Лето в этом году выдалось холодным и дождливым. Знойный, как правило, август нынче напоминал раннюю осень. Затянутое тучами небо нависало над Плутихой свинцовой тяжестью, холодный ветер пробирал до костей, а дождь, ежедневно падающий ливнем после обеда, прекращался лишь к вечеру, но только для того, чтобы после короткой передышки возобновиться ночью.

Шагая мимо невысоких домиков Плутихи, Гурий Безродный поднял с дороги ветром брошенную ему под ноги газету. Это оказался последний выпуск «Троллинбургской чернильницы». Заголовок, напечатанный на первой полосе большими буквами, гласил:

Возобновив путь, Гурий на ходу раскрыл газету. Указ не стал для него новостью. Об этом в подробностях он узнал еще вчера от Владыки Велемира. Сейчас, пробегая взглядом страницы «Троллинбургской чернильницы», в заголовках и между строк он искал намек на то, что некто, кого он обязан был остановить, как-то обнаружил себя. Добравшись до последней страницы, Гурий понял, что и в этот раз его надежды не оправдались — враг затаился и не подавал о себе никаких вестей. Значит, придется продолжать ждать: либо поиски в конце концов принесут результат, либо… что-то произойдет. Тот, кого он искал, не сможет бездействовать слишком долго.

Подойдя к своему дому на окраине деревни, Гурий с досадой бросил газету через плечо и, открыв калитку, прошел за ворота.

С робким тихим скрипом калитка за ним закрылась, а рядом с ней на землю последней полосой кверху упала отброшенная газета. Во внутреннем столбце, в самом низу, была напечатана заметка:

Внезапный порыв ветра подхватил газетные листы с земли и, скомкав их в воздухе, швырнул в огромную лужу, в которой отражалось пасмурное вечернее небо.

Войдя в дом, Гурий плотно затворил за собой входную дверь и прошел сквозь сумрак коридора в гостиную. Половицы под его ногами издавали противные скрипящие звуки. Что-то в этих звуках исподволь вызывало смутную тревогу, но Гурий давно привык к ним и не обращал внимания. В этом доме все, начиная со стен и заканчивая тенями, скользящими по оконным стеклам в ночное время, источало гнетущую атмосферу, и ничего удивительного в том Гурий не находил.

Дом был лишен защиты от нечисти и любых проявлений черной магии, и вовсе не потому, что здесь не было домового. Домовые никогда не покидают насиженное место без причины. Видимо, когда-то в этом доме побывало нечто плохое, злое. А зло имеет способность всюду оставлять свои следы. Оно въедается в стены, словно дурной запах. Растворяется в воде. Рассеивается по воздуху мелкими частицами. И тогда стены превращаются в удушающие тиски. Вода становится медленно убивающей отравой. А комнату, наполненную таким воздухом, не очистить, сколько ни проветривай. Если его вдыхать слишком долго — в легкие попадет несметное количество частиц зла.

Поселившись здесь почти год назад, Гурий смотрел на недобрую атмосферу дома сквозь пальцы. Тогда он не особо о себе волновался. Но теперь, когда в его жизни появилась Акулина, многое изменилось. Они вот-вот должны были пожениться. Акулину пугал этот дом, и она настаивала, чтобы после свадьбы Гурий переехал к ней. Он не возражал, хотя по большому счету и сам не мог допустить, чтобы Акулина жила здесь, в этом доме, даже несмотря на то, что лично наложил с десяток защитных заклинаний на двери, окна, стены и крышу.

Однако до свадьбы здесь было его жилье, поэтому он возвращался сюда каждый вечер, используя дом в большей степени просто как место для ночлега. Вот и сейчас он зажег керосиновую лампу, предпочитая без особой необходимости не пользоваться магией своего перстня с чароитом, и направился по лестнице на второй этаж, где находилась его спальня.

Когда он преодолел чуть больше половины ступеней, за спиной раздался короткий неприятный звук — скрипнула половица. В тот же миг вокруг чароита в перстне на правой руке Гурия заструился слабый фиолетовый свет. У боевого мага ушло меньше секунды, чтобы, обернувшись, резко выбросить вперед руку. Миг — и свет чароита завис перед ним прозрачным пурпурным щитом. Гурий смотрел сквозь него на пустую гостиную своего дома, не торопясь корить себя за мнительность. И не ошибся. Не прошло и двух секунд, как в коридоре, совсем рядом с гостиной, скрипнула еще одна половица. Потом еще одна…

Скрип… Скрип… Скрип…

В дверном проеме, в шаге от едва очерченной границы света, появилась темная фигура и застыла без движения.

— Кто вы? — осторожно спросил Гурий, мысленно проверяя прочность своего магического щита — он должен был выдержать атаку, даже если атакует очень сильный маг, если только он не окажется…

В это мгновение человек сделал шаг вперед. Его фигура проступила в слабом свете, и Гурий невольно скользнул по ней взглядом — правая рука незнакомца казалась значительно короче левой.

— Некромант! — глухо произнес он, тотчас осознав, что допустил непоправимую ошибку.

— Я принес послание, — глухо прозвучал в тишине старческий голос.

Не теряя времени, Гурий резким движением взмахнул керосиновой лампой и бросил ее в визитера, но было поздно: в лицо ему из четырех морионов уже летела стая окутанных иззелена-черным сиянием нетопырей. Из морщинистого тонкогубого рта некроманта вырвался шипящий звук — одно-единственное, заглушенное громким свистом летучих мышей, слово. Гурий видел, как нетопыри разорвали в клочки магический щит — в тот же миг его накрыла черная волна. Последним, что он слышал, проваливаясь в бездонную темноту, был звон ударившейся о стену и брызнувшей осколками стекла керосиновой лампы.

Огонь торопливой змейкой сползал по дверному косяку на пол, накрывая собой растекшуюся по деревянным половицам керосиновую лужицу. Тишину в комнате нарушало только хищное шипение соприкасающегося с керосином пламени.

Мантик Некропулос неторопливо поднял руку и повел кривыми и костлявыми старческими пальцами. Тотчас, повиновавшись волшбе, огонь потух.

— Никакого огня, — скрипучим голосом произнес старик. — Уничтожать следы нельзя. Все должно остаться как есть.

Он медленно приблизился к лестнице и, держась за поручни, стал подниматься. На середине лестницы остановился, опустив взгляд вниз, где на ступенях, у его ног, без сознания лежал человек — пряди его русых волос прилипли к покрытому бусинами пота лбу.

— Ты много сил отдал, удерживая свой щит, верно? — с кривой усмешкой произнес однорукий некромант, склоняясь над неподвижным телом. — И все без толку, парень, все без толку.

Старческие пальцы скользнули вдоль лица человека, не прикасаясь к нему, словно сбрасывали невидимое покрывало.

— Против волшбы некроманта нужен совсем другой щит, — словно рассуждая вслух, продолжал старик, — но, чтоб оборониться от иной магии, он непригоден, а меня ты не ждал… и сделал неправильный выбор.

Задумчиво глядя на свою жертву, Некропулос покивал.

— Зато тот, кто меня послал, все рассчитал верно. Опасно иметь такого противника. Смертельно опасно, парень.

Он негромко рассмеялся противным скрежещущим смехом.

— Недолго тебе осталось — отмеченные некромантом угасают быстро. И поделом. Зря ты взял под свое крыло девчонку, — его голос упал до шепота, озлобленного и яростного, — выродка, с дрянной кровью того, кто породил Гильдию! Зря!

Выпрямившись, он равнодушно переступил через распростертое на ступенях тело и продолжил свой путь наверх. На втором этаже он подошел к ближайшей двери и толкнул ее. Бегло осмотрел комнату, оказавшуюся спальней, и, не обнаружив ничего, достойного внимания, направился дальше.

Открыв следующую дверь, Некропулос ненадолго остановился на пороге, затем зашел внутрь небольшой комнаты. Напротив камина стояло два кресла. Другой мебели здесь не было. Взгляд некроманта остановился на стоящем у противоположной стены высоком прямоугольном предмете, прикрытом черной накидкой. Некропулос пересек комнату, не обращая внимания на скрип половиц под ногами, и скинул покрывало на пол, обнаружив под ним зеркало в гладкой серебряной рамке. Осторожно протянул руку — и скрюченные костлявые пальцы соприкоснулись с зеркальной поверхностью. Тотчас от пальцев по зеркалу, как по воде, пошли круги.

— Мемория, — с довольной ухмылкой на лице произнес старик. — Какое же воспоминание ты хранишь здесь, парень? И не связано ли это с нашим общим знакомым?

Пальцы Некропулоса еще глубже погрузились в жидкое серебро зеркала, и его поверхность наполнилась бордовыми, фиолетовыми и черными красками. В цветных мазках заиграли вспышками созвездия.

— Почему бы мне не проверить? — словно советуясь с самим собой, спросил он. — Кто помешает мне сделать это, в конце ко…

Тихо скрипнувшая за спиной половица заставила его оборваться на полуслове. Досадуя, что зеркало так некстати уже перестало быть самим собой и не отражало комнату, Некропулос замер лишь на секунду, чтобы дать время четырем морионам налиться магическим огнем.

Удивительно легко и проворно для старика он развернулся всем корпусом и бросил заклятие в сторону двери, где мгновение назад возникла фигура человека в черном балахоне. Из перстней на единственной руке Некропулоса вырвалась стая черных нетопырей, устремившись к незнакомцу. Однако в шаге от вошедшего летучие мыши, словно ударяясь о невидимую преграду, отлетали в стороны. Когда атака некроманта угасла, пол был усеян десятками мертвых нетопырьих тел.

— Кто ты?! — со злостью воскликнул Некропулос, вглядываясь в прорезь капюшона, скрывающего лицо незнакомца.

Но вместо ответа тот вскинул руку с сияющим на пальце перстнем и стремительным движением прочертил в воздухе косую линию.

— Резекцио! — хриплым, низким голосом произнес он.

— НЕТ! — в ужасе воскликнул однорукий некромант, а в следующее мгновение его голова, отделенная от туловища, отлетела в сторону и, упав на пол, покатилась к окну. Обезглавленное тело Мантика Некропулоса пошатнулось и с глухим стуком упало на неокрашенные половицы.

Человек в черной одежде медленно приблизился к безжизненному телу некроманта, переступил через него и подошел к зеркалу. Какое-то время он молча стоял перед серебристым прямоугольником, в котором отражалась его фигура — только лицо тонуло в черном овале капюшона. Затем человек погрузил руку в жидкую зеркальную поверхность, которая тотчас превратилась в водоворот красок и сверкающих созвездий, подался вперед и… исчез.

Несколько минут тишина в комнате нарушалась только далекими раскатами грома и кашляющим скрипом двери, пошатывающейся от сквозняка. Но вот за окном, разорвав свинцовую ткань неба, вспыхнула молния, и из зеркала, словно из распахнувшейся двери, выпал человек в черном балахоне.

Восстанавливая дыхание, он какое-то время стоял на коленях, потом поднялся на ноги и вновь повернулся лицом к зеркалу. Пятясь, отошел от него на расстояние в несколько шагов. Протянул руку с широко расставленными пальцами ладонью вперед. Перстень на его руке выбросил яркую вспышку, и тут же стоящее напротив человека зеркало задрожало. По зеркальной поверхности поползли глубокие уродливые трещины. А потом со странным звуком, похожим на последний вздох умирающего в агонии человека, зеркало взорвалось множеством осколков. На миг они неподвижно застыли в воздухе, но человек в черном резко опустил руку и осколки звенящим дождем посыпались на пол.

Когда дождь из зеркальных осколков затих, таинственный гость повернулся лицом к двери и направился вон из комнаты. За его спиной обезглавленное тело некроманта медленно поднялось в воздух. То же самое произошло и с лежащей возле окна головой. Когда человек в черном балахоне перешагнул порог комнаты, тело и голова мертвеца, словно на привязи, поплыли по воздуху следом за ним.

Шаги на лестнице еще не успели затихнуть, когда лежащие повсюду мертвые тела летучих мышей, а также два кровавых пятна на полу — одно возле стены, другое у окна — исчезли без следа. Спустя минуту внизу, на первом этаже дома, раздались глухие удары, словно на пол один за другим упали два тяжелых предмета. Затем стало тихо.

Какое-то время даже приближающаяся гроза не давала о себе знать, будто на время остановилась в пути. Но вот наконец совсем близко, заставив оконные стекла задребезжать, над домом прогремел гром. А следом, со стороны чернеющего за окном леса, донесся голодный волчий вой.

Мила подняла голову и посмотрела на небо, гадая, как скоро пойдет дождь. Каждый вечер в одно и то же время она выходила с Шалопаем на прогулку по Плутихе — и сегодня, несмотря на погоду, она решила не изменять привычке. Было семь часов вечера. Обычно летом смеркаться начинало не раньше девяти, но сейчас небо над деревней заволокли чернильно-серые тучи, отчего казалось, что ночь решила спуститься на землю раньше времени.

Шалопай трусил впереди Милы, исследуя заросли кустарников по обочинам дороги. Мила старалась не отставать, следуя за двумя цепочками следов: собачьими и драконьими. Послеобеденный дождь оставил множество луж, по которым брел Шалопай, оставляя следы лап в тех местах, где дорога успела подсохнуть.

Драконий пес как раз остановился возле кем-то оброненного на землю пакета и основательно обнюхивал находку, когда небо загрохотало прямо у них над головой. Мила невольно вздрогнула. Не успела она подумать, что вот-вот начнется ливень, а значит, пора возвращаться домой, как следом за громом со стороны леса раздался пронзительный волчий вой.

В нем было что-то жуткое и противоестественное — Мила почувствовала, как внутри нее все похолодело. Шалопай вдруг оскалил пасть и издал тихий утробный рык, потом зашелся неистовым лаем и, сорвавшись с места, прыгнул в кусты.

— Шалопай, стой! — крикнула ему вслед Мила, сбрасывая с себя оцепенение.

Сбежав с дороги, она бросилась за ним. Пробираясь сквозь заросли кустарников и низкорослых деревьев, разросшихся вокруг оврага, Мила слышала треск веток где-то впереди.

— Шалопай, вернись! — кричала она, досадуя на выходку своего питомца. — Вернись сейчас же!

Мягкая и вязкая после дождя земля вскоре налипла на ее кроссовки огромными буграми. Влага, собравшаяся на кронах деревьев, несколько раз дождем обрушивалась ей на голову, стоило только Миле пошевелить очередную ветку, преграждающую ей путь. Радовало, что на ней были надеты джинсы, благодаря чему обошлось без царапин на ногах.

При иных обстоятельствах Мила не побежала бы за Шалопаем. Она была уверена, что ее питомец не потеряется. Одной из главных волшебных способностей драконьих псов было умение находить своих хозяев, где бы те ни были. Однако этот жуткий волчий вой напугал ее. Ей не хотелось знать, кто выйдет победителем из схватки, если Шалопай встретится в лесу с волком. Правда, до сих пор Мила была убеждена, что в лесу вокруг Плутихи волки не водятся.

Вскоре треск веток впереди затих.

— Шалопай! — снова позвала Мила, надеясь, что драконий пес еще не слишком далеко убежал и слышит ее зов.

Спустя две минуты Мила снова вышла на дорогу. Справа от нее, чуть в стороне, на равном расстоянии друг от друга стояло несколько домов, но дорога шла дальше, исчезая в тумане. Там, на самом краю деревни, был еще один дом, в котором жил ее учитель и будущий муж Акулины, опекунши Милы, — Гурий Безродный.

Этим летом Гурий то неделями не покидал Плутиху, почти безотлучно находясь рядом с Акулиной и Милой, то вдруг исчезал на несколько дней. Вот и сегодня Мила его не видела. Кажется, Акулина за завтраком упоминала, что Гурий по делам отправляется в Троллинбург. Мила догадывалась, какие дела подразумевались — последние несколько месяцев велись поиски Лукоя Многолика, которые пока, однако, не давали никаких результатов.

Отдышавшись, Мила огляделась вокруг, гадая, в какую сторону мог побежать ее питомец.

— Шалопай! — сложив руки рупором, крикнула она и прислушалась.

Сначала было тихо, но несколько секунд спустя с другой стороны дороги, там, где начинался лес, послышались какие-то звуки. Мила сощурила глаза, пытаясь хоть что-то разглядеть в сумрачной дымке, стеной стоящей вдоль кромки леса. Наконец ей почудилось какое-то движение. Мила облегченно выдохнула.

— Шалопай, что на тебя нашло? Почему ты убежал?

Драконий пес трусцой выбежал на дорогу, глядя на Милу невинным взглядом янтарных глаз. Когда Шалопай подбежал, она опустилась на корточки и почесала его за мохнатыми ушами.

— Ты напугал меня, к твоему сведению… Эй, что это у тебя?

Шалопай вдруг раскрыл пасть, и на влажную грунтовую дорогу упал аккуратный, простой перстень с сиренево-фиолетовым камнем. Мила раскрыла рот от удивления и нерешительно взяла перстень в руки.

— Это же…

Несколько секунд она озадаченно моргала.

— Это же чароит! Кольцо Гурия!

Мила перевела взгляд на своего питомца.

— Шалопай, где ты его взял?

Драконий пес коротко гавкнул и завилял чешуйчатым хвостом. Мила поднялась на ноги и посмотрела в сторону леса.

— Ты из лесу его принес, — задумчиво сказала она вслух, обращаясь в большей степени к самой себе, чем к Шалопаю.

Пес снова гавкнул, словно подтверждая ее слова. Несколько секунд Мила напряженно вглядывалась в густой непроглядный мрак, исходящий от леса, — внутри нее росло нехорошее предчувствие. Магический перстень — не обычное украшение, его нельзя просто потерять, он связан со своим хозяином Чарами Кабалы, а значит… Случилось что-то плохое.

Бросив быстрый взгляд на перстень с чароитом, Мила сорвалась с места и со всех ног бросилась к дому Гурия Безродного. Шалопай, в этот раз не издав ни звука, помчался за ней.

Дождь застал ее в десяти метрах от калитки, обрушившись холодным водопадом. Мила промокла до нитки, едва оказавшись за воротами. На бегу она отметила, что дверь дома закрыта и ни в одном из окон нет света. Мила знала: чтобы войти в дом Гурия, ей достаточно произнести самое простое заклинание. Никого другого, кроме нее, Акулины и самого Гурия, дом, на котором вместе с защитными заклинаниями лежали Породняющие Чары, ни через двери, ни через окна, ни даже через стены просто не впустит.

В паре шагов от порога Мила засунула в карман кольцо с чароитом, затем вскинула руку с карбункулом на указательном пальце и выкрикнула:

— Апертус!

Дверь тотчас послушно перед ней распахнулась.

— Гурий! — громко позвала Мила, мчась по темному коридору; позади нее раздавались шлепающие звуки — Шалопай не отставал.

Влетев в гостиную, Мила остановилась, с трудом различая вокруг себя очертания предметов — из-за пасмурной погоды и близости леса в доме уже полноправно царил сумрак.

— Свет! — приказала Мила своему волшебному камню, и карбункул ярко вспыхнул малиново-алым сиянием.

Первым, что она увидела, был нарисованный в натуральную величину портрет хозяина дома. Гурий смотрел на нее с полотна усталым взглядом серо-зеленых глаз, в уголках которых залегли глубокие тени. Оторвавшись от картины, Мила посмотрела вокруг, и вдох камнем застрял у нее в горле.

Весь пол гостиной был усеян мертвыми тельцами каких-то существ. Лишь секунды три спустя Мила опознала в них летучих мышей. Их было много, очень много — даже не удивительно, что из-за них она не сразу заметила нечто неправдоподобно, нереально жуткое, от чего к ее горлу волной подкатил резкий приступ тошноты.

В самом центре гостиной на полу лежало обезглавленное тело. А чуть дальше, в стороне, повернув к ней застывшее в гримасе страха лицо, покоилась отделенная от туловища голова.

Мила была настолько потрясена увиденным, что не сразу узнала его. Узнавание приходило к ней медленно, по капле, оттесняя оцепенение и ужас.

— Некропулос, — чужим, осипшим голосом пробормотала она.

Она отказывалась верить своим глазам. В нескольких шагах от нее, в доме ее учителя, прямо посередине гостиной, лежал обезглавленный труп Мантика Некропулоса — некроманта, который полтора года назад пытался убить ее.

Мысль об учителе вынудила Милу прийти в себя.

— Гурий! — громко позвала она, лихорадочно обыскивая глазами помещение.

И тут она увидела скрюченную на ступенях лестницы фигуру. По русым волосам и серому с просинью свитеру, который совсем недавно подарила будущему мужу Акулина, Мила узнала своего учителя.

— Гурий!

Она бросилась к нему, в мгновение ока преодолела половину ступеней и упала на колени рядом с бесчувственным телом. Он был жив! Едва дышал и находился без сознания, но был жив. Все лицо Гурия покрывали мелкие ранки, словно следы от чьих-то когтей. Мила осторожно потрясла его за плечо, но Гурий никак не отреагировал. Какое-то внутреннее чувство подсказало Миле, что это не просто обморок. Все выглядело так, словно ее учителю пришлось сразиться с проникшим к нему в дом Некропулосом, и, судя по всему, ему удалось обезвредить своего противника. Однако некромант, в свою очередь, успел поразить Гурия каким-то заклятием.

Мила поняла, что ничем не сможет помочь ему. Единственное, что пришло ей на ум, — срочно бежать за Акулиной. Но не успела Мила даже подняться с колен, как внизу громко залаял Шалопай. Она обернулась.

Ее пес стоял, повернувшись к дверному проему, ведущему из гостиной в коридор. Его яростный, исступленный лай удивил Милу. Она еще никогда не видела своего драконьего пса в таком неистовстве.

В глубине коридора послышались чьи-то быстрые шаги. Мила машинально поднялась на ноги, вглядываясь в темный проем. В гостиную один за другим вошли трое. Незнакомцы были одеты в длинные черные плащи. Мила растерянно наблюдала, как один из них с видом человека, занимающегося привычным делом, пересек гостиную, пройдя мимо обезглавленного тела, остановился возле головы Некропулоса и склонился над ней, словно изучая. И пока второй рассматривал трупики летучих мышей, третий направился прямо к лестнице. Шалопай между тем продолжал лаять в сторону входной двери.

— П-послушайте, — заикаясь от растерянности и волнения, обратилась к поднимающемуся по лестнице человеку Мила, — я не знаю, кто вы, но Гурию нужна помощь. Он не приходит в сознание. Кажется, его поразило заклятие некроманта.

Неизвестный бесцеремонно отодвинул Милу и, присев на корточки, принялся обследовать бесчувственное тело Гурия. Мила смотрела на него с открытым ртом. Она не понимала, кто эти люди и что они здесь делают, но надеялась, что они смогут помочь ее учителю.

В этот момент лай Шалопая перешел в низкое глухое рычание. На пороге гостиной возник еще один человек, и Мила узнала его моментально.

Высокий и худой, как жердь, с запавшими щеками и редкой длинной бородой — это был Владыка Мстислав. Она видела его только однажды — несколько месяцев назад возле руин Харакса, в день третьего испытания Соревнований Выпускников Думгрота.

— Доложите, — холодно скомандовал он сильным и ровным голосом, который, казалось, должен был принадлежать мужчине средних лет, а не старику.

Человек, только что изучавший голову Некропулоса, уже вскочил на ноги и подобострастным голосом отчитался:

— Личность убитого установлена. Расчлененное тело принадлежит Мантику Некропулосу, беглому некроманту, поисками которого занималась Розыскная палата Троллинбурга. Убит при помощи Чар Сечения.

Владыка Мстислав, словно не замечая присутствия Милы, кивнул.

— Вы, господин Жавель.

Стоящий рядом с Милой человек подскочил на ноги и с таким видом, словно едва сдерживает дрожь в коленях, отрапортовал:

— Хозяин дома. Профессор Думгрота Гурий Безродный. Находится без сознания. Судя по следам на лице, попал под атаку нетопырей.

Снова кивок — и Владыка Мстислав устремил взор своих темных, глубоко посаженных глаз на последнего из присутствующих.

— Обстановка помещения, — флегматично сообщил третий, — указывает на то, что здесь была произведена магическая атака с использованием летучих мышей. Наличие трупов животных свидетельствует о том, что по крайней мере частично атака была отбита.

— Благодарю, господин Студень. Картина в целом представляется мне ясной.

— Послушайте! — не выдержав, раздраженно выкрикнула Мила. — Этому человеку надо помочь! Почему вы ничего не делаете?! Вы что, не слышали меня? Он под заклятием некроманта!

Владыка Мстислав даже не взглянул на нее.

— Господин Студень, доложите ваши соображения по поводу присутствующей здесь молодой особы.

Флегматичный господин окинул Милу быстрым равнодушным взглядом.

— Молодая особа застигнута на месте преступления. Имя не установлено. Возраст: приблизительно семнадцать-восемнадцать лет. Потенциальная подозреваемая.

— Ваше имя, — повелительно произнес Мстислав.

Мила догадалась, что он обращается к ней, хотя Владыка до сих пор не удостоил ее ни единым взглядом.

— Мила Рудик, — ответила она. — Я живу здесь недалеко. Профессор Безродный мой учитель, а еще… Он и моя опекунша скоро должны пожениться.

Мстислав даже бровью не повел, словно ничто из сказанного Милой не показалось ему заслуживающим внимания.

— Господин Студень, о ваших подозрениях насчет особы, чья личность только что была установлена, попрошу детальнее, — скользнув безразличным взглядом по расчлененному телу Некропулоса, приказал Владыка.

— Беглый некромант убит, как сообщил коллега, с помощью Чар Сечения, а именно — было совершено отсечение головы от туловища посредством заклинания «Резекцио».

Мила лишилась дара речи, когда поняла, что ее подозревают в убийстве Некропулоса. Потрясенно открыв рот, она уставилась на Студня.

— Предположительно, на хозяина дома была совершена нетопырья атака. Заклинание несложное, под силу студенту начальной школы Думгрота. Теоретически находящаяся здесь особа вполне могла произвести подобную атаку.

Милу словно ударили под дых.

— Что… Да я…

Она вдруг поняла: бесполезно говорить этим людям, что она никогда не причинила бы зла Гурию; с недавних пор он стал одним из самых дорогих людей в ее жизни, стал настоящим другом для нее.

— Гурий Безродный — боевой маг. Один из лучших, — стараясь сдерживать желание перейти на крик, приглушенно произнесла Мила. — Я ему не ровня, я же только школьница. Он бы очень легко отразил любую мою атаку.

И все же, не удержавшись, добавила:

— Но я не стала бы на него нападать. Вы что, не слышали, что я сказала? Гурий и моя опекунша, Акулина, скоро должны пожениться. Он… он мой друг.

Владыка Мстислав, впервые с момента своего появления в этом доме, поднял взгляд на Милу. Немного помедлив, он сделал шаг в ее сторону, но утробное яростное рычание остановило его.

Незаметно для Милы перебравшийся к лестнице Шалопай напомнил о себе. Миле показалось, что ее питомец очень не хотел, чтобы Мстислав приближался к его хозяйке.

Мстислав словно догадался об этом и остался стоять на месте.

— Владыка, позвольте доложить, — с раболепными нотками в голосе вмешался стоящий возле Милы господин Жавель.

— Докладывайте, — неприязненно косясь на драконьего пса у ступеней лестницы, разрешил Мстислав.

— Находящийся в бессознательном состоянии хозяин дома не имеет при себе никакого магического проводника: ни перстня с камнем, ни волшебной палочки. Также при нем не обнаружено защитных амулетов.

В первый момент Мила поразилась тому, как незаметно и ловко, прямо у нее под носом, этот человек успел все разведать. Но уже в следующую минуту она почувствовала приближение паники. Он говорил о перстне!

Владыка Мстислав пристально посмотрел на Милу из-под глубоких надбровных дуг, напоминающих пещерные своды, и голосом, в котором послышались стальные, непререкаемые нотки, велел:

— Господин Жавель, обыщите подозреваемую.

Мила даже ахнуть не успела, как Жавель вывернул ее карманы. На пол тотчас упало серебряное кольцо с чароитом.

— Так-так-та-а-ак, — многозначительно протянул Мстислав, когда господин Жавель, едва не спотыкаясь, сбежал с лестницы, чтобы вручить находку Владыке. — Если не ошибаюсь, этот перстень принадлежит Гурию Безродному. Возможно, вы объясните, как он у вас оказался, госпожа Рудик?

— Объясню, — нахмурив брови, ответила Мила. — Его нашел в лесу мой пес. И принес мне. Я решила, что с Гурием что-то случилось, и прибежала сюда.

Миле показалось, что на неестественно худом, словно ссохшемся лице Мстислава промелькнула слабая ироничная улыбка.

— И кое-что действительно случилось, не правда ли? — с язвительной интонацией произнес он и тут же с угрожающей мрачностью добавил: — Возможно, вы рассказали правду. Но не скрою, госпожа Рудик, мне кажется, что все могло быть совсем иначе. Например, вы обезоружили Гурия Безродного, лишив его магического перстня, и атаковали его нетопырями.

— Обезоружила?! — не доверяя своему слуху, выдохнула Мила. — Как?! Подошла и отобрала у него перстень?! Да это просто смешно!

— Это уже вам виднее, госпожа Рудик, — холодно отмахнулся Владыка, — как вы отняли перстень: обманом или иным путем. И, уверяю вас, все это отнюдь не смешно. Мне кажется, вы еще не поняли всей серьезности своего положения.

— О чем вы? — все больше теряясь, спросила Мила, потом, словно приходя в себя, тряхнула головой и присела на корточки рядом с Гурием. На его лицо легла смертельная бледность, он словно таял на глазах. — Послушайте, обвиняйте меня сколько угодно, но помогите ему сначала. Вы что, не видите? Ему плохо!

Владыка равнодушно хмыкнул, непонятно почему игнорируя, что в нескольких шагах от него без сознания лежит человек, который с минуты на минуту может умереть. Он медленно прошелся по гостиной, брезгливо отшвыривая ногами трупики летучих мышей, и приблизился к обезглавленному телу Мантика Некропулоса. Мила очень старалась не смотреть на лужу крови и то место на шее, откуда должна была расти голова.

— Беглому некроманту кто-то отсек голову заклинанием «Резекцио», — напомнил Владыка Мстислав и бросил на Милу обвинительный взгляд. — Если мне не изменяет память, госпожа Рудик, именно вы чуть больше года назад оставили Мантика Некропулоса без правой руки. Своим увечьем он обязан вам, не так ли?

Мила уже догадалась, куда клонит Мстислав, поэтому не стала ничего говорить в ответ — просто молча смотрела на него в ожидании.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но тогда вы воспользовались именно заклинанием «Резекцио», — продолжал Владыка. — Слишком многое указывает на то, что это вы убили Мантика Некропулоса и совершили покушение на Гурия Безродного.

У Милы застучало в висках. Происходящее напоминало абсурдный кошмарный сон.

— Но зачем?! — почти прокричала она. — Зачем мне это?!

Морщинистые тонкие губы опять изогнулись в саркастичной улыбке, а совсем не старческий голос неожиданно мягко, словно с пониманием, произнес:

— Как нам известно, Мантик Некропулос всячески поддерживал некоего Лукоя Многолика, которого вот уже несколько лет ищет весь тайный сыск Таврики и Розыскная палата Троллинбурга. В планы Лукоя Многолика, как предполагается, входит захват власти в магическом мире. Не вы ли сообщили Триумвирату, что Многолик получал от Некропулоса важные сведения?

— Я, — тихо ответила Мила; ее внутренности словно потяжелели, когда воспоминания о том, что произошло всего несколько месяцев назад, снова подступили к ней слишком близко.

— Верно ли, — вкрадчиво продолжал Мстислав, — что помощь Некропулоса Лукою Многолику привела к трагедии — к смерти молодого человека, который, по-видимому, много значил для вас, госпожа Рудик?

— Верно, — почти не слыша собственного голоса, ответила Мила; она не мигая смотрела на высокого угрюмого старика.

— Я понимаю ваши чувства, — с фальшивым участием сказал Мстислав. — Понимаю горячность, которая так свойственна молодости…

— Что вы пытаетесь…

— Я пытаюсь сказать, что нетрудно предположить, как все произошло. Вы случайно услышали, как Мантик Некропулос и Гурий Безродный сговариваются о помощи их предводителю — Лукою Многолику. Утрата, которая, несомненно, еще терзает ваше юное сердце, помешала вам совладать с эмоциями, и вы попытались убить обоих заговорщиков.

Мила медленно поднялась на ноги.

— Вы спятили! — не отдавая себе отчета в том, с кем говорит, выдохнула она, глядя на Владыку. Шок наравне с возмущением захлестнули ее целиком. — Гурий ни за что и никогда не стал бы помогать Многолику! Вы… Да вы просто не понимаете! — Голос Милы зазвенел от гнева: обвинение в адрес Гурия, прозвучавшее в словах Мстислава, задело ее больше, чем то, что ее подозревают в убийстве. — По вине Многолика умерла сестра Гурия! Он… Да Гурий ненавидит его!

В глубоко посаженных глазах Мстислава вдруг вспыхнула искорка интереса. Он посмотрел на Милу.

— Любопытно, — задумчиво протянул он. — И откуда же у вас такие сведения, позвольте узнать?

Мила какое-то время колебалась. Она не знала, как бы отнесся к этому Гурий, но сейчас у нее не было возможности спросить его. Мила решила, что не может позволить возводить на своего учителя обвинения в пособничестве Многолику, поэтому сказала:

— На втором этаже, в спальне, стоит зеркало. Это Мемория. В ней хранится воспоминание о том, как по вине Лукоя Многолика погибла сестра Гурия. Посмотрите его, вы сами убедитесь, что Гурий не стал бы ни в чем помогать Многолику, и ни о каком сговоре с Некропулосом даже речи не может быть.

Интерес в глазах Владыки словно трансформировался. Теперь Мстислав смотрел на Милу немного отстраненным взглядом, хотя все так же пристально.

— И каким же образом вы узнали об этом воспоминании?

Мила вспыхнула.

— Гурий… то есть… профессор Безродный сам показал мне его!

— Он настолько доверял вам?

Мила хотела сказать, что у Гурия были причины открыть ей содержимое своей Мемории, но сочла уместным промолчать.

Владыка отвернулся от Милы и едва слышно, словно себе под нос, протянул:

— Во-о-от как…

Затем он кивнул головой одному из своих подчиненных.

— Господин Студень, вы подниметесь на второй этаж вместе с нами. — И обращаясь уже к Миле, добавил: — Давайте проверим, есть ли в ваших словах правда, госпожа Рудик. Я хочу посмотреть эту Меморию.

С величественным видом он направился к лестнице, но вынужден был остановиться у ее подножья — Шалопай, словно сидящий на страже, зарычал, стоило только Владыке приблизиться. Рычание драконьего пса было негромким, но в нем отчетливо слышалась угроза-предупреждение. Уже во второй раз Миле показалось, что ее питомец отчего-то не хочет, чтобы Владыка Мстислав приближался к ней.

— Может быть, госпожа Рудик, вы велите своему псу посторониться? — Морщинистый рот Мстислава искривила усмешка. — Для его же блага.

Мила сглотнула, правильно поняв намек Владыки.

— Шалопай, отойди, — спокойно сказала она своему питомцу.

Драконий пес недовольно поелозил хвостом о деревянные доски пола.

— Шалопай.

Вытянув шею в сторону Мстислава, пес еще раз негромко прорычал, словно предупреждая, что будет начеку, и, не отводя взгляда от старика, обошел его вокруг.

Когда путь был свободен, Владыка, не обращая внимания на дышащего ему в спину драконьего пса, мерной поступью стал подниматься по лестнице вверх. Поравнявшись с Милой и до сих пор лежащим на ступенях Гурием, он даже не взглянул на них и прошествовал мимо.

Кто-то дотронулся до плеча Милы, она обернулась и увидела, что господин Студень убедительным жестом приглашает ее следовать за Владыкой. Мила подчинилась.

Стекло под ногами Мстислава хрустело с тихим, робким позвякиванием. Владыка мерил комнату неторопливыми шагами, с величественным безразличием разглядывая усыпанный зеркальными осколками пол.

Мила, не шевелясь, стояла в шаге от порога. Она ошеломленно моргала, заставляя себя дышать. То, что она сейчас видела, не желало укладываться в ее голове. Мемория, где хранилось воспоминание Гурия — то самое, благодаря которому она уверилась, что Многолик ей не отец, — была разбита вдребезги.

— Но… ее, наверное, как-то можно восстановить? — робко предположила Мила.

Владыка Мстислав высокомерно приподнял одну бровь и со снисхождением в голосе сообщил:

— Ну разумеется, госпожа Рудик, зеркало можно восстановить. Будет как новое, уверяю вас.

Мила с надеждой вскинула на него глаза.

— Правда, это все равно не даст нам возможность установить, было ли оно Меморией, ибо поврежденный предмет перестает быть вместилищем воспоминания. Оно… — Владыка сделал неопределенный жест рукой, — улетучивается. Вы знали это, госпожа Рудик?

Мила по инерции покачала головой. Мстислав глянул на нее таким взглядом, что сразу стало ясно: он не верит ей ни на йоту.

— Ну-ну, может быть, и не знали. А возможно, — Владыка многозначительно покашлял, — зеркало никогда и не было Меморией.

Мила растерялась.

— Я что… по-вашему, просто сочинила все? — Она внезапно разозлилась и довольно резким тоном добавила: — И чего ради мне все это было выдумывать?

— С целью запутать следствие, разумеется, — с готовностью ответил Мстислав. — Для чего же еще?!

Мила сглотнула подкативший к горлу горький и тугой комок. Снизу вдруг послышались какие-то звуки. Подчиненный Владыки Студень, который все это время молча стоял за спиной Милы, сорвался с места и убежал вниз. Вернулся он так скоро, что Мила даже не успела ни о чем подумать.

— Прибыли знахари, Владыка, — доложил Студень.

Мстислав выразительно посмотрел на Милу и с нескрываемым сарказмом сказал:

— Вот видите, вы зря беспокоились так за своего учителя, госпожа Рудик. Помощь уже была в пути. Вопрос только в том, действительно ли вы за него беспокоились. Или… ломали комедию.

Мила сжала губы и заставила себя смолчать.

Владыка бросил пренебрежительный взгляд на разбросанные по полу осколки зеркала и заявил:

— Здесь больше нет смысла задерживаться. Будьте любезны следовать за мной, госпожа Рудик.

С этими словами он прошел мимо Милы в коридор. На ватных ногах она последовала за ним.

Когда они спустились вниз, двое знахарей в зеленых одеждах как раз уложили на носилки бесчувственное тело Гурия. Он был еще бледнее прежнего: кожа — совсем как мел. На мгновение внутри Милы все сжалось, так, будто каждый орган попытался вывернуться наизнанку — она впервые по-настоящему осознала, что Гурий может умереть. На этом фоне все обвинения Владыки Мстислава в ее адрес показались Миле незначительными и мелкими.

В этот момент она услышала знакомый голос.

— Что здесь происходит? Что случилось?

В дверях возникла Акулина. Увидев лежащего на носилках Гурия, она тотчас бросилась к нему.

— Что с ним? Гурий! — Ее голос был взволнованным и растерянным одновременно, но уже в следующую секунду он нервно зазвенел: — Кто-нибудь может сказать мне, что с ним?!

Она подняла голову и увидела обезглавленный труп Нехсропулоса — знахари уложили его на соседние носилки. Акулина потрясенно застыла. Тут она заметила Милу.

— Мила! Что с Гурием? Что здесь происходит?!

— Госпожа Варивода, если не ошибаюсь? — Мстислав вышел вперед.

Акулина подняла на него озадаченный взгляд.

— Владыка? — И словно отбросив в сторону удивление, ответила: — Нет, не ошибаетесь. Акулина Варивода.

— Верно ли, что хозяин этого дома, Гурий Безродный, приходится вам женихом? — продолжал допрашивать Мстислав.

— Да, — снова кивнула Акулина и перевела встревоженный взгляд на носилки с Гурием, которые знахари как раз в этот момент выносили из гостиной. В первый момент она сделала неясное движение, словно хотела пойти следом. Однако осталась на месте и ответила: — Мы с ним должны пожениться… в конце августа…

— Верно ли также, — перебил ее Мстислав, — что находящаяся здесь молодая особа — ваша подопечная?

Акулина бросила быстрый обеспокоенный взгляд на Милу и кивнула:

— Да, я являюсь официальным опекуном Милы. — И уже с большей решимостью спросила: — Владыка, я могу узнать, что здесь случилось?

— Ваш жених, — хмуро сообщил Мстислав, — пострадал от нетопырьей атаки и будет переправлен в Дом Знахарей. Что касается вашей подопечной… — Он прикрыл глаза и выразительно приподнял левую бровь. — Госпожа Рудик была застигнута на месте преступления и подозревается в убийстве беглого некроманта Мантика Некропулоса, а также в покушении на убийство Гурия Безродного.

У Акулины вытянулось лицо.

— Мила?! Пыталась убить Гурия?! — Она потрясенно посмотрела на Милу, потом опять перевела взгляд на Мстислава. — Владыка… Да вы что такое… Но это же абсурд!

Акулина порывисто обняла Милу за плечи, словно защищая.

— Я не могу поверить, что эти дикие обвинения серьезны… Мила же еще ребенок!

Мстислав сузил глаза и строго посмотрел на Акулину.

— Я напомню вам, госпожа Варивода, что ваша подопечная — выпускница Младшего Дума, то есть полностью сложившийся маг. К тому же, если мне не изменяет память, она одна из лучших выпускниц, а значит, ее знаний и умений более чем достаточно, чтобы совершить убийство.

— Но я никого не убивала! — с негодованием глядя на Владыку, воскликнула Мила.

Глубоко посаженные глаза на худом лице посмотрели на нее с холодным равнодушием.

— Улики, госпожа Рудик, дают мне повод подозревать обратное.

— Но…

Акулина снова хотела заступиться за Милу, но ее прервало появление еще одного человека в черном плаще. Он подошел к Владыке Мстиславу и стал что-то быстро говорить ему на ухо.

— Не волнуйся, Мила, — понизив голос, произнесла Акулина; она смотрела на свою подопечную расширенными от волнения глазами, — произошла какая-то путаница, я уверена, все прояснится.

Мила покачала головой.

— Я волнуюсь за Гурия.

Они обе посмотрели в сторону коридора, где несколько минут назад исчезли знахари с носилками. Акулина тяжело вздохнула и погладила Милу по плечу.

— Я тоже за него волнуюсь, — дрогнувшим голосом тихо сказала она.

В этот момент Владыка Мстислав повернулся к ним и с мрачным прищуром посмотрел на Милу.

— Мои подчиненные провели экстренный обыск в кабинете Гурия Безродного в Думгроте и нашли там Меморию, из которой видно, что профессор Безродный и человек, именующий себя Лукоем Многоликом, в школьные годы были близкими друзьями. Будучи подростками, они вместе совершили жестокое нападение на своего сокурсника.

Мила сглотнула и не удержалась от судорожного вздоха. Она помнила эту Меморию. В ней хранилось воспоминание о том, как Лукой, Гурий и его сестра-близнец Лиза шутки ради поразили заклинаниями Тераса Квита. К несчастью, заклинания совпали неудачно, благодаря чему Терас превратился в урода. Это воспоминание перед своей смертью Лиза завещала брату — много лет оно было тайной Гурия. Мила не сомневалась в том, какие выводы сделает из него Мстислав.

