способна перемещать попадающих в ее сети людей с места на место. На кикимор, похоже, эта магия не действовала, иначе вряд ли они могли бы здесь жить.

— Мила! — раздался вдруг радостный оклик.

Она резко подняла глаза и увидела бегущего к ней по улице Гарика.

— С тобой все в порядке? — подбежав, спросил он, окидывая ее внимательным взглядом.

Мила кивнула.

— Извини, я не выдержала — отвернулась, — виновато сказала она.

— И оказалась здесь?

— Нет, не здесь. Возле посудной лавки. Вместе с Капустиным. Нам с ним пришлось отбиваться от летающей посуды. Потом я выпала из окна… ну и… оказалась здесь.

Гарик усмехнулся.

— Смотри-ка, — хмыкнул он, — здешние хозяева даже посуду не жалеют — так нам рады.

— А ты где был?

Мила только сейчас додумалась оглядеть его с головы до ног: разорванная во многих местах накидка, брюки испачканы землей, из карманов торчат какие-то стебельки, а на лице и руках множество царапин.

В ответ на ее озадаченный взгляд Гарик поморщился.

— Я тоже… отвернулся, — пояснил он. — Очутился в чьем-то саду, и оказалось, что сад категорически против моего визита. Пока вы воевали с летающими тарелками, я отбивался от взбесившейся растительности. — Поежившись, он дернул мышцей левой скулы, которую пересекала самая глубокая, до сих пор кровоточащая царапина, и добавил: — Ветки — это самое неприятное.

Мила посмотрела на него с сочувствием и улыбнулась.

— Боевое крещение пройдено, — усмехнулся в ответ Гарик, одновременно показывая жестом на свиток в правой руке. — Главное — мне удалось сохранить карту. Посмотрим, куда теперь…

Он развернул свиток, и вместе с Милой они заглянули в карту.

— Есть! — воскликнул Гарик, и Мила разделяла его ликование.

Кидая Гарика и Милу с места на место, улица Ста Личин невольно приблизила их к цели — протоптанная тропинка на карте теперь уходила гораздо дальше от нарисованного шлагбаума, чем это было вначале.

— Вот! — Гарик ткнул пальцем в карту. — Тропа минует этот фонтан на площади и идет дальше. Площадь прямо у тебя за спиной. Не оборачивайся!

Мила, едва не обернувшись назад, застыла, как статуя. Она чуть было не сделала еще одну глупость: обернись она, и улица Ста Личин опять перебросила бы ее в другое место, разлучив с Гариком.

— Направление известно! — Гарик был доволен. — Теперь возьми меня за руку, не отпускай ни под каким предлогом. Когда будешь поворачиваться, смотри на меня и не отводи взгляда. Поняла?

Мила кивнула. Гарик свернул карту. Его рука крепко стиснула ладонь Милы.

— Давай.

Мила повернулась всем корпусом, не отводя глаз от лица Гарика. Одновременно он сделал шаг вперед.

— Теперь медленно переводи взгляд с моего лица на дорогу, — сказал Гарик.

Мила так и сделала и тотчас увидела впереди небольшую площадь, а по центру — маленький круглый фонтан, выложенный из грубого серого камня.

— Пошли.

Руку Милы Гарик из своей не выпустил.

— Так будет надежнее, — пояснил он.

Они миновали дома один за другим, приближаясь к фонтану.

— Как твоя щека? — спросила у Гарика Мила. — Болит?

Краем глаза она видела, что он улыбнулся.

— Глупости, это всего лишь царапина.

Они уже были в паре метров от фонтана.

— Давай обойдем его слева, — предложил Гарик.

Вода в фонтане мирно журчала, падая вниз каскадами, когда Мила и Гарик направились вокруг него. Но стоило им пройти несколько шагов, как невидимая сила словно изменила направление воды: в Гарика и Милу внезапно ударили холодные струи. Непроизвольно, не успев ни о чем подумать, они оба расцепили руки, чтобы прикрыть лица. Отворачиваясь от фонтана, Мила дернулась слишком резко и упала на каменную мостовую.

— Черт! — поднимая голову, выругалась Мила. — Гарик?

Краем глаза она уже видела, что вокруг опять все изменилось. Однако каково же было ее удивление, когда вместо фонтана на небольшой площади она обнаружила в двух шагах от себя Улиту и Лютова.

— Гарика здесь нет. Давай помогу.

Подойдя к Миле, Улита протянула ей руку. Приняв помощь, Мила поднялась на ноги. Она покосилась на Лютова: он стоял, опираясь обеими руками на колени, и тяжело дышал.

— У нас только что горячо было, — перехватив взгляд Милы, пояснила Улита. — Искали в одном доме артефакт — карта, вроде как, туда указывала, — и нас вымело.

— Как это — вымело? — не поняла Мила.

— В буквальном смысле — веником.

Воображение нарисовало уморительную картину, и Мила непременно прыснула бы со смеху, но не успела — рядом кто-то разразился громкими ругательствами.

— Привет, Капустин, — повернув голову на голос, флегматично произнесла Улита.

Мила глянула поверх плеча Улиты — Сергей стоял на четвереньках и очумело глядел по сторонам. Мила не видела, как он появился, но была уверена, что мгновение назад его тут не было.

— Я только что нашел Фреди — и вот, пожалуйста… опять… — поднимаясь на ноги, пожаловался Капустин. — Как здесь можно что-то отыскать, если стоит только голову повернуть, как…

Он не договорил. В этот момент с разных сторон улицы послышался какой-то шум: тихое шуршание, дробное постукивание, что-то похожее на шелест фантиков от конфет. Звук постепенно нарастал, становился все громче и шел, казалось, отовсюду.

— Урны! — первым выкрикнул Лютов.

И в тот же миг Мила увидела, как из чугунных урн, расставленных вдоль мостовой с обеих сторон, поднимается мусор. Она непроизвольно скосила глаза на ближайшую статую кикиморы: та злорадно ухмылялась и с торжеством смотрела на Милу своими бронзовыми глазами. Мила от досады скрипнула зубами. Казалось, невидимые обитатели улицы Ста Личин были здесь всюду, наблюдали за непрошеными гостями и не желали оставлять их в покое.

Мусор тем временем поднялся над урнами выше человеческого роста. Комки бумаги, конфетные обертки, огрызки, шкурки, пустые бутылки облаками зависли над мостовой.

— Мне это не нравится, — сказал Капустин, непроизвольно пятясь назад.

И в ту же секунду, словно по чьей-то команде, облака мусора со всех сторон ринулись на четверых сбившихся в кучку людей.

— Анакрузис! — в четыре голоса выкрикнули ребята, выбрасывая вперед руки с перстнями.

Первую волну откинуло заклинанием: несколько бутылок со звоном разбилось о стены ближайших домов. А в сторону ребят уже неслись новые облака мусора.

— Агрессио фермата! — одновременно крикнули все четверо.

Часть мусора зависла в воздухе, но новые облака все прибывали и прибывали. Казалось, мусор несло сюда с самых окраин улицы.

— Это не поможет! — крикнула Улита. — Его слишком много!

Мила окинула взглядом ближайшие дома, и вдруг заметила, что дверь дома напротив приоткрыта.

— Смотрите! — крикнула она. — Дверь! Мы можем там спрятаться!

Улита дважды выкрикнула «Агрессио фермата!», стрельнув светом магического перстня в разные стороны. Ближайший к ним мусор завис в воздухе. Выиграв благодаря Улите немного времени, ребята рванули к открытой двери небольшого приземистого здания. На бегу Мила успела заметить, что со стороны фасада в этом здании не было окон.

— Быстрее! — крикнула ей в спину Улита.

Мельком разглядев вырезанную на наружной стороне двери руну, Мила потянула на себя дверную ручку и забежала внутрь первая. Обнаружив, что оказалась в полной темноте, она воскликнула:

— Свет!

Карбункул в ее перстне тотчас засветился алым огнем, освещая пустую комнату без единого окна.

— Свет! Свет! — вторили ей голоса Улиты и Лютова.

Последним в помещение вбежал Капустин, захлопнув за собой дверь. От этого звука Мила сначала почувствовала неясное беспокойство, а уже секунду спустя — по телу прокатилась волна паники; горло сдавило от тошноты.

Все повернулись к Капустину. Секунд десять на Сергея, не мигая, смотрело три пары глаз. Воцарилась гнетущая тишина. Капустин удивленно поморгал, не понимая, чем вызвано такое внимание к его персоне.

— Капустин, ты идиот! — то ли шипением, то ли рычанием нарушил затянувшееся молчание Лютов.

Глаза Сергея удивленно округлились, но лишь на мгновение. Уже в следующую секунду его брови сошлись на переносице, а губы сложились в тонкую линию. Он ответил Лютову враждебным взглядом прищуренных глаз и холодно произнес:

— Поосторожнее, Лютов.

— Да пошел ты! — сквозь зубы процедил тот, буравя Сергея испепеляющим взглядом. — Ты что, ослеп? Не видел, какая руна была на двери? Ты понимаешь, что наделал, придурок?!

— Эй, потише! — уже не так уверенно, но все еще воинственно ответил Сергей. — Чего разорался?

Мила прекрасно помнила изображенную на двери руну и имела примерное представление, чем это грозит, — она почувствовала, как от паники на лбу начала выступать испарина. Они были заперты!

— Да ты… — Лютов от ярости подавился невысказанными словами. — Там была руна Нужда, придурок! Руна Вия — демона загробного мира! Эту дверь нельзя было закрывать!!! Дошло до тебя? Кретин, блин!

— Заткнись, Лютов! — не сдержавшись, воскликнула Мила; после его слов на лице Капустина появилось такое растерянное и виноватое выражение, что ей стало его жалко. В конце концов, каждый может ошибиться. — Оставь его в покое!

— Сама заткнись, Рудик! — переключился на Милу Лютов, устремляя на нее взбешенный взгляд сияющих яростным блеском черных глаз. — Не нарывайся, а то я перестану жалеть, что мы тут застряли!

— Не смей ей угрожать! — вступился за Милу Сергей.

— Не вякай! — с надменно-презрительным выражением на лице бросил ему племянник Амальгамы.

— Уйми свое зарвавшееся эго, Лютов! — крикнула Мила.

В этот момент она ненавидела Нила Лютова всеми фибрами своей души. Никогда еще он не казался ей таким омерзительным. Ей хотелось его ударить, и, судя по яростной судороге, исказившей лицо Лютова, он испытывал те же чувства по отношению к ней.

— Напросилась, Рудик, — донеслось до Милы его шипение.

Она видела, что он резко вскинул руку с перстнем — морион стремительно разгорался черным пламенем. Но в этот момент произошло вовсе не то, чего ждала Мила. Ей в лицо словно выплеснули ведро холодной воды — она судорожно втянула в легкие воздух, машинально отворачиваясь. Однако, спустя пару секунд, когда все прошло, к своему изумлению, Мила обнаружила, что она совершенно сухая — ни капли влаги. В поле зрения попала фигура Лютова. Он стоял, точно как она, хватая ртом воздух. Глаза его были выпучены, а руки словно пытались вытереть с лица воду, которой там не было.

— Это я называю — «принять холодный душ», — спокойно, почти флегматично произнесла Улита.

Вокруг ее перстня струился тусклый свет, рассеивающийся прямо на глазах. Это говорило о том, что камень Улиты только что выбросил порцию магической силы.

— Успокоились? — спросила Улита, поочередно глядя то на Лютова, то на Милу. — Будете выяснять отношения в другой раз, а сейчас у нас проблема. На двери была руна Нужда. Кроме всего прочего, эту руну применяют для заточения. Мы не просто в запертой комнате, мы в кругу — запечатаны магией нижнего мира. Эта злосчастная дверь сама по себе не откроется. Короче, мы влипли. Будем орать друг на друга или выбираться отсюда?

Мила косо посмотрела на Лютова, но затевать с ним свару больше не стала. Про себя она отметила, что как ни был зол Лютов, но свечение его перстня, в тот момент, когда он собирался на нее накинуться, было просто черным, без малейшей примеси синевы. Она прекрасно помнила, что во время многих их стычек его морион разгорался иссиня-черным — светом черной магии. Но использование черной магии во время Соревнований фактически означало для Лютова полное поражение, и он прибегать к ней не стал. Мила уже не впервые отмечала для себя расчетливость и колоссальный самоконтроль Лютова. Да, на его лице ясно читалось желание стереть ее с лица земли, но, кроме всего прочего, он хотел выиграть Соревнования, и не позволил ярости взять верх над этим желанием.

Мила видела, как Улита прошлась вдоль стен комнаты, вероятно, в поисках другого выхода. Закончив, она разочарованно вздохнула.

— Так и есть — дверь с руной Нужда единственная. — Она окинула взглядом остальных ребят. — Идеи будут?

— Может, давайте попробуем что-нибудь простое? — предложила Мила. — Вдруг подействует?

Раздался язвительный, холодный смешок. Мила дернулась, встретившись с взглядом черных глаз Лютова. Он с ехидным видом кивнул в сторону двери:

— А ты просто попроси ее вежливо. Может, она и откроется.

— Попридержи остроумие для более подходящего случая, — одернула его Улита. — Она права, надо хоть что-то пробовать делать — все лучше, чем бездействие. А если у тебя есть стоящие идеи, как нам выбраться отсюда, — выкладывай.

Лютов холодно посмотрел на Улиту, но промолчал. Лишь скрестил руки на груди, как бы демонстрируя, что не собирается тратить силы на пустые затеи.

Мила подошла к двери, направила на нее перстень с карбункулом и произнесла:

— Апертус!

Вокруг руки вспыхнуло красное пламя магического света, но дверь даже не шевельнулась на петлях.

Мила боялась посмотреть на Лютова, зная, что увидит на его лице презрительно-торжествующую ухмылку. Она и сама не верила, что подействует, но все равно чувствовала, что должна попробовать.

— Ну, по крайней мере, мы знаем, что простые заклинания нам не помогут, — философски заметила Улита.

— Может, просто выломать ее, эту чертову дверь? — предложил Капустин; на его лице читалась мрачная решимость.

Подойдя к двери, он слегка налег на нее, словно проверяя прочность, и повернулся к Лютову.

— Поможешь?

Лютов в ответ лишь с высокомерным возмущением вскинул бровь. Сергей окинул его мрачным взглядом, верно истолковав мимику Лютова, и тяжело вздохнул.

— Вот урод, — тихо пробормотал он себе под нос.

Отойдя назад шагов на пять, Сергей разогнался и плечом хорошо приложился к двери. Дверь даже не содрогнулась, словно лежала в застывшем цементе.

Капустин потер ушибленное плечо и с досадой выругался. Прислонившись к ближайшей стене, он озадаченно погрузил пятерню в светлую копну волос и вдруг приглушенно охнул.

— Какого… Это еще что?!

Мила бросила на него быстрый взгляд и заметила, что тот с ужасом смотрит на свою ладонь: после того, как он отвел руку от головы, между пальцев у него остался клок светлых волос.

— У тебя вылезают волосы, — испуганно глядя на Сергея, пробормотала Улита.

Мила непроизвольно перевела на нее взгляд и ахнула: даже на расстоянии в десять шагов она хорошо видела, что кожа на лице Улиты словно съежилась, на лбу, вокруг глаз и рта расползлись глубокие уродливые морщины. Казалось, что Улита постарела лет на сорок.

— О нет… — прошептала Мила, таращась на девушку во все глаза.

— Что? Что такое?! — резко спросила та.

— Твое лицо… морщины, — несвязно ответила Мила.

Глаза Улиты расширились, выражая недоверие и ужас; резким движением она вскинула руки к лицу.

— Что происходит? — едва слыша собственный голос, просипела Мила.

— Чары Вия, — хладнокровно глядя на Улиту, сообщил Лютов.

У него был такой вид, будто происходящее его не касалось, словно он был тут случайным прохожим. Его безучастность вызвала у Милы приступ тупого бешенства.

— Какой Вий?! — воскликнула она, испепеляя Лютова яростным взглядом и одновременно ловя себя на мысли, что боится дотронуться до собственных волос. — Здесь же нет никакого Вия!

— Рудик, ты ребенок, что ли? — раздраженно воскликнул Лютов, повысив голос. — Руна Нужда запечатывает определенное место, символически называемое «круг». В этом круге вступают в силу Чары Вия. Его самого тут и не должно быть! Ты же не веришь, что Господь Бог спускается с облаков на землю?

— А почему нет? — нахмурившись, тихо пробормотала Мила, скорее чтобы просто позлить его, чем отвечая на вопрос.

— Дура, — отрезал Лютов. — Чары Вия — это просто определенного вида магия. Для того чтобы она начала действовать, необходим только один-единственный фактор — запечатанное руной Нужда замкнутое пространство.

— И как они действуют, эти Чары? — спросила Мила, резко повернувшись к Улите, — смотреть и дальше, как Лютов умничает, у нее не было ни малейшего желания.

— Считается, что в том месте, которое запечатано Чарами Вия, его глаза открыты. А взгляд Вия действует как сильный сглаз, — ответила Улита, будто бы непроизвольно прикрывая лицо одной рукой, из-за чего ее голос звучал немного приглушенно. — Сначала человеку становится плохо, потом совсем паршиво и…

— Короче, мы тут копыта можем откинуть, если не выберемся, — бесцеремонно вставил Капустин, снимая со светлой шевелюры еще одну толстую прядь.

Мила содрогнулась: волосы в руках Сергея выглядели настолько пугающе, что ее горло сдавил железный обруч паники. Мила едва удержала непроизвольное движение руки, с трудом подавляя желание проверить собственные волосы. Ей вдруг пришло в голову, что она не видит себя со стороны, а ведь с ее лицом может происходить то же самое, что и с лицом Улиты. Она украдкой оглядела остальных, остановив взгляд на Лютове.

«А с этим вроде все в порядке, — с удивлением подумала Мила. — Чары Вия на него, как будто, не действуют. — И уже со злорадством мысленно добавила: — Хотя, конечно, зараза к заразе не липнет».

В запертой комнате воцарилось гнетущее молчание. Мила могла поклясться, что не только она одна сейчас вспоминает непременное условие Соревнований — никакой помощи со стороны. Им не помогут. Вся ирония заключалась в том, что Мила, как наверняка и все остальные, не слишком серьезно отнеслась к этому предупреждению: попадете в беду — никто не придет на выручку.

— Сидеть нам тут до третьих петухов, — вполголоса, словно обращаясь к самому себе, пробормотал Капустин.

Он сполз по стене вниз и теперь сидел на полу; его руки, как зачарованные, тянулись к голове, и Сергей с видимым усилием каждый раз опускал их на колени.

— При чем здесь петухи? — угрюмо проворчала Мила.

— Считается, что Вий исчезает с третьими петухами, — вместо Сергея ответила Улита.

За все это время она так и не отвела руки от лица, прикрывая его почти полностью. Только глаза затравленно моргали под испещренным старческими морщинами лбом.

— Петушиный крик символизирует наступление рассвета. Орут они на рассвете, — вяло уточнила она.

Мила поразилась самообладанию Улиты: она не плакала, касаясь руками своего морщинистого лица, не тряслась, как в лихорадке, и говорила ровным голосом, не сбиваясь и не заикаясь, — ни малейших признаков истерики, лишь сдержанное волнение.

— Только до рассвета очень далеко, — подал голос Лютов. — Целая вечность. Здесь, — он обвел взглядом помещение без единого окна, — рассвет вообще никогда не наступит.

Из-за раздражения, которое вызывал в Миле Лютов, она хотела съязвить, что с его страстью к важничанью он легко сойдет за петуха — прокукарекал бы три раза и не надо никакого рассвета… как вдруг ее осенило!

— Погодите, — вскинулась она. — А зачем нам рассвет? — Она оглядела остальных и прямо посмотрела на Улиту: — Ты же сказала, что Вий исчезает с третьими петухами! Не с рассветом, а именно с третьими петухами! По идее, после третьих петухов Чары Вия должны перестать действовать! Нам просто нужен петух!

Улита с Капустиным переглянулись, на их лицах отразилось оживление. Лютов только громко фыркнул:

— Бредовая идея! Но даже если бы она сработала, где ты возьмешь петуха, Рудик?

Даже не задумавшись, Мила кивком головы указала на Улиту и Капустина.

— Они должны знать.

И уже обращаясь отдельно к Сергею, добавила:

— Ты же говорил, что зоочары — это ваш конек. А на боевой магии ты создал ужа. Значит, вы можете наколдовать и петуха, разве нет? Всего-то и нужно, чтобы он трижды прокукарекал.

Капустин с Улитой снова обменялись взглядами.

— Это может сработать, — сказала ему Улита. — Чары Вия теряют свою силу с третьими петухами — это непременное условие. А если петуху захочется петь не на рассвете, то это уже побочный фактор. Принцип действия любой магии — выполнение ее законов, то есть непременных условий, побочные факторы чаще всего просто не учитываются.

Сергей кивнул.

— По крайней мере, попробовать можно.

Он вопросительно посмотрел на Улиту.

— Делай ты, — сказала она, глядя на Капустина поверх прикрывающей лицо ладони.

Сергей поднялся с пола. Его руки все время непроизвольно тянулись к голове. Мила едва сдержала порыв крикнуть ему, чтобы не смел трогать свои волосы. Снятые с головы клочья светлых волос между пальцев Сергея — это было зрелище, от которого к горлу подкатывала тошнота. К ее безграничному облегчению, Капустин, похоже, контролировал, хоть и не без труда, зудящее желание проверить, есть ли у него на голове еще волосы. Решительно вздохнув, он направил сжатый кулак с волшебным перстнем вперед и воскликнул:

— Креацио петух!

Не прошло и двух секунд, как в центре комнаты возник большой белый петух с ярко-красным гребнем. Птица удивленно дернула головой сначала влево, где стояла Мила, потом вправо, где на корточках сидела Улита, после чего, тряхнув красным гребешком, воинственно пошла прямо на Лютова.

Улита, по-прежнему не отнимая руки от лица, захихикала.

— Сейчас будут петушиные бои, — нервно прыснула Мила. — Я ставлю на новенького.

Улита уже откровенно хохотала, зажмурив глаза.

— Капустин, убери свою курицу, — холодно сказал Лютов, не отводя взгляда от решительно направляющегося к нему петуха, — иначе я из нее ужин сделаю.

— Успокойся, Нил, — с плохо скрываемой насмешкой сказал Сергей, — петухи просто не терпят на своей территории себе подобных.

И не успел Лютов ничего ответить на язвительную насмешку в его адрес, как Сергей вскинул руку с бело-черным ониксом, направив перстень на петуха, и воскликнул:

— Агитацио Альба!

Белая птица резко остановилась и завертела тонкой шеей в разные стороны, словно что-то почуяла. Потом вдруг уверенно вскинула голову с красным гребешком и, раскрыв клюв, издала пронзительное «кукареку». Затем на несколько мгновений замерла, словно выжидая. Взгляд Милы невзначай остановился на Улите: ей показалось, что морщины на лбу девушки немного разгладились. Тем временем петух снова закинул голову, и в тот же миг комнату наполнил звенящий петушиный крик.

Когда белый кочет снова выжидающе уставился перед собой, Мила почувствовала, как все трое ее спутников затаили дыхание. Ей казалось, она почти слышит свой голос, шепчущий: «Ну же! Еще раз! Третий раз! Последний!», хотя какой-то частью сознания понимала, что это всего лишь ее мысли, и звучат они только в ее голове.

Четыре пары глаз, не мигая, пристально смотрели на большую белую птицу. Словно не замечая, что стал центром внимания, петух вновь вскинул голову и в третий раз необыкновенно громко, словно отдавал этому крику все свои силы, прокукарекал. И на последней звенящей ноте этого крика дверь на улицу со скрипом отворилась.

Четыре человека и один петух одновременно рванули к сияющему дневным светом дверному проему. Когда, понаставив друг другу синяков локтями и чуть не растоптав суетящуюся под ногами птицу, пленники Чар Вия высыпали на улицу, им пришлось немедленно зажмуриться — дневной свет больно резанул глаза, которые успели привыкнуть к темноте.

Щурясь, Мила заметила, что петух, тряся красным гребешком, резво побежал по улице в правую сторону. Мысленно она пожелала их спасителю удачи, надеясь, что зловредные обитатели улицы Ста Личин — желтоглазые кикиморы — не отловят его и не пустят на жаркое.

— Волосы! — крикнул над самым ухом Милы оказавшийся рядом Капустин.

Мила подняла на него глаза и увидела, что Сергей безжалостно дергает себя за волосы.

— Они больше не выпадают! — ликовал он.

В паре шагов от него Улита нерешительно отвела руки от лица, и Мила перехватила ее взволнованный взгляд. Кожа на лице Улиты снова была гладкой — не осталось ни единой морщинки. Мила улыбнулась ей и покачала головой. Из груди Улиты вырвался облегченный выдох.

— Нам надо торопиться, — холодно напомнил своей напарнице Лютов. — Посмотри, куда указывает карта.

Улита вынула из внутреннего кармана накидки свиток и развернула его. Оценив увиденное, она удовлетворенно кивнула и указала пальцем вперед.

— Нам туда.

— Чего мы тогда ждем? — раздраженно спросил ее Лютов, устремляясь в указанном направлении. — Пошли.

Улита выразительно закатила глаза к небу, словно призывая гром и молнии на голову своего невыносимого напарника. Не сказав, однако, ни слова, быстрым шагом она последовала за ним.

Мила посмотрела на Капустина.

— Я тоже пойду, — сказал Сергей и направился в другую сторону.

Поколебавшись секунд десять, Мила приняла решение.

— Рискну, — сказала она самой себе и вышла на середину улицы.

После чего, сделав глубокий вздох, решительно обернулась.

Как она и предполагала, стоило ей обернуться — и улица-оборотень в который раз изменила свой облик. Там, где очутилась Мила, улица выглядела немного иначе: узкая мостовая, перед домами палисадники, а впереди — высокая, выложенная коричневым кирпичом, стена.

— Тупик, — вслух произнесла Мила, догадавшись, что находится в одном из многочисленных ответвлений-тупичков улицы Ста Личин.

Не успела она подумать, что ей делать дальше, как сзади послышались быстрые шаги. Она уже сделала было крохотное движение корпусом, чтобы обернуться, но знакомый голос остановил ее.

— И даже не думай оборачиваться, напарница, — весело сказал за ее спиной Гарик. — Пора уже нам искать наш артефакт, а не друг друга.

И они искали. Четверть часа Мила и Гарик, крепко держась за руки, чтобы улица Ста Личин не смогла снова их разлучить, следовали маршрутом, который указывала им карта. Если тропинка на карте подводила их к какому-нибудь дому, они не спешили заходить туда, зная наверняка, что выйдут уже в другом месте. В худшем случае улица Ста Личин могла перекинуть их прямо к шлагбауму, туда, откуда они начали свой путь. Это гарантировало бы им поражение в испытании, поэтому приходилось проявлять осторожность. Они заглядывали в окна, глазами выискивая что-то, что могло бы оказаться их артефактом. Чаще всего, пока они обследовали дом снаружи, тропинка на карте, подойдя к самому порогу, делала разворот на сто восемьдесят градусов и уходила дальше по улице. Каждый раз они следовали за ней. Когда по подсчетам Гарика не пройденной оставалось меньше четверти улицы, им встретился Лютов.

Он выбежал из двухэтажного дома: ветхого, с трухлявыми дверьми и оконными ставнями, с осыпающейся черепицей на крыше. Вид у Лютова был раздраженный и злой. Не замечая Милу с Гариком, он почти бегом рванул в том же направлении, в котором двигались и они.

— Эй, Нил! — окликнул его Гарик; его взгляд стал хмурым и подозрительным.

Лютов остановился. По движению лопаток на его спине Мила заметила, как он сделал глубокий вдох, словно был раздосадован тем, что его остановили. Лютов не стал поворачиваться, а дождался, пока Мила с Гариком подойдут к нему.

— Что-то случилось? — спросил Гарик. — Вид у тебя какой-то нервный.

— Не твое дело, — огрызнулся Лютов.

Он попытался обойти Гарика, но тот удержал его, схватив за руку.

— Подожди. Где Улита?

Лютов зло посмотрел на Гарика и сквозь зубы процедил:

— Мне нет до нее дела. Сама провалилась — сама пусть и выбирается. Я собираюсь найти наш артефакт, мне некогда тратить время на эту…

Он выдернул руку и, задев плечом стоящую рядом с Гариком Милу, побежал вперед по улице.

— У Улиты неприятности, а он ее бросил, я правильно поняла? — потирая плечо, спросила у Гарика Мила.

— Кажется, да, — ответил он и посмотрел на дом, из которого выбежал Лютов. — Она наверняка здесь. Пошли, попробуем ей помочь.

Подходя к дому, Мила заметила, что окна на первом этаже снаружи заколочены досками. Оказавшись внутри, они обнаружили только узкий коридор и лестницу на второй этаж.

— Окна на первом этаже заколочены, дверей нет, — возмутилась Мила. — Что за дурацкий дом?

— Спросить бы у хозяев, да они все попрятались, — ответил ей Гарик, поднимаясь по скрипучей лестнице с трухлявыми ступенями; Мила последовала за ним.

Миновав лестницу, они очутились в пустой комнате. Из окон, лишенных рам, бил яркий дневной свет, а посреди комнаты в полу зияла небольшая черная дыра.

— Улита? — позвал Гарик, подозрительно посматривая на дыру.

— Я здесь, — раздался приглушенный голос из-под пола.

— Ты в порядке?

— Кажется, ногу вывихнула, когда упала, — сообщила из дыры Улита. — А так нормально.

Осторожно ступая по скрипучим доскам пола, Гарик направился к центру комнаты. Мила следовала за ним, но на полпути к дыре он остановил ее.

— Боюсь, двоих этот пол не выдержит. Лучше, если ты не будешь пока подходить ближе.

Мила ответила тяжелым вздохом, но послушалась.

В паре шагов от дыры Гарик опустился на корточки.

— Ты пробовала левитировать? — крикнул он в дыру.

— Да, но для меня слишком высоко, — ответила снизу Улита. — Мне не удается подняться до второго этажа.

Гарик придвинулся еще ближе к дыре в полу и замер, когда одна из досок под ним предательски скрипнула.

— Неприятно признавать, что не всесилен, однако придется: я тоже не смогу поднять тебя с такой глубины, — снова обратился он к Улите. — Давай сделаем так: ты поднимешься так высоко, как только сможешь, а оттуда я уже попытаюсь тебя поднять.

— Хорошо! — ответила Улита.

Гарик повернулся к Миле.

— Что бы ни случилось, к дыре близко не подходи, — сказал он.

Мила недовольно нахмурилась.

— Знаешь, мне совсем не нравится эта просьба, — честно призналась она.

— Знаю, — усмехнулся Гарик, — ты не Лютов, бросить на произвол судьбы — не в твоем характере, захочешь выручить. Но, тем не менее, пообещай мне, что не полезешь нас вытаскивать, если меня тоже угораздит загреметь вниз.

— Но, Гарик… — попыталась протестовать Мила.

— Пообещай, — настойчиво повторил он, не дав ей договорить. — Кто-то должен будет позвать на помощь, чтобы вытянуть нас с Улитой, если я тоже упаду. Кроме тебя сделать это будет некому. — Мила поразилась: несмотря на всю сложность ситуации, синие глаза Гарика смотрели на нее с мальчишеским озорством и улыбались. — Мила, ну не тяни ты кота за хвост… Обещай!

Мила возмущенно выдохнула.

— Где ты здесь видишь кота… Ох, ну хорошо, я обещаю!

Гарик кивнул, вытащил из внутреннего кармана накидки свиток с картой и бросил его Миле. Неожиданно для самой себя, Мила поймала его и вопросительно уставилась на Гарика.

— Пусть будет у тебя. Если я свалюсь вниз, карта мне там не понадобится.

Он снова повернулся к дыре.

— Готова? — спросил он Улиту.

— Да! — раздался ее голос снизу.

— Поднимайся!

Мила не знала, что происходит внизу и поднимается ли Улита, но видела, как Гарик перевернул перстень на правой руке, так что камень оказался с внутренней стороны ладони. Потом он оперся другой рукой почти о самый край обрывающейся в воздухе доски, которая под его весом опасно потрескивала, и переместил центр тяжести вперед, наклонившись над дырой. Прошло совсем немного времени, когда снизу раздался голос Улиты:

— Все, выше не получается. Извини.

Гарик кивнул, выражение его лица было скорее обнадеживающим, чем разочарованным, поэтому Мила не поняла, за что извинялась Улита.

— Все отлично! — сообщил в ответ Гарик. — Отсюда я смогу тебя поднять.

Он протянул руку с перстнем над дырой в полу ладонью вниз. На его лице отразилась сосредоточенность. Топаз в перстне Гарика начал светиться, распространяя вокруг себя золотое сияние. Мила охнула от изумления, когда золотистый свет стал сплетаться в тонкие канатики, которые быстро опускались прямо в дыру. Доски под Гариком затрещали сильнее. Миле показалось, что они вот-вот потрескаются и Гарик упадет вниз. Однако пол, к счастью, пока выдерживал его вес.

Вскоре над дырой появилась голова Улиты. Девушка была плотно обхвачена канатиками из золотистого света, который шел от перстня Гарика. За головой показались шея и плечи Улиты… В следующее мгновение произошло две вещи: золотистое сияние топаза потухло, в тот же миг Гарик ловко схватил Улиту за руки, не дав ей упасть обратно, и потянул на себя. Позабыв про данное ею обещание, Мила бросилась к ним и помогла Гарику вытащить Улиту из дыры.

Только после того, как все трое отползли от провала в полу на безопасное расстояние, они смогли облегченно выдохнуть.

Мила посмотрела на Улиту: ее лицо и одежда были в пыли и грязных пятнах. Девушка потянулась к левой ноге и, болезненно скривившись, потерла щиколотку.

Гарик поднялся с пола, стряхивая пыль с ладоней.

— Нога сильно болит? — спросил он у Улиты.

Та поморщилась.

— Терпимо. Как вы узнали, что я здесь… провалилась?

— От твоего напарника, — ответил Гарик. — Сказал, что ему некогда тебя вытаскивать, и умчался искать ваш артефакт.

— Если не найдет, я его превращу в костыль, — угрюмо пообещала Улита. — От костыля мне сейчас пользы будет больше, чем от такого… напарника.

— Преврати, — с ухмылкой согласился Гарик. — Тогда из вас точно получится отличная команда.

Улита вздохнула.

— Боюсь, даже став костылем, этот мальчишка найдет способ от меня улизнуть. Ему не нравится работать в команде. Он, видите ли, одиночка.

— Ну, насколько я знаю, в Золотом глазе друзья у него есть, — заметил Гарик.

Мила скептически хмыкнула.

— У него нет друзей, Гарик, — покачала она головой. — У него есть свита.

Улита кивнула.

— Вот в это я скорее поверю.

— Ладно, ну его к черту, — сказал Гарик и обратился к Улите: — Сможешь подняться? Нужно выбираться отсюда.

Пока Гарик помогал Улите подняться, Мила вытащила из-под накидки карту, которую успела спрятать туда, прежде чем броситься на подмогу Улите. Она собиралась уже отдать ее Гарику, как вдруг…

Карта вспыхнула прямо в ее руках яркими искрами, как бенгальский огонь. Вскрикнув, Мила отбросила ее в сторону. Не прошло и пяти секунд, как свиток желтого пергамента превратился в горстку пепла. Гарик с Милой ошеломленно смотрели на остатки карты. Все трое, включая Улиту, были так поражены произошедшим, что вмиг онемели.

— Все, — наконец нарушила молчание Мила. — Мы проиграли.

Гарик резко вскинул на нее глаза. Его губы упрямо сжались, а во взгляде появился азарт и решимость.

— Вы возвращайтесь к беседке, — твердо сказал он и посмотрел Миле в глаза. — А я найду наш артефакт.

Мила воззрилась на него в ужасе.

— Но как ты найдешь его без карты?!

— Мне кажется, я знаю, где искать, — ответил Гарик. — Если, конечно, я все правильно рассчитал.

Мила смотрела на него с открытым ртом. Правильно рассчитал?!! Это без карты-то? Как это возможно?!

— Но раз карта сгорела, значит, время истекло, — хмурясь, напомнила Мила. — Мы опоздали!

Гарик упрямо покачал головой.

— Я не уйду отсюда без артефакта. Возвращайтесь.

Подойдя к окну, Гарик вскочил на подоконник и в следующее мгновение спрыгнул вниз. Мила увидела, как его накидка взлетела в воздух, словно огромное черное крыло, и бросилась к окну. Перегнувшись через подоконник, она успела заметить, как в полуметре от земли Гарик применил левитацию и на секунду застыл в воздухе, но тут же приземлился на ноги и, не оглядываясь, помчался вперед по улице Ста Личин.

— Удачи, — шепнула ему вслед Мила и вернулась к Улите.

— Он найдет, — убежденно сказала девушка, глядя на Милу. — Гарик — лучший.

Та после секундного колебания кивнула в ответ.

— Нам нужно выйти отсюда, — сказала Мила. — Давай я помогу тебе подняться.

На площадке возле парковой беседки, кроме профессора Безродного, уже были Фреди и Капустин. Фреди держал в руках какой-то сверток. Мила решила, что это их с Капустиным артефакт. Она кивнула ему, поздравляя с успешно пройденным испытанием. Профессор Безродный отвел Улиту к ближайшей скамейке, где в ожидании сидели двое магов из Дома Знахарей. Он еще не успел вернуться, как со стороны улицы Ста Личин появился Лютов. Он почти бежал, неся в правой руке какой-то предмет.

Мила разочарованно вздохнула: и тем, и другим соперникам удалось отыскать их артефакт. Она не верила, что Гарик сможет это сделать без карты.

— Не расстраивайся, — сказал ей Капустин, видимо, заметив, как Мила поникла при появлении Лютова. — Еще два испытания впереди.

Мила только кивнула в ответ.

— Вернулись пятеро участников, — подходя к ним, сказал профессор Безродный. — Где Гарик?

— Ищет артефакт, — не поднимая глаз на профессора, ответила Мила.

— Нам предстоит подвести итоги испытания, — сказал куратор Соревнований. — Без него мы не можем начать. Ждем.

Минут десять Мила напряженно смотрела в сторону парковой дорожки, в конце которой виднелся шлагбаум, и уже за ним — пыльная мостовая улицы Ста Личин. Гарик не появлялся. Но стоило ей только на несколько секунд отвести взгляд, как вдруг…

— Эй, смотрите! — воскликнул Капустин. — Гарик идет!

Мила вскинулась, подняв глаза, и улыбнулась.

Гарик шел быстрым шагом, приближаясь к шлагбауму со стороны улицы Ста Личин. Вот он поднял шлагбаум, прошел под ним, и тогда Мила заметила — в руках он что-то нес. Когда он миновал парковую дорожку и вышел на площадку у беседки, она, наконец, смогла рассмотреть эту вещь. Это был странной формы черный сосуд.

— Все в сборе, — объявил профессор Безродный. — Можно начинать.

Он отошел к беседке и тотчас вернулся обратно. В руке у него появился большой прозрачный шар, словно наполненный живым, серовато-белым дымом.

— Всех участников Соревнований прошу подойти поближе и стать полукругом в трех шагах от меня.

Когда ребята выполнили указание профессора, он добавил, обращаясь ко всем шестерым:

— Смотрите на шар и, пока не скажу, не отводите взглядов.

Мила посмотрела в центр шара: внутри то поднимались, то опускались серовато-белые клубы. Она услышала, как профессор тихо и неразборчиво произнес какое-то очень длинное заклинание, и тут же у Милы возникло ощущение, будто ее лба коснулась чья-то теплая сухая ладонь. Прикосновение было приятным. Не успела Мила почувствовать расслабленность во всех мышцах тела, измученного беготней последних двух часов, как невидимая ладонь уже оторвалась от ее головы.

— Теперь я попрошу вас всех немного подождать, — сказал профессор, накидывая на прозрачный шар край своей накидки. — Судьям нужно посовещаться, перед тем как выставить вам оценки за испытание.

С этими словами он направился к беседке, где его ждали профессор Шмигаль, профессор Чёрк и Владыка.

Как только судьи вместе с профессором Безродным уединились в беседке, Мила с нетерпением повернулась к Гарику.

— Как?! Как ты нашел эту штуку?

На лице Гарика заиграла сияющая улыбка. Он явно был доволен тем, как все завершилось.

— Алатырь, — коротко ответил он.

— Руна Алатырь? — уточнила Мила и, получив в ответ утвердительный кивок Гарика, непонимающе заморгала. — И какое отношение… то есть… При чем тут руна Алатырь?!

Гарик посмотрел на Милу с упреком — очевидно, в вину ей вменялась ее недогадливость.

— Руна Алатырь символизирует Основу, краеугольный камень вообще всего или, в некоторых случаях, чего-то отдельно взятого, — объяснил Гарик. — Вся эта беготня по улице Ста Личин была затеяна только для того, чтобы каждый из нас нашел свой артефакт. Наш артефакт был сегодня для нас краеугольным камнем, главной целью. Если он чем-то и должен был здесь помечен, то только руной Алатырь. А я решил, что его должны были пометить. Не могло такого быть, чтобы артефакты просто побросали в кусты и отправили нас их искать.

— Ладно, — с трудом успевая за ходом его мысли, кивнула Мила. — Но как ты узнал, куда идти?

Гарик хмыкнул.

— Ну, это было не так уж сложно. Мы прошли улицу больше, чем на три четверти. Нужно было просто исследовать тот отрезок, где мы еще не были, обращая внимание только на места, помеченные руной Алатырь. Мне по пути встретилось два таких места. Первой была деревянная урна для мусора, но она была пустой. Думаю, там был спрятан артефакт Фреди: на поляну он вернулся первым, а урна была ближайшим из тайников. Вторым местом, которое было помечено руной Алатырь, оказался небольшой магазинчик в одном из тупиков улицы: без названия, но с вывеской «Открыто» на двери. Внутри никого не было, с витрин как будто корова языком все слизала, зато в центре, на полу, стоял вот этот самый сосуд из черного стекла, закрытый пробкой. Это явно был один из артефактов. А поскольку по дороге, еще раньше, чем я миновал урну с первой руной Алатырь, мне встретился Лютов… он нес какой-то предмет и очень торопился обратно к шлагбауму… я логично предположил, что в руках у него был их с Улитой артефакт, а значит, черный сосуд — именно то, что мы с тобой должны были найти.

Мила была потрясена. Она не верила, что Гарик сможет найти артефакт без карты и теперь считала, что сомневалась в нем зря.

В этот момент к ним подошли судьи во главе с Владыкой Велемиром. Увлеченная разговором с Гариком, Мила не заметила, как они покинули беседку.

— Судьи готовы объявить итоги первого испытания, — произнес Владыка.

В его руках был длинный свиток. Пока он разворачивал его, шестеро участников Соревнований бросали взволнованные взгляды то друг на друга, то на Владыку. В напряженном молчании шорох пергамента казался чрезмерно громким.

— Альфред Векша… — Велемир одобрительно улыбнулся Фреди. — Судьи по достоинству оценили согласованность твоих знаний с действиями. Ты единственный, кто прошел испытание, не совершив ни одной ошибки и одновременно выполнив задание в срок. Ты принес артефакт на поляну первым и сделал это раньше установленного времени…

— Сергей Капустин… Судьи по достоинству оценили твое умение исправлять собственные ошибки. Ты допустил оплошность, виной чему было слабое знание славянских рун, но безупречное владение зоочарами позволило тебе реабилитироваться. Ты успел вернуться на поляну до истечения установленного времени. Фреди и Сергей, вы справились с задачей и получаете высшую оценку — Меч…

— Улита Вешнева… Судьи по достоинству оценили твое самообладание. Умение сохранять хладнокровие даже в самых сложных ситуациях — ценное качество для мага. Ты проявила отличное владение Чарами Иллюзии и сумела погасить конфликт, который мог обернуться трагичными последствиями для четверых человек. Однако на поляну ты вернулась позже установленного времени и без артефакта…

— Нил Лютов… Судьи по достоинству оценили твою способность выполнить задачу. Ты разгадал местонахождение артефакта и сумел отыскать его в одиночку, проявив незаурядную целеустремленность. Обнаружил отличное знание славянских рун и магии нижнего мира. Однако при этом не сумел проявить такое важное качество, как взаимовыручка, когда не оказал помощь своей напарнице и бросил ее в беде. И чуть было не нарушил правила Соревнований, намереваясь использовать магию против твоего соперника. — При этих словах Лютов угрюмо скосил глаза на Милу. — Ты принес артефакт на поляну, но сделал это чуть позже установленного времени. Улита и Нил, ваша оценка снижена — Гримуар…

— Мила Рудик… — Мила затаила дыхание. — Судьи по достоинству оценили твое стремление искать и находить выход в самых сложных ситуациях, пользуясь как знанием заклинаний, так и находчивостью ума. Ты не оставила без внимания крик о помощи, проявив тем самым готовность всегда прийти на выручку. Все это достойные качества. Тем не менее на поляну ты вернулась без артефакта…

— Гарик Смелый… — Велемир улыбнулся и едва заметным кивком головы выразил Гарику, как показалось Миле, уважение. — Судьи по достоинству оценили твое упорство. Выполнить задачу, когда дело уже кажется проигранным, — это качество, которое дорогого стоит. Ты проявил блестящее знание славянских рун и хорошие аналитические способности. Справился со всеми препятствиями, которые возникали во время испытания. Оказал поддержку сопернику. Все это учтено. Однако правила есть правила… Гарик и Мила, ваш артефакт был найден значительно позже установленного времени, поэтому оценка снижена — Гримуар…

Мила невольно покосилась на Гарика. Тот, заметив ее взгляд, удовлетворенно кивнул, давая понять, что оценка кажется ему вполне приемлемой. Полностью полагаясь в этом вопросе на Гарика, Мила облегченно выдохнула. Если Гарик считает, что их дела обстоят неплохо, значит, так оно и есть. По крайней мере, судьи поставили им такой же балл, как Улите и Лютову. Впереди них были только Фреди с Капустиным. И вправду — могло быть хуже.

Профессор Безродный разложил прямо на земле перед шестеркой студентов все три найденные ими на улице Ста Личин артефакта.

— Предметы, которые вы видите перед собой, — сообщил профессор, — это подсказки. Разобравшись в значении этих подсказок, вы узнаете, что ждет вас во время второго испытания и где оно состоится.

Ребята с неподдельным интересом изучали лежащие перед ними вещи.

— Артефакт, который нашли победители сегодняшнего испытания, — это плащ.

Профессор поднял его с земли — обычный черный плащ с широким капюшоном.

— Вам предстоит облачиться в такие плащи во время второго испытания.

Ребята посмотрели на профессора с недоумением, но тот не стал ничего объяснять.

— Артефакт, найденный другой парой участников, — маска.

Мила машинально перевела взгляд на серую маску с тонкими тряпичными завязками.

— Артефакт, найденный сегодня последним, — сосуд.

Все, включая и Милу с Гариком, посмотрели на закрытый пробкой сосуд из черного непрозрачного стекла.

Профессор поднял сосуд с земли и ловким движением вынул пробку. Сначала из горлышка сосуда выскользнуло небольшое облачко тумана, вполне безобидное на вид. На лицах шестерых ребят, собравшихся вокруг профессора Безродного, отразилось недоумение. Но уже в следующее мгновение им пришлось резко отпрянуть — из тумана в их сторону бросилось какое-то существо. Его очертания были размытыми, и единственное, что успела разглядеть Мила, это с шипением распахнувшуюся в нескольких сантиметрах от ее лица пасть с частоколом острых зубов. Мгновение — и призрачное существо растворилось в воздухе вместе с туманным облаком.

— Итак, — произнес Гурий Безродный, закрывая черный сосуд пробкой, — второе испытание состоится седьмого декабря, в воскресенье, ровно в полдень. Место испытания вы должны будете угадать сами, пользуясь подсказками, которые вы нашли на улице Ста Личин. Я и судьи будем ждать вас там в условленное время. Если кто-то из вас не угадает, куда нужно прийти, — он проиграет второе испытание.

Все эмоции и впечатления после первого испытания быстро улеглись. Милу, незаметно для нее самой, затянули учебные будни. Тяжелее всего ей приходилось на уроках Амальгамы. На четвертом курсе у меченосцев началась практическая алхимия.

Амальгама придиралась к Миле буквально на каждом уроке. Сначала Мила переживала и честно пыталась быть усердной, постигая азы алхимии. Но придирки Амальгамы становились все несноснее, и тогда Мила махнула на эту проблему рукой. В какой-то момент до нее дошло, что, независимо от итоговых годовых оценок, она уже, считай, студентка Старшего Дума как одна из лучших учениц Дума Младшего, избранная Магическим Тетраэдром. А значит, все потуги Амальгамы отравить Миле жизнь — на данный момент не более чем схватка комара с драконом: комар может жужжать вокруг дракона, сколько ему влезет, а дракон этого даже не заметит.

Это сравнение пришло Миле в голову как раз на одном из уроков алхимии и показалось ей настолько забавным, что, не сдержавшись, она даже захихикала. Захихикала негромко, но слух у декана Золотого глаза был отменный. Амальгама медленно подплыла к парте, за которой сидела Мила.

— Госпожа Рудик полагает, что алхимия — веселая наука, — проскрежетала она; ее лицо, напоминающее голый череп, перекосило от ярости.

Демонстративно презрительным взглядом она окинула парту Милы: стеклянная колба в центре источала оранжевые пары и, судя по заметному дрожанию стекла, готова была взорваться в любую минуту. Амальгама ядовито хмыкнула.

— Насколько я помню, я давала вам задание приготовить тинктуру, избавляющую от бородавок, — высокомерно вскинув подбородок, сообщила она и с нарочитой гадливостью покосилась на дрожащую колбу Милы. — Судя по неуместным оранжевым парам, которые извергает ваша колба, полученный состав способен избавить человека скорее от жизни, чем от каких-либо кожных наростов. Это Жезл, госпожа Рудик. И поскольку при вашей очевидной безрукости вы считаете для себя возможным веселиться, то я могу вам пообещать, что этот Жезл станет для вас далеко не последним.

Мила опасливо покосилась на дрожащую колбу, на всякий случай немного отодвинула подальше от парты стул, на котором сидела, после чего подняла глаза на Амальгаму и изобразила на лице беззаботную улыбку.

Амальгама сначала опешила от такой наглости и, закипая, готова была уже разразиться новой гневной тирадой, как вдруг на ее лице медленно проступило другое выражение. Она сузила темные глаза, вперившись ими в Милу, побелела и сделала шаг вперед, словно желая задушить сидящую перед ней нахалку собственными руками. Видимо, в этот самый момент Амальгама поняла: даже если она будет ставить Миле Жезл на каждом уроке, это ничего не изменит — нахалка выкрутится, ведь она уже обеими ногами в Старшем Думе!

Мила видела, с каким трудом Амальгама сдержала свой порыв впиться в нее когтями, и от греха подальше сменила беззаботную улыбку на сдержанную. Да, Жезлы, Артефакты и Посохи ей теперь не страшны, но если нервы Амальгамы не выдержат, то с нее станется отравить Милу каким-нибудь смертельным алхимическим ядом — необратимо.

Когда декан Золотого глаза отошла, так ничего и не произнеся, Мила все же почувствовала удовлетворение. Однако про себя решила, что не стоит злоупотреблять своим положением. Она не станет сачковать на уроках алхимии. По крайней мере, кое-чему научиться не помешает. Милу уже давно заинтересовало приготовление алкагеста — универсального растворителя. Она подумала, что будет не лишним научиться готовить этот растворитель как можно лучше. А как капнуть пару капель алкагеста на голову Амальгаме — она потом придумает. Лишь бы только профессор алхимии растворилась наконец без остатка!

После алхимии меченосцы собрались в кабинете зельеварения. Акулина опоздала. Влетев в класс спустя десять минут после звонка, она непринужденно запрыгнула на учительскую платформу, на ходу сообщив:

— Тема сегодняшнего урока — антидоты к приворотным зельям. Рецепты лучших антидотов уже появились в ваших конспектах… которые почему-то ни у кого из вас до сих пор не открыты. Раз уж я сама заполняю ваши конспекты, то почему бы вам в них не заглянуть для разнообразия? Открываем, открываем! Через пять минут все будут пить любовное зелье, влюбляться в соседа по парте и быстренько готовить антидот. Кто не сумеет правильно сварить необходимое для отворота снадобье — останется влюбленным на целые сутки… О, вы уже открыли конспекты?! Вот это я понимаю — тяга к знаниям…

Меченосцы уже на собственном опыте знали, что в таких случаях Акулина вовсе не шутит, а значит, им и в самом деле предстояло пить любовное зелье со всеми вытекающими отсюда последствиями. Единственным спасением от этих «последствий» было правильное приготовление отворотного снадобья, поэтому меченосцы и бросились за подмогой к своим конспектам.

Сообразительный Иларий Кроха, в полной мере осознав, чем ему грозит обещанное преподавателем, оперативно — пока Акулина ходила за любовным зельем — поменялся местами с Кристиной Зудиной, которая села вместо него рядом с Костей Мамонтом.

— Ну вот, — с досадой протянул сидящий за партой позади Милы и Ромки Мишка Мокронос, — а я хотел посмотреть, какая у Илария с Костей получится любовь.

Ромка, хихикая, съехал под стол, а Иларий, который услышал слова Мокроноса даже с соседнего ряда, где теперь его соседкой по парте была Анжела Несмеян, погрозил Мишке кулаком.

— Хорошо мне, — довольно промурлыкал Мокронос за спиной Милы. — Вот когда начинаешь ценить то обстоятельство, что у тебя нет соседа по парте.

Однако Мокронос обрадовался рано. Обнаружив, что одному из учеников не хватает пары, Акулина решила восполнить этот пробел и сама составила Мишке компанию за партой.

После того как все в классе, за исключением, разумеется, профессора зельеварения, выпили любовное снадобье, Мила долго боялась поднять глаза на Ромку. Но Акулина была неумолима:

— Тот, кто сейчас не поднимет глаза на своего соседа по парте, будет пить любовное зелье на всех моих последующих уроках, пока не сдаст тему. — В голосе Акулины прозвучало искреннее изумление: — Я серьезно! У вас же совершенно нет выбора! Я вам его не оставила. Упорствовать нет смысла. Поднимайте глаза.

К чести Акулины, она умела быть убедительной. С тяжелыми вздохами меченосцы сдались.

Миле и Ромке достаточно было взглянуть друг на друга, чтобы стремительно броситься к своим котелкам и незамедлительно взяться за приготовление антидота.

Мила не знала, какими словами описать ту яркую вспышку, которая полыхнула у нее в голове, когда она встретилась взглядом с глазами своего друга, но, если это была влюбленность, то непонятно, почему Милу она так сильно напугала. И почему это чувство при взгляде в синие глаза Ромки было ей вроде бы… знакомо?

Она бросала в кипящую воду ингредиенты, бесчисленное количество раз сверялась с конспектом, боясь ошибиться, помешивала бурлящую смесь, перемещалась взглядом по циферблату часов вместе с секундной стрелкой, снова помешивала и прилагала все усилия, чтобы ненароком не посмотреть на другой конец парты — туда, где сидел Ромка.

Когда отворотное снадобье наконец было готово, Мила наполнила получившейся жидкостью заранее приготовленный флакон, но, вместо того чтобы выпить зелье, уставилась на него перепуганным взглядом, как кролик на удава.

А что, если она ошиблась, когда готовила зелье? Крошечная ошибка — и целые сутки ей предстоит мучиться от неловкости в присутствии своего лучшего друга, испытывая чувства, которых она совсем не хотела.

Мила закрыла глаза и в уме еще раз воспроизвела все проделанные ею действия. Не обнаружив ни единой ошибки, Мила сделала глубокий вдох и открыла глаза. Кажется, она все сделала правильно. Решительно взяв флакон, Мила опрокинула в себя собственноручно приготовленное отворотное снадобье — горячая жидкость обожгла желудок.

Несколько минут Мила сидела с зажмуренными глазами, прислушиваясь к своим ощущениям, пока рядом не раздалось многозначительное покашливание. Она разжала веки, осторожно повернула голову и… выдохнула с облегчением.

И что это на нее нашло полчаса назад? Ромка как Ромка… И фейерверк в голове перестал взрываться, о чем она нимало не сожалела.

Лапшин, судя по выражению его лица, испытывал сходные чувства. Он облегченно сполз на край стула, закинул обе руки за голову и откинулся назад. С сияющей улыбкой на счастливой физиономии Ромка закрыл глаза и сообщил Миле:

— Не-е-е-ет уж, не хочу я в тебя влюбляться. Не поверишь, но я даже испугался вначале… Слушай, может, зелье как-то неправильно подействовало? В смысле… оно же любовное, при чем тут испуг?

— Не знаю, — покачала головой Мила. — Я тоже испугалась. И кстати, Лапшин, я тоже не хочу в тебя влюбляться.

Его лицо только сильнее расплылось в улыбке.

— Здорово!

К концу урока Мила уже совсем избавилась от чувства неловкости, возникшего по вине любовного зелья Акулины. Ей было очень легко от мысли, что она не влюблена в Ромку, а он не влюблен в нее.

После звонка, когда меченосцы уже столпились у выхода из кабинета, Мила подошла к Акулине.

— Ну, — беззаботно улыбнулась опекунша Милы, — урок понравился?

— Честно говоря, не очень, — насупилась Мила, с укором глядя на Акулину.

Та вопросительно приподняла одну бровь.

— Что так?

— А сама, можно подумать, не догадываешься? — еще сильнее нахмурилась Мила.

Акулина коротко рассмеялась.

— Ну не злись. Ты прям как маленькая. Ты же знаешь, у меня такой подход к преподаванию: все и сразу испытывать опытным путем. Знания так усваиваются намного лучше.

Мила вспыхнула.

— О да, очень хорошо усваиваются. То еще удовольствие — смотреть на своего друга, как на… как… Это было ужасно, Акулина! Мы же с ним друзья!

Акулина всплеснула руками.

— Да что такого произошло? В конце концов, после того как ты приготовила и выпила отворотное зелье, все ведь стало как прежде?

— Но…

— К тому же теперь ты знаешь, что представляют собой ваши настоящие чувства.

— Ты о чем? — растерялась Мила.

— Что ты почувствовала, когда выпила любовное зелье и посмотрела на Ромку?

— Ну… была какая-то вспышка в голове… стыдно было… о-о-о-очень неловко… А еще… я испугалась.

— А он?

— Насчет вспышек и всего такого не знаю, но он тоже испугался. Это он сам сказал.

— А что было после того, как ты выпила отворотное зелье и опять на него посмотрела?

— Ну… мне полегчало. — Мила пожала плечами. — Все снова стало нормальным.

— Ну а он?

— Сиял, как золотой тролль, и сказал, что не хочет в меня влюбляться.

— Вот видишь! — торжествующе воскликнула Акулина.

— Не вижу, — все еще обижаясь на свою опекуншу, скептически покачала головой Мила.

Акулина закатила глаза к потолку.

— У любовного зелья, Мила, есть одно дополнительное свойство. С его помощью можно проверить настоящие чувства между людьми — даже те, о которых они сами могут не догадываться. Ты и твой друг прошли своего рода проверку. Не знаю, огорчишься ты или нет, но должна тебе сообщить, что вы с ним никогда друг в друга не влюбитесь. Ваше настоящее чувство — дружба. И судя по той реакции, которую ты мне описала, — сначала испуг, потом облегчение и полное отсутствие неловкости после принятия антидота, — ваша дружба сможет пройти любые испытания, потому что она подлинная и очень крепкая.

Акулина вздохнула:

— А вот любви между вами не будет. Ты расстроилась?

Мила заулыбалась от уха до уха.

— Вот уж нет. Ни капельки.

— Ну и хорошо, — подытожила состоявшийся между ними разговор Акулина. — А теперь обещай, что не будешь больше критиковать мои методы обучения. — Она состроила обиженную гримасу. — Это подрывает мой авторитет.

Теперь настала очередь Милы закатить глаза к потолку. Но все же она кивнула:

— Я постараюсь.

Акулина недовольно фыркнула.

— Не похоже на обещание, но принимается. Между прочим, у тебя через минуту следующий урок. Не опоздаешь?

— Ой, точно! — воскликнула Мила. — Я побежала.

Махнув Акулине рукой, она выбежала из кабинета зельеварения и на всех парах помчалась к крытому мосту между крылами Думгрота — следующим уроком была история магии.

Когда Мила уже миновала мост и бегом поднималась в башню Геродота, она вдруг поняла, что напомнило ей то ощущение, которое она испытала, посмотрев Ромке в глаза после принятия любовного зелья. То же самое она ощущала каждый раз, когда рядом был Гарик. Вот только в случае с Гариком свои чувства она никак не могла списать на действие любовного снадобья.

После истории магии меченосцы отправились на обед в Дубовый зал. Мила сказала друзьям, что есть не хочет, и, спустившись с башни Геродота, по крытому мосту перешла в северное крыло замка.

После обеда у меченосцев по расписанию была пара профессора Безродного — компанию им снова должны были составить белорогие. Поднимаясь на четвертый этаж, где проходила боевая магия, Мила надеялась, что профессор разрешит ей подождать начало урока в классе. Ей было известно, что он редко спускался в Дубовый зал и обедал чаще всего в своем личном кабинете. Она знала об этом, потому что Акулина частенько подкармливала их соседа по Плутихе собственноручно приготовленными ватрушками и пирогами, принося их с собой в Думгрот.

Мила полагала, что Акулина заботится о профессоре из жалости — он, казалось, совсем не думал о таких вещах, как еда. К одежде у Гурия Безродного было такое же пренебрежительное отношение. Ему словно было совершенно безразлично, как он выглядит. Заношенные рубашки и брюки, заплатки на локтях, оторванные пуговицы были для него обычным делом.

Когда Мила познакомилась с профессором, ей казалось, что его плачевный внешний вид — следствие недостатка средств. Однако очень скоро она поняла, что ошибалась.

На жалование учителя Думгрота профессор вполне мог позволить себе купить новую рубашку взамен старой — с заплатками. Но Гурий Безродный по какой-то причине относился к себе со странным равнодушием.

На уроках он был улыбчив и доброжелателен ко всем ученикам без исключения. Рассказывая о принципах боевой магии и обучая своих студентов новым защитным приемам, он выглядел жизнерадостным и увлеченным. И эта увлеченность невольно передавалась ребятам — боевая магия очень скоро для многих стала любимым предметом. Однако, замечая профессора в коридорах Думгрота, когда он не видел, что на него кто-то смотрит, Мила поражалась той перемене, которая с ним случалась. В такие моменты он выглядел угрюмым и отстраненным, погруженным в себя.

Она все больше убеждалась в том, что у ее учителя и соседа есть некая давняя скорбь. Только по-настоящему значительное и мрачное событие способно сделать человека равнодушным к самому себе.

Мила вошла в класс и огляделась — здесь никого не было. Заметив приоткрытую дверь в кабинет учителя, Мила решила, что Гурий Безродный, должно быть, сейчас там.

— Профессор? — позвала она, но ей никто не ответил.

Она подошла к двери и нерешительно постучала — тишина. Толкнув дверь рукой, Мила просунула голову в образовавшийся проем — профессора не было и здесь. Мила вошла и огляделась. Подумав, что учитель, скорее всего, ненадолго вышел, она уже собиралась вернуться в учебную аудиторию, как вдруг взгляд ее невольно упал на черное покрывало, под которым, как уже знала Мила, находилось большое овальное зеркало в резной позолоченной рамке.

Мила вспомнила свои ощущения, когда она случайно подсмотрела, как профессор вошел в зеркало. Перед тем как он исчез в нем, она всего лишь на мгновение бросила взгляд на зеркальную гладь, и ей тогда показалось, что внутри затаилось что-то живое, хотя с виду это было самое обычное зеркало.

Какое-то время неуверенность боролась в Миле с любопытством. Она опасливо оглянулась на приоткрытую дверь кабинета и, игнорируя внутренний голос, который настойчиво внушал ей, чтобы она не совала свой нос, куда не следует, подошла к зеркалу. Мила протянула к нему руку, но на полпути рука нерешительно замерла. Колебание, однако, было мимолетным, и рука вновь потянулась вперед. Коснувшись мягкой черной ткани, Мила осторожно откинула ее в сторону.

Перед ней было зеркало. На вид — обычное, ничем не отличающееся от множества других зеркал, которые Миле приходилось когда-либо видеть. Но стоило ей всмотреться в зеркальное серебро вытянутого почти во весь ее рост овала, как снова появилось уже знакомое чувство, будто по ту сторону зеркала таилась жизнь.

Мила вспомнила, как профессор шагнул в это зеркало, словно в дверной проем. Она даже представить себе не могла, что может прятаться там — в зазеркалье. Кроме того, она прекрасно понимала, что ей и близко не стоило подходить к этому зеркалу, и уж тем более — входить в него. Однако любопытство не давало ей покоя. Отчаянно борясь с собой, Мила протянула руку и осторожно коснулась пальцами зеркальной поверхности. Пальцы утонули в серебристом зеркальном желе — Мила невольно ахнула. И тут вдруг зеркальная гладь превратилась в водоворот красок. В кружащих вихрем бордовых, черных и фиолетовых мазках засверкали созвездия, и Мила, словно не отдавая себе отчета в том, что делает, подалась вперед… и перешагнула через позолоченную рамку зеркала.

Сначала она ничего не видела, хотя и ощущала под ногами твердую почву. Но постепенно темнота в глазах стала рассеиваться, и Мила осознала, что стоит в широком тускло освещенном коридоре. Она осмотрелась.

Пол был устлан мягким ковром. Вдоль стен тянулась галерея портретов. На самом большом она сразу же узнала Древиша Румынского. Рядом висел щит с изображением Стерегущего грифона — герба златоделов. Мила только подумала о том, что же это может быть за место, как вдруг слева от нее раздался скрип. Повернув голову, Мила увидела неподалеку от широкой двустворчатой двери светловолосого паренька примерно своего возраста. Он сидел на стуле, положив руки на колени. Казалось, он, низко склонив голову, дремал. Тут с другой стороны коридора послышался громкий смех. Паренек резко вскочил на ноги, с тревогой на сонном лице уставившись в темноту коридора. Глаза Милы удивленно поползли на лоб — она вдруг поняла, что парень ей хорошо знаком.

— Бледо? — озадаченно произнесла вслух Мила, но юноша никак не отреагировал, словно не слышал ее.

Его напряженный взгляд был устремлен в противоположный конец коридора — смех становился все громче. Мила повернула голову и увидела, что сюда направляются трое молодых ребят: двое парней и девушка. Один из парней — высокий, стройный и черноволосый — что-то говорил ровным, холодноватым голосом, но девушка в ответ на его слова почему-то смеялась. Не глядя на свою спутницу, черноволосый парень снисходительно улыбался.

Они приближались, и Мила невольно вжалась в стену, хотя и понимала, что это ничего не даст — они все равно ее заметят. Когда они подошли уже достаточно близко, Мила невольно обратила внимание, что девушка была очень красивой — с золотистыми волосами и зелеными глазами миндалевидной формы. У черноволосого парня тоже было очень красивое лицо со строгими, правильными чертами и глазами насыщенного черного цвета. На вид все трое выглядели как сверстники Милы — не старше шестнадцати-семнадцати лет. Одеты они были, как златоделы: в черное с золотисто-оранжевым — и Мила вдруг поняла, что место, в котором она оказалась, не что иное, как особняк Золотого глаза.

Троица почти поравнялась с Милой, и она испугалась, что сейчас, наконец, они обратят на нее внимание, но те прошли мимо, даже не глянув в ее сторону. Мила обернулась им вслед и заметила, что юноша, похожий на Бледо, очень сильно напуган приближением своих соучеников по Золотому глазу. Не слишком хорошо понимая, зачем она это делает, Мила нерешительно последовала за ними.

Приблизившись к светловолосому пареньку, который, дрожа как осиновый лист, вышел на середину коридора, словно преграждая путь троице, молодые люди замедлили шаг.

— Квит, какого черта? — недовольным тоном спросил черноволосый.

Услышав фамилию «Квит», Мила невольно вздрогнула. Несмотря на то, что этот паренек был очень похож на Бледо, она не могла не заметить, что сходство не было абсолютным — это был не Бледо. Мила осторожно обошла троицу — так, чтобы видеть лица всех четверых. Парень с черными волосами с нескрываемым раздражением смотрел на ссутулившегося светловолосого юношу.

— Я… я не могу вас пропустить, — дрожащим голосом сказал тот. — Мне нельзя никого пропускать. Меня накажут.

— Лично мне до этого нет никакого дела, — ответил черноволосый. — Уйди с дороги, Квит, ты мне мешаешь пройти.

Светловолосый юноша, похожий на Бледо, нервно сглотнул и нерешительно покачал головой из стороны в сторону.

— Квит, не глупи, — с улыбкой сказал второй парень: русоволосый с серо-зелеными глазами — его лицо показалось Миле знакомым. — Мы тихо пройдем, ты сделаешь вид, что не видел нас. Если никому не расскажешь, то никто и не узнает, что ты нас пропустил. А если никто не узнает, то кому и за что взбредет в голову тебя наказывать?!

Светловолосый снова покачал головой, испуганно косясь на черноволосого.

— Терас, брось упрямиться, — чистым, звонким голосом сказала девушка.

Мила изумленно втянула ртом воздух, когда поняла, кем был этот мальчишка. В эту самую минуту прямо перед ней стоял шестнадцатилетний Терас Квит — отец Бледо!

— Гурий предлагает разойтись тихо и мирно — не будь таким занудой, — продолжала убеждать девушка, и снова Мила вздрогнула от удивления.

Не зря русоволосый парень с серо-зелеными глазами показался ей знакомым. После того как девушка произнесла имя «Гурий», Мила уже и сама видела, что перед ней не кто иной, как профессор Безродный, но не такой, каким она его знала, а еще совсем молодой юноша: в его глазах был живой блеск и выглядел он так, словно знал себе цену.

Терас Квит тем временем тяжело вздохнул и затравленно посмотрел на троицу златоделов.

— Я… я не хочу ссориться, — сказал он, — но я не должен никого пропускать.

Черноволосый вдруг захохотал — его смех показался Миле таким же холодным, как и его голос.

— Квит, да ты спятил! — сквозь смех произнес он. — Ссориться?! Лично я не собираюсь с тобой ссориться. Я просто отодвину тебя с дороги, если ты сам не уберешься.

Терас снова сглотнул и, испугавшись, отступил назад.

— Смотрите-ка, — насмешливо сказал черноволосый, — Квит собрался проводить нас до дверей, пятясь как рак.

Девушка и молодой Гурий весело рассмеялись шутке.

— Может быть, и превратить тебя в рака, а, Квит? — медленно, с угрозой шагнув в сторону Тераса, предложил черноволосый. — Так тебе будет намного удобнее пятиться.

Его друзья снова засмеялись, в то время как Терас чуть не плакал: его губы задрожали, а лицо покрылось красными пятнами.

— О нет! — подхватила интонацию своего черноволосого приятеля девушка. — Лучше давайте превратим его в зайчика — белого и пушистого! Смотрите, как он трясется от страха, бедненький, как заяц.

Двое молодых людей поддержали ее хохотом.

— Тогда уж лучше в макаку, — словно соревнуясь со своими друзьями, предложил Гурий. — Все равно у него физиономия и так уже красная, как зад макаки.

Девушка заливисто захохотала, а черноволосый с деланным возмущением воскликнул:

— Эй, это была моя идея! А я намерен превратить его в рака!

— А если я тебя опережу? — с азартом во взгляде спросил Гурий.

— Посмотрим! — с вызовом воскликнул черноволосый своим холодным, насмешливым голосом и резко повернулся к Терасу.

Мила видела, что все трое вскинули руки почти одновременно. Из трех разных перстней в сторону застывшего с ужасом в глазах Тераса вырвались три разноцветных луча.

— Канцер!

— Виллус!

— Рубекориум!

Мила успела заметить, как Терас отчаянно закрыл лицо руками, и тут вдруг почувствовала, что какая-то сила словно толкнула ее в живот — в следующий миг ее выбросило на дощатый пол кабинета профессора Безродного.

Тяжело дыша, Мила подняла глаза. Перед ней было зеркало, в котором отражалась стоящая в кабинете мебель и… застывшая фигура Гурия Безродного. С внезапно постаревшего, худого лица на Милу усталым, измученным взглядом смотрели его серо-зеленые глаза. Он протягивал ей руку.

Мила обернулась назад и посмотрела на своего учителя так, будто увидела его впервые. Потом она опустила взгляд на его руку, но, поколебавшись несколько секунд, все же приняла помощь и поднялась на ноги.

— Это не самый достойный эпизод из моей жизни, — сказал он негромким голосом. — И я хотел бы никогда не вспоминать об этом событии из своего прошлого. Но так случилось, что это воспоминание — единственное, что она мне оставила.

— Она? — не поняла Мила.

— Девушка, которую ты видела, — пояснил профессор, — моя сестра-близнец — Лиза.

Мила растерянно посмотрела на зеркало.

— Но я не понимаю… — пробормотала Мила. — Что это было?

Гурий Безродный вздохнул.

— Мемория, — произнес он. — Чары, с помощью которых почти любой предмет можно сделать вместилищем какого-нибудь воспоминания.

— Как мнемосфера?

Профессор слегка покачал головой.

— Не совсем. Мнемосфера — это хранилище множества воспоминаний, но она никогда и никого не впустит в прошлое. Предмет, превращенный в Меморию, способен хранить лишь одно воспоминание, но в него можно возвращаться снова и снова. Мемория — это воспоминание, которое можно оживить. Это зеркало хранит воспоминание моей сестры — единственное, которое она оставила после себя.

Мила посмотрела на зеркало, потом перевела взгляд на профессора Безродного и вдруг все поняла.

— Она… ваша сестра… она умерла? — тихо спросила Мила.

Профессор кивнул.

— Да. Лиза умерла. Очень давно.

Мила вдруг вспомнила историю, которую она меньше года назад услышала от алхимика и бывшего Думгротского профессора — Эша Мезарефа. О том, как глупая шутка троих молодых людей превратила в урода отца Бледо — Тераса Квита, и спустя время, примкнув к Гильдии, он отомстил своим обидчикам. Тогда Эш Мезареф сказал, что один из троих был убит, а двое других бесследно исчезли, скорее всего, умерли в подвалах Гильдии.

Старый алхимик ошибался. Один из троих златоделов, превративших отца Бледо в чудовище, не погиб и сейчас стоял в двух шагах от нее.

— Вы…

Мила не знала, что именно она хочет спросить, но в голове у нее была такая сумятица, что молчать она просто не могла. Профессор Безродный нравился ей. Он понравился ей с того самого дня, когда она познакомилась с ним в Плутихе. И для нее много значило то, как хорошо он к ней относился. Ей казалось, что Гурий Безродный не может быть подлым и жестоким. Но после увиденного минуту назад Мила не знала, что ей теперь думать.

— Вы учились в Золотом глазе?

Гурий Безродный печально улыбнулся.

— Знаю, сейчас по моему виду вряд ли кому-то придет в голову подобное, — произнес он задумчиво, — но моя семья всегда принадлежала к сливкам магического сообщества. Богатые и влиятельные первородные маги — вот кто окружал нас с сестрой с самого нашего рождения. Мы росли высокомерными и считали себя избранными среди подобных нам — магов… Не говоря уже о людях немагической природы.

— Но сейчас…

Мила запнулась — было неловко говорить профессору о том, какое впечатление производит его нынешний вид.

— Не смущайся, — отозвался Гурий Безродный, словно прочтя ее мысли.

Профессор тяжело вздохнул и отвел взгляд в сторону, словно посмотрел куда-то сквозь пространство и время.

— Это был мой выбор, — угрюмо сказал он. — После смерти сестры я отрекся от своего родового имени и взял фамилию Безродный. Но это было лишь начало. Я отказался от наследства родителей, от их денег и их влияния. Смерть Лизы… Это изменило меня навсегда. Я стал другим человеком. Хотя, наверное, изменения начали происходить со мной раньше — пожалуй, именно после того, как наша глупая шутка над этим ни в чем не повинным мальчишкой привела к поистине ужасным последствиям. После смерти сестры я узнал, что она завещала мне некую вещь. Этой вещью оказалось вот это зеркало, которое ты видишь перед собой. Когда я догадался, что это, и впервые возвратился в это воспоминание, я понял: как и меня, ее терзало чувство вины за то, что случилось. Оно мучило ее, не давало покоя…

Мила удивленно смотрела на лицо профессора, словно окутанное серой дымкой тени.

— Профессор, вы… неужели вы не испытываете ненависти к Терасу Квиту? Ведь это он… — Мила невольно осеклась, но Гурий Безродный уже знал, что она хотела сказать, словно и сам думал об этом сейчас.

— Ведь это он убил мою сестру, — договорил он вместо нее. — Ты это хотела сказать?

Мила нерешительно кивнула.

— Нет, я не могу его ненавидеть, — произнес он; его грудь медленно поднялась и так же медленно опустилась, словно очередной вздох дался профессору с большим трудом. — Мы были виновны. Ее убило наше высокомерие, наша уверенность в том, что нам все позволено, наша гордыня. Терас хотел не просто отомстить — он хотел доказать нам, что мы зря ставили себя выше него. И он доказал.

Профессор вдруг словно очнулся от забытья и удивленно вскинул глаза на Милу.

— Постой… Откуда тебе известно о Терасе Квите?

Мила растерянно уставилась на учителя с открытым ртом, чувствуя, как невольно округлились от неожиданности глаза.

— Я… я случайно узнала… от одного человека.

Профессор нахмурился.

— Я знаю, что… Акулина упоминала, что ты дружна с Бледо Квитом, — словно в раздумье произнес он. — Это он тебе рассказал о своем отце?

Мила снова сглотнула и ответила утвердительным кивком, чувствуя неловкость от того, что приходится обманывать.

Профессор озадаченно хмыкнул.

— Что ж, если между вами настолько доверительные отношения…

Несколько минут прошли в абсолютной тишине. Мила не знала, что сказать, она была слишком потрясена, а профессор, казалось, ушел в свои мысли.

— У тебя сейчас мой урок? — вдруг спросил он, нарушая молчание.

— Да, — кивнула Мила и суетливо направилась к двери. — Я пойду. Подожду звонка в классе.

— Мила, — окликнул ее профессор, когда она уже стояла на пороге его кабинета.

Мила обернулась: Гурий Безродный смотрел на нее затуманенным взглядом, словно какая-то часть его сознания находилась сейчас не здесь — возможно, в прошлом, завеса которого сегодня приоткрылась для Милы. И все же в его глазах она разглядела… стыд. Ему было неловко.

— Я хочу кое о чем попросить тебя, Мила… Разумеется, ты вольна поступать, как считаешь нужным. Я не могу тебе указывать. Если уж так случилось, что ты узнала обо мне правду, то, видимо, этой правде надоело держаться в тени. Я не чувствую в себе морального права запрещать тебе говорить о том, что ты увидела в Мемории моей сестры.

Гурий Безродный тяжело вздохнул и измученным взглядом посмотрел на Милу.

— Я всего лишь прошу: если ты сможешь сохранить в тайне все, что увидела и услышала сегодня здесь, — сохрани. Мне остается только надеяться, что ты поймешь меня.

Мила взволнованно сглотнула, растерянно глядя на профессора. Что бы он ни совершил много лет назад, это вынуждало его испытывать чувство вины. Во взгляде Гурия Безродного Мила видела неподдельное страдание. И она верила его взгляду.

— Я сохраню, — сказала она, не отводя прямого взгляда от лица профессора. — Я обещаю, что никому не расскажу.

Гурий Безродный кивнул, его губы дрогнули в улыбке, едва-едва различимой на уставшем лице.

— Спасибо, Мила.

Мила качнула головой и виновато нахмурилась.

— Простите меня, профессор. Я… не должна была подходить к зеркалу.

Гурий Безродный снова улыбнулся, но в этот раз его улыбка была не такой напряженной, она коснулась даже его глаз, вокруг которых веером рассыпались тонкие морщинки.

— Как я уже сказал, порою случается так, что в какой-то момент правда решает выйти из тени. И чаще всего она сама выбирает, кому открыться. Хочу верить, что сегодня ее выбор был верным…

В субботу Мила и Гарик встретились, чтобы обсудить подготовку ко второму испытанию. В это утро они были единственными посетителями «Слепой курицы». Они пришли как раз тогда, когда Одноногий Шинкарь открывал кафе, переворачивая табличку на двери надписью «Открыто» наружу. В выходной день редкий жаворонок в Троллинбурге просыпался в такую рань — не только студенты Думгрота, но и подавляющее большинство троллинбургцев, как правило, предпочитали в уик-энд отсыпаться. Однако на Милу с Гариком это правило не распространялось — на подготовку ко второму испытанию у них оставалось меньше двух месяцев, и для начала предстояло разгадать, что означали артефакты-подсказки, найденные шестью ребятами на улице Ста Личин.

— Ты догадался, где будет проходить испытание? — поинтересовалась Мила.

— Догадался и уверен, что не ошибаюсь, — ответил Гарик.

К их столику подошел хозяин кафе и, поставив на стол два стакана с Крокодамусом, удалился.

— И где же?

Гарик подтянул к себе один из стаканов с коктейлем и, посмотрев на Милу, сообщил:

— Думаю, местом второго испытания будет улица Безликих прохожих. Знаешь что-нибудь о ней?

Мила отрицательно покачала головой.

— Нет, ничего. А почему ты решил, что это будет именно улица Безликих прохожих?

Гарик улыбнулся.

— Сейчас расскажу все, что знаю об этом месте. Сама увидишь, что ошибки быть не может.

Мила наконец заметила перед собой стакан с Крокодамусом и взяла его в руки. Когда она по привычке приподняла стакан и посмотрела сквозь стекло, ее глаза непроизвольно округлились: желтый и зеленый крокодильчики повернули мордочки в ее сторону, нехорошо посмотрели на Милу и дружно клацнули челюстями. Мила отпрянула.

— Если коротко, — произнес Гарик, отвлекая внимание Милы от ее Крокодамуса, — то на улице Безликих прохожих лежат неснимаемые Чары Ховалы.

Об этих чарах Мила слышала впервые.

— И как они действуют?

— Они прячут.

— Прячут? — переспросила Мила. — Что?

Гарик пожал плечами.

— Чары Ховалы способны прятать что угодно: дома, драгоценности, еду, воду… людей.

— А что они прячут на улице Безликих прохожих?

— А ты не догадалась? — ухмыльнулся Гарик. — Лица, конечно. На этой улице люди становятся безликими.

Мила на секунду задумалась.

— Это что же, если мы туда пойдем, тоже станем… безликими?

Гарик кивнул, подтверждая, что Мила попала в точку.

— По… постой, Гарик, но… — Мила смотрела на него ошеломленным взглядом. — Но тогда… мы ведь не узнаем друг друга! Да еще эти плащи с капюшонами… Нам обязательно нужно будет их надеть?

— Да, обязательно. На улице Безликих прохожих такие носят все. Чтобы лицо прятать.

— Это еще зачем?! — недоумевала Мила. — Лиц ведь и так не видно!

Гарик многозначительно хмыкнул.

— А ты попытайся себе представить, как будешь выглядеть без лица, — предложил он. — Зрелище не самое приятное. Все-таки, когда тебе навстречу идет человек с надвинутым на лицо капюшоном, в этом нет ничего противоестественного. А встретить человека без лица… Сама понимаешь.

Мила озадаченно поджала губы, задумавшись над словами Гарика, и посмотрела на свой коктейль, к которому до сих пор так и не притронулась: у нее как-то совсем не было желания пить то, что так недоброжелательно к ней расположено.

— Ну ладно… допустим, в этом есть определенный смысл.

Она заметила, что улыбка сошла с лица Гарика; он сумрачно нахмурил брови.

— Только это не самая главная причина.

— А какая главная? — Внезапная мрачность Гарика Милу насторожила.

Он бросил на нее быстрый взгляд и коротко ответил:

— Найды.

— Кто это? — с опаской спросила Мила, уже достаточно напуганная серьезностью Гарика.

— В тех местах, на которых лежат Чары Ховалы, обычно приживаются найды. Это нечисть. У каждого вида нечисти свои пристрастия в пище. Найды питаются пустотой.

— Странное пристрастие, — нахмурила брови Мила.

Гарик отрицательно покачал головой.

— Ничего странного, если принять во внимание, что найды слепы. Единственное, что они видят — это пустота.

— Как можно видеть пустоту? — недоумевала Мила.

— Ты у меня спрашиваешь? — иронично хмыкнул Гарик. — Я же не найда, откуда мне знать? Но о найдах точно известно: они не видят доступное человеческому зрению, зато они знают то, что неизвестно людям, — как выглядит пустота.

Мила поежилась: она попыталась представить себе пустоту, но лишь ощутила где-то на границе своего сознания присутствие чего-то необъяснимого и жутковатого.

— Пустота, — продолжал Гарик, — это единственное, что видят найды, и это единственное, чем они могут питаться. Обычно им нелегко найти себе пропитание, потому что пустота сама по себе явление довольно редкое. Пустота — это место, где ничего нет, совсем ничего, даже воздуха. На улице Безликих прохожих Чары Ховалы прячут лица. Для тебя это будет выглядеть как смазанное пятно вместо лица. Найды видят это иначе. Они видят пустоту. Именно поэтому найды почти всегда обитают в тех местах, которые заколдованы Чарами Ховалы.

Гарик несколько секунд помолчал, многозначительно глядя на Милу и терпеливо ожидая, когда она осознает в полной мере его слова. После паузы он сказал:

— Вместо того, что спрятано Чарами Ховалы, найды видят пустоту. И они едят ее.

Мила сглотнула подкативший к горлу комок и, не мигая, уставилась на Гарика широко раскрытыми глазами.

— Они… едят лица? — ошеломленным шепотом спросила она.

Гарик поморщился, словно от зубной боли.

— Только в том случае, если они увидят твое лицо. То есть, если они увидят пустоту, которая будет у тебя вместо лица. Поэтому и нужно прятаться под капюшоном, чтобы найды не увидели…

— То, что у меня будет вместо лица, — угрюмо закончила вместо него Мила. — Спасибо, я уже поняла.

Гарик ухмыльнулся.

— Никому не хочется, чтобы в лицо вцепилась какая-то мелкая нечисть и стала его есть.

Мила снова сглотнула и нервно пробормотала, глядя в пространство перед собой шокированным взглядом:

— Так. Все ясно. Нужно найти плащ с капюшоном побольше.

Гарик коротко рассмеялся, и Мила удивленно на него воззрилась. В том, что он только что ей рассказал, смешного было мало.

— Не смотри на меня так, я не спятил, — продолжая улыбаться, заверил Милу Гарик. — Мне просто интересно, как ты собираешься выполнять задание, если ничего не будешь видеть.

Мила удивленно моргнула.

— Ох, но что же тогда делать?

Гарик хмыкнул, тяжело вздохнул и ответил:

— Работать.

— Ясно, — вяло ответила Мила.

— Теперь видишь? — спросил Гарик. — Это будет именно улица Безликих прохожих. Все сходится, если опираться на артефакты-подсказки, которые мы нашли. Плащ Фреди — раз. На улице Безликих прохожих все носят такие плащи. Маска Лютова — два. Это намек на отсутствие лица. И наш с тобой сосуд — три. Помнишь, что из него вылетело?

Мила кивнула и скривилась.

— Я не очень хорошо разглядела, но отлично помню, как какой-то… бесформенный сгусток тумана клацнул зубами всего лишь в нескольких сантиметрах от моего лица. Я испугалась до чертиков, когда эта штука пронеслась мимо меня.

— Это была иллюзия найды, — кивнул Гарик.

— Эти существа летают?! — выдохнула Мила, вытаращившись на Гарика.

— У найд нет крыльев, но они действительно перемещаются по воздуху, — подтвердил он и многозначительно покосился на Милу. — И они очень стремительны.

Мила закатила глаза к потолку.

— Грызут лица и быстро летают — всегда мечтала познакомиться с такими милыми созданиями.

Гарик рассмеялся.

— И что мы там должны будем сделать, как думаешь? — спросила она. — Опять что-то найти?

Он отрицательно качнул головой.

— Я думаю, нам предстоит найти не что-то, а кого-то.

Выпив остатки своего Крокодамуса и неодобрительно покосившись на полный стакан Милы, Гарик заявил:

— С понедельника начинаем готовиться. Сначала проштудируем в библиотеке Думгрота все, что сможем найти о найдах и улице Безликих прохожих. Ну а потом… Тренировки, тренировки и еще раз тренировки…

Он встал со стула и, кивнув Миле, направился к выходу. Она помедлила. Подняла на уровне глаз свой стакан с Крокодамусом — двое крокодильчиков тотчас клацнули зубами в ее сторону. Мила отшатнулась, потом недовольно нахмурилась, заглянула внутрь стакана и, убедившись, что в зеленоватой молочной жидкости ничего зубастого не плавает, опрокинула ее в рот. И только после этого, довольная собой, Мила отставила пустой стакан, встала из-за стола и направилась следом за Гариком. На ходу она думала: если кто-то клацает зубами в твою сторону, то, вместо того чтобы бояться, можно просто взять его и проглотить.

— Сегодняшний урок боевой магии у нас общий со златоделами, — сказала Белка, отходя от доски с расписанием.

Мила не сразу осознала смысл сказанного Белкой, тайком косясь на появившегося в холле Гарика. Она почувствовала укол ревности, когда обнаружила, что сопровождает его Злата Соболь. Заметив Милу, Гарик улыбнулся ей. Мила демонстративно отвернулась. Она понимала, что не имеет права злиться на него. Она ведь все время убеждала себя в том, что было бы лучше, если бы Гарик стал встречаться с другой девушкой. Но ведь он говорил, что ни с кем не встречается! Мила скептически хмыкнула: наверное, он это только ей, Миле, сказал, а Злате Соболь, которая стояла рядом с ним с видом собственницы, будто имела на него какие-то права, сказать, похоже, позабыл. Мила пыталась убедить себя, что все это не ее дело, как вдруг до нее дошли Белкины слова.

— Со златоделами?! — ужаснувшись, переспросила она. — Это точно? Ты не перепутала?

Белка фыркнула.

— Уже давно было ясно, что урок со златоделами — это вопрос времени. Чему ты удивляешься? Мы и так целый месяц занимались с белорогими. Ты что, забыла? Профессор же говорил, что его уроки всегда будут проводиться для двух факультетов сразу. Он сказал, что искусство боевой магии — это прежде всего практика. А для практических занятий важно, чтобы присутствовал дух состязания. Ученики одного факультета редко видят друг в друге настоящих противников, зато факультеты испокон веков соперничают между собой.

— Это ужасно, — поникнув, сказала Мила.

Тяжело вздохнув, она мученически скривилась. Со стороны, наверное, могло показаться, что она страдает от зубной боли.

— Ну почему? — возразила Белка. — По-моему, профессор прав. Соревнуясь с другими факультетами, ученики будут проявлять больше рвения.

Мила страдальчески подняла глаза к потолку.

— Белка, кончай рассуждать на эту тему — Милу доконаешь сейчас, — бросив беглый взгляд на лицо Милы, с ухмылкой сказал Ромка и добавил: — Мила, да не волнуйся ты так. Может, профессор Безродный тебя вообще не вызовет. А если и вызовет, то есть лишь один шанс из четырнадцати, что в соперники тебе достанется Лютов. То есть это очень маловероятно.

Мила не удивилась Ромкиной проницательности — он всегда понимал ее без слов.

Когда ребята вошли в класс, златоделы уже ждали их в полном составе, оккупировав, ввиду полного отсутствия в классе стульев, все подоконники.

Лютова Мила как всегда заметила почти сразу. Он сидел на окне, поставив ногу в ботинке прямо на подоконник, и, смеясь, слушал Рема Воронова, который с мерзкой ухмылкой что-то рассказывал ему, почти не размыкая тонких губ. Рядом, разумеется, стояла Алюмина, поглядывая то на кузена, то на его приятеля. Они, в свою очередь, не обращали на нее ровным счетом никакого внимания. Еще двое парней возле того же окна время от времени издавали равномерные порции дружного хохота, как будто кто-то в определенные моменты рассказа Рема Воронова показывал им табличку «Смех в зале». Мила про себя обозвала их зрителями. «Зрители», по всей видимости, принадлежали к свите Лютова.

В этот момент Лютов резко повернул голову в сторону дверей и посмотрел прямо на Милу, застав ее врасплох. Не иначе как нюхом почуял ее присутствие. Черные глаза смерили Милу ледяным мрачным взглядом — от недавнего веселья Лютова не осталось и следа.

Мила отвернулась, не желая играть с ним в гляделки, и тут же заметила улыбающегося Бледо, который приветливо махал ей рукой. Мила помахала в ответ, беззвучно прошептав: «Привет». Бледо, как всегда, держался особняком, в стороне от остальных златоделов. Мила невольно вспомнила сцену, которую увидела в Мемории, и сравнила Бледо с его отцом. Терас был таким же забитым и затравленным, каким Мила привыкла видеть Бледо, и сейчас она порадовалась, видя на его лице улыбку. В этот момент она подумала, что Бледо не должен повторить судьбу своего отца. Это было бы ужасно.

— Вижу, все в сборе, — прозвучал громкий голос профессора Безродного, который незаметно для студентов появился в классе, вероятно, только что выйдя из своего личного кабинета.

Златоделы поспешно спрыгнули с подоконников.

Профессор вышел на середину класса и жестом призвал учеников собраться вместе. Златоделы стали шеренгой вдоль окон, а меченосцы образовали ряд у противоположной стены — все взгляды были обращены к учителю.

— Так как группы златоделов и меченосцев встречаются у нас впервые, то кратко пройдемся по азам. Как я уже говорил на вводных уроках, искусство боевой магии основано на двух принципах. Кто может сейчас назвать их?

Ромка мгновенно вскинул руку.

— Да, господин Лапшин? — обратился к нему профессор Безродный.

— Принцип атаки и принцип защиты, — отчеканил Ромка.

— Верно, — кивнул профессор. — Высший балл, господин Лапшин.

Златоделы недовольно переглянулись между собой.

— К принципу атаки маг должен прибегать лишь в крайнем случае — тогда, когда исчерпаны другие возможности. Исходя из Главной заповеди Трех Чародеев, главным образом, используя боевую магию, маг опирается на принцип защиты. На протяжении текущего учебного года мы будем с вами учиться отражать магические атаки. Для этого в сфере боевой магии имеется огромное количество разнообразных приемов. Сегодня мы изучим один из них.

Профессор окинул взором шеренгу златоделов, из чего стало понятно, что обещанный прием будет продемонстрирован на ком-то из студентов.

— Господин Лютов, — произнес профессор, — остановив взгляд на племяннике Амальгамы. — Прошу вас подойти ко мне.

Лютов с невозмутимым видом вышел вперед, демонстрируя полную готовность. Профессор Безродный удовлетворенно кивнул и повернулся к группе меченосцев. Мила невольно затаила дыхание. Один шанс из четырнадцати — так Ромка сказал? То есть очень и очень маловероятно, чтобы профессор сейчас вызвал именно ее.

— Госпожа Рудик, и вас тоже.

Мила боковым зрением увидела, как Белка, резко повернув голову, уставилась на нее полным сострадания взглядом. Ромка с растерянным видом пожал плечами.

— Злой рок, — еле слышно прошептала Мила. — Надеюсь, что вернусь.

Под вздохи Белки Мила направилась на середину класса. Лютов, стоявший в двух шагах от профессора со скрещенными на груди руками, многозначительно ухмыльнулся подошедшей Миле. Напомнив себе, что им предстоит практиковаться не в атакующей магии, а в защитной, Мила ответила своему заклятому врагу холодным прищуренным взглядом.

— Итак, — произнес профессор. — Полагаю, вы знаете, что у каждого мага есть свой тотем — наследственное животное, чей вид может научиться принимать каждый маг.

Лютов кивнул, Мила тоже. Об этом еще на первом курсе им рассказывал Многолик — в бытность свою учителем метаморфоз.

— Госпожа Рудик, господин Лютов, вам известны ваши тотемы? — спросил профессор, бросив взгляд сначала на Милу, потом на ее противника.

Мила покачала головой и немало удивилась, когда Лютов ответил «Нет». Будучи первородным магом, а в придачу — племянником профессора алхимии, он даже в черной магии разбирался. Казалось странным, что ему до сих пор неизвестен его тотем.

— Ну что ж, думаю, сейчас вполне подходящий момент, чтобы восполнить этот пробел, — сказал профессор.

Мила на какой-то миг позабыла даже о своих опасениях насчет предстоящей схватки с Лютовым — настолько овладело ею любопытство. У нее не было ни малейших предположений, какое животное окажется ее наследственным тотемом. Кто же это будет? Неужели она узнает об этом прямо сейчас?! Это казалось невероятным.

— Я объясню вам вашу задачу, — сказал профессор Безродный, обращаясь к Миле и Лютову. — Защитный прием называется Тотем-оборотень. Сейчас попытайтесь представить себе, что ваш противник послал в вашу сторону атакующее заклятие. Вы должны сделать так, чтобы это заклятие попало в пустоту.

Мила подняла озадаченный взгляд на профессора.

— Именно так, госпожа Рудик, — кивком подтвердил свои слова профессор. — Вместо вас в том месте, куда отправлено атакующее заклинание, должна образоваться пустота. Как будто ваше тело распалось на огромное количество частиц и эти частицы разлетелись в разные стороны от атакуемой точки.

— Но как это сделать? — спросил Лютов, опередив Милу, собиравшуюся задать точно такой же вопрос.

— Для этого в момент атаки вам нужно очень тщательно сосредоточиться и увидеть мысленным взором, как ваше тело разлетается в стороны в виде множества мелких частиц. Ну, пусть это будут, к примеру… красные шары. Сможете это сделать?

Профессор окинул взглядом поочередно Милу и Лютова. Оба кивнули, враждебно покосившись друг на друга.

— Но предупреждаю: любая магическая атака поражает почти мгновенно, поэтому на то, чтобы как можно реалистичнее представить себе все, о чем я только что говорил, у вас не больше… — Профессор развел руки в стороны ладонями вверх и закончил: — Мгновения.

Мила непроизвольно посмотрела в сторону своих друзей. Белка взволнованно кусала губы, а Ромка ободряюще кивнул.

— Кто первым хочет попробовать прием Тотем-оборотень?

Лютов поднял руку на уровне плеча и тут же опустил.

— Вы не возражаете, госпожа Рудик? — спросил профессор, посмотрев на Милу.

Мила покачала головой.

— Прекрасно! Станьте в пяти шагах друг от друга. Замечательно. В качестве атакующего заклинания сегодня будем использовать безопасное «Хлоридос». Надеюсь, все владеют этим заклинанием?

Мила и Лютов, переглянувшись, нерешительно закивали, стараясь не встречаться взглядом с профессором. Всем студентам старше первого курса было известно, что заклинание «Хлоридос» превращает человека в копию Злюка из любимой настольной игры всех троллинбургцев «Поймай зеленого человечка». Кожа становилась ядовитого ярко-зеленого цвета, причем антизаклятия просто не существовало — действие заклинания проходило само несколько часов спустя. После того как однажды второкурсники из Белого рога заявились на антропософию все до единого ярко-зеленые, «Хлоридос» внесли в перечень запрещенных в стенах Думгрота заклятий, поэтому своим вопросом профессор поставил учеников в неловкое положение.

— Ах, да! — Профессор лукаво улыбнулся; вокруг его глаз рассыпались веером мелкие морщинки. — Совсем забыл, что это заклинание в перечне запрещенных… Что же, тем лучше. Это будет дополнительным стимулом, чтобы с первого раза освоить прием Тотем-оборотень. Я так понимаю, никто не хочет бродить зеленым по Думгроту, рискуя попасться на глаза деканам или директору? Думаю, нет. Господин Лютов, госпожа Рудик, вы готовы?

Лютов искривил губы в многообещающей ухмылке, а Мила ограничилась кивком.

— Отлично! Приступим.

Профессор отошел в сторону и скомандовал:

— Начали!

В ту же секунду Мила вскинула руку с перстнем и, глянув в лицо Лютова сквозь вспыхнувший шар алого сияния своего карбункула, воскликнула:

— Хлоридос!

Она видела, как из перстня вылетела тонкая струя зеленого огня. Мила ожидала, что струя ударит в Лютова, но он вдруг исчез, а вместо него прямо в воздухе появилась целая стая волков, фонтаном кинувшихся врассыпную. Один из них: большой и черный — оскалив хищную пасть с громадными клыками, бросился прямо на Милу. Она вскрикнула и, попятившись, чуть не упала, но все же удержалась на ногах. А когда посмотрела прямо перед собой, волки исчезли, и одновременно позади нее раздался знакомый издевательский смех. Резко обернувшись, Мила встретилась взглядом с черными глазами Лютова.

— Великолепно, господин Лютов! Высший балл!

Вид у профессора Безродного был ликующий. Он радостно улыбался, глядя на Нила Лютова.

— Теперь, господин Лютов, вам известен ваш тотем — волк. Мои поздравления, это очень сильный тотем.

Лютов довольно ухмыльнулся, с превосходством и презрением покосившись на Милу, та в ответ пренебрежительно фыркнула, и, кажется, этот обмен любезностями не ускользнул от внимания профессора Безродного, который подозрительно покосился на них обоих.

— Госпожа Рудик, теперь ваша очередь, — обращаясь к Миле, сказал профессор и мягко спросил: — Вы помните, — что нужно делать?

Мила кивнула.

— Хорошо.

Профессор опять отошел в сторону. Лютов и Мила вернулись в исходное положение, став друг напротив друга на расстоянии пяти шагов.

Мила сосредоточилась на мысли о красных шарах, думая только о том, как бы не сплоховать.

— Начали!

Голос профессора слился с яростным выкриком Лютова:

— Хлоридос!

Вспышка — и в воображении Милы ее тело превратилось в огромное количество светящихся красных шаров, разлетевшихся в стороны. В тот же миг она услышала множественное хлопанье крыльев, словно рядом кто-то спугнул стаю птиц. Все звуки внезапно стали очень отчетливыми. Она ясно слышала, как голос Ромки восхищенно прошептал ей прямо в ухо: «Совы!».

Не успела Мила понять, что с ней произошло, как вдруг оказалось, что она стоит за спиной Лютова. Она огляделась в поисках Ромки, но ее друг стоял в стороне, возле стены, вместе с остальными меченосцами, подняв над головой сжатую в кулак руку с оттопыренным вверх большим пальцем. Из этого Мила сделала вывод, что у нее все получилось, хотя пока не могла понять, как именно. Но больше всего ей хотелось бы знать, как Ромке удалось что-то прошептать ей на ухо, если он явно все это время не сходил со своего места в шеренге меченосцев.

В этот момент Лютов, словно почувствовав, что она стоит у него за спиной, резко повернул голову. По его глазам, которые при виде нее моментально превратились в узкие черные щели, Мила решила, что ее кожа, скорее всего, не позеленела, иначе Лютов не выглядел бы таким раздосадованным.

— Прекрасно, госпожа Рудик! — воскликнул возникнувший рядом с Милой профессор Безродный. — Вы блестяще справились! Высший балл! Ваш тотем один из самых таинственных и сильных.

Поздравив Милу, профессор вызвал следующую пару учеников, которыми оказались Белка и Алюмина.

Лютов уже ушел к ожидающим у окна златоделам, но озадаченная Мила по-прежнему стояла в центре класса. Она нерешительно обратилась к учителю:

— Профессор, извините, пожалуйста…

— Да, госпожа Рудик, у вас есть еще вопросы? — с готовностью откликнулся профессор Безродный.

— Да, — смущенно начала Мила. — Я просто не поняла… А какой у меня тотем?

Учитель посмотрел на нее с легким удивлением и, улыбнувшись, ответил:

— Сова, госпожа Рудик. Ваше наследственное животное — сова. У вас это была очень красивая рыжевато-серая неясыть.

Несколько секунд Мила пораженно моргала, глядя на профессора, но потом не без труда заставила себя кивнуть и на деревянных ногах поплелась к ожидающим ее меченосцам. На ходу она думала, что могла бы и догадаться об этом.

На Метке Гильдии была изображена сова. И это было не случайно. В воспоминании Асидоры Мила видела, как та обернулась птицей, хотя и не разглядела, какой именно. Судя по всему, это была сова, и именно поэтому Даниил, прадед Милы, до такой степени возненавидел эту птицу, что велел изобразить ее на Метке с вбитым в грудь колом. Так это изображение стало знаком Гильдии.

Сова была наследственным животным магического рода, к которому принадлежала Асидора… и Мила.

Мила довольно вяло приняла поздравления Ромки и других своих одноклассников. К ее радости, Лапшин не обратил особого внимания на ее не по случаю мрачный вид, поскольку его, как и всех остальных, занимало предстоящее сражение Белки и Алюмины.

Мила совсем не удивилась, когда Белка, применив прием Тотем-оборотень, обернулась двумя дюжинами… белок: дымчатых, с рыжими хвостами и кисточками ушей. Еще год назад, когда Миле случилось побывать с семьей Векшей на Троллинбургском кладбище, на могиле Пятуна Векши, Белкиного отца, она увидела на каменной плите надгробия изваяние белки и сразу догадалась, что это тотем покойного главы семейства Векшей. Белка же была похожа на своего отца даже сильнее, чем ее братья, поэтому не удивительно, что она наследовала его тотем, а не тотем своей мамы.

А вот сама Белка была безмерно удивлена, что у нее все получилось, да еще и с первого раза. Она никак не могла поверить в это, пока профессор Безродный не объяснил, что в Белке, видимо, очень сильна связь с родовым тотемом. Услышав эти слова, Белка так расчувствовалась, что едва не заплакала.

Подошла очередь Алюмины, и стало заметно, что младшая дочь Амальгамы очень сильно нервничает. После того как Белка выкрикнула «Хлоридос!», всем сразу стало понятно, в чем была причина. К несчастью Алюмины, она не заметила, что в этот раз у Белки ничего не получилось — заклинание не сработало. Если бы она заметила, то, возможно, притворилась бы, что у нее ничего не вышло с защитными чарами. Но, испугавшись, что заклинание Белки сделает ее зеленой, как кузнечик, Алюмина воспользовалась приемом Тотем-оборотень и обернулась двумя десятками… летающих свиней.

Меченосцы возле стены дружно сложились от хохота. Профессору Безродному пришлось потратить десять минут урока, чтобы остановить безудержный смех. К некоторым ученикам он даже вынужден был применить специальное заклинание — иначе никак не получалось оборвать начавшуюся у них истерику. В число последних попала и Белка, которая, увидев, как Алюмина рассыпалась на два десятка свиней, так хохотала, что у нее, кажется, свело мышцы лица и заболел живот.

Алюмина, красная, как вареный рак, вернулась к златоделам, злобно косящимся в сторону потешающихся меченосцев.

Следующими профессор вызвал Ромку и Рема Воронова. Оба, похоже, прекрасно знали свои тотемы. Когда Ромка выпустил заклинание «Хлоридос» в Рема, из того места, где приятель Лютова находился мгновение назад, выпорхнула целая туча черных ворон. Три птицы бросились прямо на Ромку. Тот коротко вскрикнул, отвернул лицо в сторону, одновременно прикрыв голову рукой, но одной из птиц удалось ударить Ромку клювом в левое плечо.

В следующее мгновение птицы исчезли, а Рем Воронов появился за спиной у Ромки, и к нему, гневно сверкая глазами, уже направлялся профессор Безродный.

— Господин Воронов, вы, похоже, совсем забыли, что мы сегодня практикуемся в защитной магии, а не в атакующей! За вашу забывчивость вы получаете низший балл! А по окончании этого урока мы с вами навестим директора — попробуете ему объяснить ваше излишнее рвение. Продолжаем!

Профессор отошел, а Рем с ухмылкой повернулся к Ромке. Лапшин одарил своего соперника яростным взглядом, держась за пораненное плечо. Издали Миле с Белкой показалось, что сквозь Ромкины пальцы, лежащие на месте раны, просачивается кровь.

— Садист! — в ужасе прошептала Белка. — Он же его до крови поранил!

При слове «кровь» стоящая поблизости Анжела Несмеян тихо охнула и, видимо, чтобы не упасть в обморок, на всякий случай схватилась за руку своей подруги — Кристины Зудиной.

Тем временем Рем воскликнул «Хлоридос!», и Ромкино тело разделилось на два десятка больших серебристо-серых псов. Самый крупный из них с яростным рычанием бросился прямо на Рема, и тот завопил от боли, когда пес вцепился зубами в его руку. Псы тут же исчезли, а Ромка появился за спиной Рема. Молниеносно обернувшись, Воронов уже было рванул к Ромке с перекошенным от злобы лицом, но профессор Безродный успел как раз вовремя, чтобы раскидать в стороны собиравшихся сцепиться друг с другом учеников.

— Прекратить! — громовым голосом, так что в классе задребезжали оконные стекла, крикнул учитель. — Прекратить сейчас же! Вы что устроили?!

Профессор бросил быстрый взгляд на руку Воронова: ткань школьной формы была насквозь мокрой от крови, так же как и накидка на плече Ромки.

— Воронов и Лапшин, вы оба отстранены от следующего урока боевой магии, — холодно сообщил учитель. — Даю вам время осмыслить ваше поведение. Если подобное повторится, я откажусь преподавать вам мой предмет — добывайте необходимые навыки в боевой магии, где хотите. Сейчас я провожу вас в комнату экстренных случаев — ваши, с позволения сказать, боевые раны нужно обработать. А после урока, господин Лапшин, вы составите нам с господином Вороновым компанию — сходим к директору все вместе.

Профессор окинул взглядом остальных учеников.

— Никому не выходить из класса, — велел он и добавил: — И советую воздержаться от кровопролития.

Когда за профессором и двумя ребятами закрылась дверь, Белка ошеломленно покачала головой и прошептала:

— Ужас… Они с ума сошли — такое устроить!

— Ну и влетит же им от директора! — поддержал ее Яшка Берман.

— А что сделает с Ромкой Альбина, когда узнает! — еще больше ужаснулась Белка.

— Но Рем ведь первый начал! — возмущенно вступилась за Ромку Мила.

— Но Ромка не должен был брать с него пример! — вскинулась Белка.

Мила уже открыла рот, чтобы возразить, но смолчала, потому что ей пришло в голову, что Альбина наверняка скажет Ромке то же самое. Но, кроме этого, Мила знала, что на месте Ромки повела бы себя, как и он. Не ответить на то, что сделал Рем, было невозможно, потому что тогда у некоторых, вроде все того же Воронова, был бы повод говорить в голос, что Ромка не способен за себя постоять.

Вскоре вернулся профессор, и урок продолжился. Первым, кому не удалось применить защитный прием Тотем-оборотень, был Яшка Берман. В соперники ему профессор выбрал Виталика Грызова — одного из тех двоих ребят из свиты Лютова, которых Мила про себя обозвала «зрителями». Заклинание Грызова ударило прямо в Яшку — не прошло и мгновения, как незадачливый Берман позеленел до корней волос, словно выпил целое ведро аптечной зеленки. Златоделы злорадно гоготали. У Яшки вид был совершенно несчастный, казалось, что он готов провалиться сквозь землю от стыда, но пока что он не мог даже скрыться от насмешливых взглядов, вынужденно оставаясь в центре класса, чтобы дать возможность попрактиковаться Грызову.

Виталик Грызов оказался более удачливым и защитный прием Тотем-оборотень применил безукоризненно. Когда вместо него во все стороны хлынула лавина огромных серых крыс, первой завизжала от ужаса Белка, а следом за ней Кристина с Анжелой и две девочки из Золотого глаза.

Следующими на очереди были Иларий Кроха и Вадим Крылан — парень, который во время рассказа Рема Воронова смеялся одновременно с Грызовым. Тотемом Илария оказался на удивление крупный русак, его же соперник применить защитный прием не смог и позеленел вслед за Яшкой.

К концу урока позеленевших учеников оказалось в общей сложности шесть человек. Среди них, к удовольствию меченосцев, только двое были из Львиного зева: Яшка Берман и Мишка Мокронос. К сожалению Милы, одним из неудачников среди златоделов оказался и Бледо. Вид у него был удрученный и… зеленый. Мила попыталась подбодрить его сочувствующей улыбкой. Это была не бог весть какая поддержка, но Бледо сразу просиял.

— Урок окончен, — объявил профессор, когда прозвенел звонок. — Всем присутствующим, кто справился с задачей, будет выставлен высший балл. Те, кому не повезло, — останутся без оценок. Задержитесь на пару минут: я напишу каждому из вас объяснительную, которую вы сможете предъявить другим преподавателям и деканам своих факультетов. Это поможет вам избежать наказания. Все остальные свободны.

Сразу после урока Мила с Белкой спустились на первый этаж, где находилась комната экстренных случаев. Приоткрыв дверь, Мила заглянула внутрь. Увидев Ромку, она сделала Белке знак следовать за ней, и они вошли в палату.

Ромка сидел на одной из кроватей голый по пояс. Плечо его было перевязано, повязка тянулась через всю грудь и спину.

— Белка, мы, кажется, ошиблись дверью, — пошутила Мила, с иронией глядя на друга. — Мы же Лапшина искали, а здесь какая-то мумия сидит.

Белка захихикала.

— Смешно, ага, — с укоризной покивал головой Ромка, но, не сдержавшись, улыбнулся.

— Я же просил, чтобы мне наложили небольшую повязку — только рану прикрыть, а она меня упеленала всего, — тут же пожаловался Лапшин.

— А коль ты ведешь себя как дитя малое, почему б тебя и не упеленать? — выходя из-за ширмы, стоящей в другом конце палаты, сказала госпожа Мамми.

По ту сторону ширмы кто-то со злорадством захихикал.

— А ты, Рем Воронов, не хихикай! — грозно прикрикнула на него госпожа Мамми. — А то дам тебе слабительного для профилактики, будут тебе тогда хиханьки да хаханьки.

Смех тут же смолк. Слабительного спрятавшемуся за ширмой Рему Воронову почему-то не хотелось.

Белка и Мила вежливо поздоровались со знахаркой.

— День добрый, девочки, — улыбнулась им госпожа Мамми.

— А его вы тоже запеленали? — спросил Ромка, кивая в сторону ширмы.

— Ты ему руку прокусил, вот я руку и забинтовала, — спокойно ответила знахарка.

— Ага, значит, только меня запеленали, — насупился Ромка. — Нечестно, он же на меня первый накинулся.

— Не жалуйся, — категорично отрезала госпожа Мамми. — В следующий раз поведешь себя умнее и не станешь кусаться в ответ. А будешь спорить, я вас обоих на неделю положу в Дом Знахарей — там вам курс прививок от бешенства сделают. В профилактических целях. Уж больно вы агрессивные оба.

Ромка потрясенно открыл рот, представил себе обещанную знахаркой перспективу и тут же закрыл, решив, видимо, что спорить — себе дороже.

— Плечо болит? — участливо спросила друга Мила.

Ромка ухмыльнулся и кивнул в сторону ширмы.

— Ему хуже. Я постарался. Это для меня лучшее обезболивающее.

Белка осуждающе покачала головой.

— То, что вы устроили, это просто безобразие, — заявила она Ромке. — Что ты будешь делать, если профессор Безродный выполнит обещание и отстранит тебя от уроков? Экзамены по боевой магии, между прочим, никто не отменял.

— Не занудствуй, — скривился Лапшин. — Что ты в этом понимаешь…

Белка уже открыла рот, чтобы ответить, но в это момент в палате появился профессор Безродный.

— Я надеюсь, господин Лапшин, вы не сомневаетесь в компетентности Владыки? — спросил он, подходя к Ромкиной кровати. — Он наверняка понимает в этом вопросе достаточно и, думаю, не откажется просветить вас с господином Вороновым. И я послушаю заодно, мне не помешает. Идемте?

Ромка со вздохом натянул на себя рубашку и, застегивая пуговицы, спрыгнул с кровати.

— Воронов, выходите, отсидеться за ширмой не удастся, — произнес профессор.

Послышалась возня, шаги, потом из-за ширмы появился Рем Воронов. На рукаве его рубашки темным пятном засохла кровь.

— Идите за мной, вояки, — скомандовал учитель боевой магии.

Ромка и долговязый Воронов с угрюмыми физиономиями последовали за профессором.

Ромка наотрез отказался признаваться, о чем говорил с ними в своем кабинете Владыка. Зато не стал скрывать, какое наказание Велемир назначил ему и Воронову. В выходные им обоим предстояло заниматься чисткой пегасьих конюшен в усадьбе «Конская голова». Ромку перспектива возиться с пегасьим пометом ничуть не пугала. Совсем наоборот. Рассказывая, что Анфиса взяла с него обещание помочь ей в ближайшую субботу выбрать подарок ко дню рождения подруги, Ромка выглядел довольным, как слон, замечая, что теперь ему даже отговорку придумывать не надо. Он терпеть не мог ходить по магазинам, делать покупки, выбирать подарки… Уж лучше вычищать пегасьи стойла! И никаких упреков от Анфисы. Указания Владыки не обсуждаются.

Остальные занятия в этот день прошли без приключений. Всю дорогу в Львиный зев друзья говорили о сегодняшнем уроке боевой магии. Львиная доля их внимания досталась Алюмине.

— Бедная Алюмина, — держась за живот, хихикал Ромка. — Вот это дилемма: стать зеленой, как Злюк, или превратиться в стаю летающих свиней.

У Белки снова начался истерический смех. Она так отчаянно хохотала, что на глазах выступили слезы.

— Все… — сквозь безудержное хихиканье произнесла она. — Перестань… говорить… об этом… больше… не… могу…

Мила смеялась вместе с друзьями, но, когда они добрались до Львиного зева и Белка с Ромкой прошли за ворота, она ненадолго задержалась у калитки. Вынув из-за пазухи веревку с черным сургучом, Мила внимательно всмотрелась в изображенную на печати сову. С грудью, пронзенной колом, птица, раскинув крылья, падала вниз. Теперь Мила знала, кто был запечатлен на всех без исключения Черных Метках Гильдии. Для Даниила Кровина, прадеда Милы, создавшего этот знак, эта сова была Асидорой.

Тяжело вздохнув, Мила спрятала печать обратно за пазуху и, открыв калитку, поспешила вслед за друзьями.

Сон встретил ее тишиной, незыблемой и абсолютной. Казалось, что тишина в этом сновидении была богом — созидателем и владетелем всего.

Мила увидела худенькую девушку в белом платье: простом и легком — и не сразу поняла, что это она сама. Белое платье и рыжие волосы девушки резко контрастировали с окружающей серостью. Здесь были чуть ли не все оттенки серого: над головой — светлое хромовое небо, вдали — свинцовая тяжесть горизонта, вокруг — тяжелый сизый туман, под ногами — темный, мышиного цвета камень.

Босыми ногами, медленно и нерешительно, Мила пошла вперед по холодным камням. С каждым ее шагом из тумана выступали полуразрушенные башни, фрагменты крепостных стен и каменные, испещренные глубокими трещинами ступени, ведущие в никуда. В траве валялись осколки глиняных амфор, а чуть дальше вырастали белые мраморные колонны, частично разрушенные, возможно, от времени или, может быть, под действием какой-то другой силы, которая однажды превратила это место в руины.

Руины. Только теперь, когда это слово непроизвольно всплыло в сознании Милы, она окончательно поняла, что бродит в безлюдных, давно всеми покинутых руинах. Она не могла бы сказать, чем раньше было это место, но по осколкам глиняной посуды определила, что когда-то здесь жили люди.

Почему это место умерло, спрашивала она себя, бродя по безмолвным развалинам. Куда ушли все те люди, которые когда-то, наверное, очень давно, населяли это место? Кто они были? Что изгнало их? И изгнало ли? Может быть, в это место пришло нечто, что поглотило их, забрало с собой в неизвестность?

Мила сама себя одернула, напомнив, что это всего лишь сон. Но почему тогда она слышит тихое, робкое эхо чьих-то голосов, внезапно нарушивших царящую здесь тишину? Ей казалось, кто-то зовет ее. Сначала это были крики о помощи — Мила не различала слов, но безошибочно распознала интонацию. Но потом ей почудился другой голос, который словно манил ее к себе.

По голым ногам Милы скользнул порыв ветра, всколыхнув подол белого, как горный эдельвейс, платья. Ей вдруг стало тревожно. Голос, который звал Милу к себе, пугал ее. Она огляделась и увидела в стене, тянущейся по правую сторону от нее, арочный проход. Игнорируя шепот, который щекотал ей спину, растягивая просто немыслимо ее короткое имя: «Ми-и-и-и-и-и-и-и-и-и-ла-а-а-а-а-а-а-а», она бросилась к арке, пробежала под ней и… оказалась в парке Думгрота.

В первый момент ей показалось, что вокруг никого нет: ни студентов, ни учителей. Наверное, уроки давно закончились, и все ушли, подумала она. Ее взгляд прочертил полукруг по парковым владениям. Шатались почти голые ветви деревьев. Редкие пожухлые листья шуршали на тропинках парка. Прячась в древесных кронах, каркали вороны, и карканье их показалось Миле непривычным, зловещим. Это было не знакомое короткое «ка-р-р», а протяжное, недоброе, словно мрачное пророчество, «кр-р-р-а-а-а-а».

Вдруг Мила почувствовала, что позади нее кто-то есть. Она не слышала никакого звука, но ощущение было очень сильным. Не в силах воспротивиться ему, Мила медленно обернулась.

Теперь она видела, что стоит у Летающей беседки. И та не была пустой. Внутри, спиной к Миле, положив руки на перила, стоял Гарик.

— Гарик, — негромко, но отчетливо позвала она.

Но он не обернулся.

Тогда Мила подняла ногу и шагнула на мраморный пол беседки. Пересекая ее, она заметила, что небо, на которое смотрел Гарик, сейчас было кристально чистым, несмотря на глубокую осень. Еще Мила на ходу удивилась, что ей совсем не холодно, хотя ее ноги были босы и она по-прежнему была одета в летнее белое платье.

Приблизившись к Гарику, Мила положила руку ему на плечо. Он обернулся. Она ожидала, что он улыбнется ей, но Гарик почему-то смотрел отстраненно, как будто издалека.

— Гарик, — снова позвала Мила, пытаясь заставить его очнуться от странного ступора.

В этот раз он словно услышал: его глаза мигнули, а уголки губ приподнялись в растерянной улыбке. Гарик узнал ее! Мила вдруг почувствовала сильное облегчение от того, что все снова нормально, и, поддавшись порыву, привстала на цыпочки и поцеловала его… А потом проснулась.

«На самом интересном месте», — была первая мысль после пробуждения.

Остатки сна тут же как рукой сняло. Широко распахнутыми глазами Мила уставилась в потолок — аспидно-черный в ночных потемках. О чем она думает?! Мила была в ярости на саму себя: ей вообще не должно сниться ничего подобного, а она еще жалеет, что не увидела продолжения?!

Да, они с Гариком стали друзьями. Тренировки, испытания — они очень много времени проводили вместе, и это их сблизило. Но то, что ей снится, — это уже слишком! Она и думать не должна ни о каких поцелуях с ним! Даже во сне!

Мила приподнялась на постели и, подтянув к себе колени, обняла их обеими руками. Посмотрела на соседок по комнате: в отличие от нее, они были заняты тем, чем и должны были быть заняты в это время, — спали. Из груди Милы вырвался тяжелый вздох.

Нет, с этим нужно было что-то делать. Она и так слишком много думала о Гарике — непозволительно много. А эти сны, в которых она целовала его… они совершенно выбивали ее из колеи. Она бесконечно убеждала себя, что нельзя дальше сближаться с Гариком, потому что ей придется постоянно скрывать от него правду и это будет грызть ее, а если в конечном итоге он узнает все о ней… Этого она даже представлять не хотела. От одной только мысли об этом внутри Милы все завязывалось в узел, в тугой комок страха. Быть правнучкой основателя Гильдии — тот еще скелет в шкафу. Ох, как она понимала Бледо, скрывавшего правду о своем отце! Такая правда может разрушить твою жизнь, отобрать у тебя все, что ты любишь… когда все вокруг от тебя отвернутся. Ей нельзя было мечтать о Гарике. Она гнала от себя мысли о нем. Но Мила не имела ни малейшей власти над снами. К тому же ее самовнушения, кажется, с каждым днем все больше теряли свою силу. Мила чувствовала это. Становилось все труднее прислушиваться к голосу рассудка. Чувства брали верх.

Мила снова вздохнула. Она уже собиралась откинуться на подушку, как заметила мелькнувший в воздухе блик. В спальню заглянула луна, и прямоугольник окна словно отпечатался на противоположной стене комнаты, четко проступив во мраке ночи. И в то же мгновение все изменилось.

Знакомое ощущение возникло примерно в центре ее лба, словно открылось внутреннее око. Современники и потомки Славянина называли это иначе — Северное Око.

Сначала Милу окружил лед. Трудно было разобраться: она ли очутилась внутри глыбы льда или лед проник в ее тело и поселился в каждой клеточке ее существа. При этом ей совсем не было холодно. Мила ничего не ощущала. Зато она видела…

По другую сторону ледяной завесы вырос черный город. Башни-колья нависали над землей своей тяжестью: высокие, будто касающиеся вершинами неба. Башни, башни, башни — им не было числа! Они были такими черными, как обуглившееся после пожара дерево, но Мила точно знала, что они каменные. Эти бесчисленные башни вдруг показались ей монолитом, неделимым целым, как будто черный город по ту сторону ледяной завесы не выстраивали по частям, а возник он сразу весь в одно мгновение, именно такой, каким сейчас предстал перед ней, Милой. Она принялась одержимо вглядываться в ледяную завесу, пытаясь лучше рассмотреть таинственный каменный город, когда…

Лед вокруг нее наполнился ярким светом, так что Миле на миг показалось, будто она ослепла. Она зажмурила глаза…

А когда разжала веки, обнаружила, что, едва дыша, таращится слезящимися глазами в темноту спальни. Северное Око закрылось.

Мила несколько минут, тяжело дыша, сидела на кровати и не решалась даже пошевелиться. Потом откинулась на подушку и протяжно выдохнула. Это видение было вторым за последние пару месяцев. В первых числах сентября ей, как и сейчас, привиделся черный город. Но в этот раз она рассмотрела его лучше. Ощущение, что в черном городе из видения есть что-то неправильное, теперь было еще сильнее.

Она не могла понять, что все это означает. Северное Око всегда показывало ей реальные места. Реальные! А таких городов, как этот, не бывает!

Видение беспокоило ее. В эту ночь Мила долго лежала без сна и, наконец, приняла решение. Она попробует разузнать в библиотеке Думгрота или здесь, в Львином зеве, существует ли в Таврике что-то похожее на черный город из ее видения; есть ли в мире По-Ту-Сторону место с башнями из черного камня.

С этой мыслью она и уснула.

Всю неделю Мила и Гарик часами пропадали в библиотеке Думгрота. Первым делом их интересовало все о найдах и Чарах Ховалы. Нужная информация оказалась очень разрозненной: пара абзацев в одной книге, пара предложений в другой, мимолетное упоминание в третьей. Все приходилось выписывать, чтобы собрать все сведения вместе. Параллельно Гарик выискивал какие-то заклинания. Мила успевала читать только названия книг, которые он, как жонглер, необычайно ловко и споро снимал с полок и возвращал обратно: «Породняющие Чары», «Универсальные заклинания против нечисти», «Тысяча и одна иллюзия на все случаи жизни», «Магу в помощь: ловушки Тролльего Замка».[2] Что касается найд, то вся информация о них вмещалась в один небольшой абзац учебника «Онтология нечисти».

— Найды, — вслух читал Гарик, когда они с Милой во время обеденного перерыва обложились учебниками за одним из дальних столов читального зала Думгротской библиотеки, — переродившиеся после смерти младенцы, относящиеся к тому же подклассу нечисти, что и мавки, навки и русалки. В найд превращаются только младенцы до года, которые при жизни были для родителей нежеланными. Найды являются промежуточным звеном между призраками и некромантами, так как не полностью лишены тела, но и полноценного тела не имеют. Слепы. Видят только пустоты бытия, которые являются для них единственным источником питания. Часто обитают в местах, на которых лежат Чары Ховалы. Не обладают разумом. Постоянно испытывают чувство голода. Смертельно опасны.

Гарик поднял глаза от книги и посмотрел на Милу.

— Ну-у… хм-м… не так уж все плохо, могло быть и хуже, — произнес он.

— Ну-у… хм-м… если ты так говоришь, — без особой уверенности ответила Мила.

Гарик нахмурился.

— Нигде ни слова о том, есть ли у найд слабые места и как от них защищаться. — Он возмущенно покачал головой. — Что ж, придется импровизировать на месте…

Мила тем временем дочитала книгу, взятую для нее Фреди в школьной библиотеке, — «Соревнования Выпускников Думгрота. 100 легендарных победителей». Про найд, к ее огорчению, там ничего не было, зато книга была настоящей энциклопедией смекалки. Особенно Милу повеселила история о том, как один из участников Соревнований лет двести назад смог заставить лешего вывести его из чащи. Сыграв со скучающим хозяином леса в загадки, он задал вопрос, на который тот не смог ответить. Спросив «Что у меня в кармане?», паренек попросту скрутил кукишем руку, которая как раз в том самом кармане и находилась. Представителю лесной нечисти и в голову не пришло, что какому-то сопляку хватит наглости так его провести.

Было в «Соревнованиях Выпускников Думгрота» достаточно и других занятных историй. И Мила бы, наверное, окончательно уверилась, что с помощью смекалки можно пройти любые испытания, если бы ее так не пугали загадочные найды, на завтрак, обед и ужин предпочитающие блюда из человеческих лиц.

В ту самую субботу, которую Ромка должен был провести в «Конской голове» за чисткой пегасьих конюшен, Мила и Гарик были неподалеку. В три часа пополудни, после того, как Мила выполнила упражнения для профессора Чёрка и вызубрила заданный по истории магии параграф, они встретились на лугу позади Думгротского холма. Место для тренировок было удобным: просторно и безлюдно. К тому же погода в этот день выдалась солнечная и безветренная, несмотря на то, что стояла середина осени.

Больше всего Гарика беспокоило, что Миле до сих пор не давалась левитация. Именно с этого они и решили начать первую после испытания на улице Ста Личин тренировку.

Мила очень старалась. Закрывая глаза, она воображала себя воздушным шаром, мысленно говорила себе, что ее тело легче воздуха, а значит, ему проще простого преодолеть силу притяжения и оторваться от земли. Но ни воображение, ни уговоры не помогали. Они потратили на это весь день, но ничего не добились — Мила не левитировала.

— Не выходит? — с разочарованным вздохом спросил Гарик после очередной неудачной попытки; был уже седьмой час вечера, и потихоньку начинало смеркаться.

Мила покачала головой.

— Я не могу, Гарик, — устало произнесла она. — Не могу летать, как ты. Как Ромка…

Мила осеклась, вспомнив, что Ромка был единственным из их группы, у кого с первой же попытки получилось левитировать.

— Чертов Лапшин! — со злостью пробормотала она. — Это он должен был быть на моем месте. Он, а не я, должен был сейчас тренироваться тут с тобой!

Гарик недоуменно нахмурился.

— Ты о чем?

Мила тяжело вздохнула и посмотрела мимо Гарика — на полосу горизонта. Казалось, солнце опускается прямо за город, словно где-то за границей Троллинбурга есть огромное ложе, в котором солнце спит каждую ночь.

— Накануне Дня Выбора Ромка подошел к Альбине и сказал, что не будет участвовать в Соревнованиях, — угрюмо ответила Мила.

— Наверное, у него были причины, — заметил Гарик.

— Глупые причины, — нахмурилась Мила.

— Почему?

Мила поджала губы. Отвернувшись от Гарика, она скрестила руки на груди, словно отгораживаясь от всего, что ее окружало, и категорично заявила:

— Потому что он лучше меня. Он лучше всех в нашей группе. Ромка любит повторять, что он гений. Так вот: он рисуется, конечно, не без того, но это не пустое бахвальство — так и есть. У него всегда все получается с первого раза. На вводном уроке левитации Ромка был единственным, кто смог левитировать. Притом он даже не старался! Просто поднялся в воздух как ни в чем не бывало — и все!

Гарик подошел ближе к Миле и стал прямо у нее за спиной.

— И поэтому ты хочешь сдаться?

Мила резко повернулась к нему лицом.

— Сдаться?! — обиженно переспросила она. — Гарик, но я же стараюсь! Я, правда, стараюсь! Просто я никакой не воздушный шарик! Я… я… Я камень! А камни не летают!

Гарик какое-то время молча смотрел на нее, словно дожидаясь, когда пройдет эта вспышка раздражения, вызванная разочарованием и неуверенностью в собственных силах. Под его взглядом, терпеливым и спокойным, Мила почувствовала стыд. Она потупила глаза и бессмысленным взглядом уставилась на ботинки Гарика.

— Значит, ты у нас камень? — невозмутимо уточнил он.

Мила уныло кивнула.

— И нам нужно поднять его, этот камень, — рассуждал Гарик.

Она не выдержала и, ведомая любопытством, вскинула на него глаза. У Гарика было такое выражение лица, словно он решал какую-то задачу.

— У нас есть камень, — произнес он. — Его нужно поднять на вершину горы.

Теперь уже Мила ясно видела, что это задача.

— Но камень не покатится вверх сам по себе, — продолжал Гарик. — Значит, его придется толкать в гору.

Он посмотрел на Милу и, пожав плечами, непринужденно улыбнулся.

— Судя по всему, камень очень тяжелый, и нам придется нелегко. И, прежде чем мы его поднимем, с нас сойдет семь потов.

Его взгляд стал твердым, и он добавил таким тоном, как будто давал слово:

— Но мы его поднимем.

— Как? — спросила Мила.

Вопрос ушел в пустоту — Гарика рядом уже не было.

Минут десять он расхаживал перед ней из стороны в сторону: лицо сосредоточено, брови нахмурены, руки скрещены на груди. Пока он думал, как заставить Милу левитировать, она поначалу косила взглядом вслед за ним: молча, не издавая ни шороха, ни звука — боясь помешать. В конце концов, решив, что так и косоглазие заработать недолго, Мила устало понурила плечи, присела на ближайший камень и уронила голову на руки. Только она успела выпустить из груди расслабленный выдох и настроиться на небольшой отдых, как над головой раздался голос Гарика.

— Поднимайся, у меня есть идея.

Мила подняла голову.

— Ты знаешь, что нужно делать?

Гарик протянул Миле руку и помог встать с камня.

— Тебе известно, что есть два способа чему-то научиться?

Не совсем понимая, к чему он клонит, Мила на всякий случай кивнула.

— Врешь, не знаешь, — улыбнулся Гарик и, не обращая внимания на то, как Мила покраснела, пойманная на такой невинной и совсем не обязательной, а потому нелепой лжи, продолжил: — Первый способ: мы используем то, что знают другие. Кто-то когда-то додумался из палочек и кружочков создать письменность. Другие увидели, что это полезно, и пользуются по сей день. Руководствуясь первым способом, мы идем по пути, который проложили до нас, идем проторенной дорогой. Но знаешь, какой у этого способа минус?

Мила подумала о многочисленных попытках взлететь, представляя себя воздушным шариком.

— Ну… если судить по мне, то… — Мила пожала плечами, — это не всегда работает.

— Именно, — кивнул Гарик. — А знаешь, какой второй способ чему-то научиться?

Мила жалостливо вытянула брови домиком, словно пытаясь сказать, что гадалка из нее совсем никакая и лучше бы ему говорить самому — от нее толку сейчас не будет.

Гарик тяжело вздохнул, но ответил:

— Это же просто. Когда ты родился там, где никто до тебя не изобрел письменности, тебе придется изобретать ее самому. Она будет выглядеть иначе, потому что ее придумаешь ты, но это все равно будет письменность. А если проторенная дорога на поверку ведет тебя совсем не туда, куда тебе нужно, то тебе придется прокладывать собственный путь. Вот этим мы и займемся.

— То есть? — озадаченно нахмурилась Мила.

— Представить себя воздушным шариком, чтобы подняться в воздух, — это отличный метод, — сказал Гарик. — То есть он хорош, к примеру, для нашего профессора левитации и для твоего друга Лапшина. В моем случае этот способ, кстати, тоже в свое время безупречно сработал. Но для тебя он явно не подходит. Значит, нужно искать твой собственный способ научиться левитировать — способ, подходящий именно тебе.

Гарик с озорной улыбкой покосился на Милу прищуренным взглядом.

— Пытаться будем? Или продолжим топать ногами и канючить, что ничего не получается?

Мила с полминуты хмуро смотрела на Гарика, пытаясь решить, стоит ли ей обидеться на его нелестный выпад в ее адрес, но вместо этого вдруг почувствовала, что уголки губ сами по себе растягиваются в улыбке.

— Ну вот и хорошо, — верно истолковал ее улыбку Гарик; в его синих глазах она увидела одобрение.

Отойдя от нее на пару шагов, он окинул ее внимательным взглядом.

— А какой у тебя тотем? — словно его только что озарило, спросил Гарик.

Мила помедлила с ответом. Сова, ее тотем, была изображена на Метке Гильдии — это знал каждый волшебник Троллинбурга и всей Таврики. Мила вдруг испугалась, что Гарик, узнав ее тотем, догадается о связи Милы с Гильдией. Но, немного подумав, она одернула себя. Глупо — наверняка не только в ее роду волшебники превращались в сов, таких семей, должно быть, десятки. Кроме того, вряд ли Гарику известно, почему именно сова изображена на Метке Гильдии. Орден Девяти Ключников, а впоследствии и Триумвират, держали в секрете, что женой основателя Гильдии была колдунья — прабабушка Милы Асидора. Гарик никак не сможет догадаться. Ведь ни профессор Безродный, ни златоделы с меченосцами не углядели ничего подозрительного в том, что на уроке боевой магии Мила обернулась двумя десятками неясытей.

— Сова, — наконец ответила Мила.

— Отлично! — с нескрываемым ликованием в голосе отозвался Гарик. — Вместо воздушного шара представь себя птицей, даже не обязательно совой, это решающей роли играть не будет.

Колеблясь, Мила все же решилась возразить:

— Но профессор Воробей сказал, что птица не…

Гарик решительно покачал головой.

— Забудь о профессоре Воробье! — категорично заявил он застывшей с раскрытым ртом Миле. — Учитель, конечно, всегда прав… кроме тех случаев, когда он ошибается. Ему нужно научить левитировать целую толпу, а у меня только один напарник — ты. Другого не будет. То, что упустит из виду профессор, я не упущу ни за какие коврижки. Верь мне, Мила: нам придется пробовать все, что подвернется под руку. Никогда не знаешь, какая из попыток даст нужный результат.

Мила кивнула. Он просил верить в него, а она только что в его голосе услышала, что он в нее уже верит — верит в то, что у нее все получится. Этого было достаточно, чтобы она готова была делать что угодно — даже на голове стоять, если это поможет ей подняться в воздух.

— Закрой глаза и попытайся представить себя птицей, — сказал Гарик. — Для превращения этого будет недостаточно (чтобы обернуться птицей — мало подключить воображение), а вот для левитации может хватить. Представь, что у тебя есть крылья и ты паришь.

Глубоко вздохнув, Мила закрыла глаза. Представить себя птицей оказалось совсем не сложно: воздух обтекает тело… хлопают крылья… она отрывается от земли… и парит. Это было так здорово, что Мила увлеклась и не сразу осознала, что земли под ногами и правда больше не ощущает. Она открыла глаза и… рухнула на землю.

Подбежал Гарик и помог ей приподняться.

— Я левитировала? — спросила Мила, потирая сквозь ткань джинсов ушибленное колено.

Сконфуженная улыбка на лице Гарика ее насторожила.

— Что?

Гарик вздохнул и виновато посмотрел на Милу, продолжая, однако, улыбаться.

— Нет, ты не левитировала.

— Но я оторвалась от земли! — воскликнула Мила. — Я же точно знаю, что…

Вдруг она заметила возле своей ноги рыжее с серой каймой перышко. Подняв его с земли, Мила поднесла ближе к глазам и удивленно спросила:

— Это… что?

Гарик хмыкнул, как и она, глядя на перо. Он явно чувствовал неловкость.

— Это откуда? — настойчиво спросила его Мила.

— Ты обернулась совой, — с осторожностью в голосе ответил Гарик.

— Что-о-о?!! — вскрикнула Мила, подскакивая на ноги. — Ты же сказал, что вообразить себя птицей недостаточно, чтобы обернуться!

— Только на пару секунд, — быстро пояснил он. — Ты была совой только пару секунд. Это получилось непроизвольно. Да и… полноценным превращением это не было, просто… — Гарик озадаченно пожал плечами. — Видимо, у тебя очень сильная связь с тотемом, и, когда ты вообразила себя птицей, одновременно ослабив контроль над сознанием, тотем на какой-то миг вырвался на поверхность.

Он виновато покашлял.

— Я не учел, что так может быть. — Усмехнувшись, он добавил: — Зато мы теперь точно знаем: это не то, что нам нужно.

С трудом принимая произошедшее, Мила нервно сглотнула и с опаской, словно оно могло тяпнуть ее за палец, посмотрела на совиное перо.

— И что теперь? — разочарованно спросила она.

Гарик забрал из ее рук перо, задумчиво повертел его в пальцах и ответил:

— Дай подумать.

Он отошел и сел на тот камень, где недавно сидела Мила, когда пыталась улучить минутку отдыха.

Плечи Милы опять поникли. Ей снова начало казаться, что все усилия тщетны — она безнадежна, и никакая сила в мире не заставит ее левитировать.

Вдруг она заметила, как Гарик резко вскинул голову и уставился на нее взбудораженным и одновременно цепким взглядом.

— Кажется, я знаю, что нужно делать, — негромко сказал он, пристально глядя на Милу.

— Э-э-э, — боязливо протянула она, с опаской посмотрев на Гарика — внезапно вспыхнувший в его синих глазах яркий блеск придавал его виду пугающую одержимость. — И-и-и… что?

Встав с камня, Гарик решительно подошел к Миле и положил руки ей на плечи.

— Сделаем так, — безапелляционно заявил он, — я буду говорить, а ты будешь делать — постепенно. Если объясню все сразу — боюсь, тогда ничего не получится. Готова?

Мила растерянно поморгала.

— А-а-а… н-ну… да, наверное, — наконец выдавила из себя она.

— Отлично! — заулыбался Гарик и вдруг легонько щелкнул ее по кончику носа. — У тебя все выйдет, теперь я точно знаю. Только слушай мой голос и делай, как скажу, хорошо?

— Хорошо, — послушно кивнула Мила, зачарованная его настроением, — его оптимизм был заразительным.

Гарик отошел на два шага назад.

— Сначала закрой глаза и расслабься. Отбрось лишние мысли. Попытайся стереть из воображения даже эту поляну — представь, что вокруг ничего нет, кроме моего голоса.

Мила сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Ни о чем не думать. Выбросить все глупости из головы. И вообще, не так уж важно, если у нее ничего сегодня не выйдет. Значит, получится в следующий раз… Представить, что вокруг ничего нет… Мила чувствовала, как оранжевый свет заходящего солнца пробивается сквозь ее веки, и казалось, что вокруг действительно ничего нет — только она, застывшая в этом радостном оранжевом сиянии.

— Представь, что ты камень, — донесся до нее уверенный и одновременно мягкий голос; Мила знала, что этому голосу можно верить — слепо, не колеблясь.

Она — камень.

— Ты — камень, лежащий в траве, — продолжал внушать голос. — Ты чувствуешь ветер и солнечное тепло.