— Что ж, — ожесточенным тоном сказал Владыка, — для меня очевидно, что Гурий Безродный по сей день продолжал поддерживать отношения со своим школьным другом. Я не удивляюсь, что человек с такими наклонностями не изменил себе и по прошествии многих лет. Развлечения ради он был способен на неблаговидные поступки в юности и сейчас, судя по всему, не изменился.

Он пристально и со значением посмотрел в лицо Милы.

— Вот моя версия, госпожа Рудик. Гурий Безродный сегодня вечером тайно встречался с беглым преступником — Мантиком Некропулосом, — который являлся пособником Лукоя Многолика. Факт встречи позволяет мне предположить, что и сам господин Безродный входит в число сообщников Многолика. Найденная в его кабинете Мемория лишь подтверждает мои предположения. Вы, госпожа Рудик, случайно оказались свидетельницей их сговора. Воспылав желанием отомстить за погибшего прошедшей весной молодого человека, вы напали на обоих заговорщиков.

Мила молча стояла перед Владыкой. Властный и холодный, он смотрел на нее без тени колебания на сумрачном худом лице.

— Госпожа Рудик, — объявил он, — вы обвиняетесь в убийстве и покушении на убийство. Сегодня же вы будете заключены под стражу до предварительного слушания дела.

Мила слышала, как ахнула Акулина, а совсем рядом жалобно заскулил Шалопай. Слова Владыки Мстислава медленно доходили до ее сознания, но Мила даже не подняла на него глаз. Вместо этого она повернула голову и наткнулась взглядом на портрет Гурия, висящий на стене, — серо-зеленые глаза смотрели на нее с портрета печально и словно бы виновато.

За серым прямоугольником стекла шел дождь. Шел уже давно — еще с утра.

Мила равнодушно смотрела сквозь оконное стекло на тяжелую перину туч, затянувшую небо, и сбегающие по стеклу струи. Она сидела на кровати, поверх видавшего виды матраса, подтянув к себе ноги и обняв колени руками.

Комната, в которой Мила провела взаперти уже двое суток, находилась на одном из верхних этажей Менгира. Это был единственный этаж, где были замурованы все выходы на внешние террасы — этаж для тех, кто подозревался в преступлениях против магического сообщества.

Когда ее привезли к Менгиру два дня назад, был уже поздний вечер, поэтому Мила толком ничего не рассмотрела. Помнила только, что она и двое подчиненных Владыки Мстислава вместе поднялись по внешней террасе на три или четыре этажа, через одну из многочисленных арок вошли внутрь, долго ехали вверх на лифте, потом шли по темным коридорам и наконец очутились возле двери этой комнаты. Прежде чем запереть Милу здесь, один из сопровождающих — то ли господин Жавель, то ли господин Студень — сказал ей, чтобы она даже не пыталась совершить побег, поскольку сбежать с этого этажа Менгира невозможно: на дверях, окнах и стенах лежат Чары Непроникаемости. Мила лишь пожала плечами — она и не думала о побеге.

Осознав, что ей придется провести ночь в запертой комнате, в чужом, незнакомом ей месте, Мила была уверена, что не уснет. Однако сказалось нервное напряжение прошедшего вечера — сон сморил ее сразу, как только она опустилась на кровать.

Утром следующего дня на маленьком столике у противоположной стены ее уже ждал завтрак, вполне сносный — гречневая каша с котлетой. Позже Мила заметила, что еда появлялась в этой комнатушке сама по себе — точно как в Дубовом зале Думгрота. За те два дня, что она провела здесь, дверь в комнату ни разу не открывалась — никто не приходил к ней.

Все, что ей оставалось, чтобы хоть как-то убить время вынужденного ожидания, это часами смотреть в окно. Подоконника не было, только вырезанный прямо в камне застекленный прямоугольник. За косой, с наклоном, террасой открывался вид на Троллинбург. С той высоты, где находилась Мила, все казалось совсем крохотным: темные точки сновали туда-сюда — узнать в них людей было сложно. Точно можно было сказать, что маршрут Летающей беседки пролегал значительно ниже этого окна. Подняв голову вверх, Мила легко могла разглядеть неестественно плотное и неподвижное скопление облаков, охватывающее кольцом стены Менгира и скрывающее от глаз самые верхние этажи здания.

В свете происходящих событий Мила знала, что должна чувствовать панику, нервничать, переживать, но ничего этого не было. Ею овладело странное безразличие перед будущим.

Владыка Мстислав заявил, что подозревает ее в убийстве… Якобы, став свидетельницей сговора в пользу Лукоя Многолика, она потеряла над собой контроль и обезглавила Некропулоса… Ведь с помощью заклинания «Резекцио» сделать это было так легко… Короткое слово, легкое движение руки, магия перстня… и человек мертв.

А еще она — якобы! — пыталась убить Гурия, потому что, по мнению Владыки Мстислава, он был союзником Многолика. Наслала на него стаю летучих мышей… Мила не знала, как это делается, но теоретически… Теоретически она могла отыскать нужное заклинание в соответствующей книге и, как одна из лучших прошлогодних выпускников Младшего Дума, применить его на практике.

Повод, для того чтобы все это сделать, у нее был… Гарик… Из-за Гарика, из-за его смерти она должна ненавидеть все, что связано с Многоликом…

Прошедшей весной Лукой Многолик заманил ее в руины Харакса, чтобы обманом забрать Метку — охранный амулет Милы, доставшийся ей от прабабки Асидоры. Обладая всемогуществом, Многолик жаждал в придачу к нему абсолютной неуязвимости, и Черная Метка Милы могла дать ему желаемое. Но в тот день Мила не отдала ему Метку, и он наказал ее, убив Гарика. Прямо у нее на глазах.

С тех пор прошло уже больше трех месяцев, но Мила до сих пор не смогла смириться с его смертью. Ей часто казалось, что после возвращения из руин Харакса все вокруг изменилось — стало серым и безрадостным. Во многих вещах Мила просто перестала видеть смысл. Испортились ее отношения с лучшими друзьями — Ромкой и Белкой.

Ромка, считая себя косвенно виновным в смерти Гарика, стал замкнутым и угрюмым. Многолик внушил ему мысли, из-за которых Ромка отказался от участия в Соревнованиях Выпускников. Теперь он считал, что если бы сопротивлялся этим мыслям упорнее, то планы Многолика потерпели бы неудачу и Гарик остался бы жив.

С Белкой в отношениях возникла трещина из-за ее попытки заступиться за Лютова…

Нил Лютов спас Миле жизнь четыре месяца назад, когда в руинах Харакса она чуть было не свалилась в пропасть. Тогда же он оставил Гарика умирать, хотя мог прийти ему на помощь. Мила пообещала Лютову, что будет ненавидеть его до конца его жизни, и не могла простить Белке ее заступничества. По мнению Милы, он заслуживал самой сильной ненависти.

В итоге отношения троих друзей до самого конца учебного года так и оставались напряженными. В последних числах мая они довольно холодно распрощались и разъехались в разные стороны: Ромка с Белкой — к родителям, в Симферополь, Мила — в Плутиху вместе с Акулиной.

Июнь и июль Мила жила словно по инерции. Два раза в день ходила с Шалопаем на прогулку. Помогала Акулине по хозяйству. Часто бывала в гостях у профессора Безродного, к которому, как он и просил, в конце концов привыкла обращаться просто по имени — Гурий.

Он никогда не заговаривал с ней о Гарике. Возможно, это была одна из основных причин, почему Миле так нравилась его компания. Зато он неизменно делился с ней новостями, касающимися Многолика.

Лукоя Многолика искали. Гурий при поддержке Владыки Велемира организовал поисковую экспедицию в руины Харакса. Экспедиция состояла из десяти лучших боевых магов Троллинбурга. Гурий предполагал, что Многолик, скорее всего, покинул Харакс, но в руинах могли остаться какие-то следы его пребывания, что-то, способное хотя бы частично раскрыть им его дальнейшие планы. Кроме того, Гурий надеялся получить некоторые сведения о новых способностях Многолика, которые тот приобрел именно там — в развалинах старой крепости. Гурий часто говорил, что они не смогут бороться против Многолика, если не будут знать как можно больше о том, на что тот способен.

Экспедиция в руины Харакса была отправлена еще в начале мая, но до сих пор не вернулась. Вестей от них тоже не было. Милу это не удивляло. Руины были настоящим муравейником чужих миров. Их осколки однажды оказались в вечном плену разрушенных камней, их было множество, и блуждать из одного осколка в другой можно было очень долго. Гурий предполагал, что поиски затянутся как минимум на полгода.

«Надеюсь, еще не будет поздно», — говорил он.

Страх за Гурия — это было единственное, что не давало Миле с головой погрузиться в апатию. Возможно — хотя ей отчаянно не хотелось в это верить, — он уже умер, а она даже не знает об этом, сидя здесь взаперти. Миле было известно, насколько опасна магия некромантов. Когда она училась на третьем курсе, под заклятие Некропулоса попало несколько студентов Думгрота. Они выжили только потому, что наложенные заклятия предназначались не им и подействовали не в полную силу.

Кроме того, Мила беспокоилась еще и о своей опекунше. Смерть Гурия станет для Акулины страшным ударом, ведь совсем скоро, всего лишь через месяц, они планировали пожениться! Мила молилась, чтобы он был жив, и злилась, что не получает никаких вестей о его состоянии. Акулина наверняка приходила повидаться с ней. Мила была уверена в этом, как и в том, что к ней просто-напросто никого не пускают. Она даже догадывалась, кто отдал такое распоряжение. Владыка Мстислав — это, конечно же, был он.

По каким-то причинам, которые пока оставались для Милы не до конца понятными, Мстислав был настроен против нее. С первой секунды их встречи в доме Гурия он старательно искал свидетельства того, что на хозяина дома и на беглого некроманта напала именно она, Мила. К тому же, странным образом, в тот вечер все, как нарочно, было против Милы.

В первую очередь, конечно же, перстень Гурия с чароитом, который принес из леса Шалопай, а Мила машинально положила себе в карман. Разве ей могло прийти в голову, что это станет уликой против нее? В тот момент она ни о чем таком не думала — слишком беспокоилась о своем учителе.

Крайне неудачным совпадением стало то, что Некропулос был убит заклинанием «Резекцио» — тем самым, с помощью которого года полтора назад Мила отсекла старому некроманту руку, чтобы лишить его связи с кристаллом Фобоса. Этот кристалл вызывал в человеке ужасные приступы страха, и в тот момент Некропулос направил его силу против Милы. Для нее это была единственная возможность спастись…

Свою роль сыграло и разбитое зеркало, в котором хранилась Мемория с воспоминанием Гурия о смерти его сестры Лизы. Именно Многолик когда-то приговорил Лизу к смерти, выбрав из них двоих ее в качестве дани Гильдии. Это воспоминание доказывало, что Гурий не мог иметь ничего общего с Многоликом. Но, к величайшему изумлению Милы, зеркало оказалось разбитым, а Мемория уничтожена. Зато была обнаружена — на удивление оперативно — другая Мемория, с воспоминанием сестры Гурия. В этом воспоминании хранилось свидетельство того, что в молодости Гурий и Лукой были друзьями…

Все было против Милы, и Владыка Мстислав не преминул этим воспользоваться.

Мила не знала, какой властью он обладает. Гарик когда-то рассказывал ей, что в Триумвирате власть троих Владык равна. Но Мила не могла не заметить, как пресмыкались перед Мстиславом его подчиненные. Она никогда не видела, чтобы с таким же раболепием кто-то относился к Владыке Велемиру — с почтением, да, но не с раболепием.

Мила с глубоким вздохом посмотрела на столик напротив — там только что сама собой появилась тарелка с едой. На ужин сегодня была овсянка и вареное яйцо. Мила поморщилась и снова уставилась в окно.

Близился вечер. Через несколько часов истекут третьи сутки ее пребывания в этом месте. Сегодня опять никто не пришел к ней. Мила начинала подозревать, в чем состоял умысел ее тюремщиков. Возможно, Владыка Мстислав и его раболепствующие подчиненные полагают, что если она посидит несколько дней в изоляции, мучимая неизвестностью перед будущим, то так им легче будет добиться от нее признания вины.

Мила во второй раз посмотрела на столик с едой. Нет, к овсянке она, конечно, прикасаться не станет, а вот яйцо, пожалуй, съест. Позже. Когда ночью проснется от голода.

Ей снился лес. Мила шла по узкой виляющей тропинке. Было тихо — лишь шелестела в кронах деревьев листва. Судя по влажной коре и жемчужным брызгам, слетающим на землю с ветвей, недавно прошел дождь, хотя земля на прогалинах между зарослями папоротника казалась сухой.

Был солнечный день. Такой вывод Мила сделала из-за косых солнечных лучей, падающих на землю сквозь бреши в густых кронах. Здесь же, в глубине очень древнего леса, где самые низкие ветви находились высоко над головой Милы, а иной растительности, кроме папоротника, почти не было, царил коричневый сумрак.

Казалось, что в этом лесу, кроме нее, нет никого живого. Но это чувство не было пугающим, напротив, от безжизненности леса веяло умиротворением, покоем.

Какое-то время Мила неторопливо шла сквозь лес, не зная, зачем она здесь: просто гуляет, ищет что-то или, может быть, заблудилась. Вскоре тропа под ее ногами исчезла, а сквозь деревья проступили очертания какого-то жилья.

Это оказался перекошенный одноэтажный домик: деревянный, ставни закрыты, окна крест-накрест забиты досками. Он стоял вплотную к стволу огромной сосны — гигантские ветви, словно навесом, прикрывали заросшую мхом крышу. Дом смотрел на Милу своим единственным открытым глазом — маленьким ромбовидным чердачным окном, незаколоченным и даже незастекленным.

Мила уже сделала было шаг по направлению к дому, как позади нее раздалось низкое рычание. Она резко обернулась, скользя взглядом по просветам меж толстыми стволами старых деревьев, однако никого не обнаружила. Зверь — а кто еще способен рычать? — должно быть, прятался за одним из стволов.

Едва лишь она успела подумать, что ей, наверное, просто послышалось, как утробный рык раздался справа. Чувствуя, как пульс под кожей забился сильнее, Мила повернула голову, но опять ничего не увидела. В этот раз она была уверена, что ей не почудилось: зверь, который бродил вокруг нее кругами, оставаясь скрытым для ее глаз, прорычал громче. Он будто давал понять, что она больше не в безопасности, что он… рядом.

Мила и в самом деле ощутила, что умиротворение, навеянное лесом, исчезло без следа. Теперь ей стало страшно. Она очутилась одна в огромном старом лесу, и рядом бродил зверь, от рычания которого исходила угроза.

Мила едва дышала, внимательно всматриваясь в окружающий ее сумрак леса, но зверь был по-прежнему невидим. В этот момент громче прежнего он зарычал слева от нее. Мила дернулась и быстро повернулась — ничего. Ее охватила паника. Хоть бы как-то зверь выдал себя! Пусть бы под его лапой треснул сучок или шевельнулись раздвигаемые жесткими боками листья папоротника! Но зверь ходил вокруг нее кругами, как призрак.

Он снова зарычал. В этот раз за ее спиной. Его рычание парализовало ее. От страха Мила не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Шея одеревенела. Еще один низкий, раскатистый рык — уже ближе.

«Бежать, — мысленно сказала себе Мила, — бежать!». — Но не могла сдвинуться с места.

Зверь приближался — рычание становилось все громче. Миг — ближе… Еще ближе… Еще… Мила медленно с усилием повернула голову, чтобы посмотреть в глаза зверя перед тем, как он бросится на нее… и проснулась.

Комната на одном из верхних этажей Менгира встретила ее ярким светом полной луны. Пробуждение было тяжелым, В течение нескольких минут Мила пыталась успокоиться, унять сумасшедшее дыхание и прогнать навеянный сновидением ужас. Но Милу не покидало чувство, что ее кошмарный сон остался с ней. Казалось, что зверь, который преследовал ее во сне, и сейчас по-прежнему где-то рядом — как будто он пришел по ее следу в явь и затаился до поры до времени.

Мила поднялась с кровати, подошла к столу и взяла с тарелки яйцо. Очистив его от скорлупы, откусила сразу половину. Она порадовалась, что яйцо сварено всмятку, а не вкрутую, иначе оно просто стало бы у нее в горле комом.

Расправившись с яйцом, Мила подошла к окну. Дождь наконец-то утих, но небо нависало над Троллинбургом давящим мрачным безмолвным предчувствием новой грозы. Холодный свет луны, которую плотным кольцом окружили тучи, дорожкой стелился вдоль комнаты — от самого окна до противоположной стены. На такой высоте ночное светило казалось Миле огромным, а размытые пятна желтого света от фонарей далеко внизу — совсем крохотными.

Разглядывать Троллинбург с такой высоты ночью было не слишком интересно — спящий город отсюда казался огромным черным морем. А смотреть на луну Миле вскоре надоело, поэтому с глубоким вздохом она отвернулась от окна, чтобы направиться обратно к кровати. Ее взгляд остановился на залитой лунным светом стене, напоминающей огромную простыню. Мила уже собиралась отвести глаза, когда стена вдруг… ожила.

Сотканная из лунного света простыня колыхнулась, словно под порывом, сквозняка, и тотчас что-то зашевелилось позади нее. Когда под этой простыней проступили очертания неправильного овала, Мила непроизвольно задержала дыхание. Миг спустя такой же овал появился чуть дальше. А следом, на некотором расстоянии, возник третий. Мила сделала шаг назад и уперлась поясницей в угол оконного проема. И в этот самый момент на лунной простыне обозначились очертания ладони: неестественно худой и длиннопалой.

Мир вокруг Милы словно замер. Она отчаянно хотела моргнуть, надеясь, что наваждение тотчас исчезнет, но не могла. Существа по ту сторону простыни зашевелились, а сама простыня вдруг стала прозрачной. И тогда Мила увидела лица…

Безгубые растянутые на пол-лица рты, казалось, были сшиты толстыми белыми нитками, а вместо глаз зияли круглые черные провалы. С той стороны по простыне, словно нащупывая разрыв в ткани, через который можно выбраться наружу, беспрерывно елозили длинные пальцы с заостренными ногтями. Существа издавали жуткие скрипящие и одновременно стонущие звуки, будто задыхались.

Мила почти перестала дышать от ужаса — ноги и кисти рук похолодели, словно от стужи… И тут наконец она смогла моргнуть. А когда веки Милы вновь раскрылись, перед ней не было ничего, кроме залитой лунным светом неподвижной стены.

Ощутив слабость в коленях, Мила медленно сползла на пол и шумно выдохнула. Впервые в жизни Северное Око показало ей нечто такое, что до смерти ее напугало. Никогда раньше во время видений Мила не испытывала страха.

Она смотрела на гладкую безжизненную стену и была не способна думать ни о чем, кроме одного.

Если Северное Око показало ей этих жутких существ, то значит, в скором времени ей суждено встретиться с ними наяву.

С утра опять шел дождь — по оконному стеклу назойливо барабанили дождевые капли. Время здесь текло само по себе, и Мила даже не представляла, который был час, когда впервые за три дня заточения открылась дверь ее комнаты.

Первым внутрь вошел уже знакомый Миле господин Жавель — один из помощников Владыки Мстислава, нервный с порывистыми движениями и подозрительностью во взгляде. Мила поднялась с матраса и пристально посмотрела на вошедшего, гадая, какие новости он ей принес.

Следом за ним вошли еще двое. На них была униформа с ярко-синими буквами «О» на груди. Мила сделала вывод, что перед ней охрана Менгира.

Последней в комнату вошла девушка лет двадцати — высокая, с собранными в хвост волосами цвета зубного порошка, облаченная в длинную черную мантию с вышитой золотом на груди буквой «З».

— Платина?!

Мила даже рот открыла от удивления — вот уж кого она совсем не рассчитывала здесь увидеть.

— Здравствуй, Мила, — подойдя ближе, кивнула ей дочь Амальгамы Мендель.

— Что ты здесь делаешь? — Мила подозрительно нахмурилась.

— Работаю, — ответила та. — Я еще при поступлении в Старший Дум готовила себя к карьере в Судебной палате. Сюда на работу берут только лучших выпускников Золотого глаза, у которых по всем выпускным экзаменам исключительно высшие баллы. У меня это получилось, и вот я здесь.

Мила прочистила горло.

— Это, конечно, хорошо, но… я имела в виду другое. Что ты делаешь здесь, в этой комнате?

Платина на секунду отвела взгляд и кашлянула, словно испытывая неловкость. Потом снова посмотрела на Милу и ответила:

— Я буду твоим Защитником на суде.

В первый момент Мила опешила, не зная, как ей относиться к этой новости.

— Защитником? — тупо переспросила она.

Платина с готовностью кивнула.

— Да, Защитником. Это человек, который защищает интересы обвиняемого и пытается доказать суду его невиновность.

Мила вздохнула. После ареста она уже думала, что ее ничто не сможет удивить, но Платина Мендель, защищающая ее интересы в суде… В этом была какая-то нездоровая ирония, ведь с семейством Мендель у Милы всегда были крайне напряженные отношения.

— Я решила помочь тебе, как только мы с Фреди узнали о нападении на профессора Безродного…

Мила вскинулась.

— Гурий! Как он?

Платина вздохнула.

— Он жив, но в сознание не приходит.

— А что говорят знахари? — с жадностью допытывалась Мила. — С ним все будет в порядке? Его жизнь уже вне опасности?

Девушка прокашлялась.

— Знахари молчат. Похоже, им запретили говорить об этом.

— Запретили? — понизив голос, переспросила Мила. — Что за чушь… Как это — «запретили»?

Платина пожала плечами.

— На него было совершено покушение. Может быть, в интересах дела…

— Ох, бред какой! — зло воскликнула Мила. — В интересах дела они даже его невесте не говорят, будет он жить или нет?

Платина сочувственно покачала головой.

— По крайней мере, они пускают к нему посетителей.

— Не понимаю, как можно… — возмутилась Мила. — Ладно, хорошо хоть Акулина может быть рядом с ним. — Она вскинула глаза на Платину. — Когда меня выпустят отсюда?

Платина уже собиралась ответить, но ее перебил стоящий в стороне и до сих пор молчавший господин Жавель.

— Госпожа Мендель, время! Через десять минут начнется предварительное слушание по делу обвиняемой Милы Рудик. Вам пора.

Платина посмотрела Миле в глаза и серьезно сказала:

— Думаю, сегодня мы узнаем, выпустят тебя на свободу или нет.

Небольшой процессией: впереди — господин Жавель, за ним — Мила с Платиной и двое охранников в хвосте — по коридору, все время поворачивающему влево, они добрались до лифта.

Довольно просторная кабина, где кроме них никого не было, стала опускаться вниз.

— Пустой лифт? — озадаченным шепотом спросила Мила у стоящей рядом Платины. — Я думала, в Менгире народу битком набито.

Платина кивнула.

— Так и есть. Главный лифт обычно переполнен. Но мы сейчас едем в специальном.

Мила вопросительно вскинула брови.

— Для представляющих опасность грузов и пассажиров, — пояснила Платина.

Решив в дальнейшем избегать подобных вопросов, Мила никак не могла примириться с мыслью, что ее изолируют от окружающих, считая опасной.

Спуск занял примерно пять минут. Решетка лифта поднялась, и Мила вслед за Платиной и остальными сопровождающими вышла на запруженный людьми этаж.

Здесь был настоящий муравейник. Небольшая полукруглая площадка у лифта разветвлялась на множество коридоров, по которым сновали люди в серых мантиях и важно передвигались статные господа в черных сюртуках. Топот шагов, шорох бумаг, какофония голосов чуть не оглушили Милу.

— А разве их всех не нужно от меня изолировать? — язвительно пробурчала себе под нос она. — Я же все-таки опасна для окружающих.

К несчастью Милы, у господина Жавеля, стоящего за ее спиной, оказался прекрасный слух.

— Не волнуйтесь, госпожа Рудик, — с ехидством в интонации заверил он. — Это предусмотрено.

Он щелкнул пальцами, и двое охранников, сопровождавших господина Жавеля, направились к одному из коридоров, на ходу расчищая проход от толпы.

Подчиненный Владыки Мстислава изобразил рукой нервный жест, приглашая Милу и Платину следовать впереди него.

Двое охранников впереди и господин Жавель позади шли на некотором расстоянии от Милы и Платины. Воспользовавшись царящим вокруг гулом, Платина прошептала:

— Когда мы с Фреди узнали, что тебя арестовали, я в тот же день навела справки об этом деле и добилась, чтобы меня назначили твоим Защитником. Все очень волнуются за тебя. Но до предварительного слушания к тебе запрещено было пускать посетителей, даже Защитника, хотя я очень старалась добиться встречи с тобой.

— Приказ Владыки Мстислава? — также шепотом спросила Мила.

— Его, — кивнула Платина. — Как-то все это странно. Я, конечно, работаю здесь без году неделю, но… Не замечала, чтобы к кому-то применяли такие строгие меры, как к тебе. Месяц назад до выяснения дела здесь держали под стражей оборотня, который не принимал противооборотное зелье и совершил несколько нападений на людей, так даже его в такой изоляции не держали.

Мила не ответила. Предположение, что Владыка Мстислав настроен против нее, крепло. Она не понимала, в чем причина такого отношения, но в сознании вдруг промелькнуло ощущение, что она знает ответ. Казалось, нужно только вспомнить что-то, связанное с Мстиславом, и станет ясно, в чем дело.

— Мила, послушай, — оторвала ее от размышлений Платина, — пока еще не поздно, ты можешь выбрать другого Защитника. Понимаешь… Я, конечно, очень хочу тебе помочь, но у меня совсем мало опыта. За то время, что я здесь работаю, у меня был только один подопечный.

— Его оправдали?

— Да, мне удалось доказать, что он невиновен, но…

— Что?

Платина сконфуженно пожала плечами.

— Его обвиняли всего лишь в краже пончиков из «Слепой курицы» якобы с помощью телепортации.

— О, — озадаченно моргнула Мила. — И как ты доказала, что он их не крал?

Платина вздохнула.

— Предоставила суду свидетельства его полной неспособности к телепортации предметов.

— Тогда, может быть, попробуешь доказать суду мою полную неспособность к зоочарам? — предложила Мила. — Они говорят, что я наслала на Гурия нетопырью атаку, а я этого делать не умею.

— Знаешь, Мила, тут есть одна проблема, — ответила Платина.

— Какая?

— Нельзя сказать, что ты этого не умеешь. Ты не пыталась, а если бы попыталась, то почти наверняка у тебя бы это получилось. К тому же… если бы и удалось доказать, что ты не владеешь нетопырьими чарами, это сняло бы с тебя обвинение в нападении на Гурия, но не в убийстве Некропулоса.

Мила подняла глаза на Платину и осторожно спросила:

— Платина, а ты правда веришь, что я не делала того, в чем меня обвиняют?

Платина удивленно округлила глаза.

— Конечно! Фреди уверен, что ты невиновна. А он редко ошибается.

После этих слов некоторое время они шли молча. Мила мысленно спрашивала себя, почему Гурий, защищаясь от чар Некропулоса, применил именно заклинание «Резекцио». Странное совпадение. Кроме того, что это было заклятие, с помощью которого Мила лишила Некропулоса руки, у нее никак не укладывалось в голове, что Гурий применил к некроманту смертоносные чары. Она была уверена, что боевой маг уровня Гурия должен владеть многими оборонительными приемами, которые могут обездвижить противника или на время лишить его сознания. Гурий был не из тех, кто спешит убивать, а тем более — магией. К тому же ее учитель не имел личных счетов с Некропулосом, в отличие от Многолика. Он должен был понимать, что некромант — это ниточка, которая может привести к его бывшему другу Лукою. По логике вещей, смерть Некропулоса — последнее, что Гурий мог допустить. Никто не был так одержим поисками Многолика, как он. Так почему же, защищаясь, Гурий убил Некропулоса? Неужели у него не было другого выхода? Но почему тогда использовал для этого именно заклинание «Резекцио»?

— Мила, так что ты решила? — отвлек ее от размышлений голос Платины.

— О чем ты? — не поняла она.

— На предварительном слушании ты еще можешь попросить другого Защитника.

Мила отрицательно покачала головой. Пусть у Платины не было опыта, но она, по крайней мере, действительно хотела помочь, как бы странно это ни выглядело, учитывая отношения Милы с семейством Мендель. Впрочем, теперь Платина относилась к Миле дружелюбно, и, кажется, здесь не обошлось без влияния Фреди Векши.

Мила уже хотела было ответить, как вдруг маленькая процессия, в середине которой они шли, остановилась.

Перед Милой была массивная двустворчатая дубовая дверь, над которой золотом сияла надпись: «Светозариум».

— Ждите здесь, — повелительно произнес господин Жавель. — Вас вызовут.

С этими словами он приоткрыл одну из тяжелых створок и протиснулся в образовавшуюся узкую щель. Дверь за ним тут же закрылась.

— Светозариум, — с трепетом в голосе произнесла Платина. — Верховный зал суда Менгира. Именно здесь решаются судьбы всех жителей Таврики.

Не разделяя трепета Платины, Мила угрюмо покосилась на золотую надпись, а потом, почувствовав, что ее разглядывают, скосила глаза вбок.

Слева от дверей Светозариума из высокого мраморного постамента вырастала огромная, в человеческий рост, голова.

— Обрати внимание, Карай, перед тобой будущий объект справедливого возмездия, — сказала голова.

Разноцветные глаза: голубой правый и черешневый левый — смотрели на Милу с неодобрением. Белый судейский парик на голове был так огромен, что человеку дородному легко заменил бы шубу.

— Ты как всегда прав, Ведун, — раздался похожий голос с другой стороны; Мила скосила глаза вправо. — Нет невинных среди сущих на Земле, а потому каждый заслуживает кары.

Вторая голова почти ничем не отличалась от первой: такой же седой судейский парик и те же разноцветные глаза: голубой и черешневый. Вход в Верховный зал суда охраняли гекатонхейры-привратники.

Мила насупилась.

— И за что я заслуживаю кары? — угрюмо спросила она.

— Каждый за что-нибудь да заслуживает, — изрекла голова по имени Ведун.

— Да, каждый, — поддержала другая, с говорящим именем Карай. — Использовал запрещенное заклинание — под суд. Взял вещь без спросу — под суд. Выбил сильфу глаз локтем — под суд.

— Они же невидимы — сильфы, — возмутилась Мила. — Откуда узнаешь, где у него глаза, если их не видно?

— Незнание не освобождает от ответственности, — укоризненно стрельнул в нее разноцветными глазами Ведун. — Знаешь, в чем виноват, — под суд. Не знаешь, в чем виноват, — все равно под суд.

— А тебя за что судить будут, дитя человеческое? — с нескрываемым любопытством поинтересовался Карай. — А?

— За убийство.

Головы переглянулись. Ведун причмокнул губами и спросил:

— И как же совершила ты сие злодейство?

Мила сделала страшное лицо и по очереди одарила гекатонхейровы головы многозначительным взглядом.

— Голову отсекла.

Ведун шумно сглотнул. Карай зашелся в нервном кашле. Мила прищурила глаза и с маниакальным любопытством уставилась на обоих.

— Кстати, давно хотела узнать, что будет, если голову гекатонхейра выкорчевать из урны? — И невинно поморгала, посмотрев по очереди в две пары черешнево-голубых глаз: — Выживете?

Обе головы вжались в свои постаменты, как подозревала Мила, внутри представляющие собой все те же урны.

— Говорю тебе, Карай, плачет по ней суровое возмездие, — с негодованием прошептал Ведун.

— Страшная кара ждет тебя, дитя человеческое, — дрожащим голосом произнес Карай, обращаясь к Миле.

— За кощунственные помыслы твои, — дополнил Ведун.

Мила демонстративно хмыкнула.

— Только за помыслы? А я думала, за убийство. — Она повернулась к Платине. — Они со всеми такие доброжелательные?

Платина только пожала плечами.

— Не обращай на них внимания. Никто не обращает. Кстати… — Помрачнев лицом, девушка посмотрела Миле в глаза: — Я забыла сказать… Судьей на твоем процессе будет сам Владыка Мстислав. Как глава Судебной палаты он редко ведет какие-то дела лично, только самые значимые.

Мила закатила глаза к потолку.

— Какая честь.

Казалось, все складывается настолько плохо, что хуже быть уже просто не может. Не успела Мила подумать об этом, как тотчас оказалось, что она ошиблась.

— А она что здесь делает? — недоуменно спросила Платина.

Проследив за ее взглядом, Мила увидела приближающуюся к ним с другой стороны коридора девушку, в которой без промедления опознала бывшую однокурсницу Гарика — Злату Соболь.

С царственным видом приблизившись к Миле с Платиной, Злата остановилась. Как и Платина, она была облачена в длинную черную мантию, с той лишь разницей, что на груди у нее золотыми нитками была вышита большая буква «О».

Девушка, вскинув вверх подбородок, свысока покосилась на Милу и холодно улыбнулась. Насторожившись, Мила нахмурилась и вопросительно посмотрела на Платину. Лицо у ее защитницы было недовольным. Платина перевела угрюмый взгляд с лица Златы на букву «О» на ее мантии, потом обратно, и, прочистив горло, спросила:

— Ты? Ты будешь Обвинителем Милы?!

Злата высокомерно улыбнулась Платине.

— Да, а что тебя удивляет?

Лицо Платины выражало недоверие.

— Никому не дают таких громких дел в самом начале карьеры, а у тебя еще ни одного не было, даже самого пустякового!

Злата еще выше вскинула подбородок.

— Обвинителем по этому делу меня назначил лично Владыка Мстислав. Он сказал, что верит в мое рвение, и я постараюсь его не разочаровать.

Девушка вперила многозначительный взгляд в лицо Милы и с ударением добавила:

— Очень постараюсь.

В этот момент распахнулись двери Светозариума, и чей-то голос громогласно объявил:

— Предварительное слушание по делу Милы Рудик объявляется открытым! Прошу всех, привлеченных к делу, занять свои места в зале!

Злата, резко отвернувшись от Милы с Платиной, решительно вошла в зал суда. Рядом с Милой раздался тяжелый вздох.

— По крайней мере, — взвешенно заметила Платина, — твой Обвинитель не превосходит опытом твоего Защитника. Это может оказаться нам на руку.

Задумчиво глядя вслед Злате, Мила медленно покачала головой.

— Не думаю.

Злата Соболь была влюблена в Гарика, из-за чего испытывала к Миле сильнейшую неприязнь, которую даже не пыталась скрывать. Она наверняка считала, что Гарик должен был достаться ей, а Мила перешла ей дорогу.

Мила вдруг подумала, что Владыка Мстислав совсем не зря говорил, что верит в рвение молодого Обвинителя. Отчего-то не было сомнений, что девушка сдержит слово и приложит все усилия, чтобы доказать, что это она, Мила, совершила убийство Некропулоса и покушалась на жизнь Гурия. У Златы были личные причины проявлять рвение. Еще одно свидетельство того, что Владыка Мстислав был настроен против Милы. Только вот… чтобы усмотреть в выборе Мстислава злой умысел, нужно допустить, что ему известно отношение Златы к Миле, а заодно и к Гарику. Откуда?

Зал Светозариума встретил Милу холодным величием. Потолок здесь был очень высоко над головой. В высоту зал занимал не меньше трех этажей Менгира, судя по трем косым полоскам внешней террасы за окнами. Из-за белых стен и множества окон здесь было очень светло, невзирая даже на унылую дождливую серость неба, заглядывающего сюда через оконные стекла. А золотая отделка стен и колонн наполняла зал слабым, но все-таки заметным сиянием. Это место оправдывало свое название.

Пространство зала, ближе к двери, было занято рядами длинных скамеек — на данный момент пустующих. За ними вырастали упирающиеся в потолок толстые колонны, а дальше — еще ряды скамеек. Впереди, под окнами Светозариума, на возвышении стоял длинный стол и три дубовых кресла. Сейчас было занято лишь одно из трех — то, что стояло в центре и было выше двух других. Восседал в нем не кто иной, как Владыка Мстислав.

Его глубоко посаженные глаза смотрели из-под тяжелых надбровных дуг прямо на Милу. Продвигаясь вслед за Платиной по проходу, Мила видела, как к возвышению подошел господин Жавель и протянул Мстиславу небольшой свиток. Владыка принял его и развернул. Пока он читал, Платина дошла до первого ряда и жестом указала Миле садиться за один из передних столов. За другим, на противоположной стороне ряда, сидела Злата Соболь.

— На повестке дня дело Милы Рудик, — нервно провозгласил господин Жавель. — Предварительное слушание. Обвиняемая Мила Рудик присутствует. Судья — Владыка Мстислав. Обвинитель — Злата Соболь. Защитник — Платина Мендель. Секретарь заседания — Ермократ Жавель.

— Изложите суть дела, господин секретарь, — произнес Мстислав.

Господин Жавель прочистил горло.

— Мила Рудик обвиняется в убийстве беглого преступника Мантика Некропулоса, некроманта, и в покушении на убийство Гурия Безродного, учителя школы Думгрот. Оба преступления были совершены тринадцатого августа сего года в деревне Плутиха, в доме, принадлежащем Гурию Безродному.

С этими словами господин Жавель отошел, сел за маленький столик чуть в стороне, взял в руки черное перо и, быстрым движением окунув его в чернильницу, замер в позе ожидания.

— Слово Обвинителю. — Владыка Мстислав едва заметно кивнул Злате Соболь.

Та поднялась из-за стола и вышла вперед.

— Обвинение построено на многочисленных уликах, свидетельствующих против присутствующей здесь Милы Рудик.

Господин Жавель принялся строчить пером по листу пергамента.

— Будьте добры, кратко огласите суду улики, — холодно попросил Мстислав.

— Обвиняемая была застигнута на месте преступления… — Злата на секунду запнулась и, повернувшись к Владыке, уважительно кивнула. — Вами, Владыка, а также господами Жавелем, Студнем и Дворней, служащими Судебной и Розыскной палат. При обыске у обвиняемой был найден перстень пострадавшего Гурия Безродного. Сам хозяин дома, пребывающий ныне без сознания, на тот момент, когда его обнаружили, другого магического проводника при себе не имел. Убийство Мантика Некропулоса было совершено посредством отсечения головы. Для этого преступником было использовано заклинание «Резекцио», относящееся к сфере бытовой магии, но широко используемое также и в сфере боевой магии. Обвинению известно, что больше года назад убитый лишился руки, которая была отсечена также с помощью заклинания «Резекцио», произведенного обвиняемой. Кроме того, у обвиняемой были мотивы для совершения обоих преступлений — личная месть. На основе вышеперечисленных улик Обвинение считает Милу Рудик виновной в убийстве и в покушении на убийство.

— Благодарю, госпожа Соболь, — кивнул Мстислав. — Слово Защитнику.

Платина ободряюще улыбнулась Миле, поднялась со своего места и вышла вперед.

— Защита настаивает на недостаточности улик против обвиняемой Милы Рудик, — произнесла она; волнение Платины было едва заметно, но тем не менее Мила почувствовала, что оно передается и ей.

— Изложите суду ваши соображения, — все так же холодно велел Мстислав.

Платина кивнула.

— Согласно отчету служащего Розыскной палаты господина Дворни, в числе первых прибывшего на место преступления, свидетелей того, что убийство и покушение на убийство совершила обвиняемая Мила Рудик, нет. Защита считает это обстоятельство главным доводом в пользу…

Платина не успела закончить фразу, потому что в этот момент дверь в Светозариум с громким стуком распахнулась. Мила машинально бросила взгляд через плечо.

Непроизвольно открыв рот, она бесцеремонно уставилась на вошедшего. Собственно, не смотреть на него было попросту невозможно, поскольку ярко-желтый плащ, в который был облачен новоприбывший, буквально приковывал к себе все взгляды. Миле стоило немалых трудов перевести взгляд с плаща на лицо его обладателя.

Это оказался молодой парень с растрепанными черными волосами, сильно отросшими и давно нуждающимися в стрижке. Он был высок и худощав. Что-то в нем сразу показалось Миле непривычным и одновременно странно знакомым.

— Господин Нобиль, — первым пришел в себя Владыка Мстислав, холодно обратившись к юноше, — вас, кажется, не приглашали на это заседание.

— Верно. — Молодой человек ослепительно улыбнулся, и Мила почувствовала, что уголки ее губ невольно приподнялись — обаянию этой улыбки было практически невозможно сопротивляться. — Я не стал ждать приглашения и пришел сам.

Он вдруг нашел взглядом Милу и несколько секунд, словно изучая, смотрел на нее. Его глаза были как веселые угольки — то ли черные, то ли темно-карие, и очень живые.

— С какой же целью, позвольте узнать? — понизив голос, спросил Мстислав; в тоне главы Судебной палаты послышалась с трудом скрываемая угроза.

Молодой человек развязал пояс и, сняв плащ, бросил его на спинку ближайшего к нему стула. В темных джинсах и тонкой рубашке с короткими рукавами он выглядел еще более худым и производил впечатление долговязого и слегка неуклюжего мальчишки-студента, заблудившегося в лабиринтах коридоров Менгира и по ошибке забредшего в зал суда.

— В мои намерения не входило вызывать ваш гнев своим появлением, Владыка, — все так же обезоруживающе улыбаясь, произнес молодой человек, продвигаясь по проходу к заседающим.

— Так разъясните нам свои намерения, господин Нобиль, — недоброжелательно следя за ним взглядом, потребовал Мстислав. — Вы задерживаете собрание суда.

Поравнявшись со столом, где сидела Мила, юноша остановился и, небрежно засунув одну руку в карман, другой оперся о столешницу.

— Насколько мне известно, это лишь предварительное слушание, верно? — спросил он, бросив быстрый взгляд на господина Жавеля. Тот, неуверенно покосившись на Мстислава, кивнул.

— В таком случае…

Молодой человек внезапно опустился рядом с Милой, удобно устроившись на соседнем стуле и откинувшись на высокую спинку.

— Я намерен представлять интересы госпожи Рудик. Если она, конечно, не возражает.

Тут он повернул лицо к Миле и посмотрел на нее выжидательным взглядом.

Мила заставила себя закрыть рот. Пытаясь побороть удивление, она перехватила взгляд Платины и озадаченно нахмурилась — на лице девушки отражалось неподдельное ликование. Она вдруг истово закивала Миле, словно умоляла ее согласиться.

— Госпожа Рудик, — донесся до Милы голос Владыки Мстислава. — Вы согласны, чтобы вашим Защитником стал господин Нобиль? На предварительном слушании вам еще разрешается поменять Защитника.

Мила подозрительно покосилась на сидящего рядом юношу. Она не понимала, чем вызвана бурная радость Платины. Это было бы объяснимо, если бы защищать Милу взялся кто-то опытный и солидный, а не мальчишка немногим старше ее самой. Ведь сколь бы неотразимым ни было его обаяние, это вряд ли поможет доказать ее невиновность. Недоумевая, что за причины побудили этого парня стать ее Защитником, Мила решила довериться Платине и сказала:

— Я… э-э-э… согласна.

Черные угольки в глазах ее новоиспеченного Защитника весело вспыхнули, на лице бегло промелькнула открытая улыбка, но тут же исчезла, когда молодой человек повернулся к Мстиславу и, поднявшись, вышел вперед. Мила изумилась мгновенному преображению: каждое движение молодого человека теперь излучало уверенность и непринужденность, словно он оказался в своей стихии.

— Я ходатайствую за освобождение моей подопечной из-под стражи, — громко, на весь зал, заявил Защитник Милы, — и пребывание ее на свободе на весь срок судебного разбирательства.

— Госпожа Рудик обвиняется в убийстве и покушении на убийство! — подскочив со своего места, парировала Злата. — Против нее свидетельствует слишком много улик. Я возражаю против ходатайства Защитника.