Мила почувствовала, что оранжевый свет вокруг нее стал теплым. Какое-то время она наслаждалась ощущением тепла и отсутствием всякого движения. Она — камень. Камню никуда не нужно идти и ничего не нужно делать. Он лежит и греется на солнце.

— Теперь представь, — снова произнес голос, — что камень превращается в воздушный шар.

Камень, которым была Мила, вдруг изменил очертания: это был прозрачный и идеально круглый шар оранжевого цвета.

— Ты — камень, превратившийся в воздушный шар, — сказал голос, которому нельзя было не верить. — Ты поднимаешься в небо, потому что там еще больше воздуха и солнечного света. Там легко и свободно. Лети…

Последнее слово донеслось до ее сознания тихим шепотом, но она расслышала. Словно обрадовавшись, что ему разрешили, камень, превратившийся в воздушный шар, оторвался от земли и устремился в оранжевое небо…

— Эй, не увлекайся! — весело крикнул кто-то.

Мила открыла глаза… и обнаружила, что парит в воздухе метрах в четырех над землей. Внизу, на земле, стоял Гарик и с озорной улыбкой махал ей рукой.

В первый момент Мила почти задохнулась от волнения, а придя в себя, ликующе крикнула Гарику:

— Получилось! Получилось!!!

Она левитировала! Это было странное чувство — тело стало удивительно легким. И страха не было: парить в воздухе, не касаясь земли, казалось чем-то привычным — ничего сверхъестественного. Мила поболтала ногами в воздухе и засмеялась. Снизу, словно эхом, донесся смех Гарика. Каким-то образом Мила чувствовала, что это не совсем полет. Вернее, это был вовсе не полет. Интуитивно она знала, что не сможет кружить в воздухе, как птица, и летать тоже не сможет. Левитация позволяла телу подняться над землей, но при этом вовсе не давала способностей, необходимых для полета. Но даже это ощущение легкости, когда она смотрела на землю сверху вниз, не касаясь ее ногами, опьяняло.

— Опускайся! — воскликнул снизу Гарик. — Для первого раза хватит!

Миле так понравилось парить в воздухе, что опускаться на землю совсем не хотелось. Однако заставлять Гарика волноваться тоже не входило в ее планы. В тот самый момент, когда Мила решила, что нужно спускаться, она вдруг поняла, что сделать этого… не может.

— Ой, — вслух произнесла она. — Гарик, я, кажется, не могу опуститься! Что делать?

Она слышала, как он рассмеялся, и сама невольно улыбнулась — опьянение от левитации было таким сильным, что отвечавшая за страх частица сознания Милы никак не желала принимать проблемы со спуском всерьез.

— Я тебе сейчас помогу, — пообещал он. — Почувствуешь притяжение — не сопротивляйся.

Она кивнула и стала ждать. Гарик поднял вверх руку с перстнем. Сверху Мила увидела, как вокруг его топаза рассыпались в стороны золотистые лучи. Тотчас она почувствовала, что какая-то сила тянет ее вниз. Расслабившись, Мила просто подчинилась притяжению.

Гарик поймал ее так ловко, словно был для Милы магнитом. Оказавшись у него на руках, она невольно рассмеялась и в ответ услышала его смех: тихий и словно озадаченный. Мила догадалась посмотреть на него, подняла глаза… и даже дышать перестала, когда поняла, насколько его лицо сейчас было близко. Гарик уже не смеялся и смотрел на нее непривычно. Он как будто был растерян и озадачен. Мила еще никогда не видела на лице Гарика такого выражения.

Она почувствовала, что он опускает ее. Ноги коснулись земли. Теперь Мила уже стояла, и Гарику не нужно было держать ее, чтоб она не упала. Но его руки по-прежнему обнимали ее, а их лица все так же находились всего в нескольких миллиметрах друг от друга. Гарик приоткрыл рот, будто что-то хотел сказать, но ничего не сказал. Он смотрел в лицо Милы пристально, не мигая, и глаза у него были синие-синие. Медленно приблизившись, его теплые губы легли поверх ее губ, и она чуть не задохнулась, потому что сердце с такой силой забилось внутри, будто делало это в последний раз.

Он целовал ее! Это происходило на самом деле, а не в ее снах! Мила чувствовала, что дрожит — вся, с головы до пят. Она не сразу осознала тот момент, когда Гарик отстранился от нее. Ее сердце все еще стучало, как сумасшедшее. Даже если бы она захотела что-то сказать, у нее просто ничего не вышло бы. Они стояли, не шевелясь, Гарик прижимался горячей щекой к ее виску, и Мила все забыла.

Она забыла, что не имела на это права. Забыла, что может произойти, если вдруг… Если он узнает о ней правду. Забыла, что будет стыдно и… больно. Впрочем, от своих мыслей ей уже было стыдно — она хотела, чтоб он поцеловал ее снова.

— Если тебе хочется меня убить, но ты сдерживаешься из вежливости, то можешь не стесняться и высказать мне все прямо, — вдруг сказал Гарик с легкой иронией в голосе, пытаясь заглянуть ей в лицо.

— Убить? — Мила удивленно уставилась на Гарика. — За что?

Гарик скорчил виноватую гримасу.

— Ты не хотела даже того, чтобы я стал твоим другом. — Он невольно опустил глаза на ее губы, и Мила почувствовала, как заливается краской. — А то, что было только что, это… Это немного больше, чем… дружба.

— О, — все, что смогла сказать в ответ Мила.

— Поэтому я и предлагаю тебе — высказать мне в лицо все, что… — Гарик на секунду запнулся. — В общем, все.

Мила не могла оторвать взгляда от его красивого лица и синих глаз, почти скрытых под длинной тенью от ресниц, и чувствовала, как ее брови невольно ползут на лоб от удивления.

— А-а-а… ладно, если ты так хочешь, — наконец выдавила из себя она и, стараясь, чтобы голос звучал естественно, попросила: — Только ты не против, если я это сделаю как-нибудь в другой раз?

В первый момент Гарик удивился, словно пытаясь понять, что скрывается за ее словами. Потом до него, видимо, дошло, что она вовсе на него не злится. Он улыбнулся, снова приближая к ней свое лицо. Мила словно загипнотизированная смотрела на его чуть приоткрывшиеся губы, пытаясь игнорировать глупый орган, снова бешено заколотившийся в ее грудной клетке…

— Ох, стоп! — Гарик вдруг неожиданно отпрянул.

Отойдя от Милы на пару шагов, он сделал глубокий вздох, словно пытался укротить свои чувства, и, решительно повернувшись к Миле, твердо сказал:

— Скоро восемь. Тебе нужно успеть в Львиный зев вовремя. Пойдем — я провожу тебя.

— Я могу и сама дойти, — хмуро ответила Мила, почти до слез раздосадованная его внезапным бегством.

И кажется, он это понял, потому что уголки его губ тронула чуть заметная улыбка. От досады на себя Мила чуть не застонала: она хотела, чтоб он ее снова поцеловал, и он догадался об этом! Догадка, похоже, доставила ему удовольствие.

— И даже не думай самодовольно усмехаться, — сощурив глаза, шепотом предупредила Мила.

С деланно-безразличным видом она демонстративно засунула руки в карманы джинсов и быстро прошла мимо него.

Краем глаза она заметила, что он самодовольно усмехался.

С Гариком Мила рассталась возле ворот Львиного зева. Войдя в дом, прямо в коридоре она наткнулась на Ромку.

— Ты что здесь делаешь? — спросила Мила.

Он пожал плечами.

— Пришел из «Конской головы», тебя нет, Шалопай скучает, так я вывел его на прогулку.

Он указал пальцем куда-то вниз. Мила опустила глаза и увидела сидящего у ног Ромки Шалопая. Драконий щенок елозил хвостом по ковру и, вывалив из пасти синий язык, смотрел на хозяйку. Он наклонял голову то в одну, то в другую сторону, а его круглые янтарные глаза, казалось, разглядывали Милу с тревожной придирчивостью.

— А, спасибо, Ромка, ты настоящий друг, — сказала она. — А у нас тренировка была… с Гариком.

— Да я знаю — ты говорила.

Ромка нахмурился и подозрительно покосился на Милу.

— А чего ты улыбаешься?

От удивления она заморгала.

— А я улыбаюсь?

— Ага, стоишь, улыбаешься чему-то… непонятно чему.

Подозрительность Ромки возросла.

— Ты странная какая-то. Все нормально?

Мила рассеянно кивнула.

— Все здорово. Я пойду наверх. Устала. Спокойной ночи.

Сделав Шалопаю знак следовать за ней, Мила стала подниматься вверх по лестнице. На ходу она продолжала улыбаться, но даже не осознавала этого.

— Спокойной ночи.

Лапшин какое-то время озадаченно смотрел ей вслед, потом подозрительно хмыкнул и ушел в гостиную, откуда раздавался громкий смех и веселые голоса меченосцев.

— Они должны ждать нас в баре «Проходной двор» на улице Глициний, — говорил Миле Гарик, когда они шли через Главную площадь к месту встречи со своими соперниками, судьями и куратором — профессором Безродным. Было без пятнадцати двенадцать.

— Почему именно там? — спросила Мила, стараясь поспевать за Гариком, чей шаг был в два раза шире, чем у нее.

— Потому что улица Безликих прохожих с обеих сторон заканчивается тупиками — она закрыта. Еще бы ее не замуровали, если это одна из самых опасных улиц в Троллинбурге! А попасть туда можно только с улицы Глициний, точнее — через бар «Проходной двор». Помещение бара сквозное — из него есть выход как на улицу Глициний, так и на улицу Безликих прохожих. Логично предположить, что судьи и профессор Безродный будут ждать нас там.

— Логично, — кивнула Мила, отчаянно пытаясь восстановить сбившееся дыхание; она уже почти бежала, тогда как Гарик всего лишь шел умеренно-быстрой походкой, без видимой спешки и суетливости.

Он бросил на нее быстрый взгляд и виновато улыбнулся, после чего сразу замедлил шаг.

— Извини, ты за мной не успеваешь, я слишком быстро иду. Можем не спешить так — мы не опаздываем, придем как раз к назначенному времени.

Мила задышала ровнее, когда ходьба с короткими перебежками сменилась нормальным шагом. На ходу она думала о словах Гарика, насчет того, что улица Безликих прохожих была одним из самых опасных мест в Троллинбурге. Ее беспокоило, достаточно ли хорошо они подготовились за прошедшие два месяца. Еще вчера Миле казалось, что Гарик предусмотрел все: с его подачи Мила выучила больше десяти новых заклинаний, вдвоем они отрабатывали их по многу раз — заклинания действовали. Однако, несмотря на это, сейчас, когда улица Безликих прохожих с каждым шагом была все ближе, Мила не могла побороть растущее волнение. К тому же накануне седьмого декабря всем шестерым участникам Соревнований было объявлено, что на втором испытании им запрещено иметь при себе деньги. Это показалось Миле странным и внушало дополнительное беспокойство. Одно не вызывало у нее ни малейших сомнений: на улице Безликих прохожих им будет намного сложнее, чем на улице Ста Личин.

Гарик оказался прав — их уже ждали. Возле одного из окон бара Мила заметила Гурия Безродного, Улиту и Лютова. Ничуть не смущаясь профессора, Лютов сидел на подоконнике. Миле оставалось только удивляться, почему Гурий Безродный не сделает ему замечание.

За столиком в нескольких шагах от них она сразу узнала еще троих: Поллукса Лучезарного, профессора Феликса Воробья и… Акулину. Опекунша Милы, заметив в дверях бара свою подопечную, жизнерадостно улыбнулась и приветливо помахала ей рукой, после чего переключила все свое внимание на дымящуюся чашку. По всей видимости, наполнена она была горячим шоколадом — любимым напитком Акулины. В перерывах между глотками профессор зельеварения с вежливой улыбкой слушала громоподобный бас профессора Воробья, который, судя по интонации, пытался развлекать Акулину анекдотами. Сидящий напротив них Поллукс Лучезарный снисходительно и с нескрываемой скукой косился на своих соседей по столику. Куда больше их беседы его занимал вышитый стразами узор на манжетах собственного сюртука. Не стоило большого труда догадаться, что именно они сегодня будут судить испытание.

Мила оглядела помещение бара: ни Фреди, ни Капустина видно не было. В противоположной от окон стороне, слева от барной стойки, она заметила уходящий в глубь помещения темный коридор. Там же к стене был прибит деревянный указатель-стрелка с надписью: «Улица Безликих прохожих».

Мила и Гарик подошли к профессору Безродному.

— Здравствуйте, профессор.

— Доброе утро, Гарик, доброе утро, Мила, — поприветствовал их Гурий Безродный. — Мои поздравления! Вам удалось разгадать подсказки — и вот вы здесь. Собственно, все уже в сборе, кроме победителей первого испытания.

Профессор глянул на круглый циферблат часов на стене бара — было без пяти двенадцать.

— Но у них еще есть немного времени. Подождем.

— Если они не придут через пять минут, то вылетят из Соревнований? — прохладным тоном поинтересовался Лютов.

Гурий Безродный поднял на него глаза и недовольно хмыкнул.

— Не совсем. Они не получат оценку за это испытание, но им все равно придется участвовать в следующем. Таковы правила.

— Но это будет все равно что поражение, верно ведь? — настаивал Лютов.

Профессор секунд десять смотрел на него с каким-то непонятным выражением, потом улыбнулся и сказал:

— Нил, мой тебе совет на будущее: никогда не торопись списывать своих противников со счетов — они могут тебя удивить.

Лютов нахмурился. Он был недоволен тем, что профессор, вместо того чтобы просто подтвердить его слова, начал его поучать.

— Ну вот, теперь, — произнес вдруг Гурий Безродный, повернув голову в сторону дверей, — действительно все в сборе.

Четверо ребят возле профессора проследили за его взглядом — на пороге бара «Проходной двор» появились Фреди и Сергей. Не успели они сделать и пяти шагов, как всем собравшимся стало понятно, что у Капустина возникли проблемы.

— Н-да уж, — ехидно усмехнулся Лютов, — и правда удивили.

Мила едва сдержалась, чтобы не ответить чем-нибудь колким на его ехидство. Повод для насмешек был не совсем подходящим. Она посмотрела на приближающихся Фреди и Капустина — Сергей заметно хромал на правую ногу.

— Что произошло? — спросил у подошедших ребят профессор Безродный, взглядом обращаясь к Капустину.

— Подвернул ногу, — вместо Сергея ответил Фреди.

— Почему не пошел к целителям из Старшего? — хмуро спросила у Сергея Улита. — У нас же в Белом роге лучшие…

Капустин отрицательно покачал головой.

— Не успел, — расстроенно произнес он. — Это вчера случилось. Вечером. На тренировке.

— Ну что ж, — сказал профессор Безродный. — Ты, разумеется, понимаешь, Сергей, что с травмированной ногой тебе будет намного сложнее пройти испытание, но, полагаю, — он обратился одновременно к Капустину и к Фреди, переведя взгляд с одного на другого, — вы помните, что отказаться от участия не можете.

Капустин твердо кивнул.

— Я буду участвовать.

— Мы участвуем, — подтвердил Фреди.

— Хорошо. — Профессор обвел взглядом всех шестерых участников Соревнований и сообщил: — Тогда я должен объяснить вам вашу задачу. — Он быстро посмотрел на часы — обе стрелки, и минутная, и секундная, указывали на цифру двенадцать. — Ровно через пятнадцать минут вы отправляетесь на улицу Безликих прохожих. Вы попадете туда через дверь, к которой ведет вот этот коридор. — Он указал в сторону стрелки-указателя на стене. — На улице Безликих прохожих вам нужно будет найти одного человека. Он может находиться внутри любого здания, но может оказаться и снаружи. На поиски вам дается ровно час. Задача ясна?

Ребята нерешительно закивали. Мила подумала: а ведь Гарик угадал, предположив, что им предстоит кого-то найти на улице Безликих прохожих. В этот момент он выглядел чем-то озабоченным.

— Простите, профессор, — обратился к куратору Соревнований Гарик, — но вы не сказали, кто этот человек, которого нам нужно будет найти.

— Верно, не сказал, — легко согласился Гурий Безродный и вежливо улыбнулся. — Вам нужно будет найти… меня.

Замешательство на лицах шестерых ребят было свидетельством того, что слова профессора оказались для них большой неожиданностью. Он, однако, не обращая на это никакого внимания, снова посмотрел на часы.

— Что ж, коль скоро вам все понятно, то я отправляюсь, — сообщил профессор и снова улыбнулся. — Мне понадобится фора, чтобы вы не напали на мой след слишком быстро и легко.

Гурий Безродный подошел к ближайшему из столиков — там, на спинках стульев, висела какая-то одежда. Когда профессор вернулся к ребятам, они увидели в его руках плащи. Их было семь. Шесть плащей учитель раздал ребятам, а в последний облачился сам.

— Надеюсь, до скорой встречи, — кивнул своим студентам Гурий Безродный.

С этими словами он поднял со спины широкий капюшон и накинул его на голову. Оставив ребят ждать своего часа, профессор широким шагом пересек помещение бара.

После того, как его фигура растворилась в сумраке коридора, ведущего на улицу Безликих прохожих, шестеро ребят дружно повернули головы и посмотрели на круглый циферблат часов на стене. Где-то невдалеке раздался звук захлопнувшейся двери. До начала испытания оставалось десять минут.

Гарик оценивающим взглядом окинул Капустина и с улыбкой повернулся к Улите.

— Слушай, Улита, у вас в Белом роге так принято: из чувства солидарности травмировать разные части тела?

Мила улыбнулась шутке Гарика, одновременно заметив сдержанную улыбку на лице Фреди. Лютов язвительно ухмыльнулся.

— Не вижу ничего смешного, — обиженно насупился Капустин.

— Я над тобой не смеюсь, — примирительно сказал Гарик, с обезоруживающей улыбкой глядя на Сергея. — Но вы на каждое испытание так дружно травмируете конечности, что…

— Что у тебя язык чешется сострить по этому поводу, — усмехнувшись, закончила за него Улита.

Все засмеялись, включая Гарика, и даже Сергей не смог сдержаться, чтобы не прыснуть.

— Капустин, я слышал, ты у нас в зоочарах силен, — сказал Гарик, — так что, если понадобится на кого-нибудь опереться, посылай почтовых голубей. Лично мы с Милой готовы подставить тебе дружеское плечо.

— Спасибо, Гарик, но я лучше найду профессора и обопрусь на его плечо, если ты не возражаешь, — не остался в долгу Сергей.

Ребята снова засмеялись.

— Молоток! — Гарик с улыбкой одобрительно хлопнул Капустина по плечу. — Далеко пойдешь.

— Угу, если вторую ногу не сломает, — флегматично вставил Лютов и, презрительно ухмыльнувшись, покосился на Сергея.

Тот лишь ответил Лютову холодным взглядом. Несколько минут все молчали, по очереди поглядывая на часы. Когда минутная стрелка остановилась на цифре три, все шестеро облачились в длинные темные плащи.

— Ну, пошли, что ли? — предложила Улита, и все вместе они направились к коридору, в темную глубину которого со стены смотрела стрелка с надписью «Улица Безликих прохожих».

— Почему на это испытание нам дали только час, а? — спросил Сергей. Хромая, он шел по коридору в хвосте. — На улице Ста Личин два часа было в распоряжении, а тут…

— Из разных источников, — ответил Фреди, — известно, что в длину протяженность улицы Ста Личин в два раза превышает протяженность улицы Безликих прохожих. Соответственно, сегодня нам понадобится в два раза меньше времени, чтобы пройти место испытания из начала в конец.

Мила пыталась осмыслить сказанное Фреди, но тут раздался сконфуженный голос Капустина:

— Только я один не понял, что он сейчас сказал?

В сумраке коридора послышались короткие смешки. Кажется, смеялись Гарик с Улитой.

— Он сказал, что улица Безликих прохожих в два раза меньше улицы Ста Личин, — пояснил Гарик. — Объясняется это просто. Магия улицы Ста Личин не действует на кикимор, поэтому они охотно обживают ее, строят новые дома. Когда-то она тоже была поменьше, но сейчас разрослась. Магия того места, куда мы идем, действует на всех без исключения, жить там непросто. К тому же троллинбургцы всегда боялись найд, поэтому и замуровали улицу Безликих прохожих давным-давно, не позволив ей разрастись.

— Если там никто не живет, — подал голос Лютов, — то кто и зачем туда ходит?

— Ходят туда по разным причинам, — ответил Гарик. — Кому-то нужно приобрести какую-то вещь, чтобы никто не узнал об этой покупке. Или тайно с кем-то встретиться. Люди здесь узнают друг друга только по секретным опознавательным знакам. Причин для того, чтобы человек хотел остаться неузнанным, не так уж мало. Но если попытаться скрыть свое лицо посредством магии в публичном месте, где все на виду друг у друга, это обязательно привлечет внимание. А улица Безликих прохожих не делает исключений — безликими становятся все. Для того, кто преследует именно такую цель — скрыть лицо, — это очень удобно.

Наконец перед ними появились очертания двери, ведущей на улицу. Все как один накинули на голову капюшоны, достаточно широкие, чтобы их можно было опустить на лицо. Мила слышала, как перед выходом каждый из пятерых ее спутников тихо произносил заклинание «Диорум», позволявшее видеть сквозь ткань своего капюшона. Она, в свою очередь, тоже произнесла его и, перешагнув порог заднего выхода бара «Проходной двор», очутилась на улице Безликих прохожих.

Последним, закрыв за собой дверь, вышел Сергей. Ребята огляделись. Тот отрезок улицы, где они находились, был безлюдным и тихим: закрытые двери домов и магазинов, никакого движения в прямоугольниках окон, ни голосов, ни звуков — вообще никаких признаков присутствия поблизости людей.

— Латенс хабитус, фазере оптос! — негромко, но твердо произнес в пяти шагах от Милы Лютов.

Взгляды Улиты, Гарика и Фреди тотчас обратились к нему.

— Ого, — удивленно протянул Гарик.

— Это же заклинание из программы Старшего Дума! — раздался озадаченный голос Улиты. — Что ты еще знаешь, напарник? Может, скажешь, чтобы я в следующий раз не удивлялась?

— Многое, — холодно ответил из-под капюшона Лютов; в его голосе прозвучали нотки недовольства, и уже в следующую минуту Мила знала, чем это вызвано.

— Заклинание, конечно, очень сильное, — ровным голосом произнес Фреди, — и диапазон его действия очень широк, но…

— Но только Чары Ховалы ему не по зубам, — закончил вместо Фреди Гарик. — Если бы все было так просто, Нил, то лучшие маги Троллинбурга уже давно в несколько раз усилили бы Чары Обличения, которые ты только что использовал, и наложили бы поверх Чар Ховалы, чтобы их ликвидировать. Однако этого до сих пор не произошло. Догадываешься, почему? Да потому что Чары Ховалы относятся к неснимаемым, а значит очень и очень могущественным, поскольку снять нельзя только то, что обладает по-настоящему огромной мощью. С Чарами Ховалы не справиться такой простой магией, как Чары Обличения. Сам уже наверняка понял, потому что наших лиц ты так и не увидел, верно?

Лютов промолчал, но это молчание было красноречивее всяких слов. Оно подтверждало правоту Гарика. Мила не видела лица Лютова под капюшоном, но могла поклясться, что в эту секунду его перекосило от злости и разочарования.

— Однако, — задумчиво произнесла Улита, — у меня не напарник, а просто шкатулка с сюрпризами.

— Тоже мне — достижение! — фыркнул Сергей. — Была бы моя тетка деканом Думгрота, я бы тоже уже знал больше школьной программы.

— Капустин, если бы твоя тетка была деканом Думгрота, ей было бы не до того, чтобы делиться с тобой знаниями, — язвительно заметил Лютов. — У нее были бы заботы поважнее: например, как объяснить тебе, что это очень тупо — повредить ногу на тренировке, да еще накануне испытания.

Воспользовавшись тем, что пятеро ребят заняты разговором друг с другом и не обращают на нее внимания, Мила тоже решила испытать одно заклинание, которое они учили с Гариком во время подготовки. Он советовал первым делом воспользоваться именно им. Это заклинание открывало человеку лица тех, с кем он связан любыми узами, кроме кровных.

— Детекто десмос, — негромко проговорила Мила.

Как она и думала, увлеченные жаркой дискуссией, остальные ребята ее не услышали, а потому не заметили, как Мила застыла, потрясенная произошедшими переменами.

Двое из пятерых выглядели как прежде — Мила видела лишь опущенные почти до самых подбородков капюшоны. Зато с остальными тремя произошло удивительное: ткань их капюшонов словно стала прозрачной, и Мила теперь видела их лица! Этими тремя были Гарик, Фреди и Лютов. Миле было недосуг задумываться, почему заклинание подействовало именно так, поскольку в этот момент Гарик повернулся к ней и сказал:

— Нужно решить, откуда мы начнем искать.

— Мне кажется, профессор спрятался в одном из зданий, — неуверенно сказала Мила и заглянула в глаза Гарику, словно желая узнать, разделяет ли он ее предположение. — Только вот где?

— С Чарами Бескровных Уз все вышло? — понизив голос, чтобы никто другой их не слышал, спросил Гарик.

— Как ты узнал? — поразилась Мила.

Гарик усмехнулся и объяснил:

— Ты смотришь мне прямо в глаза.

Гарику тоже удалось произнести заклинание незаметно для окружающих. Мила не стала спрашивать, сработали ли Чары Бескровных Уз у него. Это было очевидно, раз он мог видеть ее глаза и направление взгляда. Ее интересовало другое.

— Гарик, а сколько лиц ты увидел?

— Только твое, — ответил он, немного, удивившись вопросу.

Гарик отвел Милу в сторону от их соперников.

— Мне кажется, профессор не будет сидеть на одном месте — это было бы слишком просто. Думаю, он будет ходить из здания в здание. Нам придется делать то же самое, причем не разделяясь…

— Но, может, если разделиться, будет больше шансов… — попробовала возразить Мила.

Гарик категорично заявил:

— Я тобой рисковать не хочу, поэтому будем везде ходить вместе. Возражения не принимаются.

— Но, Гарик, так было бы…

— Кто здесь старший? — упрямо нахмурив брови, спросил он.

Мила хмыкнула, но решила, что для спора место не подходящее, а времени так и вовсе нет.

— Хорошо. Ты старший. Разделяться не будем. Как мы узнаем профессора?!

Гарик улыбнулся.

— Ты когда-нибудь обращала внимание на обувь профессора? — спросил он.

— Нет, — покачала головой Мила. — Именно на обувь внимания не обращала.

— А зря, — заметил Гарик. — Профессор носит очень старые растоптанные ботинки с тупыми носками. Коричневые, но на пятках и носках светлые потертости. Когда там, в баре, он надел плащ, остались видны только его ноги…

— И ты запомнил, как выглядит его обувь? — догадалась Мила.

Гарик кивнул.

— Значит, мы будем искать его по обуви? Не с помощью магии? — удивилась Мила.

Гарик хмыкнул.

— Иногда приходится полагаться на простую наблюдательность. Магия нам сегодня в поисках не помощник.

Пока они обсуждали, что будут делать, и Фреди с Капустиным, и Улита с Лютовым уже сошли с места и направили свои стопы на поиски профессора Безродного.

— Пойдем? — предложила Мила.

Гарик кивнул, но, не успела Мила сделать и двух шагов, как он остановил ее:

— А ну-ка постой.

Мила удивленно уставилась на своего напарника. Заинтересованным взглядом он смотрел в сторону магазина с загадочным названием «Привратник».

— Что?

— Мне кажется, нам нужно сюда зайти, — сказал Гарик; прищурив глаза, он разглядывал окна магазина.

Мила быстро оглянулась вслед уходящим в глубь улицы соперникам.

— Гарик, если мы здесь задержимся, они могут нас опередить — найдут профессора первыми. Может, не стоит терять время?

Он несогласно покачал головой.

— У меня такое чувство, что это будет неправильно — пройти мимо сторожа и не поздороваться.

— Какого сторожа? — не поняла Мила.

— Я о названии магазина, — пояснил он. — Привратник никогда не стоит на входе без причины.

Гарик решительно взял Милу за руку и потянул ее к магазину.

— Не волнуйся. Профессор не зря взял фору. Он должен был уйти подальше, так что время у нас есть. Мы быстренько зайдем в этот магазин, а потом их догоним.

Миле оставалось только довериться ему, хотя она ни слова не поняла из того, о чем он говорил. Еще издали Мила смогла разглядеть сквозь пыльные окна, что посетителей в магазине нет, он был пуст. Наверное, именно по этой причине ни Фреди с Капустиным, ни Улиту с Лютовым магазин не заинтересовал.

— Гарик, но мы ведь все равно ничего здесь купить не сможем, — напомнила Мила.

— Я думаю, сможем, — возразил он.

— Ты взял деньги? — приподняв одну бровь, недоверчиво спросила она. — Нам же запретили, они ведь узнают…

— Не волнуйся, я не брал денег, — заверил ее Гарик. — Запреты не обязательно нарушать, их можно обойти, поэтому вместо денег я взял золотой кулон. Он принадлежит мне, я могу им распоряжаться, как захочу. Уверен, любой торговец на этой улице с радостью возьмет его в качестве платы за свой товар.

Они остановились возле стеклянной двери и прочли надпись на вывеске:

— Хм, нам помощь нужна? — вопросительно вскинул брови Гарик.

Мила пожала плечами.

— Не помешает.

— Значит, зайдем, — кивнул он и, досчитав вслух до семи, открыл дверь.

Внутри было пусто: ни покупателей, ни продавца за прилавком. Мила окинула помещение изучающим взглядом. Полки в магазине были поделены на три сектора. Первый был целиком заполнен маленькими стеклянными пузырьками с бледно-оранжевым наполнением. Надпись на дощечке, прикрепленной к верхней полке, гласила: «Невидимый — станет видимым». Все полки второго сектора занимали пузырьки с чем-то сияюще-белым внутри. И здесь к верхней полке была прикреплена дощечка, но уже с другой надписью: «Слепой — прозреет». Третий, самый дальний от входа сектор, был под завязку забит пузырьками с ярко-красной жидкостью. На дощечке вверху было написано: «Алчущий — обманет голод».

— Как видите, выбор у меня небольшой, — раздался вдруг рядом мужской голос.

В дверном проеме, за которым темнели внутренние помещения магазина, появилась высокая фигура. Человек был облачен в плащ, капюшон которого полностью скрывал его лицо.

— Однако же, поверьте моему опыту, — добавил он, подходя к прилавку, — это все, что нужно. Я имею в виду — это все, что нужно здесь, на улице Безликих прохожих. Мой товар непременно поможет вам, когда вы будете нуждаться в помощи. Вам лишь нужно из трех видов товара выбрать один. Так из какого же сектора мне взять вам пузырек, молодой господин? Или, может быть, выберет молодая госпожа?

Хозяин магазина чуть повернул голову в сторону Милы. Она знала, что он посмотрел на нее, хотя и не могла видеть его глаз под капюшоном. Впрочем, напомнила себе Мила, она не увидела бы его глаз даже в том случае, если бы у него на голове не было капюшона.

— А что бы вы нам посоветовали? — спросил Гарик.

Капюшон хозяина качнулся из стороны в сторону.

— К сожалению, я ничего не могу вам подсказать, молодой господин, — ответил он. — Магия содержимого этих пузырьков подействует только в том случае, если вы выберете сами. Моя помощь сделает вашу покупку бесполезной. Увы.

Мила видела, что Гарик нахмурился.

— Магия Выбора?

Капюшон хозяина теперь качнулся вниз и вверх.

— Совершенно верно. К тому, что содержат эти пузырьки, примешана Магия Выбора.

Гарик задумчиво хмыкнул.

— Мила, что бы ты выбрала? — спросил он.

Она обвела взглядом полки с пузырьками. «Алчущий — обманет голод» — эти слова ни о чем ей не говорили. Кто такой алчущий? И при чем здесь голод? Может быть, подразумевался голод найд? В «Онтологии нечисти» упоминалось, что найды постоянно испытывают голод. Но разве их голод можно обмануть? Найды не обладали разумом — голод был их единственным ощущением. Обман — это подмена. Голод найд нечем было подменить. Нет, это не то. «Слепой — прозреет». Кто имелся в виду? Люди, которые на улице Безликих прохожих не видели лиц друг друга? Но их нельзя было назвать слепыми, ведь они видели всё остальное. Мила не понимала, в чем тут смысл, а потому задумалась над третьим наименованием товара — «Невидимый — станет видимым». Ну, здесь все было просто: невидимыми были лица людей на улице Безликих прохожих, значит, с помощью бледно-оранжевого пузырька можно было сделать их видимыми. Ей показалось, это то, что нужно.

— Я бы выбрала бледно-оранжевый пузырек, — сказала Мила и осторожно скосила глаза на Гарика, ожидая, как он отнесется к ее заключению.

Гарик сосредоточенно кивнул и обратился к хозяину магазина:

— Мы возьмем белый пузырек.

В первый момент Мила недовольно нахмурилась, уязвленная тем, что Гарик сделал другой выбор. Но уже мгновение спустя она одернула себя: он был старше и хорошо разбирался в магии, у нее нет причин не доверять его выбору. Возможно, он понял то, чего не поняла она.

— Прошу. — Хозяин магазина вежливо протянул Гарику пузырек, наполненный до краев чем-то сияюще-белым.

Гарик достал из кармана небольшой золотой кулон.

— Вас устроит в качестве платы эта вещь?

Хозяин «Привратника» взял в руки кулон, протер большим пальцем поверхность крышки и кивнул.

— Устроит, молодой господин.

Кулон тотчас исчез в складках его одежды. Гарик взял пузырек с белым содержимым и спрятал его во внутренний карман своего плаща.

— А что нужно сделать с этим пузырьком, если вдруг понадобится помощь? — спросил он.

— Увы, но и в этом я не могу вам помочь, — развел руками хозяин. — Этот пузырек заключает в себе магию, и только маг может понять, как им воспользоваться. К сожалению, молодой господин, я не маг и магией не владею.

Гарик удивленно мигнул и на мгновение застыл, и Мила вполне понимала его растерянность. Обычный человек, не обладающий магическими способностями, попадая в мир По-Ту-Сторону, чаще всего попросту не мог находиться здесь, не повреждаясь умом. Одного такого человека Мила знала лично. Его звали Кастор, он был братом-близнецом Поллукса Лучезарного. Кастор повредился рассудком после случайной встречи с вампирами до приезда в Троллинбург, но и сам город, а точнее — магия, наполняющая мир По-Ту-Сторону, действовала на него угнетающе, он был чужим здесь. Поллукс Лучезарный не стал увозить брата во Внешний мир только потому, что тот уже был безумен, и даже там ему не стало бы лучше. Однако хозяин магазина «Привратник» ничуть не был похож на Кастора, каким помнила его Мила. Он выглядел так, словно мир По-Ту-Сторону был для него самым естественным местом обитания.

— Но вы… — озадаченно произнес Гарик. — Вы ведь не…

Он вдруг кашлянул, словно прочищая горло, нарочито медленным движением взял Милу под локоть и мягко подтолкнул к выходу.

— Э-э-эм… Нам, пожалуй, нужно идти, господин…

— Имена ни к чему. — Капюшон хозяина магазина качнулся из стороны в сторону.

Гарик кивнул.

— Спасибо за покупку, молодой господин.

— Спасибо вам.

Гарик продолжал вежливо кивать и ненавязчиво подталкивать Милу к выходу.

— Вы впервые на улице Безликих прохожих? — спросил хозяин магазина, словно не замечая, что его посетители чуть ли не пятятся к двери.

— Да, впервые, — подтвердил Гарик; в его взгляде промелькнула заинтересованность, а рука перестала давить на локоть Милы.

— Тогда мой вам совет… — Хозяин «Привратника» сделал многозначительную паузу и добавил: — Остерегайтесь Блуждающего Дома Ветров.

Несколько секунд Гарик был в замешательстве, словно пытался понять, о чем говорит его собеседник.

— Спасибо за совет, — наконец поблагодарил он и вновь принялся аккуратно подталкивать Милу к двери. — До свидания.

— Ах, да! Я забыл вас предупредить, молодой господин! — окликнул их хозяин, когда они были уже в шаге от выхода. — Это касается времени действия того вещества, которое содержится в вашем пузырьке.

Гарик и Мила вынуждены были остановиться.

— Когда вы воспользуетесь содержимым пузырька, — произнес хозяин; Мила была уверена, что под капюшоном он вежливо улыбается, — досчитайте до семи — после этого его действие закончится.

— Что случилось? — спросила на ходу Мила. — Это было похоже на бегство.

— Угу, — промычал Гарик, не сбавляя шаг. — Ты слышала, что он сказал?

— Что он не маг? — уточнила Мила. — Слышала. Хотя это странно. Люди без магической силы не могут ведь тут жить, разве не так?

— Конечно, не могут, — подтвердил Гарик. — В Троллинбурге слишком много магии. На сознание обычного человека это действует разрушительно.

— Но с хозяином этого магазина ведь все в порядке. Так мне показалось…

— О, с ним все более чем в порядке, — убежденно сказал Гарик, — если не принимать во внимание, что он волкулак.

Мила от изумления остановилась как вкопанная, и Гарику пришлось приложить усилия, чтобы заставить ее сдвинуться с места.

— Волкулак?! ОБОРОТЕНЬ?! — на ходу продолжала изумляться Мила. — Ничего себе! Но откуда ты знаешь?

Гарик шумно выдохнул.

— Он не маг, не обычный человек, не эльф, поскольку они владеют магией, а он сказал, что магией не владеет. Он слишком высок для гнома, и совершенно очевидно, что он не вампир, иначе он не мог бы выносить дневной свет, которого более чем достаточно в его магазине. Других вариантов нет. Он волкулак.

Мила вдруг словно прозрела.

— Ох, теперь я поняла, что означает «Алчущий — обманет голод»! Те пузырьки с красной жидкостью… Они, наверное, для волкулаков?

— Думаю, ты угадала. В волчьей ипостаси оборотней мучает голод, именно поэтому они нападают на людей. Возможно, эта жидкость помогает им сдерживать свою звериную сущность.

Пытаясь до конца осознать тот факт, что ей только что довелось стоять рядом с настоящим оборотнем, Мила поняла и другую странность.

— Я еще не встречала в Троллинбурге ни одного волкулака. Почему?

Гарик пожал плечами.

— Наверное, для этого тебе нужно было прийти сюда. Всем известно, что вампиры Троллинбурга живут в Алидаде, потому что там не бывает солнечного света. Видимо, волкулаки этого города обитают здесь — на улице Безликих прохожих, в месте, где, кроме них, никто не живет. Здесь оборотни-волки меньше всего опасны для людей, потому что люди приходят сюда только по необходимости. Разве что… какой-нибудь самоубийца решит наведаться сюда ночью в полнолуние, когда волкулаки не могут контролировать свое превращение. Или же… какой-нибудь волкулак рискнет нарушить законы Триумвирата и перекинется в дневное время, чтобы утолить свой голод.

— Волкулаки могут перекидываться не только в полнолуние? — в ужасе спросила Мила.

— Они способны перекидываться в любой момент, когда захотят, — ответил Гарик. — Просто полнолуние — это единственное время, когда они не могут контролировать свое превращение.

Мила была ошарашена. Оборотни! Оказывается, улица Безликих прохожих была еще опаснее, чем они с Гариком предполагали.

Очень скоро им на пути стали встречаться первые прохожие. Все они, без исключения, прятали свои лица под широкими капюшонами.

Гарик с Милой ни на миг не забывали о своей задаче — найти профессора Безродного. Местом, с которого они начали свои поиски, была «Мастерская Неури». Мила не имела представления, что в прежние времена чинили в этой мастерской, но сейчас это была просто пустая комната. Несмотря на то что помещение давным-давно было заброшено, здесь веяло чем-то жутким. Возможно, из-за кровавых пятен на стенах. Или из-за огромного, принадлежащего какому-то зверю клыка, который Мила случайно заметила под обломком стула, А может, из-за разбросанных на полу пожелтевших страниц «Троллинбургской чернильницы», датированных еще прошлым веком, с заголовками примерно одного содержания: «В полнолуние сбежавший из Дома Знахарей оборотень загрыз семерых человек». Как бы то ни было, но профессор Безродный, если и заходил в это место, то явно не задержался надолго.

После «Мастерской Неури» Мила с Гариком зашли в небольшое здание с вывеской «Театр безликих актеров». Табличка чуть ниже на двери предупреждала: «Вход в зрительный зал только без верхней одежды. Театр от проникновения найд не защищен». На выцветшей афише, приклеенной с внутренней стороны стекла, были изображены мужчины во фраках и женщины в кринолинах. У каждого из них на месте лица было смазанное пятно.

Холл странного театра пустовал, лишь за билетной кассой сидело существо неопределенного пола. При появлении Милы и Гарика скрытая капюшоном голова в окошке кассы поднялась и застыла без движения, словно разглядывая посетителей. Обежав взглядами пустой холл, Мила с Гариком быстро вышли на улицу. В «Театре безликих актеров», совершенно очевидно, профессора не было.

Чем дальше они шли в глубь улицы, тем оживленнее становилось вокруг. Прохожих было все больше, а дома стояли теснее. Без слов Гарик указал Миле на магазин с непритязательной вывеской «Кондитерская», и они направились к нему.

Войдя в кондитерскую, они остановились в шаге от дверей, не решаясь ступить в глубь помещения. Небольшой магазинчик с двумя прилавками-витринами, где под стеклом соблазнительно разлеглись всевозможные торты, пирожные и прочие сладости, оказался битком забит покупателями.

Гарик подергал Милу за руку, и она, с трудом оторвавшись от подноса с заварными пирожными, подняла на него глаза. Заметив, что Гарик сосредоточенно разглядывает что-то на полу, Мила словно пришла в себя и вспомнила, зачем они здесь оказались.

Само собой, Гарика совершенно не интересовал пол кондитерской. Он разглядывал ноги посетителей — единственное, что оставалось доступным взору, поскольку здесь, как и везде на улице Безликих прохожих, люди были одеты в длинные плащи с капюшонами, полностью скрывающими их лица.

Взгляд Милы перемещался с одной пары ног на другую: лакированные мужские туфли с пряжками, женские красные туфли-лодочки, мужские сапоги из крокодиловой кожи, остроносые женские полусапожки. По обуви можно было определить благосостояние, пол и степень рассудительности того или иного посетителя кондитерской. К примеру, женщина в красных туфлях-лодочках явно не отличалась благоразумием — в холодную декабрьскую погоду ноги в такой обуви должны были ужасно мерзнуть. Господин в черных туфлях с пряжками, вполне вероятно, мог оказаться служащим одной из палат Менгира, а мужчина в сапогах из крокодиловой кожи, бесспорно, являлся счастливым обладателем кошелька, туго набитого золотыми троллями.

Одним словом, Мила сделала множество различных наблюдений, но все без пользы — ни один из посетителей кондитерской не был обут в растоптанные коричневые ботинки с тупыми носками.

— Ничего? — спросил Гарик и, увидев, что в ответ Мила разочарованно покачала головой, кивнул: — Пойдем, его здесь нет.

Выйдя наружу, они стали в сторонке, глядя по сторонам и решая, где дальше им искать профессора.

Взгляд Милы прошелся вдоль левой стороны улицы: серые здания, серые плащи прохожих. На миг ей показалось, что в этой безликой серой массе короткой вспышкой мелькнуло что-то выбивающееся из общего фона. Она вернулась взглядом назад и от неожиданности ухватила за руку стоящего рядом Гарика: из кофейни выходил молодой парень, чей капюшон казался Миле прозрачным. Она видела его лицо — это был Фреди.

— Гарик, посмотри туда. — Мила кивнула в сторону кофейни. — Видишь парня, который выходит из кофейни?

— Вижу, — отозвался Гарик.

— Это Фреди.

Он повернул к ней удивленное лицо.

— Откуда ты знаешь?

Мила пожала плечами.

— Когда я произнесла заклинание Бескровных Уз, я увидела не только твое лицо под капюшоном, но и лицо Фреди тоже.

Гарик озадаченно хмыкнул.

— Значит, и с ним тебя связывают какие-то узы. Вы друзья?

Мила задумалась лишь на секунду.

— Да, друзья.

— Тогда понятно, — кивнул Гарик и посмотрел вслед уходящему Фреди — тот уже успел отойти на несколько шагов от кофейни. — Давай догоним его.

Они лавировали между прохожими — улица здесь была буквально запружена народом. Вероятно, это место считалось наиболее безопасным, потому что там, где они проходили раньше, людей было очень мало. Мила старалась не выпускать из виду спину Фреди. Он не поворачивался, и она не видела его лица — потерять его в толпе теперь было очень легко.

— Фреди! — негромко позвал Гарик, когда их разделяло не больше семи шагов.

Услышав свое имя, тот обернулся. Он озадаченно смотрел по сторонам, не понимая, кто его только что позвал. В отличие от Милы, которая снова видела его лицо под капюшоном, для Фреди все прохожие оставались безликими незнакомцами.

— Это мы, Фреди, — подойдя ближе, сказал Гарик.

Услышав его голос, Фреди перестал озираться, но его лицо по-прежнему выражало недоумение.

— Как вы меня узнали? — спросил он.

— Долго объяснять, — ответил Гарик и повернулся к Миле. — Когда вернетесь в Львиный зев после испытания, Мила тебе все расскажет.

Фреди отвел взгляд от Гарика и посмотрел на Милу, внимательно вглядываясь в ткань ее капюшона, — он словно надеялся, что та вот-вот станет прозрачной. Но, как и следовало ожидать, этого не произошло, поэтому Фреди все же решил уточнить:

— Мила?

— Да, это я.

Узнав ее голос, Фреди коротко кивнул.

— Где ты потерял Капустина? — спросил Гарик. — Не вижу его рядом с тобой.

Фреди тяжело вздохнул.

— Я действительно его потерял. Мы разделились, чтобы сэкономить время. Я должен был искать профессора в книжной лавке, он — в аптеке. Договорились встретиться в кофейне, которая между ними. Я прождал его десять минут, потом заглянул в аптеку и снова вернулся в кофейню… Понятия не имею, где сейчас может быть Сергей.

Гарик многозначительно посмотрел на Милу, словно взглядом пытался сказать, что был прав, когда настаивал не разделяться. Мила возмущенно вскинула брови, как бы напоминая, что она, собственно, особо и не спорила.

— Я так понял, в книжной лавке и в аптеке профессора не было? — спросил Фреди Гарик.

— Нет, — ответил тот. — Можете там не искать.

— Ясно, — протянул Гарик. — Ну тогда… услуга за услугу… В здании напротив кофейни его тоже нет. Мы только что проверили.

Миле было интересно, по каким отличительным признакам профессора искали Фреди и Сергей. Может быть, как и Гарик, они успели обратить внимание на его обувь?

Фреди обнаружил взглядом здание, о котором сказал Гарик.

— Кондитерская? — вслух прочитал он название на вывеске. — Там что, действительно продают сладости?

— Угу, — кивнул Гарик. — «Оборотные кексы змеиные», «Оборотный зефир волчий», «Оборотная пастила паучья», карамель «Летучая мышь», а еще жабье драже и изюм «Мокрица».

Мила удивленно слушала — она не представляла, когда Гарик успел изучить ассортимент кондитерской, если они оба были заняты поисками пары старых коричневых ботинок.

— Интересно, — задумался Фреди, — люди это все для себя покупают или для других?

Гарик выразительно хмыкнул.

— Волчий зефир, может, и для себя, а вот жабье драже или изюм «Мокрица» точно для тех, кто чем-то не угодил.

— А что в аптеке и в книжной лавке? — спросила Мила у Фреди.

Он пожал плечами.

— В книжной лавке, разумеется, книги. Правда, продавец этой лавки читать их не советовал. Сказал, они не для чтения, для других целей, а для каких, мне, мол, лучше не знать. А в аптеке… — Фреди многозначительно кашлянул. — Я специально не интересовался, только одно название случайно прочел под бутылочкой с черной жидкостью. Она называлась: «Микстура от бытия». Никогда еще не встречал, чтобы смертельному яду давали такое возвышенное название.

Теперь Мила понимала, почему им запретили брать с собой деньги на сегодняшнее испытание. Лютов бы точно не удержался от соблазна купить такую микстуру, чтобы при случае подлить ее Миле во время обеда в Дубовом зале — на этом ее бытие и закончилось бы. С другой стороны, что ему мешало взять вместо денег парочку ценных вещиц, как это сделал Гарик?

— Слушай, Фреди, — голос Гарика стал серьезным, — ты, случайно, не знаешь, что это за место — Блуждающий Дом Ветров? Ни в одном источнике, связанном с улицей Безликих прохожих, мне не встречалось такое название.

— Ты просто не общаешься с моим братом, — ответил Фреди. — Если нужно узнать что-то о Троллинбурге, лучшего источника, чем Берти, не найдешь. Иногда мне кажется, что мой непоседливый брат успел сунуть свой нос в каждую подворотню этого города. В такие моменты я удивляюсь только одному — почему он до сих пор жив?

— Ладно, — усмехнулся Гарик, — учту на будущее, что твой брат очень ценный источник информации. И все-таки… как там насчет Блуждающего Дома Ветров?

Фреди сделал глубокий вздох.

— Насчет него все просто. Собственно, название говорит само за себя. Это дом, населенный ветрами.

— А почему он «Блуждающий»?

— Потому что он перемещается. У него нет постоянного места. Любой дом на этой улице в любой момент может оказаться Домом Ветров. А почему ты о нем спрашиваешь?

— Один очень любезный че… гм… господин, — ответил Гарик, — дал нам бесплатный совет: остерегаться Блуждающего Дома Ветров.

Фреди посмотрел на него долгим задумчивым взглядом, потом негромко произнес:

— Понимаю.

Гарик кивнул.

— Кажется, я теперь тоже понимаю, — сказал он и добавил: — Спасибо за помощь, Фреди. Думаю, вы с Капустиным просто разминулись, и он скоро отыщется. Удачи!

— И вам, — отозвался Фреди.

С этими словами они разошлись в разные стороны.

Чем дальше Мила с Гариком отходили от того места, где расстались с Фреди, тем стремительнее редела толпа. Пять минут быстрой ходьбы — и теперь уже им лишь время от времени встречались одинокие прохожие.

Миновав несколько магазинов, показавшихся им пустыми, Гарик с Милой, наконец, остановились возле возвышающегося на фоне других домов двухэтажного здания с террасой. Большие буквы над карнизом террасы складывались в название: «Гостиница Гнезда Ховалы». Мила окинула взглядом зашторенные окна, в которых отражались дома на противоположной стороне улицы.

— Думаешь, он может быть здесь? — Она вопросительно посмотрела на своего напарника; взгляд Гарика задумчиво блуждал по террасе и окнам здания.

— Гостиница — вполне подходящее место, чтобы устроиться поудобнее и ждать, когда тебя найдут, — сказал он. — С другой стороны, я не очень верю, что это в духе профессора Безродного… Но проверить надо. Пойдем.

Они поднялись по лестнице и остановились возле двустворчатой двери. Толкнув одну из створок, Гарик перешагнул через порог, и Мила последовала за ним.

Они очутились в коридоре с двумя цепочками дверей, справа и слева. В конце коридора была видна широкая лестница, ведущая на второй этаж. Ближайшие двери были распахнуты настежь. Подойдя к одной из них, Гарик и Мила зашли в просторную комнату — из мебели здесь имелся только валяющийся на полу стул. В комнате было три окна и три двери, две из которых, очевидно, вели в смежные помещения.

— Здесь что-то не так, — осматриваясь, сказала Мила.

Она вышла на середину комнаты.

— Здесь все не так, — ответил Гарик. — Посмотри на окна.

Мила так и сделала, и брови ее тотчас хмуро сошлись у переносицы. Изнутри здания все выглядело не так, как снаружи. С улицы Мила видела, что окна зашторены, а в стеклах отражался окружающий ландшафт. Сейчас она оглядывала помещение и не знала, может ли доверять своим глазам: штор не было, а стекла во всех трех окнах были разбиты. В одном из окон от стекла не осталось ничего, кроме острых осколков, торчащих из рамы.

Мила собиралась было сказать Гарику о своих наблюдениях, как дверь слева от них распахнулась, и оттуда в комнату ворвался сильный порыв ветра. Мила не успела даже поднять руки, как ее капюшон сорвало с головы. Рядом выругался Гарик. Мила быстро подняла капюшон со спины, надела, но ветер, непонятно откуда взявшийся в этот раз, тут же снова сбросил его. С растерянностью во взгляде Мила повернула голову к Гарику, чей капюшон тоже был откинут.

— Мила, это не гостиница, — мрачным голосом сказал он, осторожно косясь по сторонам. — Это… Блуждающий Дом Ветров.

Не сговариваясь, они ринулись обратно в коридор, но дверь, качнувшаяся под порывом ветра, захлопнулась прямо перед Гариком. Он дернул на себя ручку, еще раз — безрезультатно.

— Туда! — крикнул Гарик и, на бегу схватив Милу за руку, устремился вместе с ней к другой двери.

В спины им ударил ветер, так что в соседнюю комнату они практически влетели. Здесь было так же пусто, как и в предыдущей, если не считать валяющегося в дальнем углу разбитого светильника. Мила схватила с плеч капюшон и попробовала накинуть его на голову, но очередной порыв ветра свел на нет ее попытку. А после, словно играясь, ударил ей в затылок, так что волосы Милы взметнулись рыжим вихрем над ее головой и упали на лицо.

— Это не Дом Ветров, — разъяренно заявила Мила, пытаясь убрать с лица спутавшуюся копну. — Это детский сад какой-то!

Не без труда справившись, она заметила, что Гарик, глядя на нее, улыбается.

— Что? — подозрительно насупившись, спросила она.

— Когда ты злишься, ты…

— Похожа на статую Бабы-Яги в Думгротском парке? — хмуро предположила Мила.

Гарик тихо рассмеялся.

— Тоже вариант.

— А ты хотел сказать что-то другое? — с надеждой спросила Мила.

Но Гарик не успел ей ответить, потому что в этот момент прямо в центре комнаты смерчем взвился новый порыв ветра и закружил вокруг Милы и Гарика стремительным хороводом, от которого полы их плащей взлетели в воздух, а края рукавов принялись хлестать их по рукам.

Двери в коридор здесь не было, поэтому, разорвав ветряной хоровод, Мила с Гариком бросились в следующую комнату.

Она тоже оказалась пустой. Из мебели здесь имелось только висящее на стене зеркало. Мила с Гариком выбежали на середину комнаты и помедлили, решая, какую дверь им выбрать — их здесь было четыре.

В этот самый момент с наружной стороны одного из окон — целого, несмотря на паутину трещин, — пронеслась какая-то тень. Мила с Гариком повернули головы к окну, но ничего не успели разглядеть. А секунду спустя новая тень со свистом пронеслась мимо следующего окна, где в верхнем углу был выбит кусок стекла — во все стороны от дыры тянулись тонкие трещины.

— Мила, мы должны убираться отсюда, — сказал Гарик, переводя взгляд с одного окна на другое; он выглядел не на шутку встревоженным. — Найды рядом. Они чуют пустоту.

— Но, Гарик… — непонимающе моргнула Мила. — Наши лица… Мы ведь их видим!

Он резко повернул к ней голову. Его лицо было сдержанно-серьезным, но взгляд словно полыхал огнем, она буквально читала в нем предупреждение: «Опасность!».

Гарик указал кивком головы на что-то у нее за спиной:

— Посмотри на себя.

Мила послушно обернулась и в тот же миг оцепенела, скованная ужасом, позабыв об опасности. Перед ней стояла девушка в длинном плаще с откинутым капюшоном и растрепанными рыжими волосами вокруг размытого бесформенного пятна на том месте, где должно было находиться лицо. Мила с запозданием поняла, что увидела свое отражение в зеркале на стене, но ужас и оцепенение от этого только усилились — перед ней была не посторонняя девушка без лица, а она сама!

— Чары Бескровных Уз всего лишь помогают увидеть сквозь Чары Ховалы лица тех, с кем ты связан узами, но сами Чары Ховалы никуда не исчезают, — объяснил Гарик ошеломленной Миле. — Они по-прежнему лежат на нас обоих, значит, вместо наших лиц найды увидят…

— Пустоту, — осипшим голосом закончила за него Мила; она словно находилась в шоке и никак не могла оторвать взгляда от своего отражения в зеркале. Со смазанным пятном вместо лица она казалась себе каким-то демоническим существом: жутким, противоестественным.

А тем временем Блуждающий Дом Ветров не спал. С северной стороны комнаты распахнулась дверь, и внутрь ворвался очередной порыв ветра — дом словно играл со своими случайными гостями в кошки-мышки.

— Мила, бежим! — воскликнул Гарик и, не дожидаясь, пока она придет в себя, схватил ее за руку и потянул к другой двери.

В этот раз они, наконец, снова очутились в коридоре. Мила повернула голову и увидела знакомую лестницу.

Ш-ш-шу-у-у!

Со второго этажа на них уже неслась волна ветра. Ковровая дорожка взлетела над ступенями лестницы, вздымаясь волнами и хлопая краями.

— Выход там! — прокричал Гарик и потянул Милу в противоположном направлении.

Они опрометью бросились к двустворчатой двери, ведущей на улицу. Ветер гнался за ними.

— Как только окажемся на улице, — кричал на бегу Гарик, — сразу же надевай капюшон! Поняла?

— Да! — крикнула в ответ Мила, почти не слыша собственного голоса из-за свиста ветра в ушах.

Затылком она чувствовала, что ветряная рука уже перебирает пальцами кончики ее волос. Казалось, эта рука сейчас схватит ее и подкинет в воздух, как мячик.

Наконец дверь была рядом. Одновременно схватившись за дверные ручки и потянув на себя обе створки сразу, Мила с Гариком открыли двери. В этот самый момент ветер догнал их и, словно выставляя из дома, бесцеремонно толкнул в спины. Мила споткнулась о порог и чуть не упала, но Гарик успел ее подхватить. Не оглядываясь, они стремительно побежали вниз по лестнице. В тот миг, когда они оба спрыгнули с последней ступеньки, над их головами раздалось зловещее шипение.

Мила подняла глаза; ее сердце тотчас забилось так громко, словно звук исходил не из груди, а рождался прямо у нее в голове. Она не знала, как должны выглядеть найды, но, увидев этих существ, сразу же поняла, что это они.

Их головки были крошечными, как у грудных детей. И, наверное, они и выглядели бы как самые обычные младенцы, если бы не полыхающие алым огнем яблоки глаз, острые, как иглы, зубы, и лица, искаженные яростным голодом. Миниатюрные головы найд росли из покрытых струпьями тел, но сами тела сливались с призрачным, туманным шлейфом и словно тонули в нем. Вот почему эти существа могли передвигаться по воздуху: они были наполовину из плоти, наполовину из призрачного эфира.

С исступленным высоким криком, от которого в ушах Милы вспыхнула непереносимая боль, найды всей стаей бросились на них.

От ужаса Мила ничего не соображала. Она непроизвольно закрыла уши руками — ей казалось, что ее барабанные перепонки вот-вот лопнут. От боли и страха она была близка к тому, чтобы потерять сознание, но, несмотря на это, сквозь пелену, застлавшую глаза, заметила, как, метя прямо в лицо Гарика, на него несется одна из найд. Занятый попытками достать что-то из внутреннего кармана своего плаща, он не видел ее!

Почти не понимая, что она делает, ведомая страхом за Гарика, пересилившим все остальные ее чувства, даже боль, Мила бросилась к нему. Она смутно видела, как в руках у него что-то мелькнуло белой вспышкой, а всего лишь в нескольких сантиметрах от его лица сверкнули два ярко-красных огонька. Действуя почти машинально, Мила схватила лежащий на спине Гарика капюшон и молниеносным движением набросила его ему на голову. Ткань послушно скользнула по лицу Гарика, в последний момент скрыв его от найды.

Мила облегченно выдохнула, но в тот же миг дыхание застряло у нее в горле, когда она увидела, что горящие алым огнем глаза найды посмотрели в ее сторону. Из раскрытого рта с острыми зубами-иглами раздалось шипение. Найда бросилась на Милу, и почти сразу же Мила поняла, что пропала: со всех сторон на нее летели красные огоньки — глаза целой стаи голодных найд.

И в тот момент, когда Мила уже почти лишилась сознания от страха, случилось две вещи. Сначала рядом с ней раздался звон, словно разбилось что-то стеклянное, и тотчас все вокруг утонуло в белой вспышке, а потом чьи-то руки накинули ей на голову капюшон и крепко обняли.

Мир словно взорвался испуганным жалобным криком, и одновременно знакомый голос над ухом Милы зашептал:

— Один… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть… Семь…

А потом все затихло.

Какое-то время Мила стояла, боясь пошевелиться. Она уже понимала, что Гарик крепко прижал ее к себе, закрывая от опасности.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — охрипшим от испуга голосом ответила Мила.

Гарик отпустил ее и посмотрел по сторонам.

— Кажется, они исчезли.

Мила вслед за Гариком покрутила головой — найд нигде не было видно.

— Кажется.

— Пойдем, — сказал Гарик. — До конца улицы осталось всего несколько домов. Час еще не истек, у нас есть время.

— Угу, — согласно промычала Мила и последовала за ним, на ходу оборачиваясь на высокое здание с большими буквами над карнизом террасы, складывающимися в название: «Гнезда Ховалы». У нее промелькнула мысль, что, если бы им вздумалось сейчас вернуться туда, то, возможно, на этот раз они действительно попали бы в гостиницу.

— Ты разбил тот пузырек, который купил в «Привратнике»? — спросила Мила, когда они отошли подальше.

— Да, — кивнул Гарик. — Можно было просто открыть, конечно, но так было быстрее. Я, честно говоря, не представлял, как еще его можно использовать, кроме как выпустить это белое вещество наружу. В любом случае, оно подействовало, как нужно, и помогло нам избавиться от найд.

Мила огорченно охнула, догадавшись, что к чему.

— Я тупица, — безапелляционно заявила она. — Я забыла, что найды слепы, помнила только, что они видят пустоту, вот и не подумала, что «Слепые — прозреют» — это о них.

Гарик улыбнулся.

— Пока ты так самозабвенно себя ругаешь, можно я скажу спасибо одной глупой девушке, которая только что спасла мою физиономию от съедения?

Миле понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем он говорит, но стоило только включить воображение… Ее передернуло, когда она представила себе, что осталось бы от их лиц, если бы найды все-таки добрались до них.

Мила благодарно посмотрела на Гарика.

— И тебе спасибо. За то, что мое лицо сегодня не стало обедом.

Вместо ответа Гарик взял ее руку — их пальцы переплелись. На секунду Миле показалось, что он хотел наклониться к ней, чтобы поцеловать, но передумал, видимо, сообразив, что для этого придется поднять капюшоны, а это было бы слишком рискованно.

— Ну что за дурацкое место? — пряча улыбку, проворчал Гарик вполголоса, словно обращался к самому себе. — Здесь даже девушку поцеловать нельзя.

Мила тихо засмеялась. Это оказалось неожиданно приятно — видимо, сказывалось напряжение от того переплета, из которого им только что удалось выбраться.

— Значит, от этого белого вещества они прозрели? — спросила она, возвращаясь к разговору о найдах.

— Всего на семь секунд, — ответил Гарик. — Они увидели мир, который их окружает. И одновременно они перестали видеть пустоту. Зрячий пустоту видеть не может. В эти семь секунд мы были в безопасности.

— А почему они так ужасно кричали? — опять спросила Мила. — Это ведь они кричали? Как будто им было… страшно.

Гарик пожал плечами.

— Думаю… Найды видят пустоту, питаются ею — это для них привычно. А когда они прозрели… Они увидели мир таким, каким в их представлении он не должен быть. Это испугало их.

Слушая Гарика, Мила посмотрела по сторонам: к концу улицы прохожие — неизменно прячущие свои лица под просторными капюшонами своих плащей — снова стали встречаться чаще.

— Ведь ты бы испугалась, если бы вдруг перестала видеть все, что видишь сейчас, и вдруг обнаружила, что вместо этого способна видеть пустоту?

Мила кивнула.

— Испугалась бы. Но страх — это чувство. Я думала, найды не способны чувствовать ничего, кроме голода!

— Ну… это немного другое. Их страх был скорее инстинктивный, чем осмысленный. Между прочим, их голод — это тоже инстинкт. Если верить «Онтологии нечисти», найды не могут похвастаться наличием ума, так что движут ими исключительно инстинкты…

Гарик вдруг остановился как вкопанный, и Мила, не сразу заметив это, обогнала его.

— Что случилось? — оборачиваясь, спросила она.

Он кивнул куда-то в сторону.

— Коричневые ботинки, — коротко сказал он, однако этого было достаточно, чтобы взгляд Милы метнулся в указанном направлении.

Почти сразу она увидела его — человека в сером плаще с капюшоном, чьи ноги были обуты в растоптанные коричневые ботинки с потертостями на пятках. Мила смотрела ему в спину, пытаясь по росту и фигуре угадать, может ли этот человек быть профессором Безродным. Несмотря на широкий плащ, было видно, что он довольно высок и худощав.

— Пошли за ним, — скомандовал Гарик, и оба они едва не бегом бросились вперед.

Они видели, как человек в коричневых ботинках зашел в какую-то дверь. Гарик быстро поднял голову и прочел надпись на вывеске:

— «Чайная».

Они вошли туда десять секунд спустя и застыли на пороге.

Тесно стоящие столики чайной почти все были заняты посетителями. Мила переводила взгляд с одного серого капюшона на другой. Гарик с досадой охнул.

— Н-да уж, кажется, нам придется заглядывать под каждый стол в поисках пары коричневых ботинок.

— Э-э-э-э… — промычала Мила; ее взгляд непроизвольно остановился на одном из капюшонов. — Думаю, не придется.

— Что ты хочешь… — озадаченно начал он, но, не дав ему договорить, она подняла руку и указала на человека, сидящего за третьим столиком от окна.

— Это он, — сказала она. — Профессор Безродный.

— Ты видишь его? — недоверчивым шепотом спросил Гарик.

Озадаченная не меньше его, Мила кивнула. Так оно и было — за тем столиком, на который только что указала Мила, сидел человек, чей капюшон казался Миле прозрачным. Она видела его лицо, и это был не кто иной, как Гурий Безродный.

Гарик посмотрел на Милу внимательным взглядом, словно пытаясь понять, не шутит ли она, потом развернулся и решительно направился к третьему столику от окна. Мила неуверенно пошла следом.

Поравнявшись с нужным столиком, Гарик еще раз с сомнением взглянул на Милу. Человек за столиком тем временем поднял голову в капюшоне. Гарик повернулся к нему и прямо спросил:

— Профессор Безродный?

Мила видела, как серо-зеленые глаза тронула улыбка.

— Гарик, — произнес знакомый голос; профессор повернул голову, посмотрел на Милу, кивнул, видимо, догадавшись, что это она, и встал из-за стола. — Поздравляю, вы выиграли второе испытание.

Уже на улице, когда они втроем вышли из чайной, профессор Безродный спросил:

— И как же вы меня узнали?

Гарик неуверенно посмотрел на Милу, и она поспешила ответить:

— Гарик рассмотрел ваши ботинки, профессор. Еще в баре «Проходной двор». А потом заметил их, перед тем, как вы зашли в чайную.

Гурий Безродный улыбнулся.

— Как же я упустил из виду, что меня могут выдать мои ботинки? — пожурил себя он. — Не могу не похвалить тебя за смекалку, Гарик. Вот уж поистине — все гениальное просто.

— Спасибо, профессор, — ответил Гарик.

Он снова покосился на Милу, но она едва обратила на это внимание. В этот самый момент она заметила… голубей. Их было много: сизых, что-то важно воркующих — они слетались прямо к ней, Гарику и профессору Безродному и, казалось, шли следом за ними.

— Э-э-э… Гарик, — останавливаясь, позвала Мила.

— Что? — спросил он.

Заметив, что Мила остановилась, то же сделали и он, и профессор Безродный. Мила молча указала рукой на птиц, которые образовали вокруг нее, Гарика и профессора замкнутый круг.

— Эти птицы ведут себя странно, — произнес профессор.

Гарик нахмурился, словно пытался что-то припомнить или сопоставить в уме.

— Помнишь, ты что-то говорил Капустину насчет почтовых голубей? — спросила Мила.

— Но… я, вроде как, шутил, — отозвался Гарик; он нахмурился еще сильнее и добавил: — А Фреди сказал, что Сергей куда-то пропал…

— После того, как зашел в аптеку, — добавила Мила.

— О чем вы говорите? — Профессор с тревогой смотрел на них, внимательно вглядываясь в их капюшоны, и конечно же не мог увидеть, какие эмоции сейчас отражаются на их лицах.

Мила подняла глаза на Гарика.

— Капустин действительно очень силен в зоочарах, — сказала она, перевела взгляд на профессора, потом посмотрела по сторонам. — Эти голуби… Посмотрите вокруг — на улице больше нет голубей, только те, что возле нас.

Гурий Безродный окинул взглядом улицу и, убедившись в словах Милы, нахмурился. Голуби продолжали ходить вокруг них кругами. В их ворковании слышалось беспокойство, которое невольно передавалось троим людям, удостоенным столь необычного внимания птиц. Сквозь прозрачную для нее ткань капюшона, скрывающего лицо Гарика, Мила видела, как расширились его глаза.

— Похоже на знак.

Мила кивнула.

— Профессор, — обратился Гарик к учителю, — кажется, у Капустина серьезные неприятности. Мы с Милой думаем, что это его голуби. И, похоже, это была единственная возможность позвать на помощь. А если он зовет на помощь, то…

Профессор быстро закивал.

— То у него действительно серьезные проблемы и он не может их решить сам, — закончил он вместо Гарика. — Где, говорите, он пропал?

Мила с Гариком переглянулись и в два голоса воскликнули:

— Аптека!

— Готов биться об заклад, что он оттуда не выходил, — добавил Гарик.

Гурий Безродный кивнул.

— Ну раз уж я сейчас нахожусь в некотором роде внутри испытания, то, думаю, это не будет расценено как помощь со стороны.

На дверях аптеки висела вывеска «Закрыто». Рядом, на оконном стекле, Мила заметила еще одну табличку: «Работаем без перерыва на обед и выходных».

— Как-то слишком неожиданно им приспичило закрыться, — сказал Гарик. — Подозрительно, по-моему.

— По-моему, тоже, — отозвался профессор Безродный.

Он оглянулся по сторонам и попросил:

— Прикройте меня.

Мила и Гарик загородили фигуру профессора от потока прохожих, движущегося мимо аптеки.

— Проникновение со взломом, профессор? — с иронией спросил Гарик.

— Апертус! — послышался тихий голос учителя боевой магии за их спинами.

Мила с Гариком обернулись — дверь в аптеку была приоткрыта.

— О чем вы, молодой человек? — не менее иронично ответил Гарику Гурий Безродный. — Первое правило торговли: «Клиент всегда прав», а я потенциальный клиент и я в своем праве. — Он небрежно махнул рукой в сторону оконного стекла: — У них написано «Работаем без перерыва на обед», а второй закон торговли гласит: «Все, что продавец обещает, он обязан выполнять». Что из этого следует? Только то, что у нас есть все основания войти, даже если дверь приходится открывать самим. Лично я не возражаю против самообслуживания. Держитесь у меня за спиной и смотрите в оба.

С этими словами Гурий Безродный толкнул дверь внутрь и вошел в аптеку.

В помещении было пусто. Окошко прилавка в высокой, до потолка, витрине опущено. За витринами, где на полках рядами были выставлены маленькие и большие пузырьки с самыми разнообразными средствами, — никого. Однако сквозь все эти стеклянные полки Мила увидела приоткрытую дверь, ведущую, по-видимому, на склад аптеки.