— Хочу напомнить, что улики бывают прямые и косвенные, — сказал юноша. — Прямыми уликами служат либо свидетельства очевидцев, коих на месте преступления не было, либо положительный результат проверки магического проводника. Подвергался ли такой проверке волшебный перстень госпожи Рудик?

Злата бросила быстрый взгляд на Владыку Мстислава. Мила заметила, как тот холодно посмотрел на Обвинителя. Злата на миг стушевалась под взглядом Мстислава, потом хмуро и недовольно ответила Защитнику:

— Нет, не подвергался.

— Эту процедуру можно провести прямо здесь, — сказал Защитник. — Сейчас. Есть возражения?

На некоторое время в зале воцарилось молчание.

— Обвинение не возражает, — не скрывая досады, сквозь зубы произнесла Злата.

Владыка Мстислав загадочно хмыкнул и с неиссякаемым ледяным спокойствием заявил:

— У суда возражений нет. Вы можете провести проверку перстня, Защитник. Прошу вас.

Защитник быстрым шагом подошел к Миле и протянул к ней раскрытую ладонь.

— Нужен твой перстень. И пароль к нему.

Мила сглотнула и непроизвольно согнула пальцы правой руки в кулак. Однажды Альбина говорила, что если сказать пароль своего перстня, то он перестанет быть твоим магическим проводником. Ей до боли не хотелось расставаться со своим карбункулом.

— Доверься мне, — негромко сказал Защитник и ободряюще улыбнулся.

Возможно, этих двух слов Миле было бы недостаточно, чтобы расстаться со своим карбункулом. Но в голосе стоящего перед ней молодого человека было что-то до странности знакомое и почти забытое.

— Я знаю, что делаю.

Она чувствовала это знание — спокойную уверенность в своих действиях. Нечеловечески спокойную.

Мила кивнула и, боясь даже дышать, сняла с руки перстень.

— Пароль: Аликорн, — подавленно пробормотала она.

Когда малиново-красный карбункул оказался на ладони ее Защитника, Мила бессильно откинулась на спинку стула и выдохнула. На душе было гадко — как будто она пожертвовала другом ради собственного спасения.

— Мне понадобится помощь, — произнес ее Защитник. — Господин секретарь, не могли бы вы?..

Получив разрешение Мстислава в виде едва заметного кивка головой, Жавель поднялся со своего секретарского места и подошел к Защитнику, который тем временем уже надевал перстень с карбункулом Милы на средний палец правой руки. Мила не слышала, как он произнес пароль, но, судя по тому, что перстень оказался ему впору, было очевидно, что слово «Аликорн» прозвучало.

— Господин секретарь, будьте любезны, создайте Попятный Круг. Вы же знаете, как это делается?

— Ну разумеется! — на высокой ноте оскорбился Жавель.

— Прекрасно.

Господин Жавель изобразил легкий бросок рукой и воскликнул:

— Ана Хронос!

Вспышка магического света — и тотчас между ним и Защитником Милы прямо в воздухе возник прозрачный, словно созданный из воды, часовой механизм. За циферблатом беззвучно крутились колесики и сжимались-разжимались пружинки, а впереди него двигались две стрелки: минутная и часовая. Двигались в обратную сторону — назад. Всё — каждая деталь — водянисто-прозрачное.

— Благодарю, — вежливо кивнул Защитник.

Он поднял руку с надетым на палец перстнем Милы и погрузил ее в циферблат прозрачных часов. И как только он это сделал, карбункул ярко засиял малиново-алым светом. Медленно этот свет начал растекаться по прозрачному часовому механизму тонкими струйками, пока весь Попятный Круг не окрасился в красный свет. Стрелки — минутная и часовая — побежали назад быстрее. Когда часовая дважды обернулась вокруг своей оси, Защитник произнес:

— Сутки.

Все присутствующие внимательно следили за происходящим. Стрелки бежали назад, прозрачные часы разбрасывали по огромному залу Светозариума алые блики. Но больше ничего не происходило.

Еще два полных оборота…

— Два дня назад.

Еще два…

— Три дня назад.

Мила почти ощущала, как некоторые из присутствующих затаили дыхание.

Часовая стрелка обернулась вокруг центра циферблата еще раз, потом еще… Когда она пробегала мимо отметки «семь», по ободку прозрачного циферблата вдруг, проявляясь постепенно, скользнуло такое же прозрачное слово «Апертус» и тотчас исчезло.

— Четыре дня назад.

Защитник вынул руку из сияющих алым светом больших прозрачных часов. Мила увидела на лице Златы Соболь разочарование. Господин Жавель скривился, как от зубной боли. Платина украдкой улыбнулась Миле. Владыка Мстислав остался невозмутим.

— Как вы видите, — громко провозгласил Защитник, — заклинание, которым был убит Мантик Некропулос, а также то, которым теоретически могли атаковать Гурия Безродного, были произведены без помощи этого перстня, поскольку в течение четырех последних суток карбункул, который я держу в руках, произвел всего одно-единственное заклинание «Апертус». Оно отпирает то, что заперто, и, думаю, все со мной согласятся, убить кого бы то ни было этим заклинанием весьма затруднительно.

— Постойте! — вдруг воскликнула Злата, вновь вскакивая со стула. — У обвиняемой был найден перстень Гурия Безродного… — Она взяла в руки папку с бумагами, пролистнула две страницы и, видимо, обнаружив то, что искала, добавила: — Чароит из Внешнего мира, заговоренный заклинателем. Не слишком могущественный магический проводник, но вполне пригодный для использованных во время преступления заклинаний. Если госпожа Рудик смогла завладеть перстнем, то могла завладеть и паролем к нему, а, значит, имела возможность им воспользоваться.

Защитник снисходительно улыбнулся.

— Следует ли мне напомнить Обвинителю, что это допущение, а не доказательство. Обвинение не может быть построено на допущениях.

Он повернулся к Миле.

— Госпожа Рудик, известен ли вам пароль чароита, принадлежащего Гурию Безродному?

Мила покачала головой.

— Я не знаю пароль.

Защитник вновь обернулся к Мстиславу.

— Без знания пароля мы не можем проверить перстень Гурия Безродного. То есть мы не сможем этого сделать до того момента, пока владелец чароита находится без сознания. И так как в результате сегодняшнего разбирательства мы выяснили, что против моей подопечной нет других улик, кроме косвенных, я хочу повторить свое ходатайство об освобождении Милы Рудик из-под стражи с последующим нахождением на свободе до полного выяснения дела.

Взгляды присутствующих устремились к Владыке. Мстислав тем временем опустил глаза на скрещенные в замок руки, лежащие на столе перед ним. Молчание длилось от силы минуту. Прервав размышления, Владыка поднял голову и невозмутимо объявил:

— Ходатайство Защитника удовлетворено. Обвиняемая Мила Рудик освобождается из-под стражи и на время процесса может находиться на свободе.

Мила искала на лице Мстислава хотя бы тень недовольства, но в его чертах и во взгляде не было ничего, кроме ледяного спокойствия. Если Владыка и был недоволен таким поворотом дела, то он ничем не выдал своих чувств.

— Однако обвиняемой запрещается покидать пределы Троллинбурга до вынесения приговора, — добавил Мстислав. — Если запрет будет нарушен, обвиняемая снова будет заключена под стражу без права на освобождение до завершения судебного процесса.

Он холодно посмотрел на Милу. Она вздохнула. Можно было догадаться, что свобода в понимании Мстислава непременно имеет границы.

— Есть ли у Защитника и Обвинителя что сказать суду в дополнение к уже сказанному?

Злата неуверенно покосилась на Владыку, потом на Защитника Милы, кашлянула, словно пытаясь скрыть неловкость, и отрицательно качнула головой.

— Защитник? — обратил к молодому темноволосому человеку свой взор Мстислав.

— Да, у меня есть обращение к суду, — живо отозвался тот.

— Ну так озвучьте его, — с едва слышимым раздражением произнес главный судья.

Защитник почтительно кивнул.

— Хочу обратить внимание присутствующих на то, что обстоятельства дела крайне необычны. Мантик Некропулос, в смерти которого обвиняется госпожа Рудик, был беглым некромантом и пособником колдуна, который на данный момент объявлен самым опасным преступником Таврики и находится в розыске. Я говорю об Игнатии Воранте, известном также под именем Лукой Многолик. Вполне вероятно, что в ходе дела могут выясниться обстоятельства, связанные с личностью и деятельностью последнего. Исходя из этой крайне важной особенности дела, я намерен подать прошение Триумвирату.

— О каком прошении речь? — подозрительно вглядываясь в лицо Защитника, спросил Владыка.

— Я намерен настаивать на том, чтобы дело моей подзащитной Милы Рудик, — повысив интонацию на пару тонов, провозгласил Защитник, — рассматривал Магический Синод.

Мила видела, как Злата удивленно приоткрыла рот, а глаза Платины заметно округлились. Господин Жавель уставился на Защитника в ужасе, словно тот сказал что-то возмутительное и неприемлемое. Что касается Мстислава — тот лишь едва заметно сузил глаза в темных пещерах глазниц, не отрывая взгляда от молодого человека, стоящего перед ним.

— Вы понимаете, о чем просите, господин Нобиль? — с тихим гневом вопросил Владыка. — Магический Синод рассматривает дела исключительной важности. Его собирают раз в несколько лет. И только тогда, когда результат дела может повлиять не на судьбу одного человека, а на судьбы многих подданных Таврики. Дело же обвиняемой…

— Представляет собой значительную важность, раз вы, многоуважаемый Владыка, решили присутствовать на нем в качестве главного судьи, — невозмутимо закончил предложение Мстислава Защитник. — Насколько мне известно, глава Судебной палаты возглавляет суд почти так же редко, как собирается Магический Синод — в особых случаях. Исходя из моих собственных соображений, которые я изложил ранее, и вашего непосредственного внимания к этому делу, я считаю его делом исключительной важности. В таких случаях одна из сторон — либо Защитник, либо Обвинитель — имеет все основания настаивать на поручении дела Магическому Синоду.

На некоторое время в Светозариуме воцарилось молчание. Владыка Мстислав и Защитник смотрели друг на друга, почти не мигая. Один с мрачным недовольством, другой — с невинной почтительностью.

— Хорошо, — наконец произнес Мстислав. — Вы можете подать прошение Триумвирату. У Защитника и Обвинителя всё? В таком случае предварительное слушание объявляется закрытым. О дне следующего слушания будет объявлено в течение недели.

За те три дня, которые Мила провела взаперти, она успела возненавидеть замкнутое пространство, поэтому сейчас, стоя под округлым козырьком одного из многочисленных выходов из Менгира, она ощущала себя почти счастливой оттого, что может идти, куда ей захочется. И ее при этом ничуть не расстраивало, что с неба лило, как из ведра. Перспектива промокнуть до нитки не внушала никаких неприятных мыслей — это казалось мелочью.

Краем уха Мила слышала, как у нее за спиной Платина в восторге благодарит Защитника за предложение вести это дело вместе с ним в качестве помощницы. Исчерпав все благодарственные слова, Платина подошла к Миле.

— Тебе очень-очень повезло с Защитником! — с горящими от восторга глазами прошептала она. — Он лучший в своем деле, поверь мне!

Добавив второпях «Скоро увидимся!», девушка нырнула обратно — в темный арочный проем Менгира. Защитник Милы стал рядом с ней, огляделся по сторонам и шагнул из-под карниза прямо под дождь.

— Мне кажется, нам нужно наконец познакомиться, — раскрывая над головой желтый, в тон плащу, зонт, сказал он, одновременно повернувшись к Миле лицом.

С трудом оторвав взгляд от зонта, казавшегося неправдоподобно ярким в этот дождливый серый день, Мила посмотрела в улыбающееся лицо молодого человека.

— Виртангель Нобиль младший, — иронично-официальным тоном представился он.

— Виртангель? — переспросила Мила. — Необычное имя.

— Да нет, как раз вполне типичное эльфийское имя для наших широт, — небрежным тоном ответил он.

Мила почувствовала, как ее лицо удивленно вытягивается.

— Эльфийское?

Она с жадным вниманием уставилась на стоящего рядом юношу.

— Но давай договоримся, — продолжал тем временем он. — Мое полное имя вызывает у меня сильнейший душевный диссонанс, поскольку вступает в противоречие с моим представлением о себе. Так что, если тебе не трудно, называй меня просто Вирт. Договорились?

Мила тупо кивнула. Она наконец поняла, почему в его внешности ей сразу почудилось что-то непривычное и в то же время смутно знакомое. Сейчас она уже не сомневалась, что черные волосы, казавшиеся растрепанными, довольно давно не подвергались стрижке намеренно — чтобы легче было скрыть под длинными прядями острые кончики ушей. Мила сделала глубокий вдох — второй раз в жизни она стояла рядом с эльфом. И совершенно не знала, как к этому относиться.

— Ты… правда, эльф? — неуклюже спросила она.

— Правда. Чистокровный. Высокородный. С такой родословной, что самому завидно.

Миле показалось нарочитым то пренебрежение, с которым это было произнесено.

— Виртангель… — осторожно обратилась к нему Мила.

— Вирт.

— Да, извини… Вирт, а почему Платина сказала, что ты лучший в своем деле?

— А что тебя удивляет? — улыбнулся он.

— Ну… чтобы стать лучшим, нужно время и… опыт. А откуда у тебя опыт? Только не обижайся, но… ты же еще совсем молодой.

Вирт улыбнулся.

— Сколько мне лет, по-твоему?

Мила неуверенно изогнула бровь.

— Ну… двадцать два. Может быть, двадцать пять… — И тут же с сомнением покачала головой. — Хотя нет, двадцать пять, это… слишком…

— Действительно, двадцать пять — это слишком, — фыркнул Вирт. — Слишком мало, потому что на самом деле мне семьдесят три года.

— Быть не может! — недоверчиво воскликнула Мила, но тут же прикусила язык. Она все еще не свыклась с мыслью, что перед ней не человек. Судя по всему, эльфы сохраняли свою молодость намного дольше людей.

— Может, — заверил ее Вирт и улыбнулся: — Никогда не верь тому, как мы выглядим. Внешность эльфов обманчива.

— Э-э-э, — промычала Мила, — тогда мне, наверное, нужно обращаться к тебе… к вам… на «вы»?

Вирт окинул ее снисходительным взглядом, пытаясь изобразить высокомерие, но веселые угольки его глаз в этот момент лучились мальчишеским озорством.

— Так уж и быть, можешь мне «тыкать», разрешаю.

Мила улыбнулась, но тут же посерьезнела от новой мысли.

— Еще один вопрос, — сказала она.

— Я — весь внимание, — подтрунивая над ее серьезностью, отозвался Вирт.

— Почему ты решил стать моим Защитником?

Темные глаза посмотрели на Милу немигающим долгим взглядом.

— Потому что эльфы никогда не забывают добро, — с легкой улыбкой на лице ответил он и, оживившись, добавил: — Кстати, молодец, что напомнила! Как раз хотел воспользоваться случаем и сказать тебе спасибо.

— За что? — опешила Мила.

Она не понимала ни слова из того, о чем он говорил.

— За Чашу, — невозмутимо ответил Вирт. — Спасибо, что вернула ее нам. Мы в долгу перед тобой.

Внутри Милы что-то тихонько дрогнуло. Она поняла: он говорил о Чаше Лунного Света. Около минуты она молча смотрела на него, не зная, что сказать. Мила никогда не думала, что через столько лет вся эта история с Чашей обернется чем-то подобным. Все это произошло с ней так давно… И то, что сейчас, когда она попала в такой переплет, появился Вирт и хочет ей помочь, потому что когда-то она вернула эльфам их надежду… Это было…

— Это так странно, — наконец произнесла она.

Вирт чуть заметно улыбнулся.

— Чему ты удивляешься, Аримаспу? — насмешливо спросил он. — Если будущее заглядывает в настоящее, то почему прошлое не может сделать того же?

У Милы вытянулось лицо.

— Откуда ты?.. Как ты?..

— Узнал, что ты Аримаспу? — помог ей Вирт.

Мила ошеломленно кивнула.

— Догадался, — ответил он. — Когда стою рядом с тобой, у меня такое чувство, что я ощущаю будущее. Не вижу, как ты, а просто ощущаю его присутствие.

— Не понимаю, — покачала головой Мила.

— Ну, — он усмехнулся, — я тоже не понимаю, как ты видишь все эти картинки из будущего. Но ты же их видишь. А я ощущаю… скажем, что-то вроде отголоска чужих способностей. У меня уже когда-то давно было похожее чувство — будто рядом со мной стоит будущее. Это была молодая женщина. Она была оракулом. Но ты не оракул.

— Ты и это чувствуешь?

— Нет. Вижу. Оракулы… они от рождения слепы. Ты — нет. Значит, Аримаспу. Варианта всего два.

Мила вздохнула и покосилась на небо — дождь пошел слабее. Улицы, убегающие в разные стороны от Менгира, словно посветлели и не казались уже такими серыми и унылыми. А капли уже не так часто ударяли по булыжной мостовой.

— Еще вопросы есть, подзащитная? — с иронией спросил Вирт.

— Что такое Магический Синод? — быстро нашлась Мила.

— Ничего особенного, — почти равнодушно ответил ее Защитник. — Всего лишь собрание Триумвирата.

— Триумвирата?

— Трех Владык. Триумвират собирается в полном составе, чтобы принять решение в каком-нибудь важном деле.

Мила нахмурилась.

— И ты собираешься подавать прошение, чтобы Владыки — все трое — собрались принять решение о том, убивала я Некропулоса или нет?

Вирт кивнул.

— Именно это я и собираюсь сделать.

Мила некоторое время смотрела на него молча, потом наконец выдала:

— Ого.

— Впечатляет, правда? — довольно улыбнулся он. — Но Мстислав сам дал мне повод, решив назначить себя главным судьей в твоем деле.

— А… Магический Синод — это для меня хорошо, я правильно поняла?

— Ты правильно все поняла. — Вирт отвел взгляд, вздохнул и снова посмотрел на Милу; в его взгляде больше не сквозила ирония. — Перед тем, как прийти сегодня на предварительное слушание, я встречался с Владыкой Велемиром. У нас был разговор. Собственно, это он попросил меня стать твоим Защитником. Велемир уверен в твоей невиновности. Поэтому, когда я узнал, что судьей на твоем процессе будет Мстислав, я решил воспользоваться тем шансом, который он мне дал. Ведь если этот суд будет вершить Магический Синод, то среди трех судей один будет на твоей стороне — Велемир.

— А один будет против меня, — добавила Мила.

Вирт кивнул.

— Если Мстислав против тебя, то он сделал ошибку, когда возглавил суд, тем самым дав мне повод настаивать на том, чтобы был собран Магический Синод. Ему стоило назначить судьей кого-то другого — кого-то, кто ему предан и был бы просто исполнителем его воли. Но Мстиславу зачем-то очень важно было самому возглавить этот процесс.

Мила нахмурилась.

— Я не знаю, почему, — отрицательно качнула головой она.

Вирт усмехнулся.

— Подумай над этим. Если что-нибудь придумаешь — расскажешь. Чтобы добиться оправдательного приговора, могут помочь любые сведения.

Мила кивнула. Поежившись от сырости, она скрестила на груди руки. Взгляд невольно остановился на правой кисти, которая выглядела словно бы осиротевшей. Чего-то не хватало, и Мила тотчас вспомнила, чего.

— Вирт, — спросила она, — а почему я сама не могла засунуть руку с перстнем в этот Попятный Круг? Тогда мне не пришлось бы раскрывать пароль.

— И ничего не вышло бы, — ответил он.

— Почему?

— Потому что перстень никогда не выдает своего хозяина. Попятный Круг просто остановился бы — и все.

Она насупилась и вздохнула.

— Но теперь я осталась без своего карбункула, а это… лучший на свете камень.

Вирт откинул в сторону край плаща и, опустив руку во внутренний карман джинсов, достал оттуда перстень Милы. Несколько секунд они оба смотрели на кольцо с малиново-красным камнем на раскрытой ладони Вирта, потом он вернул карбункул в карман.

— Ты получишь свой проводник обратно. Скоро. Я обещаю, — сказал он Миле и улыбнулся.

Миле чрезвычайно повезло. Когда она рассталась у Менгира с Виртом, дождь затих и снова зарядил лишь тогда, когда она переступила порог Дома Знахарей. Спросив у знахарки в зеленой униформе, дежурящей за стойкой на первом этаже, в какой палате лежит профессор Безродный, Мила направилась к лестнице.

Гурия поместили в одной из палат верхнего этажа. Миле уже не в первый раз приходилось посещать Дом Знахарей, и, насколько она успела разобраться, чем выше был этаж, тем сложнее было состояние пациентов, на нем размещенных.

На круглой площадке верхнего этажа людей было совсем мало. Один из знахарей катил вперед коляску со старушкой-колдуньей. Женщина спала, смежив морщинистые веки и склонив подбородок на грудь. За старушкой в коляске стелился ковровой дорожкой след из диких цветов: синих васильков, белых ромашек, желтых одуванчиков и ярко-красных маков.

Дверь одной из палат открылась, выпуская еще одного знахаря и полную молодую волшебницу.

— Я теряю всякую надежду, знахарь Фенхель. Отец уже пятнадцать лет под заклятием… Я была совсем крошкой, когда он говорил со мной в последний раз.

— Не отчаивайтесь, госпожа Ждигода, — подбадривающим тоном ответил знахарь утирающей слезы женщине. — Нельзя терять надежду.

Мила прошла мимо них и остановилась возле палаты 9-Ж. Предварительно постучав, она осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

Сидящая у постели больного женщина с густыми каштановыми волосами, собранными в длинный хвост, повернула лицо к двери и, улыбнувшись, поднялась с места.

— Мила, слава Богу, тебя выпустили!

Акулина крепко обняла свою подопечную, после чего пристально оглядела ее с головы до ног.

— Ты в порядке? Тебе никто ничего плохого не сделал? С тобой хорошо обращались?

— Не волнуйся, я в порядке. Меня просто держали взаперти, но не пытали и кормили три раза в день.

Мила мягко высвободилась из рук своей опекунши и подошла к кровати. На фоне белых простыней Гурий казался каким-то прозрачным, словно его кожа просвечивалась насквозь. Его глаза были закрыты, грудь едва заметно поднималась и опускалась. Он выглядел так, словно очень сильно похудел за короткий срок: впалые щеки, темные круги вокруг глаз, неестественно тонкие руки поверх простыни. На лице его было множество мелких порезов — уже затянувшихся, но выглядели они все равно нехорошо.

— Как он? — тихо спросила Мила и подняла глаза на опекуншу. Сейчас, когда они подошли ближе к окну, она заметила, что глаза у Акулины красные, воспаленные, словно она совсем недавно плакала.

— Никак, — последовал ответ.

Акулина взяла руку Гурия в свою и тяжело вздохнула.

— Ухудшений нет, улучшений тоже. Знахари даже не могут сказать, слышит ли он голоса, понимает, что вокруг него происходит, или нет.

— Они знают, что с ним случилось? — спросила Мила. — Почему он без сознания?

Акулина покачала головой.

— Они молчат.

Мила нахмурилась.

— Разве они имеют право скрывать от тебя, что с ним? Ты же его невеста.

— Если у них есть приказ о неразглашении от Розыскной или Судебной палаты, они будут молчать. Я не виню их. Госпожа Мамми пообещала мне, что они сделают все возможное, а это главное.

Робкий солнечный луч, на миг пробившийся сквозь тучи, коснулся лица Гурия и тотчас исчез.

— А что думаешь ты? Что с ним произошло, по-твоему?

Акулина неуверенно качнула головой.

— Слишком сложно. Я ведь не знахарь, да и… Он встретился с некромантом, а некромантия не та область, в которой я хорошо разбираюсь.

Мила посмотрела на застывшее, словно маска, лицо Гурия.

— А тебе это не напоминает то, что случилось два года назад? — спросила она Акулину. — Тогда четыре человека были под заклятием Некропулоса. Они несколько месяцев находились без сознания…

— Порабощение души, — кивнула Акулина. — Нет, Мила, это не то. Насколько я понимаю, используя силу мертвых, некромант тянет душу из живого человека. Это не просто заклинание, которое теряет связь с заклинателем сразу после того, как было произнесено. Здесь связь между заклинателем и жертвой длится столько, сколько нужно для извлечения души.

Она посмотрела на Милу.

— Некропулос мертв, значит…

— Если бы это было порабощение души, то Гурий либо уже умер бы, либо связь прервалась бы со смертью Некропулоса и Гурий бы очнулся, — закончила вместо нее Мила. — Понятно.

Около минуты они молчали.

— А как насчет обычной нетопырьей атаки? — спросила Мила, не отрывая взгляда от лица Гурия. Она слышала, как Акулина вздохнула.

— Обычная нетопырья атака объясняет раны на его лице, но не то, что он до сих пор не приходит в сознание. Тут может быть только одно объяснение: когда на Гурия была наслана нетопырья атака, вмешался какой-то побочный фактор.

— Еще какие-то чары? — спросила Мила.

Акулина задумчиво качнула головой.

— Может быть. Я не знаю, Мила. Честное слово, я просто не знаю.

Около минуты они молчали. Акулина села на край больничной койки, не отпуская руку Гурия. Мила опустилась на стоящий рядом стул.

— Расскажи мне, что было в Менгире, — попросила Акулина, подняв на Милу встревоженный взгляд.

Пока Мила пересказывала события последних трех дней, а в главной степени — сегодняшнего утра, лицо Акулины сделалось мрачнее тучи. Не усидев на месте, она встала и подошла к окну. Когда Мила закончила, Акулина какое-то время молчала, а потом вдруг резко стукнула кулаком по подоконнику, так что оконные стекла опасно задребезжали.

— Не понимаю, что делает Мстислав! — яростно произнесла она. — Не понимаю! Он всегда слишком придерживался буквы закона, всегда был чересчур придирчив, но здравый смысл ему никогда не изменял! Такое чувство, что из тебя хотят сделать козла отпущения.

— Какого-какого козла? — попробовала пошутить Мила.

Акулина вздохнула и покачала головой, словно пыталась взять себя в руки. Потом повернулась, подошла к Миле и порывисто обняла.

— Ты молодец. Держишься как настоящий боец. Не плачешь и не жалуешься.

Мила не стала говорить, что дело не в ее бойцовских качествах, а в том, что после смерти Гарика все ее чувства странно притупились, словно их завернули в непроницаемый целлофан равнодушия.

За окном снова пошел дождь. Капли какое-то время несмело стучали по карнизам Знахарской башни, пока мелкая дробь не превратилась в сплошное шипение дождевых струй, словно в соседней комнате кто-то включил душ.

— Я рада, что тебя взялся защищать Виртангель Нобиль младший, — сказала Акулина, вернувшись к Гурию и снова взяв его безвольную руку в свою.

— Ты знаешь его? — спросила Мила.

— Не знакома, но наслышана. Говорят, он выигрывал даже самые безнадежные дела. Нобиль считается самым дорогим Защитником Троллинбурга.

Мила непроизвольно округлила глаза.

— Ох! О деньгах я даже не подумала.

— И не думай, — успокоила ее Акулина. — Если он взялся за твое дело, значит, у него были свои причины. Можешь даже не сомневаться, он с самого начала знал, что тебе и твоим близким будут не по карману те гонорары, какие ему обычно выплачивают.

Мила вспомнила слова Вирта о Чаше Лунного Света: «Спасибо, что вернула ее нам. Мы в долгу перед тобой», однако, сама не зная почему, не стала говорить об этом Акулине.

— Я привезла из Плутихи сумку с твоими вещами, — сказала Акулина. — Оставила в Львином зеве.

Она недовольно покачала головой и, нахмурившись, отстраненно произнесла, словно ни к кому конкретно не обращаясь:

— Как чувствовала, что ты не сможешь сейчас вернуться домой.

Мила пожала плечами.

— Придется до начала занятий пожить в Львином зеве, — ответила она. — Правда, я думала, Дома Факультетов закрываются на лето.

— Нет, — покачала головой Акулина. — Для деканов это их дом. Профессор Ледович, Орион, Амальгама Мендель с детьми живут в Домах Факультетов. Если и уезжают, то не больше, чем на месяц, в отпуск. Обычно у учителей Думгрота отпуск в июне — июле. К августу почти все преподаватели возвращаются в Троллинбург. В любом случае, профессор Ледович сейчас в Львином зеве. Она взяла у меня твои вещи, сказала, они будут ждать тебя в твоей комнате. Шалопай сейчас тоже там. Ждет тебя.

— Хорошо, — кивнула Мила. — А ты когда поедешь домой?

— Не знаю, — ответила Акулина. — Я сейчас временно вернулась во флигель Думгрота. Владыка предложил… — Она со вздохом коснулась русых волос Гурия, словно убирала их со лба. — Хочу быть как можно ближе к нему.

Потом повернулась к Миле.

— Тебе наверняка нужен отдых после Менгира. И нормальная еда. Иди, Мила. В Львином зеве тебя есть кому встретить.

— Прогоняешь меня? — насупилась Мила.

Акулина улыбнулась.

— Придешь еще, когда отдохнешь. Посетителей к Гурию пускают свободно.

Мила удивленно хмыкнула.

— Странно, что даже меня пустили, — едко заметила она. — Это ведь я напала на Гурия — так они говорят. Почему же меня пускают? А вдруг я опять на него нападу?

Акулина снова возмущенно покачала головой.

— Знахари пускают тебя, потому что им не давали указания не делать этого. Такое чувство, что следователям Розыскной палаты безразлично, что на самом деле случилось с Гурием. Им просто нужно возложить на кого-то вину за случившееся.

Мила задумчиво посмотрела в пол.

— Мне тоже показалось, что Мстислав очень старается сделать так, чтобы виноватой признали меня.

— Я не понимаю мотивов Мстислава, — твердо сказала Акулина, — но уверена, что Велемир нам поможет. Он уже помог. У тебя теперь лучший Защитник.

Мила кивнула и встала.

— Ладно, я, наверное, и правда пойду. Надо переодеться.

Она посмотрела на свои джинсы, которые пришлось закатать, чтобы не было видно грязи — она испачкала их еще три дня назад в Плутихе, когда искала Шалопая.

— Я в этом уже несколько дней хожу. Да и по Шалопаю соскучилась.

— Возьми зонтик. — Акулина кивнула на стоящий у двери стул, за выступ спинки которого был подвешен зонт с изящной деревянной ручкой и куполом из брезентовой ткани цвета шоколада. — Ты же сейчас без перстня — Скорлупу создать не сможешь. А там ливень. Промокнешь.

Скорлупой назывались чары, создающие вокруг человека тонкую водонепроницаемую оболочку. Она была невидима для глаза и не ощущалась, но хорошо оберегала от дождя — капли скатывались по Скорлупе, так и не коснувшись тела.

— А ты зачем с собой зонтик носишь? — удивилась Мила.

Акулина пожала плечами.

— Это Гурий подарил. Лето было дождливое, вот он и… Гурий не любит дарить вещи, как-то связанные с…

— Магией, — закончила за нее Мила.

Акулина кивнула.

— Я решила ходить с его зонтиком вместо Скорлупы. Пока он не очнется. — Она посмотрела на Гурия. — Глупо, да? Это ведь не поможет.

Мила на секунду задержала дыхание — Акулина еще никогда не казалась ей такой уязвимой, как в этот момент. С силой протолкнув воздух в легкие, Мила сказала:

— Он очнется. Только пусть попробует не очнуться. Акулина подняла на нее удивленный взгляд.

— Он еще должен на тебе жениться, — уверенно улыбнулась Мила.

Держа над головой шоколадный брезентовый купол, Мила торопливо шла в сторону Львиного зева. Зонт укрывал от дождя голову и плечи, но не спасал от обезумевшего ливня остальные части тела. Рукава кофты и джинсы промокли насквозь. Ноги внутри кроссовок пока еще оставались сухими, но Мила была уверена, что вода еще успеет пробраться и туда. Время от времени Мила косилась на витрины магазинов, мимо которых проходила. Ее съеженная фигура отражалась в мокром стекле — из-за шапки зонта похожая на ходячий гриб.

Мила не хотела брать зонтик. Ей казалось, что таким образом она как будто посягает на что-то личное. Конечно, нет ничего зазорного в том, чтобы позаимствовать зонтик у своей опекунши, но только не в таких обстоятельствах. Для Акулины ведь этот зонтик был свидетельством того, что, раз она им пользуется, как и должно поступать с подарком, то все идет своим чередом. А раз все идет своим чередом, то и Гурий не сегодня — завтра очнется.

Мила была на полпути к Львиному зеву, когда зонтик рванулся из ее руки, подпрыгнул в воздух и со свистом бросился на мостовую. Две или три спицы, ударившись о камень, сломались.

В первый момент Мила растерялась: дождь внезапно обрушился ей на голову одновременно почти ослепив ее. Мила часто-часто заморгала, рефлекторно пытаясь защитить глаза от капель. Почти сразу ей пришло в голову обернуться. За спиной у нее стоял Лютов в сопровождении своего приятеля Рема Воронова. Оба в Скорлупе — сухие и непринужденные, дождя для них как будто не существовало.

— Рудик. Какие люди и без охраны, — без выражения произнес Лютов.

Мила промолчала, прямо глядя в черные глаза.

— Не ответишь мне? — озадаченно спросил Лютов. — Я же заставил тебя мокнуть. Зонтик твой в лужу швырнул… Не ударишь в ответ заклинанием каким-нибудь, нет? Ты же меня ненавидишь. — Он почти весело улыбнулся. — Видишь, я запомнил… Неужели тебе не хочется порезать меня на кусочки? Ты, говорят, отлично владеешь заклинанием «Резекцио»…

Мила продолжала молчать. Он был прав — ей очень хотелось порезать его на кусочки. Но она осталась без своего карбункула и ничего не могла сделать.

— Что-то тут не так, — недоверчиво произнес Лютов.

Воронов мерзко ухмыльнулся. Лютов тем временем оглядел Милу с головы до ног. Его взгляд остановился на ее правой руке. Он поднял глаза на лицо Милы, и его губы дернулись в тонкой улыбке. Он смотрел на нее так, словно не мог поверить в свою удачу.

— Без перстня?

Вокруг его мориона на руке тотчас разгорелось черное сияние. Лютов резко вскинул руку в сторону зонта, так и лежащего в луже на мостовой.

— Диссекцио! — громко произнес он и прочертил сжатой в кулак рукой две линии — крест-накрест.

Зонтик тотчас подпрыгнул в воздух, и по матерчатому куполу поползли разрывы, как будто кто-то невидимый разрезал ткань чем-то острым. Спустя несколько секунд разорванный и бесполезный зонтик упал на мокрую брусчатку дороги. Теперь он выглядел таким жалким, как живое существо, которое жестоко изувечили — воплощение немого вопроса «За что?»… Подарок Гурия Акулине. Мила сделала глубокий вдох и перевела взгляд на Лютова.

— Что скажешь? — обратился он к ней. — Не хуже тебя владею Чарами Сечения, нет?

— Ублюдок ты, Лютов, — тихо сказала Мила.

Он перестал улыбаться и шагнул к ней.

— В этот раз он тебя не защитит, я прав? Ну! Где он — твой Ромео?

Лютов злорадно усмехнулся ей в лицо и со злостью прошептал:

— Ай-ай-ай, кажется, он умер.

В первый момент Милу словно окатило кипятком, она даже перестала чувствовать холод дождевых струй, стекающих по ее коже. Да как у Лютова хватило наглости вообще вспоминать о Гарике?! Но уже в следующий миг ею овладело странное спокойствие. Она посмотрела на Лютова и негромко сказала:

— Даже мертвый он стоит больше, чем ты живой. Даже мертвого его помнят и любят. А ты… Ты по-прежнему никому не нужен, Лютов. — И почти шепотом, едким и равнодушным, добавила: — Никому-никому не нужен.

Его ноздри раздулись, а рот искривился.

— Надо было дать тебе упасть тогда, — прошипел он, — чтобы ты сдохла.

— Что ж ты не дал? — парировала Мила.

— Это всегда можно исправить!

Он вскинул руку, и черный морион уставился Миле в лицо. Сияние камня наполнилось иссиня-черным светом, и Мила тотчас почувствовала, как голова становится тяжелой, наполняется неясным гулом и голосами, смутными и неотчетливыми. По ногам пробежала дрожь, а колени охватила странная слабость. В тот момент, когда Мила почувствовала, что начинает оседать на мостовую, с лицом Лютова произошло что-то странное. Злоба и ненависть сменились растерянностью. Он словно удивился чему-то. Опустил руку. Чары мориона тотчас отпустили Милу.

— Рем! — позвал он и велел: — Разберись с ней. Покажи ей, кто чего стоит.

Лютов отошел, пропуская вперед своего приятеля. Маленькие глазки на вытянутом лице Воронова посмотрели на Милу многообещающе. Его на редкость неприятное лицо со сросшимися на переносице густыми черными бровями и тонкогубым ртом искривилось в ухмылке. Мила пренебрежительно хмыкнула и демонстративно отвернулась от него.

— Блема хора! — в тот же миг воскликнул он, и Мила почувствовала, как щеку полоснуло болью.

Она поднесла руку к лицу и посмотрела на испачканные кровью пальцы. Мила не глядела на Воронова, но знала — прямо сейчас он ждет, когда она покажет, что ей больно, что она испугалась, боится его. Так и не удостоив Воронова вниманием, словно он был пустым местом, Мила нашла взглядом Лютова. Тот стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал за ней, угрюмо и пристально. Мила усмехнулась.

— Что такое, Лютов? А сам? Или ты теперь только с зонтиками драться можешь?

— Блема диес! — озлобленно крикнул Воронов.

Боль хлестнула по другой щеке, заставив Милу откинуть голову в сторону. Она непроизвольно поморщилась и снова повернулась к Лютову, продолжая игнорировать его приятеля.

— Нил Лютов — гроза зонтиков! — с нарочитой иронией провозгласила она и, не удержавшись, хихикнула.

— Блема хора! — снова воскликнул Воронов, и в этот раз боль разрезала лодыжку.

Ноги Милы невольно подкосились. Она упала на колени, и лужа под ее ногами тотчас окрасилась в красный цвет. Мила наконец подняла глаза на Воронова. Тот ухмыльнулся, обрадовался.

— Сочувствую, — невозмутимо сказала ему Мила. — На такого урода, как ты, девушка обратит внимание только в том случае, если ты ее хорошенько порежешь.

Лицо Воронова исказилось в приступе бешенства.

— Блема стабилис! — сквозь рычание выкрикнул он и уже занес руку, чтобы нанести Миле еще одну рану, но внезапно рядом с ним возник Лютов и, схватив Воронова за запястье, удержал его руку в воздухе. Сгусток сияющей магии взлетел вверх и растворился без следа в небе, исчерченном дождевыми струями.

— Хватит! — приказал Лютов и грубо откинул руку приятеля в сторону.

Несколько секунд Воронов смотрел на Лютова удивленно, потом нахмурился и, не скрывая досады, сплюнул. Но, несмотря на разочарование, послушался и отошел.

Лютов повернулся к Миле и проследил, как она поднимается на ноги.

— Зонтик не забудь, — холодно сказал он, повернулся к ней спиной и, не замечая дождя, последовал за приятелем.

Ежась от холода, Мила быстрым шагом миновала мост надо рвом. Приблизившись к тамбуру Львиного зева, лишь мельком глянула на свесившего хвост вниз каменного льва — в его раскрытую пасть лил дождь. Хранитель меченосцев, казалось, смотрел с укором, словно обвинял обитателей этого места в том, что его посадили здесь под дождем.

Войдя в прихожую, Мила остановилась и прислушалась. В Львином зеве было тихо — ни голосов, ни движения. Ничего удивительного, ведь до окончания летних каникул оставалось еще много времени, почти месяц.

Вдруг сверху, со стороны лестницы, раздался заливистый собачий лай. Мила улыбнулась. Не успела она сделать и шагу, как на площадку между первым и вторым этажом выпрыгнуло существо с собачьей мордой и чешуйчатым хвостом, как у большой ящерицы.

— Шалопай! — радостно воскликнула Мила, опускаясь на корточки.

Драконий пес с разбегу прыгнул прямо на нее и едва не повалил на пол. Обняв своего питомца за шею, Мила уткнулась носом в мягкую бурую шерсть. Не желая терпеть ее человеческие нежности, Шалопай высвободился из объятий и, вывалив наружу синий язык, принялся лизать лицо хозяйки.

— Эй, не надо меня слюнявить! — воспротивилась уже Мила.

Она изловчилась схватить Шалопая за уши и, заглянув в большие янтарные глаза, с улыбкой от уха до уха сообщила:

— Как же я по тебе соскучилась, чешуя ты драконья!

В ответ на это пес восторженно заелозил по ковру ороговевшим хвостом с похожим на наконечник стрелы уплотнением на конце.

— Мила! — воскликнул вдруг знакомый голос с лестницы.

Мила только успела подняться на ноги, как ее едва не задушила в объятиях Белка.

— Дай же ты ей вдохнуть! — раздался рядом голос Ромки.

— Мы ужасно о тебе беспокоились! — всхлипнула Белка.

— Беспокоились — это еще слабо сказано, — хмуро заявил Ромка. — Я чуть в одних трусах в Троллинбург не рванул, когда получил письмо от Фреди и прочел о твоем аресте.

Мила засмеялась.

— Почему в трусах?

— Потому что письмо Фреди подняло меня с постели рано утром, а летом я сплю в одних… — с улыбкой начал было объяснять Ромка, заставляя Белку розоветь от смущения, но вдруг перестал улыбаться и с подозрением посмотрел на Милу. — Тебя что, в Менгире пытали?

Мила не сразу поняла, о чем Ромка говорит, потом догадалась и отрицательно покачала головой.

— Нет, не пытали, — ответила она.

Ромка вскинул брови, ожидая продолжения, но Мила молчала.

— Слушай, я еще могу понять, почему ты насквозь мокрая. На улице дождь льет как из ведра. Все лето. Но откуда у тебя на лице такие раны, я сам не догадаюсь. Может, все-таки расскажешь?

— О Боже! — охнула Белка, только сейчас заметив порезы на щеках Милы.

— И что с твоим зонтиком? — спросил Ромка, заметив искалеченный подарок Гурия Акулине на полу у ног Милы, куда она положила его, чтобы обнять Шалопая.

Мила обреченно вздохнула и, понимая, что говорить все равно придется, призналась: — По дороге в Львиный зев я встретилась с Лютовым.

В камине умиротворяюще потрескивали дрова. Обычно в летнее время камины в Львином зеве не топили, но нынешнее лето выдалось на редкость дождливое, и от сырости было прохладно. Переодевшись в сухую одежду, которую она обнаружила в сумке, привезенной Акулиной из Плутихи, Мила села на расстеленную у камина белую шкуру. Ромка расположился напротив. Белка где-то раздобыла банку какой-то подозрительной мази и, сидя тут же, дочитывала инструкцию по применению, наклеенную на крышку. Подошел Шалопай и принялся, сосредоточенно обнюхивать рану на ноге Милы.

— Что, тоже крови моей захотел? — угрюмо скосила глаза на своего питомца Мила.

Она только что рассказала друзьям обо всем, что произошло с ней за последние четыре дня. О событиях в Плутихе, о заключении в Менгире, о предварительном слушании и Виртангеле, и, конечно, о встрече с Лютовым и Вороновым.

Драконий пес посмотрел на хозяйку с недоумением в янтарных глазах и громко гавкнул.

— Он обиделся, — сказал Ромка и, потянувшись, почесал Шалопая за ушами. — Не срывай на нем злость. Между прочим, драконьи псы распознают запах магии.