— Что ж, — задумчиво произнес профессор, — войти в аптеку — это одно, а вот влезть на склад… Если Сергея здесь нет, то за такое по голове не погладят. Как по мне, лучше нарушить правила и рискнуть получить взыскание, чем рисковать жизнью другого человека. Согласны?

Мила с Гариком, не раздумывая, кивнули.

— Это, кстати, главное неписаное правило боевой магии, — сообщил профессор Безродный; он подошел к дверце, ведущей за прилавок, и с помощью заклинания «Апертус» открыл ее. — На уроках я бы вам этого не стал говорить, конечно, но раз уж представился случай…

Втроем они зашли за стеклянную стену витрин и приблизились к приоткрытой двери. Щель, размером с толщину руки, казалась черной, как смоль.

— Свет! — шепотом приказал профессор своему перстню, и тот сразу же загорелся неярким сиянием.

Гарик и Мила последовали примеру учителя и вошли на склад следом за ним. Свет трех волшебных перстней осветил ряды стеллажей — на полках аккуратно были разложены пакетики с порошками, расставлены пузырьки с микстурами. Вдоль одной из дальних стен, под самым потолком, виднелись узкие, словно щели, окошки. Кожей Мила ощущала слабое движение воздуха и сделала вывод, что как минимум одно окно открыто.

Профессор Безродный двинулся вдоль стены к дальнему ряду. Ребята последовали за ним. На ходу Мила заметила небольшую нишу в стене. Все пространство ниши было заполнено пузырьками с ярко-красной жидкостью — точно такими же, какие Мила видела в магазине «Привратник» под табличкой с надписью «Алчущий — обманет голод».

— Профессор, Гарик, посмотрите, — привлекая внимание своих спутников, произнесла Мила и указала в сторону пузырьков.

Она оторвала взгляд от ниши и обернулась как раз вовремя, чтобы заметить тревогу, промелькнувшую во взгляде Гурия Безродного.

— Что-то не так? — озадаченно спросила Мила.

Профессор окинул взглядом ряды пузырьков, словно хотел сосчитать их, потом по очереди посмотрел на ребят. Вид его был серьезен как никогда.

— Не отходите от меня ни на шаг, — произнес он тоном, не терпящим возражений. — Мы должны как можно скорее найти Сергея. Гарик, будь готов отразить нападение.

Гарик кивнул.

— Мила. — Гурий Безродный на миг остановил на ней тревожный взгляд. — Прием Тотем-оборотень — все время держи его в голове. В случае опасности — применяй не мешкая.

Как и Гарик, Мила ответила быстрым кивком, однако она все еще не понимала, что происходит.

Профессор устремился вдоль забитых микстурами и порошками стеллажей. Гарик мягко подтолкнул Милу вслед за учителем, а сам двинулся за ней, замыкая их небольшую процессию.

— Профессор, что происходит? — вновь спросила Мила, следуя по пятам за Гурием Безродным. — Эти пузырьки с красной жидкостью… Мы точно такие видели в магазине «Привратник». Они ведь для волкулаков?

— Для волкулаков, — не оборачиваясь, ответил профессор. — И этих пузырьков здесь не должно быть, особенно в таком количестве.

— Почему? — не отставала Мила. — Аптекарь, наверное, торгует ими…

— Нет, Мила, он не может продавать здесь это вещество. Лицензия на его продажу есть только у Привратников, и только они имеют право им торговать. Это сделано намеренно, чтобы легче было следить за оборотнями-волками.

— Что это значит?

— Это значит, что все волкулаки Троллинбурга на учете у Триумвирата — они слишком опасны, причем не только для магического сообщества, для Внешнего мира тоже. Каждый волкулак обязан регулярно принимать вот эту вот красную жидкость. Один пузырек действует только семь секунд и это помогает волкулаку остановить превращение. Иногда под действием сильных эмоций волкулак перекидывается вопреки своей воле. В таких случаях хватает и одного пузырька, конечно, если он окажется под рукой. Разумеется, это совершенно бесполезно в полнолуние. Но если средство принимать регулярно, то способность к превращению значительно слабеет — волкулак перестает перекидываться даже при полной луне. Следуя законам Триумвирата, каждый оборотень-волк на территории Таврики обязан регулярно приобретать у Привратников антиоборотное средство и принимать его.

— А кто такие Привратники? — спросила Мила и чуть не налетела на профессора — достигнув конца ряда, тот остановился и осторожно высунул голову из-за стеллажа, изучая проход.

— Привратники — это торговцы. Они обладают исключительным правом на продажу антиоборотного средства — той самой красной жидкости, которую мы только что видели. Все их магазины носят название «Привратник», вот их и называют — Привратники.

Профессор обогнул стеллаж, и Мила, следуя за ним, оказалась в соседнем ряду. Позади она слышала тихие шаги Гарика — он не отставал. Обернувшись, Мила увидела, как ее напарник бросил взгляд назад, словно ожидал угрозы оттуда. Она до сих пор не понимала, что так встревожило ее спутников. Впрочем, в голове промелькнуло смутное подозрение.

— Профессор, но если аптекарь не имеет права торговать этой красной жидкостью, то почему он хранит у себя на складе так много пузырьков с нею?

Гурий Безродный вдруг остановился, словно к чему-то прислушиваясь.

— Потому что, — понизив голос до шепота, ответил он, — этот аптекарь волкулак.

Мила нервно сглотнула.

— И этот волкулак уже очень давно не принимает антиоборотное средство, — продолжал профессор. — Причем он не делает этого сознательно, чтобы сохранить способность перекидываться.

— Но зачем?! — недоуменно прошептала Мила.

Профессор промолчал, то ли потому что был занят, пытаясь расслышать какие-то звуки в тишине хранилища, то ли потому что не хотел пугать Милу. Вместо него ей ответил Гарик:

— Потому что этот волкулак пристрастился к человеческому мясу.

— Я не думаю, Гарик, что тот, о ком мы говорим, делает разницу между плотью человека, гнома или эльфа, — приглушенным голосом мрачно прокомментировал Гурий Безродный. — Но, боюсь, ты прав — мы имеем дело с волкулаком, который не желает сопротивляться своему голоду.

— Профессор, Капустин наверняка где-то здесь, — снова бросая взгляд назад, сказал Гарик. — Может быть, еще есть шанс, что он жив.

От реплик, которыми обменивались ее спутники, у Милы волосы на голове встали дыбом. В сознание непроизвольно проникла мысль, что они, возможно, пришли сюда зря, и волкулак уже растерзал Сергея. От волнения ее горло сжало болезненным спазмом.

— Вы слышите? — спросил вдруг Гурий Безродный.

Мила видела, что он сосредоточенно вглядывается в сумрак впереди. Они стояли почти в самом начале ряда, и противоположный конец из-за слабого освещения плохо просматривался. Мила прислушалась, но ни единый звук не коснулся ее ушей. По лицу Гарика она видела, что он тоже ничего не слышит. Однако профессор выглядел настороженным. Вдруг он шагнул назад и медленно поднял руку на уровне плеча, словно загораживая Милу с Гариком от невидимой опасности. И в этот момент из-за стеллажа с противоположного конца ряда появилась огромная черная тень. Еще миг — и темная фигура загородила собой весь проем. От страха Мила перестала дышать. Она даже не осознавала, что начала пятиться, пока не наступила на ногу стоящему у нее за спиной Гарику.

Сначала она услышала тихое, приглушенное рычание. Оно показалось ей нерешительным, словно темная фигура в любой момент готова была отступить назад. Но уже в следующее мгновение в темноте полыхнули красной вспышкой налитые кровью глаза оборотня и рычание раздалось снова — но в этот раз в несколько раз громче.

— Назад, к проходу, — шепотом скомандовал профессор и, заметив, что никто не сдвинулся с места, уже громче воскликнул: — Назад!

Мила моментально вышла из ступора, когда Гарик схватил ее за руку, и они оба бросились бежать.

— Гарик, готовься бросать Серебрянку! — кричал сзади профессор, не отставая от Милы с Гариком. — Учили на последнем занятии!

— Помню, профессор! — на бегу отозвался Гарик.

Втроем они миновали ряд и выскочили на свободное пространство довольно широкого прохода. Гарик толкнул Милу в сторону, прикрыв своей спиной. Обернувшись, она увидела, как он и профессор вскинули вперед руки с волшебными перстнями. Пауза длилась не больше двух секунд. Впрочем, кажется, Мила даже не успела досчитать до двух, когда из-за стеллажей выпрыгнуло настоящее чудовище — ощеривший пасть с огромными клыками и громко рычащий волкулак.

За короткий, словно застывший, миг Мила умудрилась разглядеть темно-бурый окрас зверя и налитые кровью, красные глаза, от которых к спине тянулись длинные полосы белой шерсти. Чудовищные лапы коснулись пола, и волкулак, издав голодный рык, бросился в сторону профессора. И в тот же миг два голоса громко выкрикнули заклинание:

— Тенетаргиум!

Одновременно из перстня Гурия Безродного и золотого топаза Гарика вылетели две огромные серебряные сети. Из пасти оборотня вырвался яростный и оглушающе громкий рев, когда сеть профессора коснулась его морды. Вторая сеть, выпущенная Гариком, упала на мохнатую спину — и уже в следующий миг волкулак ревел и бился в опутавших его серебряных сетях.

Профессор знаком дал понять Гарику с Милой, чтобы они пока держались подальше. Рычание тем временем смолкло. На глазах Милы происходило превращение огромного волка в человека. Зрелище было жутковатым, но она не могла отвести глаз, выглядывая из-за плеча Гарика. Вскоре перед ними возник опутанный серебряными сетями мужчина. Мила увидела, что он совершенно голый, и поспешила отвернуться, однако успела заметить, что у мужчины были длинные волосы — темно-каштановые, но от висков тянулись две седые пряди.

Гурий Безродный что-то сказал Гарику, но его слова прошли мимо сознания Милы, поскольку в эту секунду она услышала раздающееся где-то позади нее еле слышное глухое мычание.

— Капустин! — догадалась Мила и, не раздумывая, бросилась на помощь.

Сергей сидел на полу связанный. При ее появлении он повернул голову, и Мила невольно отпрянула: его капюшон был откинут, и на том месте, где должно было быть лицо, она увидела светлое смазанное пятно.

— Капустин? — с сомнением в голосе спросила Мила.

Голова без лица кивнула, и тогда Мила заметила, что нижняя часть того, что должно было быть лицом Сергея, перевязана плотной полоской ткани. Бросившись к Капустину, Мила быстро развязала узел у основания его головы сзади и отбросила кусок ткани на пол.

— Теперь говорить можешь? — спросила она.

— Да, — слабо произнес он, и Мила без лишних разговоров накинула ему на голову капюшон.

Она вдруг испытала запоздалый ужас, когда поняла, что Капустин просидел так, без капюшона, довольно долго, тогда как под потолком склада имелись маленькие окошки, через которые в помещение могли залететь найды. То, что лицо Капустина до сих пор не было съедено, показалось ей чудом.

— Это я — Мила, — вспомнив, что Капустин не видит ее лица, сказала она. — Ты в порядке?

Сергей кивнул. Мила потянулась к узлам, чтобы развязать веревки, которыми были связаны руки Сергея у него за спиной, но в этот раз он остановил ее резким окриком:

— Не трогай!

Рефлекторно Мила отпрянула и изумленно уставилась на Капустина.

— Веревки пропитаны какой-то гадостью, — сказал он. — Когда пытаешься их снять, они ожоги оставляют.

Мила внимательно посмотрела на руки Сергея — его пальцы были покрыты уродливыми волдырями.

— Пытался развязать веревки на ногах, — сказал Сергей. — Дотянуться-то дотянулся, а потом…

Он простонал.

— Боль — не передать…

Сергей повертел головой.

— Где этот аптекарь гадский? Он волкулак, и он меня, кажется, сожрать хотел. Увидел, что я хромаю, и сказал, что у него есть средство, от которого я на время напрочь забуду о боли в ноге. Добреньким прикинулся. А я поверил, как полный дурак, и пошел за ним в это хранилище.

— Его профессор Безродный с Гариком поймали, не волнуйся, — ответила Мила и спросила в свою очередь: — Голуби твои были? Как ты их наколдовал с завязанным ртом? Ты же заклинания даже произнести не мог.

— Вы догадались, да? — Сергей был доволен. — Ох, не представляешь, как я боялся, что вы не догадаетесь. Создавать животных и заставлять их выполнять всякие поручения — это единственное, что я умею без заклинаний, пусть даже у меня руки связаны. Главное, чтобы перстень со мной был.

— Чего же ты тогда не наколдовал какого-нибудь дракона и не натравил его на оборотня? — облегченно улыбнулась Мила, убедившись, что Сергей в полном порядке.

Укоризненным тоном, решив, видимо, что Мила над ним насмехается, он ответил:

— Я только мелких животных умею создавать. Крупных пока не получается.

Послышались быстрые шаги, и вскоре из-за стеллажа появился профессор Безродный. Заметив Капустина, он окинул его быстрым взглядом и кивнул.

— Теперь понятно, почему ты не смог сам освободиться, — с улыбкой сказал он, глядя на Сергея, и указал рукой на связанные веревками запястья Капустина: — Крапивное зелье. Запрещенное, между прочим. Но на улице Безликих прохожих чем только не торгуют. Ну ничего, мы сейчас легко это снимем.

Гурий Безродный подошел к Миле с Сергеем, опустился на корточки и звонко щелкнул пальцами. Его волшебный перстень коротко вспыхнул. Веревки, которыми были связаны руки и ноги Капустина, тотчас тихо зашипели, и от них пошел ядовито-зеленый пар. Пока Мила следила за странными испарениями, на глазах тающими в воздухе, профессор развязал Сергея.

— Как вы это сделали? — восхитился Капустин.

— Подрастешь — узнаешь, — с улыбкой ответил ему профессор Безродный и добавил наставительным тоном: — Если, конечно, в Старшем Думе не будешь прогуливать мои занятия.

Он помог Капустину подняться с пола и сказал:

— Время испытания вышло. Мы возвращаемся на улицу Глициний.

Через десять минут после Милы, Гарика и профессора Безродного в бар «Проходной двор» с улицы Безликих прохожих вернулись и остальные. Последним пришел Фреди, который все это время искал не столько профессора, сколько своего напарника. При виде Капустина на лице старшего Векши тревога сменилась облегчением. Мила, зная насколько Фреди ответственный, подумала: если бы с Сергеем что-то случилось, он бы считал виноватым себя.

Профессор Безродный, как и после первого испытания, попросил шестерых ребят собраться вокруг большого прозрачного шара, который он держал в руках. Было произнесено длинное заклинание, внутри шара заклубился серовато-белый туман, после чего Мила испытала знакомое чувство — словно ее лба коснулась невидимая теплая ладонь.

Когда это ощущение прошло, профессор велел ребятам ждать, разрешив устроиться за любым из столиков бара, а сам подошел к столу, где ожидали судьи.

Со стороны Мила наблюдала за ними. Трое судей несколько минут производили над шаром какие-то непонятные для Милы манипуляции, потом совещались, а в конце Акулина развернула на столе пергаментный свиток и около минуты держала над ним раскрытую ладонь — коричневый камень в ее волшебном перстне то ярко вспыхивал, то гас. Прошло не больше пятнадцати минут, как судьи приняли решение.

В этот раз оценки объявлял Поллукс Лучезарный. Тряхнув длинными черными глянцевыми волосами, он развернул пергаментный свиток, над которым только что колдовала Акулина, и с преувеличенно важным видом объявил:

— Судьи вынесли свой вердикт.

Мила покосилась на Акулину, которая в этот момент делала ей какие-то одобряющие знаки, и, не сдержавшись, улыбнулась. Перехватив порицающий взгляд Поллукса Лучезарного, косо поглядевшего на Милу из-под хмуро сошедшихся у переносицы черных бровей, она поспешила принять серьезный вид.

— Первыми и единственными, — продолжил профессор искусства метаморфоз, — сегодня выполнили поставленную перед ними задачу студент Старшего Дума Гарик Смелый и студентка Младшего Дума Мила Рудик. Кроме того, они помогли обезвредить опасного для жителей Троллинбурга волкулака. Учитывая все изложенные обстоятельства, судьи приняли решение поставить им за испытание наивысшую оценку — Меч.

Мила с Гариком обменялись довольными улыбками.

— Студент Старшего Дума Альфред Векша и студент Младшего Дума Сергей Капустин с заданием не справились. Однако, приняв во внимание, что при участии одного из названных студентов был выявлен опасный преступник, судьи единогласно решили поставить этой паре оценку Гримуар.

Поллукс Лучезарный повернул голову в сторону Капустина, кивком головы словно бы давая понять, чье именно участие в поимке кровожадного волкулака он имел в виду.

— Студентка Старшего Дума Улита Вешнева и студент Младшего Дума Нил Лютов с заданием не справились и во время испытания ничем иным не отличились. Их единственным достижением является возвращение с улицы Безликих прохожих живыми и невредимыми. Судьи не обнаружили причин поставить им более высокую оценку, чем Артефакт.

Мила увидела, как Улита огорченно опустила глаза. Лютов рядом с ней, сжав зубы, смотрел прямо перед собой с бессильной злобой во взгляде.

— Все, что мне осталось сделать, это объявить вам о дне и месте последнего испытания, — произнес Гурий Безродный, когда Поллукс Лучезарный отошел.

Шесть пар глаз смотрело на него с нетерпеливым ожиданием.

— Итак, — объявил куратор Соревнований, — третье и последнее испытание состоится через четыре месяца, пятого апреля. В этот раз вам дается в два раза больше времени на подготовку, поскольку третье испытание, как предполагается, будет для вас самым трудным и опасным. Не тратьте это время зря. Как куратор я хочу дать вам совет — тренируйтесь как можно больше, потому что в следующий раз вам предстоит поистине сложная задача. Вы поймете смысл моего предупреждения, когда я назову вам место, где пройдет последнее испытание.

Мила озадаченно нахмурилась и кинула быстрый взгляд на Гарика, но тот не смотрел на нее, внимательно слушая профессора.

— Пятого апреля, — произнес Гурий Безродный, — вас шестерых будут ждать… руины Харакса.

Мила слышала, как негромко охнула Улита, заметила, что Фреди хмуро покачал головой, а подняв глаза на Гарика, увидела, как его взгляд потяжелел и стал серьезным и озабоченным.

Новогодние праздники в Плутихе Мила ждала с нетерпением. Сначала предполагалось, что в деревню Акулина и Мила поедут вдвоем. Однако за неделю до праздников Векши узнали, что у их матери предвидится новогоднее дежурство, и тогда Акулина пригласила их встретить Новый год вместе с ними — чтобы те не скучали в Львином зеве. Белка и Берти приглашение приняли. А вот Фреди, по неизвестным Миле причинам, решил остаться в Троллинбурге.

А за день до каникул, насмотревшись на Ромкину кислую физиономию, вызванную предстоящим проведением новогодних празднеств на кухне его отца — шеф-повара в принадлежащем их семье ресторане, — Мила, получив разрешение от Акулины, пригласила в деревню и его. Письмо родителям Ромка написал и отправил в тот же день. Тридцатого декабря в три часа пополудни они впятером сели в дилижанс и отправились в Плутиху.

Друзьям Милы дом очень понравился. Ромке и Берти Акулина выделила единственную свободную комнату на втором этаже, а Белку подселила к Миле.

Поднявшись к себе в комнату вместе с подругой, Мила в первый момент застыла от удивления. На стене, напротив окна, висел портрет — ее собственное изображение в полный рост. Рыжеволосая девушка на портрете была одета в красную кофту с вензелем «МР» на груди и синие джинсы — прошлогодний подарок Акулины. Она смотрела на Милу задумчивым взглядом серых глаз так, словно хотела спросить: «Ты кто?».

— А мне нравится, — сообщила Белка, не отрывая взгляда от картины. — Портрет очень похож на тебя, Мила.

— Угу, — вынуждена была согласиться та, — даже слишком похож.

Она вспомнила о художнике по имени Барвий Шлях из бара «У тролля на куличках». Он обещал, что заказ будет готов к Новому году — так и вышло. Мила не знала, как относиться к тому, что в комнате теперь висит ее портрет, но, по крайней мере, при взгляде на него у нее не возникало желания его снять — и то ладно.

Когда они спустились вниз, оказалось, что Ромка с Берти уже отнесли вещи в отведенную им комнату и теперь ждали Милу с Белкой в гостиной. Решив не откладывать на завтра, ребята засобирались идти на поиски елки. Сначала Ромка предложил срубить какую-нибудь сосенку в бору позади дома. Однако после ультиматума Милы, заявившей, что каждое хвойное дерево, видимое из окна ее спальни, находится под ее личной защитой, Берти с Ромкой приняли решение прогуляться на другой конец деревни — там, за крайними домами, разрастался лес. Поздно вечером они вернулись с елкой, украшать которую поручили Миле с Белкой. К полуночи елка сияла от разноцветной мишуры, глянцевых игрушек и волшебных огоньков.

На следующий день, последний день уходящего года, Мила проснулась от яркого света, наполнившего комнату. Сонно щурясь, она выглянула в окно — на улице шел снег, густой и ослепительно белый. Мила посмотрела на часы — было девять утра. Белка еще спала, укутавшись в одеяло, словно в кокон, — наружу торчал только нос.

В дверь постучали. Мила подняла голову и увидела, что в щель дверного проема заглянула Акулина.

— Доброе утро, — улыбнулась она Миле.

— Доброе, — спросонья ответила та и удивленно вскинула брови, заметив, что Акулина чем-то здорово смущена и робко топчется на пороге. — Что-то случилось?

— Нет-нет! — поспешно заверила Акулина. — Я только… гм… хотела сказать, что пригласила на Новый год Гурия… то есть профессора Безродного. Ты не возражаешь? Ну… все-таки… он же учитель, а вам, ребятам, наверняка жутко надоели наши учительские физиономии, вы, наверное, предпочли бы отдохнуть от всего, что связано со школой… ну, на каникулах. А с другой стороны, Гурий… то есть профессор Безродный, разумеется… м-м-м… он ведь все-таки наш сосед и живет совсем один. Это же ужасно — встречать Новый год одному, правда? Вот я его и пригласила. Ты не против?

Мила, глупо моргая, уставилась на свою опекуншу. На щеках Акулины играл румянец, глаза блестели. Мила еще ни разу не видела ее такой возбужденной и смущенной одновременно. А тот поток несвязной речи, который выдала только что Акулина, окончательно добил Милу — она была в замешательстве, не понимая, что такое творится с ее опекуншей.

— Так что? — напомнила Акулина, взволнованно кусая губы.

— Э-э-э, — Мила опять поморгала, чувствуя, как вытягивается в озадаченной гримасе ее лицо. — Ну да… На Новый год одному… это плохо… еще бы… Ну-у… нет, конечно, я не возражаю. Профессор Безродный мне даже… нравится…

— Правда?! — засияв, как елочная гирлянда, радостно воскликнула Акулина, чуть не подпрыгнув на месте.

Мила, даже не пытаясь скрыть удивление, озадаченно на нее вытаращилась.

— Ага, — тоном имбецила выдала она.

— Замечательно! — отозвалась Акулина. — Я так и знала, что ты не будешь против! Ну все. Побегу тогда на кухню. Я уже начала готовить праздничный ужин.

С этими словами Акулина исчезла в дверном проеме. Дверь за ней бесшумно закрылась.

Минуты две Мила пялилась на прямоугольник двери, зная, что выражение лица у нее в этот момент — глупее не бывает. Акулина вела себя странно, и это как-то было связано с профессором Безродным. Только вот не понятно — как именно. Очень подозрительно…

— Что это было? — осовело пробормотала Белка, приподняв голову с подушки и глядя на Милу сквозь щелку правого глаза, поскольку левый еще спал и не желал раскрываться.

— Н-да, — не глядя на подругу, хмыкнула Мила, — я бы тоже хотела знать, что это было.

Стая скворцов облюбовала дерево напротив окна гостиной. Белые крапинки на птичьих телах казались снежными горошинами — продолжением утреннего снегопада. Но сейчас снег падать с неба перестал, и сразу же возникло ощущение, что, укрытая толстым снежным покрывалом, Плутиха впала в глубокий сон.

— А почему Фреди решил остаться в Троллинбурге? — поинтересовалась Мила, отворачиваясь от окна. — Львиный зев, насколько я поняла, на эти каникулы совсем опустел — все разъехались.

Берти, сидевший в кресле напротив камина, громко фыркнул.

— Естественно, чтобы встречаться с Платиной, — ответил он.

В руках у Берти была его волшебная трубка, он время от времени подносил ко рту мундштук и каждый раз одновременно из чашечки трубки вылетали дымовые фигурки. Так как настроение Берти на данный момент было приподнято мыслями о предстоящем новогоднем застолье, то фигурки принимали форму то куриных ножек, то кексов, то пончиков.

— Это он тебе сам сказал? — хмуро покосилась на брата Белка.

Берти закатил глаза к потолку.

— Нет, но это и пню понятно. Эта адская семейка Мендель, они же на каникулы никуда не уезжают, потому что живут в Троллинбурге. Не удивлюсь, если на первый же день нового года у нашей парочки назначено свидание.

— Это всего лишь твои домыслы, — недовольным тоном пробормотала Белка.

Она все никак не могла смириться с тем, что ее любимый старший брат, такой положительный и рассудительный Фреди, встречается со старшей дочерью Амальгамы. Откровенно говоря, Мила тоже всегда считала, что встречаться с кем-то из семейства Мендель может либо человек такой же зловредной породы, как они, — а в случае с Фреди этот вариант отпадал, — либо сумасшедший, напрочь лишенный чувства самосохранения. С другой стороны, Мила не сомневалась, что с мозгами у Фреди по-прежнему все в порядке — рассудительность Фреди была незыблема, как стены Думгрота, — а поэтому ее все чаще стала посещать мысль, что Платина, возможно, не так уж плоха, как минимум чем-то сильно отличается от своей матери, сестры и двоюродного брата. В лучшую сторону, разумеется.

— Вот что тебе сказал Фреди? — не унималась Белка, допрашивая брата.

Берти весело хмыкнул.

— Сказал, что не может уехать, потому что у них с Капустиным на первые дни каникул запланирована тренировка.

— Вот! Видишь! — торжествующе воскликнула Белка. — И Платина здесь совершенно ни при чем.

Мила вскинула глаза на Берти.

— Кстати, вполне вероятно, что так и есть, — сказала она. — Мы с Гариком тоже запланировали несколько тренировок на время каникул. Когда начнется второе полугодие, времени на подготовку к последнему испытанию будет совсем мало.

— Да я и не спорю, — все с той же непринужденной веселостью отозвался Берти. — Только одно другому не мешает. Первого числа Фреди сходит на свидание с Платиной, а второго будет готовиться к Соревнованиям с Капустиным.

Белка сморщила лицо, так что брови и рот с разных сторон наползли на нос. Секунд пять она сверлила Берти яростным взглядом, после чего, не отыскав, видимо, аргументов против его заявления, возмущенно фыркнула и уткнулась носом в историю магии. Берти посмотрел на нее с сочувствием.

— Ты бы хоть на каникулах отдохнула от учебников, сестренка, — миролюбиво обратился к ней он.

— Отстань! — рассерженно рявкнула Белка и спрятала лицо за учебником.

Берти лишь пожал плечами, прекрасно, по-видимому, понимая, что злится Белка не на него, а на неожиданный для них для всех выбор Фреди.

— Ладно, пойду-ка я схожу в гости к Тимуру, — поднимаясь с кресла и потягиваясь, сказал он. — Надеюсь, он уже проснулся, а то я его знаю — тот еще любитель дрыхнуть до обеда, когда в школу идти не надо.

Тимур, лучший друг Берти, вместе с родителями жил в Плутихе, поэтому когда Мила передала Белке и ее братьям предложение Акулины — погостить на праздники в их новом доме, Берти первым сказал, что он «за» обеими руками. Он ни за что не отказался бы провести каникулы в обществе своего приятеля — без компании друзей Берти быстро начинал хандрить.

Когда за ним закрылась дверь, Мила посмотрела на часы — было около полудня.

— Н-да, кажется, не только Тимур любит дрыхнуть до обеда. Лапшин что, решил проснуться аккурат к Новому году?

Белка даже головы не подняла от учебника, продолжая хмуро таращиться в страницы. Видимо, слишком поглощена мыслями о Фреди и Платине, вздохнув, решила Мила.

— Ну что, Шалопай, — обратилась к своему щенку Мила; тот с интересом поднял морду и заелозил драконьим хвостом по ковру гостиной, — пойдем на прогулку?

Предлагать дважды не понадобилось — Шалопай резво подскочил на все четыре лапы и в мгновение ока оказался у двери, где обернулся и с нетерпением посмотрел на хозяйку большими янтарными глазами, как будто говорил: «Ну и долго я ждать буду?».

На улице Мила встретила Гурия Безродного. Шалопай с лаем бросился к профессору и, словно признавая в нем своего, принялся тщательно обнюхивать полы его одежды в поисках угощения.

— Сейчас-сейчас, — с улыбкой произнес профессор, выуживая из кармана бумажный пакет. — Держи.

В пакете, к неописуемому восторгу Шалопая, оказалось овсяное печенье, на которое он тут же, без промедления, набросился.

По тропинке, ведущей от дома к калитке, Мила подошла к гостю.

— Здравствуйте, профессор, — вежливо улыбнулась она.

— Здравствуй, Мила. Собралась с Шалопаем на прогулку?

Мила опустила глаза на своего питомца — устрашающе крупные и острые зубы Шалопая дробили печенье в мелкую крошку. На приближение хозяйки он совершенно никак не отреагировал — сравнение с овсяным печеньем в его глазах Мила явно проигрывала.

— Да, ему скучно дома сидеть, — ответила она профессору.

— Конечно, он же еще щенок, ему хочется бегать, играть, изучать неисследованные территории, — заметил тот.

— Ну, пока что больше всего ему нравится изучать что-нибудь вкусное, и чаще всего — зубами, — скептически заметила Мила.

Гурий Безродный улыбнулся.

— И это тоже, а как же иначе.

Он посмотрел на драконьего щенка, уже почти прикончившего угощение, потом снова глянул на Милу.

— Не возражаешь, если я составлю тебе компанию? Мне тоже не помешает прогуляться на свежем воздухе.

Мила немного удивилась, но кивнула.

— Конечно. Если хотите — пойдемте с нами. Шалопай-то уж точно не станет возражать. Он теперь к вам каждый раз приставать будет — угощение просить.

— Ну что ж, — философски изрек профессор, — придется, значит, носить с собой овсяное печенье.

Через сосновый бор они втроем вышли к реке. Вдоль берега беспорядочно росли лиственные деревья разных пород — словно межа между рекой и деревней. Правда, сейчас, вместо листвы, ветви деревьев были одеты в варежки и шапки из снега. По другую сторону реки поднимались в небо заснеженные вершины гор, на которых периной лежали густые облака.

Поначалу Мила с профессором говорили об уроках и Новом годе в Плутихе, пока Мила не решилась перевести разговор на другую тему.

— Профессор, я хотела спросить…

— Да, Мила?

Она с любопытством вскинула глаза на своего учителя.

— А как судьи после испытаний знали, какие оценки мы заслужили? На улице Ста Личин мы были одни, как и на улице Безликих прохожих, где мы нашли вас уже в самом конце испытания. Как судьи узнали, что там происходило?

Она уже не раз задумывалась над этим и даже хотела спросить у Гарика, но все как-то забывала. А сейчас вот вспомнила и решила, что раз представился случай узнать из первоисточника, то почему бы, собственно, и нет? Гурий Безродный наверняка все об этом знал.

— Я понимаю твое недоумение, — улыбнулся профессор. — Разумеется, ты не могла знать, как создаются памятки. Это изучают на последних курсах Старшего Дума.

— Памятки? — озадаченно переспросила Мила. — Постойте… Вы говорите о воспоминаниях, которые хранятся в мнемосфере?

— Да, — кивнул Гурий Безродный. — Но, как ты понимаешь, чтобы воспоминание где-то сохранить, его сначала нужно извлечь из сознания человека.

Мила задумалась над словами профессора и полминуты спустя удивленно охнула, вспомнив большой прозрачный шар, в который после каждого испытания профессор велел смотреть всем шестерым участникам.

— О, — смущенно промолвила она, — вы извлекали наши воспоминания?

Профессор снова кивнул.

— Да, но только за тот отрезок времени, что длилось испытание. Другого способа узнать достоверно, что происходило во время испытаний, нет. И, как ты понимаешь, мы не могли наблюдать за вами, находясь поблизости, поскольку смысл Соревнований — дать вам возможность самим справиться со всеми трудностями и решить поставленную задачу, а это означает; что и на улице Ста Личин, и на улице Безликих прохожих вы должны были находиться одни.

Мила нахмурилась.

— Тебя что-то беспокоит? — заметив, как изменилось ее настроение, спросил Гурий Безродный.

— Вы нас не предупреждали об этом.

Профессор немного подумал и смущенно хмыкнул.

— Пожалуй, в чем-то ты права — выглядит это не слишком красиво, — согласился он. — Но есть и другая сторона вопроса: зная, что ваши воспоминания об испытании увидят, вы думали бы об этом на каждом шагу. Тебе не кажется, что это отвлекало бы вас от вашей задачи?

— Но сейчас-то вы мне сказали, — удивилась Мила. — Почему?

— Потому что ты спросила, — ответил с улыбкой профессор.

— Так просто? — недоверчиво подняла на него глаза Мила. — Нужно было всего лишь спросить об этом до начала Соревнований — и вы бы ответили?

— Конечно, ответил бы, — без раздумий кивнул он.

Мила озадаченно поджала губы и поискала глазами Шалопая. Ее питомец носился вокруг деревьев, пугая скворцов. От его лая они пернатыми смерчами срывались с веток и взмывали в небо, но тут же опускались вниз, облюбовав другое дерево.

Минуты три Мила с профессором шли молча. Первым молчание нарушил Гурий Безродный.

— Тебя по-прежнему что-то беспокоит, — мягко произнес он.

Мила вздохнула.

— Ну… я подумала… если вы видели все, что там происходило…

— Да?

— Если честно, мне бы не хотелось, чтобы вы видели… некоторые вещи…

Гурий Безродный посмотрел на нее проницательным взглядом улыбающихся серо-зеленых глаз.

— Судя по твоему сконфуженному виду, речь идет об отношениях между тобой и Нилом Лютовым. Я угадал?

Мила нехотя кивнула. Вспоминать об их стычке в закрытой комнате на улице Ста Личин, где они вместе с Капустиным и Улитой оказались заперты Чарами Вия, ей было стыдно. Сейчас Мила не понимала, что на нее тогда нашло. Да, у нее с Лютовым и без этого было немало столкновений, но прежде она никогда не позволяла себе переходить на крик. А там, в запертой комнате, она готова была буквально вцепиться ему в лицо. Такое поведение казалось Миле отвратительным, поэтому ей было неловко, что это видели и профессор Безродный, и судьи, включая Велемира.

— Мила, ты напрасно переживаешь по этому поводу, — успокаивающим тоном произнес профессор. — Вы находились под действием Чар Вия, которые относятся к магии нижнего мира. Магия этого рода обладает способностью усиливать все негативные эмоции. Даже взрослые опытные маги не всегда могут сопротивляться такому воздействию, а вы все же еще студенты, не забывай. Ваша с Нилом реакция была спровоцирована Чарами Вия, не стоит слишком сильно терзаться из-за нее.

— Но ведь Улита с Капустиным не кидались друг на друга, — скептически хмыкнула она.

— Ну, по всей видимости, они не испытывают друг к другу негативных эмоций, которые можно усилить, — заметил профессор. — Что касается тебя и Нила… Как я успел заметить, ваши взаимоотношения не слишком дружеские.

— Мягко сказано, — пробурчала себе под нос Мила.

Ее собеседник глубоко вздохнул.

— Если я правильно оценил ситуацию, то у тебя сложились довольно натянутые отношения со всем этим семейством, — непринужденно сказал он.

Мила недоверчиво покосилась на него — профессор говорил об этом таким тоном, словно подобная вражда была ничем не примечательным делом.

Гурий Безродный заметил ее взгляд и чуть заметно улыбнулся.

— Кто-то с кем-то всегда на ножах — так устроена эта жизнь, — вздохнул профессор. — Исходя из этого, в твоих отношениях с Нилом Лютовым и Алюминой Мендель действительно нет ничего необычного.

Мила нахмурила лоб: ей не слишком нравилось, что окружающие всегда читают ее мысли, словно раскрытую книгу.

— Почему? — спросила она. — Почему так получается, что люди часто враждуют?

Брови Гурия Безродного слегка приподнялись. Он бросил на Милу задумчивый взгляд и, печально улыбнувшись, ответил:

— Вечный конфликт интересов.

Мила озадаченно насупилась, не совсем понимая.

— Живущие на этой земле существа слишком разные, — продолжал профессор. — Слишком не похожи друг на друга. В результате наши желания и стремления довольно часто идут вразрез с тем, чего хотят и к чему стремятся другие.

Мила промолчала. Она считала, что все намного проще. Нил Лютов был слишком злобным, а Алюмина и дня не могла прожить, чтобы не сделать или не сказать кому-нибудь какую-нибудь гадость — и именно поэтому Мила их обоих терпеть не могла. Правда, нельзя было сказать, что к Алюмине и к Лютову она относилась совершенно одинаково.

— Мои слова тебя расстроили? — спросил профессор, повернув голову и глядя ей в лицо с неподдельным интересом.

Мила задумчиво смотрела прямо перед собой.

— Я просто подумала… — нерешительно начала она. — И Алюмина, и Лютов… Я с ними обоими всегда была… как вы сказали… на ножах. Но… — Мила на секунду запнулась, пытаясь разобраться в собственных мыслях. — К Алюмине у меня нет ненависти, я ее просто презираю, а Лютов… Он не лучше Алюмины. Наверное, даже хуже…

Мила заметила, что при этих словах профессор тяжело вздохнул.

— Лютов мне враг, — продолжала Мила. — Но почему-то… я не могу его презирать.

Гурий Безродный снова вздохнул и часто закивал.

— Так бывает нередко, — ответил он. — Если слабый и глупый человек злой — это неприятно, а если злым становится сильный и умный — это скорее страшно, хотя и грустно одновременно. К такому человеку можно испытывать ненависть, но не получается презирать.

— Страшно? — переспросила Мила и с жаром заявила: — Я не боюсь его!

Профессор примирительно улыбнулся.

— Конечно. Ты не боишься за себя. Иногда ты просто чувствуешь, что от человека исходит опасность, и угрожать она может кому угодно. Злой человек зол ко всем, a не к кому-то одному.

— А мне кажется, Лютов никого не ненавидит так, как меня, — угрюмо проговорила Мила.

Профессор Безродный снова кивнул.

— Ему, как и тебе, знакомо презрение, — ответил он. — И он презирает тех, кого считает глупыми и слабыми. Однако, насколько я могу судить, тебя он не считает ни глупой, ни слабой. Он видит в тебе равного соперника. А к равным можно испытывать лишь сильные чувства. Ненависть — одно из самых сильных чувств, Мила. И чем больше силы он в тебе замечает, тем сильнее становится его ненависть.

Мила вспомнила, как началась их с Лютовым вражда четыре года назад. Он оскорблял ребят, которые только что стали ее друзьями. Ей захотелось заступиться за них, и она ответила Лютову тем же — ударила его словом, уязвила его повышенное самолюбие, напомнив о том, что его родители не слишком балуют его своим вниманием. Позже ей стало стыдно за свой поступок, и она извинилась перед ним. Но Лютов не только не принял ее извинений, а, казалось, лишь сильнее после этого возненавидел ее. Как будто ее извинения были еще большим оскорблением, чем то, что она сказала ему в «Перевернутой ступе».

— Почему? — спросила она вслух, даже не подумав, что профессор не знает, о чем она сейчас думает. Тем сильнее озадачил Милу его ответ.

— Потому, — сказал профессор, глядя прищуренным взглядом в сторону реки, — что Нил просто не понимает, как можно быть одновременно сильным и добрым, смелым и великодушным.

Он посмотрел на свою ученицу и с теплотой в серо-зеленых глазах улыбнулся.

— А это и впрямь встречается очень редко.

Несколько минут они молчали.

— Мне хотелось бы, чтобы у меня не было врагов, — наконец сказала Мила.

— Разумеется, — с готовностью отозвался профессор. — Нам всем хотелось бы того же.

Он глянул на нее с веселым лукавством во взгляде.

— Но я успел заметить, что, кроме врагов, у тебя есть и друзья.

Мила подумала, что профессор говорит о Ромке с Белкой, но неожиданно для нее он произнес совсем другое имя.

— Гарик, например.

Мила вскинула взгляд на своего учителя и заметила на его лице улыбку. Ей хватило десяти секунд, чтобы догадаться, о чем он ведет речь. Она быстро опустила глаза, чувствуя, что заливается краской.

Мила вспомнила, как Гарик на улице Безликих прохожих, после их спасения от найд, хотел поцеловать ее. Он тогда вслух пожаловался, что из-за дурацких Чар Ховалы не может этого сделать… Конечно же, профессор увидел этот момент в их воспоминаниях! И не только он! Мила, не сдержавшись, охнула, когда поняла, что Акулина тоже это видела — ведь она была среди судей!

— Ну, это уже лишнее, — категорично произнес Гурий Безродный, возвращая Милу к реальности. И тут же продолжил: — У человека могут быть причины стыдиться вражды и ненависти, но, Мила, никогда не стоит стыдиться любви. Любовь — это лучшее, что может с нами случиться. Если в твоей жизни есть это чувство — можешь считать, что тебе повезло.

Мила была так поражена словами Гурия Безродного, что не смогла даже кивнуть. Несмотря на то что он сказал ей только что, она готова была провалиться сквозь землю от стыда. Ей было ужасно неловко, и она ничего не могла с собой поделать. И неловкость она испытывала вовсе не потому, что стыдилась своих чувств к Гарику или его чувств к ней. Просто у нее в голове не укладывалось, что она обсуждает эту тему с учителем! Пусть даже это был Гурий Безродный, к которому она относилась не так, как к другим профессорам Думгрота, может быть, потому, что он был ее соседом и часто заходил в гости, когда они с Акулиной были в Плутихе.

От смущения Мила принялась с преувеличенным интересом рассматривать свои руки в синих перчатках с вышитыми красными львами-меченосцами на запястьях — подарок Акулины к Новому году. Непроизвольно она бросила взгляд на руки профессора и немного удивилась, заметив, что ни перчаток, ни варежек на них не было — кожа на тыльной стороне ладоней была обветренная, покрытая красными пятнами от мороза. На средний палец правой руки был надет волшебный перстень. Камень в перстне — густого, бархатно-фиолетового цвета — показался ей очень красивым. Причудливым узором растекались в этом сочно-фиолетовом море сиреневые, черные и белые струи. Мила смотрела на камень и не могла оторваться, словно ею овладели какие-то чары.

— Он называется чароит, — с улыбкой произнес профессор, заметив взгляд Милы.

— Это потому, что он завораживает? — спросила Мила, с трудом отводя взгляд от камня.

Ее учитель тихо засмеялся.

— Не совсем. В Сибири есть река — Чара. Там обнаружили месторождение этого камня и назвали его в честь реки — чароитом.

— А разве камни для магов берут не в особых местах, вроде Огненной Тропы? — удивилась Мила.

— Обычно — да, — ответил профессор. — Но я взял себе в привычку нарушать обычаи — с тех пор, как отрекся от родительского наследства и изменил родовое имя на фамилию Безродный, с тех пор, как умерла сестра. Чароит — новый камень. Хотя я не исключаю, что в тех местах, о которых ты говоришь, он где-то есть: редко встречается и носит другое имя, но все же есть. Однако… я побывал на трех волшебных тропах, включая и Огненную Тропу, — ни на одной из этих троп я не видел камня, похожего на чароит. Может быть, именно потому я и выбрал его…

Гурий Безродный неожиданно замолчал, устремив задумчивый взгляд на реку.

— Почему, профессор? — решилась спросить Мила.

Он повернул лицо и посмотрел на нее, печально улыбнувшись.

— Потому что этот камень родился во Внешнем мире. Он чист. За ним не тянется шлейф имен тех знаменитых магов, которые творили с его помощью свое великое колдовство.

Миле почудилось, что «великое колдовство» профессор Безродный произнес с хорошо различимой горечью в голосе.

— Есть камни, в одних лишь именах которых уже заложена древняя и могущественная магия. Смарагд, яхонт, нефрит, вирил, карбункул — все эти камни известны с давних времен. Испокон веков маги пользуются ими как проводниками для своего колдовства. Этих камней всегда было много на тайных тропах мира По-Ту-Сторону. Чароит, по сравнению с ними, новорожденное дитя.

— Но ведь вы колдуете с его помощью, значит, в нем тоже есть магия, — заметила Мила.

— Есть. Конечно, есть, — согласился профессор. — Кроме того, как магу мне не было бы от него никакого проку, если бы эта сила не была разбужена. Этот чароит побывал в руках колдуна-заклинателя, который заговорил его, пробудив спящее в нем волшебство.

— Значит, маг может колдовать не только с помощью камней с тайных троп, но и с помощью камней из Внешнего мира? — удивилась Мила.

— Да, Мила, это так. — Гурий Безродный опять печально улыбнулся. — Просто считается, что только камни с тайных троп являются истинными проводниками, способными пропустить через себя всю силу мага. Камни же из Внешнего мира могут пропустить лишь ничтожную частицу того могущества, которым обладают волшебники.

Он вдруг с решимостью кивнул головой, словно убеждая в чем-то самого себя.

— И мне это подходит. Безграничное могущество магии когда-то предстало предо мной в своем самом уродливом обличье. С тех пор я предпочитаю держать свои силы на коротком поводке. Я не могу перестать быть магом, но я способен пользоваться магией как можно меньше.

Мила догадалась, о чем говорил профессор Безродный. Она при всем желании не смогла бы забыть увиденное в Мемории — зеркале, скрытом под черным покрывалом в кабинете боевой магии. Трое молодых магов решили подшутить над неудачно подвернувшимся им под руки мальчишкой, но недооценили свои силы. С мальчишкой случилась трагедия, он озлобился и спустя время отомстил. Его месть убила сестру Гурия Безродного.

— Профессор, — несмело произнесла Мила, — я хотела еще кое о чем спросить.

— Спрашивай, — улыбнулся он.

— На улице Безликих прохожих я произнесла заклинание Бескровных Уз, — сказала она. — После этого я увидела лица нескольких человек — сквозь капюшоны и Чары Ховалы.

— Да? И что же?

Мила несколько минут не решалась закончить, но интерес взял верх над сомнениями.

— Ваше лицо я тоже увидела, — сказала она, не поднимая взгляда на профессора. — Гарик узнал вас по ботинкам, и мы пошли за вами в чайную. А когда зашли… я вас увидела. Вы… вы, случайно, не знаете, почему?

Какое-то время профессор молчал.

— Хм, Чары Бескровных Уз, говоришь? — зачем-то переспросил он.

— Да, — кивнула Мила.

Она видела, как на лице профессора промелькнула неуверенная улыбка; взгляд его был каким-то несфокусированным, словно в этот момент он задумался о чем-то.

— Сейчас я не могу тебе ответить, Мила, — наконец сказал он. — Но я обещаю подумать над этим.

Праздничный вечер прошел в шумной и веселой атмосфере. Акулина, как всегда, напекла тортов, пирогов и кексов, а также заставила стол ароматными горячими блюдами. Первыми были съедены куриные ножки в подливе, за ними исчез со стола салат оливье, потом по очереди: винегрет, тушеная говядина, маринованные грибы, вареный картофель. К тому времени, когда дошла очередь до сладкого, только Белка, из скромности почти не бравшая добавки, была способна попробовать фирменный шоколадный торт Акулины. Наевшийся до отвала Берти смотрел на нее с завистью и держался на живот обеими руками, словно боялся, что тот может лопнуть.

Вскоре после сладкого Мила, Ромка, Белка и Берти, сытые и довольные, отправились спать. Акулина и Гурий Безродный продолжили празднество вдвоем. Когда закончилось их застолье — этого Мила уже не видела.

Пребывание в Плутихе длилось почти неделю. Мила, Ромка и Белка почти все время проводили вместе. Все их внимание доставалось Шалопаю. Они либо играли с ним у камина в гостиной, либо гуляли в окрестностях Плутихи. Берти почти все время где-то пропадал с Тимуром. Однако привыкнуть к безделью Мила не успела: после недельного отдыха у них с Гариком было запланировано несколько тренировок — нужно было возвращаться в Троллинбург.

На следующий же день после Рождества Мила проснулась с мыслью, что сегодня увидит Гарика. Быстро одевшись и почистив зубы, она спустилась завтракать.

В столовой, кроме Белки, Ромки и Берти, никого не было. Фреди позавтракал рано и куда-то ушел — так сказал Берти, который успел застать брата в коридоре, когда тот выходил из Львиного зева.

Часов в девять утра в Львиный зев через дымоход влетела белоснежная Почтовая торба. Мила как раз заканчивала завтрак, когда крылатая почтальонша шмякнулась прямо на стол перед ее тарелкой и выплюнула из отверстия-рта свиток, перевязанный белой шелковой лентой.

Справедливо решив, что послание предназначено ей, Мила взяла свиток в руки и, проводив взглядом нырнувшую обратно в дымоход белокрылую Почтовую торбу, сняла ленту.

Письмо было от Гарика. Он напоминал, что сегодня у них запланирована тренировка и он ждет ее в Северных Грифонах. Мила невольно улыбнулась.

— Что там? — спросил Ромка.

— Ничего особенного, — как можно равнодушнее ответила Мила. — Гарик напоминает о тренировке.

— Сегодня?

— Ага, сегодня, — запивая жареный картофель томатным соком, подтвердила она. — А вы чем будете заниматься?

— Лично я собираюсь готовиться к экзаменам, — заявила Белка, тщательно пережевывая блинчики с творогом.

— А ты? — спросила у Ромки Мила. — К Анфисе пойдешь?

— Анфиса вернется в Троллинбург только в конце каникул, — отрицательно качнул головой тот. — Ее родители отвезли к тетке во Львов.

— Тебе бы тоже не мешало заняться подготовкой к экзаменам, — посоветовала ему Белка. — Ты же хочешь поступить в Старший Дум?

— Я и так поступлю в Старший Дум, — возмущенно фыркнул Ромка.

— Отстань от него, сестрица, — вмешался Берти. — Лапшин — не чета некоторым, он и без нудной зубрежки экзамены, как орехи, пощелкает. — Он глянул на Ромку. — Составишь мне компанию? Хочу Злюка по доске размазать — тонким слоем.

Ромка скептически хмыкнул.

— Если ты предлагаешь за Злюка играть мне, то тонким слоем сегодня по доске будет размазан Белый Маг.

— Лапшин, ты бросаешь вызов моему профессионализму — в «Поймай зеленого человечка» никто лучше меня не играет! — картинно возмутился Берти.

Ромка ухмыльнулся.

— Это кто сказал?

— Это я сказал, салага! — воскликнул Берти. — А ну пошли в читальный зал — я тебе быстро докажу, кто здесь ас в этом деле.

Подскочив со стула, Берти схватил с блюда два пирожка с мясом и, на ходу жуя, махнул Ромке рукой:

— Лапшин, не отставай.

Ромка, закинув в рот остатки своей отбивной, рванул за ним. Белка неодобрительно покачала головой, хмуро глядя им вслед.

— Ладно, я тоже пойду, — сказала Мила, отодвигая пустую посуду. — Гарик ждет.

Почувствовав, что Белка вот-вот разразится гневной тирадой в адрес своего безответственного брата, который отвлекает Лапшина всякой ерундой, тогда как тому нужно готовиться к экзаменам, Мила поспешила ретироваться.

Сейчас особняк Северные Грифоны выглядел по-другому. Осенью, до того как выпал снег, а на деревьях еще держалась листва, он казался возникшим из другого мира снежным оазисом посреди привычно разношерстных улочек Троллинбурга. Теперь, когда снег укрыл весь внутренний дворик, карнизы окон и голые ветви деревьев, когда даже окна казались белыми, отражая заснеженный город, возникало чувство, что колдовство Северных Грифонов рассеяло по округе свои чары, растеклось вокруг, как вода.

— Ты всерьез хочешь тратить время на заклинание, которое мы учили еще на первом уроке боевой магии? — Мила от холода припрыгивала то на одной ноге, то на другой; она была удивлена, когда Гарик сказал ей, с чего они начнут сегодняшнюю тренировку. — С помощью «Агрессио фермата» на улице Ста Личин я утихомирила целый магазин свихнувшейся посуды, между прочим. Забыл?

— Помню-помню, — улыбаясь, закивал Гарик и с легкой иронией добавил: — А еще ты рассказывала, что за то время, пока ты вспоминала это заклинание, тебя чуть не поколотили сахарница, чашка, тарелка и какая-то кастрюля. — Он изобразил на лице озабоченность. — Что я забыл?

— Ты забыл блюдце и чайную ложку, — шмыгнула носом Мила, косо поглядев на него из-под бровей. — И перепутал кастрюлю с подносом.

— Непростительная ошибка с моей стороны, — цокнул языком Гарик.

Догадавшись, что он над ней насмехается, Мила проворно наклонилась, набрала полную пригоршню снега и, несколькими быстрыми движениями слепив снежок, бросила его в Гарика.

— Анакрузис! — непринужденно вскинув руку, воскликнул он.

Топаз в его перстне слабо вспыхнул, и снежок полетел обратно в Милу. Не успев отреагировать, Мила получила снежком по носу. Около десяти секунд она лишь потрясенно моргала, но, услышав, как Гарик, не сдержавшись, захохотал, принялась смахивать снег с переносицы, одновременно отплевывая то, что попало в рот.

— Не смей надо мной смеяться! — возмутилась Мила, вытирая руками без перчаток мокрый нос.

Держась за живот и постанывая от смеха, Гарик произнес:

— Не обижайся, Мила… Тебе… идет… такой большой, белый, круглый нос.

Мила очень хотела рассердиться, но его смех был таким заразительным, что ее губы сами собой растянулись в улыбке. Она громко фыркнула, чтобы скрыть вырвавшийся у нее смешок.

— Я же говорил, — с обезоруживающей улыбкой сказал Гарик, — «Агрессио фермата» все время вылетает у тебя из головы. Иначе ты бы остановила снежок.

— Ах так! — вспыхнула уязвленная Мила. — Хорошо, я тебе докажу, что я отлично владею этим заклинанием! — И безапелляционно добавила: — Давай тренироваться.

Приготовившись отразить атаку, Мила не заметила хитрой улыбки на лице Гарика, и поэтому была совершенно не готова, когда вместо одного-единственного снежка, подняв снег магией, он забросал Милу тремя или даже четырьмя десятками снежных снарядов, устроив ей настоящий обстрел. Она успела выкрикнуть «Агрессио фермата», но остановила только первую волну снежков. От остальных пришлось уворачиваться и прикрываться руками. Однако по лбу и еще раз по носу она все равно получила.

— Нечестно! — воскликнула Мила, отчищая лицо от снега. — Ты не предупредил, что снежков будет много!

— Эй, нельзя быть такой наивной! — со смехом воскликнул Гарик. — Тарелки на улице Ста Личин тоже должны были предупредить, что собираются задать вам с Капустиным хорошую взбучку?!

На это у Милы не нашлось возражений, и она вдруг, вместо того чтобы ответить, быстрым взмахом руки заставила снег подняться над землей. Карбункул в ее перстне ярко вспыхнул, снег закружился маленькими смерчами, превращаясь в снежки, а в следующее мгновение в Гарика летела целая лавина белых пушистых шаров. Моментально среагировав, он отправил часть снежков обратно к Миле. Она их вернула. Он снова послал их в нее… Уже через пять минут, забыв о тренировке и магии, они лепили снежки руками и бросали их друг в друга. Внутренний дворик Северных Грифонов наполнился визгом (когда снежок Гарика попадал в Милу), вскриками (когда попадала она) и безудержным смехом их обоих.

В какой-то момент Мила заметила, что Гарик перестал смеяться. Выражение его лица изменилось, в позе появилось что-то сдержанное и в то же время почтительное. Он смотрел куда-то вверх, и Мила проследила за его взглядом.

По лестнице, с террасы второго этажа, спускался сухопарый господин в черном сюртуке с длинными, ниже плеч, темными волосами, прореженными сединой. Под мышкой он держал трость, неся в руках перчатки, которые, видимо, собирался надеть. Подняв голову, господин на мгновение замер, заметив устремленные на него взгляды Милы и Гарика. Его колебание длилось не больше секунды. Он отвернул лицо от ребят и с хмурым видом направился мимо них, словно они вдруг сделались невидимками.

Миле не пришлось долго ломать голову, чтобы понять, что это был не кто иной, как Сократ Суховский — приемный отец Гарика.

— Мы здесь… готовимся к третьему испытанию, — обратился к нему Гарик.

Господин Суховский с видимым недовольством остановился. Он педантично надел черные перчатки. Взял трость из черного дерева в руку, как положено. И только после этого обратил свой хмурый, мрачный взор на приемного сына.

— Меня нисколько не интересует, чем вы здесь занимаетесь, Гарик, — скрипучим холодным голосом произнес он. — Мое время слишком дорого, я не намерен тратить его на то, чтобы выслушивать всякую чепуху о ваших бесполезных занятиях.

На лицо Гарика набежала тень. Он сжал губы в тонкую полоску и отвел взгляд от своего отца. Тут Сократ Суховский соизволил заметить Милу.

— Не принимайте мои слова на свой счет, девушка, — не менее холодно обратился он к ней. — Сказанное мной адресовано моему сыну. Это давний спор. Вас это не касается.

Мила открыла рот, чтобы ответить, но не нашлась, что сказать. У нее было такое ощущение, будто ее угораздило попасть под снежную лавину.

— Ее зовут Мила, отец. И ее это касается, — сдержанно возразил Гарик. — Мы с ней напарники.

Сократ Суховский надменно фыркнул.

— Чушь, мой мальчик! — с незыблемой строгостью в голосе отрезал он. — Напарники — это люди, которые вместе занимаются чем-то серьезным. Что касается тебя, то ты выбрал самое бестолковое занятие из возможных.

Господин Суховский гневно ударил тростью из черного дерева о землю — во все стороны полетели комья снега. Большой, похожий на ромб, небесно-голубой камень в серебряном набалдашнике его трости возмущенно сверкнул яркой вспышкой света.

Гарик сделал глубокий вздох и с завидным терпением произнес:

— Отец, я сделал выбор. Соревнования — это отличный способ испытать себя, проверить свои силы. Я всего лишь хочу убедиться, что, когда понадобится, я буду способен защитить тех, кого люблю. Это важно для меня! Почему ты не можешь понять? Кроме того, для меня важно, чтобы ты уважал мое решение…

— Уважал?! — Сократ Суховский сделался мрачнее тучи. — Я должен уважать твое решение заниматься чепухой, зная, что при этом ты рискуешь собственной жизнью?!

У Милы в груди змейкой свернулась обида за Гарика. Его отец даже не пытался услышать своего сына! Не говоря уже о том, чтобы захотеть понять! Слова Гарика о том, что он хочет защищать тех, кого любит, были для его приемного отца пустым звуком.

— Здесь нечего обсуждать, Гарик, — отрезал господин Суховский. — Я уже сказал все, что думаю о твоем решении и этих… испытаниях! Вместо того чтобы больше времени уделять учебе и готовиться к блестящей карьере, тебе больше по душе играть в игры, недостойные твоих талантов и твоего ума.

Сократ Суховский поправил безупречно накрахмаленный стоячий воротник своего сюртука и, вскинув подбородок, свысока посмотрел на приемного сына.

— Ты разочаровал меня, Гарик. Мне трудно сейчас представить, что ты можешь сделать, чтобы вернуть мое прежнее к тебе отношение.

Он бросил мимолетный взгляд на Милу.

— Всего доброго, девушка.

С этими словами он резко развернулся и направился к одному из сквозных арочных проходов внутреннего дворика, ведущему из особняка. Мила с Гариком какое-то время молча слушали, как хрустит снег под его ногами. Когда шаги затихли, Мила с сочувствием посмотрела на стоящего рядом парня.

— Знаешь, я уверен, что на самом деле он меня любит, — сказал Гарик, задумчиво глядя в ту сторону, куда ушел его отец. Озадаченно хмыкнув, он пожал плечами. — По-своему, конечно — так, как может любить такой человек. Насколько я его знаю, к родному сыну он относился бы точно так же, поэтому можно сказать, что он любит меня как родного сына.

Гарик повернул лицо к Миле, улыбнулся и философски изрек:

— Если не принимать во внимание его черствость, требовательность и абсолютное нежелание мириться с тем, что я такой, какой есть, то можно сказать, что мне повезло с отцом. На свой манер он всегда обо мне заботился. Жаль только, что у нас с ним разные взгляды на то, что мне нужно в этой жизни. Я люблю его и благодарен ему за все, но я ни за что не хотел бы быть на него похожим.

Он глубоко вздохнул, словно прогоняя от себя всякие неприятные мысли, а когда в его глазах снова заискрились веселые смешинки, спросил:

— Ну что, продолжим тренировку?

Они тренировались несколько часов кряду. А когда стало смеркаться, Гарик заявил, что проводит Милу до Львиного зева.

По дороге они встретили Фреди и Платину, точнее, видели их со стороны. А вот те Милу с Гариком не заметили. Держась за руки и улыбаясь друг другу, они шли в сторону Черной кухни — как было известно Миле, Платина была членом этого студенческого сообщества, которое по традиции называли братством, несмотря на то, что принимали туда не только парней, но и девушек.

Мила мысленно отметила: Берти был прав, считая, что его брат остался в Троллинбурге на Новый год, чтобы встречаться с Платиной. К примеру, сегодня они, похоже, целый день гуляли по городу, а теперь Фреди провожал Платину до особняка.

— Ты знала, что думгротцы делают ставки на участников Соревнований? — спросил Гарик, заметив, что Мила провожает парочку взглядом.

— He-а, не знала, — ответила она.

— Платина единственная из Золотого глаза, кто поставил на Фреди, — сказал он.

— А остальные златоделы, конечно, поставили на тебя, — предположила Мила.

Гарик, сдержанно улыбнувшись, кивнул.

— На меня.

Сдается, подумала Мила, Белка переживает совершенно зря: Платина, вне всяких сомнений, по-настоящему влюблена в Фреди, если не побоялась продемонстрировать, что поддерживает его. Наверняка большинство златоделов из-за этого шушукались у нее за спиной и осуждали.

Возле Львиного зева Мила с Гариком расстались, договорившись о тренировке на завтра. Шагая по тропинке к мосту надо рвом, Мила тайком косилась на окна трех башенок, чтобы убедиться, что никто из обитателей Львиного зева не видел, как она целовалась с Гариком у ворот. Она знала, что ее губы сами собой растягиваются в глупой улыбке, но ей было все равно.

Вторая половина зимы превратилась для Милы в череду сменяющих друг друга занятий: уроки и тренировки, снова уроки и снова тренировки. Она меньше обычного общалась с друзьями, зато очень много времени проводила в компании Гарика. Готовясь к последнему испытанию, они тренировались уже не только по выходным, но иногда и в будни, после уроков. И если в учебные дни из-за домашних заданий они еще могли отменить встречу, то субботы и воскресенья неизменно проводили вдвоем.

В конце февраля снег все еще укрывал землю толстой броней — приближения весны совсем не ощущалось. Последнее воскресенье месяца, как и все предыдущие, Мила и Гарик посвятили тренировке. Тренировались в этот раз за Думгротским холмом. Сейчас на месте цветущего луга от холма до самого леса стелилась снежная целина.

— Что ты будешь делать, если на тебя нападет тролль? — с улыбкой спросил Гарик.

Они стояли друг напротив друга в исходной позиции.

— Дам дёру, — честно сказала Мила.

Гарик с усмешкой фыркнул.

— Ну, допустим, у тебя нет возможности бежать и, чтобы остаться в живых, ты вынуждена с ним сразиться.

— Но ведь тролль больше меня! Он просто громадный! — в ужасе округлив глаза, возмутилась Мила.

На лице Гарика заиграла знакомая ироничная улыбка.

— Откуда ты знаешь? Ты же никогда не видела настоящего тролля, — самым естественным тоном прокомментировал он.

Мила с упреком посмотрела на Гарика — он поддразнивал ее и получал от этого удовольствие.

Ее упрек Гарик замечать не пожелал.

— Весовая категория твоего противника, — пристально глядя ей в лицо, сказал он, — не имеет ни малейшего значения.

Мила скривила недоверчивую гримасу и еле слышно пробурчала:

— Неужели?

— Если ты хочешь чему-то научиться, тебе придется доверять мне, а не подвергать сомнениям каждое мое слово, — неожиданно мягко сказал Гарик, подойдя к ней ближе и посмотрев на нее сверху вниз своими преступно красивыми синими глазами.

Мила сглотнула от волнения. Ну почему, когда он подходил так близко, ей вдруг становилось очень трудно с ним спорить?

— Хорошо, я постараюсь не подвергать… сомнениям, — ответила Мила. — Тогда объясни — почему весовая категория не имеет значения?

Гарик с видимым сожалением окинул взглядом ее лицо и, глубоко вздохнув, отошел.

— Возьмем, к примеру, щуров или кикимор, — рассуждал Гарик, скрестив руки на груди. — Поставь кого-нибудь из них против тролля, и ты увидишь, что будет.

Мила иронично хмыкнула.

— Ты мне загадку загадываешь или сам расскажешь, что будет?

Гарик широко улыбнулся в ответ на ее иронию, и Мила сама не заметила, как улыбнулась вслед за ним. Они смотрели друг на друга около минуты. Мила была уверена: то, что она видит в его взгляде, он видит в том, как она сейчас смотрит на него.

— Гм… Так что там — со щурами? — первая нарушила затянувшееся молчание Мила, в большей степени из-за того, что почувствовала, как от его взгляда начинает покрываться ярким румянцем.

Ресницы Гарика вздрогнули.

— Извини, — сказал он, стараясь спрятать улыбку. — Отвлекся.

Он опять глубоко вздохнул, словно собираясь с мыслями, и продолжил:

— Щуры лучше всех других существ владеют защитной магией. Или, говоря точнее, магией границ. Сквозь границу, установленную щуром, пройти без его позволения нет никакой возможности, будь ты хоть тараканом, хоть троллем. Что касается кикимор — они без особых усилий умеют становиться невидимыми. Передвигаясь, будучи невидимыми, они практически неуловимы для любого врага, в чем ты сама могла убедиться.

Гарик со всей серьезностью посмотрел на Милу.

— Я веду к тому, что в первую очередь нужно знать, что ты умеешь делать лучше всего, и научиться максимально использовать это в любой опасной ситуации, а не думать о том, насколько огромен тролль.

Размышляя над его словами, Мила задумчиво подняла одну бровь.

— Итак, — требовательно уставился на нее Гарик. — Что ты будешь делать, если на тебя нападет тролль?

Мила улыбнулась.

— Ну, у меня есть пара идей.

— Прекрасно, — отозвался Гарик. — А теперь давай мы испытаем твои идеи на практике.

Мила с демонстративным видом оглянулась вокруг и скептически хмыкнула.

— Что-то я не вижу поблизости ни одного тролля.

На губах Гарика заиграла улыбка, которую Мила про себя назвала хитрющей. Не переставая улыбаться, он посмотрел на нее прищуренными синими глазами и многообещающе заявил:

— Троллем сегодня буду я.

Несмотря на шутливое настроение, Гарик заставлял Милу работать в поте лица. Он позволил ей испытать на нем несколько магических приемов, которые она выбрала сама. Ни один не сработал. Гарику удавалось находить брешь во всех ее попытках защищаться. В конце концов она сказала ему, что он не тролль, а дьявол. Он в ответ захохотал и сообщил, что дело не в нем, просто она, как оказывается, совсем не знает своих сильных сторон.

— Все, — сказала ему Мила, устав до изнеможения после трех часов тренировок. — Я ни на что не способна. Я бездарь.

Она рухнула прямо на снег, радуясь, что зима задержалась и до сих пор не убрала с земли свой толстый снежный ковер — иначе Миле пришлось бы сейчас приземляться в грязную кашицу из тающего снега.

Гарик наклонился над ней и безжалостно заявил:

— Ты лентяйка и трусиха. И у тебя нет характера. Сдашься — тролль тебя разломит напополам и съест, как галетное печенье: сначала одну половинку, потом другую.

— Эй! — возмутилась Мила. — Лентяйка — это еще понятно, но почему это я вдруг трусиха?!

Синие глаза посмотрели на нее проницательно, но одновременно мягко.

— Тебя постигло несколько неудач подряд. Ты не хочешь пробовать снова, потому что боишься новых неудач. Ты — трусиха.

Мила уже открыла рот, чтобы возразить, но, прислушавшись к своим ощущениям, промолчала.

— А почему печенье галетное? — хмурясь, спросила она вместо этого. — Я песочное люблю.

Гарик издевательски хмыкнул.

— А кто у тебя спрашивает, что ты любишь? — Он протянул к ней руки. — Вставай. Мы будем искать твои сильные стороны — пока не найдем. Каждый человек что-то умеет делать по-настоящему хорошо. Или может научиться этому. Если надо будет — мы из тебя это «что-то» вытрясем.

Мила мученически застонала.

— Оставь меня, о жестокий тиран! Дай мне умереть!

Для вящей убедительности она закатила глаза и сомкнула веки, прикинувшись умирающей. Гарик тихо засмеялся.

— Ни за что! — категорично заявил он. — Ни один тиран не даст тебе умереть так легко. А я не просто тиран — я жестокий тиран, поэтому сначала я буду долго тебя истязать пытками. Из лучших побуждений.

Он подхватил ее руками под мышки, легко поднял, словно она была пушинкой, и поставил на ноги.

Заметив ее кислую физиономию и жалостливый взгляд, Гарик неодобрительно скривился.

— Ладно, — словно нехотя сказал он. — Будет тебе передышка. Тем более, ты, кажется, совсем замерзла. Пошли.

Он взял ее за руку и повел за собой.

— Куда? — удивленно спросила Мила.

— В Черную кухню, — ответил на ходу Гарик.

Мила озадаченно заморгала, даже не пытаясь сопротивляться.

— А разве… посторонним туда можно заходить… Нет, я помню, что уже была там… ну, с остальными меченосцами… в прошлом году. Но тогда ведь наверняка пришлось для нас снимать защиту, да? Я имею в виду, разве посторонний может войти туда вот так вот запросто?

Бросив на нее быстрый взгляд, Гарик улыбнулся.

— А почему нет?

— Ну… В Львиный зев, например, посторонним нельзя заходить. И, насколько мне известно, в Золотой глаз тоже.

Гарик отрицательно покачал головой.

— Черная кухня — это не Дома Факультетов, на которых лежит Породняющее заклятие.

— Породняющее? — не поняла Мила.

— Заклинание, которое пропускает в определенное место только тех, на кого распространяется. Это заклинание делит всех существ на своих и чужих — та самая защита, о которой ты только что сказала. Однако на особняке Черная кухня такого заклинания нет.

— Почему? — спросила Мила.

— Потому что основатели братства считали, что быть его членами достойны только те, кто сам способен себя охранять. Но на всякий случай у нас есть Цицерон.

Миле было трудно понять, как голова гекатонхейра, пусть даже она в высоту превышает рост человека и умеет говорить на латыни, способна защитить обитателей Черной кухни. Да, меченосцы воспринимали Шипуна и Полиглота как охранников, но при этом считали, что оба гекатонхейра охраняют скорее выходы из Львиного зева, чем его обитателей. Настоящим охранником, как узнала в прошлом году Мила, был каменный лев на крыше тамбура над входом. Он действительно защищал всех, живущих в Львином зеве, от опасности в лице любого, кто попытается проникнуть внутрь. Грифон, охранник Золотого глаза, по-видимому, был еще опаснее, чем лев меченосцев. Мила была уверена, что два единорога на воротах усадьбы «Конская голова» тоже не так безобидны, как кажутся на первый взгляд. Но Цицерон… Мила почему-то всегда считала, что он живет в Черной кухне только для престижа. Как же! Гекатонхейр, который сыплет цитатами на латыни… А из слов Гарика выходило, что Цицерон находится в особняке еще и из соображений безопасности.