— Это как? — спросила Белка; набрав немного мази на палец, она стала наносить ее поверх раны на левой щеке Милы.

— Ну, вроде как, у волшебства каждого мага есть свой запах, — объяснил Ромка. — Мы его не ощущаем, а вот некоторые волшебные животные эти запахи различают.

Он поднял глаза на Милу.

— Для Шалопая твоя магия пахнет совсем не так, как, например, моя.

— Ого! — восхитилась Мила. — А я не знала.

Ромка усмехнулся.

— А ты погуляй с кем-нибудь из Белого рога — многое узнаешь о волшебных животных.

— О, Анфиса тебя просвещает! Здорово.

— Ну да, — равнодушно произнес Ромка. — Не девушка, а сплошная лекция по зоочарам.

Мила подозрительно посмотрела на друга.

— Послушайте, о чем вы говорите? — возмутилась Белка; закончив с ранами на лице, теперь она обрабатывала глубокий порез на лодыжке Милы.

— Белка, давай я сама, — потянув руки к банке с мазью, запротестовала Мила. — Я же не лежачая больная!

— Сиди и не дергайся, ты мне мешаешь, — строго отрезала Белка, не прерывая своего занятия. — Скажи, ты опять собираешься все спустить им с рук?

— Ты о чем? — притворяясь, что не понимает, спросила Мила.

— Она тебе сейчас скажет, что ты должна пойти к Альбине и пожаловаться на Лютова и его дружка, — предположил Ромка.

— Да почему же «пожаловаться»?! — свирепо воскликнула Белка. — Ты посмотри, что этот садист с ней сделал! Это уже не шутки. Воронов просто ненормальный. Альбина должна об этом узнать.

Ромка вздохнул.

— Он использовал временные чары. Вот эта царапина и эта, на ноге, исчезнут через час. А вот эта, на левой щеке, — через сутки. Следов не останется. Так что дело не в царапинах.

— А в чем же, по-твоему? — неодобрительно покосилась на Ромку Белка.

— В унижении, — ответил Ромка. — А пойти нажаловаться — значит, возвести унижение в квадрат.

— По-моему, это все глупости, — нахмурилась Белка. — Воронов садист. Он просто опасен для окружающих. Кто-то должен принять меры, чтобы он еще кому-нибудь не причинил вреда. И между прочим, — быстро добавила Белка, заметив, что Ромка собирается возразить, — Воронов едва не применил заклинание «Стабилис». Забыл? И если бы Лютов не остановил его руку, то у Милы была бы рана, которая не исчезла бы ни через час, ни через сутки. У нее бы навсегда остался Шрам. Продолжишь утверждать, что дело только в унижении?

Ромка скептически хмыкнул, но промолчал. Потом раскинул глаза на Милу и, подозрительно прищурившись, поинтересовался:

— Интересно, а почему это Лютов его остановил? Мила натянуто улыбнулась.

— Потому что, в отличие от своего приятеля-психопата, Лютов очень осторожный. Если бы Воронов нанес мне такую рану, которая остается навсегда, это очень скоро все бы заметили. Во всем бы разобрались. Тогда и Воронову, и Лютову наказания было бы не избежать. Представляю, как ему не хотелось вмешиваться. Но пришлось — чувство самосохранения у Лютова присутствует в избытке.

— Оставьте в покое его чувство самосохранения, — проворчала Белка, закрывая крышкой банку с мазью. — Мне так никто и не сказал: мы собираемся рассказать об этом Альбине?

— Нет! — в два голоса ответили Мила с Ромкой и переглянулись.

— Ромка прав: жаловаться — это унижение. Я этого делать не буду — твердо заявила Мила.

— Мы можем сами принять меры, — сказал Ромка. — Выловить Лютова с Вороновым в темной подворотне и…

— Нет, — еще более категорично возразила Мила. — Лапшин, даже не думай об этом. Если вдруг что, Лютов с Вороновым выкрутятся — не забывай, кто у Лютова любимая тетушка, — а у тебя будут неприятности. Из-за меня. Ты, правда, думаешь, что я с этим соглашусь?

— Будешь терпеть? — угрюмо и неодобрительно покосился на нее Ромка. — Или надеешься, что Лютов тебя больше не тронет?

— Буду его избегать, — ответила Мила. — До тех пор, пока Вирт не вернет мне карбункул. Он обещал, значит, вернет. А потом… посмотрим.

— Думаешь, справишься с ними двумя в одиночку?

— Не с двумя, — возразила Мила. — Только с Вороновым.

— Почему только с Вороновым? — не понял Ромка. — А Лютов что, теперь только для зонтиков опасен?

Мила покачала головой.

— Он для кого угодно опасен. — И добавила: — Кроме меня.

Ромка несколько секунд смотрел непонимающе.

— Заклинание Гарика! — первой догадалась Белка. — Я и забыла о нем.

Мила кивнула и, не удержавшись, поморщилась, словно у нее заболели зубы. Она понимала, что от этого никуда не деться, невозможно не вспоминать Гарика, невозможно вычеркнуть все, что с ним связано, из жизни. Но это причиняло боль. Каждый раз. И почему-то невыносимее всего была мысль, что он защищает ее даже после смерти.

— Лютов хотел сам меня ударить, — сказала она. — Причем не каких-нибудь невинных царапин мне понаставить — у него морион уже светился черной магией. Но он не смог. Кажется, Лютов тоже забыл о наложенных на него чарах. Он удивился. А потом сразу приказал Воронову на меня напасть.

Ромка удовлетворенно хмыкнул.

— Значит, чары действуют, и Лютов тебя тронуть не может. Это хорошо. — Он немного помолчал, потом мечтательно вздохнул. — А все-таки я хотел бы встретить этого психа Воронова в темной подворотне.

— Не надо, Ром, — спокойно попросила Мила.

Лапшин, словно сдаваясь, поднял руки.

— Помечтать нельзя?

— Мечтай про себя, — посоветовала Белка, многозначительно скосив глаза на Ромку. — Я тебя предупредила.

Тот состроил невинную мину.

— Ты о чем? — по очереди глядя на друзей, спросила у Белки Мила.

— Он знает, — отводя мрачный взгляд от Лапшина, ответила та.

— Подожди! — вдруг оживленно воскликнул Ромка, посмотрев на Милу. — У тебя ведь должна была сохраниться волшебная палочка. Ты могла бы пользоваться ею, пока не вернешь кольцо.

Мила со вздохом покачала головой.

— Я думала об этом, но ничего не выйдет. Палочка осталась в Плутихе, а мне нельзя покидать Троллинбург. Меня снова арестуют и тогда уже точно не выпустят, пока суд не закончится. Я не буду рисковать. Уж лучше терпеть издевательства Воронова, чем сидеть в Менгире взаперти. А Акулина сейчас не отходит от Гурия. Не представляю, как я попрошу ее съездить в деревню. Я не смогу — язык не повернется.

— Я мог бы… — начал было Ромка.

Мила устало улыбнулась.

— Не сможешь. Гурий наложил чары на дом Акулины — без приглашения хозяев туда никто не войдет.

Ромка нахмурился.

— Ну что за черт! — выругался он и, откинувшись на спину, положил руки под голову.

Мила помнила о том, что кое-какая защита у нее была даже без перстня — ее Метка. Но, как заметил Многолик, Метка пока что не защищала ее от любой опасности — только от угрозы для жизни и сознания. Она пока не знала, как ей быть, если Лютов с Вороновым опять ее где-то подкараулят, но надеялась что-нибудь придумать в самое ближайшее время.

Мила какое-то время смотрела на Ромкино лицо — ее друг сосредоточенным взглядом изучал что-то на потолке, хотя на самом деле, конечно же, ломал сейчас голову над тем, как защитить Милу от нападок Лютова и его приятеля.

Белка, скрестив руки на груди, сидела рядом в позе йога и недовольно кусала губы — явно подыскивала аргументы, как бы ей убедить друзей рассказать о поступке Лютова и Воронова Альбине.

Мила по очереди посмотрела на своих друзей, потом глубоко вздохнула и, расстегнув молнию нагрудного кармана кофты, достала оттуда небольшой прямоугольник плотной бумаги.

Это была старая цветная фотокарточка, с которой на нее смотрела молодая пара: рыжеволосый мужчина и женщина с длинными темными волосами. После того как Мила узнала от Гурия, что Многолик не приходится ей отцом, она достала этот снимок из своей шкатулки и больше не расставалась с ним. На нем были ее родители, и ей больше не страшно было думать об этом. Она очень мало знала о маме и совсем ничего не знала о папе, но теперь легко было верить, что они оба были очень хорошими.

Мила порадовалась, что пока была в Менгире, спрятала фотографию во внутренний карман джинсов, чтобы ее не нашли, если надумают обыскивать. Таким образом ей удалось уберечь очень ценную для нее вещь от сегодняшнего дождя.

— Что это у тебя там? — Приподняв голову с белоснежной шкуры, Ромка разглядывал снимок в руках Милы.

Она подняла на него глаза, с минуту смотрела не мигая, потом снова сделала глубокий вдох и решительно заявила:

— Я хочу вам кое-что рассказать. Вообще-то, я хочу вам очень многое рассказать.

— Ты о чем? — взволновалась Белка.

— Я кое-что не говорила, — нахмурившись, сказала Мила. — Вам. И… да почти никто не знает, в общем-то.

Ромка медленно поднялся со шкуры и сел.

— А сейчас расскажешь? — спокойно спросил он.

— Ты не выглядишь удивленным, — заметила Мила.

Ромка пожал плечами.

— Я догадывался, что у тебя есть секреты. Мы же друзья, думаешь, можно не заметить, что с твоим лучшим другом что-то не так?

— А ты? — повернувшись к Белке, спросила Мила.

Та округлила глаза и помотала головой.

— Нет, я…

— Белка, брось! — поморщился Лапшин.

Белка обреченно вздохнула и, глядя на Милу, ответила кивком головы.

— Ну да, я тоже… догадывалась, что ты о чем-то нам не говоришь. Но ведь у каждого может быть что-то личное, что не хочется никому рассказывать…

— Даже лучшим друзьям? — возмущенно зыркнул на нее Ромка.

— Это неважно, — остановила их Мила. — Я уже решила, что расскажу. Может быть, я и должна была это сделать раньше, но… Я боялась.

— Чего? — спросил Ромка.

— Когда расскажу, поймешь.

Она протянула друзьям фотографию. Ромка взял снимок в руки, и, подвинувшись поближе друг к другу, они с Белкой склонили над ним головы.

— Многолик? — удивился Лапшин, озадаченно взглянув на Милу. — Почему у тебя его фото? И кто эта женщина рядом с ним?

Мила забрала у них фотографию.

— Это не Многолик, — ответила она, глядя в серые глаза мужчины на снимке. — Это… мой отец.

Несколько секунд друзья молчали, и Мила чувствовала, что они смотрят на нее и пытаются связать ее слова с тем, что увидели на снимке.

— Как это — «твой отец»? — наконец спросил Ромка неуверенным голосом. — Это Многолик, я не мог ошибиться.

Мила уверенно кивнула, возвращая фотографию в карман и застегивая молнию.

— Мог. Я тоже ошибалась раньше. Я тоже считала, что на этом фото Многолик. И кстати, женщина со снимка — это моя мама.

Ромка с Белкой переглянулись.

— На этой фотографии моя мама, — повторила Мила. — Поэтому я решила, что мужчина рядом с ней — мой отец, и… я думала, что это Многолик.

У Ромки вытянулось лицо, а Белка сидела с открытым ртом и ошеломленно смотрела на Милу.

— Я считала, что Многолик мой отец, — сказала Мила и быстро начала объяснять: — Но однажды это фото у меня увидел Гурий. Мне пришлось рассказать ему все о своих подозрениях, и тогда он показал мне одно воспоминание. — Мила нахмурилась. — Я не могу его пересказать, потому что это уже не моя тайна, но… Из этого воспоминания я узнала, что Многолик, каким мы его знали, не настоящий…

— Ни черта не понимаю, — проворчал Ромка. — Что значит — «не настоящий»?

— Он изменил внешность. Настоящее лицо Многолика другое. В воспоминании Гурия я его видела таким, каким он был раньше — настоящим. Примерно в то время, когда маги разгромили Гильдию, Многолик изменил внешность. Я не знаю, как это произошло, и Гурий не знает, но… Многолик стал выглядеть, как мой отец.

Друзья смотрели на нее несколько секунд, затем Ромка осторожно спросил:

— Но он не твой отец?

Мила отрицательно качнула головой.

— Нет. Он изменил внешность уже после моего рождения. А это фото было сделано еще до того, как я родилась. Это я знаю точно — бабушка говорила, что мама умерла сразу после моего появления на свет.

Ромка с Белкой пару раз обменялись взглядами. Белка медленно покачала головой, словно все, услышанное только что, не укладывалось у нее в сознании, а Ромка сделал глубокий вздох и по старой детской привычке дунул на челку.

— Ничего себе… Многолик стал выглядеть, как твой отец, с ума сойти… — пробормотал он. — Выходит, он знал твоего отца?

— Выходит, что знал, — согласилась Мила. — Но остается загадкой, как Многолику удалось это перевоплощение. Зелья и морок отпадают. А других способов никто не знает. Но факт остается фактом — Многолик принял облик моего отца. А что с ним случилось, с папой, жив он или давно умер — это тоже неизвестно.

— Но в этой истории есть и хорошие стороны, — подала голос Белка. — Смотри, ты ведь боялась, что Многолик твой отец. Оказалось, что это не так. Это ведь очень хорошо, правда?

Мила посмотрела на друзей долгим немигающим взглядом.

— Да, хорошо. Только это не все. Есть еще кое-что. Самого главного я еще не сказала.

— Это тоже связано с Многоликом? — спросил Ромка.

— Нет, — покачала головой Мила. — Нет, не с ним.

Шалопай, сидящий в шаге от Милы, подполз ближе и тихонечко гавкнул. Мила погладила своего питомца по спине.

— Два года назад Некропулос охотился за мной и за Бледо. После того, как его схватили, всем сказали, что он выбирал свои жертвы наугад. — Мила до боли прикусила нижнюю губу. — Это неправда.

Друзья выжидательно молчали.

— Некропулос хотел отомстить, и совсем не случайно выбрал меня и Бледо. Он хотел убить Бледо, потому что его отец, Терас Квит, был пособником Гильдии. А меня… — Мила глубоко втянула в легкие воздух и прочистила горло, потом по очереди посмотрела в глаза Белке и Ромке. — Меня он хотел убить, потому что основателем Гильдии — той самой Гильдии, которая истребляла магов, — был… мой родной прадед.

Около минуты Ромка с Белкой смотрели на Милу с непониманием. Как будто не расслышали, что она сказала. Потом лицо Белки вздрогнуло, она поднесла руку ко рту и тихонько сказала:

— Ох, Мила, мне так жаль.

Ромка молчал, и по выражению его лица Мила никак не могла понять, о чем он сейчас думает.

— Его звали Даниил Кровин, — продолжала Мила. — Он был мужем Асидоры — моей прабабушки. Когда они поженились, он не знал, что Асидора колдунья. А когда узнал… — Мила не сдержала судорожного вдоха, вспомнив сцену, увиденную больше года назад в мнемосфере Казимира Послушника. — Когда он узнал об этом, он убил ее.

Белка ахнула.

— Выстрелом в сердце, — добавила Мила. — Тогда же он и создал Гильдию, потому что хотел убивать магов, хотел уничтожить их как можно больше.

Она достала из-за пазухи свою Черную Метку и положила на ладонь так, чтобы Ромка с Белкой видели лицевую сторону.

— На Черной Метке Гильдии не случайно изображена сова с грудью, пробитой колом. Это символ ненависти моего прадеда к его жене-колдунье. Сова была ее тотемом. И моим — по наследству.

Мила посмотрела на лица друзей. Белка выглядела шокированной, она сидела с широко раскрытыми глазами и прикрывала рот рукой. По лицу Ромки по-прежнему ничего нельзя было понять.

— О том, кем был мой прадед, я узнала от Некропулоса. А потом один человек… букинист с улицы Девяти Ключников, ты его знаешь, — сказала она, быстро глянув на Ромку, — показал мне несколько воспоминаний. Тогда я узнала, что Некропулос не соврал мне. Все, что он говорил, оказалось правдой.

Мила снова осторожно взглянула на друзей, ожидая, какой будет их реакция на ее признание. Но они молчали. Ромка не смотрел на Милу, и даже Белка отвела взгляд. Прежде, представляя, как она расскажет друзьям то, что так долго скрывала, Мила была уверена, что они не отвернутся от нее из-за того, кем был ее прадед. Но сейчас их молчание казалось ей невыносимым. В гостиной стало так тихо, что звуки ударяющих о карниз капель дождя за окном казались барабанной дробью.

Она подождала минуту, но друзья продолжали молчать, тогда Мила не выдержала и быстро встала на ноги.

— Мне надо Шалопая выгулять, — невнятно пробормотала она и, сделав драконьему псу знак идти за ней, быстро направилась к выходу. Толкнув приоткрытую дверь, она вышла в коридор. Дождалась, пока Шалопай присоединится к ней, и плотно закрыла дверь за собой.

Только после этого Мила выдохнула. Она почувствовала странную смесь разочарования и обиды — ни Ромка, ни Белка ее не окликнули. Засунув руки в карманы, Мила направилась к выходу из Львиного зева.

— Собираешься принять холодный душ, Рудик? — раздалось вдруг у нее за спиной.

Мила резко обернулась — на ступенях лестницы, ведущей на верхние этажи одной из башен, сидел Берти.

— Погода на улице мерзопакостная, — с ленивой улыбкой на лице сказал он. — Льет так, как будто на небесах прорвало водопровод. А ты ведь, если я все правильно понял, даже Скорлупу сейчас создать не сможешь. Шалопай, кстати, тоже промокнет. Тебе его не жалко?

Мила нахмурилась и скосила глаза на дверь в гостиную, вспоминая, что, когда она выходила, та была приоткрыта.

— Ты подслушивал? — без обиняков спросила она.

— Ну да, — как ни в чем не бывало ответил Берти. — Ты же знаешь, есть у меня такая маленькая слабость — слушать чужие разговоры. Адски трудно удержаться от соблазна, ведь иногда можно узнать уйму всяких интересных вещей.

Мила молча смотрела на Берти.

— Не волнуйся, Рудик. Я буду держать рот на замке и унесу все твои тайны с собой в могилу.

Изобразив, будто застегивает у рта несуществующую молнию, Берти поднялся с лестницы и подошел к Миле.

— Если тебя все еще волнует, как себя защитить без магического проводника, — сказал он, — то у меня есть одна идея. Тебе это понравится.

— Какая идея?

— Превосходная, — ухмыльнулся Берти. — Но для этого тебе придется пойти со мной в одно место. А так как ты все равно собиралась на прогулку, то почему бы не отправиться туда прямо сейчас? Зачем откладывать?

— Ты же говорил, что там дождь.

Берти качнул головой.

— Ну, это ерунда.

Он резко щелкнул пальцами прямо перед лицом Милы и произнес: «Эскалоп!». Потом проделал ту же процедуру с Шалопаем.

— Все, Рудик, ты в Скорлупе. Твой четвероногий друг тоже. «Выйти сухими из воды» — это теперь о вас.

С этими словами он подошел к выходу и открыл дверь в тамбур. Придерживая ее одной рукой, обернулся.

— Ты идешь?

Несколько секунд Мила задумчиво смотрела на ожидающего в дверях Берти, потом кивнула и направилась к нему. Следом за хозяйкой, не отставая, двинулся Шалопай.

— Берти, что ты слышал? — нахмурившись, спросила Мила, когда они вышли за ворота Львиного зева и направились вверх по улице.

— Хочешь об этом поговорить? — с готовностью повернув к ней лицо, спросил Берти. Даже не пытаясь изобразить серьезность, он смотрел на нее со слегка насмешливой полуулыбкой.

— Когда я все рассказала, Ромка с Белкой даже смотреть на меня не хотели, — игнорируя его легкомысленный тон, сказала Мила. — А ты ведешь себя так, как будто ничего не произошло.

— Так ведь ничего и не произошло, Рудик, — невозмутимо ответил Берти.

Мила остановилась. Не обративший на это внимания Шалопай потрусил дальше по улице. Нашел лужу побольше и ударил по ней лапой, потом встряхнул ею и удивленно проскулил, не понимая, почему с лапы не летят брызги. Что такое волшебная Скорлупа, ему было невдомек.

— Неужели тебя совсем не волнует, что мой прадед был основателем Гильдии? — спросила Мила, пристально глядя в глаза Берти.

Тот изобразил на лице задумчивую гримасу, потом пожал плечами и ответил:

— Да нет, не особо.

Мила выпустила из груди короткий выдох и недоуменно покачала головой.

— Но ведь Гильдия убила твоего отца, — тихо напомнила она. — Для тебя это совсем ничего не значит?

Берти засунул руки в карманы, опустил глаза, уставившись отстраненным взглядом на мокрую брусчатку мостовой, немного помолчал, потом ответил:

— Это много для меня значит. Я ненавижу Гильдию с детства. Я с этой ненавистью вырос. Но, как ты верно сказала, Рудик, моего отца убила Гильдия. Гильдия, а не ты.

Мила смотрела на него исподлобья, не в силах отбросить недоверие. Берти подошел ближе и заглянул ей в глаза.

— Мила, мне ни горячо ни холодно от того, что именно твой прадед основал Гильдию. Мне от этого не плохо — мне все равно. От этого плохо тебе. И это единственное, что меня огорчает. Твоего прадеда я никогда не знал. Зато знаю тебя. — Берти усмехнулся. — Ты разве не та храбрая девочка, которая однажды благородно решила пожертвовать собой, чтобы спасти от смерти оболтуса меня?

Подошел Шалопай и уставился на своих провожатых нетерпеливым взглядом янтарных глаз, словно требовал продолжить прогулку. С улыбкой кивнув головой на драконьего пса, Берти возобновил путь. Миле ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Но Ромке с Белкой было не все равно, когда я им рассказала, — на ходу напомнила Мила.

Берти покачал головой.

— Им надо время, чтобы прийти в себя. Ты их просто слегка пришибла своими признаниями. А если ты думаешь, что они теперь начнут относиться к тебе по-другому, то ты плохо знаешь своих друзей.

Дождь снова затих, но Берти не стал снимать с них троих Скорлупу, понимая, что затишье продлится недолго. Какое-то время они шли молча, наблюдая за Шалопаем. Драконий пес решил исследовать странное поведение луж. Он разбегался и всеми четырьмя лапами прыгал в очередную, встречающуюся ему на пути, дождевую ванну. Брызги из лужи летели во все стороны, и Шалопай радостно лаял. Но когда он выходил из лужи и встряхивался, брызг не было, тогда Шалопай опять обиженно скулил. Или оборачивался к ребятам и возмущенно гавкал, обвиняя их в том, что они украли у него веселые брызги. Мила с Берти только смеялись в ответ, поэтому вскоре Шалопай нашел себе новое занятие — ходить по пятам за случайными прохожими. Увязавшись за какой-нибудь старенькой волшебницей или коренастым гномом, он тщательнейшим образом обнюхивал их следы, а когда они его замечали, с лаем бросался прочь и возвращался к ребятам.

Вскоре они миновали Главную площадь, оставив позади памятники Трем Чародеям и каменного тролля, чья голова возвышалась над окружавшими площадь тополями. Когда свернули на одну из многочисленных улиц, Мила подняла глаза на Берти и сказала:

— Спасибо.

Тот ответил удивленным взглядом.

— За поддержку, — пояснила Мила.

Берти улыбнулся, а потом сказал с показной иронией:

— Запомни, Рудик, я самый ценный человек в твоей жизни. Ты просто этого еще не осознала.

Мила тоже улыбнулась и покачала головой, не понимая, как можно абсолютно по любому поводу умудряться шутить и иронизировать. С другой стороны, без этого Берти не был бы самим собой.

Подбежал Шалопай и, ухватив Берти зубами за край штанины джинсов, тявкнул.

— Понял. Еда.

Берти достал из кармана бумажный пакет, засунул в него руку, вынул круглое овсяное печенье и бросил псу. Повторил эту процедуру три раза и спрятал пакет обратно в карман. Пока Шалопай хрустел печеньем, Мила спросила:

— Мой подарок на день рождения?

— Ага, он самый. Пока ты сидела под арестом, мне пришлось заботиться о желудке Шалопая. Не буду же я таскать с собой мешки с печеньем! Ты знаешь, сколько он ест?!

Мила прыснула.

— Догадываюсь. Это же все-таки мой пес.

— Ну вот я и подумал, что одно несъедаемое печенье — это намного удобнее. И карман не оттягивает, и Шалопай сыт.

Драконий пес в ответ довольно гавкнул и, покончив с едой, побежал вперед. Переглянувшись, ребята молча пошли за ним.

— Берти, — минуту спустя нарушила молчание Мила.

— Да?

— И все-таки подслушивать нехорошо.

Берти с чувством крайнего раскаяния цокнул языком.

— Знаю. Мне стыдно. Веришь?

Мила в ответ только закатила глаза к небу, а потом негромко рассмеялась вместе с Берти.

— Некоторые вещи никогда не меняются.

Минут через двадцать вслед за Берти Мила свернула на тесную улочку, где дома жались друг к другу, а мостовая была такой узкой, что вряд ли по ней смогли бы проехать повозка или карета, не говоря уже о дилижансе. На углу крайнего дома висела табличка: «Заброшенный переулок».

Людей здесь не было — возможно, из-за дождя, но не исключено, что переулок был безлюдным всегда. Пройдя мимо нескольких домов, Берти, а следом за ним и Мила с Шалопаем, остановились у непримечательного одноэтажного строения: стены выкрашены в охряный цвет, большие окна и черная как смоль деревянная дверь. Над дверным козырьком Мила прочла надпись, выложенную дугой большими черными буквами:

Сбоку от двери, на скобе висела неокрашенная деревянная вывеска, слегка покачивающаяся от ветра. На вывеске был изображен пляшущий человечек, действительно напоминающий черную кляксу на желтоватом пергаменте. Картинка была живой и все время двигалась, изменяя форму — человечек то и дело принимал вид то бабочки, то летучей мыши, то обезьяньей морды.

— Тату-салон? — повернувшись к Берти, спросила у него Мила. — Куда ты меня привел?

Берти пожал плечами.

— Тебе нужна защита. Здесь, — он ткнул большим пальцем в сторону двери, — делают татуировки на все случаи жизни. И защитные тоже. Заинтересована?

Мила хмыкнула и на секунду задумалась. Татуировка, которая сможет ее защищать вместо перстня? Это звучало любопытно.

— Пожалуй, да.

— Тогда, вперед, — энергично сказал Берти.

С этими словами он распахнул перед ней дверь, предлагая войти.

Внутри место с громким названием «салон» оказалось крохотной комнатушкой с креслом и тахтой по центру. Там же стоял стул без подлокотников, но со спинкой. Еще несколько стульев беспорядочно стояли в разных местах комнаты. Вдоль стен по всему периметру помещения на высоте локтя тянулись узкие полки: с баночками, которые были наполнены какими-то жидкостями, с подшивками потрепанных журналов, со странными приспособлениями, о которых Мила ничего не знала. К деревянной поверхности стен всюду были прикреплены канцелярскими кнопками пергаментные сувои. Шалопай сначала стоял, переминаясь с одной собачьей лапы на другую — видимо, чувствовал себя неуверенно. Потом сел прямо под дверью и вывалил наружу синий язык, решив отдохнуть.

— Милое место.

— Милое место для Милы, — сыронизировал Берти. — Видишь, я привел тебя по адресу.

В этот момент отодвинулась шторка проема в стене напротив входа, и в комнату вошел, судя по всему, владелец салона «Черная клякса» — худой, высокий, в потертых джинсах и черной футболке без рукавов мужчина. На голове у него была цветная бандана, из-под которой торчали длинные космы соломенного цвета волос. Руки, от плеч до кистей, были украшены различными узорами и символами.

— О, приятель, давно не заходил! — воскликнул мужчина, пожимая руку Берти; он быстро глянул на Милу, удивленно округлил глаза, заметив порезы на ее лице, но ничего по этому поводу не сказал. — Привел мне нового клиента?

— Что-то вроде того, — ответил Берти и, уже обращаясь к Миле, сказал: — Знакомься: Шило — лучший татумаг Троллинбурга и окрестностей. Я иногда привожу ему клиентов, и он мне отстегивает небольшие комиссионные.

Заметив округлившиеся глаза Милы, Берти экспрессивно тряхнул руками.

— Что?! Ну ясно же молодому человеку с потребностями как-то зарабатывать себе на карманные расходы?

Мила покачала головой.

— Да на здоровье. Не в том дело. — Она наклонилась к нему поближе и шепотом произнесла: — Берти, у меня сейчас… нет денег.

Берти покосился на татумага, потом тоже наклонился к Миле и, словно передразнивая ее, прошептал:

— Рудик, учитывая, откуда тебя сегодня выпустили, я об этом догадывался.

Затем он выпрямился и улыбнулся татумагу, который с интересом прислушивался к их перешептыванию.

— Шило, дружище, сегодня платить буду я.

Татумаг с пониманием кивнул.

— Ну тогда сегодня, исключительно из уважения к тебе, приятель, я сделаю скидку.

Тут он заметил Шалопая.

— Тоже клиент? — спросил Шило и обратился уже к драконьему псу: — Тебе не нужна хорошая татуировка, приятель?

Шалопай гавкнул, проскулил и на всякий случай отполз подальше.

— Ну, в другой раз, — как ни в чем не бывало сказал татумаг.

— Это Шалопай, — представила своего питомца Мила. — Мой пес. Можно, он нас здесь подождет?

— Да пусть сидит, мне не жалко, — махнул рукой Шило и вопросительно посмотрел сначала на Милу, потом на Берти: — Что будем делать? Нужна какая-то конкретная татуировка или еще пока не определились?

Шило подошел к правой стене комнаты и щелкнул пальцами. Сразу несколько пергаментных сувоев, прикрепленных к стене канцелярскими кнопками, молниеносно развернулись. Перед глазами Милы затанцевали черными кляксами толстая свинка, распустивший хвост веером павлин, гримаса клоуна, оскалившаяся волчья морда, цветок лотоса, крадущийся тигр, дышащий огнем дракон, попеременно то печальная то веселая театральная маска, играющий с клубком ниток котенок…

Берти покачал головой.

— Нет, мы не определились, поэтому помоги нам выбрать. — Он кивнул в сторону Милы. — У Рудик проблема: она на время осталась без магического проводника и ей нужна какая-нибудь защита.

Шило кивнул и, подойдя к одной из полок, взял с нее две связки журналов.

— Вот, здесь самые лучшие защитные татуировки. Сверху — те, что подешевле и попроще, снизу — подороже и посложнее. Самые сложные не рекомендую, и дело не в том, что они вам влетят в копеечку. Просто вам такое еще рано — не потянете. Они для магов постарше.

— Что это значит? — шепотом спросила Мила у Берти.

— А это значит, детка, — ответил Шило, у которого оказался отличный слух, — что татуировки, которые делают татумаги, это тебе не просто рисунки на теле. В них магия. И чем сложнее татуировка, тем больше в ней магии. Нанесешь такую молодому магу, у которого силенок пока еще кот наплакал, она его и убьет. Живьем съест.

Мила с трудом заставила себя закрыть рот и непроизвольно сглотнула.

— Потому и говорю, — продолжал Шило. — Вам надо что-то попроще.

— Ясно, — сказала Мила и с упреком посмотрела на Берти.

Тот лишь невозмутимо пожал плечами и бесцеремонно вложил Миле в руки одну связку журналов. Другую взял сам и, устроившись на ближайшем стуле, принялся листать. Миле не оставалось ничего другого, кроме как последовать примеру Берти.

Поначалу ей показалось, что поиски подходящей татуировки затянутся надолго. Она пролистала первый журнал почти до конца и ей не приглянулись ни египетский скарабей, ни коршун, разрывающий змею, ни мандрагора, символически изображенная в виде человечка, ни крохотная рыбка внутри воздушного пузыря, ни красивая декоративная булавка, словно приколотая к уголку воротника, ни щит с древнеславянским изображением солнца. От предложений Берти Мила начала отказываться после того, как он показал ей рисунок татуировки в виде головки чеснока.

— Мне же не от вампиров нужна защита, — отрицательно покачала головой Мила.

— Зря отказываешься, — с ехидной улыбкой заявил Берти. — Здесь написано, что в действие татуировки входит выделение сильного запаха, характерного для аллиум сативум.

— Для чего? — не поняла Мила.

— Это «чеснок» на латыни, — пояснил Берти. — Нет, ты только представь себе… Лютов с Вороновым подходят к тебе с такими злобными мордами, принюхиваются и… падают замертво.

Мила наморщила нос. Заметив выражение ее лица, Берти расхохотался.

— Ничего мне больше не предлагай, — угрюмо проворчала Мила.

Она уже долистывала первый журнал, когда ее внимание привлекла картинка на предпоследней странице.

Это было танцующее на единственной ноге огородное пугало в рваном тряпье и с дырявым мешком от картошки вместо головы. В разные стороны от пугала разлеталась стайка ворон.

— Берти, — позвала Мила, — смотри.

Он оторвался от своего журнала и склонился над рисунком.

— Пугало, — вслух сказал Берти.

— Которое отпугивает ворон, — с улыбкой добавила Мила.

Берти весело хмыкнул.

— Мне нравится твое чувство юмора, Рудик.

Мила коротко рассмеялась.

— Главное, чтобы Рем Воронов оценил. — Она повернулась к татумагу: — Скажите, а как действует эта татуировка?

Татумаг подошел ближе.

— А-а-а, пугало, — протянул он. — Это же проще простого: отпугивает врагов. Если кто-то задумал против тебя какую-то гадость, то эта татуировка его отпугнет. Человек даже сам не поймет, в чем дело. Ему просто захочется отойти от тебя подальше.

— То есть… мои враги будут меня бояться? — уточнила Мила.

— Угу. Это называется бессознательный страх, — подтвердил татумаг.

Мила подняла глаза на Берти.

— По-моему, это то, что мне нужно.

— Уверена?

Она пожала плечами.

— Я просто хочу, чтобы они меня не трогали. Это все, чего я хочу.

— Тебе виднее, Рудик. К тому же в этом пугале что-то есть. — Берти снова заглянул в рисунок. — Славный малый. Если тебе интересно знать мое мнение, то я этого красавца одобряю.

— Ну что, решили? — спросил татумаг.

— Кажется, да, — ответила Мила. — Пусть будет пугало.

— Отличный выбор, — одобрил татумаг. — Правда, должен предупредить, есть одно «но».

— Всегда есть какое-нибудь «но»! — возмущенно посетовал Берти.

— Да, приятель, жизнь такая — без «но» никак.

— Что за «но»? — напомнила Мила.

— Если твой враг узнает, что у тебя есть такая татуировка и как она действует, ты от него уже так легко не от делаешься.

— Почему?

Татумаг снисходительно покачал головой.

— Детка, татуировка действует, пока страх неосознанный, а если осознать, откуда он взялся, то ее действие закончится.

— Ясно, — задумчиво произнесла Мила. — Ну если без «но» никак, то пусть будет с «но».

— Присаживайся в кресло, — предложил Шило.

Отложив журнал, Мила пересела со стула в стоящее посередине комнаты просторное и вполне удобное кресло.

— Уже решила, куда хочешь нанести татуировку? — спросил татумаг.

Мила озадаченно моргнула.

— Э-э-э… вообще-то нет. Еще не думала об этом.

Шило со значением заглянул ей в глаза.

— Тогда совет: выбери такое место, где ее не будет видно. Магические татуировки — не украшение. Я уже объяснил, если тату действует на бессознательное, то его не должно быть видно, потому что о действии многих из них можно догадаться по рисунку.

Он поднял жилистые руки — узоры, символы, знаки на его коже были словно сплетены друг с другом и казались Цельным рисунком.

— Татуировки у меня на руках — либо такие, о действии которых черта с два догадаешься, либо без разницы, знает кто-то, как они действуют или нет, — все равно будут действовать.

Мила растерянно глянула на Берти, словно спрашивая совета.

— Даже не знаю… Я думала… может быть, на плечо, но…

— Ты носишь одежду без рукавов? — спросил татумаг.

— Конечно. Летом.

Он категорично покачал головой.

— Значит, плечо — не вариант. Тогда уж лучше нанести рисунок под ключицей. Как минимум всякие там бретельки будут ее прикрывать. Ну, как, пойдет?

Пожав плечами, Мила кивнула.

— Хорошо. Пусть будет под ключицей. Слева.

Мила вытянула шею, чтобы посмотреть, как там ее пес, и улыбнулась, обнаружив, что нарезвившийся во время прогулки Шалопай уснул, положив морду на лапы.

— Фронт работ от одежды освободить, — скомандовал Шило, вооружившись всеми необходимыми ему инструментами.

Мила растерянно поерзала в кресле.

— А-а-а… Кофту нужно снять? — Она вдруг почувствовала себя крайне неуютно.

— Не обязательно, — ответил татумаг. — Все, что мне надо, чтобы участок, с которым буду работать, был свободен от одежды. Кофту можешь просто спустить пониже.

Мила потянулась к пуговицам, чтобы спустить кофту с плеч, и нерешительно замерла в таком положении.

— Меня можешь не стесняться, — невозмутимо сообщил Шило. — Мы, татумаги, как знахари. У нас работа такая — татуировку на одежду не нанесешь.

Мила согласно выдохнула, но тут же покосилась на Берти. Тот ухмыльнулся. Шило, заметив ее взгляд, бросил через плечо.

— А он отвернется.

Берти, не переворачивая стул, поднялся и сел на него, как в седло, водрузив обе руки на спинку.

— Отвернуться мне не трудно, — сообщил он и, сделав небольшую паузу, добавил: — Но я не обещаю, что не буду подглядывать.

— Берти! — возмутилась Мила; расстегнув только верхние пуговицы кофты, она пыталась вытащить руки из рукавов, чтобы опустить кофту до груди.

Берти негромко рассмеялся в ответ.

— Шучу.

— Не смешно, — проворчала Мила.

— Странно, — вполне искренне удивился Берти. — Обычно девушки считают меня остроумным.

Мила пристально посмотрела на пепельно-русый затылок Берти и улыбнулась.

— Девушки? — невинным тоном переспросила она. — У тебя есть девушка, Берти?

Несколько секунд он молчал, потом нарочито дружелюбным голосом ответил:

— Давай договоримся, Рудик: я не буду подглядывать, а ты не будешь задавать дурацких вопросов, ладно?

Мила тихо рассмеялась.

— Уговорил!

Инструмент в руках Шило, чем-то напоминающий очень толстую ручку с иглой на конце, Мила возненавидела почти моментально, потому что, по ее убеждению, это было самое настоящее орудие пыток. Нельзя было сказать, что боль была сильной — когда Воронов сегодня утром трижды резанул Милу заклинанием, было намного больнее, — но она была назойливой, как сотня комаров, раз за разом вонзающих тебе в кожу свои носики, вытаскивающих их и снова вонзающих. Мила подумала, что так же, наверное, должно себя чувствовать дерево, которому случилось повстречаться с дятлом.

— А чем отличается магическая татуировка от обычной? — спросила Мила, заставляя себя отвлечься от назойливых «укусов».

— В том, что красители, которые сейчас проникают тебе под кожу, зачарованы, — ответил Шило. — Готовятся специальные зелья. Не из чего попало, ясное дело. Из соков всяких волшебных растений. Во время готовки используется тьма тьмущая всяких заклинаний. Игла вот, тоже заговорена…

— Берти, а какая у тебя татуировка? — повернула к нему голову Мила.

— А с чего ты взяла, что она у меня есть? — живо отозвался тот.

— Конечно, есть, — уверенно сказала Мила. — Я в этом даже не сомневаюсь.

Берти весело качнул головой.

— Ладно, угадала, есть. Но какая, не скажу. Это секрет, Рудик.

Мила перевела взгляд на сосредоточенное лицо татумага.

— А вы? Скажите? — обратилась она к нему. — Это же вы ему татуировку делали. Наверняка.

Тот коротко качнул головой.

— Нет, не скажу. Конфиденциальная информация. Даже если бы и захотел сказать, не смог бы.

— Почему?

— Каждый татумаг дает Клятву Неразглашения. Если я ее нарушу…

— Она вас накажет, — скривившись от боли, закончила вместо него Мила.

— Откуда знаешь? — без особого удивления вскинул брови татумаг.

— Все клятвы так работают, разве нет? — ответила Мила.

— Пожалуй, все.

Мила невольно вспомнила о клятве, которую дал Лютов, после того, как Гарик наложил на него чары Сакраментум, но тут же тряхнула головой, заставляя себя не думать ни о Гарике, ни о Лютове.

— Можно спросить? — обратился к ней Шило. — А что за имя у тебя такое странное — Рудик?

Берти громко усмехнулся. Мила в ответ на это вздохнула.

— Вообще-то, Рудик — это моя фамилия, — пояснила она. — Берти просто мое имя произнести не может. Слишком трудное для него. Целых два слога: «Мила».

Даже не подумав обидеться, Берти лишь еще больше развеселился, откликнувшись на ее слова новой порцией смеха.

— Красивое имя. Нежное, — как ни в чем не бывало заметил татумаг.

— Спасибо, — полыценно ответила Мила.

— Не обижайся, Рудик, — слегка повернув назад голову, сказал Берти. — Мне просто нравится твоя фамилия. Она тебе очень подходит.

— Эй, отвернись! — воскликнула Мила. — Ты обещал не подглядывать.

— Я? — удивился Берти. — Что, правда, обещал? Надо же, а я и не помню.

— Помнишь-помнишь, — возразила ему Мила и задумчиво проворчала: — Фамилия мне подходит, видите ли…

— Ну да. Ты же рыжая.

— Какая наблюдательность, — прыснула Мила и тут же закусила губу от боли.

Пепельно-русая голова качнулась из стороны в сторону.

— Ты не понимаешь, Рудик. Ты не просто рыжая. Ты самая что ни на есть рыжая. Рыжее не бывает.

Мила посмотрела на его затылок и скептически вскинула одну бровь.

— Угу, это же совсем другое дело. Как я не догадалась…

— Ничего ты не понимаешь, Рудик, — лениво растягивая слова, повторил Берти и, зевнув, обратился уже к татумагу: — Как у тебя дела идут, Шило? Отлично, как всегда?

Тот прищелкнул языком.

— Да не очень дела идут последнее время, — ответил он. — Работы мало.

— Та иди ты! — на этот раз серьезно удивился Берти. — Первый раз в жизни от тебя такое слышу! А что случилось-то?

Не отрываясь от своего занятия, татумаг угрюмо покачал головой.

— Да у нас тут неделю назад в одном из соседних домов жильца насмерть кто-то загрыз.

— Ну ничего себе… — потрясенно пробормотал Берти.

— Ага, — поддержал его Шило. — Община оборотней с Безликой клянется и божится, что никто из них к этому не причастен. Проверили, мол, всех поголовно — все исправно принимают противооборотное зелье.

Мила лишь однажды встретилась с оборотнем. Это было прошлой зимой. Тогда рядом с ней был Гарик… Мила почувствовала острое желание спрятаться — убежать в Плутиху и не знать ничего о том, что происходит вокруг. Почему так получалось: куда бы она ни пошла, с кем бы ни заговорила — обязательно что-нибудь заставляло ее вспоминать о нем?

А она не хотела вспоминать. Потому что это было невозможно выносить. Она несколько месяцев подряд приучала себя не думать и не вспоминать. Так было легче. Нет, не то — только так и возможно было продолжать жить изо дня в день. Не думать и не вспоминать.

— Может, это зверь какой-то был? — предположила Мила, уводя разговор в другое русло. — У волшебных животных бешенство бывает?

Шило озадаченно хмыкнул.

— Не слышал о таком. Но чего только в жизни не случается. Может, и зверь был. — Его лицо уныло вытянулось. — В общем, об этом, конечно, написали в газетах, и теперь в Заброшенный переулок люди боятся даже нос сунуть.

— А ты как? — спросил Берти. — Не боишься?

Шило пожал плечами и с пренебрежением искривил уголок рта.

— А у меня хоть от зверей, хоть от оборотней куча знаков на теле. Они меня стороной обойдут. Не учуют, даже если рядом стоять буду.

— Ух ты! — восхитился Берти. — А мне такое сделаешь?

Тот дернул головой, мол, почему бы и нет.

— Как разбогатеешь — приходи, сделаю. Тут ведь одной татуировки мало будет. Тут большой узор нужен. Сложный. А это дорого будет стоить.

Плечи Берти поникли.

— Понятно, — вяло протянул он. — Значит, от взбесившегося зверья пока придется палкой отмахиваться.

— Палка — тоже хорошо, — философски заметил татумаг и, отняв от Милы свой рабочий инструмент, разогнул спину: — Все.

Мила скосила глаза вниз.

— Уже можно посмотреть?

— Погоди, не вставай, — жестом остановил ее Шило. — Поставлю роспись — и будет готово.

В последний раз промокнув кожу под ключицей Милы салфеткой, он провел в воздухе над рисунком указательным пальцем, словно рисовал какие-то буквы, и одновременно произнес:

— Идафат!

Перстень на руке татумага отозвался короткой ярко-зеленой вспышкой.

— А что вы там начертили? — полюбопытствовала Мила.

— Свои инициалы, конечно, — ответил Шило. — Работа не будет законченной, если я не поставлю подпись. Это не тщеславие. Просто у татумагов так оно работает.

— Ясно. Теперь я уже могу посмотреть? — Миле не терпелось увидеть, что получилось.

— Зеркало там, — улыбнулся Шило, указывая большим пальцем себе за спину.

Мила вскочила с кресла и направилась к зеркалу.

— Ну а я наконец могу повернуться? — напомнил о себе Берти и пожаловался: — Спина уже болит — сидеть в одном положении.

— И не думай! — бросила через плечо Мила. — Я еще не оделась!

— Не понял! — возмутился Берти. — Ты не покажешь мне свою татуировку? Не честно! Это же я тебя сюда привел!

Мила уже подбежала к зеркалу.

— Погоди, — попросила она Берти, с жадным любопытством рассматривая рисунок под левой ключицей.

Пугало было почти таким же, как на бумаге: одноногое, в дырявом тряпье, с заштопанным во многих местах мешком от картошки вместо головы. Только ворон вокруг него не было. И еще оно, кажется…

Глаза Милы невольно поползли на лоб.

— Ого, оно танцует!

— А ты думала, оно будет столбом стоять? — откликнулся Шило. — Конечно, оно танцует! Ворон отпугивать как-то надо или нет?

Мила открыла рот и тут же закрыла снова.

— И оно всегда так будет… танцевать?

Татумаг пожал плечами.

— Ну это уж как ему захочется. Устанет — отдохнет. Потом опять примется танцевать.

— Рудик! — нетерпеливо напомнил о себе Берти. — Ты мне покажешь или нет?

— Никогда и ни за что, — усмехнулась Мила, всовывая руки в рукава кофты.

— Ну знаешь… — обиженным тоном начал было Берти.

— Иди смотри, — справившись наконец с рукавами, перебила его Мила.

Берти встал со стула и подошел к ней. Мила немного оттянула воротник кофты, открывая татуировку.

Берти усмехнулся, разглядывая.

— Точно — танцует.

Мила наморщила лоб.

— Не представляю, как я привыкну к тому, что у меня под ключицей танцующее пугало, — шепотом поделилась она.

— Привыкнешь, — отмахнулся Берти. — По-моему, здорово получилось.

— По-моему, тоже, — улыбнулась Мила.

Несмотря на то, что это было для нее непривычно, появление маленького танцующего пугала на ее теле почему-то поднимало ей настроение.

Берти расплатился с татумагом и, разбудив Шалопая, ребята покинули салон «Черная клякса».

— Я верну тебе деньги, как только Акулина… — начала было Мила.

— Забудь о деньгах, Рудик, — отмахнулся Берти. — Считай, что это подарок.

— По случаю?..

— По случаю твоего освобождения из вражеских застенок Менгира, — с шутливым пафосом изрек Берти.

— Почему застенок? — засмеялась Мила. — Меня там не пытали!

Берти фыркнул.

— Все-таки уникальный ты человек, Рудик! В заключении отсидела без пыток, а вышла на свободу и тут же наверстала. — Он стал загибать пыльцы: — Ножевые ранения — раз, пытка иглоукалыванием — два…

— Чистосердечные признания — три, — внезапно погрустнев, добавила Мила.

Берти какое-то время молча смотрел на нее и едва заметно улыбался.

— Пошли в Львиный зев, — наконец сказал он. — А то Лапшин с сестрицей тебя, небось, ждут не дождутся, чтобы официально порвать с тобой всякие отношения. Шалопай, бери хозяйку в зубы и тащи домой — скоро время ужина.

Драконий пес радостно залаял, а Берти первым направился вперед по переулку.

Мила несколько секунд угрюмо смотрела ему в спину, пока Шалопай крутился у ее ног и настойчиво гавкал, уговаривая хозяйку на собачьем языке поторопиться туда, где должно быть много вкусной еды.

— Ох, ладно! — устав от его лая, простонала Мила. — Я иду, иду.

Берти опустил рычаг в стене и открыл дверь в Львиный зев. Они прошли через тускло освещенный тамбур и вошли в прихожую. Шалопай опередил Милу и, едва не сбив с ног Берти, с лаем бросился в столовую.

Мила вошла последняя и закрыла за собой дверь. Когда она оборачивалась, Берти произнес:

— Я же говорил, Рудик, — тебя уже заждались.

С громким топотом по лестнице сбегала Белка: лицо взволнованное, брови вытянуты домиком. Внизу она остановилась, нерешительно переводя взгляд с Милы на старшего брата.

— Мила, где ты была? — Она нервно топталась на месте. — Ушла, а нам ничего не сказала. Тебя долго не было, мы уже волноваться начали.

Мила неуверенно смотрела на Белку, не зная, что сказать.

— Успокойся, сестрица, — ответил за нее Берти. — Мы с Рудик немного прогулялись, подышали свежим воздухом…

В этот момент открылась дверь гостиной, и в дверном проеме появился Ромка. Прислонился плечом к косяку двери и, скрестив руки на груди, хмуро заявил:

— Могли нас предупредить, между прочим. — Он рассерженно зыркнул на Милу: — Мы уже думали, что тебя опять арестовали.

— Гм! — демонстративно прокашлялся Берти. — А надо было с самого начала лицо попроще делать, Лапшин. Тогда не пришлось бы сидеть тут и нервничать.

Ромка удивленно округлил глаза.

— Ты о чем?!

— Сам знаешь, — отмахнулся Берти, направляясь вслед за Шалопаем в столовую.

— Да я просто в шоке был! — оправдываясь, крикнул ему вслед Ромка.

— Я же тебе говорил, — проходя мимо Милы, бросил Берти и тотчас скрылся в столовой.

Белка посмотрела на Милу, глубоко вздохнула и решительно сообщила:

— Мила, я должна тебе сказать, что если ты подумала, что мы о тебе что-то не то подумаем, то, знай, мы ничего такого не думали.

— О Боже! — донесся из столовой стон Берти. — Гениально, сестрица! Ты прирожденный оратор!

— Заткнись, Берти! — прокричала в ответ Белка, моментально густо покраснев, потому что Ромка уже хохотал, сложившись пополам.

— Лапшин, ну чего ты ржешь?! — поворачиваясь к нему, возмутилась Белка, но к его смеху уже присоединилась и Мила. Заметив это, Белка обиженно развела руками: — Ну чего вы смеетесь, я, между прочим, пытаюсь разрядить обстановку!

— Белка, — сквозь смех произнес Лапшин, — кажется, у тебя это уже получилось.

Мила подошла к Белке и обняла подругу. Они простояли, обнявшись, меньше минуты, когда рядом возник Ромка и обнял их обеих.

— Люди, я вас люблю, — улыбаясь, сказала Мила.

— Мы тебя тоже, — отозвался Ромка.

Мила повернула лицо к другу, и Лапшин шутливо боднул ее, так что они слегка ударились лбами и тут же снова рассмеялись.

— Н-да, — раздался голос Берти. — Как трогательно, однако… А ужинать кто-нибудь сегодня будет? А?

Первого сентября Мила проснулась рано, на рассвете. Она потянулась и, приподнявшись на постели, огляделась.

Комната, куда их с Белкой переселили к окончанию каникул, была двумя этажами выше той, что они занимали раньше, — на последнем этаже средней башни Львиного зева — и в два раза меньше.

Кристина с Анжелой, хоть и сдали выпускные экзамены удовлетворительно, не стали поступать в Старший Дум, решив продолжить образование во Внешнем мире. А Белка с Милой уже не могли занимать такую большую комнату на двоих, поэтому в их прежнюю комнату поселили первокурсниц, а их перевели сюда.

Здесь было две кровати, меньше окон и открывался лучший обзор на город. Теперь Мила могла видеть в окно даже крышу кафе «Слепая курица» на соседней улице. Раньше ее закрывали деревья.

Не поступили в Старший Дум и Мишка Мокронос, и Костя Мамонт, поэтому Ромку с Иларием и Яшкой тоже переселили в комнату поменьше — на верхний этаж башни мальчиков. В смежной с ними комнате обитали восьмикурсники, так что Ромка и Берти стали соседями по этажу.

Мила посмотрела на подругу: Белка крепко спала, обнявшись с подушкой. Решив, что можно не торопиться с подъемом, Мила снова откинулась на кровать и зевнула. Как бы она ни любила Думгрот, но ей было немного жаль, что лето уже закончилось.

Весь остаток августа Ромка, Белка и Берти практически не отходили от Милы. Если выходили на прогулку, то все вместе, и обязательно брали с собой Шалопая. Из-за дождей они много времени проводили в Львином зеве, играли в «Поймай зеленого человечка» или занимали досуг разговорами. Порезы Милы, нанесенные перстнем Воронова, как и предсказывал Ромка, исчезли через сутки. Избавившись от уродливых ран, Мила выбросила из головы и неприятную стычку с Лютовым и его приятелем. А зонтик она отдала Акулине в целости и сохранности благодаря Ромке, который с помощью Чар Восстановления вернул ему прежний вид.

Увидев татуировку Милы, Ромка загорелся сделать что-нибудь и себе тоже. На следующий день Берти отвел Лапшина в «Черную кляксу». Их не было целый день, а когда вернулись, Ромка наотрез отказался признаваться, какую татуировку сделал ему Шило. Мила сначала давила Ромке на совесть, мол, она-то ему свое пугало показала, но добиться смогла только обещания, что татуировку он ей, конечно, покажет, но как-нибудь потом. Когда будет это «потом», Ромка не уточнил. Берти после этого похода был доволен, как слон, из чего Мила сделала вывод, что Шило заплатил ему неплохие комиссионные.

За два дня до Распределения Наследников в Львиный зев пришло послание для Белки. В официальном письме, подписанном самим Владыкой Велемиром, сообщалось, что большинством голосов совета администрации школы на два года обучения Беляна Векша назначается куратором первого курса факультета Белый рог. Белка поначалу онемела от неожиданности — чтобы привести ее в чувство, Миле с Ромкой понадобилось пожертвовать суточным запасом яблочного сока из столовой. Это помогло вывести Белку из ступора, после которого она тотчас прослезилась от радости.

На следующий день Альбина выдала Белке накидку с вышитой буквой «К» на груди, а заодно напомнила, что в день Распределения Наследников ей рано утром нужно быть в гостинице «Перевернутая ступа», чтобы вместе с другими кураторами сопроводить первокурсников к Думгроту.

Увы, Мила не смогла увидеть собственными глазами, как ее подруга справилась со своим первым заданием в качестве куратора. Как преподаватель Думгрота, Акулина должна была присутствовать на Распределении, но не хотела надолго оставлять Гурия — церемония обычно затягивалась почти на весь день. В итоге Мила уговорила свою опекуншу не пропускать церемонию, предложив посидеть с Гурием вместо нее.

Но, если честно, Миле не очень хотелось идти на Распределение и праздновать День Грядущих Свершений, веселиться вместе с друзьями и другими думгротцами, как это было раньше. Потому что с недавних пор ее жизнь перестала быть такой, как раньше. «Раньше» — это было до смерти Гарика.

На волоске висела и жизнь Гурия, поэтому Мила не тяготилась тем, что вызвалась подежурить вместо Акулины, — ей даже хотелось побыть с ним. Потому что это был друг — друг, которого она тоже может потерять.

В течение всего дня, сидя в палате Дома Знахарей, возле кровати Гурия, Мила надеялась, что он вот-вот очнется, откроет глаза и заговорит с ней… Этого не произошло. Но он все еще был жив — это было важнее всего.

Через две недели после освобождения Милы из Менгира, в последний день каникул, Почтовая торба малахитового цвета принесла ей письмо от ее Защитника. Развязав серебряную ленту, Мила прочла послание и узнала, что первое заседание суда по ее делу состоится седьмого сентября. Как писал в письме Вирт, назначение первого дня суда затянулось из-за его ходатайства о рассмотрении дела Магическим Синодом. Вирт сообщал, что в конечном итоге Судебная палата была вынуждена удовлетворить его просьбу — суд по делу Милы возглавит Триумвират в полном составе. Мила надеялась, что это к лучшему, и радовалась возникшей отсрочке.

Когда Мила с Белкой спустились к завтраку, Ромка уже занял им место за столом рядом с ним. Белка пришла в столовую с перечнем кураторских мероприятий и тут же уткнулась в него носом, поставив рядом стакан с молочным коктейлем. По другую сторону от Лапшина Иларий Кроха читал пришедшее рано утром из Внешнего мира письмо от Кости Мамонта — его лучшего друга, у которого не хватило баллов для поступления в Старший Дум. В итоге Костя подал документы в один из столичных вузов.

— Будет учиться на финансиста, — сказал Иларий Ромке. — Его отец был разочарован. Костя ведь из семьи первородных. У него все маги. Зато Костя радуется, что теперь будет жить отдельно от родителей, они ведь здесь живут, в Троллинбурге.

— Да, свобода — это здорово, — сказал Ромка. — А ты не жалеешь, что не поехал поступать вместе с ним? Вы же лучшие друзья…

— Мы лучшие друзья, — согласно кивнул Иларий. — Но я всегда знал, что останусь здесь. Троллинбург — это то, что мне нужно. Другие варианты меня не устраивают.

Слушая их разговор, Мила положила себе в тарелку побольше мяса — сегодня в ней впервые за долгое время проснулся зверский аппетит. Возможно, это было связано с возвращением в Думгрот. Вся эта первосентябрьская суета напоминала ей о том времени, когда она только поступила в Думгрот. Тогда началась ее новая жизнь, которая сулила столько захватывающего. Сейчас Мила словно ощутила отголосок той счастливой атмосферы. Взяв в руки вилку, она собралась наброситься на еду.

— Мила, — позвал ее Тимур, сидящий напротив в компании Берти и Пентюха, — слушай, а это правда, что тебя обвиняют в убийстве некроманта?

Рука с вилкой застыла над кусочками мяса, приправленными ароматной подливой. Мила сначала посмотрела на Тимура, с праздным любопытством ожидающего ответа, потом повернулась в сторону противоположного конца стола — многие оторвались от завтрака и уставились на нее во все глаза. Поворачивая голову снова к тарелке, Мила перехватила взгляд Берти.

— Тимур, дружище! — бодро произнес он. — Зачем задавать лишние вопросы? Достаточно посмотреть на Рудик. У нее же на лице все написано!

— Что? — не понял Тимур.

— Рудик — страшный человек! — выпучив глаза, замогильным голосом ответил Берти. — Нет, ты только посмотри… Эти жуткие веснушки по всему лицу…

Некоторые меченосцы со старших курсов, за несколько лет успевшие хорошо изучить Берти, начали хихикать.

— Каждая из этих веснушек таит в себе смертельное проклятое, — продолжал Берти зловещим шепотом. — Посмотришь не на ту веснушку, дружище Тимур, и у тебя начнут…

Он вдруг схватил Тимура за шею, словно собирался по-вампирски впиться ему в яремную вену, и проревел в самое ухо:

— Выпадать зубы!

Столовая взорвалась смехом. Даже Мила не сдержала улыбки, глядя, как Берти от хохота сползает под стол. В Львином зеве всем было известно, что больше всего на свете Тимур боится зубной боли и вообще всего, что связано с зубами.

— Да ну тебя к черту, Берти, вместе с твоими приколами дурацкими! — воскликнул Тимур, обиженно толкнув друга в плечо.

Берти чуть не свалился со стула, но при этом не мог унять приступ смеха. Недовольно покосившись на других меченосцев, которых развеселила шутка Берти, Тимур опустил глаза в тарелку и принялся яростно запихивать себе в рот куски отбивной.

Если меченосцы и не забыли тотчас о Миле и прозвучавшем вопросе об убийстве, то, по крайней мере, на нее перестали пялиться. Она благодарно посмотрела на Берти, тот по-дружески подмигнул ей и тут же принялся что-то живо обсуждать с Пентюхом.

Когда тарелки меченосцев опустели, в столовую вошла Альбина. Никого не удивило, что декан Львиного зева отсутствовала за завтраком — такое и прежде случалось нередко. Черные волосы Альбины, обвязанные вокруг шеи наподобие шарфа, сияли ярким глянцем, отражая утренние солнечные лучи.

— Попрошу всех задержаться, — произнесла Альбина, направляясь к большому стулу во главе стола. — Вы должны прослушать важную информацию.

Заняв свое место, декан Львиного зева щелкнула пальцами, и в тот же миг на столе перед каждым меченосцем появились миниатюрные деревянные чаши на коротких толстых ножках. Мила заглянула в свою — чаша на треть была наполнена белой, похожей на молоко жидкостью.

— Милиция Троллинбурга, — сказала Альбина, — уже довольно давно ведет поиски очень опасного преступника — мага, чьи цели противоречат законам Триумвирата и основным принципам колдовского мира.

В столовой воцарилось напряженное молчание — многие уже имели представление, о чем говорила Альбина: из газет и разговоров между собой. Что касается Милы, то ей не нужно было даже уточнять имя этого мага: она знала его под разными именами и видела оба его лица, украденное и настоящее.

— Как выяснилось этой весной, — продолжала тем временем Альбина, — колдун, о котором идет речь, обладает силами, несущими угрозу не только Таврике, но и Внешнему миру — угрозу, с которой никогда прежде колдовской мир не сталкивался. В частности, он способен влиять на сознание любого человека так, что это влияние невозможно ни почувствовать, ни обнаружить. Свои способности он смог применить на магах разных категорий, добившись от них совершения определенных действий.

Альбина сделала паузу, и Мила сразу поняла, что последует дальше.

— Это закончилось трагедией. Погиб очень молодой и очень талантливый маг.

Меченосцы за столом молча переглядывались между собой.

— Многие из вас знали его. Он был студентом Золотого глаза и одним из лучших учеников Думгрота.

Мила не мигая смотрела в чашу с млечной жидкостью, со сжимающим горло страхом ожидая, что Альбина произнесет его имя. Ей казалась кощунственной даже мысль, что это имя прозвучит сейчас здесь, при всех. Это было… словно бы его вернули в мир живых, но только на миг. А потом Миле опять — Бог знает в который раз — придется напоминать себе, что он умер, и Бог знает в который раз это будет причинять ей боль. Но когда Альбина заговорила вновь, Мила выдохнула с облегчением.

— Мы должны сделать все возможное, чтобы подобная трагедия не повторилась, — сказала Альбина. — Поэтому Триумвират выпустил указ, следуя которому каждый из нас должен защитить свое сознание от любого постороннего вмешательства.

Она указала на деревянные емкости, стоящие перед каждым меченосцем.

— Это зелье называется «Паутина мысли». Его нужно принимать трижды в день. Принцип его действия очень прост: зелье сплетает вокруг вашего разума нечто вроде паутины. Все, что попытается проникнуть в ваш разум извне, увязнет в ней. Таким образом, ваше сознание будет принадлежать только вам. Все, что вы будете делать, все, о чем вы будете думать, будет следствием вашей собственной воли, а не чужой. Указ Триумвирата вменяет всем нам в обязанность принимать «Паутину мысли», но я надеюсь, — Альбина обвела меченосцев спокойным, невозмутимым взглядом, — что для каждого из моих учеников прием зелья будет делом добровольным, а не принудительным. Хочется верить, что все вы понимаете крайнюю необходимость такого шага. Если никто не возражает, то попрошу всех прямо сейчас принять первую порцию «Паутины мысли», чтобы как можно скорее отправиться на занятия — новый учебный год начинается через полчаса, и я не вижу причин для опозданий.

С этими словами Альбина первая взяла в руки маленькую деревянную чашу и одним глотком выпила зелье. Меченосцы один за другим последовали ее примеру — никто не стал ни колебаться, ни отказываться. Мила с Ромкой приняли зелье сразу после декана и, не сговариваясь, тотчас вышли из-за стола.

— Теперь все будут обсуждать у меня за спиной, убила я некроманта или не убила, — негромко сказала Мила, когда они с Ромкой выходили из Львиного зева.

— Ну, насколько я тебя знаю, — с улыбкой ответил Ромка, — ты это переживешь.

— Переживу как-нибудь, — вяло согласилась Мила. — Главное, чтобы Гурий поправился. Сейчас это единственное, что меня по-настоящему волнует.

Они вышли за ворота.

— Как ты думаешь, это зелье, «Паутина мысли», — спросил Ромка, закрывая за собой калитку, — действительно сможет защитить наши мозги?

— Должно.

— Не пойму, почему так поздно вышел этот указ, — недовольным тоном произнес Ромка. — Разве об этом не должны были подумать сразу после…

Ему не нужно было заканчивать фразу, чтобы Мила поняла, о каком событии идет речь. Она пожала плечами.

— Не знаю, почему они столько ждали, — ответила она. — Увижу Акулину — спрошу. Может, она в курсе.

В этот момент их догнала Белка.

— Нет, вы видели, что было за завтраком?! — возмущенно воскликнула она. — Берти на последнем курсе Думгрота! Ему двадцать лет, а он ведет себя как первокурсник какой-то! Выставляет себя шутом!

Мила резко остановилась.

— Белка, можно тебя попросить?

Подруга растерянно поморгала.

— Ну… да, конечно.

— Не ругай при мне своего брата, — серьезно сказала Мила. — Пожалуйста. Он меня сегодня здорово выручил, между прочим. Если ты не заметила.

Белка продолжала непонимающе моргать.

— Ты что, не слышала, что было до этого? — возмущенно спросил Ромка.

— Нет. А что было? — Белка переводила озадаченный взгляд с Ромки на Милу.

Лапшин закатил глаза.

— Тимур спросил у Милы, правда ли, что ее обвиняют в убийстве некроманта, — пояснил Ромка. — В столовой. При всех.

Белка раскрыла рот.

— Ох, Мила, это ужасно!

Со вздохом Мила продолжила путь, думая про себя, что могла бы и догадаться: уж если Белка углубилась в изучение каких-то важных перечней, то в реальность она вернется только услышав голос одного из своих братьев. Конечно, вопрос Тимура прошел мимо ее ушей.

— Странно, что ты совсем не понимаешь своего брата, Белка, — на ходу сказала она. — По-моему, ему просто нравится всех дурачить: маскировать шутками серьезные вещи.

Белка не ответила. Некоторое время они шли молча.

— Ты на меня обиделась? — спросила Мила.

— Нет, — покачала головой Белка и вздохнула. — Наверное, со стороны может показаться, что я не люблю Берти. Но это не так, я его очень люблю. А придираюсь, потому что я за него переживаю. Вот за Фреди никогда не нужно было переживать. Он рассудительный и надежный. А Берти… он такой несерьезный.

— А по-моему, радоваться надо, — ехидно сказал Ромка. — Хоть у одного человека в вашей семье есть чувство юмора.

Белка обиженно зыркнула на Лапшина, но тот, вместо того чтобы устыдиться, рассмеялся собственной шутке.

— Да ладно, Белка! — воскликнул он. — Несерьезный! Ты бы знала, какие серьезные проценты ему заплатил Шило за то, что он меня привел. Так что, я бы на твоем месте за него не переживал.

— Кстати, раз уж вспомнили о Фреди, — вступила в разговор Мила. — Я за последние пару недель сотню раз спрашивала тебя, чем он теперь будет заниматься, а ты так и не ответила.

— Да, — поддержал Милу Ромка, — Думгрот он закончил, что дальше? Я у Берти тоже спрашивал, и, по-моему, твой несерьезный братец попросту увиливал от ответа. Да еще и ухмылялся при этом загадочно. Что за тайны? Чем Фреди сейчас занимается?

Белка вдруг расплылась в улыбке.

— Ничего не скажу, — заявила она. — Хоть пытайте.

Мила с Ромкой переглянулись.

— Ну и как тебе это нравится? — озадаченно вскинул брови Лапшин.

Изучая взглядом доску с объявлениями в главном холле Думгрота, Мила никак не могла найти расписание уроков для меченосцев пятого курса.

— Белка, — позвала она, — ты всегда находишь это дурацкое расписание. Помоги, я не вижу, где оно.

Отведя своих подопечных белорогих на их первый урок в кабинет профессора Лирохвоста, Белка только что присоединилась к друзьям. Она стояла, гордо расправив плечи, чтобы большую букву «К», нашитую поверх нагрудного кармана ее синей накидки, было всем хорошо видно.

— Его тут нет, не ищи. В Старшем Думе учатся по индивидуальному расписанию. — Говоря это, Белка тем не менее что-то выискивала среди множества объявлений, которые теснили друг друга на длинной доске. — Где это тут?.. Где-то должно быть… А, вот!

Она ткнула пальцем в одно из объявлений. Мила с Ромкой подошли ближе и прочли:

— Индивидуального графика? — задумчиво переспросил Ромка. — Круто. Пошли наверх?

Подождав, пока к ним присоединятся Иларий с Яшкой, ребята направились к лестнице, но, не успела Мила сделать и двух шагов, как едва не налетела на внезапно остановившегося Ромку.

— О-бал-деть! — по слогам произнес Лапшин. — Ну, теперь понятно. Вот она — главная тайна Векшей. Новый портрет все видят?

Мила машинально скользнула взглядом по галерее портретов. На стене вдоль лестницы выстроились изображенные масляными красками преподаватели Думгрота. За четыре года она смотрела на них тысячи раз: Гурий, Акулина, Орион, профессор Лирохвост, Альбина… Все лица здесь были ей очень хорошо знакомы, и Мила пока не понимала, о чем говорит Ромка, хотя… Мила пораженно хмыкнула и улыбнулась: действительно, она не ошиблась — среди масляных фигур преподавателей не было ни одного незнакомого ей человека. Тем не менее Ромка сказал правду — одного из портретов раньше здесь не было.

На картине между Поллуксом Лучезарным и профессором Воробьем был изображен высокий молодой человек в темной мантии. Он стоял на фоне старого кукольного театра. К своему изумлению, Мила неожиданно узнала это место — действительно это был кукольный театр, правда, находился он во Внешнем мире, в Симферополе. Старое, покрашенное голубой краской здание, с круглой площадкой перед фасадом — таким она его помнила с детства. Вот только на картине оно выглядело мрачным, даже зловещим. А молодой человек перед кукольным театром держал в руках сбитые в виде крестов деревянные приспособления, с которых свисало несколько тонких, почти невидимых нитей. На нитях нелепо дергались два маленьких жутковатых чудовища. Человек с крестами напоминал кукловода, однако на дощечке, косо прибитой гвоздями к столбу внутри картины, было написано: «Монстровод». Его лицо было воплощением спокойствия — тихая вода в самом центре грозы.

— Фреди, — сказала Мила и, копируя Ромку, добавила: — О-бал-деть.

Она посмотрела на Белку — подруга сияла, как гирлянда на новогодней елке.

— Фреди Векша — профессор Думгрота? — удивился за спиной Милы Иларий, после чего уже убежденно заявил: — Готов об заклад биться, что ему предложили должность еще до того, как он взял в руки диплом. А что он будет преподавать?

— Э-э-э, — подал голос стоящий рядом с ним Яшка, — насколько я помню, когда мы были на третьем курсе, на этом месте висел портрет профессора Буффонади. Точно-точно, на этом самом месте!

— Да! — радостно воскликнула Белка и, лопаясь от гордости, сказала: — Фреди будет преподавать монстроведение!

— Не лопни, — с усмешкой предупредил ее Ромка и, перехватив взгляд Милы, покачал головой: — Фреди — профессор Думгрота, ты в это веришь?

Мила улыбнулась.

— Легко. По-моему, Фреди уже родился учителем.

Лапшин рассмеялся.

— Твоя правда.

В кабинете Альбины пятикурсники расселись по рядам. Ряд у окна заняли златоделы — их было семеро, больше, чем учеников других факультетов. Крайний ряд, ближайший к выходу, заняли белорогие, а в центре расположились меченосцы — и тех, и других было по пять человек.

Мила не удивилась, увидев среди белорогих Сергея Капустина и Анфису Лютик — оба считались лучшими учениками Белого рога. Кроме них, в пятерке белорогих, поступивших в Старший Дум, были еще две девушки и один парень. Из этих троих Миле была знакома только подруга Анфисы — Яна Ясколка, худенькая большеглазая девушка с короткой стрижкой.

Мила перевела взгляд в сторону ряда у окна. Ей было приятно увидеть за последней партой Бледо Квита. Несмотря на всю свою забитость, как оказалось, в учебе он не сильно отставал от своих сверстников и почти по всем прошлогодним экзаменам получил оценки, позволившие ему поступить в Старший Дум. Впрочем, Мила была уверена, что, учитывая его стеснительность и зажатость, далось ему это нелегко.

Мила почувствовала укол стыда, вспомнив, как недавно сказала друзьям правду об отце Бледо, когда говорила о своем прадеде. С Ромкой было проще. Он узнал о Терасе Квите одновременно с Милой от старого алхимика Эша Мезарефа и тогда же пообещал, что никому об этом не расскажет. До сих пор он держал слово, и Мила не сомневалась, что не нарушит его и в будущем. С Белки ей тоже пришлось взять обещание никому не рассказывать о том, что отец Бледо был пособником Гильдии. Белка ответила, что не страдает предрассудками. По ее мнению, ни Мила, ни Бледо не выбирали своих предков и не виноваты в их поступках. Но она была согласна, что об этом никто больше не должен знать.

Был еще Берти, который слышал весь разговор Милы с друзьями, в том числе и ту его часть, которая касалась Бледо. Но Берти дал слово молчать. Проделал он это, конечно, оригинально и не без иронии, но Мила почему-то была в нем уверена.

Успокоив свою совесть уверенностью, что друзья ее не подведут и тайна Бледо тайной и останется, Мила отвела от него взгляд, продолжая изучать ряд златоделов.

Перед Бледо сидели Виталик Грызов и Вадим Крылан. В прошлом году меченосцы часто занимались вместе со златоделами на уроках боевой магии, и Мила запомнила этих двоих, потому что у них были довольно неприятные тотемы: крыса и летучая мышь. Перед этой парочкой вместе сидели Алюмина и Рем Воронов. Мысленно пожелав Воронову превратиться в мокрицу и попасть под ноги слону, Мила не без удивления перевела взгляд дальше. Ей показалось странным, что Рем сел за одну парту с Алюминой. Лютов и его приятель в последнее время были практически неразлучны, недавно Мила имела счастье убедиться в этом. Но остановив взгляд на первой парте ряда у окна, она, кажется, догадалась, в чем было дело.

Рядом с Лютовым сидела незнакомая Миле девушка. Она была очень хорошенькая: тоненькое личико с большими голубыми глазами, аккуратный ровный носик, легкая улыбка, от которой на щеках играли крупные ямочки, в длинные белокурые волосы вплетены тонкие косички.

В этот момент, словно почувствовав взгляд Милы, Лютов медленно повернул голову. Их глаза встретились. Мила тут же ощутила, как от пробуждающейся к нему ненависти ее дыхание потяжелело. Но Лютов, словно не заметив ее состояния, безразлично отвел взгляд. Миле понадобилось секунд пятнадцать и три глубоких вздоха, чтобы унять свою ярость. Если Рема Воронова ей достаточно было бы превратить в мокрицу, то Лютова она хотела бы стереть в пыль.

Тем временем из-за своего большого дубового стола поднялась Альбина. На край столешницы она положила раскрытый журнал. Только что перешептывающиеся студенты разом замолчали.

— Как вам известно, — окинув взглядом ряды, начала свою речь профессор Ледович, — в Старший Дум поступила лишь половина ваших товарищей. В связи с этим на пятом курсе все группы будут комплектоваться не по факультетам, а по выбору предметов. То есть для каждого из вас расписание уроков будет составляться индивидуально. Обязательными предметами являются: антропософия — для всех трех факультетов, искусство боевой магии и искусство метаморфоз — для студентов Львиного зева, алхимия и тайнопись — для Золотого глаза, зоочары и зельеварение — для Белого рога. Кроме того, всем вам я настоятельно рекомендую выбрать курс «Инверсии», в который входят: телекинез, телепортация и телепатия. Напоминаю, что на пятом курсе у вас появились новые предметы. На каждой парте лежат пергаменты с перечнем — ознакомитесь, когда я закончу. И предупреждаю, что в общей сложности у каждого из вас должно быть не менее семи предметов, которые вы будете изучать углубленно. Помимо этого, у вас есть возможность выбрать несколько дополнительных предметов. Вы сможете посещать лекции по этим дисциплинам в качестве вольных слушателей без необходимости сдавать экзамены. Выбор — полностью на ваше усмотрение. Сейчас, пожалуйста, ознакомьтесь с перечнем предметов для Старшего Дума и назовите мне только те, которые вы собираетесь изучать углубленно. У вас есть пятнадцать минут.

Ромка подтянул поближе лежащий на парте пергаментный свиток и развернул его, положив посередине парты. Мила углубилась в изучение перечня вместе с ним.

Кроме знакомых им предметов, были и новые: уже упомянутые Альбиной Инверсии, астрономия и астрология, нумерология и мантика, физиогномия и хиромантия, древние языки и руническая магия, знахарство и даже такой предмет, как чревовещание. Ромка взял из чернильницы перо и, опускаясь взглядом по списку вниз, напротив некоторых предметов делал пометку. Мила мысленно соглашалась с каждой его галочкой — она уже давно перестала удивляться их с Ромкой единодушию.

По истечении пятнадцати минут Альбина взяла в руки журнал.

— Время истекло, — сказала она. — Если кто-то колеблется в выборе, у вас еще будет возможность в течение месяца заменить одни предметы другими, что-то добавить или от чего-то отказаться. Подойдете ко мне в любое время, будем решать этот вопрос в индивидуальном порядке. А сейчас мне нужно составить вам график на предстоящую неделю, поэтому время не терпит.

Взгляд профессора прошелся по головам учеников и остановился на ряду у окна.

— Начнем с первых парт. Господин Лютов, какие предметы, кроме обязательных, вы выбираете?

Не глядя в пергаментный лист, словно он уже давно знал наизусть перечень предметов, которые будет изучать в Старшем Думе, Лютов отчеканил:

— Инверсии, искусство боевой магии, искусство метаморфоз, зельеварение и левитацию.

Альбина сделала пометку в журнале.

— Итого восемь. Госпожа Волчек?

— Инверсии, зельеварение, искусство метаморфоз и астрология, — ответила соседка Лютова по парте.

— Итого семь. — Альбина перевела взгляд на соседний ряд. — Господин Берман?

— Инверсии, история магии, тайнопись и зельеварение, — делая паузы, чтобы свериться с перечнем, ответил Яшка.

— Семь. Госпожа Векша?

— Инверсии, магические музыкальные инструменты, тайнопись и зельеварение.

— Семь. Господин Капустин?..

С интересом слушая, какие предметы выбирали белорогие и златоделы, Мила чуть не прозевала момент, когда Альбина дошла до их парты.

— Господин Лапшин?

— Инверсии, тайнопись, левитация и зельеварение, — без задержки ответил Ромка.

— Семь. Госпожа Рудик?

— То же самое.

— Семь. Госпожа Ясколка?..

К завершению «раздачи слонов», как Мила про себя обозвала выбор предметов на будущие четыре года, стали очевидными две вещи. Во-первых, ей не придется расставаться с Ромкой, поскольку они выбрали одни и те же предметы. Это радовало. Да и с Белкой она не будет ходить вместе только на левитацию. А во-вторых, семь предметов из семи она будет изучать в одном классе с Лютовым. И это уже не радовало вовсе. Если раньше ей достаточно было его просто не замечать, то теперь, после случившегося весной, ненависть к нему переполняла все ее существо. Видя его так часто, она не сможет не вспоминать о Гарике, о том, что его больше нет. И, конечно, о том, что в этом есть и вина Лютова.

Была и еще одна маленькая радость, которая скрашивала неприятные перспективы частых встреч с Лютовым — Миле больше не придется посещать алхимию и терпеть придирки Амальгамы Мендель. Она испытала немалое облегчение, узнав, что алхимия для меченосцев Старшего Дума не является обязательным предметом. А уж выбирать этот предмет по своей собственной воле она не стала бы ни за какие деньги.

Альбина попросила полчаса посидеть тихо и воздержаться от разговоров, чтобы не мешать ей составлять для них расписание на текущую неделю. По прошествии этого времени она встала из-за стола и первым делом обратилась к Белке.

— Госпожа Векша, я вынуждена вас огорчить. Вы подали заявление на продолжение обучения у профессора Лирохвоста, но кроме вас никто не выразил такого желания. К сожалению, группа не может состоять из одного человека. Я думаю, вы это понимаете. Рекомендую вам посещать историю магии. Как раз дополните группу, там недобор. Согласны?

Белка, грустно вздохнув, кивнула.

— Хорошо, — ответила Альбина и взяла в руки пачку пергаментных листов, края которых сворачивались сувоями. — Сейчас я пройдусь по рядам и каждому вручу его расписание на неделю…

После звонка Мила с Белкой вышли из класса первыми и остановились чуть в стороне, поджидая Ромку, который почему-то задержался. Мила смотрела на дверь, наблюдая, как в коридор по очереди выходят Капустин с Анфисой, Бледо в одиночестве — Мила махнула ему рукой и поздоровалась, он ответил тем же, — Яшка с Иларием, Крылан и Грызов, Воронов и Алюмина. Когда в дверном проеме появился Лютов, Мила непроизвольно сжала кисти рук, скрещенных на груди, в кулаки. Следом в коридор вышла девушка, которая сидела с ним в классе за одной партой. Мила сначала вытянула брови от удивления, а потом, не удержавшись, скривилась, когда заметила, каким влюбленным взглядом девушка уставилась на профиль Лютова. Мила уже хотела отвернуться, когда Лютов вдруг посмотрел прямо на нее, как всегда с ненавистью и неприязнью, потом повернул лицо к стоящей чуть позади него девушке и резко, даже грубовато взял ее за руку. После чего он снова косо глянул на Милу и, крепко держа ладонь девушки в своей, повел ее к лестнице.

— Девушка Лютова, — раздался рядом голос Белки.

— Я ее не помню, — сказала Мила. — Она новенькая в Думгроте?

— Да нет, просто ты ее не замечала. Ее зовут Агния Волчек.

— А ты откуда ее знаешь? — удивилась Мила.

Белка пожала плечами.

— Она тоже куратор, у наших первокурсников, между прочим, — меченосцев. Мы с ней в День Распределения в «Перевернутой ступе» встретились. Пока ждали, когда первогодки соберутся, познакомились, пообщались немного.

— Понятно, — сказала Мила и тут же озадаченно хмыкнула. — Странно, я только сейчас подумала… Никогда раньше не видела Лютова с девушкой. Он что, до сих пор ни с кем не встречался?

Белка издала странный звук.

— Вообще-то встречался. — Она прищурила один глаз, посмотрела куда-то вверх и как по заученному заговорила: — На третьем курсе его девушкой была Оксана Галик, она сейчас на шестом. В прошлом году он встречался с Сати Балаклавой — перешла на четвертый. Потом они расстались, и в конце года его девушкой была Ира Скиба. Все из Золотого глаза. Кажется, он только со своими встречается.

Мила смотрела на подругу округлившимися от удивления глазами. Заметив это, Белка смутилась и покраснела.

— Анжела с Кристиной все время сплетничали. Они всех обсуждали, ну и Лютова тоже, — оправдываясь, сказала она. — Тебе в спальне через меня не слышно было, а моя кровать стояла рядом с кроватью Анжелы…

Мила передернула плечами.

— Неважно. Мне все равно. Я просто не замечала его с девушкой никогда, вот и удивилась.

Мила проследила взглядом за уходящими златоделами: Лютов держал Агнию за руку так, словно вел на цепи.

Белка последовала примеру Милы. Провожая взглядом эту парочку, она озадаченно сказала:

— Ну… мне кажется, ты не замечала, потому что он никогда этого так не демонстрировал.

— В смысле? — не поняла Мила.

— Ну… — Белка явно чувствовала себя неловко. — Разве не очевидно, что он как будто… как сказать… как будто хочет, чтобы все увидели, что он встречается с Агнией. Он ее… напоказ выставляет. Тебе так не показалось?

Мила вспомнила, как Лютов взял Агнию за руку. В этом и правда было что-то демонстративное. Внезапно у нее в голове промелькнула странная мысль. Мила удивленно хмыкнула.

— Знаешь, кажется, ты права.

— Да?

— Я думаю, это из-за меня.

— Почему из-за тебя? — нахмурилась Белка.

— Я сказала ему, что он никому не нужен, а это его больная мозоль. Он ведь и ненавидит меня так сильно, потому что сто лет назад, когда мы еще даже на первый курс не поступили, я сказала ему, что он не нужен своим родителям. А в тот день, когда меня выпустили из Менгира, во время нашей последней стычки, я сказала ему, что он никому не нужен. Вот он, чтобы доказать, что это не так, и демонстрирует теперь Агнию, которая смотрит на него со щенячьей преданностью.

— Но Агния ведь на самом деле в него влюблена. Это же видно.

— Видно, — согласилась Мила и с недоумением добавила: — Что она в нем только нашла, непонятно.

Белка немного помолчала, потом негромко произнесла:

— Многим девчонкам нравятся красивые парни.

Мила скривилась.

— О Боже, только не говори, что ты сейчас имела в виду Лютова.

Белка смущенно покосилась на Милу и сразу отвела глаза.

— Знаешь, ваша вражда не отменяет того, что Нил очень привлекателен внешне…

— Да при чем тут внешность! — вспылила Мила. — Лютов урод, каких поискать!

— Как скажешь, — примирительно ответила Белка. — Я просто говорю, что о нем думают другие…

— Мне все равно, что о нем думают другие, — отрезала Мила. — И мне надоело о нем говорить. Много чести. Вон Ромка идет, наконец. Чего он так долго, мы на следующий урок опоздаем. Кстати, что у нас там?

Мила развернула свиток с расписанием, который вручила ей Альбина.

— У меня сейчас сдвоенное искусство боевой магии. А у тебя? Наверное, тоже, боевая магия ведь для нас обяза… — Мила нахмурилась и еще раз заглянула в свиток, решив, что ей показалось, но все было верно. — Подожди, Белка, как у нас может быть боевая магия, если Гурий в Доме Знахарей?