— Подожди! — вдруг опомнилась Мила. — А зачем мы идем в Черную кухню?

— Как — зачем? — улыбнулся Гарик, лукаво глянув на нее через плечо. — Чтобы напоить тебя чаем, конечно. Ты замерзла. Тебе нужно согреться.

— О, — улыбнулась Мила, тронутая его заботой, — спасибо.

— Не за что, — кивнул Гарик и добавил: — Я думаю, моя комната подойдет.

— Для чего? — опешила Мила.

Он снова посмотрел на нее своим хитрющим взглядом.

— Для поиска твоих сильных сторон, разумеется. Я же обещал: мы будем искать их, пока не найдем.

Мила страдальчески простонала.

В понедельник уроки пролетели необыкновенно быстро. Когда профессор Лучезарный отпустил их с последней пары, Мила не сразу сообразила, что учебный день подошел к концу, и даже спросила у Белки, какой следующий урок.

— Ты переучилась, — заключил Ромка, пока Белка, сбитая с толку вопросом Милы, испуганно заглядывала в расписание. — Уроки закончились. Можно топать в Львиный зев.

— Ой, — с облегчением выдохнула Белка, — я уже испугалась, что забыла о каком-то уроке.

— Вы обе переучились, — закатив глаза к потолку, неодобрительно покачал головой Ромка и обратился к Миле: — Ты сегодня опять с Гариком пойдешь или с нами? Что вы там обсуждаете каждый день после уроков? Тренировки? А что их обсуждать?

Последнее время Мила все чаще из школы возвращалась вместе с Гариком. Друзьям она говорила, что по дороге они обсуждают подготовку к последнему испытанию. Конечно, Мила немного лукавила. Ей и Гарику просто нравилось быть вместе, вдвоем. Иногда Мила не могла дождаться окончания уроков, зная, что увидит его и, держась за руки, они медленно пойдут в сторону Львиного зева далеко позади толпы меченосцев и златоделов. Она просто не знала, как объяснить это Белке и Ромке, поэтому отделывалась лишь упоминанием о тренировках.

— Ромка, тебе не кажется, что им виднее и с твоей стороны нетактично так говорить? — назидательно сказала Белка.

Лапшин нахмурился.

— Ты на что-то намекаешь, тактичная ты наша? — Он косо посмотрел на Белку.

Та растерянно заморгала, не понимая, о чем он говорит. Догадалась Мила. Ромка отказался от Соревнований, никому не объяснив причин. Мила обещала не давить на Ромку и сдержала слово — она ни разу за прошедшие шесть месяцев не спросила его, почему он так поступил. Он тоже молчал. Казалось, история забылась. Но, судя по тому, что фразу Белки Ромка принял на свой счет, эта тема была для него болезненной.

— Я пойду с вами, — быстро сказала Мила, побаиваясь, что ее друзья вот-вот могут начать ссориться. — Мы с Гариком сегодня вроде не договаривались ни о чем. Да и тренировка ближайшая у нас будет не раньше выходных, наверное.

По лестнице они спускались молча: Ромка хмурился, а Белка не понимала, за что он на нее обижается. На площадке третьего этажа Мила, повернув голову, вдруг увидела в коридоре Бледо. Она хотела сказать ему «Привет!» и помахать рукой, если он повернется, как вдруг заметила, что перед Бледо возникла Алюмина.

Нахмурившись, Мила остановилась, тогда как ее друзья, ничего не замечая, уже спускались на второй этаж.

— Куда-то собрался, Квит? — ухмыляясь, спросила Алюмина.

Бледо растерянно моргнул и, боязливо потоптавшись на месте, пробормотал:

— Я п-просто шел…

Когда Бледо был напуган, он всегда начинал заикаться.

— Куда это ты шел, Квит? — требовательно спросила Алюмина, потопывая носком правой ноги.

Губы Бледо задрожали, но при этом он вдруг нахмурился и угрюмо ответил:

— К-куда шел — т-туда и шел.

Глаза Алюмины расширились от удивления. Уперев руки в бока, она недовольно хмыкнула.

— Ты что это, страх потерял, Квит? А ну отвечай!

Мила раздраженно вздохнула и направилась на подмогу Бледо.

— Алюмина, я тебя вроде предупреждала: не трогай Бледо, он мой друг.

Завидев Милу, Алюмина в первый момент издала странный звук — словно хрюкнула от досады, — но почти одновременно на лицо ее вернулась самодовольная ухмылка.

— Подумаешь! — воскликнула Алюмина. — Плевала я на твои предупреждения!

Мила окинула ее озадаченным взглядом, не понимая, с чего это вдруг Алюмина стала такой храброй.

— Если ты от него не отстанешь, Алюмина… — начала было Мила, но ее перебил холодный голос.

— Тогда что, Рудик?

Мила подняла глаза. За спиной Алюмины, метра за два от нее, стоял Лютов в сопровождении гнусно ухмыляющегося Рема Воронова. Лютов смотрел на Милу выжидающим взглядом прищуренных черных глаз, скрестив руки на груди и постукивая по плечу пальцами правой руки с перстнем, словно нарочно демонстрируя свой черный морион. Похоже, таким образом он пытался запугать Милу.

Теперь понятно, отчего в Алюмине вдруг проснулась храбрость, подумала Мила. Когда поблизости братец, можно побыть и смелой для разнообразия.

— Ты угрожаешь моей сестре, Рудик?

Мила сцепила зубы, но, быстро взяв себя в руки, спокойно ответила:

— Если Алюмина тронет Бледо, она за это ответит.

— Да ну? — Лютов, изображая удивление, приподнял бровь. — И что ты сделаешь?

— Увидишь, — пообещала Мила.

Лютов зло ухмыльнулся.

— Хочу увидеть.

Потом глянул на сестру, кивнул в сторону Бледо и холодно скомандовал:

— Садани его чем-нибудь.

Алюмина заулыбалась во весь рот и торжествующе посмотрела на Милу — казалось, она сейчас покажет ей язык.

— Алюмина, пожалеешь, — сдержанно предупредила ее Мила.

— Отстань! — скривив толстую физиономию, отмахнулась та и, резко вскинув руку с перстнем в сторону Бледо, воскликнула: — Ирригацио лакрима!

Мила даже не успела удивиться — это было заклинание, с помощью которого Ромка на первом курсе заставил Алюмину рыдать на виду у всего Театра Привидений. Видимо, Алюмина до сих пор считала, что это сотворила с ней Мила, и решила таким образом отомстить. Но ее постигла неудача. Почти одновременно с ней Мила вскинула руку с карбункулом и воскликнула:

— Каприоле!

Алюмина дико выпучила глаза и громко пискнула, когда ее тучное тело подпрыгнуло как резиновый мячик. Одновременно струя света из ее перстня прошла гораздо выше головы Бледо.

— Детское заклинание, Рудик, — прошипел, снисходительно усмехаясь, Лютов. — И этим ты угрожала моей сестре? Даже смешно.

Мила успела лишь повернуть голову в его сторону, как он громко произнес:

— Декаденция!

Голос Лютова взорвался в голове Милы, когда невидимая волна ударила ее в живот и отбросила на несколько метров назад. Упав на спину, Мила почувствовала себя так, будто из нее разом вышибли весь дух. Несколько секунд она не могла вздохнуть, глядя в потолок, который почему-то плыл у нее перед глазами. И в эту минуту в коридоре раздался голос, в котором было столько ярости, что Мила могла поклясться — стены Думгрота задрожали.

— НИЛ!

В глазах Милы начало проясняться, и она поспешно подняла голову, одновременно делая попытку приподняться. Сначала она увидела Ромку, Белку и других меченосцев, бегущих по лестнице к ней на помощь, и только потом, повернув голову, — Гарика.

Мила даже испугалась — она еще никогда не видела у него такого лица. Гарик был в бешенстве, но его бешенство было холодным как лед. Только синие глаза метали молнии. Широкими шагами приближаясь к Лютову, он произносил каждое слово так, словно бил Лютова плеткой.

— Наскучили детские заклинания, Нил? Хочешь взрослой магии? Обещаю, сейчас ты не захочешь смеяться.

Гарик вскинул руку с золотистым топазом, и все, кто был в коридоре, хором ахнули, когда невидимая сила подбросила Лютова вверх и швырнула на стену. Мила в ужасе смотрела, как Лютов, словно приросший к стене, не может двинуть ни руками, ни ногами.

— Ты зря поднял руку на мою девушку, Нил, — яростно прошептал Гарик.

В глазах Лютова промелькнуло удивление и недоверие.

— И это ведь не в первый раз, верно? — спросил Гарик.

Лютов не отвечал.

— Я не могу тебе позволить снова напасть на Милу. Поэтому мы сделаем вот что.

Лютов, словно гвоздями прибитый к стене, тщетно вертел шеей во все стороны, пытаясь освободиться от чар, но тут Мила заметила, что из перстня Гарика стал просачиваться наружу густой золотистый туман. Несколько мгновений спустя между Гариком и Лютовым зависло целое облако сияющего золотого тумана. Посмотрев в это облако, Лютов яростно зарычал, словно понял что-то, чего пока еще не понимала Мила, и забился на стене, как муха, угодившая в клей.

— САКРАМЕНТУМ. ЛИТОС. МОРТИС.

Гарик не выкрикивал слова заклинания. Его голос звучал спокойно и твердо. В этих словах Миле послышалась какая-то зловещая неотвратимость. Она не знала, что они могут означать.

Одновременно из облака золотого тумана в Лютова ударила, окутав все его тело, вспышка света. Глаза Милы поползли на лоб, когда она заметила, что прижатые к стене невидимой силой ноги и руки Лютова каменеют. К его лицу прилила кровь. Кажется, ему было трудно дышать. Однако в черных глазах не было ни страха, ни уступки — только бешеная ярость.

— Теперь ты должен сказать, что ты больше никогда не тронешь ее, Нил, и все закончится, — убеждал его Гарик.

В его голосе звучала сталь. Мила даже не представляла, что Гарик может быть таким: жестким, холодным, безжалостным.

Его рука с перстнем все так же смотрела в лицо Лютову. Золотой туман пульсировал все ярче, казалось, он вбирает в себя воздух.

Лютов смотрел на Гарика с такой всепоглощающей ненавистью, что Мила невольно сглотнула подкативший к горлу комок. На висках и на лбу Лютова набухли вены, все лицо покрылось мелким бисером пота. Мила вдруг поняла, что он ничего не скажет, даже если Гарик в ярости окончательно превратит его в камень. Он будет упрямо молчать даже под угрозой смерти.

— Нил, черт возьми, ты должен сказать, что не тронешь ее, — процедил сквозь зубы Гарик.

Из облака золотого тумана хлынула новая струя света на фигуру Лютова, словно сросшуюся со стеной. Его тело тут же начало каменеть с удвоенной скоростью. Колени и локти Лютова уже были частью жуткой каменной скульптуры.

— Гарик, он не скажет! — срывающимся голосом воскликнула Мила.

Гарик на секунду обернулся и встретился с ней взглядом.

— Он задыхается, — пояснила она. — Он не может говорить, он не скажет!

Гарик, кажется, понял ее. Вновь повернув лицо к Лютову, он приказал:

— Тогда кивни. Кивни, и это будет расцениваться как обещание, что ты больше никогда не причинишь ей вреда.

Нил упрямо смотрел на Гарика. Пот уже бежал по его вискам тонкими струйками, лицо стало бордовым от напряжения. Миле казалось, что еще немного — и он задохнется. Краем глаза Мила видела, что все в коридоре, включая ее друзей, замерли, словно тоже окаменели. Она продолжала смотреть на Лютова, мысленно умоляя его кивнуть. Она боялась, что иначе Гарик не отступится — Мила никогда еще не видела его в такой ярости.

Гарик и Лютов, не мигая, смотрели друг на друга — ни один не отводил взгляда. Это была какая-то жуткая невидимая глазу дуэль. Мышцы на шее Лютова напряглись, словно он силой пытался протолкнуть в легкие воздух.

— Кивни, — тихо повторил Гарик.

Он смотрел на Лютова так, словно вдавливал его в стену не магией, а одной лишь силой взгляда. А от звука его голоса у Милы по спине побежали мурашки.

Лютов издал негромкий хрип. Его глаза в этот миг были чернее, чем обычно. Мила не сомневалась — от бессильной ярости. Его плечи уже срослись с каменной стеной. Камень теперь подступал к его шее. Мила уже думала, что он сейчас просто задохнется у нее на глазах, но Лютов вдруг сцепил зубы в гримасе отвращения и ненависти и едва заметно кивнул.

— Молодец, — тихо, почти не слышно, прошептал Гарик, так, что, кроме Милы и самого Лютова, скорее всего, этого никто больше не услышал.

Золотое сияние на миг вспыхнуло и потянулось обратно в перстень на руке Гарика. Камень волной начал сходить с тела Лютова. Через несколько мгновений тот с болезненным выдохом упал на пол. Мила не могла отвести от него взгляда. Самоуверенный, высокомерный, сильный Лютов… Таким, каким он был сейчас, она не видела его никогда: взмокший от пота, дрожащий всем телом, униженный… Он приподнял голову и заметил ее взгляд… В его глазах полыхнула безграничная ненависть. Так он тоже никогда на нее еще не смотрел.

— Я повторю, чтобы ты запомнил, Нил, — уже спокойным, но все еще холодным голосом сказал Гарик, глядя на Лютова сверху вниз: — Милу ты теперь не тронешь. На тебе заклятие. Не забывай. Каждый раз, когда ты будешь нарушать его, — оно будет тебя наказывать.

С этими словами он отвернулся от Лютова и подошел к Миле. Протянув руки, он помог ей встать с пола.

— Ты в порядке?

Мила кивнула, не переставая коситься на Лютова. Тот поднялся на ноги, придерживаясь за стену. В то же мгновение к нему подбежала Алюмина. Она попыталась подставить ему плечо, чтобы он мог опереться на нее, но Лютов грубо оттолкнул двоюродную сестру. Алюмина глупо моргнула и с униженным видом украдкой покосилась на стоящих в коридоре ребят. Рем не стал повторять ошибку Алюмины. Он просто подошел к приятелю поближе, загородив его от Милы и Гарика, а также от столпившихся в стороне меченосцев. И все же Мила заметила брошенный на нее через плечо Рема взгляд Лютова. Заметила — и невольно содрогнулась.

— Волчонок, — тихо сказал Гарик, и Мила поняла, что от него тоже не укрылся этот взгляд. — Никогда не мог понять почему, но Нил всегда был таким — злобным волчонком.

Мила оглянулась, чтобы посмотреть на своих друзей.

Ромка стоял впереди всех. Мила вспомнила: он появился в коридоре за мгновение до Гарика и уже собирался броситься ей на помощь. Но его помощь не понадобилась. Взгляд у Лапшина был одновременно шокированный и словно бы недовольный. Заметив, что Мила смотрит на него, Ромка глубоко вздохнул и, повернувшись к ней спиной, зашагал прочь.

Белка до сих пор выглядела испуганной. Увидев, как Ромка прошел мимо нее, Белка хотела окликнуть его, но, открыв рот, не издала ни звука.

Потрясенные происшедшим, Мишка, Иларий и Костя пару секунд растерянно потоптались на месте и пошли следом за Ромкой. Белка нахмурилась, с упреком во взгляде посмотрев в ту сторону, куда ушел Лапшин, и решительно направилась к Миле. В хвосте у нее плелся Яшка Берман.

— Мила, у тебя все хорошо? — подойдя, спросила Белка; в ее глазах застыло беспокойство. — Лютов тебя не поранил?

Мила была благодарна подруге за то, что она о ней тревожится.

— Я в порядке. — И, перехватив недоверчивый взгляд Белки, уже тверже добавила: — Честное слово, только головой ударилась, но почти не больно, правда.

Белка, облегченно выдохнув, кивнула, потом как-то очень осторожно покосилась на Гарика и вновь перевела взгляд на Милу.

— Тебя ждать или…

Мила тоже покосилась на Гарика и без слов отрицательно покачала головой.

— Ладно, — понимающе кивнула Белка.

Улыбнувшись, она махнула Миле рукой, и они с Яшкой ушли.

Мила почувствовала, как Гарик взял ее за руку. Молча они вдвоем вышли из Думгрота. Было холодно, но Мила не стала накидывать на голову отороченный мехом капюшон школьного плаща. Рука, которой она придерживала ремень рюкзака, быстро замерзла: костяшки пальцев свело от холода. Но Мила не полезла в карман за перчатками. Чтобы их надеть, ей сначала понадобилось бы высвободить вторую руку, которую держал Гарик. Она почему-то не решалась это сделать.

Какое-то время они шли молча. Гарик смотрел то вперед, на дорогу, то себе под ноги, но ни разу не взглянул на Милу. Она чувствовала возникшее между ними напряжение, но не знала, что с этим делать. Пару раз она уже собиралась заговорить первая, но в последнюю секунду на нее находил необъяснимый ступор и Мила не могла произнести ни слова.

— Кажется, я тебя напугал, — не поворачивая головы, сказал Гарик. — И твоих друзей тоже.

Мила нахмурилась и прикусила нижнюю губу. Она нерешительно подняла глаза на Гарика.

— Не напугал, нет, — ответила она. — Просто…

Гарик остановился, повернулся к ней лицом и выжидающе посмотрел ей в глаза.

— Так что же?

Мила вздохнула.

— Неужели обязательно было поступать с ним так…

Она не знала, как лучше сказать.

— Жестоко? — продолжил вместо нее Гарик.

Около минуты Мила не смотрела на него. Ее кое-что мучило, но она не могла решиться заговорить об этом.

— Я не причинил бы ему вреда, Мила, — спокойно сказал Гарик. — Я знаю, когда нужно остановиться, чтобы не переступить черту. Знаю и умею это делать. Сейчас ты этого не понимаешь. Но когда будешь на моем месте, я имею в виду, когда ты станешь старше и научишься владеть своей силой, то, что я сделал, уже не будет казаться тебе таким шокирующим.

Мила молчала, пытаясь понять, что он хочет сказать.

— Ох, Мила… — со вздохом произнес Гарик. — Ну, представь себе ребенка, который только учится ходить. Если не держать его за руку, он будет падать на каждом шагу и может пораниться. Для маленького ребенка такое простое действие, как ходьба, опасно, просто потому, что он еще не умеет владеть своим телом. Но ребенок постарше уже не падает и его не нужно держать за руку, поскольку он уже научился управлять своим телом.

Мила вскинула на Гарика глаза.

— Точно так и с магией, — понизив голос, продолжал он. — То, что я сделал, показалось тебе опасным, потому что…

— Потому что я еще не владею магией, как ты? — продолжила вместо него Мила.

Гарик слабо улыбнулся.

— Потому что ты все еще разделяешь в своем сознании магию и того, кто ею владеет. Магия, которую ты увидела, показалась тебе пугающей. Так и есть. Вспомни слова профессора Безродного: «Магия — грозная штука». Он не преувеличивал. Магия — это сила, всю мощь которой трудно себе даже представить. Магия опасна. И если ты позволяешь себе отмахиваться от этого знания, то просто занимаешься самообманом. Это то же самое, что пытаться войти в огонь с закрытыми глазами — ты его не видишь, но все равно сгоришь в нем. Нет разницы.

Мила нахмурилась.

— Но если магия так опасна…

Гарик со вздохом покачал головой.

— Даже вода может быть опасна. Если человек не умеет плавать, в глубоком водоеме он просто утонет. Ты не о том думаешь, Мила.

— Не о том?

Гарик приподнял двумя пальцами ее подбородок и улыбнулся одними глазами.

— Важно не то, что глубина опасна. Важно, умеет ли человек плавать. Важно не то, что магия опасна. Важно, умеет ли маг контролировать данные ему силы. — Он опять вздохнул. — Я умею, Мила.

Теперь Мила чувствовала, что ей стыдно. Он напомнил ей, что он намного старше ее. Ей было всего шестнадцать, а Гарик был совсем взрослым двадцатилетним парнем. Он знал и умел то, что ей пока еще было недоступно. Она должна была подумать об этом, прежде чем… Мила ведь знала, что Гарик совсем не злой. Он был веселым и доброжелательным. Со всеми и всегда. А она решила, что он способен сделать что-то жестокое, и, наверное, обидела его этим. И ведь заступился он не за кого-нибудь — за нее. Мила просто сгорала от стыда.

— Мила, я не собирался ни калечить, ни убивать этого маленького злобного волчонка, — серьезно сказал он, — даже если мне совсем не понравилось то, что он сделал.

Мила тяжело вздохнула и виновато посмотрела на Гарика.

— Извини.

Гарик взял ее руки в свои и нахмурился.

— У тебя есть перчатки?

Мила кивнула.

— В кармане.

Не спрашивая у нее разрешения, он засунул руку в карман ее плаща, достал перчатки и протянул ей.

— Надевай. У тебя руки как ледышки.

Пока Мила натягивала перчатки, Гарик поднял со спины Милы капюшон и накинул ей на голову.

— Так лучше, — со странным выражением сказал он.

Взявшись за руки, они медленным шагом продолжили путь.

— Не извиняйся, — на ходу сказал Гарик, возобновляя разговор. — Я и правда перегнул палку. Просто когда я увидел, как он швырнул тебя на пол… — Он задышал тяжелее; черные брови сошлись на переносице. — Это ты извини, что напугал тебя. Я просто не смог сдержаться.

Он быстро посмотрел на Милу и твердо сказал:

— Но убивать я его не собирался.

Мила кивнула.

— Я знаю. Просто… — Она покачала головой. — Я и правда испугалась, но не тебя, а того, что…

Вспомнив окаменевшее тело Лютова, словно вросшее в стену, Мила поежилась.

— Но Лютов сам виноват, — добавила она и с понимающей улыбкой посмотрела на Гарика. — Рядом с ним всегда трудно сдерживаться. На первом курсе он как-то набросился на моих друзей. Говорил очень обидные вещи. Я заступилась, но не потому что считала, что так правильно, а просто… не сдержалась. Вырвалось.

— Что ты сделала? — заинтересовался Гарик.

Мила опустила глаза и прикусила нижнюю губу — она и сейчас не испытывала гордости за тот свой поступок.

— Я тоже сказала ему очень обидную для него вещь. С тех пор он меня ненавидит.

Гарик ничего не ответил. Мила подняла на него глаза и виновато сказала:

— Теперь он и тебя будет ненавидеть. И все из-за меня.

Синие глаза заискрились, когда Гарик посмотрел на Милу, — она поняла, что в эту самую минуту выглянуло солнце.

— Ему не нужна причина, чтобы ненавидеть, Мила, — ответил он. — Нил сам по себе ходячий комок злобы и ненависти. Я его знаю четыре года — за это время он не сильно изменился. Так что… не бери в голову. Главное, он больше тебя не тронет. — Лицо Гарика стало серьезным. — Он может ненавидеть меня, сколько ему влезет, и скрипеть зубами от злости, но теперь он связан заклинанием — он и пальцем тебя не коснется.

Мила вспомнила сказанные Гариком слова, которые она совершенно не поняла.

— А что это было за заклинание? — спросила она.

— Сакраментум, — ответил Гарик. — Заклинание требует клятвы. Тот, кто дает эту клятву, уже не смеет ее нарушить, иначе заклинание его накажет. Кивнув, Нил дал клятву. Я связал ее с камнем. Если Нил попытается направить на тебя свою магию, чтобы причинить вред, повторится то, что ты уже видела, — его тело начнет превращаться в камень. Чтобы процесс превращения пошел вспять, ему придется отступить от намерения навредить тебе.

Мила невольно сглотнула.

— А если бы он не кивнул? — Она вскинула глаза на Гарика. — Что с ним было бы, если бы он не кивнул?

Гарик вздохнул.

— Мне пришлось бы отозвать заклинание. — Он нахмурился. — Но я не хотел этого делать. Сакраментум — лучший способ оградить тебя от его нападок. Я должен был заставить его дать клятву.

Гарик многозначительно посмотрел на Милу.

— Это значит, я должен был заставить его поверить в то, что не отзову заклинание.

В этот момент Мила все поняла.

Эта холодная ярость, это безжалостное выражение во взгляде, жесткость, которая совсем не была свойственна Гарику, — все это было рассчитано на Лютова, должно было убедить его, что Гарик не отступится и доведет начатое до конца. Гарик не стал усмирять свой гнев, вместо этого он словно накалил его до предела, потому что хотел защитить Милу от Лютова не только в этот раз, но и на будущее.

Возле Львиного зева они расстались. Мила подождала, пока Гарик, пройдя метров десять, обернется, и махнула ему рукой. Он улыбнулся и, развернувшись, направился вверх по улице, больше не оборачиваясь.

Войдя в Львиный зев, Мила первым делом решила заглянуть в гостиную. Кроме Ромки, Белки и Берти, там больше никого не было. Остальные меченосцы, проголодавшиеся после учебного дня, видимо, уже поглощали запасы продуктов в столовой Львиного зева.

Ромка набросился на Милу прямо с порога.

— Почему ты не сказала, что встречаешься с Гариком?! — кипя от возмущения, воскликнул он.

Мила в первый момент от удивления остолбенела. Требовательное выражение на лице друга ей совсем не понравилось.

— Я… — начала было оправдываться она, но, внутренне воспротивившись этому порыву, нахмурилась: — А почему ты на меня кричишь?

Ромка состроил оскорбленную физиономию.

— Ты это специально, да? Как будто не понимаешь! Встречаешься с нашим куратором, а нам ни слова!

— Но… — Несколько секунд Мила растерянно моргала, однако быстро нашлась: — Но ты ведь тоже первое время скрывал, что встречаешься с Анфисой!

— Это не то же самое! — возмущенно фыркнул Ромка.

— Да какая разница?!

— Да она просто огромная! — воскликнул Ромка. — Во-первых, Гарик наш куратор, а во-вторых…

Мила воинственно скрестила руки на груди и, сощурив глаза, хмуро уставилась на Лапшина.

— Ну? И? Что — «во-вторых»?

Ромка секунд десять закипал, как чайник, буравя Милу свирепым взглядом, и наконец, скривив физиономию, категорично заявил:

— Гарик слишком взрослый для тебя! Он на целых четыре года старше! Что у вас может быть общего?! Или ты нарочно это сделала — стала с ним встречаться, чтобы прятаться у него за спиной? Теперь, когда вся школа знает, что ты встречаешься с Гариком, тебя уж точно никто не тронет! Даже Лютов не такой идиот! Не думал я, что ты такая… расчетливая!

Мила от удивления открыла рот — у нее просто не было слов. Но даже если бы она и нашлась, что сказать, Ромка просто не дал ей такой возможности.

— A-а, да что я тут… Меня это не касается! — с остервенением воскликнул он и стремительным шагом буквально вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Около минуты в гостиной царило наэлектризованное молчание.

— Что это с ним? — вытаращив глаза на дверь, за которой только что скрылся Ромка, спросила, наконец, Мила.

— Это ревность, Рудик, — таким тоном, словно открывает страшную тайну, заявил Берти. — Он тебя приревновал.

— Что-о?! Ромка? — недоверчиво скривилась Мила, воззрившись на Берти.

— А что? — отозвался тот. — Я всегда подозревал, что между тобой и Лапшиным не только дружба, но и что-то бо…

— Берти!!! — хором воскликнули Мила с Белкой.

— Берти, твои намеки… — Белка с порицанием покосилась на брата. — Это совсем не смешно!

Берти недовольно поморщился.

— Сестрица, не вмешивайся, когда взрослые люди разговаривают.

— Чего-о-о?! — возмутилась Белка. — Мне столько же лет, сколько и Миле!

Берти пренебрежительно отмахнулся.

— Только биологически. А по уму… Ты подумай только! Мила встречается с Гариком, а Гарик парень серьезный, спроси у Фреди, он подтвердит.

— При чем тут это? — насупилась Белка.

— Да при том! — воскликнул Берти. — Такой серьезный парень, как Гарик, не обратил бы на Милу внимания, если бы считал ее ребенком. Значит, она у нас девушка взрослая.

Белка хмыкнула, словно демонстрируя, что рассуждения Берти совсем не кажутся ей убедительными.

— А вот ты, сестрица, встречаешься с таким серьезным парнем, как Гарик? — Берти окинул Белку снисходительным взглядом. — Ты вообще пока еще ни с кем не встречаешься, так что…

— Берти! — одернула его Мила.

— Да ничего, Мила, я не обижаюсь, — успокоила подругу Белка. У Милы брови поползли на лоб, когда она увидела на лице Белки сдержанную улыбку. — Берти и сам ни с кем не встречается.

Берти наградил сестру угрожающим взглядом прищуренных глаз и демонстративно засунул руки в карманы, приняв важную позу.

— Это, наверное, потому, что девушки не считают его взрослым парнем, — с иронией глядя на брата, заключила Белка.

Мила нашла бы подковырку Белки забавной, если бы после необъяснимого поведения Ромки и его несправедливых нападок способна была воспринимать юмор.

Белка, наигранно хлопая ресницами, невинно улыбалась и выжидающе смотрела на брата. Берти состроил жуткую гримасу, адресовав это многообещающее выражение лица сестре, хмуро пошевелил бровями и заявил:

— Так. Ладно. Проехали… С тобой я потом разберусь. — И, повернувшись к Миле, спросил: — Хочешь, поговорю с Лапшиным? Я быстро выясню, какая муха его укусила.

Мила выдавила из себя благодарную улыбку и покачала головой.

— Нет, Берти, спасибо, но лучше не стоит. Я сама.

Берти кивнул.

— И то правильно. Вызови его на откровенный разговор. В добровольно-принудительном порядке. В конце концов, так не годится. Между друзьями не должно быть недомолвок.

— Так и сделаю, — пообещала Мила.

— И правильно, — поддержал Берти. — Ладно, пойду я есть — голодный, как стадо драконов.

С этими словами Берти направился к двери.

— А я и не знала, что ты встречаешься с Гариком, — произнесла Белка, когда ее брат вышел.

Мила кашлянула и отвела глаза. Почему-то она чувствовала себя виноватой, что почти не делилась с подругой подробностями ее отношений с Гариком. Хотя, по большому счету, она плохо представляла, чем именно и в какой момент она должна была поделиться. Гарик никогда не спрашивал у нее что-то вроде «Будешь моей девушкой?». И Миле почему-то казалось, что она и не дождалась бы от него ничего подобного. Они сблизились, они оба это чувствовали, и им не нужно было задавать друг другу вопросов о том, что они знают и так — без слов.

— Ну-у… Знаешь… Просто… — сбивчиво начала Мила.

— Да брось, Мила, — улыбнулась Белка. — Такие вещи вовсе и не обязательно рассказывать. Даже друзьям.

Белка тяжело вздохнула и осуждающе покачала головой:

— Ромка был неправ.

— Я не верю, что он ревнует, — в свою очередь вздохнула Мила. — Но, фурия меня возьми, если я понимаю, почему он так взбеленился!

Белка пожала плечами.

— А по-моему, все ясно, — ответила она. — Если бы ты встречалась с кем-нибудь другим — Ромка воспринял бы это совершенно нормально. Но Гарик… Он ведь своего рода звезда среди студентов Думгрота. У него уже есть Серебряный Грифон, и никто не сомневается, что и Золотой у него уже в кармане. Им все восхищаются, на него смотрят снизу вверх даже те, кто выше ростом. Большинство ребят в Думгроте хотят быть похожими на него. И, думаю, Ромка тоже.

Белка на секунду задумалась.

— К тому же мне кажется, что у Гарика и Ромки много общего.

Мила удивленно подняла бровь.

— Например?

— Ну, сама подумай, — улыбнувшись, предложила Белка. — Гарику все легко дается — он очень одаренный маг. Ему не нужно истязать себя бесчисленными тренировками — его сила всегда при нем, и ему остается только направить ее в нужное русло. И Ромка такой же. — Белка криво улыбнулась, изобразив иронию. — Он же у нас необычайное дарование.

Мила усмехнулась, поняв, что Белка просто перефразировала любимую Ромкину фразу «Я гений!».

— Они похожи, поэтому Гарик для Ромки — кумир. С его точки зрения, ты не просто встречаешься с каким-то парнем, ты встречаешься с его кумиром.

Белка серьезно посмотрела на Милу и, с трудом скрывая улыбку в уголках губ, заявила:

— Он тебе этого никогда не простит. — После чего первая захихикала над собственной шуткой.

Мила тоже улыбнулась, а потом вдумчиво рассудила:

— Так… Ну, если Ромка ревнует не меня, а Гарика… Может, предложить ему встречаться с Гариком вместо меня?

Белка шутливо пожурила Милу, неодобрительно покачав головой.

— Ты только в его присутствии не озвучь это предложение, ладно?

— А что, — тут же наигранно-обеспокоенным голосом спросила Мила, — существует опасность, что Ромка может согласиться?!

Белка от души рассмеялась, и Мила последовала ее примеру. Они еще какое-то время дружно хихикали, держась за животы и отпуская шуточки в адрес Лапшина, словно соревновались друг с другом.

Миле стало гораздо легче после разговора с Белкой. Теперь она просто не могла воспринимать ревность Ромки всерьез. И еще она впервые подумала, что они с Белкой очень хорошо понимали друг друга. В конце концов, решила Мила, ничего удивительного в этом не было — ведь они знают друг друга всю жизнь.

Мила нашла Ромку на лестнице, ведущей в башню мальчиков. Он сидел прямо на ступенях и угрюмо глядел в пол. Когда она подошла, он даже головы не поднял.

— Берти считает, что ты меня ревнуешь, — подсаживаясь к Ромке, осторожно сказала Мила.

Лапшин удивленно поморгал.

— Берти обкурился, — категорично заявил он. — Чем он набивает свою трубку?

— Ничем, — улыбнулась Мила. — Она волшебная, забыл?

Ромка промолчал.

— У Белки другое мнение, — продолжала Мила. — Она считает, что ты ревнуешь Гарика.

Увидев выпученные, как у лягушки, глаза друга, Мила невольно прыснула со смеху.

— У Белки у самой ориентация нарушилась! — возмущенно фыркнул Ромка. — Ей, наверное, Лирохвост сыграл соло на своей виолончели. Кажется, у него есть такая — искажает восприятие объективной реальности.

Мила снова улыбнулась. Ромка повернул голову и посмотрел ей в лицо.

— А ты что думаешь?

Мила вздохнула.

— Я думаю, что ты запутался, — ответила она. — Ты говоришь то, что на самом деле не думаешь. Ты ведь не думаешь так обо мне? Ну… я о том, что ты сказал… обо мне и о… Гарике. И что я… расчетливая.

Ромка отвернулся и виновато засопел.

— Извини, я… Не знаю, с чего я вдруг… наговорил все это. Конечно, он тебе нравится. Это же понятно. И ты ему…

Мила кивнула, принимая извинения. Но Ромка по-прежнему выглядел мрачнее тучи, и она решила сказать до конца все, что было у нее на уме. Когда-то же надо об этом поговорить.

— И вообще… — осторожно произнесла Мила, — ты сам на себя не похож последнее время. А началось все с того, что ты… отказался от участия в Соревнованиях.

Лапшин молчал. Мила секунд десять подождала, а потом спросила напрямик:

— Ром, почему ты отказался? Ты ведь так и не объяснил ничего.

Ромка нахмурил брови и поджал губы.

— Мила… давай не будем об этом. Не потому, что я не хочу отвечать, не думай. Я просто… не знаю, что ответить, правда.

Она вздохнула и уставилась в пол.

— Я тебя не понимаю.

— Ага, у меня те же проблемы, — отозвался Ромка.

Мила не нашлась, что на это сказать. Спустя минуту хмурое выражение Ромкиного лица сменилось улыбкой, он повернулся к Миле и заявил:

— А я ведь и правда приревновал.

Мила с опаской покосилась на друга.

— Ром, а ты уверен, что тогда, на уроке Акулины, правильно приготовил антидот к любовному зелью?

Лапшин издал негромкий смешок.

— Да нет, ты не поняла… Когда Лютов тебя атаковал, я хотел заступиться… Но Гарик меня опередил. Я знаю, что ты можешь и сама за себя постоять, но все равно… Мы же друзья, а друзья всегда защищают друг друга, прикрывают в случае чего. А теперь у тебя для этого есть Гарик. Я понимаю, это другое, просто… почувствовал себя немного лишним, вот и приревновал.

И Берти, и Белка были не совсем правы в отношении Ромки, подумала Мила. Он вовсе не ревновал Милу как девушку, и популярность Гарика в студенческой среде тоже не имела к этому никакого отношения. Ромка просто испугался, что его место в жизни лучшего друга займет кто-то другой. Лапшин всегда казался окружающим открытой книгой, однако это было не так. Мила помолчала с полминуты, чтобы осмыслить слова Ромки, потом без обиняков заявила:

— Эгоист и собственник.

— Ага, есть немного, — с серьезной миной на лице согласился Ромка.

Секунд десять они пристально смотрели друг на друга, прежде чем дружно прыснуть со смеху.

— Ромка, ты мой лучший друг и всегда им будешь, — отсмеявшись, сказала Мила. — Ты не можешь быть лишним, потому что, как бы там ни было, а я все равно всегда буду на тебя рассчитывать. И ты всегда можешь на меня рассчитывать.

Лапшин кивнул.

— Я знаю.

Он с любопытством покосился на Милу.

— Расскажешь, что это было за заклинание, которым Гарик Лютова уделал?

Мила улыбнулась тому, что Ромкин интерес к высшей магии все-таки взял верх и над ревностью, и над неуверенностью в себе.

— Расскажу.

Уже в первых числах марта растаял снег. Улицы Троллинбурга оживились звуками весенней капели. Исчезли с деревьев снежные одежды. Самые закаленные троллинбургцы поснимали шапки, подставляя макушки солнцу, которое хоть и слабо, но уже грело.

Прошла неделя весны — для студентов Думгрота наступили первые выходные с начала оттепели. Сидя в гостиной вместе с друзьями, Мила играла с Шалопаем в игру «Отдай ботинок, он несъедобный», когда распахнулась дверь, и с горой свитков в руках вошел третьекурсник Ваня Силач.

— Местная почта, — сообщил Ромка.

— Откуда знаешь? — не отрывая взгляда от учебника по антропософии, спросила Белка.

— Только что в окне Почтовую торбу видел, — пояснил Ромка.

— Да? — рассеянно переспросила Белка. — М-м-м… а я не видела.

Ромка фыркнул и одарил Белку косым взглядом.

— Еще бы! У тебя в книге она однозначно не пролетала.

Мила посмеялась бы над Ромкиной шуткой, если бы не была занята борьбой с Шалопаем за свой ботинок, в который ее драконий пес вцепился зубами и ни за какие коврижки не желал отпускать.

— Шалопай, паразит, будь человеком, отдай! — запыхавшись, ругалась Мила. — Да зачем он тебе сдался?!

Ваня Силач между тем успел раздать большую часть свитков сидящим в гостиной меченосцам и остановился возле Милы.

— Помочь? — участливо спросил Ваня.

Мила медленно подняла на него глаза.

— Только если тебе жить надоело, — невозмутимо ответила она, одновременно держа изрядно обслюнявленный ботинок обеими руками.

Ваня подозрительно покосился на Шалопая. Драконий пес в ответ устремил на него взгляд янтарных глаз и, не выпуская из зубов носок ботинка, издал утробный рык.

Ваня поморгал и, словно придя в себя, протянул Миле свиток, перевязанный алой лентой:

— Тебе письмо. Держи. А мне еще остальные раздать надо.

И быстро ретировался, моментально забыв о своем предложении.

Принимая свиток, Мила вынуждена была освободить одну руку, и в тот же миг Шалопай чуть не стянул ее с кресла — одной руки против хватки драконьего пса было явно недостаточно.

В первый момент Мила решила, что письмо от Гарика. Кто еще в Троллинбурге мог ей писать? Но почти сразу она сообразила, что Гарик перевязывал письма либо золотой лентой, когда отправлял послание из Черной кухни, либо белой — когда отсылал его из особняка Северные Грифоны, здесь же была алая… И тут ее озарило — это было письмо от Коротышки Барбариса! Просто он давно не писал ей, и она совсем позабыла о его привычке перевязывать свои послания алой лентой.

Растерянно пялясь то на свиток, то на ботинок, Мила не могла решить, как ей поступить. Отпустить ботинок — значит, лишиться обуви. Шалопай вмиг оставит от него только шнурки. Миле и так предстояло повозиться с парочкой бытовых заклинаний, чтобы залатать дыры, которые непременно останутся от зубов ее питомца.

— Ромка! — несчастным голосом позвала она. — Помоги мне, сделай с ним что-нибудь! Я письмо прочитать не могу.

Лапшин быстро взглянул на нее, потом перевел взгляд на Шалопая. Секунд пять смотрел оценивающе, потом равнодушным голосом поинтересовался:

— А почему ты решила, что Ваньке жить не надоело, а мне надоело?

И уставился в учебник.

Мила растерянно поморгала, потом одарила Ромку яростным взглядом прищуренных глаз, мысленно подобрав своему другу с десяток нелестных эпитетов, и повернулась к Шалопаю. Янтарные глаза ее питомца посмотрели в ответ с искренней привязанностью… по-видимому, к ботинку.

Мила тихо застонала.

— Лапшин! Ну тогда хоть прочитай письмо, а?!

Ромка живо вскочил с кресла, с готовностью выхватил из руки Милы свиток и вернулся обратно. Устроившись поудобнее, он снял ленту, развернул послание и прочел:

Наутро Мила проснулась с четкой мыслью, что ей нужен совет. Самостоятельные попытки разгадать, что это за город из черного камня и может ли он иметь какое-то отношение к руинам Харакса, ничего не принесут — это было очевидно. Тогда Мила задалась вопросом, к кому она могла бы обратиться за помощью? К Акулине? Ей очень не хотелось беспокоить свою опекуншу. К тому же Мила была уверена, что Акулине известно о руинах Харакса не больше, чем рассказал вчера Коротышка Барбарис. Ромка и Белка наверняка знали и того меньше. Даже Гарик или Фреди вряд ли могли бы помочь Миле — для них руины Харакса были такой же загадкой, как и для нее. Ей нужен был совет взрослого волшебника, который мог бы знать о Хараксе больше других и которому она могла бы доверять — ведь ей придется рассказать о своих видениях. Но кто бы это мог быть?

Ответ пришел на удивление быстро. Гурий Безродный — вот у кого она может попросить совета. Мила доверяла ему, несмотря на то, что увидела в Мемории его сестры несколько месяцев назад. К тому же она была уверена, что о ее способностях Аримаспу профессору уже известно от Акулины. Опекунша Милы очень хорошо относилась к Гурию Безродному и была с ним довольно откровенна. И этот факт еще больше располагал к нему Милу — на ее памяти Акулина никогда не ошибалась в людях. Но самое главное — он был куратором Соревнований и вполне мог знать о руинах Харакса что-то такое, что не было известно прочим.

К понедельнику потеплело настолько, что высохли даже лужи на улицах города — следы недавнего снега. Решив, что в зимнем плаще на меху ей будет жарко, Мила надела легкий — осенне-весенний, который висел на вешалке в спальне еще с конца осени.

В этот день, дождавшись конца уроков, Мила сказала Ромке с Белкой, чтобы шли в Львиный зев без нее, объяснив, что ей нужно посоветоваться с профессором Безродным насчет последнего испытания, и поднялась на четвертый этаж северного крыла Думгрота.

Войдя в класс боевой магии, Мила сразу же услышала издающиеся из личного кабинета профессора звуки: скрипящее шуршание, словно кто-то писал пером по пергаменту. Мила пересекла класс и, подойдя к приоткрытой двери, постучала. Потом осторожно заглянула.

— Можно?

Профессор сидел за письменным столом. Завидев в дверях Милу, улыбнулся.

— Мила? Конечно, заходи.

Пока она входила в кабинет, он встал из-за стола.

— Ты что-то хотела?

Секунд пять Мила колебалась, потом, набираясь решимости, сделала глубокий вздох и сказала:

— Мне очень нужно с кем-то посоветоваться, профессор. Но я не знала, к кому обратиться, и вот…

— Пришла ко мне? — закончил за нее он.

Мила кивнула. Профессор указал ей на один из стульев, приглашая садиться. Мила не стала возражать и села.

— А почему именно ко мне? — слегка озадаченно спросил он, прислонившись к краю своего стола и скрестив руки на груди. — Не подумай, что я не хочу тебе помочь, напротив — я буду рад, если смогу оказаться полезным, но все же… Почему ты решила подойти именно ко мне?

Мила прикусила губу. Нахмурившись, она посмотрела на профессора и ответила:

— Потому что это касается руин Харакса.

Ей хватило десяти минут, чтобы рассказать о своих видениях, о подозрениях насчет того, что между черным каменным городом и руинами Харакса может быть какая-то связь, и даже о снах, в которых она ходила среди развалин. Мила умолчала только о той части снов, где был Гарик, посчитав, что это слишком личное и об этом не стоит говорить.

Когда она закончила рассказ, лицо Гурия Безродного было задумчивым. Пока он размышлял над ее словами, Мила молча ждала. От волнения в ожидании его ответа она не могла найти место рукам и просто засунула их в карманы плаща.

— Да, мне действительно давно известно о том, что у тебя есть Северное Око, — отстраненно глядя в пространство, произнес он.

— От Акулины? — уточнила Мила.

Профессор покачал головой.

— Нет-нет, не от Акулины. От Владыки Велемира.

Мила нахмурилась. Заметив это, профессор сказал:

— Поверь, Мила, у Владыки были причины рассказать мне об этом.

Испытывая легкое недоумение, Мила тем не менее не стала расспрашивать об этих причинах. Сейчас ее волновало другое.

— Профессор, вы знаете что-нибудь об этом городе из черного камня? — спросила она.

Гурий Безродный тяжело вздохнул. На его лице проступило выражение смешанного сожаления и разочарования.

— Увы, Мила, я никогда ничего не слышал о нем, — сказал он. — Но полагаю, что твои догадки могут оказаться верными. Ничего похожего на место, описанное тобой, в Таврике нет — за это я ручаюсь. А что касается руин Харакса… — Он задумчиво нахмурил лоб. — В этих древних развалинах может таиться все что угодно. Мне представляется вполне вероятным, что увиденный тобой город тоже находится именно там.

— Но тогда это предупреждение, — негромко произнесла Мила, словно обращаясь к самой себе.

— Возможно, — согласился профессор, внимательно посмотрев на Милу. — Однако видения Аримаспу может разгадать только сам Аримаспу, иначе говоря: только хранитель будущего имеет власть что-то изменить в нем. Извини, что ничем не смог тебе помочь.

— Это вы меня извините, — сказала Мила. — Я вообще не должна была просить вас о помощи. Это ведь против правил Соревнований?

Профессор Безродный мягко улыбнулся.

— Ты просила у меня совета насчет твоих видений, а то, что они, возможно, связаны с последним испытанием, — этого мы пока не знаем наверняка, так что никакого нарушения правил не было. Из-за этого не беспокойся.

Он огорченно качнул головой.

— Мне все-таки жаль, что я не смог помочь тебе.

— Вы помогли мне, профессор, — возразила Мила. — По крайней мере, я теперь знаю, что в Таврике ничего похожего на черный каменный город нет.

Мила не преувеличивала — она действительно считала, что и это знание для нее значит немало. Это говорило о том, что город из ее видения, с большой долей вероятности, находится в руинах Харакса. Милу расстраивало только одно — невозможность узнать о руинах больше. Если в ее видениях и было предупреждение, то она не понимала его. Из видений нельзя было сказать, чего ей следует страшиться, какая опасность ей грозит. Или, возможно, не ей, а кому-то другому. Мила даже не могла сказать с уверенностью, что речь вообще идет об опасности. Казалось, что в этот раз она поставлена перед невозможностью предупредить любые события, связанные с ее видениями. Оставалось только ждать, и это вызывало в ней тревожное напряжение.

— Спасибо, профессор, — сказала Мила, решив, что больше нет причин отнимать время у ее учителя.

— Не за что, Мила, — отозвался он; в его серо-зеленых глазах промелькнуло странное выражение — смесь грусти и благодарности. — Но я все-таки рад, что ты доверяешь мне настолько, что пришла за советом.

Ей на миг показалось, что он хотел сказать совсем другое. Что-то вроде: «Я рад, что ты доверяешь мне, зная обо мне не самые приятные вещи». В ответ она лишь кивнула.

Вставая со стула, Мила вытащила руки из карманов, и вдруг заметила, как какой-то листок бумаги упал на пол. Она не сразу поняла, что это, но когда до нее дошло, Мила в ужасе уставилась на листок, который был не чем иным, как фотографией, взятой ею два года назад из дома бабушки. В конце лета она переложила это фото из шкатулки Асидоры в карман плаща, да так и проносила его всю осень, а потом просто забыла о нем. В круговороте дел, забот и впечатлений это было не удивительно.

Мила быстро опустилась на корточки, потянувшись за снимком, однако профессор Безродный опередил ее. Подняв фотографию с пола, он уже протянул руку, чтобы отдать ее своей ученице, но, бросив мимолетный взгляд на изображение, заинтересовался и поднес фотокарточку поближе к глазам. Мила нервно сглотнула — она не имела понятия, знал ли профессор Безродный, как выглядел Лукой Многолик и кем он был, но то, как профессор нахмурил брови, рассматривая фотографию, ее насторожило.

— Кто это? — спросил Гурий Безродный; он смотрел на изображенную на фотографии черноволосую девушку.

— Моя мама, — ответила Мила.

Профессор поднял глаза и несколько секунд изучал ее пристальным немигающим взглядом.

— Твоя мама? — переспросил он.

Мила кивнула.

— Ты не похожа на нее, — с сомнением сказал Гурий Безродный.

— Да, знаю, — не сумев скрыть сожаления в голосе, согласилась Мила. — Зато мама очень похожа на Асидору — мою прабабушку.

Заметив недопонимание на лице профессора, Мила пояснила:

— Это от Асидоры я унаследовала…

— Магические способности, — задумчиво покивав головой, догадался профессор Безродный.

Мила подтвердила догадку профессора нетвердым кивком. Она очень досадовала на себя, что выронила фотографию и позволила профессору увидеть ее. Тем более, что теперь он смотрел на изображенного на фото рядом с ее мамой молодого рыжеволосого мужчину.

— А кто этот человек? — не замедлил задать следующий вопрос Гурий Безродный.

Мила колебалась — она не знала, что ответить. Если профессор спрашивал об этом, то, значит, он никогда не видел Многолика и, скорее всего, ничего не знал о нем. Молчать слишком долго было нельзя — это могло вызвать у профессора какие-нибудь подозрения. Мила готова была солгать, но как назло ничего не могла придумать, поэтому она решила сказать правду — но не всю, а лишь часть ее.

— Ну… — выдавила из себя она, видя, что профессор внимательно смотрит на нее, ожидая ответа. — Я точно… не знаю, но… Он рядом с мамой и… Я подумала, что, может быть, это… мой отец.

Гурий Безродный протянул Миле фотографию.

— Возьми.

Мила взяла из его рук снимок. Ее очень сильно смущало то, как профессор смотрел на нее, отдавая фотографию. Она еще никогда не видела его таким серьезным. Казалось, он чем-то был сильно недоволен в этот момент.

Гурий Безродный подошел к окну и, сложив руки в замок за спиной, тихо сказал:

— Сходство и в самом деле поразительное.

Тон профессора показался Миле очень напряженным. Она не понимала, что вызвало такую перемену в настроении Гурия Безродного, но почему-то ей совсем не хотелось это выяснять. Спрятав фотокарточку обратно в карман плаща, Мила нерешительно пробормотала:

— Ну… я пойду…

Она не успела сделать и шага, как профессор остановил ее.

— Подожди, Мила.

Мила замерла на месте. По-прежнему стоя к ней спиной, Гурий Безродный опустил голову и глубоко вздохнул, словно принимал решение. Потом он повернулся и, сложив руки на груди, посмотрел в растерянное лицо Милы.

— Я должен тебе признаться, Мила, — словно бы тщательно подбирая слова, произнес профессор. — Я приехал в Троллинбург не только для того, чтобы преподавать в школе боевую магию. — Он нахмурился и поправил себя: — Точнее будет сказать — я приехал совершенно с другой целью. Зная некоторые факты моего прошлого, Владыка Велемир отыскал меня в Сибири, где я жил последние пятнадцать лет, и попросил помочь ему в одном важном деле.

— Но… — начала было Мила, не понимая, зачем профессор рассказывает ей все это, однако он жестом остановил ее.

— Мила, мне известно, что, кем бы ни был этот человек на снимке, для тебя это, прежде всего, твой бывший учитель… Лукой Многолик.

Мила почувствовала себя так, словно ее ударили в солнечное сплетение. Она сделала лихорадочный вдох, но выдохнуть почему-то никак не могла. Беспомощно глядя на профессора Безродного немигающим взглядом широко распахнутых глаз, она не в силах была даже пошевелиться.

Гурий Безродный тяжело вздохнул.

— Ты кому-нибудь говорила о своих подозрениях насчет того, что Лукой Многолик — твой отец? — осторожно и, как показалось Миле, сочувственно спросил профессор.

Мила с трудом покачала головой — шея словно одеревенела. Она так долго это скрывала, а теперь каким-то немыслимым образом вышло так, что профессор обо всем догадался. Что она наделала?! Только что по неосторожности она выдала свою тайну!

— Вы… знали его? — через силу выдавила из себя Мила.

На лице профессора появилась горькая улыбка.

— Знал ли я того человека, который изображен на твоей фотографии? — зачем-то перефразировал вопрос он и тут же отрицательно покачал головой: — Нет, не думаю.

Мила непонимающе уставилась на профессора.

— Знал ли я человека, который два с лишним года назад преподавал в Думгроте искусство метаморфоз? — Профессор снова покачал головой. — Мы никогда не встречались.

Это запутало Милу еще больше.

— Знал ли я Лукоя? — после продолжительной паузы снова произнес Гурий Безродный; его лицо помрачнело, брови угрюмо сошлись на переносице, и, утвердительно кивнув, он подытожил: — Да, я знал его. Я знал его лучше, чем кто-либо другой.

Мила растерянно покачала головой, сглатывая подкативший к горлу комок.

— Но… я ничего не понимаю, профессор.

Гурий Безродный отошел от окна и приблизился к Миле. Положив обе руки ей на плечи, он пристально заглянул в ее глаза и, очень отчетливо произнося каждое слово, сказал:

— Мила, Лукой Многолик не твой отец.

Мила была настолько ошеломлена услышанным, что некоторое время просто смотрела на профессора Безродного немигающим взглядом и не могла вымолвить ни слова. Ведь если то, что он только что сказал, правда, тогда… Но откуда профессору это известно?!

— Откуда вы знаете? — обретя, наконец, способность говорить, спросила Мила.

Ее взгляд был прикован к лицу учителя, выдавая все ее чувства: нетерпение, неуверенность, волнение, а главное — острое желание, чтобы его слова оказались правдой.

— Я имею в виду… Почему?.. Как?.. — Она была настолько выбита из колеи, что даже не знала, как правильно задать вопрос.

Гурий Безродный отошел от нее и на миг прикрыл рукой глаза, словно решался на что-то. Мила пристально смотрела на него, в глубине души испытывая страх, что его слова могут оказаться ошибкой или даже жестокой шуткой. Наконец, профессор повернул к ней лицо. Снова приблизившись и положив руки ей на плечи, он спросил:

— Моих слов для тебя недостаточно, так ведь? — Он не упрекал, серо-зеленые глаза смотрели на Милу с пониманием. — Тебе нужно увериться в этом самой — раз и навсегда выяснить для себя, что Лукой Многолик тебе не отец. Я прав?

Мила кивнула, удивившись тому, как хорошо Гурий Безродный понял ее чувства. Глубоко вздохнув, он крепче сжал ее плечи.

— В таком случае… Мила, ты готова сейчас — прямо сейчас! — отправиться вместе со мной в Плутиху?

— Сейчас? — не сдержала удивленного возгласа Мила, но тут же твердо кивнула: — Да, я готова. Прямо сейчас. Но как же… Дорога до Плутихи займет много времени…

Профессор Безродный отрицательно качнул головой.

— Мы не будем тратить время на дорогу. Мы воспользуемся Порогом Темперы.

Мила озадаченно моргнула.

— Простите?

Настала очередь профессора удивляться.

— Ты не знаешь, что такое Порог Темперы?

Мила мотнула головой.

— Извините, но… не знаю.

Сосредоточенность на лице Гурия Безродного сменилась легкой улыбкой; вертикальные морщины меж бровей разгладились. Он посмотрел куда-то мимо Милы и, словно мысленно возмущаясь чему-то, покачал головой.

— Подозреваю, Акулина попросту забыла сказать тебе, зачем в доме нужны ваши портреты, — по-прежнему улыбаясь, произнес он. Мила не совсем понимала, почему забывчивость Акулины вызвала на лице Гурия Безродного такое странное выражение: снисходительное и одновременно отстраненно-мечтательное.

— Нет, она ничего не говорила об этом, — подтвердила Мила. — Но при чем здесь?..

— Портреты? — предупредил ее вопрос профессор. — Видишь ли, Мила, портрет, который с Нового года висит у тебя в комнате — дома, в Плутихе, — это не просто картина. А художник, который делал вам эти портреты, — не просто живописец. Некоторые маги, обладающие талантом достоверно изображать действительность с помощью красок, специализируются на создании Порогов Темперы — кратчайших магических путей. А самый короткий путь для человека — это путь к самому себе. Человеку, для того чтобы оказаться там, где он находится, не нужно делать ни единого шага. Впрочем, Порог Темперы потому и называется «порогом», что через него нужно переступить, то есть сделать шаг вперед все же необходимо, иначе можно застрять на пороге.

Мила озадаченно поджала губы.

— Профессор, я пока… — она покачала головой из стороны в сторону, — не очень хорошо понимаю…

Гурий Безродный ободряюще улыбнулся ей.

— Не страшно. Тебе нужно будет сделать следующее: закрой глаза, представь себе свою комнату в Плутихе, произнеси «Проксима виа» и шагни вперед.

— И я перенесусь туда? — уточнила Мила.

Профессор кивнул.

— Именно. А когда окажешься на месте, сразу же иди к моему дому. Я тебя встречу.

Настроившись, Мила сделала глубокий вдох и уже зажмурила глаза, следуя совету профессора, но тут же их открыла.

— А как мы попадем обратно? К восьми часам я должна… — Она потрясла головой. — Хотя это неважно.

Профессор покивал.

— Ты хотела сказать, что к восьми тебе нужно быть в Львином зеве. Конечно, это важно. Мы не заставим никого волноваться. Обратно наймем повозку. Если сэкономим время на дороге до Плутихи, то к восьми вечера успеем вернуться в Троллинбург. Сейчас постарайся сосредоточиться, и как можно лучше представь себе свою комнату. Готова?

Мила кивнула и снова закрыла глаза. Ей не пришлось сильно стараться — комната возникла в воображении почти мгновенно. Кровать, письменный стол, мохнатая подстилка Шалопая недалеко от двери, окно с видом на сосновый бор…

— Проксима виа! — твердо произнесла вслух Мила и без колебаний шагнула вперед.

Секунду-две Мила стояла с закрытыми глазами, прислушиваясь и пытаясь понять, вышло у нее задуманное или нет. Потом решительно открыла глаза и пораженно выдохнула — ей удалось!

Комната на втором этаже дома в Плутихе встретила Милу уютной тишиной. Окно было наполовину зашторено, из-за чего в комнате царил сумрак.

Вспомнив, каким способом она сюда попала, Мила оглянулась: за спиной на стене висел ее собственный портрет — в полный рост. Нарисованная маслом рыжеволосая девушка безмолвно смотрела на нее с полотна. Портрет выглядел неживым, и казалось, что никакого волшебства в нем и в помине нет. Однако же именно с его помощью Мила всего за одно мгновение перенеслась на восемь верст от Троллинбурга и Думгрота, где только что находилась.

Глядя на картину, в шаге от которой она стояла, Мила вдруг поняла, что имел в виду профессор, говоря, что можно застрять на пороге. Если бы, произнеся заклинание, она не сделала шаг вперед, то попросту застряла бы в картине! Воображение услужливо подсказало Миле, как бы это выглядело со стороны. От представленного ее передернуло.

Памятуя, что в эту самую минуту ее ждет профессор Безродный, Мила не стала терять время и поспешила к двери. Однако на полпути остановилась. Вынув из кармана плаща фотографию, она задумчиво повертела ее в руках. Мила еще не знала, к лучшему или к худшему случилось так, что снимок увидел Гурий Безродный, но, поразмыслив, решила, что рисковать больше не желает. Разумнее будет оставить это фото здесь, чтобы его случайно не увидел еще кто-нибудь, подумала она и, подойдя к письменному столу, положила снимок в верхний ящик. После чего, уже не задерживаясь, спешно покинула комнату.

Гурий Безродный, как и обещал, встретил Милу на подходе к его дому. Приблизившись к жилищу, которое они с Акулиной когда-то сочли непригодным для обитания, Мила заметила некоторые перемены. Дверь, прежде висевшая на одной петле, теперь плотно закрывалась и даже не скрипела. Крыша была покрыта новой черепицей, а в оконных проемах появились застекленные рамы. И все же дом по-прежнему казался неприветливым и угрюмым, как старый пес, всю жизнь просидевший на цепи.

Внутри царило запустение. Профессор, судя по всему, относился к своему жилью с тем же равнодушием, что и к самому себе. Немногочисленная мебель покрыта пылью, на скрипучих деревянных досках пола ни ковров, ни половиков. Одним глазом Мила заглянула в столовую: никакого намека на то, что в этом доме хоть раз в день кто-то трапезничает — ни посуды на мойке, ни еды на столе, если не считать засохшей и заплесневелой краюшки хлеба. Мила невольно покосилась на провожающего ее в гостиную хозяина: неужели ее учитель питался только тем, чем подкармливала его участливая Акулина?

В гостиной Мила увидела картину, на которой профессор был изображен в полный рост. Этот портрет, в отличие от висевшего в холле Думгрота, ничуть не льстил Гурию Безродному: глубокая складка меж бровей, усталый взгляд серо-зеленых глаз, в которых, казалось, давно погас живой огонь, опущенные уголки рта. Налет сумрачной тайной печали, словно паутина, окутавшей портрет, показался Миле даже преувеличенным. Человек, который в этот момент вел ее к лестнице на второй этаж, несмотря на терзающие его воспоминания, не выглядел таким обреченным.

Поднявшись наверх, они очутились в небольшой комнате с единственным окном. Оно смотрело в сторону леса. Из-за плотно стоящих высоких деревьев дневной свет сюда почти не проникал — в комнате было довольно темно. Бегло изучив обстановку, Мила заметила камин, два кресла, на одном из которых лежал желто-коричневый клетчатый плед, и стоящий возле стены плоский предмет, завешанный темным покрывалом.

Профессор подошел прямо к этому предмету и сорвал покрывало, под которым обнаружилось высокое прямоугольное зеркало в посеребренной рамке. Рамка была простая, ровная и гладкая, и, так как зеркало стояло вплотную к стене, оно довольно сильно напоминало дверь.

— Это ведь… — Мила поколебалась. — Профессор, это же еще одна Мемория! Я не ошиблась?

— Все верно. Это Мемория. На этот раз — моя собственная. В ней хранится мое самое болезненное воспоминание, — Гурий Безродный окинул зеркало медленным взглядом. — И я хочу, чтобы ты его увидела, Мила.

— Почему? — не в силах отогнать тяжелое предчувствие, посмотрела на него она.

— Потому что здесь ответ на твой вопрос, — сказал Гурий Безродный, отвечая на ее взгляд, — правда о человеке, которого ты знала как Лукоя Многолика.

Мила повернула лицо к зеркалу. Глубоко, с расстановкой вздохнула, словно собирая из самых отдаленных уголков своего сознания крошечные кусочки храбрости.

— Мы войдем туда вместе, — негромко, ободряюще сказал Гурий Безродный.

От переживаний прикусив нижнюю губу и не отрывая взгляда от зеркала, Мила пару раз кивнула головой.

— Возьми меня за руку, — скомандовал профессор.

Мила послушалась, тогда он протянул кисть другой руки вперед и коснулся серебристой поверхности Мемории. От его прикосновения по зеркалу, как по воде, пошли круги. Зеркальное озеро вдруг окрасилось в бордовые, фиолетовые и черные цвета, а со дна его поднялись на поверхность сверкающие блики — словно отражение звездного неба. Все закружилось в ускоряющемся круговороте. Профессор Безродный подался вперед, увлекая за собой Милу. Она не сопротивлялась, только закрыла глаза и перешагнула через серебряную раму.

Мила и профессор оказались в ярко освещенной комнате. Здесь было уютно и просторно. Возле окна мерно покачивалось кресло-качалка, а само окно было распахнуто настежь, впуская в комнату волну яркого солнечного света. Возле кресла, словно он только что поднялся, стоял мужчина. Мила почти мгновенно узнала в нем Гурия Безродного — на вид ему было двадцать с небольшим. Мила невольно подняла глаза на профессора, но тот лишь кивнул в сторону своего двойника и сказал:

— Смотри.

Молодой Гурий стоял, закинув голову вверх. Мила проследила за его взглядом и увидела бесшумно кружащую под потолком Почтовую торбу. Не прекращая полета, торба широко раскрыла отверстие-рот, и вниз полетел какой-то предмет.

Молодой Гурий невольно отпрянул в сторону, когда этот предмет упал прямо в кресло. В тот же миг торба молнией устремилась в открытое окно и исчезла, растворившись в дымке солнечного света.

Тем временем Гурий поднял с кресла небольшой прямоугольный сверток и осторожно развернул его.

— Книга из отцовской библиотеки? — вслух удивился он.

Озадаченно хмурясь, он повертел книгу в руках, после чего откинул обложку. Глаза его мгновенно расширились от ужаса. Он не мигая уставился в книгу и с тревогой в голосе воскликнул:

— Лиза?!

Книга тут же выпала из его рук, и Мила проследила за ней взглядом. Она только успела заметить, что произнесенное молодым Гурием имя было выведено на титульном листе книги жирными, похожими на кровь темно-красными буквами, как все вокруг поглотила кромешная бездонная тьма.

Первым, что услышала Мила, был короткий вскрик боли, словно кто-то, упав, больно ударился. Под ногами она вновь почувствовала твердый пол. В глазах прояснилось. Рядом стоял профессор Безродный, а в нескольких шагах от них лежал ничком молодой Гурий. В полуметре от него валялась книга — та самая, с кровавого цвета надписью «Лиза» на титульном листе.

Оглядевшись, Мила к своему ужасу поняла, что все втроем они оказались в большой клетке из толстых металлических прутьев, стоящей в очень просторной гостиной.

— Поместье моих родителей, — раздался рядом с ней тихий голос профессора Безродного.

Сквозь решетку Мила бегло охватила взглядом комнату. На потолке висела огромная хрустальная люстра. Полы были застланы роскошными, дорогими коврами. На каминной полке из белого мрамора в ряд стояли миниатюрные портреты — глаза Милы невольно выхватили зияющую прогалину в этом ряду, словно одного портрета не хватало. А кроме этого в комнате были еще две точно такие же клетки, как та, в которой находились сейчас они с профессором и молодой Гурий.

В гостиной были люди: вдоль стен, возле двустворчатой двери с золотыми дверными ручками, возле окон, занавешенных золотистыми портьерами из тяжелого бархата, поблизости от клеток — их было человек тридцать, но чувства столпотворения при этом не возникало. Эти люди были похожи друг на друга: все в темных серых одеждах, с угрюмыми враждебными лицами. Каким-то образом Мила знала, что это не маги, но тем не менее они пугали ее. В выражениях их лиц было столько слепой, непоколебимой ненависти, которая невидимо для глаза объединяла их во что-то страшное и беспощадное, что Мила ощутила, как по спине пробежал холодок.

В центре комнаты стояло трое. Двое из них были такими же, как остальные: серые одежды, угрюмые лица… Но третий человек — невысокий и светловолосый, он стоял спиной к Миле, — явно отличался от остальных.

На нем была длинная черная накидка с откинутым на спину капюшоном — такие накидки имелись почти у каждого жителя Троллинбурга. Еще Мила заметила, что остальные люди в гостиной все время поглядывали на светловолосого — казалось, они в любой момент готовы были сделать то, что он им прикажет.

Человек в накидке повернулся. Воздух на вдохе застрял у Милы в горле тяжелым камнем. Перед ней было самое безобразное лицо из всех, когда-либо виденных ею в жизни.

Она не могла не узнать в светловолосом отца Бледо — Тераса Квита. Это был уже не тот пугливый мальчишка из воспоминания сестры Гурия Безродного. Изменилось не только лицо Тераса — теперь это был совсем другой человек. Его взгляд источал ядовитую ненависть, а рот кривила улыбка, исполненная мстительного удовлетворения.

— У нас еще один гость, господа, — неожиданно мягким, ласкающим слух голосом сказал Терас Квит. — Рад видеть тебя, Гурий.

— Терас! — воскликнул Гурий, поднимаясь с пола. — Как я здесь оказался?

Мила заметила, что Терас собирался ответить, но его опередили.

В большой гостиной раздался холодный смех, который показался Миле пугающе знакомым. Как и молодой Гурий, она повернула голову и увидела, что во второй из трех клеток, стоящих в комнате, находится человек, которого она почему-то не заметила сразу.

Мила узнала его. Это был друг Гурия из воспоминания его сестры — черноволосый, с темными глазами и холодным голосом молодой парень. Сейчас он выглядел лет на шесть-семь старше, но выражение его лица было таким же высокомерным. Он стоял, прислонившись спиной к прутьям клетки со скрещенными на груди руками, и смотрел на молодого Гурия.

— Это самый глупый вопрос, который ты мог задать, Гурий. — В его голосе были лед и презрение. Он с пренебрежением кивнул в сторону Тераса Квита. — Этот уродец поймал нас в ловушку Цепким Арканом, как новообращенных сопляков.

Молодой Гурий смотрел на черноволосого так, словно не слышал ни единого его слова.

— И ты тоже здесь… — пробормотал он.

— Здесь, — процедил сквозь зубы черноволосый. — Из-за тебя, черт возьми!

Он вдруг разомкнул скрещенные на груди руки и бросил в сторону Гурия какой-то предмет. Ударившись о прутья решетки, этот предмет упал на пол в ближайшем к клетке Гурия углу.

Это был портрет в овальной деревянной рамке. С того места, где Мила стояла, она смогла разглядеть лицо ее еще совсем юного учителя, а поверх изображения — кроваво-красную надпись «Гурий». Мила была уверена — именно этого портрета не хватало на каминной полке.

Молодой Гурий с безразличием взглянул на портрет и поднял глаза на черноволосого.

— Ты не хуже моего знаешь, из-за чего мы здесь, — сумрачно сказал он. — И твоей вины в этом не меньше, чем моей.

Терас Квит тихо рассмеялся.

— Какая трогательная дружеская сцена! — сказал он, переводя взгляд с молодого Гурия на его черноволосого друга.

Мила впервые решилась всмотреться в лицо Тераса. С трудом преодолевая отвращение, она смогла хорошо его разглядеть. Вся правая сторона лица была вздутой, словно поднявшееся тесто, а кожа — неестественно красной, как арбузная мякоть. Левая сторона была покрыта хитином, а некоторые участки кожи на висках и на шее поросли серовато-бурой шерстью.

В его лице не осталось ничего человеческого, кроме глаз. А в них Мила видела только ненависть: тихую, но глядящую из самых глубин его души. Он был так уродлив, что поднимавшееся изнутри отвращение подавить не было никаких сил. Но, несмотря на это, Мила испытывала к нему жалость.