Белка поджала губы, словно ей было неловко, и ответила:

— Фреди.

— Что — Фреди? — непонимающе уставилась на нее Мила.

— Он будет заменять профессора Безродного, пока тот не поправится, — объяснила Белка.

— А-а-а, понятно, — деревянным голосом протянула Мила. — Это хорошо. Фреди справится. Я уверена.

Белка вздохнула и взволнованно заговорила:

— Только не подумай, что Фреди сам захотел, его Владыка Велемир попросил…

— Белка, я ничего плохого никогда не подумаю о Фреди, — поспешно остановила ее Мила и тоже вздохнула. — Просто вспомнила о Гурии. О том, что он лежит там… — Она на секунду прикрыла веки и тут же тряхнула головой. — Если бы я знала, что нужно сделать, чтобы он побыстрее очнулся, я бы сделала. Это ужасно, когда не знаешь, как помочь.

— Как он? — сочувственно спросила Белка. — Хоть какие-то изменения к лучшему есть?

Мила отрицательно качнула головой.

— Нет. Полмесяца прошло — и никаких изменений. Акулина почти не отходит от него — боится оставить одного. Она бы, наверное, уволилась из Думгрота, но Велемир попросил ее этого не делать и устроил так, чтобы возле палаты Гурия все время дежурил кто-то из доверенных ему людей. Странно, что об этом не позаботилась милиция Троллинбурга. А ведь они подчиняются Мстиславу.

— Вы о чем? — подойдя, спросил Лапшин.

— О том, что нас ждет Фреди, — ответила Мила, двигаясь к лестнице, и на ходу перескакивая на другую тему, спросила: — Чего ты застрял там? Мы заждались.

— У меня было личное дело, — с невозмутимой усмешкой ответил Ромка.

— А разве твое личное дело не вышло из класса вместе с Капустиным? — удивилась Мила.

— Не понимаю, о чем ты, — с честным видом соврал Ромка, но Мила не успела ни о чем спросить — настала Ромкина очередь менять тему: — А что там насчет Фреди?

— Сейчас сам увидишь, — сказала она и, украдкой покосившись на Белку, заметила, как та смущенно улыбнулась.

Когда Мила, Ромка и Белка вошли в класс искусства боевой магии, здесь, похоже, уже собралась вся группа. Яшка с Иларием возле одного из окон общались с Капустиным, Анфисой и еще одним парнем из белорогих, имени которого Мила не знала. Чуть дальше расположились златоделы. Лютов сидел на подоконнике, остальные стояли рядом. Мила заметила, что девушки Лютова в их компании не было. Кажется, искусство боевой магии она не включила в свою программу, а для златоделов этот предмет обязательным не являлся. И тем не менее, за исключением Агнии, все остальные пятикурсники из Золотого глаза были здесь. Бледо, как всегда, держался особняком и стоял в стороне от своих однокашников.

— Фреди в кабинете, — шепотом сказала друзьям Белка. — Пошли зайдем к нему.

Следом за Белкой и Ромкой Мила вошла в маленький кабинет, смежный с аудиторией для занятий. Стол, шкафы, единственное окно — здесь было тесно и сыро из-за непрекращающихся дождей, но все же уютно. Непроизвольно Мила бросила взгляд туда, где раньше стояло накрытое темным покрывалом большое зеркало — Мемория, оставшаяся в наследство Гурию от сестры Лизы после ее смерти.

Посреди кабинета, перед столом, стоял Фреди. Он изучал очень длинный пергаментный лист, нижняя часть которого лежала на полу, свернувшись сувоем. В первый момент Мила почувствовала что-то похожее на ревность — для нее это был кабинет Гурия. Может быть, даже, какой-то частью своего сознания Мила безотчетно надеялась, что вот сейчас она войдет в эту комнату, увидит здесь Гурия, он повернется к ней и по-дружески улыбнется своей привычной, немного усталой, но неизменно доброжелательной улыбкой.

Мила мысленно одернула себя — Фреди не был виноват в том, что случилось с Гурием, его место он занял не по своему желанию. К тому же для Фреди это было так естественно: помогать, когда просят о помощи.

— Профессор, можно к вам? — с преувеличенной важностью спросил Ромка.

Фреди поднял глаза и улыбнулся.

— Заходите, — ответил он и перекинул пергаментный лист через столешницу, чтобы тот не сполз на пол.

— Что ты делаешь? — спросила у брата Белка и тут же чихнула — видимо, сырость этого кабинета уже добралась до Белкиного носа; глядя на подругу, Мила поежилась.

— Изучаю программу обучения на сентябрь, — он указал жестом на отложенный только что пергамент. — Профессор Безродный успел составить программу на все первое полугодие, но я надеюсь, что он скоро поправится, и заглядывать в таблицу октября мне уже не понадобится.

Фреди нашел взглядом Милу.

— Здравствуй, Мила. Как твои дела? — спросил он.

Мила не сразу сообразила, что он имеет в виду, но спустя пару секунд до нее дошло.

— А, ты, наверное, о суде? Ну… Вирт вчера прислал письмо. Первое заседание назначено на седьмое. Ему удалось добиться, чтобы дело возглавил Магический Синод.

— Да, Платина говорила об этом, — сказал Фреди. — Это очень хорошо, Нобиль знает, что делает.

— Кстати, спасибо, что попросил Платину защищать меня, — благодарно сказала Мила.

— Я не просил, — качнул головой Фреди. — Мы говорили о тебе, думали, как тебе помочь, и Платина решила, что должна попытаться выступить твоим Защитником.

— В любом случае, спасибо, — улыбнулась Мила.

Фреди сдержанно кивнул.

— Ты до сих пор без магического проводника? — спросил он, глянув на ее руки.

— Угу, — не скрывая своего огорчения, промычала Мила. — Моя старая волшебная палочка осталась в Плутихе, а мне запрещено покидать Троллинбург, так что съездить за ней не получится. Альбина предлагала выдать мне новый перстень, но тогда я уже не смогу пользоваться прежним…

— Потому что связать себя кабалой с несколькими магическими проводниками может только сильный маг, — сказал Фреди. — У тебя пока сил на это не хватит.

— Ну вот, — угрюмо кивнула Мила, — поэтому я и отказалась. Вирт обещал вернуть карбункул, чтобы я снова могла им пользоваться. Я подожду.

Фреди потер рукой подбородок и кашлянул.

— Мила, у тебя есть какие-нибудь мысли по поводу того, как ты будешь заниматься на сегодняшнем уроке без магического проводника?

Мила растерянно посмотрела на Фреди.

— Ну… я думала… может быть, ты… разрешишь мне сегодня просто посмотреть, как занимаются другие?

Фреди категорично покачал головой.

— Нет, бездельничать не будешь.

— Но Фреди… — попробовала возразить Мила, однако он ее уже не слушал.

Подойдя к одному из шкафов, Фреди принялся что-то искать там. Мила с мольбой взглянула на друзей. Ромка с усмешкой пожал плечами, а Белка виновато сложила брови домиком и снова чихнула — кажется, у нее начинался насморк.

— Ты что, Фреди не знаешь? — шепотом спросил Ромка, наклонившись к Миле. — Учиться, учиться и еще раз учиться. Это же святое, а ты — «посмотреть».

Фреди наконец отошел от шкафа и вернулся к ребятам.

— Вот. Ты можешь позаниматься с этим.

Заметив, что он протягивает ей какую-то вещь, Мила опустила глаза. В правой руке Фреди держал коричневую волшебную палочку: толстую, громоздкую, грубо вытесанную и слишком длинную, не меньше семнадцати дюймов!

— Насколько я в этом разбираюсь, она из дуба, — сказал Фреди, разглядывая палочку; на его лице отразилось мимолетное колебание. — Правда, мне кажется, что она больше подошла бы для мальчика. М-м-м, даже, скорее, для взрослого мужчины… наверное, ею пользовался кто-то из бывших учителей.

— Очень бывших, — вставил Ромка. — На вид она старше того древнего дерева у нас в Дубовом зале.

Фреди снова внимательно глянул на палочку и твердо качнул головой:

— Нет, не старше. Одного возраста, возможно.

Мила вытаращилась на него в ужасе.

— Э-э-э, Фреди, а, может быть, она давно не работает?

— Мила, это перегоревшая лампочка не работает, а волшебный предмет либо способен источать магию, либо он не волшебный, — наставительно сообщил Фреди.

Он поднял вверх руку с палочкой и произнес:

— Ксеротерм!

Дубовое острие выстрелило порцией желтоватого сияния. Мила с Ромкой обменялись взглядами, пока не понимая, подействовало заклинание Фреди или нет, и оба посмотрели на Белку. Та пошмыгала носом, словно удивляясь тому, что ничего больше не мешает ей свободно дышать, и сказала:

— Так лучше. Теплее, правда? — спросила она у друзей. — Эта сырость меня просто убивала.

Фреди тем временем вложил Миле в руки дубовую палочку.

— Сегодня ты сможешь позаниматься с ней.

Мила повертела ее в руке, приноравливаясь, и обреченно вздохнула.

На первом в новом учебном году уроке боевой магии осваивали Чары Щита. Первым делом Фреди сообщил, что на пятом курсе студенты по-прежнему ограничатся изучением защитной магии, поэтому использование во время занятий атакующих приемов, за исключением дозволенных преподавателем, будет наказываться.

По всей видимости, до Фреди дошли слухи о недавнем столкновении Милы с Лютовым и Вороновым. Она даже догадывалась, какая сорока принесла ему на хвосте всю историю вместе с самыми кровавыми подробностями. Тем не менее, когда Фреди разбивал студентов по парам, чтобы попрактиковаться в заклинаниях, Мила была благодарна и ему, и той самой сороке, которой, вне всяких сомнений, была Белка.

В качестве напарника Лютову достался Капустин, а Воронову — Иларий. Обе пары Фреди отослал тренироваться в дальний конец аудитории. Миле пару составил Бледо, Ромке — Виталик Грызов, а Белке — парень из белорогих, которого звали Назар Черемша. Велев всем шестерым работать с заклинаниями поблизости от учительского кабинета, остальных Фреди отправил на середину класса.

Так как магических щитов оказалось несколько разновидностей, то разобраться в них и запомнить, какое заклинание в каком случае нужно использовать, было не слишком просто. К тому же с дубовой палочкой, которую дал Фреди, у Милы все шло наперекосяк. Она была слишком большой и неудобной — Мила никак не могла с ней сладить. Попытавшись создать самый простой щит, Кипень, который на минуту-две, не дольше, защищал от атаки белой магии, Мила нечаянно отшвырнула им Бледо к стене. Тот больно ударился, но все же ему относительно повезло — отшвырни его Мила чуть левее, и он вылетел бы в окно. Мила долго извинялась перед Бледо, но тот так упорно убеждал ее и Фреди, что с ним все хорошо, что пришлось продолжать тренировку.

Следующей ее попыткой был более сложный щит — Червлень. Произнеся нужное заклинание, Мила накрыла этим щитом почти весь четвертый этаж. В результате из соседних классов прибежали преподаватели с жалобами, что они не могут продолжать урок, потому что вся их магия блокируется чьими-то хулиганскими выходками. Фреди вежливо извинился за «хулиганские выходки» и снял щит Милы, после чего посмотрел на нее, едва заметно нахмурившись. То ли он был недоволен действием дубовой волшебной палочки, то ли тем, что у Милы совершенно не получалось эту палочку контролировать — в любом случае Мила расстроилась. В итоге такие сложные щиты, как Пурпур, а уж тем более Чернь, она создавать даже не пыталась.

Вдобавок к этому Лютов и Воронов, обнаружив, чем Мила пользуется вместо своего волшебного перстня, начали откровенно потешаться над ней. Воронов театрально корчился, усиленно изображая, что помирает со смеху, из-за чего нечаянно ослабил свой щит. Иларий решил, что Воронов обойдется без поблажек, и пробил его щит Зудящими Чарами. После этого, одержимо расчесывая все места на теле, Воронов даже не глядел в сторону Милы — ему было не до нее.

Хуже было с Лютовым. Мила не видела, чтобы Капустину хоть раз удалось пробить его щит, но при этом без конца ловила на себе насмешливые взгляды племянника Амальгамы.

К досаде Милы, травлю этой парочки поддержали все златоделы, кроме, разумеется, Бледо. Хихикала Алюмина, довольно громко спрашивая тренирующегося поблизости Крылана: «Интересно, зачем Рудик притащила с собой это бревно?» или: «Она этим бревном убьет Квита, надо ей хоть спасибо сказать, что ли».

Грызов, тренирующийся в паре с Ромкой, донимал его вопросами: «Слушай, твоя подруга эту ветку случайно не от дерева в Дубовом зале отломала? Можешь ее попросить, чтобы она слазила на него еще разок и мне такую же притащила? Убойная штука…». Ромка не стал долго терпеть эту болтовню и, легко обнаружив брешь в щите Грызова, пробил его заклинанием икоты. В итоге Грызов до конца урока икал так сильно, что не смог больше вымолвить ни слова.

Когда прозвенел звонок, Мила вздохнула с облегчением. Впервые на боевой магии она радовалась окончанию урока. Поторопившись к выходу, в дверях она столкнулась с Лютовым. Он холодно усмехался, но Миле почему-то казалось, что в этот момент он от души веселится.

— Рудик, тебе не тяжело? — Он с коротким смешком покосился на дубовую палочку в ее руке. — Неужели у тебя нет парня, который носил бы за тобой твою дубину? О, прости-прости, все время забываю, что он умер.

Горло Милы сдавило стальным обручем. Взяв себя в руки, она жестко парировала:

— По крайней мере, ему не приходилось водить меня на цепи, как ты водишь Агнию. — Она невозмутимо пожала плечами. — Оно и понятно — какая девушка пойдет с тобой по доброй воле… О, прости-прости, это была твоя рука? А мне показалось, цепь.

Заметив, как лицо Лютова побелело от злости, а черные глаза сузились до узких щелей, Мила не стала дожидаться от него ответа. Она грубо отпихнула его и вышла в коридор.

Ее переполняла ненависть, и пока Мила быстрым шагом спускалась по лестнице, в голове, заглушая все мысли, нарастал звук пилы. В конце концов пила зазвучала внутри ее черепа так громко, что сквозь невыносимое жужжание можно было разобрать только одно слово: «Сволочь! Сволочь! Сволочь!».

Придя в себя у кабинета левитации, Мила лишь тогда обратила внимание на дубовую палочку, которую по-прежнему держала в руках. Мысленно ругая себя, что не отдала ее Фреди, когда закончился урок боевой магии, она стянула со спины рюкзак, раскрыла его и со злостью бросила палочку к учебникам и свиткам.

Фреди, конечно, хотел как лучше, но Мила твердо решила: если Вирт не вернет ей карбункул до следующего занятия по боевой магии, она, пожалуй, рискнет прогулять урок. Одно она знала наверняка — эту палочку она больше в руки не возьмет.

На левитации и сдвоенном уроке антропософии Мила старалась не смотреть в сторону Лютова. Она представила себе, что по дороге с боевой магии он распался на молекулы и теперь невидим и вообще практически не существует.

Когда после окончания уроков Мила вместе с Ромкой, Яшкой и Иларием (Белка задержалась по кураторским делам) вышла из Думгрота, к ней подошел Сергей Капустин.

— Привет, Мила, — улыбнулся он.

— Привет, Сергей.

— Слушай… — Он нахмурился и на секунду опустил взгляд, потом посмотрел пристально и сказал: — Мне жаль, что так случилось с Гариком. Он был лучшим среди златоделов. В смысле, не как маг… хотя и это тоже… просто как человек. Я только хотел тебе сказать, что мне жаль.

Мила сглотнула.

— Мне тоже, — деревянным голосом осилила выговорить она.

— Я слышал, в чем тебя обвиняют, — продолжал Сергей.

Мила внутренне напряглась — неужели об этом уже знает весь Думгрот?!

— Я уверен, что все это ерунда, какая-то ошибка, — твердо сказал Сергей. — Надеюсь, они во всем разберутся и оставят тебя в покое.

Миле показалось, что Сергей искренне сочувствовал ей.

— Удачи, — кивнул он.

— Спасибо.

Мила смотрела вслед Сергею, пытаясь не позволить мрачным мыслям снова загнать ее в самый темный уголок сознания. Однако сильно стараться ей не понадобилось — помощь пришла извне. Широко распахнув глаза от удивления, она увидела, как Сергей подошел к стоящей неподалеку Анфисе и они поцеловались. Мила медленно перевела взгляд на стоящего в шаге от нее Ромку и дернула его за локоть, привлекая к себе внимание.

— Я что-то пропустила?

Ромка отвлекся от разговора с Иларием и уставился на нее с недоумением.

— Ты о чем?

Мила ткнула пальцем в сторону Анфисы и Сергея, которые в этот момент, взявшись за руки, направились в сторону каменной лестницы, спускающейся с Думгротского холма к усадьбе «Конская голова».

— А, ты об этом, — проследив взглядом в том же направлении, протянул Ромка. — Ну да, мы с Анфисой разбежались.

— Чего вдруг?

Ромка скривился.

— Она меня достала своей ревностью. Заявила, что я слишком много говорю о тебе. А о чем я еще должен был говорить, когда тебя заперли в Менгире?! — возмущенно воскликнул он. — Мы все тогда думали только о том, как тебя оттуда вытащить. Она просто ни черта не понимает!

— Ты что, ее бросил? — догадавшись, охнула Мила.

— Ой, — Ромка закатил глаза к небу, — вот только не надо, а! Она быстро нашла мне замену. Капустин давно дежурил, готовый подставить плечо, в которое Анфиса сможет поплакаться, когда мы с ней поссоримся. Он в нее с первого курса влюблен. Это она мне сама сказала. Пока мы с ней встречались, он все время околачивался поблизости и достал меня своими ревнивыми взглядами. Они с Анфисой идеальная пара. Пусть хоть до смерти теперь друг друга заревнуют. А я умыл руки.

Мила озадаченно покачала головой. У нее давно сложилось впечатление, что Капустин недолюбливает Ромку. Она только никак не могла понять, из-за чего. Теперь причина всплыла на поверхность.

— Слушай, Ромка, извини, — виновато начала Мила, — из-за меня ты расстался со своей девушкой…

Она вдруг заметила, что Лапшин ее не слушает. Повернув голову, он смотрел куда-то в сторону.

— Ромка!

— А? — вскинулся он, поворачивая рассеянный взгляд опять к Миле. — Ты что-то сказала?

И не дожидаясь ответа, выпалил:

— Мила, слушай, вон Белка идет — составит тебе компанию до Львиного зева. А у меня дела. Давай, до вечера!

Она не успела даже рта раскрыть, чтобы что-то сказать, как Ромка уже был далеко. Лавируя между группами студентов Думгрота, он сбежал с холма. Мила видела, как он быстро подошел к ожидающей кого-то девушке, в которой она почти тотчас узнала Яну Ясколку. Раскрыв рот, Мила удивленно наблюдала, как Ромка обнял просиявшую в улыбке Яну за плечи, а она его за талию и они в обнимку направились в сторону центра города.

— Что, удивляешься моральному облику Лапшина? — раздался рядом ехидный голос Белки.

— Ромка теперь встречается с Яной? — недоверчиво спросила Мила.

— А что, не видно?

— Когда он успел?!

— А он шустрый.

— Но Яна же подруга Анфисы! — Мила не могла никак побороть удивление.

— А я о чем говорю?! — на высокой ноте возмутилась Белка. — Налицо моральное разложение.

Мила повернулась к подруге.

— Ты этих слов от Фреди нахваталась?

— Угу, — с готовностью кивнула Белка.

Мила с подозрением покосилась на подругу:

— А ты ведь уже знала, что Ромка встречается с Яной. — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Та смущенно ответила:

— Ну да, знала.

— Откуда? Не сам же он тебе сказал!

— Не он, конечно. — Белка помялась. — Просто Яна — она тоже куратор, у первокурсников-златоделов, и мы…

— Вы встретились с ней в «Перевернутой ступе» в День Распределения, познакомились, пообщались, — закончила за нее Мила.

— Да, — выдохнула Белка.

— Чудная у тебя кураторская компания сложилась: с одной стороны девушка Лапшина, с другой — девушка Лютова. Очаровательно.

Мила не сдержалась и хихикнула. Подумав, что ее смех вышел каким-то нервным, она тут же оборвала его и без выражения сказала:

— Ну что, идем в Львиный зев?

Белка пожала плечами.

— Идем. Яшка с Иларием недалеко ушли — успеем догнать.

По пути вниз с Думгротского холма Мила мысленно удивлялась, как легко Ромка порвал с девушкой, с которой встречался два года, и как быстро нашел ей замену. Он ведь совершенно не переживал, расставшись с Анфисой. Единственное объяснение, которое приходило Миле в голову, — Лапшин вообще никогда не был влюблен в Анфису. Она ему, конечно же, нравилась, и… видимо, лишь нравилась — и только.

От мыслей о Ромке Милу отвлекла боль в спине — что-то при каждом шаге упиралось ей под лопатку. Мила просунула руку между спиной и рюкзаком и обнаружила, что из рюкзака выпирает что-то острое. Тотчас, закатив глаза, она догадалась, что это была дубовая волшебная палочка, которую дал ей Фреди. Остановившись, Мила дернула за руку подругу.

— Белка, мне придется вернуться. Я забыла отдать Фреди палочку.

— Да ее, наверное, не обязательно прямо сейчас возвращать, — сказала Белка. — Она может тебе и завтра на уроках понадобиться.

Мила категорично покачала головой.

— Вот уж нет! Белка, пощади, у меня от этой палочки нервный тик. Фреди сказал, что дает на сегодняшний урок, вот я ему и верну. Еще не хватало завтра с ней мучиться.

— Ну ладно, — со вздохом согласилась Белка. — Я с тобой пойду.

— Не надо, — отмахнулась Мила. — Я одна быстрее. Ты по лестницам еле-еле плетешься. Лучше иди за Яшкой и Иларием, а я сейчас мигом — еще догнать вас успею.

Не слушая слабые возражения Белки, Мила почти побежала вверх по холму.

На четвертый этаж, где находился кабинет боевой магии, Мила действительно поднялась очень быстро — коридоры и лестницы Думгрота уже опустели, и ей не пришлось пробираться сквозь толпу. Однако Милу ждало разочарование — кабинет боевой магии был закрыт. Надеясь застать Фреди в учительской, Мила бросилась обратно к лестнице, но, стоило ей отойти от двери на пару метров, как тут же пришлось сделать шаг назад.

Как они здесь очутились, для Милы было загадкой. Поднявшись сюда, она была абсолютно уверена, что этаж пуст. И тем не менее, Лютов и Воронов сейчас стояли прямо перед ней. Мила устало выдохнула и закатила глаза к потолку. Не иначе как Лютов нюхом ее чуял и шел на запах. Ну не следили же они за ней, в самом деле!

— Рем, — вальяжно прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди, протянул Лютов, — ты меня разочаровал.

Воронов вопросительно вскинул брови, посмотрев на приятеля.

— Что у Рудик с лицом, по-твоему? — спросил Лютов.

Воронов склонил голову и уставился на Милу, потом пожал плечами.

— И что? — спросил он.

— Вот именно, Рем, — раздраженно зыркнул на него Лютов. — Ничего! У нее с лицом абсолютно все в порядке.

Он резко отстранился от стены и, засунув руки в карманы, сделал пару шагов в сторону Милы. Скривился, глядя на нее с ненавистью, и произнес сквозь зубы:

— И меня это бесит, Рем.

Мила покачала головой, не веря в свое невезение. Даже дурацкая палочка Фреди осталась в рюкзаке! Впрочем, это, наверное, как раз к лучшему. Этим дубовым недоразумением она бы только рассмешила их обоих, а помочь бы себе все равно не смогла. И хорошо, что Белка не увязалась за Милой — еще бы и ей досталось. С этих гадов станется.

Воронов подошел к приятелю и стал рядом.

— Когда мы расстались с Рудик в середине августа, — продолжал Лютов, — ее лицо мне нравилось намного больше.

Воронов ухмыльнулся, видимо, припомнив свои «геройства».

— Рем, — снова позвал Лютов, привлекая внимание приятеля. — Догадайся с трех раз, что нужно сделать.

К несчастью Милы, Воронов был садистом, но не дураком, поэтому трех раз ему не понадобилось — он догадался сразу. Изобразив в уродливой гримасе смесь улыбки и отвращения, Воронов направился к Миле. Она медленно попятилась назад, рукой пытаясь нащупать ближайшую дверь — если ей удастся забежать в какой-нибудь класс и запереться там, то, может быть, сегодня повезет избежать увечий. Нащупав наконец рукой дверную ручку, Мила от досады сжала зубы, когда поняла, что класс заперт. Она продолжала пятиться, надеясь, что со следующей дверью повезет больше, когда Воронов вдруг остановился.

Злобная ухмылка сошла с его лица, сменившись озадаченностью. Маленькие, глубоко посаженные глазки забегали.

— Что-то здесь не так, Нил, — насторожился он, косясь по сторонам. — Мне это не нравится.

Лютов нахмурился и, склонив голову набок, с сомнением посмотрел на своего приятеля.

— Какого черта, Рем? — тихо и недовольно спросил он.

Воронов нервно косился по сторонам и бросал подозрительные взгляды на Милу. Казалось, что он ощущает присутствие какой-то угрозы. Мила озадаченно подняла брови, недоумевая, что случилось с приятелем Лютова, и вдруг ее осенило.

Пугало! Поведение Воронова могло объяснить только одно — татуировка Милы, спрятанная под кофтой чуть ниже левой ключицы, действовала! Воронов не видел перед собой никакой опасности, но явно ощущал беспокойство. На уроках ни Лютов, ни Воронов ничего подобного не почувствовали, потому что не собирались на Милу нападать. Но сейчас, когда от них исходила угроза, танцующее пугало, кажется, выполняло свое предназначение — оно их отпугивало!

— Рем! — Лютов начинал злиться.

— Говорю тебе, Нил, здесь что-то не так, — одержимо повторял Воронов. — Пошли отсюда.

С опаской и злостью одновременно он бросил на Милу последний взгляд из-под бровей и стал пятиться от нее. Потом повернулся и решительно направился к лестнице.

— Пошли отсюда, Нил, — на ходу повторил Воронов; он без конца боязливо оглядывался на Милу, но при этом так торопился покинуть этаж, что все время спотыкался. — Что-то здесь не так…

Лютов проводил приятеля недоверчиво-изумленным взглядом, потом повернулся к Миле. Заметив, как он на нее смотрит, Мила сделала вид, что озадачена поведением Воронова так же, как и он. Судя по выражению его лица, Лютов ни на секунду в это не поверил. Хмуро и подозрительно оглядывая ее с головы до ног, он медленно подошел ближе на несколько шагов, но все же остановился на довольно приличном расстоянии. В его взгляде проскользнули одно за другим сомнение, беспокойство и настороженность — он явно не мог понять, откуда все это взялось.

— Он прав, что-то тут не то, — задумчиво произнес Лютов и, многообещающе глянув на нее сквозь суженные щели век, покачал головой: — Но я выясню, в чем дело, Рудик. Можешь не сомневаться.

Мила не ответила, просто смотрела на него, усиленно стараясь не показать никаких эмоций, чтобы не выдать себя. Лютов повернулся к ней спиной и, не оборачиваясь, пошел за Вороновым.

Некоторое время Мила стояла на месте с ничего не выражающим лицом. Но когда шаги Лютова на лестнице стихли, она согнулась пополам и расхохоталась. Рюкзак своей тяжестью потянул ее к полу, и Миле пришлось прислониться к стене.

— «Здесь что-то не так, Нил, здесь что-то не так…», — сквозь смех передразнила она Рема Воронова. — Умора…

Мила скосила глаза на плечо и дотронулась до того места под левой ключицей, где пряталась татуировка пугала.

— Вороны с карканьем разлетелись, — сказала она с улыбкой.

Найдя наконец в себе силы отстраниться от стены, Мила сняла рюкзак, не без труда вытащила неудобно застрявшую между двумя учебниками волшебную палочку и снова взвалила рюкзак на спину. После чего направилась в учительскую, в надежде застать там Фреди.

От злосчастной дубовой палочки ей все-таки удалось избавиться. Застав Фреди в учительской, Мила вручила ему палочку, быстро произнесла «Спасибо!» и пулей вылетела из кабинета, пока Фреди не начал уговаривать ее пользоваться палочкой до возвращения карбункула.

Вечером друзья устроились в укромном уголке гостиной, в треугольнике бурых медвежьих шкур, недалеко от камина. Опять пошел дождь. Капли барабанили по стеклу с удвоенной силой, словно наверстывая потерянное время, ведь сегодня весь день было на удивление сухо. Судя по водопаду за окном, на смену дождливому лету пришла дождливая осень.

Мила рассказала друзьям о встрече с Лютовым и Вороновым после уроков. Ромку эта история очень позабавила.

— Неужели он к тебе даже подойти не смог? — восхитился Лапшин.

— Не-а, — довольно улыбнувшись, подтвердила Мила.

Ромка захихикал.

— Могу себе представить: Воронов ошалело косится по сторонам и повторяет, как попугай: «Что-то здесь не так! Что-то здесь не так!».

Ромка так уморительно передразнил Воронова, что Мила с Белкой засмеялись. Лапшин нашел взглядом Берти — он, Тимур и Пентюх сдвинули кресла у двери ближе друг к другу и, судя по книгам, раскрытым и разложенным на подлокотниках вверх корешками, планировали учить уроки. Но книги лежали сами по себе, а парни о чем-то болтали и время от времени взрывались хохотом.

— Надо Берти рассказать, — заявил Лапшин. — Ему понравится эта история с Вороновым.

— Расскажу, — пообещала Мила. — При случае. Это же была его идея насчет татуировки. Он оценит, что из этого вышло.

Представляя реакцию Берти, Мила улыбнулась и посмотрела на Ромку. К ее удивлению, веселье на лице друга сменилось серьезным и хмурым выражением. Он по-прежнему смотрел на троицу у двери.

— О чем ты думаешь? — спросила его Мила.

— Мне не дает покоя вопрос Тимура за завтраком, — угрюмо сказал Ромка. — Это как-то странно. Я хочу сказать… Какого черта ему приспичило лезть к тебе с подобными вопросами, когда вокруг столько народа?

Мила покачала головой.

— Не знаю. А об этом убийстве в газетах писали?

— Писали, — ответил Ромка. — Но летом, когда были каникулы. Так что читали это только местные. Большинство меченосцев приехало на днях из Внешнего мира, они были не в курсе… — Он многозначительно кашлянул. — До сегодняшнего утра.

— Они бы все равно узнали, — пожала плечами Мила.

— Да, но не так скоро, — возразил Ромка. — И не все сразу.

Какое-то время они молчали. По интонации друга Мила чувствовала, что тот недоговаривает.

— Ты на что-то намекаешь? — прервала молчание она.

Ромка опять кашлянул.

— Тебе не кажется, что это может быть Многолик? — спросил он, понизив голос, хотя это было и не обязательно — в ближайшей к ним компании меченосцев с первого курса ребята говорили так громко, что им даже друг друга приходилось перекрикивать.

— Какое отношение Многолик имеет к тому, что произошло за завтраком? — не поняла Мила.

— Он умеет внушать мысли, — ровным голосом ответил Ромка. — Тимур, может, и не собирался ни о чем таком тебя спрашивать. Потом вдруг появилась мысль, он и… — Ромка криво усмехнулся. — Поверь мне, от своих собственных не отличишь.

— Так это и происходит? — посмотрев на друга, спросила Мила. — Неужели совсем не чувствуешь, что мысль чужая?

Тот покачал головой.

— Нет ощущения, что кто-то влез тебе в голову, если ты это имеешь в виду, — ответил Ромка. — Это просто мысль — и все.

— Это страшно, — вмешалась в разговор Белка. — Но все-таки я не понимаю: зачем Многолику могло понадобиться внушать Тимуру чтобы он спросил… то, что он спросил. Это так… ну не знаю… незначительно, что ли.

— А внушить мне, чтобы я отказался от Соревнований, — это значительно? — спросил Ромка.

— Ну, тут понятно: он хотел заманить Милу в руины Харакса, — ответила Белка.

— Вы что, действительно не понимаете? — удивился Ромка.

— Если честно, то я тоже никак не соображу, зачем Многолику такая мелочь, как вопрос Тимура за завтраком, — скептически посмотрела на друга Мила.

Ромка нахмурился.

— А тебе не приходило в голову, что все это обвинение против тебя — дело рук Многолика?

— Зачем ему это?! — недоверчиво фыркнула Мила и вдруг выпрямилась, потрясенная внезапной мыслью. — Мстислав!

— Мстислав — что? — заинтересовался Ромка.

Мила хлопнула себя ладонью по лбу.

— Как же я об этом забыла?!

— Да о чем ты? — продолжал допытываться Лапшин.

Мила сделала глубокий вздох и посмотрела на друзей.

— Многолик говорил, что он сумел подчинить себе кого-то очень влиятельного, когда я спросила, как ему удалось устроить, чтобы последнее испытание состоялось в руинах. А потом я слышала разговор Велемира с Мстиславом. Со слов Велемира, именно Мстислав настаивал на проведении третьего испытания в развалинах Харакса. Я совсем забыла об этом… Вообще-то я об этом и не думала, мне было не до того, но теперь…

Мила посмотрела перед собой отстраненным взглядом и покивала, словно соглашаясь с мысленными выводами.

— Я думаю… Нет, я почти уверена, что Мстислав уже давно находится под влиянием Многолика.

— Мила… — Белка ошеломленно смотрела на подругу. — Ты уверена? Это… Если это правда, то…

— Я все никак не могла понять, почему Мстислав так настроен против меня, — рассуждала вслух Мила. — Но если он под влиянием Многолика — это все объясняет. И то, что он назначил Обвинителем Злату… Я хочу сказать… Откуда Мстислав может знать, как Злата ко мне относится? Откуда ему знать, что она была влюблена в Гарика и поэтому на дух меня не переносит? Вот уж не думаю, что Злата откровенничала с Владыкой. А Многолик… Он может знать все это. Все — и даже больше, ведь он способен проникнуть в голову почти к любому человеку. По крайней мере, к тем, чье сознание не защищено «Паутиной мысли» или таким сильным талисманом, как моя Метка. Но если Мстислав действительно находится под влиянием Многолика, то… — Мила озадаченно посмотрела на Ромку. — По всему выходит, что Многолик хочет, чтобы меня признали виновной в убийстве. Зачем?

— По крайней мере, если ты права и Многолик добивается именно этого, — сказал Ромка, — то становится понятно, зачем нужен был этот вопрос Тимура.

Мила вопросительно выгнула бровь.

— Зачем же?

— Выбить почву у тебя из-под ног, — ответил Ромка. — Труднее думать о том, как выпутаться из переделки, если все вокруг шушукаются у тебя за спиной, косятся на тебя и перемывают тебе косточки.

— Но ты сказал, что я это переживу, — заметила Мила.

— Ага, — ухмыльнулся Ромка. — Но Многолик не знает тебя так, как я. Твоя голова — единственная, в которую он не смог залезть даже без «Паутины мысли», потому что твоя Метка не дает ему это сделать.

— Подождите! Постойте! — воскликнула вдруг Белка. — Но с сегодняшнего дня все в Троллинбурге начали принимать «Паутину мысли»! Думаю, и Мстислав тоже! И если он выпил зелье, то он должен был освободиться от влияния Многолика!

Мила твердо покачала головой.

— Мстислав не будет принимать «Паутину мысли». Многолик этого не допустит. Он пустит в ход любые чары и все свои силы, чтобы оставить Мстислава под своим контролем. Я не знаю, как он это сделает, но… Я бы на его месте очень бы постаралась не потерять власть над таким человеком, как Мстислав. Сами подумайте: второе лицо Триумвирата, глава Судебной палаты, глава Розыскной палаты…

Белка вздохнула, а Ромка задумчиво уставился перед собой.

— Интересно, где он сейчас скрывается?

Мила покачала головой.

— Гурий так искал его… Неудивительно, что Многолик подослал к нему Некропулоса.

Задумавшись, Мила посмотрела в окно — по стеклу кривыми дорожками стекали струи воды. Какое-то время она молчала, вспоминая тот вечер в доме Гурия, когда он лежал без сознания на ступенях лестницы, а Мстислав находил все новые и новые слова, чтобы обвинить ее в преступлении.

— Что ж, — наконец прервала молчание Мила. — Первое заседание суда уже скоро. Вот тогда и увидим, как поведет себя Мстислав теперь, когда он должен принимать «Паутину мысли».

Она снова была в лесу. Среди огромных деревьев и папоротника. В коричневом сумраке, исчерченном косыми солнечными лучами. Ей почудилось, что лес узнал ее, он словно был рад ее возвращению.

Мила огляделась и увидела, что стоит на уже знакомой узкой тропе. Она вдруг услышала что-то похожее на шепот. Он раздавался из зарослей папоротника, растущего вдоль тропы чуть дальше. Шепот звал ее за собой, и Мила, не раздумывая, пошла на зов. Она чувствовала — этот таинственный шепот вовсе не желает ей зла.

Какое-то время шепот папоротника вел ее вперед. Он не удалялся, но и не позволял ей приблизиться, все время оставаясь на одинаковом расстоянии от нее. Мила прислушивалась, пытаясь различить слова, но ничего не вышло. Зато она смогла понять, что в этом шепоте был не один голос, а несколько — они то сливались, то словно перебивали друг друга. При этом Мила каким-то образом точно знала: голоса не принадлежали множеству разных существ, этот шепот сам по себе был одним цельным существом. В нем слышались одновременно возбуждение, тайна и предостережение. Но чем дальше она шла, тем тише и нерешительнее он звучал. В какой-то момент Мила вдруг поняла — скрывающийся в папоротнике шепот… боится.

Наконец деревья расступились, и Мила увидела впереди уже знакомый дом, прислоненный к стволу большой сосны, чьи ветви накрывали его словно навесом. Окна дома были заколочены досками. Все, кроме чердачного. Оно притягивало взгляд Милы, и какое-то время она, словно загипнотизированная, вглядывалась в зияющий чернотой ромб окна. У нее было чувство, что кто-то прячется там на чердаке. Прячется — и смотрит на нее из темноты. Она ощущала всем своим нутром, что этот взгляд полон злобы и ненависти.

Мила ближе подошла к дому, мысленно спрашивая себя, где же здесь дверь. Медленно и осторожно она пошла вокруг дома и вскоре обнаружила ее. Дверь была узкая, одностворчатая. Доски давно прогнили. Мила потянула за железную скобу, служившую дверной ручкой. С противным скрипом дверь отворилась. Только теперь Мила осознала, что давно уже не слышит шепота, который привел ее сюда. Почему-то это встревожило ее. Она нерешительно замерла возле открытой двери, спрашивая себя, зачем она здесь и зачем ей заходить в этот заброшенный, словно бы давно одичавший в лесной глуши дом? Но внезапно возникшая в ее сознании мысль была такой четкой и ясной, что Мила перестала сомневаться.

Попасть на чердак — вот что ей нужно. Она должна узнать, что скрывается за маленьким ромбовидным чердачным окном. Увидеть, кто прячется на чердаке. Тогда она обязательно поймет что-то важное — нечто такое, что ей просто необходимо понять.

Не колеблясь, Мила вошла в дом. Ей было боязно, но сильного страха она не ощущала, когда шаг за шагом продвигалась в глубь дома. Половицы под ногами сильно скрипели, а сумрак из глубины, наполнявший сердце этого дома, становился все ближе.

Продолжая продвигаться вперед, Мила подумала, где же здесь лестница на чердак? И почти одновременно с этой мыслью пришло кое-что еще, но уже не из ее сознания, а извне. В плотном сгустке темноты впереди нее вдруг раздался голодный звериный рык.

Дыхание застряло в горле, и Мила остановилась. Рычание раздалось снова, но уже громче. Оно исходило оттуда — из самого сердца дома, наполненного беспросветной тьмой. Мила попятилась, когда зверь снова зарычал и в темноте вспыхнули два огонька — глаза, налитые кровью. Леденящий ужас одним рывком вытолкнул из груди Милы воздух. Она резко повернулась и бросилась бежать прочь — к спасительному прямоугольнику двери, наполненному дневным светом. И словно только этого дожидаясь, зверь бросился за ней. Его рычание за ее спиной оглушало, но страх гнал Милу вперед. Она была уже близко — еще три шага и она выбежит на свет, где зверь не будет преследовать ее! Но в самый последний момент Мила зацепилась ногой за выступающую половицу и с глухим вскриком упала. Лежа ничком на полу, она повернула голову назад в тот самый миг, когда прямо на нее бросилась огромная черная тень…

Мила резко вскочила на постели. Нервно озираясь в рассветных сумерках, она лишь спустя полминуты поняла, что это был только сон. Лоб был покрыт испариной. Она вытерла его рукой и поняла, что пот холодный. И почти тотчас осознала, что ее знобит.

Только сон… А действительно ли это был всего лишь сон и больше ничего? Ведь она уже видела его: тот же лес, тот же дом, тот же невидимый зверь, который хочет напасть на нее.

Укутавшись в одеяло, Мила спрашивала себя, почему это происходит? Почему она так часто стала видеть повторяющиеся сны? Сны, которые что-то значили. Сейчас ей было сложно ответить себе, когда это началось, но она точно могла сказать, что так было не всегда. Под «всегда» Мила подразумевала то время, когда она уже знала о своем Северном Оке и, конечно, о том, что она маг.

Если бы она могла посоветоваться с кем-то… Но Гурий не приходил в сознание, а Акулину Мила не хотела отягощать еще и своими проблемами — ей и так было тяжело. Барбарис сейчас находился во Внешнем мире, да и вряд ли он смог бы помочь ей в этом вопросе. Съездить к Прозору Мила не могла из-за запрета покидать Троллинбург. Друзья, Ромка и Белка, наверняка ничего не смогли бы ей подсказать — ведь в их семьях не было ясновидящих. Мила подумала о Велемире, но… Ей было неудобно к нему обращаться. Он и так уже слишком много для нее сделал, попросив Вирта защищать ее на суде.

Словом… посоветоваться было не с кем, как бы она ни нуждалась в совете. К тому же сейчас у нее и так в жизни было слишком много сложностей. Сны… В конце концов, это может подождать.

Наблюдая сквозь прикрытые веки, как приближающийся рассвет мягким, невидимым прикосновением делает очертания предметов в комнате яснее и четче, Мила, не заметив того, провалилась в сон.

Утром, когда Мила проснулась, Белки в комнате уже не было. Повернувшись под одеялом, Мила поежилась от холода и не сразу поняла, что замерзла из-за того, что лежит на очень влажной простыне. Она вспомнила, что перед рассветом просыпалась в холодном поту. Это было не удивительно, учитывая, что причиной ее раннего пробуждения был кошмарный сон.

Мила выбралась из-под одеяла и, дрожа от холода, потянулась за одеждой. Пока она переодевалась из тонкой летней пижамы (такой же влажной, как и ее постель) в сухую школьную форму, по ее телу сновали мурашки. Сначала Мила собиралась высушить постельное белье заклинанием «Ксеротерм», но потом с досадой вспомнила, что ей нечем это сделать. Отсутствие карбункула с каждым днем все больше выбивало ее из колеи.

Все, что ей оставалось, это откинуть одеяло, а простыню повесить в ванной на бельевой веревке до вечера. С пижамой было проще — развешенная на спинке стула, она очень быстро высохнет.