— Очень трогательно, — повторил с улыбкой Терас. — Но для полной картины нам все еще кое-кого не хватает.

Гурий вдруг вскинул на него полный ужаса взгляд, потом посмотрел в сторону третьей клетки, которая была пуста, и снова повернулся к Терасу.

— Нет, — медленно покачал головой он. — Только не она, Терас. Ты не тронешь ее…

— Она так же виновата, как ты и твой друг, — улыбаясь жутковатой улыбкой, откликнулся Терас Квит. — Почему же я должен щадить ее?

— Терас, послушай, — почти взмолился молодой Гурий. — Мы виноваты перед тобой…

При этих словах черноволосый гневно сплюнул на пол своей клетки и с неприкрытым презрением посмотрел на Гурия.

— Мы виноваты! — заметив этот взгляд, на этот раз жестко и категорично заявил Гурий, обращаясь к своему другу. Затем он снова повернулся к Терасу: — И на твоем месте я мечтал бы о мести. Но если ты хочешь, чтобы за случившееся с тобой кто-то заплатил, то пусть это буду я. Я заплачу. Жизнью заплачу. Только не причиняй зла сестре.

Терас задумчиво смотрел на Гурия, словно размышлял над его словами. Он больше не улыбался.

В этот момент в комнате раздался короткий вскрик. Взгляды всех присутствующих вмиг обратились к третьей клетке, в которой только что появилась девушка.

Ее, как и остальных, Мила тоже узнала. Красивое лицо, золотисто-русые волосы, зеленые глаза — это была сестра Гурия. Именно в ее воспоминании, заключенном в большом овальном зеркале, Мила побывала несколько месяцев назад. В руках девушка сжимала маленькую диванную подушку в чехле из желтого бархата, с декоративными кисточками по углам — такие же подушки лежали здесь всюду: на креслах и диванах для гостей.

— Лиза! — вскрикнул молодой Гурий при виде сестры.

Он бросился к решетке, уцепившись за нее обеими руками, словно хотел раздвинуть ими прутья.

Лиза огляделась, окинула блуждающим, отчаянно встревоженным взглядом всех, кто был в комнате. Ее взгляд едва задержался на лице брата, скользнул по серым фигурам, тенями разбросанным по гостиной, и даже на миг не остановился на человеке в черной накидке в центре комнаты, как будто он был невидим. Лиза словно искала кого-то.

Внезапно она разжала руки, вцепившиеся в диванную подушку так, словно та значила больше ее собственной жизни. Когда подушка коснулась пола, Мила увидела, что на ней большими кроваво-красными буквами написано имя — «Лукой».

Миле показалось, что в этот момент ее горло сжали невидимые руки — дыхание остановилось. Она вскинула глаза на стоящего рядом профессора, но тот лишь покачал головой и знаком велел смотреть дальше.

— Лиза! — снова позвал молодой Гурий свою сестру.

Но девушка не обратила на этот зов никакого внимания. Переступив через лежащую на полу подушку, она бросилась к решетке и, глядя на черноволосого в клетке напротив, воскликнула:

— Лукой! Лукой, ты жив!

Мила медленно повернула голову. Казалось, каждый мускул ее тела одеревенел. Она посмотрела на друга Гурия так, словно только теперь увидела его: черные волосы, цвета воронова крыла брови с крутым изломом, темные глаза с высокомерно-недоброжелательным прищуром, правильные черты красивого лица. Он безразлично и холодно смотрел на Лизу, но не отвечал ей.

— Лукой, — негромко повторила Лиза, улыбаясь и глядя преданным, влюбленным взглядом на человека, из-за которого оказалась в западне — именно его имя было выведено красными буквами на маленькой диванной подушке, именно оно было приманкой для нее.

Тот, кого Лиза назвала Лукоем, был все так же холоден — его не тронула улыбка молодой женщины. Он словно бы напряженно обдумывал нечто гораздо более важное.

— Все в сборе, — объявил Терас Квит. — Мы можем начинать.

Он медленно прошелся вдоль клеток, бросая косые, задумчивые взгляды на пленников.

— Терас, опомнись! — звенящим голосом воскликнула Лиза. — Конечно, ты ненавидишь нас, и твои чувства легко понять. Но сейчас ты помогаешь Гильдии! Нашим общим врагам! Опомнись!

Глаза Тераса гневно сверкнули. Он резко шагнул вперед, приблизившись к клетке Лизы почти вплотную, и девушка с возгласом резко отшатнулась.

— Видишь, — прошипел Терас, испепеляя ее обозленным взглядом. — Я вызываю у тебя отвращение такой силы, что ты не можешь скрыть этого, даже когда твоя жизнь висит на волоске. Мое лицо внушает тебе ужас, который сильнее страха смерти.

Лиза прикрыла рот руками. Ее глаза расширились, когда она осознала свою ошибку.

— Нет, — качнул головой Терас, — Гильдия для меня не враг, а союзник. Я помогаю им очистить мир от таких, как вы, обладающих огромной силой магов, которые считают, что благодаря этой силе им позволено все. Даже превращать в уродов глупых мальчишек, ставших у них на пути.

Лиза, по-прежнему зажимая рот руками, медленно покачала головой из стороны в сторону, словно бы оправдываясь.

— Я помогаю Гильдии, — повторил Терас, — а взамен на это Гильдия оставляет мне жизнь. И что куда важнее — мне подарена возможность отомстить тем, кто лишил меня всего: надежд, привычной жизни, будущего.

На какое-то время воцарилось молчание. Мила видела, как молодой Гурий прикрыл лицо рукой и низко склонил голову, словно он был раздавлен словами Тераса. Лиза больше не взывала к чувствам Тераса и не просила его ни о чем, только смотрела ему прямо в лицо. В ее взгляде не было отвращения, но не было и сочувствия. Однако Миле показалось, что именно осознание своей вины заставило девушку замолчать.

Терас отошел от клетки Лизы и вернулся на середину гостиной.

— Не стану более держать вас в неведении, друзья мои! — с театральным пафосом произнес Терас. — Вы здесь потому, что Гильдия приговорила вас к смерти.

В этот момент Лиза вскинула руку с алмазом в оправе изящного золотого перстня и выкрикнула:

— Сподуменос!

Одновременно ее брат всем телом кинулся на решетку.

— Лиза, нет!

Но перстень Лизы даже не загорелся магическим огнем. Девушка разочарованно смотрела на свое кольцо.

— Это. Очень. Забавно, — раздельно сказал Терас своим подкупающе мягким голосом. В его улыбке было нескрываемое превосходство. — И что же ты хотела сделать сейчас, Лиза?

Девушка нервно сглотнула. Казалось, она ни на что не рассчитывала, но все же отчаянно надеялась, что магия, такая привычная, почти обыденная вещь, поможет ей.

— Ты хотела убить меня? — таким тоном, словно речь шла о чем-то незначительном, спросил Терас. — Сжечь? Дотла, разумеется. Обратить меня… в пепел.

Он с нарочитым удивлением хмыкнул.

— Но ты ведь знала, что это за клетка, внутри которой ты находишься? Не могла не знать. Лукой!

Терас резко повернулся к черноволосому пленнику в другой клетке. Тот даже не вздрогнул. Из всех присутствующих он выглядел самым хладнокровным, хотя совсем недавно было видно, что он злится. Теперь же, казалось, даже людям Гильдии, убийцам с угрюмыми серыми лицами, было присуще больше человеческого, чем тому, кого все в этой комнате упорно называли Лукоем.

— Скажи, Лукой, — продолжал Терас, — тебе ведь известно, почему вы сейчас находитесь в этих клетках?

Тот презрительно хмыкнул.

— Потому что внутри такой клетки любой маг становится беспомощным смертным, — спокойно, почти флегматично ответил он. — Алхимики, вроде тебя, изобрели вещество, подавляющее любую магическую энергию. — Его лицо искривилось в гримасе холодной ярости. — Полагаю, к созданию этих клеток ты приложил руку лично.

— Ты прав, — улыбнулся Терас и, указав жестом на клетки, добавил: — Эти — моя работа.

Черноволосый прищурил темные глаза и, не отрывая немигающего взгляда от Тераса, холодно произнес:

— Никогда не любил алхимию.

Терас громко захохотал, и Мила вздрогнула. Но не потому, что ее напугал этот взрыв почти безумного ликования, а потому, что слова, произнесенные только что, она уже слышала прежде.

«Никогда не любил алхимию», — заговорщицки улыбаясь тринадцатилетней Миле, которую он только что спас из когтей самой Амальгамы, сказал Лукой Многолик. Это было больше трех лет назад…

Мила словно окончательно прозрела — поверила в то, во что поверить, казалось, было абсолютно невозможно.

У этого человека было совсем другое лицо. Однако имя, которым его называли, принадлежало тому, кого Мила очень хорошо знала. А его смех, встретивший ее в этой гостиной, показался до боли знакомым. И наконец — эти слова, которые намертво отложились в ее памяти, потому что три года назад она восхищалась человеком, сказавшим их, и ловила каждое его слово… Все это буквально кричало внутри нее: «Это он! ОН!».

В этот момент к Терасу подошел один из людей Гильдии, что-то тихо шепнул ему на ухо и тут же отошел.

— Да, хватит разговоров, — сказал Терас. — Пора исполнить приговор Гильдии.

— Терас, — вновь подал голос молодой Гурий, — это ведь не их приговор. — Он произнес эти слова, напряженно вглядываясь в лицо Квита. — Это твой приговор. Гильдии нужны жизни магов. Ты указал на наши. Это твой приговор, значит, сегодня решаешь ты. Я умоляю тебя, не отдавай им жизнь моей сестры. Ты хочешь, чтобы кто-то заплатил за то, что мы сделали с тобой… Я заплачу. Только не она, Терас.

Невысокий молодой мужчина с лицом чудовища и голосом, звучащим как колыбельная песня, какое-то время молча смотрел на Гурия. По его взгляду нельзя было понять, о чем он думает. Наконец он сказал:

— Вы умрете все, Гурий. Вы все приговорены к смерти. — Он слегка нахмурил брови и жестко добавил: — Но твое раскаяние и готовность искупить вину я не могу оставить без внимания. Я подарю тебе еще несколько дней жизни.

Мила видела, как потемнело лицо Гурия. В ярости он ухватился за прутья клетки так, что побелели костяшки пальцев.

— Нет! — с разочарованием и гневом в голосе выкрикнул он. — Я просил не об этом, Терас!

— Ты просил не об этом, — легко согласился Терас без тени улыбки на жутком лице. — Но я заманил вас в эту ловушку не для того, чтобы прощать, а для того, чтобы получить удовлетворение от того, что разрушу ваши судьбы, как вы разрушили мою. Ты признаешь, что виноват и заслуживаешь умереть, именно поэтому твоя смерть не принесет мне удовлетворения. Что касается твоего друга и сестры, то они не желают платить за то, что сделали со мной, — они слишком сильно хотят жить. Но именно по этой причине один из них сегодня умрет. Один из них! Я дам шанс твоей сестре, Гурий.

Гурий недоуменно нахмурился, а Терас тем временем посмотрел сначала на Лизу — взволнованную, испуганную, — а потом на Лукоя, холодного и невозмутимого.

— Пусть они сами решают, кому из них сегодня умереть, — вынес свой вердикт Терас. — А если они не смогут этого сделать… — Он медленно повернул голову и устремил на Гурия выразительный взгляд. — Тогда это решение примешь ты.

Лицо молодого Гурия побелело — он испытывал нечеловеческое напряжение. Казалось, что ему трудно дышать.

— Право первого слова будет вежливо дать даме, — с притворной любезностью сказал Терас и картинно склонил голову в полупоклоне.

Он ядовито улыбнулся заточенной в клетке девушке и спросил:

— Что ты выберешь, Лиза? Кто не умрет сегодня: ты или Лукой? Выбирай, иначе этот выбор придется сделать твоему любимому брату.

— Это не нужно! — быстро воскликнула Лиза. Ее глаза блестели, словно от лихорадки. — Я сделаю выбор сама.

— Кто? — настойчиво торопил ее Терас. — Кто сегодня останется жить?

Лиза посмотрела на Лукоя так, как будто хотела хорошо запомнить его лицо. Мила поразилась тому, сколько любви и самоотречения было в ее взгляде. Она не могла постичь, как Лиза могла так сильно любить этого холодного, как лед, черноволосого мужчину. Миле показалось, она уже знает, что ответит Лиза. И она не ошиблась.

— Лукой, — твердо сказала девушка. — Мой выбор — его жизнь.

Терас непринужденно рассмеялся — его смех в этот момент был таким же мягким, располагающим к себе, как и его голос.

— Сегодня решительно все готовы на самопожертвование, — усмехаясь, развлекался он. — Редкое зрелище: первородные маги состязаются в благородстве. Воспоминание об этом дне я непременно помещу в свою маленькую личную мнемосферу.

Он повернулся к клетке с черноволосым пленником.

— Лукой, что скажешь ты? Умереть за женщину — это так благородно.

Лукой, презрительно глядя на Тераса темными, как окна нежилых домов, глазами, ответил:

— Благородство — неуместное качество в деле выживания.

Он даже не глянул в сторону Лизы. На его лице не промелькнуло и тени сомнения, когда он коротко, но твердо заявил:

— Убейте ее.

Последнее, что слышала Мила, прежде чем ее накрыла темнота, был безумный, дикий вопль молодого Гурия: «Не-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!!!» и далекий, словно эхо, звук выстрела…

Мила стояла в небольшой комнате, окутанная сумраком, исходящим от леса за окном. Собственное дыхание — тяжелое, срывающееся — казалось ей противоестественно громким, других звуков будто и не было. Но вот рядом раздались чьи-то шаги и скрип половиц. Она повернула голову — кроме нее, в комнате находился ее учитель.

Гурий Безродный медленно, словно через силу, подошел к камину и развел огонь. Казалось, каждое движение дается ему с трудом. Он весь ссутулился, как будто на его плечи внезапно легла непосильная тяжесть. Заметив, что Мила до сих пор стоит посреди комнаты, он подошел к ней и, положив ладони ей на предплечья, внимательно посмотрел в лицо.

— Мила, — позвал он. — Ты слышишь меня?

Она механически кивнула и спросила:

— Они… убили ее?

— Да, — очень тихо ответил профессор.

Мила судорожно вздохнула.

— Он… чудовище, — сказала она. — Не так, как Терас Квит… Хуже… Он — настоящее чудовище.

Гурий Безродный молчал.

— Он… тот, кто был вашим другом, и Лукой Многолик, которого знала я, это… Неужели это один и тот же человек?!

Профессор посмотрел на нее усталым, хмурым взглядом.

— Да, Мила, в этом нет никаких сомнений.

— Но… — Миле никак не удавалось уложить это в своем сознании. — Но ведь внешне это два совершенно разных человека! Лицо, волосы… Всё!

Из груди профессора вырвался тяжелый вздох.

— Мила, я думаю, что тебе лучше сесть.

Она покачала головой.

— Я не хочу…

— Не спорь, Мила, — настойчиво сказал профессор. — Тебе нужно время, чтобы прийти в себя. Сейчас ты сядешь, я принесу нам по чашке горячего чая и мы поговорим. Хорошо?

Мила растерянно уставилась на своего учителя, потом кивнула и позволила себя усадить в одно из кресел у камина. Минут через десять он принес чай и сел в соседнее кресло.

— Только что, в моей Мемории, — со вздохом сказал Гурий Безродный, — ты видела истинное лицо человека, которого знала как Лукоя Многолика. А ответ на твой вопрос простой: три года назад, будучи учителем искусства метаморфоз в Думгроте, Лукой выглядел иначе, потому что изменил внешность.

— Как такое возможно, профессор? — спросила Мила, отрывая взгляд от чашки, которую она поставила себе на колени. — Многолик учил нас, что маг может принять облик любого животного, но никогда — человека. То есть… маг не может этого сделать без подручных средств, вроде оборотного зелья. Он говорил неправду?

Гурий Безродный покивал.

— То, чему он вас учил, считается одним из базовых принципов перевоплощений. Любой другой учитель метаморфоз сказал бы вам то же самое — слово в слово. Он говорил то, что принято считать правилом. Но я не знаю, говорил ли он правду.

Мила потрясла головой.

— Не понимаю, — хмурясь, сказала она. — Если то, что он говорил, верно, то почему…

— Потому что в магии любое правило — это всего лишь то, что смогли постичь на данный момент, — ответил профессор.

Мила глубоко вздохнула. Ей казалось, что слова профессора проскальзывают мимо ее сознания, как песок сквозь пальцы.

— Ты просто должна понять, что возможности магии необъятны. У магии нет границ. Невозможно увидеть, где она начинается, а где заканчивается. По сравнению с тобой я знаю о магии очень много, но, к сожалению, знаю далеко не все.

Профессор отставил нетронутый чай на подлокотник кресла, поскольку стол здесь отсутствовал, и, сцепив пальцы в замок, устремил хмурый немигающий взгляд на свои руки.

— Некоторые вещи известны доподлинно, — сказал он, словно рассуждая вслух. — Лукой не насылал на окружающих наваждение. Это не был морок.

— Что такое морок? — вставила Мила.

— Маг не меняет своей внешности. Он использует чары, которые обманывают зрение. Маг остается собой, но люди видят его другим. Это морок. Но мы знаем совершенно точно, что этими чарами Лукой воспользоваться не мог.

— Почему?

— Действие морока ограничено во времени и в пространстве, это создает значительные неудобства, когда изменить внешность нужно на долгий срок, — пояснял профессор. — К тому же есть особые места, в которых морок, как и многие другие чары, не действует. Такие места есть в Троллинбурге и даже в Думгроте, к примеру, личный кабинет Владыки Велемира. Лукой не избегал этих мест. Если бы это был морок, кто-то обязательно увидел бы его истинный облик. Но ничего подобного не случилось. Это значит только одно — его лицо было настоящим.

— Но если тот Многолик, которого я видела сейчас в вашем воспоминании, подлинный, то тогда, три года назад, это было не его лицо, — напомнила Мила.

Гурий Безродный посмотрел на нее как-то странно, словно опасался быть откровенным до конца.

— Также он не использовал оборотное зелье, — продолжал рассуждать профессор. — Он прожил в Троллинбурге около года. Если бы он пользовался оборотным зельем, то все это время где-то рядом с ним должен был находиться человек, чью внешность он принимал. Лукою понадобились бы его волосы, ногти и хотя бы капля крови на одну порцию зелья. Необходимость в этих ингредиентах была бы регулярной, поскольку действие оборотного зелья очень непродолжительно.

Мила почувствовала, как внутри поднимается странное чувство, что-то сродни надежде. Человек, о котором говорил профессор, мог быть ее отцом — ее настоящим отцом. И на какую-то долю секунды она позволила себе поверить… Но Гурий Безродный, словно по ее глазам прочтя, о чем она думает, твердо покачал головой.

— Милиция Троллинбурга перевернула вверх дном все места, где бывал Лукой. Они не нашли даже намека на то, что с ним мог быть какой-то человек. Нет, Мила, Лукой был один, а значит, он не пользовался оборотным зельем.

Во взгляде профессора выразилось сожаление.

— Мне жаль, Мила. Я знаю, о чем ты подумала, но… ничто, совершенно ничто не указывает на такую возможность.

Мила опустила глаза и кивнула. Теперь она знала, что она не дочь Многолика, но это лишь укрепило ее во мнении, что человек, запечатленный на фотографии рядом с ее мамой, — ее настоящий отец. На крохотный промежуток времени она испытала надежду на то, что он, возможно, еще жив. Но следом за надеждой ее постигло разочарование.

Рядом раздался тяжелый вздох Гурия Безродного.

— Есть еще один способ принять облик другого человека, — без всякого выражения сказал профессор. — Но использовать его можно только один раз и на очень короткий промежуток времени. Ясно, что Лукой не прибегал к этому способу.

Гурий Безродный откинулся в кресле и устало прикрыл глаза рукой.

— Если существуют какие-то иные способы перевоплотиться в другого человека, то мне они неизвестны.

Мила задумчиво уставилась в пол.

— Но они существуют, — едва слыша собственный голос, произнесла она.

— Да, — тотчас откликнулся профессор. — По крайней мере, один такой способ должен существовать. Тот, которым воспользовался Лукой.

— Лукой, — вдруг произнесла Мила, озаренная неожиданной мыслью.

Профессор вопросительно на нее посмотрел.

— А почему все называли его «Лукой»? — непонимающе спросила Мила. — Ведь у него было другое имя. Его звали Игнатий Ворант. Я думала, что имя «Лукой Многолик» он придумал себе после того, как сбежал из подвалов Гильдии.

— Скорей всего, так оно и было, — ответил Гурий Безродный. — Мой бывший друг всегда гордился своими редкими способностями к перевоплощению. Не сомневаюсь, что фамилию он придумал именно тогда, когда скрывался от Гильдии. Я предполагаю, в первое время он просто не знал, что с Гильдией уже покончено. Ну а когда ему стало об этом известно, одновременно он должен был узнать, что его считают погибшим, и тогда, по-видимому, он решил ничего не менять — остаться для всех мертвым. Полагаю, что такое положение вещей должно было пойти только на пользу его планам.

— Но в той комнате, — напомнила Мила, — в вашем поместье, все называли его Лукоем. Ведь это было до его побега.

— Этим именем он сам себя всегда называл, — вздохнул Гурий Безродный. — Я не знаю, откуда оно. Для профессоров Думгрота он был Игнатием, но в студенческой среде чаще всего его называли Лукоем. Все считали, что это что-то вроде прозвища. — Профессор хмыкнул и печально улыбнулся. — Знаешь, ведь он был хорош. Хорош, как дьявол.[3] В то время равных ему в магии среди студентов Думгрота фактически не было.

— Но он не любил алхимию, — деревянным голосом напомнила Мила.

— Это правда. Возиться с колбами и ретортами было ниже его достоинства. По той же причине он не слишком уважал зельеварение. Зачем уметь делать то, что за тебя могут сделать другие? А Лукой знал, как добиться от человека того, что ему нужно. И если кто-то не делал чего-то добровольно, то Лукой брал желаемое даже против воли.

— Значит «Лукой» — это было его прозвище? — уточнила Мила.

Профессор качнул головой.

— Многие так считали, — ответил он. — Но я думаю, что в этом имени скрыто нечто большее. Лукой никогда особо не распространялся на эту тему, но у меня есть основания считать, что здесь есть какая-то связь с его родом.

— Родом князей Ворантов? — спросила Мила.

— Именно так. Вокруг фамилии князей Ворантов всегда было слишком много тайн. Думаю, имя Лукоя — одна из них. Но я ничего не знаю наверняка. Я могу только предполагать, основываясь на каких-то обрывочных сведениях. — Гурий Безродный рассеянно покачал головой. — Даже не сведениях, а на своих собственных косвенных наблюдениях.

За окном сгущались сумерки. Комнату освещал теперь только потрескивающий в камине огонь, поэтому Мила и Гурий Безродный сидели в полумраке.

— Профессор, вы сказали, что Владыка искал вас, чтобы вы помогли ему в каком-то важном деле. Это дело… связано с Многоликом?

Гурий Безродный кивнул.

— Да, Мила. Владыка Велемир начал искать меня еще два года назад, но нашел лишь прошлым летом. Он не был уверен, что я захочу помочь, ведь мы с Лукоем были друзьями. Владыка не знал о том, как на самом деле умерла моя сестра.

— Но теперь он знает?

— Теперь знает.

— А… о какой помощи он попросил?

— Он хотел узнать о Лукое как можно больше, понять до конца его цели и заручиться моей поддержкой, если понадобится остановить его. Сейчас для Владыки представляется самым главным — найти Лукоя.

Мила взволнованно сглотнула.

— Значит, Владыка считает, что Многолик жив? Не верит, что он умер?

Профессор посмотрел на Милу.

— Ты ведь не веришь в это?

Мила отрицательно покачала головой.

— Нет. Я точно знаю — он жив.

Гурий Безродный задумчиво покивал.

— Вот и Велемир предполагает, что вероятность этого очень велика.

Мила задержала дыхание.

— Вы… еще не вышли на его след?

— Нет, Мила. Если ты права, и Лукой действительно жив, то он очень хорошо затаился.

Мила со вздохом посмотрела в чашку с чаем, к которому так и не притронулась. В прозрачной коричневой жидкости, подрагивая, плавало ее собственное отражение.

— Я совсем запуталась, — слабым голосом сказала она. — И вопросов по-прежнему так много…

Профессор подался вперед и мягко охватил пальцами кисть ее руки, словно поддерживая Милу этим жестом. Она подняла на него взгляд.

— В одном ты можешь быть уверена, Мила, — пристально глядя ей в глаза, твердо сказал Гурий. — То, что ты видела только что в моем воспоминании, произошло одновременно с похищением Гильдией детей магов, среди которых была и ты. Из этого следует, что Лукой изменил внешность уже после того, как ты родилась. Он никак не может быть твоим отцом.

Поднимаясь по главной лестнице Думгрота на второй этаж мимо галереи учительских портретов, Мила поймала себя на мысли, что теперь ей стал известен еще один секрет замка. Каждый день или только время от времени, когда это было им удобно, преподаватели Думгрота приходили сюда через свои портреты, поскольку те, вне всяких сомнений, были не чем иным, как Порогами Темперы.

Мимо пролетели первокурсники из Белого рога, чуть не сбив Милу с ног, но ей даже в голову не пришло возмутиться. Сегодня у нее было отличное настроение. Проснувшись утром, она окончательно осознала, что все ее страхи оказаться дочерью Многолика теперь остались в прошлом. Он мне не отец, сказала она себе, и за последние пару часов мысленно повторила эту фразу раз сто — и ей до сих пор не надоело.

Разумеется, Милу не перестало волновать, как Многолику удалось изменить свою внешность. Но уверения Гурия Безродного, что Многолик ей не отец, ее окончательно успокоили. Вспоминая о смерти Лизы, Мила испытывала угрызения совести из-за переполняющей ее радости, но ничего не могла с собой поделать. Больше двух лет она жила с мыслью, что Многолик может быть ее отцом. Эта ноша была слишком тяжела — скинув ее с плеч, Мила почувствовала что-то сродни эйфории.

Поднявшись на второй этаж, Мила направилась к классу антропософии, когда кто-то сзади ее окликнул. Она обернулась — отделившись от группы златоделов, к ней направлялся Гарик. В ребятах, с которыми он только что стоял, Мила узнала его друзей — Андрея и Дамира. Оба приветливо кивнули ей — она с улыбкой кивнула в ответ.

— Привет, — приблизившись, сказал Гарик.

— Привет, — ответила Мила.

— Я тебя искал вчера после уроков. Ты куда пропала?

— А-а-а, — Мила растерянно поморгала и, запинаясь, путано сказала: — Нужно было в Плутиху… вчера… Ну я сразу после уроков и…

К счастью, Гарик, сосредоточенный на своих мыслях, не обратил внимания на ее неубедительный ответ.

— Слушай, у тебя как с уроками на этой неделе? Неплохо было бы перенести… то есть… провести одну тренировку в будни. Ну… помимо выходных.

Заметив, что Гарик тоже запинается, Мила подумала, что он это, наверное, от нее подхватил.

— Дополнительная тренировка? Ну… Подожди секунду. — Она задумалась, припоминая расписание на неделю и пытаясь сообразить, какой день будет у нее загружен меньше других. — В пятницу! Точно — в пятницу. Подходит?

Гарик улыбнулся.

— Отлично подходит. Значит, в пятницу, после уроков. О месте договоримся потом.

— Как скажешь.

Гарик вдруг окинул коридор внимательным взглядом, словно кого-то выглядывал, потом быстро наклонился, так что Мила не успела среагировать, и поцеловал ее.

Когда он, улыбаясь своей хитрющей улыбкой, махнул ей рукой и направился обратно к друзьям, до Милы дошло — оглядываясь, он хотел убедиться, что поблизости нет никого из учителей.

Прыснув, Мила укоризненно покачала головой — больше для вида — и тоже посмотрела по сторонам. Она очень надеялась, что в радиусе видимости нет Акулины. Хоть ее опекунша и знала, что Мила встречается с Гариком, но Миле все равно не хотелось, чтоб она увидела, как они целуются, да еще и в школе. К счастью, Акулины в коридоре не было, зато Мила поймала на себе недоброжелательный взгляд Златы Соболь — восьмикурсницы из Золотого глаза стояли всего в нескольких шагах от ребят со своего факультета.

Неприятно, когда на тебя смотрят, как на врага, но Мила не чувствовала себя виноватой в том, что Гарику нравится она, а не красавица-шатенка Злата. Пожав плечами, она развернулась и направилась на антропософию, чувствуя, как ее спину сверлит ревнивый взгляд.

На ходу она думала, что раньше такая открытая неприязнь ее расстроила бы, но сейчас было совершенно безразлично, кто и как на нее смотрит.

«И все-таки… Какое счастье, что Многолик мне не отец», — подумала она, с улыбкой на лице входя в класс.

Приподнятое настроение Милы сохранялось всю неделю. Наверное, благодаря этому она добивалась значительных успехов практически на всех занятиях. К примеру, во вторник на антропософии заставила исчезнуть с учительского стола большую жабу, применив Чары Невидимости. Правда, бесхвостое земноводное исчезло только для органов зрения и до конца урока, никем не видимое, с исступленным кваканьем прыгало по головам вздрагивающих от отвращения меченосцев. Шалопай весь вечер шарахался от сокурсников Милы, прячась по дальним углам Львиного зева, — для обоняния драконьих псов запах жаб был самой худшей пыткой.

В среду на уроке алхимии Миле удалось идеально приготовить противоядие от волкулачьего укуса на основе серебра. Амальгама долго искала, к чему бы придраться, но в своем стремлении потерпела фиаско. Вынужденная поставить Миле высший балл, она выдавила из себя оценку вместе с оглушительным зубовным скрежетом. Мила мысленно пожелала ей скорого визита к знахарям — восстанавливать поврежденные зубы.

В четверг на уроке боевой магии изучали Чары Неподвижности. Тренируясь с заклинаниями «Замри» и «Окаменей» в паре с Бледо, Мила нечаянно попала в стоящего к ней спиной Лютова. К ликованию Милы, заклинание ей удалось. С первой попытки! Племянник Амальгамы замер без движения, как раз готовясь отразить атаку Яшки Бермана, самозабвенно воскликнувшего «Хлоридос!» за секунду до этого. В итоге с урока Лютов уходил изрядно позеленевшим. К своему безграничному удовольствию, Мила отметила, что зеленый цвет Лютову совершенно не к лицу.

В пятницу на уроке левитации ей удалось поднять свое тело в воздух точно до заданного профессором Воробьем уровня и самостоятельно опуститься вниз. Она была в восторге, что наконец-то овладела левитацией собственного тела. И тот факт, что к этому моменту большинство ее сокурсников, включая Белку и Яшку Бермана, справлялись с левитацией гораздо лучше, чем это было вначале, только добавлял радости.

В тот же день после уроков у Главной лестницы Думгрота Милу ждал Гарик — сегодняшний вечер им предстояло потратить на тренировку.

— Уже решил, где будем тренироваться? — спустившись с лестницы, спросила она.

Гарик поднял голову и посмотрел на небо. Мила последовала его примеру.

Небо было сумрачным с самого утра — над Троллинбургом грязной пуховой периной зависли свинцовые тучи, словно грозя упасть на землю.

— Дождь будет, — сказал Гарик.

— Будет, — согласилась Мила.

— Предлагаю спрятаться под крышей Черной кухни.

Мила пожала плечами.

— Черная кухня так Черная кухня, — не стала возражать она.

В особняке братства Черная кухня у Гарика была своя комната. Они занимались там несколько раз, когда на улице стояла плохая погода. Это было удобно: во-первых, на стены были наложены Нерушимые Чары и Мила с Гариком не рисковали во время тренировок разнести комнату в щепки; а во-вторых, им никто не мешал, разве что друзья Гарика — Андрей с Дамиром — пару раз заглядывали поболтать, принося с собой еду для «неутомимых тружеников».

Гарик оказался прав — дождь застал их на подходе к Черной кухне; остаток пути они проделали бегом. Влетев в особняк, Мила с Гариком первым делом сняли промокшие накидки. Гарик пару раз тряхнул головой, точно как Шалопай, когда тот попадал под дождь, — на Милу полетели холодные брызги. Смеясь, она бросилась в гостиную, спасаясь от него бегством. Гарик с восклицаниями вроде «Стой! Ты слишком сухая, это надо исправить!» помчался за ней, делая вид, что хочет ее поймать.

— Студенты, что за шум?! О tempora! О mores![4] — встретил их в гостиной возмущенный окрик. — Ведите себя достойно, ибо вы находитесь в достойном месте!

Из белой мраморной урны на Милу с Гариком смотрела голова, в высоту превышающая человеческий рост. Цицерон — гекатонхейр-привратник Черной кухни — выглядел оскорбленным до глубины души.

— О-о, Цицерон, не будь занудой, — протянул Гарик.

Гекатонхейр возмущенно изогнул правую бровь и, посмотрев на него с неодобрительным прищуром, заявил:

— Animum rege, gui nisi paret, imperat.[5]

Услышав латынь, Мила ничуть не удивилась. Цицерон, дай ему волю, всех окружающих заставил бы говорить исключительно на мертвом языке давно канувшей в Лету Римской Империи. Гарик, скрестив руки на груди, ответил:

— Damn ant quod non intellegunt.[6] — Он обезоруживающе улыбнулся. — Ты просто не умеешь веселиться, Цицерон. Когда-нибудь ты сам себе до смерти наскучишь.

Гекатонхейр с негодованием фыркнул.

— Нонсенс!

— Что ты ему сказал? — шепнула Гарику Мила.

Гарик не успел ответить — услышав ее голос, Цицерон с подозрением покосился на гостью.

— Эта девочка на тебя дурно влияет! — вдруг заявил гекатонхейр и прищурил глаза, словно рассматривая Милу с особым тщанием. — Да, да, да! Сейчас я убежден в своей правоте. Ничего удивительного, с таким цветом волос… Ужасно, ужасно. — Он с сожалением посмотрел на Гарика. — А ведь прежде ты был таким серьезным юношей…

Мила уязвленно хмыкнула и, подражая Гарику, тоже скрестила руки на груди.

Гарик, заметив обиженное выражение на лице Милы, повернул ее спиной к Цицерону и, взяв за руку, повел через гостиную к двери.

— Цицерон, ты зануда! — на ходу воскликнул он, возобновляя веселье.

Сначала Мила обиженно косилась на его улыбающуюся физиономию и возмущенно хмурилась каждый раз, когда он не мог сдержать хихиканья.

— Что ты веселишься? — спросила Мила, когда они вышли в коридор и направлялись теперь к комнате Гарика. — Ничего смешного, между прочим! Ты слышал, что он ска…

Гарик резко повернулся к ней и крепко поцеловал, заставив замолчать. Потом отстранился и уверенно заявил:

— Он ревнует! — После чего взял за руку и повел дальше по коридору.

— О-о-о, ну да, конечно, — скептически протянула Мила, закатив глаза к потолку, но все равно не смогла сдержать улыбку.

Они занимались до шести вечера, пока не заметили, что на улице уже сумерки. Накидки, которые все это время провисели на вешалке у двери, высохли. Дождь за окном давно стих. Гарик засобирался следом за Милой, намереваясь проводить ее до Львиного зева. Однако не успели они выйти в коридор, как им повстречалась Злата Соболь. При виде Милы девушка помрачнела, но, быстро взяв себя в руки, перевела взгляд на Гарика.

— Гарик, тебе нужно пойти со мной, — очаровательно улыбнувшись, сказала она.

— Дела братства? Что-то срочное? Извини, но сейчас я никак не могу — мне надо проводить Милу.

— Сожалею, — сказала Злата, хотя торжествующая улыбка говорила об обратном, — но тебе нужно пойти со мной. За тобой послала Амальгама.

— Она здесь? — удивился Гарик.

— В комнате Платины, — не переставая улыбаться с фальшивой любезностью, ответила Злата. — Она просила тебя подойти прямо туда.

Гарик посмотрел на Милу.

— Не страшно, сама дойду, — невозмутимо ответила та.

Он удрученно вздохнул, но тут же улыбнулся.

— Завтра я зайду за тобой в девять утра, не проспи.

Махнув ей рукой, он подошел к поджидающей его Злате, которая не преминула одарить Милу холодным взглядом. Быстрым шагом они направились в конец коридора.

Не став задерживаться, Мила развернулась и пошла в другую сторону, на ходу подумав, что приближающиеся выходные будут последними перед испытанием. В следующее воскресенье их отвезут к руинам Харакса. Гарик был прав, решив провести дополнительную тренировку, — ведь Гурий Безродный не зря советовал им не тратить время зря, больше готовиться.

Проходя через гостиную, Мила думала только о том, чтобы быстрее покинуть Черную кухню — ей не улыбалось встретиться здесь с Амальгамой. Она уже была в двух шагах от двустворчатой двери из красного дерева и как раз проносилась мимо Цицерона, когда его голос остановил ее.

— Задержитесь, студентка! — менторским тоном велел он.

Мила удивленно остановилась и, недоуменно приподняв брови, покосилась на гекатонхейра.

— Зачем?

Цицерон напустил на себя важности.

— Чтобы выйти, нужно сказать пароль, — с видом королевского церемониймейстера сообщил он.

— Пароль? — удивилась Мила и недоверчиво возмутилась: — С каких пор?

— Вы намерены спорить, студентка? — Цицерон скосил на Милу прищуренные глаза. — С привратником Черной кухни?

Мила одарила Цицерона таким кислым взглядом, будто ей под нос сунули тарелку с манной кашей, и, закатив глаза, шумно выдохнула, давая понять, что сдается.

— Ладно, не буду я с тобой спорить, — старательно изображая миролюбие, сказала она и самым невинным тоном поинтересовалась: — И какой пароль?

Цицерон, к ее удивлению, расцвел в улыбке, будто только и ждал этого вопроса, и с довольным видом ответил:

— Ты должна сказать: «Ave, Caesar, morituri te salutant».[7]

Вспомнив книгу по латыни, которую давал ей Гарик, Мила мысленно попробовала перевести фразу. И когда, на удивление скоро, перевод всплыл в памяти, у Милы даже глаза на лоб полезли. Не было никакого пароля! Цицерон просто издевался над ней!

Мила хмуро посмотрела на привратника Черной кухни и процедила в ответ:

— Не дождешься, Цезарь недоделанный!

С этими словами она распахнула створки двери и, гордо вскинув подбородок, вышла из гостиной.

Сбегая по главной лестнице Черной кухни, Мила просто кипела от ярости.

«Morituri te salutant»… «Идущие на смерть приветствуют тебя»… Милое пожелание Цицерон припас для нее перед третьим испытанием… Чтоб эту голову без туловища засосало в урну его мраморную!

На ходу Мила придумывала тысячи пожеланий для самого Цицерона — одно ужаснее другого — и остыла только тогда, когда особняк братства Черная кухня остался за поворотом. Яростное кипение внутри нее сменилось вялостью и слабостью. Мила глубоко вздохнула и замедлила шаг.

А ведь в чем-то он был прав, этот зловредный гекатонхейр. Сейчас она вдруг поняла, что чувствует пробуждающееся волнение накануне решающего испытания. Последние дни она совсем забыла о том, что пятое апреля уже на носу. И теперь сделала для себя неприятное открытие: она не очень-то уверена в своих силах. А самым ужасным для Милы было внезапное осознание, что ей все равно, выиграет она или нет. При этом она знала, как Гарик стремится к победе. Ей казалось, он просто должен победить. Мила вдруг ощутила в себе стремительно нарастающий страх все испортить. Какая же из нее получится помощница с таким настроем?!

Вечер был промозглый. Приближаясь к Львиному зеву, Мила зябко куталась в накидку. Вспоминая все три видения, где ей являлся черный каменный город, Мила подумала, что это еще одна причина ее беспокойства. Поймав себя на том, что пытается представить в воображении руины Харакса, Мила тряхнула головой, отгоняя назойливые фантазии. Нет смысла думать о том, что от нее не зависит. В конце концов, это лишь предположение, что ее видения могут быть хоть как-то связаны с руинами Харакса. Велика вероятность того, что она ошибается.

В субботу Мила проснулась около восьми утра. Встав с постели, она окинула взглядом соседние кровати: Анжела с Кристиной громко сопели во сне, а вот Белкина постель была пуста, да к тому же еще и аккуратно застелена, словно та давным-давно проснулась. Мила переоделась, почистила зубы и спустилась вниз, первым делом решив наведаться в столовую.

Только она открыла дверь, как что-то громко взорвалось, и на голову ей посыпался какой-то мелкий мусор. Сняв с носа несколько разноцветных бумажных кружочков, в мусоре Мила опознала конфетти.

— С днем рождения!!! — воскликнуло в унисон несколько голосов.

Глядя на Белку, Ромку и Берти, Мила улыбнулась.

— Ой, а я забыла!

Берти картинно возмутился.

— Нет, вы слышали?! Она забыла, а мы тут с рассвета ее караулим. — Он театрально раздул щеки, приобретя необыкновенное сходство с профессором Воробьем, и передразнил: — Оно нам надо? Оно нам не надо. Это не наш профиль!

Ребята засмеялись, а Берти фамильярно обнял Милу за плечи и потянул к столу.

— Рудик, у тебя тут целая гора подарков, — на ходу сообщил он и добавил: — Давай ты их посмотришь, и сразу, что не надо, отдашь мне, ага?

— Берти! — возмущенно пропищала Белка.

— Я подумаю, — пообещала ему Мила.

— Отлично! — просиял он.

— Мила, он шутит! — Белка стрельнула в брата хмурым взглядом.

За столом с разных сторон сидели Фреди и Яшка Берман.

— С днем рождения, Мила! — воскликнул Яшка.

— С семнадцатилетием, — улыбнулся Фреди.

— Спасибо, — поблагодарила их обоих Мила.

На столе действительно лежала целая гора подарков — так много она еще никогда в жизни не получала. Взяв первый, самый маленький сверток, Мила развернула синюю упаковочную бумагу. В ней оказались часы с круглым циферблатом и кожаным ремешком.

— Там инструкция, — сообщил Ромка.

Он по-хозяйски вытащил из коробочки листок-вкладыш и протянул его Миле.

— Это от меня, — подтвердил он невысказанное предположение Милы.

В инструкции было сказано:

До руин Харакса участники испытаний добирались три часа. Шестерых студентов Думгрота везли две кареты: в одной ребят сопровождал профессор Безродный, в другой — Владыка Велемир, по традиции всегда присутствующий на последнем испытании.

Наконец карета, в которой, кроме куратора Соревнований, находились Мила, Гарик и Фреди, остановилась. Мила посмотрела на Гарика. Он в ответ беззаботно улыбнулся ей.

Выйдя из кареты, Мила огляделась. Позади был лес и тропа, по которой они приехали, а впереди — уродливым нагромождением камней лежали руины, за которыми открывался вид на морскую равнину.

Солнца не было, и, возможно, поэтому все вокруг казалось серым. Но у Милы возникло сильное чувство, что нечто угрюмое и враждебное исходит от застывшей громады развалин впереди — девушка словно бы почувствовала дух этого места, немой и неподвижный, но опасный, как притаившийся в траве острозубый капкан.

По ногам скользнул слабый порыв ветра, о чем-то смутно напоминая Миле, но о чем — она не могла бы сказать. Она видела эти руины впервые, но, казалось, это место было ей хорошо знакомо, как будто она уже много раз бродила здесь.

— Дежавю,[8] — тихо пробормотала себе под нос Мила.

Она пыталась вспомнить свои сны, в которых бродила по развалинам какого-то места, но сейчас она не могла бы сказать наверняка, что в ее сновидениях это были именно руины Харакса. Полуразрушенная крепость впереди была одновременно похожа и не похожа на каменные развалины из ее снов.

Тем временем подъехала вторая карета и остановилась невдалеке от первой. К Миле, Гарику и Фреди присоединились Улита, Капустин и Лютов. Владыка остался стоять в стороне.

Профессор Безродный вышел вперед и повернулся лицом к шестерым участникам испытаний. За его спиной раскрытой пастью окаменевшего чудовища зияли арочные ворота древней крепости.

— Из руин Харакса есть два выхода, — произнес куратор Соревнований. — Первый — тот, что вы видите перед собой. Второй, ведущий к морю, — с другой стороны. Ваша задача — пройти руины. Вы должны будете войти в северные ворота и выйти через южные, где вас будут ждать судьи. Тот, кто справится первым, выиграет это испытание. На выполнение задания вам дается три часа.

Мила только сейчас заметила, что в радиусе видимости нет судей. Кроме сошедших с козел кучеров, Владыки Велемира, профессора Безродного и шестерых участников Соревнований поблизости никого не было. Она помнила слова Гурия Безродного, что последнее испытание будут судить деканы факультетов. Значит, Альбина, Орион и Амальгама сейчас находятся по другую сторону руин Харакса.

— Как куратор Соревнований, — продолжал профессор Безродный, — я должен напомнить вам, что в руинах Харакса вы будете одни, соответственно, вам придется полагаться только на самих себя. Я или судьи сможем прийти на выручку только в том случае, если кому-то удастся выбраться из руин и сообщить, что нужна помощь. Надеюсь, вы понимаете — рассчитывать на то, что будет кому пойти за подмогой, если вы попадете в беду, не стоит. Поэтому будьте предельно осторожны.

Он обвел взглядом участников Соревнований — все шестеро смотрели на него в ожидании. Мила не знала, как чувствуют себя соперники, но ее волнение было таким сильным, что ладони похолодели и стали влажными. А Гарик… Она подняла на него глаза: Гарик улыбался — едва заметно, лишь уголками губ. На его лице не было беспокойства, только предвкушение.

— Я желаю вам удачи, — сказал профессор. — Третье испытание началось. Руины Харакса ждут вас.

Внешняя и внутренняя стены крепости спереди сохранились относительно хорошо — в обе стороны от ворот уходил широкий коридор. Улита и Лютов сразу свернули вправо, а Фреди с Капустиным — влево.

— Они надеются, что проход не завален до самых южных ворот, — сказал Гарик, посмотрев вслед сначала одной паре соперников, потом другой.

Мила вскинула на него глаза.

— Пойдем за кем-то из них или?..

— Или, — с улыбкой кивнул Гарик. — Если будем плестись в хвосте, то рискуем прийти вторыми. Хотя можем просто нарваться на обвал, и тогда придется идти обратно, а это значит — начинать все сначала. Пойдем прямо.

— Через город мертвых магов? — спросила Мила.

Гарик кивнул и поправил:

— Через мертвый город мертвых магов.

Они прошли под высокой каменной аркой, когда-то служившей городскими воротами, и устремились в глубь крепости.

Полуразрушенные улочки древнего поселения напоминали лабиринт. В каменных сооружениях почти нигде не было крыш, часто отсутствовала одна или две наружные стены. Дверные и оконные проемы зияли пустотой. Узкие коридоры улиц сменялись открытыми площадками, каменные развалины — мраморными. Кое-где встречались осколки глиняной посуды.

Находясь внутри крепости, Мила с Гариком почти сразу определили, что и с западной и с восточной стороны есть завалы — крепостные стены в некоторых местах словно обрывались, образуя прогалины, и вырастали уже далеко впереди. Это означало только одно — их соперникам придется вернуться обратно и последовать тем путем, который выбрали Мила с Гариком. Прогалина в крепостных стенах с левой стороны была ближе к главным воротам, поэтому Мила не удивилась, когда первыми их нагнали Фреди и Капустин.

Огибая каменную калошу, Мила задумалась, чем же могло быть прежде сооружение такой странной формы, когда за ближайшей стеной вдруг послышался лязг падающих камней. Гарик резко вскинул руку с перстнем по направлению источника звука — топаз вспыхнул золотом, готовясь выбросить порцию атакующей магии.

— Черт, так недолго снова ногу подвернуть, — раздался из-за стены знакомый голос Капустина.

Не прошло и двух секунд, как из провала в стене появилось лицо его обладателя. Сергей многозначительно покосился на золотистый топаз. Гарик ухмыльнулся и опустил руку.

— Э-э-э… — протянул Капустин, — еще не видел, есть ли угроза, а уже выпустил магию?

— Превентивные меры, — сказал Гарик. — В следующий раз, если будет много шума, буду знать, что это ты, Капустин, и даже пальцем не пошевелю.

Тот недовольно нахохлился.

— Было разумнее применить левитацию, Сергей, — следом за Капустиным из провала в стене появился Фреди, — а не лезть через эту груду камней.

— Он уже усвоил, — улыбнулся Гарик и, кивнув на восток, спросил: — Обвал?

Фреди кивнул.

— Да. Одна из башен рухнула. Для левитации высоко — пришлось возвращаться обратно.

— С западной стороны тоже обвал, только дальше, — сказал на это Гарик. — Так что Улита с Нилом скоро будут дышать нам в спину.

— Не хочется, чтобы они нас догнали, — вступила в разговор Мила. — Может, поторопимся?

Теперь они шли сквозь разрушенный крепостной город вчетвером. Возможности разойтись в разные стороны на этом отрезке пути просто не было: некоторые проходы были завалены камнями, другие — заросли деревьями и кустарниками.

Наконец, пройдя под полуразрушенной аркой, они вышли на довольно просторную площадку, посреди которой угадывалось мраморное квадратное возвышение с несколькими сохранившимися колоннами. Остальные, разбитые и наполовину ушедшие в землю, лежали тут же.

— Что это было? — обращаясь неизвестно к кому, спросил Капустин.

— Похоже, площадка с фонтаном, — ответил Гарик. — В центре есть резервуар для воды, видишь?

Ребята подошли ближе, разглядывая осколки некогда великолепного сооружения. Вполне вероятно, что это место было предназначено для отдыха, а фонтан служил украшением. Мрамор был неровного серого цвета. Мила подумала, что настоящий цвет этих колонн, наверное, прячется под толстым слоем грязи и пыли, скопившейся на их поверхности за последние века. Казалось, даже дожди не смогли бы смыть этот серый нарост.

Вокруг фонтана сквозь трещины в мраморных плитах пробивалась молодая трава. Создавалось впечатление, что земля медленно, но неотвратимо поглощала эту разруху, затягивала в себя мертвые камни, оставленные человеком в забытьи.

Мила подняла ногу и ступила на мраморное возвышение. Луч солнца, на миг пробившийся сквозь серое полотно неба, ослепил ее. Мила зажмурилась и непроизвольно схватилась рукой за колонну.

— Теплая, — вслух сказала она, прежде чем открыть глаза — слишком уж удивило, что мрамор под ее рукой был словно нагрет солнцем, несмотря на прохладный, облачный день. — Как такое может быть?

Никто ей не ответил. Почувствовав, что солнце больше не бьет в глаза, Мила, раскрыв веки, обернулась — и потрясенно застыла.

Рядом не было ни Гарика, ни Фреди, ни Капустина. А место, в котором она очутилась, мало напоминало руины Харакса.

Она стояла совершенно одна на длинной террасе с огромными белоснежными колоннами. Над головой у нее завис темно-фиолетовый купол. Сквозь арочные проходы в стене Мила разглядела массивные деревянные стеллажи, которые поднимались до самого потолка и исчезали где-то в сумраке смежного с террасой помещения.

Ей понадобилось время, чтобы понять, что произошло. Спустя минуту или две ее сознание дало пугающий ответ — она очутилась в одном из осколков чужих миров, разбросанных в руинах Харакса. Случилось это, когда она коснулась рукой колонны, которая, вне всяких сомнений, была входом в этот мир.

Первым чувством была паника. Что ей теперь делать? Отсюда нужно выбраться! Но как?! С трудом уговорив себя собраться с мыслями, Мила начала рассуждать.

Если есть вход в этот мир, то должен быть и выход. Заметив, что до сих пор держится за колонну — не ту, до которой дотронулась в руинах Харакса, а здешнюю, — Мила опустила руку и вновь прикоснулась к теплому мрамору. Надежда на то, что выход будет в том же месте, что и вход, не оправдалась — ничего не произошло.

Значит, выход придется искать, мысленно решила Мила. Она бросила взгляд в сторону виднеющихся в арочных проемах стеллажей. Там лежали книги — множество притягивающих взгляд фолиантов. Каждая из таких книг должна была весить полпуда — не меньше.

Словно зачарованная, Мила пересекла террасу — ее шаги гулко звучали в абсолютной тишине — и прошла под аркой. Она медленно продвигалась мимо стеллажей, изучая взглядом полки. Протянув руку, Мила на ходу провела кончиками пальцев по толстым корешкам. Надписей не было, но кое-где имелось тиснение в виде каких-то непонятных символов. Заметив на одной из полок книги поменьше размером, Мила остановилась и сняла одну из них.

Название, как и текст вообще, отсутствовало. Зато в центре кожаного переплета было углубление, в котором, словно в глазнице, лежал круглый и прозрачный шар с черным веретенообразным ядром посередине. Несколько секунд Мила не могла отвести взгляда от этого шара. Ощущение было такое, словно она заглянула в чьи-то глаза. Самым странным было, что эти глаза, казалось, тоже смотрели на нее — пристально, с интересом. Повинуясь порыву, Мила раскрыла книгу на середине. От чистых листов повеяло ароматом роз и сирени. Мила перелистнула страницу — на ощупь бумага была как шелк.

Странно, подумалось ей, почему все страницы в книге чистые? Большая и объемная, эта вещь никак не могла быть записной книжкой или дневником. Так почему же листы чистые?

Стоило Миле подумать об этом, как на страницах вдруг стал появляться текст. Нанесенные неизвестным Миле писчим материалом, на шелковой бумаге проступали знаки и символы, абсолютно незнакомые ей. Ни один известный ей алфавит не имел даже приблизительного сходства с теми линиями и завитками, которые складывались на бумаге в некое подобие слов. Хотя узор, который образовывали непонятные символы, скорее напоминал не слова, а сплетение ветвей в древесных кронах.

Мила внимательно всмотрелась в странное подобие текста, словно пытаясь разобраться в нем, разгадать, какой смысл в него заложен, о чем рассказывают эти знаки и символы. Она изучала то сами символы, то сложенный из них древесный узор.

— Ох! — громко выдохнула Мила, когда в ее голове вдруг возникла картинка.

Образ был очень яркий… Он возник в ее воображении, словно сцена из книги, как бывает, когда читаешь роман и словно видишь наяву то, что происходит на его страницах. На короткий миг она увидела…

Заснеженная площадь… Одетые в снежные шубы и шапки мраморные памятники… Перед ней стоит Гарик и протягивает ей руку… Мила вкладывает свою руку в его ладонь, и он бережно сжимает ее пальцы…

Мила тяжело задышала. Ее била крупная дрожь. Не желая этого, но не имея сил сопротивляться, Мила снова посмотрела в книгу. Символы появились уже на другой странице, которая лишь секунду назад была чистой. Мила вгляделась в причудливый текст, словно бы собиралась прочесть его. Конечно же, она не смогла сложить символы ни в слова, ни в предложения. Но она снова увидела в своей голове картинку…

Солнце опускается за горизонт… Свет вокруг радостно-оранжевый… В нескольких миллиметрах от ее лица — лицо Гарика… Глаза у него необыкновенно синие, таких просто не бывает… Он целует ее…

— Что это такое? — почти беззвучно прошептала Мила. — Как?! Откуда?!

Она отстранила книгу и уставилась на нее с подозрением, начиная сомневаться, что «книга» — это правильное название для этой вещи. Потом отложила и взяла другую. У этой был черный кожаный переплет, а в центре, как и у предыдущей, — углубление с прозрачным шариком внутри. Веретенообразное черное ядро шара на мгновение притянуло к себе взгляд Милы. Чувствуя себя так, словно ее лихорадит, Мила раскрыла книгу. От потемневших, шершавых листов потянуло запахом гари, а на страницах стало проступать уже знакомое Миле «древесное» письмо.

В этот раз она не пыталась разобраться в символах и знаках, а лишь мельком пробежалась по ним взглядом. Но ее сознание словно умело подобрать нужный ключик к расшифровке незнакомого письма, потому что в воображении почти мгновенно развернулась сцена…

Огромный зал, где все стены задрапированы черным, а окна занавешены темным бархатом… По стенам и под потолком словно в агонии пляшут алые блики… В центре зала, на высоком постаменте, стоит хрустально-каменная чаша с пульсирующей кровавой луной внутри… Перед Милой — фигура рыжеволосого человека в черном одеянии до пола… Он произносит заклинание… Прямо в нее летит волна огня, но, ударившись о ее грудь, отскакивает и возвращается… Фигуру рыжеволосого человека охватывает пламя… Пепел на полу…

Мила с усилием оторвала взгляд от страниц. Ее сердце колотилось, словно сумасшедшее. У нее было чувство, будто нечто прямо сейчас выворачивает наизнанку все ее существо, заглядывает в самые дальние уголки ее души и вытягивает наружу старые воспоминания. Мила почувствовала острое желание броситься вон из этого помещения с книгами, но ноги словно приросли к полу. Вместо того чтобы сбежать, Мила перелистнула несколько сухих страниц цвета горчицы. По бумаге в тот же миг побежала вязь из символов и знаков, а в воображении Милы уже ожила новая сцена…

Освещенная факелами пещера… Увязший в огромной паутине Берти, а под ногами у него — гора золота… Чудовищное существо с лицом и телом человека, но с паучьими лапами вместо ног направляет на Берти струю огня… Огонь перекидывается на человека-паука и, охватив его, тут же падает на пол, словно смытый водяной волной… Рука, принадлежащая чудовищу, тянется к ней, к Миле… Боль… Темнота…

Мила отбросила книгу в сторону, вытерев со лба крупные бусины холодного пота. Но не имея сил противостоять непреодолимой тяге, тут же схватила с полки еще одну книгу: обтянутую багряной кожей, с тиснением в виде корабля с поднятыми парусами. В центре обложки — все то же углубление с прозрачным, будто стеклянным, шаром. Черное веретенообразное ядро внутри шара на один короткий миг показалось Миле живым, но она тут же и думать забыла об этом, торопясь открыть книгу.

С мягких, словно свежее постельное белье, листов пахнуло травами, луговыми цветами и лесом. Запах был таким чудесным, таким волшебным, что Мила даже выдохнула с облегчением. Такой запах не может быть предвестником плохих воспоминаний. Страницы, которые пахнут весной, не могут рассказывать страшные истории.

Пока она думала об этом, на белоснежной бумаге начал проступать текст: черточки и завитки сплетались в непонятные символы; символы, объединяясь друг с другом, рисовали древесную крону… Мила следила глазами за рождающейся на бумаге историей, даже не надеясь прочесть ее, но уже зная, что увидит эту историю в своем воображении, потому что так происходит всегда, когда читаешь книгу…

Но к этой истории она оказалась не готова.

Судорожно глотая воздух, она пыталась прогнать картинку, возникшую в ее воображении, но ничего не выходило…

Танцующие на фоне неба в смертельной схватке пегасы: белый и черный… Молнии, раскалывающие чернильную синь небосвода… Ей улыбается светловолосый юноша-эльф… Красивый, он похож на сошедшего с неба ангела… В воздухе со свистом проносится золотая молния… В груди юноши торчит золотое копье… Изумрудные глаза, в которых плещутся мириады созвездий, смотрят удивленно, растерянно… Пронзенное копьем тело вспыхивает звездной россыпью… и исчезает навсегда…

— Горангель…

Мила услышала свой голос словно издалека. Он прозвучал так странно: наполовину всхлип, наполовину шепот. Она что было сил зажмурила глаза, пытаясь прогнать видение, которое не желало уходить из ее сознания. Сцена на поляне Асфодела теперь прокручивалась в ее голове с самого начала.

— Горангель, — с мукой в голосе простонала Мила, видя в своем воображении растерянный взгляд его изумрудных глаз.

Эта картина не хотела уходить. Она все повторялась и повторялась, как если бы Мила раз за разом перечитывала одну и ту же главу в книге. Горангель снова и снова умирал в ее голове. И ей казалось, что еще немного — и она сойдет с ума, если это не прекратится. Она, кажется, то шептала, то кричала, повторяя, как наваждение, одно и то же имя: «Горангель»… И все ее существо разрывала на клочки непереносимая мука… Она не могла больше видеть, как он умирает!

— Мила!

Знакомый голос на миг отвлек ее от стоящей перед глазами сцены. А потом какая-то сила выбила из ее рук книгу.

Мила словно очнулась. Перед ней стоял Гарик. Он держал ее лицо в своих ладонях и смотрел на нее взволнованным взглядом.

— Ты плачешь, — удивленно произнес он.

Но Мила уже не просто плакала, она рыдала. Гарик крепко обнял ее, его руки успокаивающе гладили ее по волосам. А Мила никак не могла остановиться, словно накопившаяся внутри боль вырвалась на волю после долгого заточения.

Когда рыдания Милы стихли, Гарик твердо произнес:

— Мы должны выбраться отсюда.

Мила подняла на него глаза и кивнула.

Они шли вдоль террасы, от одной колонны к другой, и Гарик, крепко держа Милу за руку, свободной рукой прикасался к белоснежному мрамору колонн. Он искал выход.

— Это все книги, — на ходу поясняла свои слезы Мила. — Они… они читали меня.

Ее голос предательски дрогнул, выдав тот ужас, который она испытала.

— Они читали меня, — продолжала Мила, — словно книгой была я. Это… неприятно. Чувствуешь себя так, словно что-то копошится у тебя внутри, изучает тебя, как… как будто ты вещь! Эти книги, они… забирались ко мне в голову, вытаскивали наружу все мои воспоминания… Даже самые худшие.

Она тяжело вздохнула.

— Той книге — последней — понравилось перечитывать мое самое болезненное, самое плохое воспоминание. Как будто, чем сильнее эмоции, связанные с этими воспоминаниями, тем больше удовольствия от чтения… меня.

Мила зажмурилась и тут же почувствовала, как Гарик крепче сжал ее кисть в своей руке, словно напоминая, что он рядом, что все хорошо.

— На обложке каждой книги есть прозрачный шарик с черным ядром, похожим на веретено. Шарики словно вдавлены в обложку… Я не сразу догадалась, хотя… это ведь было так похоже, так очевидно!.. Это их глаза, Гарик! Так они видели меня. С помощью этого глаза они меня читали.

Мила скривилась, как от зубной боли, и потрясла головой.

— Ужасное место. Не могу представить себе мир хуже, чем тот, где книги… читают людей.

Она бросила косой неприязненный взгляд на высокие арки, которые словно проносились мимо них, хотя на самом деле это Гарик с Милой чуть ли не бежали, а изрезанная арками стена оставалась неподвижной. Стеллажи с книгами, выныривающие из арок через каждые десять шагов, не казались ей теперь мертвым симбиозом дерева и бумаги. Там был разум — чужеродный и пугающий. Милу не покидало чувство, что этот разум и сейчас знает о присутствии рядом двоих людей.

Она повернулась к Гарику, заметив, как его ладонь коснулась очередной колонны, и вдруг… Камень, разруха, заросли можжевельника — они снова очутились в руинах Харакса.

От облегчения Мила прислонилась к ближайшему осколку стены и сползла вниз, сев прямо на землю. Гарик присел рядом. Несколько минут они молчали, приходя в себя. Навалился запоздалый страх — они ведь могли так и не выбраться из чужого мира и остаться там навсегда. Первой заговорила Мила.

— Тот мир, в осколке которого мы сейчас были… Если там существуют книги, которые умеют читать людей… — Мила запнулась и поправила себя: — Живых существ, то значит, там есть те, кого можно читать. Там есть люди, такие, как мы, или кто-то похожий на нас!

Гарик помрачнел, по-прежнему крепко сжимая руку Милы в своей.

— Если так, то я им не завидую, — сказал он. — Наш мир мне нравится больше.

Они еще минуту помолчали, потом Гарик посмотрел на Милу, дождался, пока она ответит на его взгляд, и спросил:

— Ну что, пойдем дальше?

Она вздохнула.

— Пойдем.

Они снова шли вдвоем и не знали, где сейчас могут быть их соперники. Небо над Хараксом тем временем потемнело еще больше — облака налились свинцом. В одном месте, где полуразрушенные улочки образовали развилку, им пришлось остановиться.

— Это настоящий лабиринт, — сказал Гарик, по очереди глядя то на один проход, то на другой. — До того как превратиться в руины, Харакс, судя по всему, был довольно большой крепостью. Здесь должно было жить немало людей. И ведь все они были магами. Откуда? Тогда — и так много…

Слушая увлеченный голос Гарика, Мила поднялась на пару ступеней по лестнице, которая вела на вершину оставшегося от стены осколка. Видимо, когда-то здесь был вход в какое-то место. Она подумала, что если подняться повыше, то можно будет увидеть, куда им идти дальше.

— В этих руинах тайна на тайне, — продолжал Гарик. — Хотел бы я узнать, что происходило в крепости Харакс до того, как она была разрушена и все, кто здесь жил, сгинули в неизвестности.

Мила поднялась еще на несколько ступенек. Голос Гарика негромко звучал у нее за спиной, когда обе ее ноги ступили с последней ступеньки на вершину сохранившегося куска стены, и вдруг… пропал.

Она обернулась, чтобы узнать, почему Гарик замолчал, — тотчас ее легкие потребовали больше воздуха, и Мила сделала глубокий вдох.

Гарика не было — он исчез. Точно так же, как исчезли и руины Харакса. Мила снова попала в ловушку чужого мира.

Это было жутковатое и одновременно завораживающе место. Небо переливалось всеми оттенками сиреневого и фиолетового: яркими, сочными, манящими. Небесное лиловое море словно перечерчивали белые струи. Похожие следы оставляли в мире людей самолеты. С той лишь разницей, что здесь таких следов было невероятно много — бесконечно много. И эти полосы не были прямыми: они извивались, сплетались друг с другом, словно струйки воды, сбегающей по горным камням. Мила стояла с запрокинутой вверх головой и от восторга еле дышала. Ей вдруг показалось, что она попала внутрь сиреневого камня, который носил в своем волшебном перстне Гурий Безродный. Это был мир чароита.

Вокруг простиралась пустынная местность. Под ногами Милы лежала сухая земля, местами — россыпи мелких горных камешков. Вдалеке — слева и справа от нее — виднелись причудливой формы скалы, напоминающие птичьи крылья. Горизонт тонул в дрожащем мареве.

Мила вспомнила, как оказалась здесь: она поднялась по небольшой лестнице. Ей снова не посчастливилось обнаружить вход в другой мир.

— Нужно искать выход, — вслух сказала Мила, окидывая взглядом пустынный ландшафт. — Вот только… где его искать?

И впрямь — как можно найти что-то здесь, где нет ничего, кроме земли под ногами и неба над головой? Правда… были еще скалы. Подумав, Мила решила, что выход обратно в ее мир может быть возле скал. Оценив расстояние, она нерешительно побрела в сторону той скальной цепи, которая, на ее взгляд, была ближе.

По-змеиному тихое шипение сухой земли под ее ногами сменялось более громким шорохом мелких камней. После первых нерешительных шагов Мила пошла быстрее. Этот мир был по-своему красив. Мила не могла совладать с собой, через каждые два шага поднимая глаза к небу. Мир чароита был пустынным и, казалось, безжизненным, но сиреневое небо, исчерченное белыми струями, завораживало. Однако, несмотря на все свое великолепие, этот мир был чужим. Мила боялась его и поскорее хотела вернуться назад — в свой мир, поэтому шла вперед все быстрее и быстрее. Но, пройдя не больше тридцати метров, она вынуждена была остановиться. Впереди, в земле, зиял провал.

Громко выдохнув от досады, Мила уже собиралась повернуть назад, но что-то остановило ее. У нее было странное чувство, будто там, в провале, есть нечто живое. Она сделала несколько шагов вперед, подошла к самому краю обрыва и с опаской посмотрела вниз.

Внизу была темнота. Возможно, из-за нее провал показался Миле бездонным — трещина мира, разлом, у которого нет и не может быть дна. На несколько долгих секунд Мила забыла о необходимости дышать, немигающим взглядом глядя в глубину провала, но потом тряхнула головой, отгоняя наваждение.

Сделав три шага назад, она повернулась к провалу спиной, испытывая какой-то суеверный страх перед темной глубиной, только что открывшейся ее взору, и решительно пошла обратно. Мила очень надеялась, что путь к скалам, которые вырастали из земли в другой стороне, ей ничто не преградит. Однако не успела она сделать и десяти шагов, как из подрагивающего марева ей навстречу вышел настоящий великан.

Чувствуя, как ее глаза расширяются от ужаса, Мила попятилась, одновременно невольно рассматривая идущего прямо на нее монстра.

Его тело по строению походило на человеческое, за исключением того, что острые колени были словно вывернуты назад, а позади то и дело бился о каменистую почву длинный змеевидный хвост. Зато его кожа однозначно не имела ничего общего с человеческой. Не была она похожа ни на звериную шерсть, ни на чешую ящеров. Кожа этого существа была слизкой и словно источала слабые сероватые пары.

Великан приближался. На Милу смотрели изливающие дымчато-желтое сияние глаза в узких прорезях тяжелых бугристых век. Сквозь трепещущие ноздри почти неразличимого на лице носа вырывалось свистящее дыхание. На голове у великана Мила заметила рога, похожие на бычьи. Внешним видом он очень смахивал на демона. Но демоном он не был. Он был всего лишь жителем этого мира. Как и осколок его мира, этот великан был пленником руин Харакса. И Мила молилась, чтобы он был здесь единственным.

Она продолжала пятиться, в то время как демон-великан вдруг остановился и, вытянув вперед шею, широко раскрыл пасть и издал воинственный крик. Звук был похож на камнепад. Мила, неудачно поставив ногу, едва не упала. С трудом сохранив равновесие, она вскинула на великана огромные от ужаса глаза. Он вновь заревел. От его низкого громоподобного крика сердце Милы сжалось от страха и на какое-то мгновение словно перестало биться. Только теперь, когда великан был ближе, стало видно, насколько он огромен — точно как каменный тролль на Главной площади Троллинбурга.

«Не бежать, — внушала себе Мила, стараясь не поддаваться страху. — Только не бежать».

Она понимала, что он догонит ее в два счета. Догонит — и разломит напополам, как галетное печенье. Судя по его голодному взгляду, Мила ни на секунду не сомневалась, что для этого огромного «демона» она сейчас не более чем еда. Он застрял в крошечном осколке, оторванном от своего мира, — если здесь и была пища, то ее явно было недостаточно.

Уже в следующее мгновение Мила поняла, что угадала верно. Великан больше не желал медлить, он изучил ее и счел легкой добычей. В очередной раз изрыгнув из пасти звук камнепада, он бросился на Милу.

«Что ты будешь делать, если на тебя, нападет тролль?..» — эхом в ее голове прозвучал вдруг голос Гарика.

— Замри! — воскликнула Мила, направив в сторону великана руку с перстнем, и охнула, когда ничего не произошло — карбункул не вспыхнул малиново-красным светом, как обычно, словно вся его магия спала крепким сном!

— Замри! Окаменей! — безрезультатно кричала она. — Агглютинацио!

Ничего не выходило — магия не действовала!

В этот момент Мила вскрикнула и пошатнулась — отступая, она забыла, что позади нее обрыв; ее нога ступила на самый край каменистой почвы, пятка повисла в воздухе. Резко рванувшись вперед, Мила чудом удержалась на ногах и не упала в провал, черной пастью распахнувшийся позади нее.

Подняв глаза, она увидела, что великан уже в трех шагах. Казалось, что на нее надвигается огромная гора, которая вот-вот погребет ее под собой.

— О, черт, — упавшим голосом прошептала Мила, каменея от ужаса.

Из последних сил пытаясь преодолеть сковывающий ее страх, Мила воскресила в своем воображении образ: огромный тяжелый камень превращается в воздушный шар и…

Ничего не произошло! Она не смогла левитировать!

— О, черт! — уже с истеричными нотками в голосе воскликнула она.

Еще одна попытка — тщетно. Левитация просто не действовала в этом мире, точно так же, как не имел здесь силы ее карбункул!

В этот миг Миле почудилось, что источающие желтое сияние глаза великана нависли прямо над ней — так он был близко! Мила уже не понимала, дышит она или нет, кричит или онемела.

«Используй то, что у тебя хорошо получается…» — учил ее Гарик.

В воображении фонтаном брызнули красные шары. Земля под ногами словно уплыла. Раздался звук, похожий на хлопанье крыльев…

В следующее мгновение Мила вновь почувствовала под ногами твердую почву. Прямо перед собой она увидела широкую, как гора, спину великана.

Магия не действовала в этом мире, но тотем Милы — сова — был неотъемлемой частью ее самой, они были неразделимы! Только что ее тотем спас ей жизнь…

Она еще не успела толком осознать, какой участи чудом избежала, как последовала новая угроза — хвост «демона» взвился над землей, и Мила лишь в последний момент успела уклониться от удара.

Не теряя больше времени, Мила повернулась и побежала. Но не удалось ей пробежать и пяти метров, как позади нее раздался рев — великан обнаружил только что потерянную добычу. За спиной послышались сотрясающие землю удары. Она обернулась — великан нагнал ее в два шага.

По наитию, от страха почти ничего не соображая, Мила вновь применила защитный прием Тотем-оборотень, обернувшись двумя десятками неясытей. И вновь оказалась за спиной демона-великана.

В этот раз он не был сбит с толку ее внезапным исчезновением. Он обернулся почти мгновенно и снова кинулся на нее, рыча от бешенства. Бычьи рога нацелились прямо на Милу…

Опять в воображении мелькнули красные шары. Зашумели крылья двух десятков всполошенных птиц. А потом в сознании, на миг оторванном от тела, полыхнула яркой вспышкой боль: она была словно нигде и всюду.

Мгновение — и у Милы снова было тело. Непроизвольно она охнула и схватилась за кисть правой руки — у основания пальцев алой чертой появилась длинная, хотя и неглубокая царапина. Видимо, рог великана задел крыло одной из птиц — пусть только на миг, но все же неясыти были реальными, из плоти и крови.

Рев рогатого монстра оглушил ее. Мила тот же час забыла о своей ране и, повинуясь инстинкту, а не разуму, отскочила назад. И тут же поняла, что опять оказалась на самом краю обрыва.

Великан тряхнул головой — из его рта во все стороны брызнула слюна, источающая серые испарения, точно такие же, какие исходили от его словно покрытого слизью тела. Безумная ярость демоноподобного существа, от которого раз за разом ускользает такая желанная и, казалось бы, легкая добыча, бросила его на Милу.

От ужаса Мила окаменела. Казалось, в этот раз даже ее сильная связь с тотемом и инстинкт самосохранения отказали ей! Великан прыгнул…

В последнее мгновение Мила все же опомнилась. То, что заставило ее прийти в себя, было не мыслью, не волей, а просто желанием жить. Она успела — и в воздух взлетело два десятка рыжевато-серых неясытей.

Когда ее ноги вновь стояли на земле, Мила увидела, как с ревом, от которого воздух, казалось, трещал по швам и разрывался на лоскутки, демон-великан летит прямо в пропасть. Его туша тяжело сорвалась с обрыва и исчезла из вида.

Не успела Мила подумать о том, что ярость сыграла с ее противником злую шутку, заставив его забыть об осторожности, как воздух рассек свистящий звук. И в тот же миг что-то цепко схватило Милу за щиколотку левой ноги.

Она вскрикнула — конец змеиного хвоста великана обвил ее ногу. Упав, Мила тут же поняла, что хвост тянет ее в пропасть. Зачем-то зажмурив глаза, она что было сил завизжала. Мгновение — и ее тело уже болталось на краю пропасти, а сама Мила отчаянно цеплялась руками за край обрыва. Ни на что не надеясь, она дернула ногой, и хвост неожиданно отпустил ее. Вновь раздался рев великана, но в этот раз в нем не было угрозы — он звучал жалобно и с каждой секундой все тише.

Мила отчаянно цеплялась пальцами за край обрыва, стараясь не смотреть вниз. Она уже видела тьму провала — у этой тьмы не было дна. По крайней мере, для нее, для Милы, его не было. Если она сейчас сорвется, то умрет раньше, чем ее тело коснется дна, — ее сердце просто разорвется в падении.

Но и вверх она смотреть не могла, потому что вверху было спасение — от мысли об этом ее охватывало отчаяние, ведь надежды на спасение у нее не было, она висела уже на самых кончиках пальцев.

Мила крепко зажмурилась, пытаясь придумать что-либо, способное спасти ее. Она старалась не дышать и одновременно была близка к тому, чтобы выпустить вопль страха и отчаяния. Но сдерживалась — любое движение могло стоить ей жизни. Жизни… Какая разница? Шансов не было — она чувствовала, как скользят по камням мокрые от пота пальцы. И бесполезно выискивать в уме выход. Она слишком привыкла обращаться за помощью к магии, а магия здесь не действовала.

Пальцы продолжали скользить, и Мила словно со стороны слышала короткие тихие всхлипывания, одновременно удивляясь тому, что эти нелепые звуки издает она сама. Ее существо как будто раздвоилось: одно превратилось в безликий и бездумный сгусток страха и паники, а другое с каменным безразличием наблюдало за происходящим. Мила уже висела на краю обрыва на одних лишь крайних фалангах пальцев. Ее мысли были похожи на броуновское движение.

Не хочу быть избранной… Рядовой быть… Почему я?.. Не хочу быть здесь… Ромка смог бы… Он должен был… Не я… Сосновый бор в Плутихе… Домой… В Троллинбург… Я не хочу падать… Не хочу в эту темень… Дна нет… Гарик…

В последний момент Мила не выдержала. Она опустила взгляд вниз — тьма внизу словно только этого и ждала. Мила почувствовала, как тьма обрадовалась, как она теперь зовет ее к себе. Дыхание застряло в горле Милы, как в первый раз, когда она встретилась взглядом с этой тьмой. Какие к черту догадки?! Теперь она знала наверняка — у этой тьмы нет дна. Тьма внизу была живой, как книги, которые способны прочесть человека. Это был чужой мир — то, что в привычном мире было мертвым, здесь нелепым, жутким образом оживало. Под Милой, внизу, была живая, бездонная и голодная тьма. Она звала.

«Иди-и ко мне… Иди-и…»…

Мила услышала свой громкий всхлип и почувствовала солоноватый привкус на губах — слезы. Ей было так страшно… Лучше бы ее разорвал великан — в этой смерти, по крайней мере, не было бы ничего неизвестного. Господи, она не хочет кормить собой эту тьму!

Изо рта вырвался судорожный выдох, когда одеревеневшие пальцы резко, в одно мгновение, соскользнули с края обрыва, и Мила поняла, что это конец — она падает…

Сердце как будто взорвалось, и сознание в тот же миг стало ускользать от нее. В последний момент она обрадовалась этому спасительному беспамятству — лучше ей не знать, что с ней будет дальше, — но тут в тело словно вонзились стальные клещи. Ее встряхнуло и кинуло на каменную стену обрыва. Колени вспыхнули болью, мгновенно заставив ее вынырнуть из беспамятства, в которое она только что стремительно погружалась. Другая боль вспорола ее руку чуть выше кисти. Мила закинула вверх голову — глядящие на нее черные глаза были ей знакомы.

— Держись! — натужно, словно через силу, произнес холодный голос и скомандовал: — Хватайся второй рукой за край обрыва!

Мила вскинула руку — пальцы поймали каменный выступ.

— Ищи опору ногами! — продолжал командовать холодный голос.

Ее ноги послушно заелозили по стене обрыва, но опоры не было, и они лишь беспомощно скользили по камням. Но, кажется, от этого все равно была польза. Мила словно отталкивалась от стены, помогая руке, тянущей ее вверх. Она слышала, как тьма внизу разочарованно стонет и зовет ее с еще большей силой, чем прежде.

«Иди ко мне-е!.. Ко мне-е!..»…

То живое, что было внизу, не хотело отпускать ее. Мила старалась не слушать, сосредоточиться на руке, держащей ее мертвой хваткой. Ее голова уже поднялась над краем обрыва. Локтем Мила ощутила твердую опору, почувствовав, как еще одна рука подхватывает ее под мышку. Вот уже ее колени коснулись каменистой поверхности. Чужие руки потянули ее в последний раз и отпустили. Мила плашмя упала на землю, все еще слыша голос живой тьмы, зовущей ее. Ей почудилось, что тьма сейчас поднимется и схватит ее, и, подскочив, Мила поползла на корточках прочь от провала. От ужаса тяжело, прерывисто дыша, она слышала только одну-единственную мысль, отбойным молотком стучащую у нее в голове: «Прочь! Прочь отсюда! Прочь от чудовищного нечто внизу! Прочь! Прочь! Прочь!».

В какой-то момент уже знакомые руки крепко схватили ее поперек талии. В мгновение ока она оказалась перевернутой на спину, но, ничего не видя и не слыша, продолжала ползти прочь от провала — ползти на спине. Какая разница — как?! Лишь бы подальше от голодной, живой тьмы — там, внизу!

Раздался оглушительный звук пощечины — Мила, словно рыба, выброшенная на берег, втянула широко раскрытым ртом воздух.

— Кончай истерику, — холодно велел знакомый голос.

Кто это? Она ведь знает этот голос. Взгляд Милы сфокусировался на склонившемся над ней лице. Черные глаза цепко держали ее жестким сосредоточенным взглядом. Веки совсем не мигали. Губы сложились в тонкую линию. Над верхней губой — крохотные бусинки пота… Чуть нахмуренные брови… На лбу глубокая поперечная складка… Черные волосы падают на лицо…

— Лютов… — откуда-то издалека услышала Мила свой собственный шепот. — Ты… Ты…

— Я, — теперь уже почти безразлично отозвался тот.

— Ты… Спас… Меня… — Мила сама не верила в прозвучавшие слова, но знала, что эти слова, как ни абсурдно они звучали, правда. — Тьма… Живая… Внизу…

— Заткнись, Рудик, — недовольным тоном отозвался Лютов. — Иначе я пожалею, что вытащил тебя оттуда.

— Ты ее не видел… — упрямо прошептала Мила.

Какое-то время он молчал. Мила подняла глаза, чтобы убедиться, что Лютов все еще здесь. Их взгляды встретились.

— Видел, — ответил он.

— Не… слышал, — почти беззвучно пошевелила губами Мила.

Лютов сощурил черные глаза до узких щелок.

— Слышал, — процедил он сквозь зубы. — Иначе позволил бы тебе упасть.

— Врешь, — почти безразлично отозвалась она. — Все равно бы вытащил.

— Заткнись, Рудик.

Мила вдруг поняла, что знает это наверняка: он вытащил бы ее в любом случае. Она не понимала, откуда в ней взялась такая уверенность. Она просто знала — и все.

— Это потому, что тебе зачем-то очень надо меня ненавидеть, — прошептала она, пытаясь восстановить дыхание. — Ты меня поэтому спас — чтобы можно было дальше ненавидеть.

Лютов никак не отреагировал на ее слова. Он окинул Милу слегка презрительным взглядом, потом вдруг поднял с земли ее руку. Мила проследила за его взглядом: на коже, там, где Лютов держал ее, когда тащил из провала, появились багровые пятна.

— Хорошо, что у тебя останутся синяки, — сказал он с садистским выражением на лице.

С этими словами он грубо отбросил ее руку и, молча встав на ноги, пошел прочь. Какое-то время Мила слушала удаляющиеся шаги Лютова, звучащие в унисон с шуршанием мелких камешков под его ногами, потом встала с земли и посмотрела ему вслед. Его высокая фигура уже тонула в сиреневой дымке чужого мира. Он шел не медленно, но словно бы и не торопился, ровными, широкими шагами ступая по каменистой почве. Мила впервые не была уверена, что хоть что-нибудь в нем понимает.

На то, чтобы выбраться из мира чароита, у Милы, если верить часам, подаренным Ромкой, которые она предусмотрительно надела на испытание, ушло минут пятьдесят — не меньше. Она недолго смотрела вслед Лютову. Оглянувшись на трещину в земле, куда она едва не упала, Мила чуть ли не бегом бросилась в ту же сторону, куда ушел ее соперник. Его фигура скоро утонула в дрожащем мареве горизонта, и Мила не видела, куда он делся потом. Зато она нашла выход.

Достигнув скал, Мила обогнула их и увидела с другой стороны странное возвышение. В пустынном мире чароита она впервые обнаружила что-то, созданное людьми или, вернее будет сказать, разумными существами.

Возвышение было похоже на алтарь, по краям которого вырастали к небу каменные столбы, образующие стрельчатую арку. На вершину алтаря вела лестница из камня.

Мила почти не колебалась. Внутренний голос подсказывал ей, что алтарь очень даже может оказаться выходом из этого мира.

Приблизившись к каменному возвышению, она поднялась по лестнице, на ходу вспоминая, как Гарик в мире книг, которые читают людей, прикасался к мраморным колоннам в поисках выхода. Мила решила последовать его примеру и проверить столбы. Размышляя, к какому из столбов подойти сначала, она поднялась с последней ступеньки на вершину алтаря и… — в следующее мгновение очутилась среди развалин Харакса.

Мила прислонилась к одной из сохранившихся стен полуразрушенной крепости. Ее мучила боль в плече и в локте. Как он там сказал? Хорошо, видите ли, что у нее останутся синяки? Как же ты прогадал-то, Лютов, про себя подумала Мила. Нашел, чему радоваться. Синяки — это так… легкий внешний дефект. А вот вывих локтевого сустава он ей обеспечил, судя по боли, которую она испытывала. Сказать бы ему — обрадовался бы.

Мила посмотрела на царапину на ладони. Она уже не кровоточила, но кожу немного саднило. Запекшаяся кровь корочкой прикрывала разорванные ткани. Хоть бы не было никакого заражения, подумала Мила. Кто их знает, этих великанов из чужих миров, может, они заразные?

Оглядевшись вокруг, Мила тяжело вздохнула. Теперь она осталась без Гарика и не имела ни малейшего понятия, где он может быть сейчас. А значит, искать дорогу к южным воротам Харакса ей придется самой.

Постучав по корпусу своих часов три раза, чтобы превратить их в компас, Мила определила, где юг, и двинулась в нужном направлении. Дважды на ее пути встречались каменные завалы и, точно как Капустин, забывая о левитации, она карабкалась на груду камней. Несколько раз падала, оцарапывая колени. На ходу прислушивалась — не раздадутся ли поблизости какие-нибудь звуки, говорящие о присутствии рядом другого человека. Надеялась встретить Гарика.

Минут через десять-пятнадцать ходьбы пришлось остановиться — в ботинок попал камешек и больно впивался в ступню. Прислонившись к стене, Мила сняла ботинок и хорошенько потрясла его. Надоедливый камешек глухо ударился оземь. Обувшись, Мила огляделась. В двух шагах от себя, в противоположной стене, она заметила арочный проход, который наполовину зарос каким-то кустарником. На его ветвях уже наклюнулись почки.

Мила задумалась: идти ей вперед, вдоль стен, или пройти через арку? Полуразрушенный каменный коридор, по которому она шла последние метров пятнадцать, напоминал улицу или часть ее и вполне мог куда-нибудь вывести, а вот арка… Было не похоже, чтобы этот ход мог приблизить ее к южным воротам.

Приняв решение, Мила уже двинулась в ранее выбранном направлении, минуя арку, как вдруг ей послышалось, будто кто-то ее позвал. Мила резко обернулась и напрягла слух. Было тихо. Решив, что ей показалось, она во второй раз возобновила путь, но не сделала и четырех шагов, как за спиной снова раздалось:

— Мила!

В этот раз она уже была уверена, что дело не в ее разыгравшемся воображении — кто-то только что окликнул ее по имени. Оно донеслось до нее слабым эхом, и Миле показалось, что голос раздавался с той стороны стены, куда вел арочный проход.

— Гарик?

Ответом ей были тишина и молчание, но Мила уже не могла уйти.

— Гарик! — снова позвала она, но в этот раз громче.

Она не была уверена, что это он окликнул ее — зов прозвучал приглушенно и слабо, но голос был мужским.

Вернувшись к арочному проходу, Мила отвела рукой ветви кустарника и подалась вперед, заглядывая через арку на другую сторону.

— Кто здесь? — спросила она.

И вновь ей никто не ответил. Убрав ветви с другой стороны прохода, чтобы не поцарапаться, Мила нерешительно шагнула под арку.

Вокруг были знакомые отголоски античности, которые странным, неестественным образом сплетались с чужеродным миром в единое целое. Почему-то сознание Милы не хотело принимать то, что видели ее глаза.

Что-то мокрое и холодное коснулось лица. Мила машинально вытерла рукой щеку. Но не успела она отвести руку, как ее лицо вновь обожгло ледяным уколом. Потом ударило по тыльной стороне кисти. Мила опустила взгляд на руку: на коже застыла блестящая, крупная капля. Она была набухшей, как древесная почка, мутной и… черной.

На лицо упало еще несколько капель. Мила подняла глаза и всмотрелась в пространство перед собой. Теперь она понимала, почему ее сознание отказывалось принимать окружающий мир — она видела его через завесу того, чего в ее привычном мире просто не существовало.

Шел черный дождь.

Мила быстро оглянулась назад. Как она и подозревала, арка исчезла. Мила разочарованно вздохнула — она снова попала в ловушку чужого мира, ей снова придется искать выход.

Стараясь не обращать внимания на то, что черные капли падают на ее волосы и ударяются о кожу, стекая по ней тонкими струйками, Мила осмотрелась.

Во все стороны от нее метров на сто тянулась голая земля. Лишь кое-где словно утопали в земле осколки античных строений. Но там, где кончался этот пустырь, вырастал целый город. Нелепый, невозможный и жуткий. Но удивления Мила не испытала. Где-то в глубине души она была готова к тому, что ей суждено было оказаться здесь.

— Я тебя знаю, — одними губами произнесла Мила, обращаясь к городу впереди, словно он мог услышать ее, словно он был живым. — Я тебя видела.

Она видела его уже трижды. В своих видениях. Вне всяких сомнений это был тот самый город. Почему? Почему Северное Око так настойчиво показывало ей это место? Оттуда, где вырастал этот город, веяло чем-то жутким…

Беседки и павильоны, стоящие на резных мраморных колоннах, неестественно белели на фоне странного каменного сплетения из крытых мостов-галерей и высоких башен. Камень был черный, тяжелый, необработанный. Бесформенные на первый взгляд массивные обломки каменных пород тем не менее имели форму — в небо поднимались высокие и узкие, словно шпили, башни. Все они на высоте, в несколько раз превышающей человеческий рост, были связаны между собой каменными галереями, будто нитями.

— Паутина, — со страхом и трепетом прошептала Мила. — Каменная паутина.

Черный и грубый каменный мир диковинно переплетался с белоснежной мраморной утонченностью античности. Изящные, красивые строения напоминали белых бабочек, угодивших в эту каменную паутину.

У Милы не было никакого желания приближаться к странному, пугающему городу. Но где-то там был выход в ее мир. Если она будет стоять здесь, то никогда не выберется.

Мила пошла вперед. С каждым шагом она все сильнее чувствовала, как липнет к телу промокшая одежда. Она ощущала, что вода течет по лицу, и пыталась отгородиться от воображения, которое рисовало ей ее собственное лицо с черными потеками на коже. От этой картины бросало в дрожь.

Вскоре под ногами Милы вместо земли появился камень. Улицы черного города были все ближе. Ей казалось, она добровольно летит в паутину и непременно увязнет там… А потом придет паук…

Мила потрясла головой, отгоняя панику. Но мысли, рожденные страхом перед неизвестностью, были назойливыми.

Если это каменная паутина, то ее сплел каменный паук…

Черный город внушал ей ужас. Ей казалось, что из странно-желтоватых окон на вершинах башен кто-то следит за ней. Мила быстро отвела взгляд от этих окон — она вдруг испугалась, что может увидеть в них следящие за ней глаза на… чужих лицах.

Поравнявшись с мраморной площадкой, окруженной со всех сторон колоннами, Мила заметила, что в центре ее бил фонтан. Ей понадобилось время, чтобы понять, что вода в этом фонтане была прозрачной и чистой. В этот момент она догадалась.

Каким-то образом, когда открылись проходы в другие миры, этот мир, перед тем как его осколок застрял здесь, успел поглотить частицу ее родного мира. Эти колонны и этот мрамор принадлежали когда-то миру, в котором жила Мила. Теперь они были пленниками — пленниками плененного мира.

Не останавливаясь надолго, она шла дальше. Под ногами был камень. Ей было не внове ходить по каменным улицам — в Троллинбурге почти все дороги были вымощены брусчаткой. Но здесь было иначе. Под ногами словно стелилось покрывало из камня. Как будто кто-то нарезал со скал каменных полотен и выложил ими дороги.

Шаги Милы гулко звучали в холодной тишине каменного города. Логика подсказывала ей, что это мертвый город — здесь нет никого живого. Но страх продолжал настойчиво нашептывать, что кто-то притаился за желтыми окнами башен и соединяющих их мостов-галерей и следит за ней — выжидает.

Черный дождь полил сильнее. По каменным улицам уже журчали потоки воды. Волосы Милы окончательно промокли и теперь прилипали к лицу. Черными ручьями дождь сбегал по каменным ступеням лестниц, ведущих в башни. Тонкие струи стекали по желтоватым окнам, и казалось, что на них появились черные решетки.

Мила чувствовала, что начинает замерзать. Поежившись, она обняла себя руками. Внимательно глядя по сторонам, она пыталась найти взглядом что-то, хотя бы отдаленно напоминающее выход. Он же должен быть… Как бы ни было трудно его найти, но он должен быть!

Она подумала о том, где сейчас остальные. Наверняка они оказались умнее ее и сумели обойти опасность. Гарик попал в один мир, как и Лютов, но Мила угодила в такой переплет уже в третий раз. Ей вдруг пришло в голову, что она понятия не имеет, сколько в руинах Харакса осколков чужих миров. А вдруг их здесь несколько десятков?! Лишь бы только Гарику повезло больше, чем ей. Она глупая — не смогла обойти опасность, но Гарик, как никто другой, был достоин выиграть Соревнования. Мила оказалась здесь по ошибке, она не была лучшей — именно поэтому у нее ничего не получается, а чужие миры пугают ее. Она не была лучшей, но Гарик был. Ему, наверное, было бы совсем не страшно в этом жутком месте… И Лютову, скорее всего, тоже.

Вспомнив о Лютове, Мила почти сразу ощутила боль в локте. Поморщившись, она потерла локоть, словно это могло снять боль. Мила чувствовала, что от холода ее уже трясет мелкой дрожью, но упрямо продолжала всматриваться в окружающий ландшафт. Мила не была лучшей, и ей было страшно, а потому, если что-то и могло помочь ей выбраться отсюда, так это только упрямство.

Вдруг она заметила позади одной из черных башен осколок мраморной стены. Она не могла знать, чем этот кусок мрамора был раньше, но сейчас почти все, что осталось от строения, представляло собой высокую арку.

Мила прошла сюда через арку. Очень может быть, что выход должен выглядеть точно так же, как и вход. По крайней мере, оба раза, когда она попадала в ловушки чужих миров, было именно так.

Решив проверить, Мила повернулась в направлении арки, но в этот самый момент вдруг услышала звуки.

В абсолютной тишине каменного города они прозвучали отчетливо и громко, отдавшись в ушах Милы болезненным эхом. Мила узнала эти звуки. Они были похожи… на цокот лошадиных копыт.

Резко повернув голову, Мила увидела в стороне открытую площадку с основанием из белого мрамора. Когда-то, возможно, это была довольно просторная беседка или открытый павильон, но теперь, помимо мраморного пола, остались лишь фрагменты полуразрушенных резных колонн, по которым стекали струи черного дождя.

Снова раздался цокот копыт. За стеной черного ливня Мила не могла хорошо разглядеть, но что-то двигалось там, внутри мраморной площадки. Затаив дыхание, она напряженно продолжала вглядываться в просветы между колоннами… и наконец увидела.

Из-за колонн появился черный конь с огромными крыльями, одетыми в острое, как лезвия, оперение. Он поднял голову и тряхнул черной гривой. Его глаза, источающие ядовито-зеленое сияние, встретились с глазами Милы.

Тяжело задышав, Мила попятилась. Ее обуял беспредельный ужас.

— Только не здесь, — хрипло, с паникой в голосе прошептала она, медленно отступая назад. — Только не сейчас и не здесь!

Вот теперь она поняла. Вот он — ответ на вопрос, терзавший ее с той минуты, как она увидела черный каменный город. Вот почему он являлся ей в видениях!

Мила знала, что рано или поздно встретит того, кого никогда не хотела бы больше видеть. Она все время жила в ожидании этой встречи, подавляя в себе страх. Но встретить его здесь, в руинах Харакса, которые были самым настоящим лабиринтом чужих миров, в месте, где даже защищаться было сложно, поскольку все, совершенно все здесь было чужим! — это было словно кошмарный сон! Абсолютно неправдоподобный, безумный кошмарный сон!

Черный пегас вскинул голову, и по воздуху пронеслось его зловещее ржание. Он узнал Милу. Точно так же, как она узнала его. Во всем мире существовал только один Черный пегас — слуга того, кто во все времена являлся воплощением зла. Черный пегас существовал так долго, что, видимо, сменил немало хозяев. Кому он служил сейчас, Мила знала. Крылатый конь только что подал знак — его хозяин должен был услышать это ржание.

Он придет на призыв.

Некоторое время Мила стояла, не шевелясь, словно ее тело превратилось в гранит. Но потом вдруг что-то похожее на внутренний голос резким криком пробило брешь в ее окаменевшем от ужаса сознании.

Бежать! Она должна уходить отсюда, пока не поздно! Пока ОН не знает, что она здесь! Бежать немедленно!

На миг Мила растерялась, не зная, в какую сторону ей броситься. И тут вспомнила.

Арка!

Перед тем как перед ней появился Черный пегас, Мила видела мраморную арку! Это может быть выход отсюда!

Поискав арку глазами, Мила почти моментально увидела ее — до арки было метров пятьдесят, не больше. Не раздумывая, Мила помчалась к ней.

Она бежала так быстро, как только могла, — в ушах раздавался свист ветра. Камень под ногами отражал ее бег громким эхом — каждое соприкосновение ног с каменной поверхностью земли тут же взрывалось гулким, вибрирующим звуком. На полпути к арке до Милы донесся глухой шум бьющих о воздух крыльев. Она обернулась — Черный пегас поднялся над резными мраморными колоннами полуразрушенной беседки и взмыл в воздух. Его глаза ярко вспыхнули ядовито-зеленым светом, и крылатый конь устремился за Милой.

Из груди Милы вырвался полувыдох-полувскрик. Стараясь больше не оборачиваться и при этом слыша позади себя рассекающие воздух хлопки черных крыльев пегаса, она стремглав рванула к арке. Ей удалось преодолеть две трети пути, когда шум настигающего ее крылатого коня вдруг стих. Усилием воли Мила заставила себя не оборачиваться, чтобы посмотреть, куда подевался ее преследователь. Она продолжала бежать. Ее дыхание срывалось. Арка была уже так близко, когда вдруг…

Что-то бросилось ей в лицо. Мила коротко вскрикнула и отклонилась, прикрыв голову руками. Потом, ни на что не обращая внимания, побежала дальше. Она пробежала всего пару шагов — и снова невидимая атака в лицо. Но в этот раз Мила сумела разглядеть тень, похожую на лошадиную голову с пустыми глазницами и шлейфообразным, как у кометы, хвостом.

Это было чертовски трудно — не остановиться и не броситься в обратную сторону, только чтобы убежать от атакующих ее теней. Но ей нужно было во что бы то ни стало добраться до арки — это было единственное спасение. И Мила бы наверняка запаниковала, позабыв о своей задаче, если бы не знала, с чем столкнулась. Но она знала. Она уже видела это однажды. В тот раз призрачные тени, похожие на лошадиные головы, кружили вокруг Горангеля и Беллатрикс. И Горангель тогда выстоял, сумел не поддаться чарам Черного пегаса. Значит и она, Мила, тоже сможет!

Призрачные лошадиные головы бросались ей в лицо снова и снова, но Мила уворачивалась и бежала дальше, одержимая одной мыслью — добраться до арки. Она игнорировала сжимающие ее сердце приступы ужаса, когда ей в глаза заглядывали пустые глазницы теней-призраков. Они кружили вокруг нее со зловещим свистом, от которого душа уходила в пятки, но Мила упрямо бежала вперед — к арке. Вот она уже близко — миновала черную каменную башню близ арки! Яркая белизна мрамора словно источала дневной свет. Еще два шага! Шаг! Тень в виде лошадиной головы просвистела у самого виска, и Мила, зажмурив глаза, прыгнула под арку…

Холодный смех пронзил все ее существо колючими льдинками. Он звучал будто отовсюду. Чужеродное для человеческого слуха эхо, подхватив этот смех, не бросало его в стороны, а будто бы заполняло им каждую частицу пространства вокруг. Мила открыла глаза.

Она все еще стояла в городе из черного камня: вокруг нее по-прежнему была раскинута паутина из узких, взмывающих в небо башен и соединяющих их мостов-галерей.

— Ну здравствуй, Мила, — произнес позади нее ровный и спокойный голос — радушный, словно голос отца.

Мила тяжело дышала. Она стояла неподвижно, будто окаменела, и не оборачивалась. Она узнала этот голос. Она узнала бы его и спустя сто лет: голос, который — Мила помнила! — мог быть добрым, мягким, участливым, пока, словно сквозь трещину в полу, в нем не просачивалось нечто холодное и безжалостное.

— Обернись, — негромко велел голос.

Мила обреченно вздохнула, на миг прикрыв веки. Потом сделала глубокий вздох и обернулась.

Первое, что она увидела — как мигнула и растаяла в воздухе мраморная арка.

— Извини, — произнес по-отечески ласковый голос, — это была всего лишь иллюзия. Я создал ее, чтобы привлечь тебя сюда, в это место… где мы должны были встретиться.

Молчание.

— Ты не хочешь смотреть на меня, Мила?

Она стояла, застывшим взглядом глядя в одну точку — туда, где только что находилась арка. Мила цепко держала одну из мраморных опор арки в своем воображении — словно та все еще была здесь — и ни в какую не желала отпускать. Пусть это было малодушно, но зато так было намного легче — цепляться за иллюзию, чем встретиться с реальностью. Она панически боялась этого — увидеть ЕГО лицо и устремленный на нее взгляд, — хотя все равно видела краем глаза темный силуэт впереди — человеческий силуэт… почти человеческий.

— Я жду, Мила, — мягко произнес голос. — Ну же, не будь такой трусихой. Ты же всегда была очень смелая. Посмотри на меня.

Бесчисленное количество раз Мила представляла себе их встречу. Она видела в своем воображении его ярость, желание уничтожить ее, дьявольское ликование от того, что она в его руках и он наконец может покончить с ней, как хотел это сделать тогда, в пещерах Долины Забвения.

Но все происходило совсем иначе. Она не понимала, почему он говорит с ней так ласково, с таким расположением. Как будто он больше не хочет уничтожить ее. Как будто он рад видеть ее. Как будто… что-то изменилось.

Все происходило совсем не так, как она представляла себе. Но это лишь сильнее пугало ее. Настораживало. Может быть, он умышленно выбрал этот тон? Чтобы сбить ее с толку, усыпить бдительность, заставить поверить, что он не желает причинять ей зла!

Если так, то его старания были напрасны. В воспоминании Гурия Безродного Мила видела, как ОН холодно и безразлично приговорил к смерти девушку, которая его любила больше жизни. Тогда же Мила все о нем поняла. Тот, кто сейчас обращался к ней, был злом в чистом виде. И каким бы добродушным в этот миг ни казался его голос — это не сможет ввести ее в заблуждение. ОН — зло.

Несмотря на парализующий страх, в этот раз ей было намного легче, чем в их прошлую встречу. Теперь она знала, что этот человек ей не отец. Но с другой стороны было сложнее: теперь ее мучила другая мысль, что лицо, которое она вот-вот увидит, — это лицо ее отца. Родное лицо, за которым скрывается самое страшное существо из всех, кого она знала.

Ей казалось, что страх и боль разрывают ее на части, но дальше тянуть было бессмысленно. Поэтому она сделала то, о чем он просил…

Мила подняла глаза и встретила устремленный на нее взгляд Лукоя Многолика.

В первый момент ей показалось, что он совсем не изменился с их последней встречи. У него по-прежнему не было ног — вместо них из нижней части туловища росли гигантские паучьи лапы. И это было все то же лицо, похожее на ее собственное. Те же рыжие волосы, выглядывающие из-под капюшона огромной черной накидки… И как только Мила подумала о накидке, прикрывающей почти все его тело и свисающей поверх паучьих лап, она непроизвольно вгляделась внимательнее в того, кто стоял сейчас перед ней, словно шестым чувством ощутила, что накидка не просто прикрывает его тело, а скрывает… что он изменился.

Хватило нескольких мгновений, чтобы понять — она не ошиблась, он действительно изменился. Его лицо под капюшоном выглядело слишком прозрачным, как и кисти рук. Рыжие волосы были словно подернуты серовато-белой дымкой. А глаза, в прошлую их встречу мутные и темные, как у паука, теперь казались стеклянными — внутри них, словно живой, шевелился туман.

Его бледные губы улыбнулись.

— Не нужно пугаться того, как я выгляжу, Мила. Я просто уже очень долго нахожусь в этих руинах — в этих осколках чужих миров. Слишком долго. Я позволил им изменить меня.

Туман в его глазах скучился. Почему-то это напомнило Миле сгруппировавшегося в паутине паука, затаившегося, но готового к прыжку. Это выглядело жутко, и Мила невольно сделала шаг назад.

— Тебе известно, что среди этих крохотных обломков иных миров, попавших в плен руин Харакса, есть такие, которые способны изменить живое существо? — Он адресовал этот вопрос ей, Миле, но в ее ответе совсем не нуждался. Выглядело так, словно он ждал ее здесь, чтобы поделиться тем, что на данный момент занимало все его мысли, тем, что отныне приобрело для него первостепенную важность.

— Ты попадаешь в такой мир как в кокон, — продолжал делиться Многолик, — и спустя время из гусеницы превращаешься в бабочку.

На миг он задумчиво прикрыл веки.

— Это дает… новые возможности. — Его голос был полон тихого упоения. — Возможности, которые даруют всемогущество!

Он вдруг пристально посмотрел на Милу, улыбнулся и уточнил:

— Почти всемогущество. Ты можешь все, но защищен не от всего. Для абсолютного всемогущества недостает только одного — неуязвимости. Абсолютной неуязвимости.

В вышине над головой Многолика, словно тень, пролетел Черный пегас и опустился на каменную твердь позади своего хозяина. Его глаза стрельнули в сторону Милы ядовито-зеленой вспышкой. Это словно вывело Милу из транса, в который погружал ее тихий, доверительный голос Многолика.

— Зачем… — сипло произнесла она, — зачем мне все это? Я не хочу это знать. Что вы от меня хотите? Зачем вы мне все это рассказываете?

Бледно-рыжеватые брови удивленно взлетели вверх.

— Тебе неинтересно? — будто бы искренне расстроился Многолик и философским тоном изрек: — Это очень прискорбно. Для тебя, разумеется. Это ведь так важно — понимать, что только знание дает истинную силу.

— Мне не нужна никакая сила, — деревянным голосом произнесла Мила; этот новый Многолик, слишком мягкий, чересчур расположенный к ней, пугал ее еще сильнее, чем прежний.

— Сила нужна всем, — с ироничной улыбкой бледных губ возразил Многолик. — И тем, кто приходит, чтобы подчинить и завладеть, и тем, кто вынужден защищаться. Сила нужна всем, — повторил он.

Его глаза оценивающе посмотрели на Милу. Туман в них без конца шевелился, и Миле казалось, что в этом тумане невидимый паук плетет свою паутину. Из липких нитей уже почти связано кружево, и тот, кто шагнет в туман, угодит прямо в паучьи сети.

— Чего вы хотите? — снова спросила Мила.

Глядя в его бледное, словно прозрачное, лицо, она усиленно пыталась разглядеть черты того Лукоя, которого видела в Мемории Гурия Безродного: темные с прищуром глаза, черные брови с крутым изломом на концах… Она отчаянно искала это и не находила. Лицо Многолика, невзирая на все произошедшие с ним перемены, было слишком хорошо знакомо ей. Казалось невозможным, чтобы черноволосый молодой мужчина из воспоминания профессора Безродного был тем, кто стоял перед ней в эту минуту. Тот, черноволосый, представлялся ей незнакомцем, кем-то, кого она никогда не знала. Она задрожала, когда в голове промелькнула мысль: а вдруг Гурий Безродный ошибся? В чем-то — она не знала в чем — но ошибся! Вдруг тот, черноволосый, который тоже носил имя «Лукой», не имел никакого отношения к Многолику, которого знала она, Мила?! Вдруг это два разных человека?

— Ты задала правильный вопрос, Мила, — прервал панический бег ее мыслей Многолик. — Мне действительно кое-что нужно от тебя.

— Что? — едва слыша собственный голос, прошептала Мила, все еще находясь под действием своих сумбурных и пугающих сомнений.

На бледном с прозрачной кожей лице Многолика появилась снисходительная улыбка.

— Я как раз говорил об этом, когда ты прервала меня, — ответил он. — Я рассказывал о том, что благодаря изменениям, произошедшим со мной здесь, в этих руинах, мои силы сейчас как никогда близки к всемогуществу. Но для полного всемогущества мне недостает только одного — абсолютной неуязвимости.

Мила по-прежнему ощущала, что его голос погружает ее в странное оцепенение — состояние, очень близкое к трансу. Она отнесла это на счет его новых способностей, о которых он говорил. Однако, несмотря на это неприятное ощущение, она по-прежнему отдавала себе отчет в происходящем, словно ее окружал невидимый защитный барьер — тонкий и слабый, но этого хватало, чтобы не позволить новым силам Многолика полностью лишить ее воли.

— Я не понимаю, — пробормотала Мила. — Абсолютная неуязвимость? Но… при чем тут я?!

— Всемогущество и неуязвимость — две половинки одного целого, — мягко сообщил ей Многолик. — Одна половинка — всемогущество — у меня. Другая — неуязвимость — у тебя, Мила.

Его голос приобрел стальные нотки.

— Она нужна мне.

Глаза, в тумане которых паук плел свою паутину, скользнули с ее шеи на грудь.

— Твоя Метка, Мила. Мне нужна твоя Метка.

Многолик, до этого неподвижно замерший в нескольких метрах от нее, вдруг сошел с места и стал приближаться к ней, перебирая гигантскими паучьими лапами. Он двигался медленно, одновременно его наполненные живым туманом глаза внимательно изучали ее.

Мила едва не попятилась — все ее существо, казалось, отчаянно желало быть как можно дальше от того, кто сейчас неторопливо приближался к ней. Но она осталась стоять на месте, словно что-то внутри подсказало ей, что так будет правильно — не двигаться.

Мила удивилась, увидев, что Многолик остановился. У нее возникло необъяснимое чувство, что его остановила ее неподвижность — то, что она не отступила.

Он озадаченно наклонил голову, по-прежнему изучая ее.

— Хм, — протянул он. — Ты ведь даже не понимаешь, что происходит здесь прямо сейчас, правда, Мила?

Она сглотнула и отрицательно покачала головой. Многолик улыбнулся.

— Я объясню, — с почти искренней любезностью сказал он. — Видишь ли, Мила, в эту самую минуту тебе полагалось почти ничего не чувствовать. Твое сознание должно было оцепенеть. По крайней мере, это то, что я пытаюсь сделать на протяжении всего нашего разговора. Но мои усилия тщетны — бьюсь, словно муха о стекло.

Мила тяжело задышала. Она чувствовала то, о чем он говорил! Чувствовала все это время! Так значит, она была права — он пытался воздействовать на нее с помощью своих новых сил.

— Но ты не оцепенела, — продолжал Многолик. — Ты по-прежнему полностью осознаешь себя. А ведь ты даже не пытаешься сопротивляться моему влиянию, не так ли?

И вновь он был прав — она не пыталась противиться ему. Что-то делало это за нее. И, скорее всего, это была ее Черная Метка — наследство Асидоры, не раз спасавшее ей жизнь.

Многолик сощурил глаза, его губы растянулись в тонкой улыбке.

— А ведь мои новые силы еще ни разу не давали осечку, — произнес он, со значением глядя на Милу. — Твой друг тому доказательство… твой лучший друг, который так подвел тебя… который впервые в жизни смалодушничал… проявил слабость, столь не свойственную ему… струсил… — Многолик снисходительно повел бровями: — Да, именно так он сам называет свой поступок — трусость.

Мила нахмурилась, понимая, о ком говорит Многолик.

— Ромка?! Но что значит…

Она чуть не задохнулась от своей догадки.

— Твое лицо, как открытая книга, — ласково произнес Многолик. — Вижу, что догадалась. Верно, этот одаренный и храбрый юноша вовсе не по своей воле праздновал труса. И, в отличие от тебя, нужно отдать ему должное, он сопротивлялся. Он гнал от себя назойливые образы, которые я незаметно вкладывал в его голову: как лучшим при всех выбирают тебя, а он стоит рядом, и все смотрят на него, и у всех в глазах одно-единственное выражение — «Ты не лучший. Ты никогда не был лучшим. Тебя не по праву считали лучшим». Я хотел, чтобы ему в голову пришла мысль отказаться от участия в Соревнованиях Выпускников. Простейший способ обмануть самого себя: выйти из игры до Выбора, и тогда никто не скажет: «Он не лучший», скажут: «Он отказался сам, но если бы не отказался, выбрали бы, конечно, его». Я пожелал, чтобы он подумал об этом, и он подумал. Он думал об этом, потому что я этого хотел, но одновременно запрещал себе задерживаться на этих мыслях, потому что они не нравились ему.

Мила только теперь поняла, в каком кошмаре Ромка жил весь этот год. И ведь она видела, что с ним происходит что-то неладное. Но разве она могла догадаться, в чем дело?! Многолик вкладывал Ромке в голову мысли о трусости, о боязни оказаться не лучшим, и Ромка принимал их за свои. И, конечно же, сам себя не узнавал! Не понимал, что с ним происходит! Мила ощутила, как в ней закипает гнев. По вине Многолика Ромка чувствовал себя трусом и — теперь Мила в этом не сомневалась — предателем по отношению к ней. По его же вине Мила бросила в лицо своему лучшему другу несправедливые обвинения, затаила обиду на него, считая, что он поступил нечестно, даже не потому, что отказался участвовать в Выборе, а из-за того, что скрыл от нее свое намерение. А Ромка просто не мог ничего сказать ей. Он не привык быть трусом. Не привык бояться чего бы то ни было, и меньше всего — соперничества. Он просто сам не понимал, что с ним происходит. Гордость не позволяла Ромке поделиться с Милой не оставлявшими его мыслями, которые, без сомнения, у него самого вызывали отвращение. И наверняка, он был уверен, что справится со своими неожиданными, нелепыми страхами. Но в итоге не смог…

— Твой друг сопротивлялся до последнего, — подтвердил мысли Милы Многолик. — Мне пришлось сильно постараться, чтобы в последний момент он сделал то, что от него требовалось, — отказался от участия в Соревнованиях. Думаю, он до сих пор не понимает, что за наваждение на него нашло.

— Зачем? — сквозь зубы процедила Мила, яростно буравя взглядом бледное лицо Многолика. — Зачем вы так с ним? Он же теперь… — Мила содрогнулась, она почувствовала острый укол боли за Ромку. — Он же теперь себя… трусом считает. Зачем это нужно было?

Многолик посмотрел на нее спокойно и невозмутимо.

— Я же сказал: мне нужно было встретиться с тобой здесь. Именно здесь — в руинах Харакса. Выбрать должны были тебя. Все остальное было готово. С помощью все тех же сил, которые я испытал на твоем друге, я добился того, чтобы третье испытание состоялось здесь, в руинах, где я прячусь уже… — Губы Многолика одарили Милу подобием улыбки: — Да-да, с тех самых пор, как сила Белого Единорога изгнала меня из Долины Забвения.

— Это больше не Долина Забвения, — резко возразила Мила, желая задеть его. — Теперь это Долина Белого Единорога.

Он с едким сарказмом ответил:

— Ну, разумеется. После того, как ты чуть не пожертвовала своей жизнью ради жизни друга… Он должен был вернуться. А мне пришлось уйти. Это было несложно. И я знал, куда отправлюсь. Я готовился к этому давно. Много лет меня влекло это место. Но раньше казалось, что мне не хватает знаний о руинах Харакса, а потому риск был слишком велик. Однако на тот момент, когда сила Белого Единорога изгнала меня из Долины, мне уже нечем было рисковать. Я наполовину лишился тела, когда чуть не сгорел в своем родовом замке. Мои магические силы были истощены после того, как я целый год охотился за тобой, используя свою тень. Я слишком долго обходился без нее. Человек, оставшись без тени, вскоре умирает. Маг может жить без нее долго, но силы по капле уходят из него… Я слишком ослаб, и мне нечем было рисковать. Поэтому я отправился сюда.

Он окинул взглядом черный каменный город. В его взгляде промелькнула благодарность и еще какое-то выражение — что-то зловещее.

— И руины Харакса приняли меня, — тихо сказал он. — Приняли — и одарили.

Мила сглотнула подкативший к горлу комок — когда Многолик говорил так тихо, это было страшно, намного страшнее, чем если бы он кричал.

— Понятно, почему… почему Ромка должен был отказаться, — Мила с недоумением покачала головой. — Но ведь выбрать вместо него могли не меня, а кого-нибудь другого. Вы же не знали…

— О, нет! Знал. Разумеется, знал. — Его взгляд опять стал по-отечески мягким. — Ты забыла, Мила. Я был вашим учителем. И, смею тебя уверить, я неплохо изучил своих учеников. К тому же я позволю себе напомнить о моем даре, врожденном даре: я вижу людей насквозь, вижу, что они представляют собой. Вспомни девушку с розой, на которую ты так хотела быть похожа.

Это напоминание заставило Милу вздрогнуть. Это было так давно… Когда она еще доверяла ему… Когда смотрела на него восхищенными глазами… Мила зло тряхнула головой: к черту эти воспоминания! Он сам развеял все ее иллюзии на его счет. И произошло это так давно, что не стоит и вспоминать.

— У меня не было сомнений, что в случае самоустранения твоего друга выбор падет на тебя, — продолжал Многолик. — Так и случилось, верно?

Мила не ответила. В его словах все еще было слишком много непонятного для нее.

— Вы сказали… Как вы могли добиться, чтобы последнее испытание состоялось здесь? — нахмурившись, удивленно качнула головой она.

Он улыбнулся краем рта; два паука в тумане его глаз с удвоенной скоростью принялись плести свои паутины.

— Я испытал свои силы не только на твоем друге. Куда более могущественные умы подчинились мне. Теперь мне даже не нужно было использовать в качестве проводника человека, как в случае с близнецом Поллукса Лучезарного. Мои силы настолько возросли, что достаточно призвать маленького безобидного паука и привязать к нему свою тень. После чего он отправится туда, куда мне нужно, найдет любого, кто мне нужен, станет моими глазами и моим голосом. Маленький безобидный паук станет проводником моей силы, всего моего могущества. — На лице Многолика возникла слабая снисходительная улыбка. — А ведь его можно даже не заметить. Многие ли люди обращают внимание на притаившихся в темных углах пауков?

— Тогда зачем вообще было устраивать эту встречу? — тихо пробормотала Мила, начиная смутно догадываться о том, насколько возросли силы Многолика и как много людей там, за руинами Харакса, уже теперь находится под его влиянием. Что он там говорил о всемогуществе? — Не проще ли было внушить кому-то, кто находился рядом со мной, отобрать у меня Метку и принести ее вам?

— Неужели ты забыла, что твоя Метка охраняет тебя? — удивленно приподнял брови Многолик и тут ясе озадаченно нахмурил лоб. — Я не уверен, но… Возможно, тебя она защищает не от любой магической атаки, но от смертоносной или, скажем точнее, представляющей опасность для жизни и сознания, защитит наверняка. Насколько я понимаю природу магии, если твоя Метка действует как щит, то этот щит настолько прочен и настолько велик, насколько велики силы его хозяина. Метка оберегает твою жизнь и сознание, потому что это первостепенная задача магического щита. Но так как твои силы невелики, то в щите, созданном Меткой, есть дыры и он не слишком велик, поэтому для тебя неуязвимость, которую дает Метка, не будет абсолютной. Но в сочетании с моими силами этот щит даст мне абсолютную неуязвимость, поскольку мое могущество на данный момент столь велико, что даже мне трудно представить его границы. Однако, сколь бы несовершенна ни была эта защита для тебя, нельзя забывать, что Метка, в любом случае, отражает все атаки, направленные на нее саму. — Он на секунду нахмурил лоб. — Нет, не думаю, что ее возможно отобрать у тебя силой, используя против тебя магию.

— Есть и другие способы, — едва слышно прошептала Мила; в ее воображении вдруг возникла картина — ее прадед стреляет в Асидору и та падает замертво. На груди Асидоры была Метка — эта самая Метка, которую так жаждал заполучить Многолик! — но она не спасла Асидоре жизнь…

Мила не знала, зачем произнесла это вслух. Она вовсе не хотела давать Многолику подсказку, как забрать у нее Метку. Но желание разобраться, что Метка представляет собой, какова природа ее могущества, было слишком велико — даже в эту минуту.

Многолик помедлил с ответом.

— Понимаю, — негромко и протяжно произнес он, глядя на Милу пристальным взглядом своих странных и страшных глаз. — Оружие людей. Оружие Гильдии.

При упоминании о Гильдии Мила резко вскинула на него глаза.

— Видишь ли, Мила, — холодно и угрюмо произнес Многолик; впервые с момента этой их встречи она различила в его интонации отголосок гнева. — Я бы согласился с тем, что для достижения цели подойдут любые средства, если бы не одно «но». Шестнадцать лет назад люди Гильдии хотели убить меня. Нет никаких сомнений, что это была бы пуля или лезвие ножа. Нет ничего унизительнее для мага — умереть от оружия простых смертных. Но об этом унижении я тогда не думал, поскольку не собирался умирать. Унижением было только одно намерение убить меня — именно меня! — таким способом. Мне никогда не нужно было хвалиться своими силами. Я всегда — с самого рождения — знал, что даже среди подобных мне мало тех, кто может сравниться со мной в могуществе. Свои силы я воспринимал как данность, а потому… Намерение застрелить того, кто может остановить пулю на лету и вернуть ее обратно одной лишь силой мысли, — унижение. Намерение зарезать ножом того, кто одним лишь взглядом способен заставить нож раствориться в воздухе, — унижение. Они унизили меня своим намерением. Магия сильнее оружия простых смертных — и я доказал это, когда не позволил им воплотить в жизнь их планы на мой счет. И если теперь — или когда бы то ни было в будущем — для достижения своей цели я возьмусь за оружие простых смертных, это будет означать, что все мое магическое могущество потерпело поражение, что как маг я сдался и проиграл. А этого я допустить не могу.

Он посмотрел ей в лицо ровным, уверенным взглядом.

— Я хочу, чтобы ты сама отдала мне Метку, Мила. Я просто попрошу ее у тебя.

Слова «просто попрошу» сбили ее с толку. Это было так не похоже на Многолика. Он — просит? Или мир вывернулся наизнанку, или она определенно чего-то не понимала.

— Не удивляйся, — мягким голосом сказал Многолик, и Миле на секунду показалось, что с ней снова говорит ее учитель — тот, который когда-то был ее защитником и старшим другом… По крайней мере, тогда ей так казалось. В его голосе сейчас совсем не было фальши. Она вслушивалась, но не слышала ее. Эта подкупающая мягкость казалась искренней.

— Я прошу тебя отдать мне Метку, Мила, — продолжал Многолик. — Потому что она нужна мне.

Мила не могла пошевелиться от охватившего ее смятения. Многолик не требовал. В его голосе не было скрытой угрозы. Сейчас он обращался к ней так, как обратился бы друг.

В ее голове эхом прозвучал голос Гурия Безродного:

«Я хочу кое о чем попросить тебя, Мила…».

И он попросил. Попросил не раскрывать его тайну. Но попросил как друга. Ничего не требуя, просто надеясь, что она его поймет и не откажет.

Новое эхо принесло голос Велемира:

«У меня есть просьба, Мила…».

Владыка просил ее не держать на него обиду за то, что он до этих пор скрывал от нее правду об Асидоре и Данииле. И Мила знала, что в его словах была только забота о ней — и ничего больше. Он думал не о себе — он думал прежде всего о ней.

Голоса, возникшие в этот миг в ее сознании, говорили с одной интонацией, в которой была теплота и дружеское расположение.

Именно эта интонация только что прозвучала в голосе Многолика, когда он сказал: «Я прошу тебя отдать мне Метку, Мила, потому что она нужна мне». Он сказал, как друг или еще… Иногда она представляла, что именно так говорил бы с ней другой голос — голос ее отца.

— Она нужна мне, Мила, — повторил Многолик. — От этого зависит моя жизнь. Моя дочь не откажет мне. Правда, Мила?

Из легких Милы словно вытолкнули весь воздух. Стало тяжело дышать. Она недоверчиво подняла глаза на своего извечного врага, и их взгляды встретились.

— Ты ведь не откажешь в просьбе своему отцу, Мила? — сквозь гулкий шум в голове донесся до нее голос Многолика.

Мила смотрела на него затравленным взглядом и, кроме его голоса, слышала только невыносимо громкое биение своего сердца. Она видела рыжие пряди волос, выбивающиеся из-под капюшона, и черты, которые так сильно напоминали ей ее собственное лицо. В это мгновение ей даже показалось, что в его глазах больше нет клубящегося тумана и нет в этом тумане пауков, которые плетут и плетут бесконечно свою паутину, чтобы поймать в нее добычу… Она словно наяву увидела, что его глаза, как прежде, серые — как у нее, как на фотографии, где он рядом с ее мамой.

— Я твой отец, Мила, — негромко, с подкупающей мягкостью сказал Многолик. — Ты ведь и сама видишь это. Я изменился, но и сейчас легко заметить, как ты похожа на меня.

Мила задышала быстрее, чувствуя, как к горлу подкатывает волна отчаяния. Гурий Безродный все-таки ошибся! Ошибся! И ее самые страшные опасения оказались правдой! Многолик ее отец! А ведь она уже совсем было поверила, что это не так, что нет никаких кровных нитей, которые связывали бы ее с ним! И вот теперь он говорит ей…

— Нет… — прошептала она, отказываясь принять это.

— Да, — твердо произнес Многолик. — Не твой враг, Мила, а твой отец просит тебя. Дай мне Метку.

Милу душили слезы.

«Не твой враг, а твой отец просит тебя…».

Он обращался к ней, к той, которая никогда не знала своих родителей, никогда не знала своего отца. Когда-то, еще до того, как Мила попала в Троллинбург, когда она жила с бабушкой, которая рассказывала ей, что ее отец просто исчез, пропал неизвестно куда, она думала про себя, что сделала бы для него все, лишь бы он вернулся… Это было очень давно. И тогда она даже в самом страшном кошмаре не могла себе представить, КЕМ окажется ее отец.

— Мила, — позвал ее Многолик (отец?), и она лихорадочно втянула в себя воздух, внезапно опомнившись, что уже минуты две почти не дышит.

Вдруг она подумала: это ведь так просто — отдать ему Метку! У нее ведь никогда не было шанса сделать то, о чем ее попросил бы родной отец! Не было в ее жизни даже короткого мгновения, когда Мила чувствовала бы, что она чья-то дочь.

По ее щекам текли слезы. Или, может быть, это были всего лишь струи черного дождя. Хотя нет, черный дождь, кажется, давно уже не шел, и влага на щеках была теплой. Значит, слезы…

— Мила, — снова обратился к ней Многолик, и это не был голос чужого человека, — ты моя дочь. Сделай то, что я прошу.

Руки Милы непроизвольно потянулись к шее, где на тонкой пеньковой веревке висела черная сургучная печать — первая Метка Гильдии, по загадочному, необъяснимому замыслу Асидоры способная защищать жизнь своего хозяина.

— Дай ее мне. — Голос Многолика упал до шепота, и в тот же миг словно открылась та самая трещина в полу, сквозь которую просочился уже знакомый Миле холод. В этом мягком голосе всего лишь на миг прозвучала ледяная нотка. Словно открылся занавес отеческой личины Многолика, и она успела увидеть за ним его иную сущность — истинную.

Мила отдернула руку от шеи. Внутри нее стремительно поднималась горячая волна гнева, боли и разочарования. Да что это с ней?! О чем она думает?! Неужели она настолько крепко сроднилась с мыслью, что Многолик может быть ее отцом?! Так крепко, что уже не может оторвать эту мысль от себя, словно та приросла к ней, как вторая кожа?!

Очнись, внушала себе Мила! Ты знаешь наверняка, что настоящее имя человека, стоящего перед тобой, — Игнатий Ворант. Это факт, который не может быть подвергнут никаким сомнениям! Молодой Игнатий Ворант, называвший себя Лукоем, был близким другом Гурия Безродного на протяжении многих лет! Профессор не мог ошибиться! Очнись, повторила про себя Мила, этот человек не твой отец!

«В одном ты можешь быть уверена, Мила, — вспомнила она слова профессора Безродного. — То, что ты видела в моем воспоминании, произошло одновременно с похищением Гильдией детей магов, среди которых была и ты. Из этого следует, что Лукой изменил внешность уже после того, как ты родилась. Он никак не может быть твоим отцом».

Когда пелена сошла с ее глаз, все стало слишком очевидно. Лукой Многолик врал ей. Каким-то образом — она не знала как — Многолик узнал, что она считает (нет — считала) его родным отцом, и сейчас он решил воспользоваться этим знанием, чтобы смутить ее, запутать, склонить к тому, чтобы она отдала ему свою Метку.

Всегда одно и то же. Она должна была быть готова к этому. Лукой Многолик был слишком умен и слишком хитер. Он использовал все и всех для достижения своих целей. Для него не было запретных приемов. Он сказал: только знание дает силу. Сейчас он использовал свое знание, чтобы получить желаемое. И это было похоже на то, что говорил о нем Гурий Безродный: «Лукой всегда знал, как добиться от человека того, что ему нужно». Но сейчас Многолик знал не все. Ведь он не мог знать, что у Милы была возможность увидеть его истинное лицо, данное ему от рождения, и понять самое главное — он ей не отец. То знание, которое он сейчас пытался использовать против нее, было бесполезным — вот чего он не знал. И Мила собиралась просветить его на этот счет.

С трудом сдерживая тяжелое дыхание, Мила сузила глаза и яростно посмотрела на Многолика. Сквозь зубы она твердо произнесла:

— Ты. Мне. Не отец.

Лицо Многолика вмиг изменилось. В глазах яростно заклубился туман, бледные губы сложились в тонкую линию. И в этот момент она наконец увидела, как сквозь знакомые черты словно проступило лицо черноволосого незнакомца из воспоминания Гурия Безродного — холодного, жестокого и безжалостного. Но ее это уже не пугало. Она знала, как вести себя с этим Многоликом. Медленно покачав головой из стороны в сторону, Мила произнесла:

— И Метку ты не получишь.

А уже в следующее мгновение, не давая ему ни секунды форы, она сломя голову бросилась к ближайшей черной башне, где темной овальной дырой зиял вход внутрь. До него было около пяти метров, и Мила преодолела их в семь шагов.

В тот момент, когда темнота башни поглотила ее, она услышала голос, прозвучавший прямо в ее голове:

«Ты пожалеешь».

Это было обещание.

Мила не успела ничего понять, как темнота вокруг нее медленно отползла в стороны, словно пятясь от матового желтоватого света. Оглядевшись, Мила увидела с одной стороны небольшое застекленное окно, а с другой — арочный проход, неровный, словно кто-то вырвал из стены кусок камня размером в человеческий рост.

Мила подскочила к окну. Стекло было странным, непривычным на вид. Глянув сквозь него, Мила в первый момент ошеломленно охнула — судя по тому, насколько далеко была земля, Мила оказалась на одном из верхних этажей черной башни.

Она не могла понять, как это получилось: ни подъема по лестнице, ни какого-либо иного движения вверх Мила не почувствовала. Каким-то образом, войдя в башню, она сразу ясе оказалась наверху.

Влекомая любопытством, Мила нерешительно дотронулась пальцами до желтоватого подобия стекла. Оно не было ни холодным, ни теплым — казалось, у этого желтого прозрачного вещества вообще нет температуры. Кожа Милы чувствовала то, чему не могла дать определения. Ни прохладное, ни горячее… Никакое.

Но в следующее мгновение эта странность перестала ее заботить. Мила нервно отдернула руку и отпрянула от желтого окна, когда в ее голове снова раздался голос Многолика:

«Любопытно… в чем же ошибся мой друг некромант?».

Некромант? Мила сглотнула тугой комок слюны, который камнем прошел в ее горле. Кого имел в виду Многолик? Ведь не может быть, чтобы он говорил о… Некропулосе?! При чем тут… Многолик знает Некропулоса? Мила с трудом пыталась соединить в голове, на ее взгляд, несоединимое.

«Старый некромант искренне полагал, что ты считаешь себя моей дочерью, — снова прозвучал в ее сознании голос Многолика. — В последнюю вашу встречу ему открылся твой самый большой страх — узнать, что я твой настоящий отец. В чем же он ошибся? Мила?».

Несмотря на то что его голос звучал внутри нее, Миле вдруг показалось, что он стал громче. С запозданием осознав, что Многолик мог последовать за ней в башню, Мила резко развернулась и бросилась к единственному проходу, который, как она уже видела, вел в длинный каменный туннель-галерею.

Мила бежала по узкому коридору, зависшему в воздухе, словно нить паутины, и мимо нее с обеих сторон мелькали желтые окна. Из-за желтоватого свечения все вокруг — и этот туннель, и она в нем, и ее отчаянный бег — показалось Миле ненастоящим. Приближаясь к черной дыре, ведущей в другую башню, Мила поймала себя на мысли: она все-таки попалась в эту каменную паутину, и загнал ее сюда паук.

Мила бежала, подгоняемая одной-единственной целью: ей надо выбраться из этого мира каменной паутины! Выбраться во что бы то ни стало! Выбраться и рассказать всем, что Многолик здесь! Что он силен и опасен, как никогда! Что он как-то связан с Некропулосом! Рассказать Гурию Безродному! Рассказать Велемиру!

Коридор закончился, и Мила, не останавливая бега, бросилась в черный проход.

Сначала была темнота. Мгновение — и сумрак отступил под натиском матового желтоватого света. Еще одна башня! Мила подбежала к окну: в этот раз до земли было еще дальше. Она всматривалась в каменную скатерть прогалин между башнями, но никого не видела: ни Многолика, ни Черного пегаса.

«Досадно, что я не могу читать твои мысли». — Снова голос Многолика в ее голове.

Как он делал это?! Как?! Он раньше не мог, не умел такого, иначе она бы знала! Если бы он мог проникать в ее сознание, пусть даже одним лишь голосом, он давным-давно забрался бы к ней в голову и свел бы ее с ума. Насколько же могущественными были его новые силы? Что еще он мог? То, что у Многолика не получалось прочесть ее мысли, казалось поистине даром небес.

«Метка, — прозвучало в ее голове. — Она позволяет моему голосу проникнуть в твое сознание — я чувствую это, знаю, что ты слышишь меня, — но не пускает меня в твои мысли. Твой щит работает, но я насчитал в нем уже не одну брешь».

Мила бросила взгляд через плечо — в ту сторону, откуда прибежала. Прохода там больше не было. Теперь он находился с другой стороны внутрибашенного помещения. Не раздумывая, Мила бросилась к нему — далеко вперед тянулся узкий коридор, еще одна галерея, еще одна нить каменной паутины…

Мила вновь бежала, а в ее голове, преследуя ее, вновь звучал голос Многолика.

«Уверен, ты и сама это понимаешь — я не могу отпустить тебя. С каждым днем твои волшебные силы будут расти, а вместе с ними будет увеличиваться неуязвимость твоего щита, сила твоей Метки. С каждым днем у меня будет все меньше шансов забрать ее у тебя. Именно поэтому я не могу позволить тебе уйти отсюда. Ты будешь плутать этими коридорами так долго, как я захочу — здесь, где не действует магия нашего мира, потому что ее поток не способен пройти сквозь невидимые стены мира чужого. И только в твоей Метке бьется сердце этой магии, словно Метка — нечто вроде ее источника. Но этот источник слаб. Он вот-вот иссякнет».

Мила приказала себе не слушать. Она уже видела дыру в каменной стене, там, где заканчивался туннель. Бросившись в бесформенную кляксу темноты, она выждала, пока желтый свет разгонит мрак очередной башни, и огляделась.

В этой башне что-то было не так. Мила сразу почувствовала это, но пока не могла понять, в чем дело. Она быстро осмотрелась: черные стены, квадратное окно, желтоватый свет вокруг… Выход! Здесь не было выхода! Мила чертыхнулась.

«Тупик?» — флегматично поинтересовался в ее голове голос Многолика.

Мила вздрогнула. Откуда он знал? Откуда он мог знать, что она попала в ловушку?

«Подойди к окну».

Мила на миг закрыла глаза, устало вздохнула и послушно приблизилась к квадрату желтоватого стекла.

Первым, что она увидела, была башня напротив, словно зеркальное отражение той, где находилась она сама. Даже желтое окно было на той же высоте. Там, за окном, что-то шевелилось, всего пару секунд, а потом появился нечеткий контур человеческой фигуры. Мгновение спустя Мила увидела Многолика.

Он находился в другой башне, за черным камнем и желтым стеклом, их разделяло не меньше сорока метров, но Мила испытала болезненный укол, даже на таком расстоянии вновь увидев его лицо.

Что-то внизу привлекло ее внимание, и Мила опустила глаза. Это оказался небольшой круглой формы фонтан из белого мрамора — один из крошечных пленников, затянутых сюда из ее родного мира. Резервуар был наполнен прозрачной водой. Мила была уверена, что и вода тоже принадлежала когда-то ее миру — здесь, в этом городе черного камня и черного дождя, не могло быть прозрачной воды. Но Мила даже представить себе не могла, под воздействием каких сил круглый бассейн фонтана оставался наполненным все это время. Ведь с тех пор, как маг Тирексий, архонт крепости Харакс, открыл двери в другие миры и они начали заглатывать друг друга, прошло много веков. Возможно, время здесь текло иначе.

«К нам гости», — оторвал ее от созерцания фонтана голос Многолика.

Мила вскинула глаза: человек в окне напротив смотрел куда-то в сторону, и Мила машинально проследила за его взглядом. По улице из черного камня шел парень. Узнав его, Мила не сдержала судорожного вдоха. Это был Гарик.

«Он дорог тебе?».

Мила оцепенела — в ее голове снова прозвучал голос Многолика: мягкий, вкрадчивый.

«Я заметил, Мила. Ты заволновалась, когда увидела его».

И после паузы:

«Ты испугалась за него».

Мила задрожала, глядя из окна башни вниз: Гарик шел, оглядываясь по сторонам, он уже поравнялся с башней, где она находилась.

«Испугалась…».

— Нет, — обмирая от страха, прошептала Мила.

Она слишком хорошо разгадала интонацию, звучащую в голосе Многолика. Он улыбался, говоря это.

«Я накажу тебя, Мила. Спасибо, ты подсказала мне, как».

— Гарик! Гарик, уходи!

Она заколотила по окну, но не услышала при этом ни единого звука, словно билась о камень. Не было привычного дребезжания стекла. Казалось, она даже разбить это окно не сможет. И конечно, ей было уже ясно, что через эти желтоватые стекла не проникают никакие звуки. Он не услышит ее, даже если она будет кричать так громко, что сорвет голос!

Она видела, как взгляд Гарика сосредоточился на фонтане. Мила не понимала, почему он так смотрит. Что он увидел там? Бассейн фонтана был заполнен водой, и Мила сверху хорошо видела, что в воде ничего нет. Но Гарик как будто заметил там то, что было скрыто от глаз Милы. Он направился прямо к фонтану. Мила вскинула глаза на окно башни напротив, где на желтом фоне четко выделялась фигура Многолика, потом снова перевела взгляд на Гарика, и вдруг все поняла.

Многолик умел внушать мысли, а у Гарика не было такой защиты, как у Милы! Он шел к фонтану не по своей воле, а потому что так хотел Многолик! Но зачем? Что он задумал?! Зачем он вложил в голову Гарика мысль идти к фонтану?

Милу затрясло, словно в приступе лихорадки. Многолик сказал, что накажет ее. Два года назад он собирался сделать то же самое, и в качестве наказания решил убить Берти. Мила уже знала, что собирается сделать Многолик, и от этого знания в ее жилах застыла кровь.

— Не трогай его, — внезапно охрипшим голосом прошептала Мила; она обращалась к Многолику, хотя и знала, что он, точно так же, как и Гарик, не может ее слышать.

А уже в следующую секунду, охваченная страхом, она снова принялась одержимо колотить руками по стеклу.

— Гарик, нет! Не приближайся к фонтану! Не иди туда, слышишь?!!

Но он не слышал, все ближе и ближе подходя к резервуару из белого мрамора. Мила вдруг четко осознала, что, если он дойдет, будет поздно. Она должна срочно что-то придумать. Сейчас. Пока Гарику оставалось до фонтана еще не меньше десяти шагов.

Внезапное озарение заставило ее вскинуть руки к шее. Она вытащила из-под воротника кофты черную сургучную Метку, словно спаянную с тонкой пеньковой веревкой. Два года назад эта Метка помогла ей спасти жизнь Берти. Мила помнила, что магия ее мира была мертва в этом, чужом, но было что-то особенное в этой Метке — ее сила действовала даже здесь.

Мила крепко сжала ее в руках и зажмурила глаза.

— Ты должна быть у Гарика, — произнесла она, вкладывая в свои слова весь страх за Гарика и отчаянное желание предотвратить беду. — Ты должна защитить его от Многолика! Сделать так, чтобы он не смог внушать Гарику свои мысли!

Она очень хотела, чтобы это произошло. Сейчас она хотела этого больше всего на свете. Но Метка по-прежнему оставалась у нее в руках. А ведь тогда в пещерах Долины Забвения Метка послушалась, когда Мила даже не приказывала ей — всего лишь захотела, чтобы так было. И желание свое она тогда произнесла не вслух, а мысленно. Может быть, и сейчас нужно сделать то же самое?

Мила бросила быстрый взгляд в окно — до фонтана Гарику оставалось не больше пяти шагов, — и всем своим существом сосредоточилась на одном желании — чтобы Метка сейчас оказалась у него и защитила его от Многолика.

Широко раскрыв глаза, Мила разочарованно уставилась на черный кусок сургуча у нее в ладонях, а потом подняла глаза на желтоватый квадрат окна.

Ну конечно. Она должна была догадаться. Стены и окна этих черных башен не пропускали не только звуки — ничто не могло проникнуть сквозь них. Мила сделала судорожный вдох: Метка не поможет ей спасти Гарика.

В панике Мила отпрянула от окна. Она заметалась в круглом пространстве башни, касаясь стен в надежде найти выход, но черный камень был идеально гладким — ни единого намека, что здесь может быть хоть что-то, напоминающее выход.

Мила снова бросилась к окну и прильнула лбом к желтому стеклу. От увиденного она непроизвольно ахнула: в этот самый момент Гарик переступил бордюр фонтана и оказался по колено в воде. От того, что случилось дальше, дыхание застряло в горле Милы.

Вода в фонтане столбом поднялась вверх, словно вытолкнутая из бассейна невидимой силой, и поглотила фигуру Гарика. Мила видела, как он сделал резкое движение, как будто на миг пришел в себя и хотел броситься прочь из бассейна. Он сумел развернуться, но вдруг застыл. Мила опустила глаза на его ноги и вскрикнула: вода внизу струи превратилась в лед.