Через минуту, когда простыня висела на бельевой веревке, Мила подошла к зеркалу в ванной, которое висело прямо над большой раковиной. Посмотрев на свое отражение, она отметила, что выглядит какой-то измученной и уставшей, словно ночью не спала, а действительно бродила по лесу. Видимо, кошмары не способствовали отдыху во сне.

Собрав волосы в хвост, Мила открыла кран и взяла в руки зубную щетку. Покончив с процедурой умывания, она вновь распустила волосы, но от зеркала отходить не спешила. Ей вдруг стало интересно, что сейчас поделывает ее пугало. Первые дни после нанесения татуировки Мила при каждом удобном случае проверяла, танцует пугало или нет, и заметила интересную вещь. Когда поблизости никого не было, пугало выглядело, как самая обычная татуировка, никакого отношения не имеющая к магии, — оно не двигалось. Но если недалеко, например в соседней комнате, за стеной, были люди, пугало всегда танцевало. Это напоминало некий ритуальный танец с хаотичными движениями, хотя на самом деле пугало всего лишь подпрыгивало на своей единственной ноге и качало руками, как коромыслом. И не имело значения, могут быть опасны для нее находящиеся рядом люди или нет. Были люди — был танец. Но пока что единственными, кого напугал танец на тот момент скрытого от глаз пугала, были Воронов и Лютов. Друзья не чувствовали никакого дискомфорта, находясь рядом с Милой. Как и предупреждал Шило: пугало отпугивает только тех, кто хочет причинить его хозяину вред.

Расстегнув верхние пуговицы школьной кофты, Мила оттянула немного в сторону ткань. Как она и предполагала, пугало под левой ключицей было неподвижно. Видимо, на верхнем этаже средней башни Львиного зева не осталось ни одного человека — все уже давно проснулись и спустились в столовую к завтраку.

Застегнув кофту, Мила еще раз осмотрела свое отражение в зеркале. На фоне белой простыни, висящей у нее за спиной, ее кожа казалась желтоватой, как пергамент, — румянец отсутствовал напрочь. Со вздохом Мила подумала, что ей, в общем-то, все равно, как она выглядит, и равнодушно повернулась к своему отражению спиной… В этот самый момент перед глазами все подернулось рябью, словно она заглянула в наполненную водой ванну.

Немигающим взглядом Мила уставилась на белую простыню, развешенную на бельевой веревке, — под ней один за другим проступали очертания трех неправильных овалов.

Мила осознавала: то, что она сейчас видит, нереально — это лишь видение. Но страх камнем подкатил к горлу, потому что она уже знала, что последует дальше.

В районе каждого овала, чуть ниже, заскользили по простыне длиннопалые ладони. Ткань стала прозрачной, и на Милу глянули три пары темных круглых провалов вместо глаз. Рты существ — безгубые, сшитые белыми нитками, — растянулись и наружу вырвались звуки — жуткие создания по ту сторону простыни словно задыхались. В их стонах была непереносимая мука. Их стоны обещали непереносимую муку. Одновременно.

Мила чувствовала, что из-за камня в горле и сама больше не может дышать. Не в силах отвести взгляд от раскрытых ртов с натянутыми от края до края белыми нитями, Мила усилием воли заставила себя сделать вдох. В тот же миг по телу прокатилась волна расслабления, и веки непроизвольно сомкнулись.

Когда Мила открыла глаза, перед ней не было ничего, кроме висящей на бельевой веревке белой простыни.

Мила с паническим страхом потянулась к своему горлу, словно хотела убедиться, что внутри больше нет никакого камня, сделала глубокий лихорадочный вздох и, держась подальше от собственной простыни, боком вышла из ванной.

Единственное, что действительно радовало Милу в это утро, когда она пришла в Думгрот, это возможность хотя бы на один день уроков обойтись без магического проводника. Второй парой в ее расписании значилась левитация, для которой волшебные перстни и палочки были вообще не нужны. После обеда — сдвоенное зельеварение. Мила была уверена, что если Акулина даст новое зелье, то она разрешит ей просто понаблюдать за действиями Ромки. Сомнения вызывала только первая пара Инверсий. Мила смутно представляла, в чем была суть этого предмета, но, так как возле названия в скобках было указано — «Лекция», предположила, что магический проводник, по крайней мере, сегодня, на Инверсиях ей не понадобится. Ей очень бы не хотелось, чтобы еще кто-то из преподавателей по примеру Фреди заставил бы ее заниматься с чем-то вроде той дубовой палочки, с которой она намучалась на боевой магии.

Класс, где пятикурсникам предстояло изучать курс Инверсии, находился на четвертом этаже северного крыла замка Думгрот. Сейчас здесь собрались все меченосцы, белорогие и златоделы пятого курса — ни один не отказался изучать дисциплину, преподавателем которой был профессор Шмигаль.

Инфернальность нового для пятикурсников учителя воздействовала на студентов странным образом: все сидели едва дыша. Его внешность действительно производила очень сильное впечатление: высокий, сухопарый, с глубоко посаженными черными глазами, крючковатым носом, узким, длинным лицом, с маленькой черной бородкой клинышком, а вдобавок ко всему этому — со смоляными волосами, всклокоченными так, что в прическе легко угадывалось что-то от черта, каким его изображали на старинных гравюрах… В общем, с такой внешностью профессор Шмигаль мог без проблем рассчитывать на мертвую тишину в классе, чего и добивался… одним своим присутствием.

— Доброе утро, класс, — холодным и пронзительно чистым, как журчание воды в горах, голосом сказал профессор.

Мила слегка сглотнула и, тайком повращав глазами, перехватила взгляд Ромки — обоим показалось, что после этих слов по классу пронеслось эхо. Мила была уверена, что в таком небольшом классе с относительно невысоким потолком, где стены были увешены старинными гобеленами, а окна — бархатными шторами, возникновение эха невозможно в принципе.

Косясь глазами по сторонам, Мила непроизвольно заметила в другом ряду Лютова, но тут же отвернулась, мысленно убеждая себя, что надо привыкать к этому — теперь почти на всех уроках она будет вынуждена лицезреть его ненавистную персону. Придется научиться игнорировать его, в ином случае лучше сразу бросить школу. Мысль показалась настолько нелепой, что Мила про себя решила — она обязательно научится не замечать Лютова. Нужно только придумать способ.

— На сегодняшней лекции, — говорил тем временем профессор Шмигаль, создавая негромкое, но все же уловимое слухом эхо, — я расскажу вам, что такое магические инверсии и как мы с вами будем их изучать.

Сев на высокий с подлокотниками стул, профессор закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди.

— Итак, — произнес он, — курс Инверсии — это, в сущности, совокупность наук. Я перечислю их. Это телекинез, телепортация и телепатия. Телекинез — это наука о перемещении предметов. Телепортация — перемещение человека в пространстве. Телепатия — передача и прием мыслей на расстоянии. Все эти перемещения происходят без помощи магических проводников и других наделенных магией предметов. Движущей силой магических инверсий является, конечно же, магия, но проводником этой магии в данном случае вам будет служить не кольцо или палочка, а мысль.

Скажу сразу: не все из вас овладеют в совершенстве этими науками. Какие-то вам будут даваться легче, какие-то труднее, что-то не будет даваться вовсе. Самые большие сложности у студентов обычно возникают с телепатией. К примеру, часто случается так, что студент овладевает способностью передавать свои мысли другому человеку, но принимать или, иначе говоря, считывать, чьи-то мысли удается немногим. И лишь единицы, одаренные истинным даром телепатии, способны делать это без особых усилий.

Легче всего студенты осваивают телекинез. Это удается почти всем. Что касается телепортации, то от вас будет требоваться освоить перемещение своего собственного тела в пространстве, хотя возможности этой науки гораздо шире: от перемещения в пространстве другого человека до перемещения во времени. Однако в моей учебной практике было лишь двое студентов, которым удавалось перемещать в пространстве тело другого человека, и ни одного, которому удавалось бы перемещение во времени. Правда, история знает магов, которым под силу было и такое, но это было давно. Те времена, когда колдуны были способны практически свободно повелевать временем, остались в далеком прошлом. Мы же с вами обязаны освоить хотя бы необходимый минимум.

Он прошелся взглядом по головам студентов.

— Вопросы есть?

Сидящий перед Милой и Ромкой Иларий вскинул вверх руку.

— Да, молодой человек. — Профессор сделал неопределенный жест рукой, словно позволяя ученику задать вопрос.

— Профессор, — произнес Иларий, — а вы научите нас создавать «Паутину мысли» телепатически? Это ведь намного удобнее, чем зависеть от зелья. Зачем нам его пить, если есть способы получше?

Мила удивленно уставилась на затылок Илария — ей даже в голову не приходило, что есть несколько способов создать «Паутину мысли». Судя по изогнувшейся левой брови профессора Шмигаля, он испытывал сходные чувства — он был удивлен и явно не ожидал такого вопроса. Однако профессор Шмигаль был далеко не первым преподавателем Думгрота, который столкнулся со склонностью Илария задавать неожиданные вопросы.

— Ваше имя? — спросил профессор.

— Иларий Кроха, — с готовностью ответил однокашник Милы.

— Что ж, господин Кроха, — вперив в пытливого ученика взгляд своих инфернальных глаз, сказал преподаватель магических инверсий, — вы правы: создать «Паутину мысли» можно и с помощью телепатии. Однако к этой науке мы с вами подойдем несколько позже — на седьмом курсе Думгрота, поскольку именно это предусмотрено программой обучения. Уверяю вас, на данный момент подавляющее большинство ваших соучеников элементарно не смогут освоить даже азы телепатии. Но главная причина, почему Триумвират отдал предпочтение зелью, это тот факт, что с его помощью можно контролировать тотальную защиту сознания жителей Таврики. Телепатическое же создание «Паутины мысли» не поддается контролю извне. Иными словами, только сам маг знает, защитил ли он свой разум или оставил его открытым. В условиях грозящей всем нам опасности власти не могут оставить ситуацию бесконтрольной. Я вполне ответил на ваш вопрос?

Иларий откинулся на стуле. Судя по напряженно приподнятым плечам, он был не в восторге от того, что его контролируют. Тем не менее он ответил:

— Да, спасибо, профессор.

— Прекрасно, — флегматично отозвался профессор Шмигаль. — Вопросов больше нет?

Мила никак не могла привыкнуть к тому, что за каждым его словом, словно по пятам, следует едва слышимое и абсолютно неуместное в данной обстановке эхо.

— В таком случае, переходим непосредственно к предмету. На пятом курсе мы с вами будем осваивать телекинез. На шестом перейдем к телепортации. И, как было сказано ранее, только с седьмого курса начнем изучать телепатию. А теперь, когда вы ознакомлены с кратким планом работы, вам предстоит законспектировать главные правила телекинеза…

Сразу после обеда Мила, Ромка и Белка поспешили занять Летающую беседку. Мила хотела рассказать друзьям о своих последних видениях, но так, чтобы ее никто случайно не подслушал. Ей начинало казаться, что ее Северное Око дало сбой или она просто спятила — слишком сложно было поверить, что существа, которых она видела уже дважды в видениях, действительно реальны.

Когда Мила закончила, беседка пролетала высоко над «Слепой курицей», приближаясь к Главной площади Троллинбурга — впереди выныривала из городских тополей голова каменного тролля.

— Никогда не слышал о таких жутких тварях, — хмуро сказал Ромка.

Мила перевела взгляд на Белку.

— Я тоже, — покачала головой та.

— К волшебным животным они никакого отношения не имеют, это ясно как день, — рассуждал вслух Ромка. — На призраков они, по твоему описанию, тоже не тянут. Призраки сохраняют ту внешность, которую имели при жизни.

Мила насупилась, нервно кусая губы.

— Вообще-то, они чем-то были похожи на людей, — задумчиво сказала она. — Ну то есть… что-то похожее на глаза, рты у них было… отдаленно… но похожее… Форма головы как у человека… Руки… Я даже, кажется, видела что-то вроде плеч… А дальше все плыло — никаких очертаний.

Ромка отчетливо хмыкнул. Мила подняла на него глаза, ожидая, что он скажет. Лапшин молча смотрел в пол беседки, его брови сошлись на переносице, рот упрямо сжался — явный призрак настойчивого поиска решения или отгадки.

— Знаешь, Мила, — наконец сказал он, — есть чертова прорва всяких тварей, с которыми мы никогда не сталкивались. К примеру, чернокнижники умеют вызывать демонов. Да, самых настоящих, — вставил он в ответ на испуганное «ох!» Белки. — Но я слышал, что демоны обычно невидимы. Ну… вроде того, что… для нашего зрения они вообще не имеют внешней оболочки… или чего-то похожего. Некоторых из них могут видеть только чернокнижники, некоторых — только те, кто их призывает… Там что-то вроде… Чтобы вызвать демона, надо самому измениться, и тогда, вроде бы, будешь их видеть, потому что твое зрение уже будет не совсем… человеческое… Короче, там так все запутано, что я не объясню нормально. Тебе бы Лютов обстоятельно лекцию прочел. Зуб даю, эти слухи, что он балуется черной магией, не на пустом месте возникли…

Мила отвела взгляд. Наверное, Ромка заметил, как она помрачнела, потому что поспешил добавить:

— Забудь о нем. Просто в тему вспомнил. Короче, я точно знаю, что, если маг практикует только белую магию, он не сможет видеть демонов. Так что я не думаю, что эти существа демоны… то есть, я хочу сказать, ты же не сможешь их увидеть. Хотя по описанию… Нет, я понятия не имею, как выглядят демоны, но эти, из твоих видений… Это что-то чужеродное. Я бы скорее предположил, что где-нибудь в руинах Харакса такие запросто могут водиться, судя по твоим рассказам об этом местечке… О, черт… Прости…

Мила даже не заметила, в какой момент потеряла контроль над собой. Лишь услышав, как Ромка извиняется, она осознала, что стоит, крепко зажмурив глаза, и не видит ничего вокруг, а в голове у нее картинка: чужеродный город из черного камня, созданный не человеческими руками, бассейн фонтана, в котором вода бьет снизу вверх, и фигура внутри застывающего льдом водяного столба…

— Мила!

Она почувствовала, как Ромка потряс ее плечо.

— Эй, эй, эй! Открой глаза, а? Блин, я вырву себе язык, клянусь, — сокрушался он, обращаясь больше к себе, чем к ней.

— Я в порядке, — пробормотала Мила, заставляя себя разжать веки.

— Действительно? — с сомнением спросил Ромка.

— Нет, — покачала головой Мила. — Нет, я не в порядке. Но мы не будем об этом, ладно?

Впервые это воспоминание предстало перед ней так ясно и отчетливо, словно наяву. Мила не знала, почему это случилось именно сейчас, и не желала разбираться. Она только хотела, чтобы оно ушло прочь и никогда не возвращалось, хотя и чувствовала, что надеется на это зря. Конечно же, оно вернется.

— Значит, ты думаешь, это не демоны? — спросила она Ромку, обнимая себя руками: для вида — как будто пыталась прикрыться от прохладного ветра, который обдувал высоко летящую беседку; на самом деле — чтобы замаскировать внезапный порыв собственного тела свернуться клубочком, спрятаться от внешнего мира.

— Нет, — Ромка покачал головой. — Не демоны. Не призраки. А что?.. Ну, можно попробовать покопаться в «Онтологии нечисти». Там столько разновидностей всяких тварей, вот только… — Ромка вздохнул. — Не зная ничего, кроме того, как они выглядят… По описанию внешности в «Онтологии» можно искать их целую вечность. — Он пожал плечами. — Ладно. Попытка не пытка.

— Знаете, что? — напомнила о себе Белка. — Я предлагаю спросить у Фреди.

Ромка с Милой разом повернули к ней головы. Белка смущенно пожала плечами.

— Что? Ведь не обязательно говорить ему, что речь идет о твоих видениях. Можно сказать, будто кто-то рассказывал об этих существах, а нам… ну, допустим, мне… стало интересно, существуют ли они взаправду или это только выдумки. Просто… Почему бы не спросить? Фреди ведь столько всего знает…

Мила улыбнулась. Некоторые вещи оставались неизменными, даже если мир переворачивался с ног на голову, даже если мир рушился. Когда что-то нужно было узнать — они всегда шли к Фреди Векше. Она кивнула и поправила подругу:

— Фреди знает все.

Однако ее ждало разочарование. Еще до окончания перерыва Белка успела наведаться в учительскую к своему старшему брату. Вернулась она с неутешительными новостями — Фреди ничего не было известно о созданиях, похожих на тех, которых Миле показало ее Северное Око.

Это по-настоящему озадачило не только Милу, но и Ромку, а особенно Белку, которая еще больше, чем ее друзья, привыкла к всезнанию Фреди. Ромка заявил, что при таком раскладе даже «Онтологию нечисти» листать бессмысленно, потому что Фреди Векша наверняка знает ее наизусть. Если бы там было что-то похожее, он бы помнил.

Неспособность Фреди помочь в поиске информации для Милы была словно еще одним подтверждением того, что в ее жизни происходит что-то не то. Привычный ход вещей был нарушен. Этот арест, обвинения против нее, видения, которые впервые вызывали у нее страх… Мила чувствовала себя так, словно заблудилась в своей собственной спальне и не может найти дверь, чтобы выйти.

Впрочем, после окончания уроков, когда друзья возвращались в Львиный зев, мысли Милы были уже далеки от всего этого. Она обдумывала некое намерение, становившееся с каждой минутой все более навязчивым в ее сознании. Эта мысль пришла ей в голову сразу после обеденной прогулки на Летающей беседке. После того, как она вспомнила о Гарике… о его гибели.

На подходе к Львиному зеву Мила уже знала, что ее поначалу неясное намерение превратилось в твердое решение. Возле ворот она остановилась. Заметив это, Ромка с Белкой по очереди уставились на нее с вопросами во взглядах.

— Э-э-э, — неуверенно начала Мила, — вы идите, а у меня… я… хочу кое-куда зайти.

Ромка нахмурился и кивнул.

— Ладно. Я с тобой.

— И я тоже, — отозвалась Белка.

Мила покачала головой.

— Вам не нужно меня везде сопровождать, правда. К тому же… это близко. Я быстро — туда и сразу обратно.

Ромка фыркнул.

— Ты серьезно? Развиваешь суицидальные наклонности? И даже не думай об этом. Как только ты остаешься одна, твои большие поклонники, Лютов и Воронов, тут же как из-под земли вырастают. — Он отрицательно покачал головой. — Пока не вернешь себе перстень, я за тобой прослежу.

Мила качнула головой.

— У тебя же сейчас свидание с Яной, — натянуто улыбнувшись, напомнила она. — Ты опоздаешь.

Ромка невозмутимо пожал плечами.

— Не страшно. Извинюсь. В прошлый раз, когда у меня было свидание с Яной, тебя подстерег Лютов со своим приятелем-психопатом. — Он кинул обвиняющий взгляд на Белку и многозначительно кашлянул. — А Белка проморгала.

Подруга Милы покраснела и потупила глаза.

— Не придирайся к ней, — обращаясь к Ромке, проворчала Мила. — Она мне не телохранитель. И ты тоже. И между прочим, меня в тот раз никто не тронул. У меня пугало есть. Чтобы ворон отпугивать. Помнишь?

— Помню, — согласно кивнул Ромка и ухмыльнулся. — Но я все равно пойду с тобой. Если честно, я надеюсь, что Лютов с Вороновым полезут к тебе, когда я буду поблизости. Тогда у меня будет хороший повод при помощи Режущих Чар изобразить на физиономии Воронова китайское письмо. — Он радостно улыбнулся, словно от предвкушения удовольствия. — Мне всегда нравился китайский.

Мила глубоко вздохнула и шагнула к воротам.

— В чем дело? — нахмурился Ромка. — Тебе разве не надо было… сходить куда-то?

— Нет, — отрезала Мила. — Я передумала. В другой раз схожу.

— Жаль.

Ромка выглядел разочарованным. Похоже, он действительно надеялся на встречу с Вороновым где-нибудь за пределами школы, вдали от учительских глаз. Вот только у Милы были другие соображения на этот счет. Она была уверена, что Ромка не шутит. Она бы даже не удивилась, если бы он и впрямь знал парочку китайских иероглифов, что дало бы ему возможность исполнить свое желание буквально. А уж в том, что Режущими Чарами Лапшин владеет не хуже Воронова, было глупо даже сомневаться. Конечно, Мила не возражала против того, чтобы украсить лицо Воронова китайским письмом. Вот только она была уверена, что возражать станет Амальгама, ведь он был ее студентом, и конечно, родители Воронова — Мила слышала, они занимали какие-то очень важные посты в Менгире. Она не могла допустить, чтобы у Ромки были неприятности.

Мила прошла мимо пожавшего плечами Ромки и до сих пор смущенной от его упрека Белки и, открыв калитку, первая шагнула за ворота.

Добравшись до своей комнаты, Мила с Белкой сбросили с плеч рюкзаки и сменили школьную форму на более удобную одежду. Шалопай сновал вокруг Милы с высунутым языком, пока она переодевалась.

— Есть хочешь? — спросила питомца Мила. — Сейчас идем в столовую.

Шалопай как-то неуверенно гавкнул.

— Я уже, — сказала Белка; она стояла возле двери и, обернувшись, с ожиданием во взгляде смотрела на Милу. — Ты идешь?

— Угу, — промычала в ответ Мила, хотя аппетита у нее не было совершенно.

Она не хотела говорить Белке, о чем не перестает думать последние несколько часов. Она вообще ни с кем не хотела говорить об этом. Но с тех пор, как эта мысль пришла ей в голову, Мила уже не могла выкинуть ее из головы. Чувство было сродни одержимости. Да, она понимала, что если получится осуществить задуманное, то в конечном итоге это может причинить ей боль, больше той, которую она уже испытывает. Но почему-то было важно попытаться сделать что-нибудь — лишь бы вырваться из этой удушающей пустоты внутри себя. Это было похоже на бегство. А местом, из которого Мила хотела убежать, была она сама.

Вместе с Белкой Мила спустилась вниз. Шалопай все время бежал рядом, но когда они подошли к двери в столовую, он решительно потрусил к выходу из Львиного зева.

— Ты не есть хочешь? — нахмурилась Мила. — Хочешь на прогулку?

Шалопай согласно тявкнул, радостно сверкая янтарными глазами. Мила озадаченно склонила голову, изучая оживленную морду своего питомца, расплывшуюся в собачьей улыбке. Она начинала думать, что недостаточно хорошо знает о способностях Шалопая. Может быть, драконовые псы способны угадывать желания своего хозяина? Или это всего лишь совпадение, что Шалопай захотел на прогулку именно тогда, когда Миле очень нужно было выйти из Львиного зева? Она повернулась к Белке.

— Придется сначала выгулять его.

На лице подруги появилось тревожное выражение.

— Я с тобой, — тут же заявила она.

Мила закатила глаза.

— Белка, я никуда не денусь. Выгуляю Шалопая и тут же вернусь. Мы даже за ворота выходить не будем. Или ты считаешь, что меня надо охранять даже во дворе Львиного зева?

— Только поблизости, да? — кусая губы, спросила Белка.

— Да, — ответила Мила.

— Ну ладно.

Белка нервничала и не хотела отпускать Милу одну, но природная ненавязчивость не позволяла ей пойти за подругой, когда той так явно не хотелось, чтобы ее «охраняли».

Выйдя из Львиного зева, Мила со спокойным и естественным видом медленно повела Шалопая вокруг здания. Но как только они миновали окна столовой и завернули за угол, Мила прошептала себе под нос:

— Прости, Белка.

Сделав знак Шалопаю не отставать, она опрометью бросилась ко рву, перебежала через мостик и бегом устремилась к воротам. Ее пес воспринял это как игру и, весело потявкивая, побежал за ней.

— Тихо, Шалопай! — шепотом бросила Мила через плечо.

Тот еще раз тявкнул, видимо, пытаясь возразить, что, мол, бегать тихо — это невесело, но все же не подавал больше голоса ни тогда, когда Мила открывала калитку, ни тогда, когда следом за ней он мчался вверх по улице.

Когда Львиный зев уже не было видно за деревьями, Мила наконец замедлила шаг. Пытаясь отдышаться, она подумала, что поступила с подругой не слишком хорошо. Ромка наверняка опять будет упрекать Белку, что та оставила Милу одну, а Белка, как всегда, примет эти упреки слишком близко к сердцу. В конце концов, Мила решила, что сейчас не будет об этом думать — разберется потом, когда вернется в Львиный зев. Может быть, ей повезет вернуться быстро и ее отсутствия Белка даже не заметит. Что касается Ромки… Мила очень надеялась, что он еще раньше убежал на свидание с Яной, когда удостоверился, что доставил Милу в Львиный зев и теперь она в безопасности. В таком случае, даже если Белка узнает, что Мила уходила из Львиного зева, то Ромка останется в неведении и не будет донимать их обеих упреками.

Мила ценила, что друзья волнуются за нее и пытаются оберегать, но ведь и она в свою очередь делала то же самое, стараясь не втягивать их в ее разборки с Лютовым и Вороновым. Правда, сейчас она хотела уйти одна еще и по другой причине.

То, что она собиралась сделать, было очень личным. Когда-то она не спешила говорить друзьям о том, что встречается с Гариком. Потому что это было что-то такое, что принадлежало только им двоим. Любовь нельзя разделить с кем-то третьим, иначе это уже не любовь. То, что Мила чувствовала после смерти Гарика, она тоже не могла ни с кем делить. Ее боль была только ее болью.

Приблизившись к огромной круглой башне, напоминавшей толстый винный бочонок, Мила запрокинула вверх голову: через многочисленные окошки влетали и вылетали Почтовые торбы. Отсюда по округе разносился шум, состоящий из хаотичного хлопанья десятков или даже сотен крыльев.

Мила подошла ближе. На вывеске над дверью большими буквами было написано: «ПОЧТА». И чуть ниже, мелким шрифтом: «Под надежным крылом на скорости ветра».

— Шалопай, у меня просьба, — сказала Мила; пес поднял на нее янтарные глаза, — сделай вид, что ты самый культурный драконий пес в мире и не хватай ничего зубами, ладно?

Ее питомец недовольно фыркнул.

— Пожалуйста, — попросила Мила.

Шалопай тихонечко проскулил, с тоской во взгляде проследив за вылетевшей из ближайшего окна белоснежной торбой, и глухо тявкнул, мол, так уж и быть, сделаю одолжение.

Толкнув одну из створок двустворчатой двери, Мила вместе с Шалопаем вошла внутрь.

Изнутри почта выглядела почти так же, как и снаружи: окна, окна, окна и летающие повсюду Почтовые торбы. Здесь были крылатые почтальонши всех мастей: темно-серые или грязно-желтые с мышастыми крыльями, черные с синим металлическим отливом вороньих перьев, красные и бордовые с крыльями, закругленными, как у ястреба. На широких деревянных перекладинах, вдоль стен, сидели торбы, в чьих крыльях сквозь перья пробивался сероватый или бурый совиный пух. Мила сразу решила, что это ночные торбы — они выглядели так, словно прямо сейчас отдыхают или даже спят. Хотя трудно было себе представить, как возможно спать в таком шуме.

Некоторые дневные торбы со свистом влетали в прямоугольные окошки и усаживались на свободное место на какой-нибудь из перекладин. Другие, наоборот, срывались с перекладин вниз, подлетая к женщине за широкой деревянной стойкой. Она бросала в раскрытое отверстие очередной почтальонши свиток или даже несколько, и торба тут же взмывала вверх. Прижав крылья к толстым кожаным бокам, она ныряла в одно из окон, отправляясь с очередным посланием по нужному адресу.

Услышав, как тихонечко повизгивает рядом Шалопай, Мила опустила глаза вниз. Шевеля приподнятыми ушами, ее питомец жадно следил за крылатыми торбами и неуемно елозил чешуйчатым хвостом по каменному полу помещения почты. Он, конечно, и раньше видел Почтовые торбы, но так много сразу — никогда. Судя по веселой одержимости в янтарных глазах, Шалопай был не прочь погоняться за ними.

— Нет, Шалопай, с ними нельзя играть, они работают, — ответила на молчаливый вопрос своего питомца Мила.

Пес снова неодобрительно фыркнул.

Мила подошла к стойке и прочла на табличке внутри стеклянной подставки: «Главный почтмейстер — госпожа Грация Птах».

Госпожа Птах была крупной женщиной — раз в пять крупнее Милы и как минимум на голову выше — с круглыми очками на краешке картофельного носа и кудрявыми каштановыми волосами, из которых, словно иглы из игольной подушки, торчали перья разных цветов и размеров. Серо-синяя почтовая униформа, казалось, вот-вот затрещит по швам на дородной фигуре. Однако женщина двигалась на удивление свободно и ловко, словно ничто не стесняло ее движений. Повернувшись к Миле, она глянула на нее поверх очков и деловитым тоном спросила:

— Хотите отправить письмо? Бандероль? Посылку? По городу? Или по территории Таврики?

— Э-э-э, — растерялась от такого напора Мила, но, собравшись, почти сразу ответила: — Письмо. По Троллинбургу.

Женщина протянула полную руку к Миле.

— Послание.

Мила опять растерялась.

— Я его еще не написала.

Госпожа Птах неодобрительно посмотрела на Милу и указала куда-то в сторону:

— Пергамент, чернила и стол — там.

Обернувшись, Мила увидела не замеченный ею ранее маленький квадратный столик с двумя скамьями по бокам. Женщина-почтмейстер тут же перестала обращать внимание на Милу и вернулась к своей работе: она снимала со стеллажей позади стойки свитки и бросала их в отверстия-рты подлетающих к ней Почтовых торб.

Кивнув Шалопаю, Мила направилась к столику. Сев на краешек скамьи, она взяла из стеклянной урны один из свитков пергамента и развернула его перед собой. Потом вынула из чернильницы хорошо потрепанное перо, с согнутым краешком и словно вырванными в некоторых местах клочьями грязно-коричневой бородки.

Сделав глубокий вздох, Мила посмотрела на Шалопая, словно советуясь. Пес ответил ей растерянным взглядом и склонил голову набок, как будто говорил: «Нетушки, в этом деле я тебе не помощник». Мила снова вздохнула, посмотрела на чистый лист желтоватого пергамента, обдумывая, что она должна написать, потом обмакнула перо в чернила и, закусив нижнюю губу, занесла его над листом. Она старалась писать аккуратно, потому что ее адресат был похож на человека, который ценит во всем аккуратность и порядок, и быть немногословной, потому что, насколько она успела его узнать, он был довольно раздражительным — Мила боялась лишними словами вызвать его недовольство. Его ответ был очень важен для нее.

Закончив письмо, она отложила перо, развернула свиток и перечитала написанное:

Держа письмо в руках, Мила вспомнила свою последнюю встречу с Сократом Суховским — приемным отцом Гарика. Тогда она сказала ему, что он не любил своего сына. Сейчас она забрала бы свои слова обратно, если бы могла. Она знала, видела, что он любил сына, но в тот момент в ней говорила обида за Гарика. Мила и сейчас не могла понять той холодности, с которой Сократ Суховский ругал Гарика даже после его смерти.

Возможно, как она и написала в письме, он даже не помнит ее. И не помнит тех ее слов. Но если он все же помнит… Мила надеялась, что он не станет отказывать ей в ее просьбе только из-за того, что она сказала ему в их последнюю встречу.

Встав со скамьи, Мила на ходу свернула пергаментный лист трубочкой и подошла к стойке.

— Написали? — Пышное тело госпожи Птах тотчас развернулось на сто восемьдесят градусов; она протягивала к Миле руку.

Мила кивнула и вложила свиток в раскрытую пухлую ладонь. Ловким жестом почтмейстерша перевязала его серо-синей ленточкой.

— Куда отправить?

— Особняк Северные Грифоны, — ответила Мила. — Адрес…

— Этого достаточно, — торопливо перебила ее госпожа Птах и, взяв деревянные счеты, начала перекидывать справа налево косточки. — Лист пергамента — один медный тролль, пользование чернилами — один медный тролль, доставка письма — три медных тролля. Итого, с вас пять медных троллей.

Мила достала из кармана нужное количество монет и положила их на стойку. Сметя их в кассу одним движением руки, госпожа Птах щелкнула пальцами. В то же мгновение с одной из перекладин сорвалась бежевая Торба с пятнистыми светлыми крыльями. На лету открылось отверстие-рот, в которое почтмейстерша проворно забросила пергаментный свиток. Мила не отрывала взгляда от крылатой почтальонши, уносящей ее письмо в своей сумке, пока та не вылетела в одно из окошек.

— Что-то еще? — суетливо спросила госпожа Птах, резко повернув голову и в очередной раз неодобрительно глянув на Милу поверх круглых очков; одно из множества застрявших в ее волосах перышек при этом освободилось из каштановых кудряшек, взвилось в воздух и, паря, стало опускаться вниз.

— Нет, это все, спасибо, — следя за ним взглядом, ответила Мила, после чего неловко улыбнулась почтмейстерше. — До свидания.

Когда они с Шалопаем вышли на улицу, Мила непроизвольно подняла глаза к небу. Она вдруг поняла, что ищет глазами бежевую Почтовую торбу с пятнистыми крыльями. Конечно, это было глупо — почтальонша, в кожаном брюхе которой сейчас лежало письмо Милы к Сократу Суховскому, разумеется, была уже далеко.

Похлопав ладонью по ноге, Мила подозвала Шалопая, застывшего перед дверями почты, — елозя хвостом по каменной брусчатке дороги, он крутил головой, пытаясь уследить сразу за всеми Почтовыми торбами, вылетающими из окошек башни, как будто не мог выбрать, за какой из них рвануть с охотничьим лаем.

— Шалопай, нам надо возвращаться.

Драконий пес громко гавкнул и нехотя подбежал к хозяйке, после чего они вдвоем направились в сторону Львиного зева.

Не успела Мила сделать и пяти шагов, как из-за ближайшего дерева кто-то вышел ей навстречу. Мила тотчас узнала в долговязой фигуре Рема Воронова.

— Эй, Рудик! — окликнул он.

Мила остановилась. Решив, видимо, что его появление напугало ее, Воронов криво ухмыльнулся и, засунув руки в карманы, направился к ней. Мила кинула взгляд дальше по улице, в поисках еще одной знакомой фигуры, и не ошиблась. Впереди, метрах в десяти, прислонившись к стволу высокого тополя, со скрещенными на груди руками стоял Лютов. Его брови были сведены на переносице, а темные глаза прищурены. Глядя на него, Мила никак не могла распознать выражение его лица.

Что ж, похоже, Ромка был прав — стоит ей остаться одной, как эта парочка тут же оказывается поблизости. Мила задумчиво хмыкнула — если Лютов дошел до того, что начал выслеживать ее, то, видимо, она задела его по-настоящему сильно. Хорошо, что рядом сейчас не было Ромки. Возможно, что Лютов с Вороновым в присутствии Лапшина не стали бы показываться. Но не исключено, что это бы их не остановило, ведь силы были бы равны: двое на двое. Конечно, Ромка был сильным магом для своего возраста, это признавали почти все учителя. Но Лютов не просто не уступал ему по силе — он был опаснее, хитрее. И знал черную магию. Вот только Мила слишком хорошо знала своего друга — его бы это не удержало. Он был зол на эту парочку — правда, больше на Воронова — и обязательно ввязался бы в драку. Ненависть Милы к Лютову уже давно требовала выхода, так что в другой раз она не возражала бы. Но не сейчас, когда она чувствовала себя совершенно беспомощной без своего карбункула.

— Что тебе нужно? — хмуро спросила она у Воронова, когда он был уже в десяти шагах от нее.

Шалопай рядом угрожающе зарычал, видимо, чувствуя неприкрытую враждебность приближающегося человека.

Воронов не обратил на пса никакого внимания. Он снова ухмыльнулся, продолжая идти вперед. Вопрос Милы он тоже проигнорировал.

Восемь шагов.

— Я спрашиваю, что тебе нужно, Воронов? — чуть резче и тверже повторила Мила.

Шесть шагов.

Он занес ногу над землей, чтобы сделать еще шаг, но вместо этого вдруг отступил назад. Ухмылка сошла с его лица, словно ее смыли водой.

«Танцуй, пугало, танцуй», — про себя подумала Мила, уже зная, почему Рем Воронов остановился.

Тот, тем временем растерянно заморгав, нервно обернулся назад — туда, где стоял Лютов, — как будто советуясь с приятелем. Мила посмотрела в ту же сторону, ожидая, какой же будет в этот раз реакция Лютова. Но его лицо по-прежнему ничего не выражало. Казалось, что он без интереса наблюдает за происходящим.

— Воронов, — настойчиво повторила Мила, снова обращая взгляд к приятелю Лютова, — ты что-то хотел?

Тот повернулся к ней с открытым ртом и тотчас отступил еще на шаг, как будто она ему угрожала.

— Нет, — ответил он, продолжая пятиться обратно к дереву. — Нет, ничего.

Мила безразлично отвернулась от него и, сделав Шалопаю знак не отставать, пошла вперед. Поравнявшись с Лютовым, она остановилась.

— Следишь за мной? — угрюмо спросила Мила.

Вместо ответа он опустил глаза на Шалопая, после чего поинтересовался:

— Обзавелась охраной? Меня боишься?

Мила не сдержала улыбки.

— Хочешь бесплатный совет, Лютов? Вместо того чтобы ходить за мной по пятам, лучше уделяй больше времени своей девушке. А то ведь она тебя бросит. И ты опять будешь никому не нужен. Пока!

Делая вид, что не замечает, как на лице Лютова от злости заиграли желваки, Мила непринужденным шагом прошла мимо него.

По дороге в Львиный зев она почти не думала об этой встрече. Ее мысли были заняты письмом, отправленным Сократу Суховскому, — она не могла не нервничать, думая о том, каким будет его ответ, если он вообще захочет ей отвечать. Такой вариант Мила тоже не исключала.

И только тогда, когда Мила вместе с Шалопаем зашла за ворота Львиного зева, она вдруг поняла, что означало выражение на лице Лютова. Он наблюдал — она правильно догадалась сразу, вот только не поняла, что это значило. Теперь ей все стало ясно. Учитывая характер Лютова, этого следовало ожидать. Он пытался понять, почему ни он сам, ни его приятель Воронов не могут даже приблизиться к Миле, когда хотят что-то сделать с ней — избить, порезать, порвать на мелкие кусочки… или на что еще они там способны… Она вдруг поняла — в этот раз Лютов не ждал, что его приятель действительно как-то сможет ранить Милу, хотя перед встречей наверняка дал Воронову именно такие указания. Лютов просто наблюдал. И делал выводы — в этом Мила не сомневалась.

Что ж, похоже, пугало не сможет защищать ее от этой парочки слишком долго. Для Лютова разгадать ее секрет — это лишь вопрос времени.

Белка, конечно же, заметила, что Мила уходила из Львиного зева, но тактичность не давала ей упрекнуть подругу в обмане. Пару раз она пыталась наградить Милу укоряющим взглядом, но даже это получалось у нее не слишком убедительно. С Ромкой, как и предполагала Мила, все сложилось еще проще. Он действительно ушел на свидание с Яной еще до того, как Мила вместе с Шалопаем улизнула из Львиного зева, а когда вернулся, Мила как ни в чем не бывало сидела в гостиной с книгой по метаморфозам в руках. Судя по выражению лица Белки, было ясно, что та не планирует рассказывать Лапшину об отлучке Милы. Это устраивало их обеих. У Лапшина не будет повода упрекать одну в том, что она проглядела побег, а другую в том, что она «развивает у себя суицидальные наклонности».

Весь вечер Мила почти не отрывала взгляда от двери, поэтому, когда в гостиную со свитком в руках вошла четырехкурсница Инна Стоян, чья очередь сегодня была дежурить по Львиному зеву, Мила тотчас приподнялась в кресле. Она не ошиблась — обнаружив ее возле камина, Инна направлялась прямо к ней. Свиток в ее руке был перевязан белоснежной лентой — такой же, как те, которыми перевязывал свои послания ей Гарик, когда отправлял их из Северных Грифонов.

— Мила, тебе письмо, — приветливо улыбнувшись, сказала Инна, протягивая послание.

— Спасибо, — слегка осипшим голосом поблагодарила Мила, принимая свиток.

— Что это? — тут же оживился Ромка.

Мила едва слышала, о чем он спрашивал, и тем более не улавливала смысл вопроса — слишком была взволнована. Она встала из кресла и, двигаясь почти машинально, отошла в сторону. На ходу разворачивая свиток пергамента, Мила почти не дышала. Мысленно она умоляла, сама не зная кого: «Пусть он разрешит, пусть он разрешит, пусть он разрешит!».

Строчки плыли у нее перед глазами, а буквы скакали — настолько ожидание этого письма расшатало ее нервы. Не прекращая, как мантру, твердить про себя одну и ту же просьбу, Мила прочла:

Мила не мигая смотрела на выведенные каллиграфическим почерком строчки.

Он отказал. Не позволил ей. Она не ожидала, что это будет так больно — словно она потеряла Гарика снова.

— Мила, что с тобой? — Рядом раздался взволнованный голос Белки.

— Да что с тобой! — Это уже прозвучал возмущенный голос Ромки. — Это из-за письма?

Мила почувствовала, как пергамент исчез из ее рук, и тотчас пришла в себя. Она резко выхватила свиток из Ромкиных рук.

— Не читай! — резко и ожесточенно крикнула она.

Ни на кого не глядя, она разорвала пергаментный лист пополам и бросила обе половины в камин. Пламя жадно охватило куски пергамента. Мила не хотела смотреть, как горит письмо Сократа Суховского. Она отвернулась от камина и встретила обращенные на нее взгляды Ромки и Белки. Ромка смотрел хмуро и настороженно, Белка растерянно моргала.

Почувствовав, как внезапный приступ гнева уступает место душащей, как удавка, пустоте, Мила крепко обняла себя руками.

— Извини, я не хотела кричать, — почти шепотом сказала она Ромке, стараясь избегать его пристального взгляда.

— Мила… — начала было Белка.

— Нет! — категорично произнесла Мила, зная, что просто не выдержит сейчас никаких расспросов. И тут же, чтобы смягчить тон, попыталась исправиться: — Я… Мне…

Но ничего не получалось: ни говорить, ни выносить их удивленные взгляды. Собственное невнятное бормотание ей самой показалось жалким, поэтому, обняв себя руками еще крепче, так что предплечья заныли от боли, Мила отвернулась от друзей и настолько быстро, насколько могла, вышла из гостиной.

Позже, когда Белка вошла в спальню, Мила притворилась, что уже спит. Она лежала с закрытыми глазами, слушая, как возится, переодеваясь и укладываясь спать, Белка, и думала о том, зачем ей это нужно было. Почему так важно было навестить Гарика, зная, что на самом деле там, в склепе Суховских, его нет — есть только его тело, пустая оболочка? Зачем она писала это письмо, прекрасно зная безмерную черствость человека, который был приемным отцом Гарика?

На самом деле Мила вовсе не искала ответов, но они вдруг нашлись сами собой. Все это время она словно запирала себя изнутри, чтобы не чувствовать боли. Старалась не думать о нем, не вспоминать его — предпочитая задыхаться в пустоте, чем позволить, чтобы каждое новое утро резало ее по живому осознанием того, что его больше нет.

И этот шаг, который она предприняла сегодня… попытка признать то, о чем последние несколько месяцев она не позволяла себе даже думать.

Она просто скучала по нему! Она невыносимо скучала по нему! Настолько, что всего лишь приблизиться к нему — к тому, в ком уже не было жизни, — для нее было бы встречей. И невзирая на то, что его тело было спрятано под крышкой гроба, она бы знала, что он, пусть ненадолго, пусть даже так, но… рядом.