Тяжело дыша, Мила смотрела на происходящее — внутри ее словно парализовало. А в сознании стучала отбойным молотком паническая мысль: на ее глазах совершалась магия, и это было невозможно! Многолику удалось вызвать колдовство там, где оно не действовало! И какими бы силами он сейчас не воспользовался, они убивали Гарика!

Какое-то движение слева привлекло ее внимание. Мила повернула голову и увидела внизу Лютова. Он шел с той же стороны, откуда появился Гарик. Их разделяло не больше пятнадцати метров. Взгляд Лютова остановился на фонтане — он заметил в застывающей коконом воде фигуру Гарика.

— Лютов! — закричала Мила, забыв, что он не может ее слышать. — Лютов, помоги ему!

Она видела, как он в первый момент замедлил шаг, недоверчиво хмурясь, словно не верил собственным глазам. Но мгновение спустя Лютов медленно и нерешительно двинулся вперед. На ходу с осторожностью озираясь по сторонам, он поднял голову и увидел Милу.

От волнения она на миг забыла дышать, а потом, глядя прямо на Лютова, изо всех сил заколотила раскрытыми ладонями по стеклу.

— Помоги ему! Помоги ему, он умирает! — срывая голос, кричала Мила, даже не осознавая, что Нил Лютов все равно не услышит ни звука. Единственное, что для нее сейчас имело значение, — жизнь Гарика. Все остальное потеряло какой-либо смысл.

Лютов не мог слышать, о чем она просила его, но по его лицу Мила видела — он понял. Ее сердце тревожно замерло, когда Лютов отвел он нее взгляд и шагнул к фонтану. Но, не пройдя и пяти шагов, он замер на месте, будто бы что-то остановило его.

— Нет, — в ужасе выдохнула Мила. — Лютов, нет, прошу тебя…

В первый миг его лицо стало похожим на маску — без выражения и эмоций. Он обмер, словно вмиг окаменел. Мила не понимала, что происходит. Почему Лютов остановился? Она не хотела верить своим глазам, когда вместо безжизненной маски на его лице вдруг проступило озлобление.

Мила бросила быстрый взгляд на Гарика: вода на уровне его груди уже превратилась в лед. Его руки, которыми он пытался оттолкнуть застывающий кокон, так и замерли в ужасающей ледяной скульптуре ладонями вперед. Она видела, что на уровне его головы вода движется самым неестественным образом: стекает вниз и тут же, словно подчиняясь чужой воле, поднимается вверх, а следом моментально замерзает, увеличивая в высоту ледяную глыбу.

Взгляд Милы вернулся к Лютову. Он все еще неподвижно стоял на месте, наблюдая, как тело Гарика сковывает толщей льда. В его темных глазах под нахмуренными бровями, словно цунами, вздымалась холодная злоба, которая, казалось, вот-вот хлынет наружу. Какое-то время он не отрывал полного ненависти взгляда от Гарика, а потом стал медленно отступать назад.

— Нет! НЕТ, НЕТ, НЕТ! — закричала Мила, когда Лютов резко развернулся и побежал прочь.

Мила безнадежно смотрела ему вслед, а когда он исчез из виду, в ее голове снова прозвучал знакомый голос:

«Полагаю, в следующий раз ты будешь более сговорчивой, Мила. Мы еще встретимся. И намного скорее, чем ты можешь себе представить».

Она резко повернула голову. Ее взгляд остановился на окне башни напротив: фигура Многолика таяла, он отступал в глубь башни — в чужеродный желтый сумрак, и вскоре исчез совсем. И почти в тот же миг Милу заключила в тесные объятья темнота, а когда в глазах прояснилось, она увидела перед собой наполненный светом арочный проход — выход из башни.

Растерянность Милы продолжалась не больше секунды. У нее не было времени думать о том, что произошло, потому что совсем рядом, всего в нескольких метрах от нее, умирал Гарик.

Мила бросилась к проходу и вылетела наружу. Не чувствуя под ногами почвы, она устремилась к фонтану так быстро, как никогда еще не бегала, думая только об одном: лишь бы не было поздно!

Мила подбежала к ледяной глыбе, внутри которой неподвижно застыл Гарик. Она прикоснулась ладонями ко льду, и кожу тотчас обожгло холодом.

— Гарик! ГАРИК!!!

Мила отчаянно ударила кулаками по льду, не обращая внимания на отозвавшуюся в руках боль. Оглядевшись в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь, она увидела отколовшийся от бордюра бассейна кусок мрамора. Дрожащими руками Мила схватила его, зажав в ладони острым концом вперед. Метнувшись назад, к ледяной глыбе, она несколько раз ударила по ней, пытаясь разбить лед. Он откалывался крохотными кусочками, и было совершенно очевидно, что затея бессмысленная. Таким способом она будет освобождать тело Гарика ото льда целую вечность!

Мила всмотрелась в его лицо, пытаясь разглядеть хоть какие-нибудь признаки жизни. Его глаза были закрыты, и она понимала, что там, внутри льда, он не может дышать, даже если еще жив.

— Не умирай, — дрожащим голосом прошептала она. — Пожалуйста, не умирай…

Слыша собственные всхлипывания словно со стороны, Мила снова ударила куском мрамора по льду: яростно, отчаянно. Яркие блестящие кусочки брызнули фонтаном от того места, куда был нанесен удар.

— Пожалуйста… ну пожалуйста… — умоляюще повторяла она.

Милу пронзило острое чувство, что она теряет его, как будто ее и Гарика разделяла сейчас не толща льда, а мили и мили.

Видя, что ее потуги ни к чему не приводят, Мила что было сил зажмурилась, пытаясь собрать в кулак последнюю волю. Она стиснула зубы так сильно, что от напряжения свело челюсти, но усилие дало результат — в голове Милы словно натянулась невидимая струна, подталкивая ее к действию.

Она не имеет права сдаваться… Только не сейчас! Нужно попытаться! Еще раз!

Мила отбежала на несколько шагов в сторону и, повернувшись лицом к ледяной глыбе, направила на нее перстень.

— Агитацио Вулканус! — срывающимся голосом воскликнула она.

Но ничего не произошло. Карбункул не отвечал на ее призыв. Магия, так часто приходившая ей на выручку, в этот раз молчала.

— Помоги, ну помоги же мне! — глухим шепотом попросила она у камня, заставляя себя верить, что должно, непременно должно случиться чудо, ведь Многолику как-то удалось применить магию: он создал иллюзию арки, поднял воду в фонтане… А она должна спасти жизнь Гарика — он не может умереть. — АГИТАЦИО ВУЛКАНУС!!!

Ничего.

В этот момент внутри Милы что-то сломалось, и она закричала, закрывая голову руками, словно пытаясь отгородиться от того, что неумолимо свершалось на ее глазах. Она и не подозревала, что может так страшно кричать.

Не чувствуя ног и почти ничего не видя от слез, застилавших глаза, Мила снова приблизилась к ледяной глыбе, внутри которой застыл Гарик. Тишина каменного черного города словно нашептывала ей в уши то, что она не желала слышать: Гарик мертв или на пороге смерти, она не сможет его спасти.

Мила, словно одержимая, трогала руками лед, совсем не чувствуя холода. Но в действительности ей хотелось дотронуться до Гарика. Его веки были сомкнуты — из-за этого Миле казалось, что его уже нет рядом. Она не могла и не хотела верить, что никогда больше не увидит устремленного на нее лучистого взгляда с притаившейся в самых уголках губ улыбкой — его улыбкой…

— Гарик, не умирай… Пожалуйста… Не умирай… Пожалуйста… — со слезами в голосе почти беззвучно прошептала она одеревеневшими губами.

Глыба льда вдруг вздрогнула: раз, другой. Перед глазами Милы все поплыло. Она медленно куда-то падала, чувствуя, что сознание ускользает от нее. В следующий миг ее охватила кромешная мертвенная темнота.

Кто-то нес ее на руках: осторожно, бережно. Когда-то точно так же держал ее на руках Гарик. Мила против желания вспомнила: она тогда впервые левитировала и не смогла сама опуститься, а Гарик притянул ее силой магии.

— Гарик, — слабым шепотом позвала она, не в силах открыть глаза — веки ее не слушались, словно принадлежали кому-то другому.

— Слава Богу, ты пришла в себя!

Мила не смогла сдержать разочарованного вздоха.

— Профессор…

По голосу она узнала Гурия Безродного.

— Где… Гарик? — прошептала Мила.

Молчание.

Приложив усилие, Мила наконец смогла разомкнуть веки. Лицо профессора плыло в водянистой пелене. Мила не сразу поняла, что на самом деле плывет у нее перед глазами.

— Где Гарик? — повторила она.

— Его сейчас вынесут, — ответил он.

Что-то такое было в его голосе, от чего горло Милы сжалось болезненным спазмом.

— Профессор… Многолик… Он здесь… в руинах… в одном из миров…

Прижатая к груди Гурия Безродного, она ощутила, как на миг остановилось его дыхание.

— Он хотел мою Метку… Я… не отдала. Он сказал, что он мой отец, но… он врал. А потом… он пообещал, что накажет меня, и… заманил Гарика в ловушку… Внушил ему… мысли… Он теперь умеет… внушать мысли… Профессор, что с Гариком?

Гурий Безродный не отвечал. Его молчание причиняло ей непереносимые муки, но у Милы не было сил спрашивать снова.

Наконец профессор вынес ее из руин Харакса. Возле ближайшего валуна он остановился и опустил Милу на землю. Тотчас у нее закружилась голова, и она пошатнулась.

— Держись. Сейчас…

Профессор снял с себя накидку, сложил ее в три раза и положил на валун как подстилку.

— Садись.

Мила послушалась.

— Мне нужно вернуться туда, — сказал Гурий Безродный. — Оставайся здесь, Мила, хорошо?

Мила кивнула. Это все, на что она была способна сейчас — кивать и соглашаться. Ей казалось, что она спит. Перед глазами по-прежнему все плыло, а возникающие в ее голове мысли словно блуждали в тумане — густом-густом. Мила сомкнула веки и обняла себя руками — ее бил сильный озноб.

Она потеряла счет времени и не знала, сколько просидела так, оторванная от реальности. Когда Мила наконец открыла глаза, то обнаружила, что профессор Безродный уже давно ушел, оставив ее одну. А в следующее мгновение она услышала голоса, которые раздавались совсем близко. Один из них она очень хорошо знала. Мила повернула голову и увидела Велемира, а рядом с ним — обладателя второго, незнакомого ей голоса.

Старик, облаченный в аспидно-синий кафтан с широкими откидными рукавами, был высок — выше Велемира — и очень худ. На лице его выделялись впалые щеки, высокие скулы, глубоко посаженные глаза, а над ними, словно своды пещер, — тяжелые надбровные дуги. Его жидкая и сухая серая борода была раза в три длиннее, чем у Велемира.

Они громко и горячо спорили, не обращая внимания на Милу.

— Что вы хотите этим сказать? — Голос незнакомого Миле старика был неожиданно чистым и сильным, будто принадлежал относительно молодому мужчине.

— Не делайте вид, что не понимаете меня, Владыка Мстислав, — произнес Велемир. — Именно вы предложили, чтобы третье испытание прошло в руинах Харакса. И, несмотря на все мои возражения, вам все-таки удалось настоять на своем.

— Вы в чем-то обвиняете меня, Велемир? — Его собеседник казался оскорбленным: он вскинул подбородок и хмуро смотрел на Велемира.

Тот тяжело вздохнул.

— Нет, не обвиняю. Но последствия принятого на этот счет решения таковы, что я вынужден настаивать на выяснении некоторых обстоятельств, Мстислав.

— О каких обстоятельствах вы говорите?

Лицо Владыки Мстислава приняло высокомерно-холодное выражение.

— Я хочу знать причину, по которой вы так настойчиво добивались, чтобы третье испытание Соревнований Выпускников в этом году было проведено здесь, в руинах Харакса, — спокойным, но твердым голосом сообщил Велемир.

— Причина? — ощетинился высокий и худой, как жердь, старик. — Это место ничем не хуже других — вот и вся причина.

Ярко-зеленые глаза Велемира яростно сверкнули; его голос снова завибрировал от гнева:

— Не пытаетесь ли вы убедить меня, что выбрали это место случайно?

— Именно так!

— Я нахожу, что в ваших словах есть противоречие, Владыка Мстислав, — не отводя пристального взгляда от собеседника, заявил Велемир. — Вы не могли забыть, что я предлагал провести заключительное испытание в другом месте, которое не представляло такой опасности для участников. Но вы отвергли мое предложение категорически. Вас устраивало единственное место — руины Харакса. Я хочу знать одно: чем был продиктован ваш выбор.

Владыка Мстислав тяжело задышал, сверкая глазами.

— Скажите прямо, Велемир, вы пытаетесь возложить на меня вину за все, что здесь случилось.

— Вы не слушаете меня, Мстислав! — повысил голос Велемир. — Я пытаюсь разобраться в ситуации, выяснить истинные причины, приведшие к трагедии!

— О, нет! — в свою очередь громче заговорил Владыка Мстислав. — Не нужно ходить вокруг да около, Велемир. Думаете, я не в состоянии понять, к чему вы клоните?

Он выкатил колесом худую старческую грудь.

— Что ж, раз вы считаете меня ответственным за случившееся, — дрожащим от гнева голосом заявил он, — то я сам, лично, выясню, что здесь произошло! И сделаю это немедленно!

Он резко повернулся спиной к Велемиру и без суеты в движениях, ровным быстрым шагом направился к руинам Харакса. Какое-то время Велемир задумчиво смотрел ему вслед, потом из его груди вырвался тяжелый, усталый вздох.

Мила тоже наблюдала за уходом худого высокого старца. Он шел с прямой спиной — воплощенное достоинство. Владыка Мстислав… Мила впервые увидела второе лицо Триумвирата — еще одного из троих правителей Таврики после Велемира. Ей показалось, только что, в разговоре двух Владык, она услышала нечто важное. Но думать над этим было выше ее сил — мысли ворочались в голове с трудом, словно тяжелые булыжники.

Человек в аспидно-синем одеянии исчез в руинах Харакса, и Мила уже хотела отвести взгляд, как вдруг из арочных ворот крепостных развалин показалась небольшая процессия людей.

Мила непроизвольно поднялась с камня. Сначала она увидела Гурия Безродного, за ним шел Лютов. У Милы не было душевных сил, чтобы задумываться над тем, что он здесь делает. Тем более что ее внимание почти в тот же миг привлекло шестеро человек в темно-зеленых одеждах — маги из Дома Знахарей. Четверо из них несли кого-то на носилках. Мила плохо видела с такого расстояния, но уже знала, кто там лежит.

Профессор приблизился к Миле и положил руку ей на плечо, но она этого почти не заметила. Мила не отрывала взгляда от шестерых знахарей, и когда носилки поравнялись с ней, увидела Гарика.

Он лежал с закрытыми глазами. Одна его рука безжизненно свисала с края носилок. Ко лбу прилипли мокрые пряди черных волос. Время словно замедлилось, и Мила увидела, как с кончиков его пальцев очень-очень медленно срываются капли воды. Она перевела взгляд на его лицо: оно было неестественно белым и застывшим, как гипсовая маска.

— Мила, остановись, — тихо произнес позади нее полным сочувствия голосом профессор Безродный, и только тогда она поняла, что идет вслед за носилками — идет, не осознавая этого, словно ноги сами несли ее.

Мила никак не отреагировала на эти слова. Она продолжала идти: медленно, ужасно медленно, просто потому, что у нее не было сил идти быстрее.

— Не надо, Мила…

Ну как же он не понимает, раздраженно промелькнуло у нее в голове, ей нужно к Гарику. Нужно дотронуться до него и убедиться, что он дышит…

Сзади кто-то взял ее за плечи, и Миле пришлось остановиться. Она попыталась высвободиться, но руки держали крепко.

— Мне нужно! — начиная злиться, сказала Мила.

Она дернулась, но тщетно.

— Он умер, Мила.

Ей показалось, что внутри у нее что-то лопнуло.

— Мила?

Она перестала вырываться. Но все равно продолжала стоять и смотреть, как знахари набросили поверх носилок темно-зеленое покрывало, укрепив его по краям, чтоб не сорвало ветром. Потом четверо из них сели в ступы и вместе с носилками поднялись в воздух. Еще двое пристроились у них в хвосте. Они поднимались все выше и выше, и Миле пришлось закинуть голову, чтобы продолжать следить за ними взглядом. Очень скоро знахари вместе с носилками растворились в небе, но Мила никак не могла отвести взгляда от той точки, где они исчезли.

— Мила?

Она обернулась и встретилась взглядом с серо-зелеными глазами Гурия Безродного. Не говоря ни слова, он обнял ее. Мила уткнулась носом в ткань его одежды. Промелькнула мысль, что профессор сделал это лишь затем, чтобы дать ей возможность спрятать лицо и поплакать. Но тупая боль внутри словно парализовала Милу — не только тело, но все ее существо целиком. Она не могла плакать. Поэтому она сделала единственное, на что была способна, — просто закрыла глаза.

В тот день, пятого апреля, деканы факультетов Думгрота дождались лишь трех участников Соревнований. Среди прошедших руины Харакса были Фреди, Улита и Сергей Капустин. Всем троим удалось обойти стороной ловушки чужих миров, разбросанные в самых разных уголках руин. Возможно, эти трое оказались осторожнее своих незадачливых соперников, но Фреди признавал, что в его случае это было не более чем везение. Повезло, сказал он, просто повезло.

В итоге по оценкам победителями Соревнований были объявлены Фреди и Сергей. Один стал обладателем Золотого Льва, другой — Серебряного Единорога. В Львином зеве в связи с победой Фреди никаких особых торжеств не было. Смерть Гарика стала шоком для всех, не только для златоделов. Четверокурсники-меченосцы все как один утверждали, что лучше куратора у них никогда не было. Фреди, конечно, поздравляли, но как-то сдержанно, не проявляя бурной радости. Один только Берти не скупился на поздравления старшему брату, хотя и совершенно по другому поводу — в связи с окончанием Думгрота. Ведь Фреди был единственным выпускником-меченосцем Старшего Дума, освобожденным от экзаменов, и за недели, оставшиеся до окончания учебного года, для него уже ничего не могло измениться. Берти ходил за Фреди по пятам и донимал его вопросами, чем тот собирается теперь заняться, когда диплом у него уже фактически в руках. Фреди лишь таинственно улыбался в ответ.

Для Милы оставалось загадкой, почему руины Харакса не прошел Лютов. Она помнила, что он вышел из руин вместе с профессором Безродным и знахарями, которые несли носилки с Гариком. Задумываться над этим у нее не было ни сил, ни желания. Она старалась вообще не думать о Лютове. В памяти еще слишком отчетливо стояла картина: Гарик борется за жизнь в глыбе льда, а Лютов, вместо того чтобы прийти на помощь, убегает прочь, оставляя его умирать.

Меченосцы относились к Миле осторожно и чересчур предупредительно. После зимней стычки Гарика и Лютова ни для кого не было секретом, что Гарик и Мила встречаются. Теперь с ней боялись лишний раз заговаривать и смотрели с жалостью, думая, что она этого не замечает. Она замечала. Чтобы не видеть устремленных на нее сочувственных взглядов, Мила старалась меньше времени проводить в Львином зеве. Каждый день она бродила в одиночестве по улицам Троллинбурга. И Белка, и Ромка, казалось, все понимали и не предпринимали никаких попыток ее сопровождать. Друзья делали вид, что ничего не знают о том, как Мила украдкой выскальзывает из Львиного зева, стараясь не попадаться им на глаза. Ей было необходимо побыть одной. Они понимали, и Мила была благодарна им за это.

На третий день после случившегося в руинах Харакса Мила, как и в предыдущие пару дней, вышла после обеда за ворота Львиного зева и, не думая, куда идет, побрела вверх по улице. Она шла без определенной цели, словно прячась от самой себя и от своей боли в лабиринте троллинбургских улочек.

Этот день в Думгроте официально был объявлен днем скорби по Гарику. На уроках, на переменах, во время минуты молчания на поляне перед замком Милу неотрывно преследовало ощущение тягучей пустоты внутри.

Гарика нет. Его больше нет. Мысленно она повторяла эти слова снова и снова, но никак не могла принять это, смириться.

Мила отрешенно шла по городу, не замечая ни прохожих, ни витрины магазинов, ни первой весенней листвы на деревьях. Она пришла в себя, когда обнаружила, что стоит во внутреннем дворике Северных Грифонов. Ноги сами привели ее сюда.

Мила окинула взглядом особняк. Сейчас здесь было неправдоподобно тихо. Дом казался… мертвым. Скорбь словно коснулась и этих стен, и темных стрельчатых окон, и белых грифонов. Скорбь поселилась всюду, где раньше был Гарик, — она заняла его место, заполнила пустоту, образовавшуюся после него.

— Его здесь нет, — прозвучал вдруг сухой, скрипучий голос — то ли безразличный, то ли безжизненный.

Мила резко повернула голову в ту сторону, откуда донесся голос, и озадаченно нахмурилась. Странно, что она не заметила его сразу. Наверное, она слишком глубоко ушла в себя, потому что его невозможно было не заметить: черную фигуру среди белых.

Он сидел к ней в профиль на высоком бордюре фонтана в окружении белых изваяний — молчаливых и неподвижных грифонов. Его поза была строгой, словно и сам он был изваянием, камнем: ровная спина, прямо глядящие глаза, руки, будто бы вовсе не опирающиеся на трость с небесно-голубым камнем на набалдашнике, а всего лишь безмятежно покоящиеся на ней.

— Его здесь нет, девушка, — повторил Сократ Суховский.

— Я знаю, — машинально отозвалась Мила.

Ей показалось, что прозвучало это совсем тихо, вряд ли хозяин дома ее услышал на таком расстоянии. Наверное, и правда не услышал, потому что никак не отреагировал на ее ответ.

Глядя на строгого и чопорного господина в черном, Мила испытала странное щемящее чувство внутри. Сократ Суховский сидел на бордюре фонтана с таким важным видом, словно находился не во внутреннем дворике собственного особняка, а на великосветском приеме…

Несоответствие — вот что стянуло ее внутренности ноющей болью. Ведь в эту самую минуту в этом самом месте господину Суховскому, главе одной из Верхних Палат Менгира, не перед кем было сидеть в столь церемонной позе. Не перед кем, кроме самого себя.

А ведь он потерял сына, подумала Мила. Да, не родного — приемного. Но какое это имеет значение? Она смотрела на прямую спину уже давно немолодого господина и почему-то была уверена, что стоит только этой спине согнуться под тяжестью скорби — и камень, которым казался Сократ Суховский, рассыплется на мелкую каменную крошку.

Наверное, Гарик был прав, когда говорил ей, что отец любит его, несмотря на всю свою внешнюю строгость.

Чувство стыда отдалось внутри болезненным спазмом. А ведь это ее вина. Это она была виновата в том, что Сократ Суховский потерял сына.

— Простите меня, — тихо прошептала Мила. — Гарика здесь нет… потому что я… все сделала неправильно.

В этот раз господин Суховский услышал обращенные к нему слова, поскольку вскинул глаза и удивленно посмотрел на Милу.

— За что, позвольте узнать, вы просите прощения? — холодно поинтересовался он. — За то, что мой сын пострадал из-за собственного легкомыслия?

Мила поспешно покачала головой.

— Легкомыслия? Нет, он не был…

Глаза Сократа Суховского потемнели от гнева.

— Он был! — категорично воскликнул он, не давая Миле продолжить. — Он был беспечен! Ему не стоило растрачивать себя на пустяки. За это он и поплатился.

Мила нахмурилась и уже открыла рот, чтобы возразить, но господин Суховский не дал ей вставить и слова, как будто не мог остановить накопившегося негодования.

— Ему нужно было отказаться от Соревнований, потому что это пустая трата времени и сил. Гарика и без этих глупых затей ожидало блестящее будущее, — продолжал он; его громкий голос словно рвал воздух на клочки, эхом отскакивая от стен особняка. — По окончании Думгрота я устроил бы его в Верхние Палаты. С его умом и талантами он достиг бы больших высот в правительстве. Но глупому мальчишке нужно было рискнуть всем! — С яростью он ударил тростью о землю. — Безответственный, сумасбродный юнец!

Каждое произнесенное слово Сократа Суховского разрывало грудь Милы. Несправедливость этих обвинений казалась ей очевидной. Она знала, что Гарик не заслужил таких слов. От обиды за него к ее глазам подступили горячие слезы.

— Как вы можете? — яростным шепотом произнесла она, хмуро глядя на приемного отца Гарика. — Он ведь умер! А вы говорите о том, что не имеет уже никакого значения!

Господин Суховский посмотрел на Милу с недоумением, словно не ожидал, что она осмелится возразить ему.

Мила сделала судорожный вдох, сдерживая слезы, готовые прорваться наружу.

— Он всегда верил, что вы любите его, несмотря на вашу черствость, — с упреком в голосе сказала она, не отрывая упрямого, обвинительного взгляда от воскового лица человека напротив. Она уже не шептала, ее голос звенел, но Мила не обращала на это никакого внимания. — Но теперь я вижу, что он ошибался. Вы не любите его и никогда не любили! Даже сейчас, когда он умер, вы только ругаете его — и ничего больше! Он был лучше вас! Лучше меня! Он…

Недоумение на лице Сократа Суховского сменилось растерянностью, маска чопорности словно слетела с него в этот момент, но Мила больше не могла смотреть на него и находиться здесь, в окружении этих стен, где все напоминало ей о Гарике, она тоже не могла. Резко развернувшись, она почти бегом устремилась прочь. Ей казалось, как только она покинет Северных Грифонов, из нее потоком хлынут слезы, но, когда особняк остался позади, Мила обнаружила, что глаза у нее сухие. Наверное, заплачь она, и сразу стало бы легче. Но плакать по-прежнему не получалось.

На следующий день Мила в очередной раз вместо обеда пошла в Думгротский парк, чтобы побыть в одиночестве. После испытаний в руинах Харакса она еще ни разу не обедала в Дубовом зале. Мила не могла слышать смех, смотреть, как оживленно общаются между собой думгротцы, видеть, что жизнь продолжается… но уже без Гарика. Друзья не навязывали ей свою компанию, наверное, интуитивно чувствуя, что так будет правильно. Но не в этот день.

В парке было безлюдно; обед только начался и время прогулок еще не подошло. Мила присела на одну из скамеек в аллее Тридцати Трех Богатырей. В кронах деревьев, порхая с ветки на ветку и радуясь приходу весны, щебетали птицы. Мила завидовала им — ей эта весна была не в радость.

В этот момент рядом со скамейкой возникли ее друзья — Мила даже не заметила, как они подошли. Белка села с одной стороны, Ромка — с другой.

— Почему не на обеде? — спросила их Мила.

Ромка скривился, будто у него случился приступ тошноты.

— Веришь, вообще нет аппетита.

— Не верю, — негромко сказала Мила.

Ромка промолчал, а Белка вздохнула. Около минуты они просто сидели рядом, потом Ромка повернулся к Миле и решительно спросил:

— Расскажешь? — И пояснил: — Ну… про Многолика.

Мила понимала, что они хотят узнать, как все было там, в руинах Харакса, — узнать от нее, а не из слухов, которые ходили по Думгроту последние несколько дней. Однако, несмотря на это, первым порывом было отрицательно покачать головой. Остановила ее внезапная мысль, что, как бы тяжело ей ни было говорить об этом сейчас, но есть нечто такое, что Ромка имеет право знать.

— Да, ты прав. — Она подняла глаза на друга. — Я должна тебе кое-что рассказать.

Ромка подозрительно нахмурился.

Сначала Мила коротко пересказала, что происходило во время испытания в руинах Харакса, после чего поведала друзьям о встрече с Многоликом в городе из черного камня, о новых силах, которыми одарили его осколки чужих миров, разбросанные по руинам Харакса, и о том, как Многолик устроил их с Милой встречу, внушив Ромке отказаться от Соревнований.

Когда она закончила, Лапшин был мрачнее тучи. Облокотившись о колени, он угрюмо смотрел на сцепленные в замок руки.

— И что теперь будет? — спросила Белка; в ее глазах стояла тревога.

Мила вздохнула.

— Я рассказала о новых способностях Многолика и профессору Безродному, и Велемиру. И о том, как Многолик хочет мою Метку, и о том, что он как-то связан с Некропулосом. Профессор Безродный говорил, нужно отправить в руины Харакса отряд боевых магов — найти Многолика. Велемир согласился, но сказал, сначала нужно принять меры, чтобы защитить жителей Троллинбурга.

— Надеюсь, они что-нибудь придумают, — слабым голосом пробормотала Белка; она была потрясена рассказом Милы. — Это ведь ужасно, когда у тебя в голове чужие мысли.

— Особенно, если ты принимаешь их за свои, — добавил Ромка, задумчиво глядя в одну точку.

— Но… — Белка беспокойно заерзала на скамейке, — если Многолик может внушать свои мысли другим, то… страшно представить, скольких людей в Троллинбурге он может заставить делать все, что ему нужно.

Мила покачала головой.

— Я думаю, — сказала она, — он этого не может. Он внушает мысли, а не подчиняет своей воле. И, мне кажется, ему не под силу внушать сразу многим людям — мы бы это заметили.

— Но у него ведь появились и другие способности, о которых мы даже не знаем, — пробормотала Белка. — Что же будет?!

Мила снова покачала головой — она не могла думать о таких вещах, не сейчас.

— Я не знаю, Белка. Не знаю.

Какое-то время они молчали. Мила слушала непрекращающийся птичий щебет и думала о том, почему ей совсем не страшно. Либо Белка лучше нее осознала угрозу, исходящую теперь от Многолика, либо внутри Милы просто что-то сломалось, отчего страх внезапно стал для нее совершенно чуждым ощущением.

— Выходит, — глухо произнес вдруг Ромка, — я тебя подставил. И Гарик бы не умер, если бы ты не пришла в руины Харакса. Если бы вместо тебя был я.

Мила нахмурилась, поднимая глаза на друга.

— Ты не виноват, Ромка. Многолик ведь внушал тебе. Ты же не мог…

Мила не договорила — слова застряли в горле. Она хотела сказать, что Ромка не мог сопротивляться внушению Многолика — Гарик ведь не смог, когда вошел в фонтан. Произнести это вслух было выше ее сил, язык и губы словно онемели.

— Я должен был сопротивляться, — со злостью сказал Ромка; и злился он не только на Многолика, но и на себя.

— Ромка…

— Должен был!

Лапшин вдруг резко встал со скамьи и, засунув руки в карманы, пошел по аллее в сторону Думгрота. Мила с Белкой тоже поднялись, Мила даже сделала несколько шагов, думая, что нужно догнать его, но потом остановилась.

Она смотрела на ссутулившуюся спину своего друга — Лапшин шел, опустив плечи и глядя себе под ноги, — и понимала, что он сейчас чувствует. Ромка винил себя, потому что знал — поступи он по-другому, и ничего бы этого не было; Гарик был бы жив. Она должна была объяснить ему, что его вины ни в чем нет, но понимала, что сейчас это бесполезно: Ромка слишком зол на себя — он просто не станет ее слушать.

— Я объясню ему, — вслух сказала она. — Потом, когда с ним уже можно будет об этом поговорить.

Белка подошла к Миле и, посмотрев вслед Ромке, лишь тяжело вздохнула.

На последних уроках Ромки не было. Мила беспокоилась за друга, и это беспокойство странным образом оттесняло ее боль.

Когда профессор Лучезарный отпустил их с последней пары, Мила и Белка вышли из класса последними. Направляясь по коридору к лестнице, они обсуждали, где сейчас может быть Лапшин. Белка предположила, что из Думгротского парка он направился прямиком в Львиный зев — в отсутствии остальных меченосцев собственная комната может быть лучшим местом для того, кто хочет побыть один. Мила молча согласилась. На ходу она заметила, что дверь в кабинет боевой магии, который находился дальше по коридору, открыта настежь. В сознании промелькнуло смутное желание зайти к профессору Безродному, но Мила подавила его — как бы много для нее ни значила поддержка Гурия Безродного, сейчас он помочь ей не сможет.

Выйдя на лестничную площадку, Мила лицом к лицу встретилась с Лютовым. Их взгляды скрестились. Мила не видела его все эти дни после возвращения из руин Харакса, она не знала, чего ждала сейчас. Стыда? Чувства вины? Очевидно, что нет — только не от Лютова. Да и не было на его лице ничего подобного. Он смотрел на нее своими черными глазами невозмутимо, даже с вызовом.

— Почему? — не удержав внезапного порыва, тихо спросила она.

Он едва заметно приподнял левую бровь, делая вид, что не понимает.

— Почему, Лютов? Ты мог ему помочь. — Сквозь зубы Мила спросила каким-то чужим, но все же принадлежащим ей голосом: — Ведь мог?

Лютов смотрел на нее, не отводя взгляда, словно хотел доказать, что даже в этом сильнее ее, что он упрямее ее во сто крат. Почему-то он ответил не сразу, но, когда ответил, его слова были именно тем, что Мила ожидала услышать.

— Мог, — неестественно длинно протянул он это короткое слово.

Губы Милы дрогнули.

— Почему же ты дал ему умереть? Почему даже не попытался… — Она запнулась, чувствуя, что на глаза наплывает горячая волна. Усилием воли Мила сдержала ее, чтобы Лютов не заметил даже намека на ее слезы. Слезы — это слабость. Она не доставит ему такого удовольствия — уличить ее в слабости и посмеяться над этой слабостью. — Гарик не был твоим врагом. Он был для тебя своим — таким же златоделом, как ты. Почему, Лютов? Это месть за то, что он защитил меня?

Его губы лишь на мгновение искривила презрительная ухмылка.

— Помнишь, ты сказала, что я вытащил тебя из провала лишь затем, чтобы можно было продолжать ненавидеть, потому что мне очень нужно тебя ненавидеть?

Мила не ответила, но он и так знал, что она помнит, поэтому продолжал.

— Это правда, — ожесточенно произнес он. — Но этого мало. Я хочу, чтобы ты ненавидела меня так же сильно, как я уже много лет ненавижу тебя. Это ответ.

Мила проглотила подступивший к горлу комок. Что-то душило ее, разъедало внутренности, разрывало все ее существо на части. Она вдруг поняла, что это было.

— Ты своего добился, Лютов, — осипшим голосом еле-слышно прошептала она. — Я ненавижу тебя. Ненавижу так сильно, что даже ты не способен на такую ненависть. И с каждым днем я буду ненавидеть тебя еще сильнее. — Ее голос словно сломался, превратившись в ядовитое шипение, которое причиняло боль даже ее собственным губам: — Я буду ненавидеть тебя, пока ты живешь, Лютов. Запомни — пока ты живешь!

Ей показалось, что на какой-то миг его лицо дрогнуло, но уже в следующую секунду он холодно, без какого-либо выражения, ответил:

— Я запомню.

И, обойдя Милу, прошел мимо нее. Она не стала смотреть ему вслед. Сорвавшись с места, Мила быстро пошла вниз по лестнице, слыша за спиной шаги едва поспевающей за ней подруги.

— Мила, зачем ты так? — тихо спросила на ходу Белка, когда они спустились этажом ниже.

— Ты о чем? — Остановившись, Мила посмотрела на подругу с непониманием.

— Ты ведь это не всерьез? — Сложив брови домиком, Белка нервно теребила ремни рюкзака. — Насчет ненависти.

Мила нахмурилась.

— Почему нет? Я говорила серьезно.

— Но ведь Нил…

— Он уже стал Нилом? — съязвила Мила.

Белка побледнела и потупила глаза.

— Я только хотела сказать… Он ведь спас тебе жизнь, разве это совсем ничего не значит?

Мила медленно подняла взгляд на подругу. Ей показалось, что стало вдруг нечем дышать. Слова Белки в ее понимании были чуть ли не предательством.

— И что из этого? — нахмурившись, хрипло прошептала Мила; ее глаза стали горячими, но она не в состоянии была понять — от гнева или от тягучей боли внутри. — Я теперь должна считать, что моя жизнь стоит жизни Гарика: пусть лучше он, чем я?

— Но я не это имела в виду… — растерянно заморгала Белка.

Мила ледяным взглядом смотрела на подругу. Ее голос ей самой показался каким-то мертвенным, но одновременно в нем явственно слышались стальные нотки:

— Лютов мог не дать ему умереть. Он мог это сделать, сам сказал. По крайней мере, он мог попытаться, он был рядом. Но он просто стоял и смотрел, как Гарик умирает, перед тем, как убежать. Может быть, ему это даже нравилось. Я всегда знала, что он меня ненавидит, но мне, в общем-то, было на это наплевать. Раньше я просто старалась не обращать на него внимания, а теперь… Посмотрим, чья ненависть окажется сильнее — того, что произошло, я ему никогда не забуду. НИКОГДА!

Если у Белки и было что сказать в ответ, то Мила просто не дала ей такой возможности. Повернувшись спиной к застывшей с открытым ртом подруге, она опрометью побежала вниз по лестнице.

На выходные Мила уехала в Плутиху. После недавнего разговора ей не хотелось видеть Белку. Ромка же не желал видеть вообще никого — он слишком переживал, что не смог воспротивиться внушению Многолика, и по этой причине совершенно замкнулся в себе. В итоге Мила не нашла лучшего выхода, чем сбежать из Троллинбурга. Однако и в Плутихе ей не удалось спрятаться и с головой окунуться в одиночество.

В субботу утром, выгуливая Шалопая, она присела на скамью, стоящую возле дома. Проследив взглядом за своим питомцем, внезапно рванувшим к калитке, Мила увидела направляющегося к дому Гурия Безродного. Он заметил ее лишь после того, как встретившему его Шалопаю высыпал на тропу хорошую горку овсяного печенья. Драконий пес тут же принялся за угощение, а профессор направился прямо к Миле.

— Доброе утро, Мила, — поздоровался он, сев рядом с ней на скамью.

Вместо ответа она кивнула — почему-то ей сейчас было очень сложно произносить именно такие вот, простые, привычные и будничные слова.

— Мила, я… — Подняв глаза на Гурия Безродного, Мила заметила, что он колеблется, словно не может решиться заговорить с ней о чем-то. Сделав глубокий вздох, он все-таки продолжил: — Я вчера случайно услышал твой разговор с Нилом Лютовым. Так уж получилось… Лестничная площадка, где вы стояли, хорошо просматривается с порога моего кабинета, а если в коридоре нет шума, то голоса с лестницы хорошо слышны…

— Вы тоже будете защищать Лютова? — угрюмо спросила Мила, не глядя на профессора. — Скажете: он мне жизнь спас, а я неблагодарная — набросилась на него.

Гурий Безродный помолчал, потом спросил:

— Ты знаешь, что он тогда прибежал за помощью?

Мила резко вскинула на него глаза.

— Что?!

— Да, мы узнали о том, где ты, благодаря ему. Нил не стал проходить руины до конца, конечно, понимая, что окончательно теряет возможность выиграть Соревнования. Он вернулся туда, где были я и Владыка, чтобы позвать на помощь.

Миле показалось, что она ослышалась.

— Зачем? — Ее удивление быстро переросло в недоверие. — В этом не было смысла. Лютов видел, что Гарику эта помощь уже не понадобится — будет слишком поздно.

— Он мог не понимать этого… — начал профессор.

— Прекрасно он это понимал! — резким восклицанием перебила его Мила. — Я это понимала. А он был там и видел все то же, что видела я! Он отлично понимал, что будет поздно! Он мог помочь Гарику сам, если бы не убежал! В тот момент его еще можно было спасти!

Из груди Гурия Безродного вырвался тяжелый вздох.

— Мила, все не так просто, как тебе кажется…

— Я не хочу ничего слышать! Не хочу слушать, как вы его все защищаете!

Мила импульсивно закрыла уши руками и зажмурила глаза. После того как она произнесла имя Гарика, ей вдруг стало тяжело дышать, и она еле сдерживалась, чтобы не зарыдать в голос.

— Не говорите мне, что я чего-то не понимаю, — прошептала Мила. — Я видела его лицо, когда он смотрел на Гарика… там, в каменном городе… Столько ненависти… Вы не видели, с какой ненавистью он на него смотрел. Он нарочно оставил его там умирать. Я не знаю, зачем ему это понадобилось — бежать за помощью…

— Мила, тебе тогда все еще угрожала опасность, не забывай, — вставил профессор. — Там был Многолик.

Она горько прыснула.

— Ну да… Лютову важно было спасти меня во второй раз… Чтобы продолжать ненавидеть… Как же… Он все объяснил. И я его прекрасно поняла. Вот только Лютов не знал, что мне угрожает опасность. Он не видел Многолика.

— Мила…

Она резко встала.

— Почему вы защищаете его? — с гневом и недоумением воззрилась на профессора Мила. — Почему все время оправдываете, неужели вы не видите, какой он?! Он злобный и мстительный! А вы его защищаете! Чем он это заслужил?!

Серо-зеленые глаза Гурия Безродного около минуты не отрывались от лица Милы. Кроме сочувствия в них было что-то еще, чего Мила совсем не понимала.

— Хорошо, Мила. Я больше не стану говорить на эту тему. По крайней мере, не сейчас.

Она еще какое-то время тяжело дышала, потом на миг задержала дыхание, чтобы успокоиться, и кивнула.

Около минуты Мила стояла, неуклюже отводя глаза от профессора. Садиться на скамейку ей уже не хотелось.

— Я… Мне нужно наверх… к себе, — пробормотала, наконец, она и повернулась, взглядом выискивая Шалопая.

— Я приведу его, когда он нагуляется, — произнес профессор; его голос прозвучал виновато.

Мила кивнула и, повернувшись спиной к профессору, ушла в дом.

Поднимаясь по лестнице, она вдруг вспомнила тот день, когда Магический Тетраэдр выбирал шестерых лучших из студентов Думгрота. Перед глазами промелькнули лица Улиты и ее подруг из Белого рога, Гарика и его друзей-златоделов, Фреди и поздравляющих его меченосцев: восторженные, ликующие — в них не было ни тени страха. Никто из присутствующих в тот день на поляне перед Думгротом не боялся за свою жизнь.

Тогда она подумала: либо они настолько беспечны, что просто не верят в опасность, не принимают ее во внимание, либо готовы рискнуть жизнью ради чести называться самыми лучшими. Теперь она точно знала, что подавляющее большинство студентов просто игнорировали предупреждения, не воспринимали их всерьез. Все они — молодые, но уже могущественные, поскольку магия дала им это могущество, — просто не верили, что смерть может иметь к ним хоть какое-нибудь отношение.

Но Гарик был другой. Он тоже не верил в то, что смерть может подойти к нему настолько близко. Но если бы вдруг случилось так, что он бы поверил, даже несмотря на это, он все равно не отступил бы. Он не умел сдаваться. Мила вспомнила, как на улице Ста Личин, когда их время уже вышло, Гарик бросился на поиски артефакта. Он не мог вернуться с пустыми руками. Не мог вернуться, не сделав все, что от него зависело.

Но ведь умер он не потому, что рисковал, — он все сделал правильно и ни разу не ошибся. Он должен был победить…

Мила вспомнила слова Ромки в День Выбора:

«Гарик может проиграть, только если вмешается кто-то, кто будет сильнее его, но в Думгроте таких нет…».

Ромка был прав — в Думгроте не было никого сильнее Гарика. А вот в руинах Харакса такой человек был. Многолик оказался сильнее. Он был сильнее всех, кого когда-либо знала Мила. Лукой Многолик вмешался. И Гарик проиграл, заплатив за поражение своей жизнью.

Мила знала, что никогда не простит этого… Многолику. Лютову. Себе.

На следующее утро Мила проснулась ни свет ни заря — в окна робко заглядывали первые солнечные лучи. Спускаясь по лестнице на первый этаж, она была уверена, что ее опекунша еще спит. Каково же было ее удивление, когда, войдя в столовую, она увидела сидящих за обеденным столом друг напротив друга Акулину и Гурия Безродного.

В первый момент Мила застыла в дверях, но потом подумала, что ранний завтрак и ранний гость — это не причина, чтобы удивляться.

— Доброе утро, — сказала она и подошла к плите, чтобы налить себе чаю.

За спиной зашушукались. Мила удивленно моргнула, но оборачиваться не стала, тем более что шепот быстро смолк. Бросив в чай ложку сгущенного молока, Мила с чашкой в руках направилась к выходу.

Когда она подошла к раскрытой двери, за спиной снова раздался шепот. Озадаченно остановившись, Мила все-таки обернулась: Акулина, не успев отвести взгляд, устремленный на свою подопечную, растерянно ойкнула; профессор Безродный, опустив глаза в чашку с чаем, улыбнулся уголками рта. Заметив на столе между ними сухарницу с печеньем, Мила сказала:

— Приятного аппетита.

После чего, испытывая странное чувство, будто происходит что-то, чего она не понимает, вышла.

В гостиной Мила подошла к окну, из которого любила наблюдать за деревенскими буднями: суетящимися в ветвях деревьев птицами, живущими своей таинственной жизнью кошками, спешащими на дилижансы магами Плутихи. Сейчас до всего этого ей не было никакого дела: больше всего ей хотелось забиться в самый темный угол и никого не видеть, но последние дни она мало задумывалась над тем, что делает, и по привычке пришла сюда.

Не успела она поставить чашку на подоконник, как в гостиную следом за ней вошли Акулина и Гурий Безродный.

Акулина чем-то была обеспокоена — она то скрещивала руки на груди, то прятала их в карманы джинсов, то сцепляла в замок, как будто они ей мешали, и она не знала, куда их деть.

Профессор Безродный тоже, казалось, немного взволнован, но, в отличие от Акулины, никаких манипуляций с руками не проделывал и выглядел гораздо спокойнее.

Акулина пару раз кашлянула, бросив при этом просительный взгляд на Гурия Безродного, и тогда Мила, набравшись решимости, прямо спросила:

— Вы хотите мне что-то сказать?

Акулина уставилась на Милу, то ли виновато, то ли сочувственно вытянув брови домиком и напоминая этим Белку.

— Да, — наконец подтвердила она. — Мы хотели… поговорить.

Мила помрачнела: так она и думала! Ей казалась неприятной только одна мысль о том, что ее начнут утешать, объяснять, что жизнь не закончилась, что в конце концов все будет хорошо. Она до последнего надеялась избежать подобных разговоров, и вот — пожалуйста.

Гурий Безродный посмотрел на Акулину, застывшую в нерешительности, словно она не знала, с чего начать разговор. Потом сделал глубокий вздох, повернулся к Миле и сообщил:

— Мила, мы хотели сказать… — Акулина, к немалому удивлению Милы, вдруг схватила профессора Безродного за руку, словно пыталась остановить; но тот лишь отрицательно покачал головой и договорил: — Коротко говоря, я и Акулина, мы… решили пожениться.

Мила ошеломленно уставилась на них, потеряв дар речи, — к такой новости она была не готова. Зато теперь ей многое стало понятно. Как она могла быть такой слепой? Это же было очевидно! Она же видела, как Акулина заботилась о профессоре все это время и как у него теплел взгляд, когда он упоминал ее в разговоре. К тому же Гурий Безродный подозрительно часто заходил к ним в гости — Мила замечала это, когда приезжала в Плутиху на выходные и на праздники. Она сама не понимала, почему ни о чем не догадалась давным-давно.

Профессор и Акулина тревожно переглядывались между собой и бросали то одновременно, то по очереди обеспокоенные взгляды на Милу. Ее затянувшееся молчание их пугало.

— Не стоило говорить, — взволнованно пробормотала себе под нос Акулина, и лицо ее приняло виновато-болезненное выражение.

Профессор Безродный тут же положил ей руку на плечо, как бы в знак поддержки.

— Нет-нет! — опомнилась Мила. — Что значит — «не стоило»? Ты что, могла бы от меня такое скрыть?

Она с укором посмотрела на Акулину.

— Это же важно! Ты же… не каждый день замуж выходишь, — поспешно заговорила Мила, пытаясь сгладить напряжение Акулины и Гурия Безродного, вызванное ее недавним ступором. — Ты ведь… не стала бы от меня скрывать, что у вас такое грандиозное событие намечается, правда?

Акулина быстро посмотрела на своего будущего мужа, который ответил ей ободряющим кивком, и улыбнулась.

— Значит… ты не считаешь, что это плохая идея? Что мы торопим события… И вообще, что… вся эта затея не вовремя… — виновато произнесла она, то ли спрашивая, то ли извиняясь.

— Нет, конечно! — возмутилась Мила. — Это… здорово! Это просто здорово, что вы так решили. И вовсе вы не торопитесь… Наоборот! Не надо ничего выжидать! Терять время — это же просто глупо, в конце концов!

Акулина помялась, неуверенно глядя на Милу. Кажется, внезапный прилив энтузиазма настораживал ее не меньше, чем недавний ступор.

— То есть… ты правда не думаешь, что мы спешим?

Мила задержала дыхание, собирая всю свою волю в кулак. Ей хотелось сказать, что ей все равно, что она теперь ни в чем не видит смысла и вообще не понимает, как жизнь может продолжаться, когда Гарик умер. Но это бы сделало несчастной Акулину, а профессор Безродный снова стал бы угрюмым и отрешенным, а ведь прошло так мало времени с тех пор, как в его глазах Мила впервые увидела настоящую, неподдельную радость. Он так долго жил с чувством вины и потери после смерти своей сестры, что было бы несправедливо лишать его сейчас обретенного счастья. И Гурий Безродный, и Акулина заслуживали быть счастливыми. Ради них Мила должна постараться выглядеть так, как будто внутри у нее нет зияющей черной дыры. Притвориться, что ее боль вовсе не такая сильная. Сделать вид, что она со всем этим справляется…

Мила поджала губы и качнула головой.

— Я боюсь, если вы в ближайшее время не поженитесь, то профессора ждет голодная смерть, — с театральным беспокойством заявила она. — Я хочу сказать… Я же видела его кухню! На этих несчастных тарелках, кроме пыли, уже сто лет ничего не лежало.

С улыбкой глядя на Милу, Гурий Безродный словно бы озадаченно покачал головой, но Мила не стала задумываться, что означало это выражение в его внимательных серо-зеленых глазах. Она живо повернулась к Акулине.

— Да и тебе не нужно будет выдумывать предлог, чтобы пригласить его в гости, — добавила она. — Тем более что выдумывать предлоги у тебя плохо выходит.

Мила с трудом заставила себя улыбнуться и очень надеялась, что улыбка не получилась вымученной.

Теперь Мила наконец поняла, какие узы связывали ее с Гурием Безродным. Чары Бескровных Уз не случайно подействовали на улице Безликих прохожих, когда Мила опознала профессора. Тогда с помощью этого заклинания ей открылись лица четверых: Лютова, Фреди, Гарика и профессора. С Лютовым Милу связывали узы ненависти. С Фреди — узы дружбы. С Гариком… слишком многое: и любовь, и дружба, к тому же они были одной командой. И вот сейчас Мила узнала, что Акулина и профессор собираются пожениться. Акулина была ее опекуншей — все равно что приемной матерью. Хотя… Мила всегда воспринимала Акулину скорее как старшую сестру. Но тем не менее, профессор Безродный, похоже, скоро станет ей кем-то вроде… приемного отца. Очевидно, это и были связывающие их узы.

— Когда будет свадьба? — спросила она.

Акулина и Гурий Безродный переглянулись.

— Мы планировали на конец лета, — ответил за них двоих профессор.

— Здорово, — сказала Мила, стараясь сохранять на лице иллюзию веселости.

Наверное, у нее это не слишком хорошо получалось, потому что Акулина посмотрела на нее с сомнением, нахмурилась и обменялась взглядом с профессором. Решительно прокашлявшись, она хотела что-то сказать, но тут раздался звон дверного колокольчика.

— Кто-то пришел, — Акулина с озабоченным видом покосилась на дверь в коридор. — Я открою.

Мила и профессор Безродный оказались в комнате вдвоем.

— Ты действительно не считаешь, что мы торопимся, Мила? — спросил он.

Мила покачала головой.

— Нет, профессор.

Он кивнул.

— Я был уверен, что ты воспримешь это именно так, но Акулина… — Он мягко улыбнулся. — Она переживала.

Мила промолчала.

— Я могу попросить тебя кое о чем? — спросил ее учитель.

— Да, профессор. Конечно.

Он немного помедлил, но через пару секунд, сдержанно улыбнувшись, словно ему было неловко, попросил:

— Называй меня по имени. Когда мы не в школе. Я понимаю… называть кого-то по имени, в некоторых случаях это… знак доверия…

Он вздохнул, заметив, как Мила нахмурила брови. Усилием воли она заставила себя перестать хмуриться и пообещала:

— Я… постараюсь.

Он не ответил — лишь ненавязчиво улыбнулся и едва заметно кивнул.

В этот момент в гостиную вернулась Акулина. Следом за ней в дверях появился гость.

— Владыка? — удивилась Мила.

Велемир кивнул.

— Здравствуй, Мила.

Она знала, о чем он пришел поговорить с ней, поэтому не удивилась, когда Акулина и Гурий Безродный как-то очень осторожно вышли из комнаты, оставив Милу наедине с Владыкой. Какое-то время в комнате стояла тишина. Мила хмуро смотрела на стоящую на подоконнике чашку с чаем, к которому так и не притронулась. Она ждала, что Велемир заговорит, но он молчал. Сделав глубокий вздох, она решила первой нарушить молчание.

— Когда будут похороны? — тихо спросила Мила.

Владыка не спешил отвечать, тогда она подняла на него глаза. Он не смотрел на нее, изучая старинные часы с ходиками, купленные Акулиной в магазине «Антиквариус» еще прошлым летом.

— Гарика уже похоронили, Мила, — с осторожностью в голосе сказал Велемир, обращая на нее печальный взгляд ярко-зеленых глаз. — В фамильном склепе Суховских.

— Но… — Мила была потрясена этой новостью, чувствуя себя обкраденной — неужели ей не дали даже проститься с ним?! — Так скоро? Почему?.. Я не знала…

— Похороны состоялись, как и принято по традиции, на третий день после смерти.

— Я не знала, когда принято хоронить.

Мила опустила глаза, чувствуя себя очень глупо. По правде говоря, все это время она не думала о похоронах. Все казалось таким незначительным — все, кроме того, что его больше нет. Однако не прошло и десяти секунд, как Мила подняла голову.

— Но почему меня… Почему мне никто…

— Такова была воля его отца, Мила, — виновато произнес Владыка. — Церемонии похорон не было.

Мила нахмурилась и тяжело задышала.

— Это потому, что Гарик пошел против его воли! Не позволить тем, кто любил его, проститься с ним — это такое наказание! Он же его наказывает! Даже после смерти… Он… этот человек… даже теперь не может смириться, что его сын был не таким, как ему хотелось бы, и наказывает его за это. Это… Это бессердечно!

Владыка скорбно покачал головой.

— Нет, Мила. Прошу тебя, не будь несправедливой. Поверь мне, Сократ Суховский всегда любил Гарика, как родного сына. И сейчас любит. А утрата причиняет ему не меньшую боль, чем тебе. Не суди его.

Велемир тяжело вздохнул.

— Ведь такой поступок — это тоже проявление любви.

— Не позволить его друзьям проститься с ним — проявление любви? — непонимающе покачала головой Мила. — Я не понимаю этого.

Владыка печально посмотрел ей в лицо.

— Это потому, что твое сердце ослеплено болью, — сказал он тихо. — Но оно еще юное и способно выдержать такую боль. Нет-нет, не возражай! Я не пытаюсь сказать, что твоя боль недостаточно сильная. Нельзя назвать слабой боль, которая ослепляет. И я знаю, что она кажется тебе непереносимой. Но твое сердце справится с нею, даже если сейчас тебе трудно в это поверить.

Мила внутренне съежилась — ей действительно трудно было себе представить, что боль, разрывающая ее изнутри, когда-нибудь утихнет.

— Сократ Суховский уже не молод, — продолжал Велемир. — И его сердце — это сердце уставшего, старого человека, слабое сердце, которое едва способно вынести такую сильную боль, как утрата единственного сына. Неужели ты не понимаешь, Мила? Разве это не очевидно? Отказ от похорон — это отрицание самого факта смерти, ведь церемония похорон заставляет человека окончательно осознать потерю и принять ее.

Зеленые глаза Владыки смотрели на Милу очень пристально.

— Сократ Суховский просто не хочет прощаться с Гариком, — сказал он. — И не хочет, чтобы другие прощались с ним. Он не может смириться с тем, что потерял сына.

Мила вспомнила сидящего на бордюре фонтана человека — он словно заставлял себя сидеть ровно, не позволяя горю придавить его к земле.

— И все равно… — упрямо произнесла она. — Это неправильно — провести похороны засекреченно, тайком, как будто Гарик не заслуживал такой чести, как прощание с друзьями.

Владыка вдруг нахмурился и как-то странно посмотрел на Милу, но она не обращала на это внимания, продолжая говорить:

— Может, отец Гарика и не смог смириться с его смертью, но… как бы там ни было, он решил оставить его живым только для себя.

Велемир некоторое время задумчиво молчал.

— Даже если это так, — наконец сказал он, — то, мне думается, не стоит судить его слишком строго, поскольку… судить людей легко, Мила, — гораздо легче, чем попытаться понять их.

В голосе Велемира не было упрека — только тихая грусть, но Миле отчего-то стало не по себе от его слов. Несколько минут она пыталась разобраться, почему внутри нее вдруг возникло это тревожное и щемящее чувство — словно что-то невидимое растягивало ее внутренности. И наконец все прояснилось.

— Понять? — тихо переспросила она, глядя в пол. — Я… я кое-что… скрывала от Гарика. Боялась, что он не поймет.

Она услышала, как Владыка тяжело вздохнул. Несколько секунд спустя он негромко сказал:

— Присядь, Мила.

По-прежнему не поднимая на него глаз, она послушно поплелась к ближайшему креслу и села на самый краешек. Спина непроизвольно ссутулилась — Мила не обладала такой волей, как Сократ Суховский.

— Я боялась сказать ему, — вновь произнесла Мила, — что мой прадед был основателем Гильдии. Боялась, что он станет презирать меня за это. Почувствует отвращение.

Владыка ответил не сразу. Он медленно пересек комнату и подошел к окну, возле которого только что стояла Мила. Она не смотрела в его сторону. Она и так знала, что из окна бил яркий солнечный свет, и Велемиру пришлось сощурить глаза, чтобы окинуть взглядом окрестности.

— Как ты думаешь, Мила, — тихо промолвил Владыка, — что было бы, если бы каким-то невероятным образом ваши с Гариком судьбы поменялись местами? Ты бы очутилась на его месте, а он — на твоем. Ты стала бы презирать его, если бы это его прадед оказался основателем Гильдии?

Мила резко вскинула голову и, нахмурившись, посмотрела на Велемира.

— Нет. Никогда.

Он стоял к ней спиной, но по легкому движению лопаток, проступающих сквозь ткань кафтана, Мила заметила, что Владыка снова вздохнул. Он негромко произнес:

— И Бледо ведь ты не презираешь за то, что его отец был предателем…

— Но Бледо не виноват! Он же никого не предавал! — горячо воскликнула Мила; почему-то именно в этот момент ей стало обидно за Бледо, захотелось заступиться за него, хотя интуитивно она понимала, что Владыка, разумеется, не винит ни в чем сына Тераса Квита.

— Конечно, не виноват, — легко согласился Велемир, и Мила моментально ощутила легкий укол стыда из-за своей вспыльчивости. Немного помедлив, Владыка добавил: — Но ведь и Гильдию основала не ты.

Плечи Милы поникли — это она понимала, только боялась, что другие не поймут.

— Не я… — тихо сказала Мила.

— Ты понимаешь, что Бледо не может отвечать за то, что совершил его отец, — продолжал Велемир. — Почему же ты решила, что Гарик окажется не способным понять, что ты, точно так же, как Бледо, не можешь быть в ответе за своего прадеда?

В душе Милы заерзал червячок сомнения. Слова Велемира словно перевернули все в ее сознании. Если бы эта комната была зеркалом, в котором отражались бы ее чувства, то пол и потолок в этот момент поменялись бы местами. Все перевернулось бы вверх дном. Или, может быть, наоборот — встало бы на свои места?

— Получается… — ошеломленно прошептала Мила, устремив отрешенный взгляд на пол, где ярко белела полоса солнечного света, — я боялась, что Гарик будет думать обо мне плохо, а сама… плохо думала о нем. Думала о нем хуже, чем он есть… — Мила осеклась; внутренности тотчас словно обожгло огнем. Через силу она поправилась: — Был.

Не глядя на Владыку, Мила почувствовала, что он наконец отвернулся от окна и теперь смотрит на нее. Подняв глаза, она встретила печальный взгляд Велемира.

— К сожалению, — негромко сказал он, — так происходит часто — мы больше склонны верить в худшее в людях, чем в лучшее. Боимся, что нас не поймут, осудят. Увы, в нас самих подчас не хватает великодушия, чтобы верить в великодушие тех, кто нас окружает. Боясь обмануться в своих ожиданиях, мы порой обманываем себя сами.

Мила вспомнила тот день, когда Гарик заступился за нее, наложив на Лютова заклинание Сакраментум. Тогда она тоже подумала о нем не слишком хорошо. Она решила, что он способен был причинить вред Нилу. Сомневалась, но все же эта мысль мучила ее в тот момент. Она поверила, что Гарик может быть жестоким. А оказалось, что он в любой момент готов был отозвать заклинание и просто делал вид, что настроен пойти до конца — чтобы Лютов поверил и дал клятву.

— Он бы понял, — деревянным голосом пробормотала Мила; глаза заволокло пеленой слез. — Он не стал бы меня попрекать тем, что я правнучка основателя Гильдии. Я же знаю это… Я же… Я всегда это чувствовала…

Она вдруг остро ощутила, насколько сильно виновата перед Гариком. Разве он заслужил ее недоверие? Как она могла думать, что он осудит ее?! Как могла допустить мысль, что правда может отпугнуть его?! А теперь она уже не сможет ему рассказать то, что давно должна была, если бы доверяла… Не сможет ничего исправить. Навсегда останется виноватой перед ним.

— Я знала, что он не способен на несправедливость, но все равно думала о нем плохо. Значит… я плохой человек, я… я трусливая и эгоистичная, я…

Мила видела, что Владыка отошел от окна и направляется к ней, но не могла поднять глаз. Загипнотизированным взглядом она смотрела на полосу света, тянущуюся от окна к двери, словно сию минуту вся ее жизнь сузилась до этой полосы. Велемир стал рядом с Милой и, наклонившись, положил руку ей на плечо.

— Нет, Мила, — очень тихо и очень печально сказал он. — Нет, ты не плохой человек. Просто ты ошибалась. Мы все имеем право на ошибку. Главное, рано или поздно понять, что был не прав, и измениться. Хотя бы попытаться верить в лучшее в людях. Хотя бы только попытаться.

Мила машинально кивнула, но про себя подумала: она поняла, что ошибалась, но поняла это… слишком поздно.

Низко опустив голову, она услышала, как ее собственный голос, словно он был эхом ее мыслей, сдавленно произнес:

— Поздно.

Теплая ладонь слегка сжала ее плечо, но Мила даже не подняла головы — она будто медленно погружалась в сонный вакуум.

— Может быть, и нет, Мила, — словно издалека донесся до нее задумчивый голос Велемира. — Может быть, и нет.

Но когда задержавшаяся легким дребезжанием в воздухе фраза наконец проникла в ее оцепеневшее сознание, кольнув внутренности невидимой иглой, и Мила подняла глаза, Владыки в гостиной уже не было. Несколько мгновений она размышляла над тем, что могли означать его последние слова, но потом решила, что они ей просто послышались.

После ухода Велемира Мила надолго заперлась у себя в комнате. Два раза к двери подходила Акулина. Робко стучала и звала Милу по имени, но та не отзывалась.

Забравшись на подоконник и обняв колени обеими руками, Мила безучастно следила, как тень от дома, поначалу достававшая до кромки соснового бора, медленно уменьшается, отползая к дому, как собака к конуре. Впервые в жизни ей хотелось, чтобы небо заволокло тучами и пошел дождь. Солнечный свет для нее сейчас был невыносим — как и чужой смех, как и мысли о том, что жизнь продолжается.

Впервые после разговора с Велемиром Мила не почувствовала себя лучше. Прежде такие разговоры были для нее чем-то вроде утешения, его слова словно мирили ее с самой собой. Но не в этот раз. Сейчас ей было тесно внутри себя: боль, чувство вины, ненависть, обида, нежелание принять потерю — слишком много всего для одного человека.

Ближе к полудню в дверь снова постучали. Мила даже головы не повернула, твердо решив, что не хочет больше ни с кем говорить — от разговоров становилось только хуже.

— Мила, это я, ответь, пожалуйста, — раздался за дверью голос профессора Безродного.

Зажмурив глаза, она уткнулась лбом в колени.

— Мила.

Упрямое молчание.

— Просто скажи, что у тебя все в порядке, — попросил профессор, — и я уйду.

В порядке… Разве у нее теперь может быть все в порядке? Ничего не в порядке! Гарика больше нет. А она так виновата перед ним… И попрощаться с ним не может, потому что его приемный отец украл его у всех даже после смерти…

Внезапная мысль вынудила Милу медленно поднять голову. Она размышляла недолго и, решившись, спрыгнула с подоконника. Почти подбежала к двери, боясь, что Гурий Безродный уже ушел, и резко распахнула ее.

Профессор застыл с протянутой рукой, видимо, как раз намереваясь постучаться снова.

— Мила?

— Профессор, — произнесла она, глядя на него с отчаянной решимостью, — я могу попросить вас кое о чем?

Поколебавшись, он кивнул, хотя в его взгляде на нее промелькнула настороженность.

— Конечно, можешь. — И машинально добавил: — Ты обещала, что попробуешь обращаться ко мне по имени, когда мы не в школе.

— Хорошо, профе…

Мила на миг задержала дыхание, досадуя на себя — было не так-то легко говорить своему учителю «Гурий».

— Ничего, не страшно. Со временем… — успокоил ее он и напомнил: — Ты хотела о чем-то попросить.

Кивнув, Мила сглотнула тугой комок, подкативший к горлу, — в это мгновение она очень сильно боялась услышать отказ.

— Вы… — почему-то опустив взгляд в пол, начала она, но потом сделала решительный вдох и посмотрела ему прямо в глаза: — Вы можете отвезти меня к руинам Харакса?

Лицо Гурия Безродного удивленно дрогнуло.

— Мила, ты…

Боясь, что он начнет отговаривать ее, Мила тихо попросила:

— Пожалуйста.

Он тяжело вздохнул и устало спросил:

— Ты хотя бы можешь объяснить мне — зачем?

Мила нахмурилась и отвела взгляд.

— Сократ Суховский, приемный отец Гарика, похоронил его, не позволив никому с ним проститься. А руины… для меня это единственная возможность… Я просто хочу… попрощаться.

Около минуты профессор молчал, потом Мила почувствовала, что его рука легла на ее плечо, и подняла глаза.

— Там может быть опасно, — со значением во взгляде сказал он.

Мила поджала губы и покачала головой.

— Если вы о… — она не могла произнести имя, которое ненавидела всем сердцем, — то его там уже нет. Он бы не остался в руинах, когда всем стало известно, что он там прятался.

Гурий Безродный задумчиво посмотрел мимо Милы.

— Пожалуй, ты права. Он должен был уйти оттуда.

Она посмотрела на него с надеждой.

— Вы… отвезете меня к руинам Харакса?

Профессор посмотрел на нее долгим, испытующим взглядом, потом потер переносицу и, в очередной раз тяжело вздохнув, наконец ответил:

— Я отвезу тебя.

Уже во второй раз она стояла перед серым нагромождением камней: полуразрушенные стены и башни, глядящие на нее глазами-бойницами, — древняя крепость Харакс.

Мила кинула взгляд через плечо: позади нее стеной вырастал лес. Совсем недалеко, в повозке, ждал Гурий Безродный, но отсюда его видно не было — повозка пряталась за первым поворотом тропы. Мила только сейчас догадалась, почему профессор не подвез ее прямо к руинам — он хотел дать ей возможность побыть одной, хоть и взял с нее напоследок обещание при малейшем намеке на опасность подать знак с помощью магии карбункула. Мила была уверена, что это не понадобится, но пообещала.

Чуть в стороне Мила увидела дерево — старый высокий можжевельник с причудливо развернутым древесными лепестками стволом. А под ним — высокий крупный камень, словно растущий из-под земли. Она не заметила это дерево, когда была здесь неделю назад. И не удивительно — ведь тогда Мила слишком нервничала из-за предстоящего испытания.

Подойдя к дереву, она присела на камень, спрятавшись в тени ветвей от солнца. Было тихо — только издали, со стороны моря, доносились слабые, исполненные тоски крики чаек. Мила закрыла глаза, и тотчас воображение перенесло ее в тот день, когда бордовая троллинбургская карета привезла ее и других избранных на это самое место. Она вспомнила, как Гарик перед выходом из кареты улыбнулся ей — беззаботной, подбадривающей улыбкой, словно говорил: «Все будет в порядке, не переживай». Ошибся…

Мила судорожно вздохнула, почувствовав, как что-то сдавило ее грудную клетку тягучей болью, и открыла глаза. Вынув из-за пазухи веревку с куском черного сургуча — неестественно твердого, как камень, — она сняла ее с шеи и положила сургуч на раскрытую ладонь.

— В этот раз ты не помогла, — обращаясь к Черной Метке, прошептала Мила. — Я должна была отдать тебя ему, когда он просил. Тогда Гарик остался бы жив.

Полным отчаяния шепотом, словно Метка была живым существом и могла ей ответить, она спросила:

— Зачем ты мне? Зачем ты мне, если его теперь нет?!

Мила резко поднялась с камня, чувствуя, как боль, злость и безнадежность разрывают все ее существо на мелкие лоскутки, и замахнулась, собираясь бросить Метку в сторону руин Харакса — избавиться от нее навсегда, чтобы не напоминала о том, ЧТО она потеряла! Но в последний момент, уже почти разжав пальцы, Мила остановилась. Опустив руку, она угрюмо и одновременно растерянно посмотрела на черный сургуч. В немой неподвижности Черной Метки ей почудился упрек, и мысли потекли в другом направлении.

А что было бы, если бы она отдала Многолику Метку? Она, которая знала, насколько он могущественен, насколько опасен. Что стало бы, если бы к его могуществу прибавилась неуязвимость, которую дает Метка? Многолик, идущий к своей цели — всевластию, — устилает свой путь смертью тех, кто стоит у него на пути… как Горангель.

Ей страшно было себе представить, во что превратился бы мир, в котором живут те, кого она любит, если бы Многолик получил вожделенную неуязвимость. С почти бесчувственной ясностью Мила вдруг поняла… Она не могла отдать ему Метку — не имела права. Она не могла поступить по-другому, хотя на тот момент еще не понимала этого.

Бессильно опустившись на камень, Мила уронила лицо в ладони и впервые со дня смерти Гарика заплакала — горько и безудержно, — зная, что свидетелями ее слез будут только руины Харакса. Но они безмолвны — они никому не расскажут.

Южный берег Крыма.

Название «Троллинбург» может трактоваться как «замок тролля» (Burg — замок, нем), хотя в более широком смысле означает «город тролля» (окончание — burg (-бург) часто входит в название тех населенных пунктов, которые разрослись вокруг крепости или замка, а также городов, где имеется большой дворец).

На Руси дьявола также называли «лукавый». Профессор намекает на то, что имя «Лукой» — это производное от существительного «лукавый» в значении «дьявол».

О времена! О нравы! (лат.).

Управляй своим настроением, ибо оно, если не повинуется, то повелевает (лат.).

Осуждают то, чего не понимают (лат.).

Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя! (лат.).

deja vu — уже виденное (фр.); ощущение, при котором человеку кажется, будто то, что он видит сейчас, он уже видел прежде, при этом он не может вспомнить, когда и где это было и было ли вообще. (Примеч. авт.).