Поздно ночью, когда Белка уже спала и ее дыхание было едва ли не единственным звуком в ночной тишине, Мила смотрела в темноту перед собой и беззвучно плакала. Она никогда раньше не замечала этого, но теперь вдруг осознала одну странную вещь… Слезы способны отгонять боль.

Светозариум был переполнен народом. Как сказал Вирт, когда они встретились в коридоре, по решению суда слушания по ее делу будут открытыми. Это означало, что любой желающий может прийти, занять место на скамье для публики и следить за процессом, как будто он в театре на премьере спектакля. А так как суд возглавлял Триумвират в полном составе, то от желающих поглазеть не было отбоя.

Сидя за столиком Защиты, Мила огляделась. Вирт что-то обсуждал с Платиной, стоя около стола, — они говорили тихо, а в зале царил такой шум, что из разговора своих Защитников Мила не слышала ни слова. Стол судей пока что пустовал, как и столик секретаря суда. Мила украдкой бросила взгляд за плечо — несколько десятков совершенно незнакомых лиц почему-то вызвали у нее внезапный приступ дурноты. Заметив, что некоторые из присутствующих откровенно пялятся на нее, Мила уже хотела отвернуться, как вдруг увидела в дверях своих друзей. Белка с Ромкой выискивали кого-то глазами — по всей видимости, ее.

С улыбкой Мила встала и махнула им рукой. Первым Милу заметил Ромка. Когда он жестом показал ее Белке, они оба направились прямо к ней. Только тогда Мила заметила за Белкиной спиной Яшку Бермана. Мила немного удивилась, но одновременно почувствовала благодарность к Яшке, что он тоже решил ее поддержать.

— Привет, — подойдя к столику Защиты, сказал Ромка.

— Вы что здесь делаете? — спросила Мила. — Мне дали освобождение от уроков из-за суда, а вам может влететь за прогулы.

— У нас окно в расписании, — сказала Белка. — Ты, наверное, туда и не заглядывала, иначе знала бы. У нас теперь часто будут окна, потому что обязательных предметов стало меньше. Но вообще-то, подразумевается, что во время таких окон мы будем посещать лекции по вольным дисциплинам.

— Да, — подтвердил Ромка. — Мы сначала долго думали, куда пойти: на хиромантию или на чревовещание, в итоге пришли сюда.

Мила улыбнулась.

— Ни на какое чревовещание вы не собирались, — уверенно сказала она. — Вы давно решили сюда прийти, только мне не говорили. Наверное, боялись, что я начну вас отговаривать.

Ромка фыркнул сквозь смех.

— О, ужас! Ты нас разоблачила.

Мила повернулась к Берману.

— Яшка, и ты здесь.

— Ну да, вот… подумал, лишняя поддержка тебе не помешает, — немного неуклюже улыбнулся он.

— Спасибо, — искренне сказала Мила.

В этот момент Вирт, закончив разговор с Платиной, повернулся к Миле. Заметив ее друзей, он вопросительно вскинул брови.

— Мои друзья, — сказала ему Мила и, повернувшись к ребятам, обратилась уже к ним: — Вирт — мой Защитник. Я вам про него рассказывала. А это Ромка, Яшка и Белка.

— Беляна! — звонким голосом вдруг поправила ее подруга.

Мила посмотрела на нее с легким недоумением и заметила, что на щеках Белки заиграл румянец, а глаза странно заблестели. Так как Белка смотрела на Вирта, Мила тоже бросила взгляд на своего Защитника. Тот улыбнулся — в угольках его глаз промелькнула короткая вспышка веселья, как будто что-то показалось ему забавным.

— Приятно познакомиться, Беляна.

Ромка рядом многозначительно кашлянул.

— Ну, мы пойдем, сядем где-нибудь в зале.

Кивком головы он сделал знак Яшке, но Белка по-прежнему не двигалась с места, с глуповатой улыбкой пялясь на Защитника Милы. Вспомнив свою первую реакцию на появление Вирта, Мила догадалась, что произошло с Белкой — обаянию Виртангеля Нобиля младшего трудно было противиться.

Мила обменялась взглядом с Ромкой. Тот закатил глаза и бесцеремонно развернул Белку на сто восемьдесят градусов.

— Не будем мешать, — сказал он.

Мила смотрела им вслед, пока друзья не нашли три места на несколько рядов позади нее. Белка всю дорогу крутила головой, заглядываясь на Вирта.

Защитник Милы, кажется, заметил восхищенные взгляды Белки, но не заострил на этом внимание. Они заняли свои места за столом Защиты: Вирт возле прохода, Мила рядом с ним, а с другой стороны от нее — Платина.

— Судьи вот-вот появятся, — сказал Вирт и кивнул в сторону секретарского столика. — Жавель уже здесь.

Разговаривая с друзьями, Мила пропустила его появление — секретарь суда, Ермократ Жавель, один из помощников Владыки Мстислава, уже занял свое место и в этот самый момент готовил все необходимое для ведения протокола суда: пергамент, чернила, перья.

— Нервничаешь? — спросил Вирт.

— Есть немного, — ответила Мила.

— Только немного? — насмешливо удивился Вирт.

В этот момент открылась небольшая дверца в самом конце одной из боковых стен. Господин Жавель тотчас подскочил с места и загорланил:

— Судьи в зале! Всем встать!

Все до единого, кто находился в Светозариуме, поднялись со своих мест. Мила последовала всеобщему порыву и тоже поднялась.

Первым в зал суда вошел Владыка Мстислав. Не глядя по сторонам, он неторопливо и величественно направился к судейскому столу. Следом за ним из узкого проема, больше похожего на вход в каморку, появился Владыка Велемир. В походке Велемира не было такого же проявления важности, как у Мстислава, словно, придя сюда, он всего лишь выполнял свою обязанность.

Последним из открытой двери вышел человек, которого Мила видела впервые. Он был невысокого роста, полноватый, с мягкими чертами лица. В отличие от Велемира и Мстислава, у него не было ни бороды, ни усов. С вьющимися золотисто-русыми волосами до плеч он выглядел моложе их обоих.

— Владыка Добролюб, — тихо шепнул Миле Вирт, видимо, по ее изучающему взгляду догадавшись, что третье лицо Триумвирата Мила видит впервые.

Словно услышав свое имя, Добролюб повернул голову и мельком глянул на собравшихся в Светозариуме людей. На его круглом лице выделялись очень светлые глаза, взгляд которых, возможно, из-за цвета, казался пронзительно чистым, излучающим какое-то особое спокойствие.

Судьи заняли свои места за судейским столом. Мила даже не удивилась, когда Мстислав опустился в кресло, стоящее посередине.

Остальные присутствующие сели вслед за судьями, кроме секретаря суда, который продолжал стоять.

— Судебное заседание объявляется открытым! — провозгласил он. — Разбирательство ведет Триумвират в полном составе! Судьи: Владыка Велемир, Владыка Мстислав, Владыка Добролюб. Главный судья — Владыка Мстислав. На повестке дня — дело об убийстве Мантика Некропулоса и о покушении на убийство Гурия Безродного! Обвиняемая — Мила Рудик!

В тот самый момент, когда Жавель произнес ее имя, Мила встретилась взглядом с Велемиром. Директор Думгрота на миг прикрыл глаза и едва заметно кивнул ей, словно в знак поддержки.

— Обвиняемая, Защитник, — раздался холодный голос Мстислава, — прошу вас встать.

Почувствовав легкое прикосновение к плечу руки Вирта, Мила поднялась с места и прямо посмотрела на Мстислава. Главный судья также смотрел на нее — взгляд глубоко посаженных темных глаз выражал беспристрастность и нечто сродни равнодушию, но Мила почти физически ощущала, что сейчас эти глаза лгут. По уверенности и холодности, которую Мстислав излучал всем своим видом, она поняла, что «Паутина мысли» ничего не изменила — Мстислав был по-прежнему настроен против нее. Сейчас, когда она видела его перед собой, ее подозрения, что второе лицо Триумвирата во власти Многолика и действует по его воле, только окрепли, словно обрели плоть. Нет, Мстислав не принимал «Паутину мысли» — в этом Мила была почти абсолютно уверена.

— Обвиняемая, — обратился к ней Мстислав, — признаете ли вы себя виновной в убийстве Мантика Некропулоса?

— Нет, — отчетливо и довольно громко ответила Мила.

— Признаете ли вы себя виновной в покушении на жизнь Гурия Безродного?

— Нет, — повторила Мила.

Мстислав сухо кивнул, одновременно отворачивая лицо.

— Можете сесть.

Мила села, но Вирт продолжал стоять.

— Обвинитель и Защитник, — обратился к ним Мстислав, — вы готовы произнести речь?

— Да, Владыка, — одновременно ответили оба.

Мстислав снова кивнул.

— Судьи готовы выслушать обвинительную речь. Прошу вас, госпожа Соболь.

Вирт, наконец, опустился на стул рядом с Милой, а Злата вышла вперед — на небольшую прямоугольную «арену» между судьями и залом. Обычно распущенные глянцевые волосы Златы сейчас были собраны в строгую прическу. Сопроводив начало своей речи почтительным кивком в сторону трех Владык, Обвинитель произнесла:

— Уважаемые судьи, картина, которая разворачивается перед нами, совершенно ясна и очевидна. Один человек убит, другой находится между жизнью и смертью. Обвиняемая, госпожа Рудик, была застигнута на месте преступления и, как выяснило следствие, имела возможность совершить нападение на убитого и пострадавшего. В ходе процесса мы услышим свидетельские показания, в которых многое будет указывать на виновность обвиняемой. Но главное, на чем я хочу заострить ваше внимание, это то, что у госпожи Рудик был мотив для совершения обоих преступлений.

Злата демонстративно повернулась в сторону Милы и вперилась в нее обвинительным взглядом.

— Личная месть! — повысив голос, провозгласила она. — Личная месть — вот мотив преступления!

Теперь Злата снова обращалась одновременно к судьям и к залу:

— Однако мы живем в цивилизованном обществе, где самосуд не геройство, а злодеяние. Что станет со всеми нами, если убийства на почве мести будут разрешены законом? — Злата обернулась к залу и с искренним негодованием развела руками: — Мы все просто поубиваем друг друга!

Зал в ответ согласно загудел. Мила спиной почувствовала неодобрение сидящих позади нее людей. Невидимое, но ощутимое давление на затылок было таким сильным, что Мила едва удержалась, чтобы не сползти на стуле пониже, и заставила себя сидеть прямо.

Пытаясь отвлечься, Мила посмотрела на судей. Внимание Мстислава, казалось, было полностью сосредоточено на речи Обвинителя. Велемир сидел, опустив глаза, одной рукой он словно придерживал подбородок. Его поза выдавала глубокую задумчивость. Мила перевела взгляд на Добролюба и тотчас моргнула от неожиданности — третий судья смотрел прямо на нее внимательным, изучающим взглядом, словно размышлял, способна ли она совершить то, в чем ее обвиняют.

— Убийство, — подытожила тем временем Злата, — какими бы ни были мотивы, всегда преступление. А преступление должно нести за собой наказание. Спасибо за внимание, уважаемые судьи.

Под одобрительный шепоток публики Злата вернулась на свое место.

— Речь Защитника, — объявил после короткой паузы Мстислав. — Прошу вас, господин Нобиль.

Мила посмотрела на Вирта. Тот сидел, откинувшись на спинку стула. С задумчивым видом он смотрел перед собой отстраненным взглядом и едва заметно кивал головой. Выглядело так, словно он соглашался со словами Златы. Мила чуть нахмурилась, не понимая, где витает Вирт, но беспокоилась она зря. Пауза была недолгой, и Миле почему-то показалось, что, возможно, она была выдержана умышленно. Вирт сделал глубокий вдох, словно откинув внутренние рассуждения, поднял голову, посмотрел на судей и встал из-за стола. Неторопливым шагом он вышел вперед. Теперь «арена» между судьями и публикой принадлежала ему.

В отличие от Златы, облаченной в мантию с вышитой на груди буквой «О», Вирт был одет в строгий черный костюм. Худощавый мальчишка, каким Миле показался Вирт, когда она увидела его впервые, исчез. Его словно подменили уверенным в себе, раскованным, излучающим магнетизм незнакомцем. Мила почти физически ощущала, что все внимание окружающих буквально приковано к Вирту — не смотреть на него было невозможно.

— Позвольте мне сразу сказать, господа судьи, что я полностью согласен со своей коллегой Обвинителем: за преступлением всегда должно следовать наказание. Однако я убежден и, надеюсь, вы со мной согласитесь, что наказывать за преступление нужно преступника, а не человека, который по стечению обстоятельств оказался не в том месте и не в то время.

Вирт слегка повернулся и протянул в сторону Милы поднятую ладонью кверху руку.

— Моя подзащитная, молодая девушка, которая никогда не отличалась жестокостью, оказалась на месте преступления, потому что пришла на помощь к своему учителю, профессору Думгрота Гурию Безродному, который также в скором времени должен был стать мужем ее опекунши. К своему несчастью, она оказалась не в том месте и не в то время.

Вирт печально покачал головой, после чего со значением посмотрел сначала на судей, потом в зал.

— Это могло случиться с любым из нас. Каждый из присутствующих здесь людей мог оказаться в неподходящем месте в неподходящее время. Следует ли за это наказывать?

Вирт словно взывал к своим слушателям, и Мила даже не удивилась, когда по залу прошел ропот возражения — никому из присутствующих явно не хотелось быть наказанным только за то, что он волей судьбы оказался там, где ему лучше было бы не оказываться. Публика поддерживала Вирта точно так же, как несколько минут назад поддерживала Злату.

Все это вдруг показалось Миле похожим на театральное представление. Она посмотрела на судей и задумалась.

Что бы ни произошло на этом суде, какие бы доводы ни приводил Вирт, Мстислав останется при своем мнении. Он твердо был намерен признать Милу виновной в убийстве Некропулоса и нападении на Гурия. Если она права — а Мила почти не сомневалась, что права, — и Мстислав находится под влиянием Многолика, то он не отступится от своего намерения.

Велемир, напротив, был на стороне Милы. Она была уверена в нем точно так же, как он в ней. О его вере в нее говорило хотя бы то обстоятельство, что он лично позаботился о ее защите, обратившись за помощью к Вирту.

Выходило, что, по сути, весь этот суд, все, что говорят и будут говорить Защитник и Обвинитель, было нацелено на одного-единственного человека — Владыку Добролюба. Только за его мнение, за его решение здесь будет идти борьба на протяжении всего процесса.

— Убийство, — произнес Вирт, отвлекая Милу от ее размышлений, — это преступление. И преступник должен быть наказан. Что касается моей подзащитной, то молодая девушка, которую вы видите перед собой, всего лишь оказалась на месте преступления после того, как оно было совершено. Нет никого, кто мог бы сказать, что видел, как она убила Мантика Некропулоса или напала на Гурия Безродного. Нет улик, прямо указывающих на нее. И их не может быть, потому что она не совершала того, в чем ее обвиняют. Она невиновна.

Вирт кивнул судьям, словно поблагодарил за внимание, и неторопливой походкой вернулся к столу Защиты. Когда он сел, Мила посмотрела на него выжидательным взглядом. Вирт повернул к ней лицо, и в угольках его глаз промелькнула подбадривающая улыбка.

Мила обернулась, нашла взглядом друзей. Ромка, словно почувствовав ее взгляд, улыбнулся одними глазами и кивнул, мол, не дрейфь, все будет в порядке, мы с тобой. Белка смотрела в сторону Милы, но почти мгновенно Мила поняла, что взгляд подруги предназначен не ей — Белкины глаза глядели чуть левее, где в полушаге от Милы сидел Вирт. Глуповатая улыбка, которая появилась на лице Белки, когда Мила познакомила ее с Виртом, до сих пор не исчезла, как будто ее приклеили заклинанием «Агглютинацио». Подобным взглядом Белка, за то время, что Мила ее знала, смотрела только на профессора Лирохвоста. Предполагалось, что учитель магических музыкальных инструментов для Белки кумир и объект для восхищения, но Мила всегда подозревала, что Белка попросту влюблена в Лирохвоста. Он был самым молодым учителем в Думгроте, с недавних пор — после Фреди, так что в такой влюбленности не было ничего удивительного. Заметив, что сейчас Белка смотрит на Вирта взглядом, который у нее прежде всегда предназначался только Лирохвосту, Мила про себя ругнулась. Только этого не хватало.

Мила уже хотела отвернуться, но взгляд случайно остановился на Яшке. Берман, как и Мила, заметил, на кого смотрит Белка, и, опустив глаза, невесело вздохнул.

Оборачиваясь назад, лицом к судьям, Мила вдруг подумала, что у нее совершенно нет желания обращать внимание на все эти влюбленные взгляды и вздохи. Она эгоистично порадовалась тому, что Ромка никогда ни по кому не вздыхал и не делился с ней подробностями своей личной жизни. Хорошо, что у нее есть друг, которого представить поглупевшим от любви попросту невозможно. Мила не совсем хорошо понимала, почему ее это радовало, но радовало.

— Суд готов выслушать свидетельские показания. — Голос Мстислава словно выдернул Милу из кокона ее мыслей. — Обвинение может вызвать первого свидетеля.

Первым свидетельское кресло занял один из следователей Судебной палаты господин Студень. Мила встречалась с ним в доме Гурия в тот вечер, когда ее арестовали.

Отвечая на вопросы Златы, он в подробностях поведал суду о найденном в доме Гурия обезглавленном теле Некропулоса, о самом Гурии, пребывавшем без сознания, а также о том, что рядом с телом Гурия находилась Мила.

Следующим свидетелем Златы был Жавель. Он повторил показания Студня почти слово в слово, дополнив его рассказ тем, что при обыске у Милы был найден перстень-проводник Гурия — серебряное кольцо с чароитом. Закончив отвечать на вопросы, Жавель вернулся на свое место секретаря суда.

Каждый раз, когда Злата заканчивала опрашивать свидетеля и очередь доходила до Защитника, Вирт отвечал: «У Защиты вопросов к свидетелю нет».

Следующий свидетель, хотя Мила и не знала его имени, тоже был ей знаком. Именно он самым первым вошел в дом Гурия в тот вечер. Его объявили как старшего следователя Розыскной палаты. Он был худощавым, узколицым и, судя по выражению лица, горел желанием помочь суду выяснить правду.

— Господин Дворня, — обратилась к нему Злата, — вы одним из первых оказались на месте преступления, это так?

— Именно так, — с готовностью кивнул тот.

Злата опустила взгляд на развернутый в ее руках пергаментный лист.

— Как сказано в материалах следствия, на месте преступления был обнаружен труп беглого некроманта Мантика Некропулоса. Его голова была отсечена от туловища и лежала отдельно от тела. И вы были первым, кто осматривал тело убитого. Это верно? — Она вскинула глаза на свидетеля.

— Верно, — ответил Дворня.

— Каким заклинанием было произведено отсечение головы?

— Заклинанием «Резекцио».

Мила, чувствуя тягучую усталость, поставила локоть на стол и подперла голову ладонью. Все это до него уже сообщили Студень и Жавель, и Мила искренне не понимала, зачем нужно вызывать троих свидетелей, которые просто повторяют слова друг друга. Однако она недооценила Злату. Или, что вероятнее всего, Мстислава.

— Скажите, господин Дворня, — продолжала Злата, — верно ли, что полтора года назад вы были одним из тех, кто произвел арест Мантика Некропулоса?

От неожиданности Мила выпрямилась на стуле.

— Да, это так, — живо отозвался свидетель.

— Верно ли также, что в день ареста у Некропулоса… — Злата снова сверилась со свитком в руках, — была отсечена кисть правой руки?

— Да.

— С помощью какого заклинания она была отсечена?

— С помощью заклинания «Резекцио».

Злата подошла к свидетелю чуть ближе и стала сбоку от свидетельского места. Мила уже догадалась, к чему она ведет.

— Вы можете сказать нам, господин Дворня, кто тогда отсек Некропулосу руку?

— Да, могу, — кивнул тот.

— Этот человек сейчас присутствует в зале суда?

— Да.

— Вы можете указать на него?

Дворня посмотрел прямо на Милу. Он указал кивком головы в ее сторону и сказал:

— Это сделала обвиняемая.

По залу пронесся легкий шепоток.

— Давайте уточним, господин Дворня. — Злата отошла от свидетеля и подошла ближе к Миле. Глядя на нее, она обратилась к Дворне: — Значит, тринадцатого августа сего года Мантику Некропулосу отсекли голову заклинанием «Резекцио», точно так же, как полтора года назад ему отсекла кисть правой руки присутствующая здесь в качестве обвиняемой госпожа Рудик. Все правильно?

Она обернулась к Дворне.

— Да, все верно.

Зал загудел громче. Жавель яростно застрочил пером по пергаментному листу, записывая показания. Мила посмотрела на Владыку Добролюба — тот задумчиво хмурился.

— Еще один вопрос, господин Дворня, — произнесла Злата. — Кто вел дело четырехмесячной давности о трагической гибели молодого человека по имени Гарик Смелый?

Мила на миг перестала дышать, потому что воздух вдруг показался ей слишком плотным и тяжелым. Она ждала этого, но все равно непроизвольно съежилась, когда прозвучало его имя.

— Это дело вел я, — источая любезность, ответил свидетель.

— Какое совпадение, — со скепсисом прошептал рядом с Милой Вирт, пристально глядя на Дворню. — И уже не первое.

— Поправьте меня, если я ошибусь, — попросила свидетеля Злата, снова опуская глаза на лист пергамента в руках. — В материалах дела о гибели этого молодого человека сказано, что он был убит находящимся в розыске преступником, настоящее имя которого Игнатий Ворант. Также там сказано, что молодой человек был убит потому, что присутствующая здесь госпожа Рудик не выполнила некое требование упомянутого Воранта.

Мила сцепила руки на коленях так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Кроме того, в материалах дела указано, что покойный Мантик Некропулос оказывал Воранту помощь, в частности — снабдил Воранта информацией, которая побудила его устроить встречу с обвиняемой. Таким образом, Мантик Некропулос невольно поспособствовал тому стечению обстоятельств, которые привели к гибели Гарика Смелого. — Злата подняла глаза на свидетеля. — Я все верно говорю, господин Дворня?

— Совершенно верно, — подтвердил тот.

— И все эти сведения получены?.. — начала вопрос Злата, в ожидании глядя на Дворню.

— От госпожи Рудик, — с готовностью договорил он за нее.

— Каким образом?

— С ее слов, а также из полученного от нее воспоминания.

— То есть из памяти госпожи Рудик были извлечены воспоминания о гибели Гарика Смелого и событиях, которые этому предшествовали?

— Да.

Сейчас Мила смутно помнила, как четыре месяца назад рассказывала каким-то людям о смерти Гарика. Тогда рядом с ней все время находился Велемир, поэтому на остальных людей, тех, кто ее допрашивал, она почти не смотрела. Ей тогда хотелось только одного — побыстрее все рассказать, чтобы ее оставили в покое. А что касается воспоминания, то его извлекли еще раньше, после возвращения из руин Харакса, как делали это после всех испытаний.

— Господин Дворня, — продолжала Злата, — вам известно, кем обвиняемой приходился погибший Гарик Смелый?

— Он был ее другом.

Злата чуть склонила голову набок, словно в легкой задумчивости.

— Скажите, господин Дворня, по вашему мнению, учитывая все вышеуказанные обстоятельства, могла ли обвиняемая считать Мантика Некропулоса косвенно виновным в смерти своего друга Гарика Смелого?

Почти не задумываясь над вопросом, Дворня уверенно кивнул головой.

— Да, я думаю, она могла считать некроманта виновным в смерти ее друга.

Мила только покачала головой. Ей показалось невероятным, с какой легкостью двое посторонних людей сейчас заявляли о том, что она, Мила, могла думать, а что не могла. Да, она ненавидела Некропулоса, но мысль о том, что он каким-то там образом виноват в смерти Гарика, ей даже в голову не приходила. Злата тем временем глубоко вздохнула, изображая на лице сочувствие.

— Спасибо, господин Дворня. У Обвинения больше нет вопросов к свидетелю, — сказала она, возвращаясь на свое место.

— Господин Нобиль? — с вопросом во взгляде обратился к Вирту Мстислав.

Мила уже думала, что Вирт и в этот раз откажется опрашивать свидетеля, но ее Защитник кивнул судьям и встал из-за стола. Он подошел к свидетельскому креслу, прокашлялся и задумчиво потер подбородок. После чего обратился к свидетелю:

— Господин Дворня, согласно материалам дела, Гурий Безродный подвергся нетопырьей атаке, это так?

— Да, совершенно верно, — с той же готовностью, с которой он отвечал Злате, сказал свидетель.

Вирт непринужденно, как старому приятелю, улыбнулся Дворне.

— Я не очень силен в боевой магии, а вы, насколько мне известно, боевой маг первой категории. Верно?

— Да.

— Как боевой маг первой категории скажите, господин Дворня, велика ли вероятность убить человека с помощью нетопырьей атаки?

Дворня поерзал на стуле. Миле на секунду показалось, что он собирался посмотреть в сторону судейского стола, но в последний момент сдержался и не сделал этого.

— Такая вероятность очень невелика, — словно бы неохотно ответил он.

— Насколько невелика? — продолжал допытываться Вирт.

— Простите? — не понял Дворня.

— Спрошу иначе, — продолжая дружелюбно улыбаться, сказал Вирт. — Случалось ли в вашей практике старшего следователя Розыскной палаты, чтобы человека убили нетопырьей атакой?

— Гм-гм, — натужно покашлял Дворня. — Нет, не случалось.

Вирт кивнул. Улыбка сошла с его лица в одно мгновение. Теперь он смотрел на свидетеля требовательным, холодным взглядом. Веселые угольки его глаз превратились в черный лед.

— То есть, иными словами, нетопырью атаку нельзя охарактеризовать как попытку убийства? Так или нет, господин Дворня?

Тот снова поерзал в кресле, но в этот раз не выдержал и бросил взгляд на Обвинителя, словно надеялся, что его спасут от необходимости отвечать. Мила заметила, как Злата резко опустила глаза, внезапно заинтересовавшись бумагами, лежащими перед ней на столе. Снова глянув на Дворню, Мила подумала, что он уже не так горит желанием отвечать на вопросы, как поначалу.

— Господин Дворня?

Следователь Розыскной палаты обреченно вздохнул.

— Да… то есть… Нет, никто не будет пытаться убить нетопырьей атакой, — ответил он.

Мила быстро глянула на Владыку Добролюба и заметила, что в его светлых глазах промелькнул неподдельный интерес. Вирт покашлял, и взгляд Милы вернулся к ее Защитнику.

— Скажите, господин Дворня, удалось ли следствию установить, был ли Гурий Безродный поражен еще какими-то чарами, кроме нетопырьей атаки?

Дворня свел брови на переносице и упрямо сжал челюсти.

— Это дело было поручено специалистам Дома Знахарей, — сухо ответил он.

Вирт отошел от свидетельского кресла, и Мила могла поклясться, что заметила, как Дворня облегченно выдохнул. Но тут Вирт, словно вспомнив что-то, вернулся.

— Последний вопрос, господин Дворня, — сказал он. — Была ли проведена следствием проверка перстней некроманта? Четыре мориона, если я не ошибаюсь.

Дворня покивал.

— Да. Нам не нужен был пароль, поскольку после смерти владельца Чары Кабалы теряют силу, поэтому мы проверили морионы Мантика Некропулоса.

— Каков был результат? — спросил Вирт.

— В день убийства эти перстни в качестве магических проводников не использовали.

Вирт потрясенно хмыкнул.

— Вообще не использовали? — выражая крайнюю степень недоверия, спросил он.

— Вообще, — подтвердил Дворня.

— То есть ни одного заклинания, даже самого простого? — не унимался Вирт.

— Ни одного.

Вирт хмыкнул еще красноречивее.

— А вам как старшему следователю Розыскной палаты не показалось странным, что старый маг, привыкший во всем полагаться на магию, за целый день не произвел ни одного, даже самого рядового, заклинания?

Мила видела, как Дворня растерялся.

— Ну… а почему мне должно было показаться это странным?

На лицо Вирта вернулась приятная, дружелюбная улыбка.

— Господин Дворня, вы можете подсчитать, сколько раз в день вы используете свой магический проводник?

Дворня мигнул, отвел глаза, пожевал нижнюю губу и, наконец, ответил:

— Нет, не могу.

— Почему? — не давая свидетелю ни секунды на раздумья, тут же спросил Вирт.

— Ну… это непросто…

— Потому что вы используете свой перстень в качестве магического проводника постоянно, верно, господин Дворня? — с готовностью подсказал ему Вирт, удерживая на лице доброжелательную улыбку.

Дворня тяжело вздохнул, будто все это время не отвечал на вопросы, сидя в удобном кресле, а тягал булыжники.

— Да, так и есть, — словно сдаваясь, ответил он.

— И вам при этом не кажется странным, что Мантик Некропулос за целый день ни разу не пользовался магией? Даже для повседневных нужд?

Дворня покашлял и, стараясь, как показалось Миле, ни на кого не смотреть, ответил:

— Ну… да, это… немного странно.

— А что насчет дней, предшествующих смерти некроманта? — спросил Вирт.

— Перстни были проверены только до дня убийства. Включительно.

— Благодарю, — кивнул Вирт, отходя от свидетельского кресла. — У Защиты больше нет вопросов к свидетелю.

Вернувшись к столу, где сидела Мила, Вирт тем не менее остался стоять. Он быстро прикоснулся кончиками длинных пальцев к лежащему на краю стола пергаментному листу, и тотчас из-под его пальцев по поверхности пергамента побежали ровные строчки. Мила не владела таким уровнем магии, но не сильно удивилась. Акулина, к примеру, умела делать записи, вообще не прикасаясь к бумаге, — на ее уроках конспекты заполнялись без участия студентов. Все же легкое изумление Мила испытала, осознав, что на руках Вирта нет колец, хотя и помнила из рассказов Горангеля, что эльфы не пользуются ни волшебными кольцами, ни волшебными палочками. Их магия не нуждалась в проводниках.

— Защита может вызвать своего первого свидетеля, — раздался голос Мстислава, вынудив Милу поднять на него глаза.

Мстислав выглядел уверенным и спокойным. Кажется, пока что он был полностью удовлетворен ходом судебного процесса. Велемир, который сидел справа от него, по-прежнему выглядел хмуро, а Добролюб, сидевший от Мстислава слева, делал какие-то пометки на листе пергамента.

— Господа судьи, — громко произнес Вирт. — Защита вызывает Эдуарда Фенхеля, заведующего отделением Колдовского Сна Дома Знахарей.

Знахаря Фенхеля Мила видела не раз, когда навещала Гурия. Это был грузный мужчина средних лет с тянущейся ото лба лысиной, мясистым носом и двойным подбородком. Сейчас на нем вместо зеленого халата Дома Знахарей был идеально выглаженный бежевый костюм.

Когда свидетель занял свое место, Вирт приблизился к нему и стал рядом.

— Господин Фенхель, — произнес он, — верно ли, что на данный момент Гурий Безродный является вашим пациентом?

— Да, верно. — Голос у заведующего отделением Колдовского Сна был низкий, грудной и, как ни странно, оказывал ощутимое успокаивающее воздействие.

— После обследования, — продолжал Вирт, — получили ли вы подтверждение, что на вашего пациента была совершена нетопырья атака?

— Да, это было очевидно, — ответил Фенхель.

— Каким образом?

— Ну, во-первых, об этом говорили укусы и царапины на его лице, несомненно оставленные нетопырями.

Вирт кивнул.

— Скажите, господин Фенхель, способна ли нетопырья атака ввести человека в состояние беспробудного сна, в котором находится сейчас Гурий Безродный?

Знахарь покачал головой.

— Нет. По крайней мере в моей практике таких случаев не было.

— Вы смогли выяснить, почему Гурий Безродный не приходит в сознание? — Вирт задавал вопрос за вопросом, не делая даже крохотных пауз после ответов свидетеля, как будто знал все ответы заранее.

— Пока нет, — снова качнул головой свидетель.

— Есть ли у вас какие-то предположения, почему пострадавший находится в таком состоянии?

— Скорее всего, одновременно с нетопырьей атакой были совершены еще какие-то чары, — мягким басом ответил Фенхель.

— И вы не можете определить, какие?

— Нет.

Вирт отошел от свидетельского кресла и непринужденным шагом медленно прошелся мимо свидетеля, словно обдумывал, что еще можно спросить. Мила скосила глаза на Злату и слегка скривилась, заметив самоуверенное выражение на лице Обвинителя. Казалось, что Вирт зашел в тупик, и Злата явно была довольна этим зрелищем.

Так же медленно Вирт прошелся обратно и остановился на прежнем месте. Он поднял глаза на свидетеля.

— Господин Фенхель, а что во-вторых? — вдруг спросил он.

— Простите? — Знахарь едва заметно растерялся.

— Когда я спросил вас, как вы определили, что Гурий Безродный подвергся нетопырьей атаке, вы ответили, цитирую: «Во-первых, об этом говорили укусы и царапины на его лице». Если вы сказали «во-первых», значит, есть и «во-вторых», или я ошибаюсь?

Фенхель улыбнулся, и в тот же миг снова скосив глаза в сторону Златы, Мила обнаружила, что недавняя самоуверенность Обвинителя сменилась едва уловимой для глаза нервозностью.

— Да, конечно. Укусы и царапины — это наглядное свидетельство того, что пациент пострадал от нетопырьей атаки. Так сказать, свидетельство, лежащее на поверхности.

— Есть и другое?

— Да, — кивнул Фенхель, словно бы машинально погладив лысину, как будто испытывал некоторые трудности с ответом, а это движение должно было помочь ему подобрать правильные слова. — Видите ли, каждый вид магии — белая, черная и некромантия — оставляют на человеке свой след. Не постоянный, разумеется, через какое-то время следы любой магии выветриваются. Так вот… Этот след нельзя заметить невооруженным глазом, как укусы и царапины, но, тем не менее, определить его несложно, если знать, как это сделать.

— Полагаю, вы знаете, — с уважительной улыбкой предположил Вирт.

— Да, — польщенно ответил Фенхель. — Все знахари высшей и первой категории умеют это делать.

— Продолжайте, — любезно попросил его Вирт; Мила заметила, как Злата при этом одарила Защитника недовольным взглядом.

— Нетопырья атака относится к белой магии, — сообщил Фенхель. — После более тщательного обследования у пациента были обнаружены следы белой магии. Это не противоречило первоначальному диагнозу. С некоторой натяжкой обнаруженные следы белой магии можно даже считать подтверждением диагноза.

Вирт покивал.

— Разумно, — сказал он. — Скажите, господин Фенхель, у Гурия Безродного не было обнаружено следов черной магии?

Свидетель покачал головой.

— Нет, не было.

— А следов некромантии?

Фенхель улыбнулся и кивнул.

— Да, у пациента были обнаружены следы некромантии.

Мила непроизвольно округлила глаза и почувствовала, как внутренности словно сжались в комок от волнения. Из-за этого она не сразу обратила внимание на пронесшийся по залу шепоток.

Вирт тем временем озадаченно хмыкнул.

— Как по-вашему, господин Фенхель, может ли это говорить о том, что находящийся в одной комнате с Гурием Безродным некромант мог обратить против него свою магию?

— Да, — пожав плечами, легко согласился знахарь, — я думаю, это возможно.

Публика в зале зашепталась между собой громче. Мила уже по привычке посмотрела на Добролюба, чтобы узнать его реакцию, — самый молодой Владыка Триумвирата задумчиво хмурился.

— И тем не менее, вы не обнаружили у пациента никаких признаков того, что он пострадал от некромантии? — спросил Вирт.

— Нет, никаких признаков.

Вирт с недоумением развел руками.

— Как это объяснить? Есть следы некромантии, но никакого ущерба от некромантии нет.

Фенхель снова провел рукой по лысине, словно приглаживая отсутствующие на макушке волосы.

— Ну, магия некромантов всегда связывает их с их жертвами. Если некромант умирает, когда действие его чар еще не завершено, то эти чары разрываются, не причинив жертве никакого значительного вреда. Но след все равно на какое-то время остается. В принципе, так происходит не только с некромантией, но с любыми чарами продолжительного воздействия: когда колдун умирает, действие его чар заканчивается.

Вирт поднял вверх кисть руки.

— То есть, если я правильно вас понял, есть вероятность того, что на Гурия Безродного были насланы некромантские чары, которые были разорваны со смертью некроманта, но оставили след на теле вашего пациента?

— Да, — закивал Фенхель, — так могло быть.

Вирт кивнул.

— Благодарю. — И уже обращаясь к судьям, заявил: — У Защиты больше нет вопросов к свидетелю.

— Есть ли вопросы к свидетелю у Обвинения? — спросил сухим, ровным голосом Мстислав, когда Вирт возвращался на свое место возле Милы.

Злата буквально подскочила со своего места и быстрым шагом подошла к свидетельскому креслу.

— Господин Фенхель, скажите, пожалуйста, — звонким голосом произнесла она, — возможно ли, чтобы была какая-либо другая причина, кроме названной вами, почему на теле Гурия Безродного оказались следы некромантии, но ущерб некромантия не нанесла?

Фенхель, чуть качнув головой, ответил:

— Да, могла быть и другая причина.

— Например?

— Например, некромант призывал свою магию в непосредственной близости от моего пациента, — ответил он и после секундного раздумья добавил: — Или они создавали какие-то чары вместе.

В зале снова раздался тихий гул — мнение публики переметнулось на сторону Обвинения.

— Спасибо, господин Фенхель, — сказала Злата, возвращаясь за свой стол. — У Обвинения больше нет вопросов к свидетелю.

Мила резко дернула головой, когда Вирт рядом с ней встал со стула.

— Да, господин Нобиль? — Мстислав обратил к Защитнику взгляд, по-прежнему выражающий беспристрастность, но Мила заметила, как всего лишь на миг в темных, глубоко посаженных глазах мелькнула вспышка недовольства.

— Я хотел бы сделать заявление для протокола суда, Владыка, — громко произнес Вирт.

Мстислав несколько секунд пристально смотрел на Защитника, потом ответил:

— Вы можете сделать заявление. — Он обернулся к Жавелю. — Занесите заявление Защитника в протокол, господин секретарь.

Жавель с готовностью занес перо над листом пергамента.

— Я прошу суд обратить внимание на противоречие, возникшее в показаниях свидетелей, — сказал Вирт. — Знахарь Фенхель в своих показаниях сообщил, что на теле Гурия Безродного обследование выявило следы некромантии, что, исходя из показаний следователя Розыскной палаты Дворни, невозможно, потому что проверка перстней некроманта показала — в тот день он ими не пользовался. Моя подзащитная некромантией не владеет — по первому требованию суда она будет готова пройти экспертизу, чтобы доказать это. Соответственно, есть только три варианта, которые могли бы объяснить возникшее противоречие. Первый: на месте преступления, в период, когда оно было совершено, находился кто-то, кроме Мантика Некропулоса, Гурия Безродного и моей подзащитной, — кто-то, кто мог владеть некромантией. Второй: обследование Гурия Безродного было проведено с ошибкой. Третий: проверка перстней некроманта была проведена с ошибкой. Я прошу суд учесть возникший в ходе процесса казус.

Жавель еще строчил, как одержимый, когда Мстислав, не глядя на Вирта, без выражения произнес:

— Суд учтет. — Он опустил глаза в какие-то бумаги. — Вы можете сегодня вызвать еще одного свидетеля, Защитник.

Вирт кивнул и объявил:

— Защита вызывает Акулину Вариводу.

Мила вздрогнула и быстро посмотрела на своего Защитника.

— Ты не сказал, что вызовешь Акулину, — прошептала она ему.

— Я вообще не говорил тебе, кого я собираюсь вызывать, — также шепотом отозвался Вирт и обезоруживающе улыбнулся: — Ты проявляешь удивительное равнодушие к собственному судебному процессу и ни о чем меня не спрашиваешь, как будто тебя не слишком волнует, оправдают тебя или признают виновной. Вот тебе повод, чтобы изменить свое отношение.

Мила нахмурилась, но не ответила. Высматривая свою опекуншу, она обернулась назад как раз в тот момент, когда раскрылась дверь Светозариума и следом за одним из охранников Менгира в зал суда вошла Акулина.

Уверенным и ровным шагом двигаясь по проходу, Акулина направлялась к свидетельскому месту. Проходя мимо стола Защиты, она повернула голову и коротко улыбнулась Миле, встретившись с ней взглядом. Этой мимолетной улыбки было достаточно, чтобы волнение Милы ощутимо улеглось.

Когда Акулина заняла свидетельское кресло, к ней подошел Вирт.

— Госпожа Варивода, скажите, кем вы приходитесь моей подзащитной?

— Я ее официальный опекун, — ответила Акулина.

— В каких вы отношениях? — спросил Вирт.

Акулина улыбнулась и посмотрела на Милу.

— Мы семья.

Внутри Милы, будто котенок, свернулся теплый клубок. Она тоже улыбнулась Акулине.

— Значит, можно сказать, что вы хорошо знаете свою подопечную? — задал вопрос Вирт.

— Да, — уверенно ответила Акулина.

Вирт кивнул.

— А в каких отношениях ваша подопечная находится с профессором Думгрота Гурием Безродным?

— У них с самого начала знакомства сложились хорошие отношения, — ответила Акулина. — А последние пару месяцев Мила и Гурий очень много времени проводили вместе. Я думаю, он стал для нее старшим другом. Я точно знаю, что в последнее время он относился к ней как к дочери. Он говорил мне об этом.

— Это правда, что в августе этого года вы и господин Безродный планировали пожениться? — очень мягким тоном спросил Вирт.

Мила видела, как Акулина сглотнула, на секунду опустила глаза, потом кивнула.

— Да, мы собирались пожениться.

За спиной Милы несколько человек из публики сочувственно охнули.

— Как относилась к этому ваша подопечная?

Акулина снова улыбнулась.

— Мила была очень рада. — Она качнула головой. — Из-за некоторых событий мы даже подумывали отложить свадьбу, но Мила была против.

— Могу я уточнить, из-за каких событий? — аккуратным тоном спросил Вирт.

Акулина посмотрела на Милу таким взглядом, словно извинялась.

— Из-за гибели ее молодого человека, — тихо сказала она. — Из-за этого мы сомневались, что нужно спешить с женитьбой, но Мила настояла, чтобы мы ничего не отменяли.

— Почему, как вы считаете? — заинтересовался Вирт.

На лице промелькнула грустная улыбка.

— Потому что она думала в первую очередь обо мне и о Гурии, а не о себе. Мила не хотела, чтобы мы приносили в жертву свое счастье из-за того, что несчастна она. — Акулина покачала головой и посмотрела на Милу. — Конечно, она этого не говорила, но это было очевидно.

Мила опустила глаза и вздохнула. Значит, ей не удалось обмануть Акулину ни показным воодушевлением по поводу их решения пожениться, ни улыбками, ни попытками шутить. Выходит, Акулина знала ее даже лучше, чем Мила думала.

— Госпожа Варивода, — продолжал тем временем Вирт, — как человек, хорошо знающий и пострадавшего Гурия Безродного, и обвиняемую сегодня в нападении на него Милу Рудик, скажите, по-вашему, она могла это сделать? Могла ли ваша подопечная напасть на вашего жениха?

Акулина нахмурилась и твердо покачала головой.

— Нет. Мила не могла напасть на Гурия. Она этого не делала.

Вирт кивнул Акулине.

— Спасибо, госпожа Варивода. У Защиты больше нет вопросов к свидетелю.

— Есть ли вопросы к свидетелю у Обвинения? — спросил Мстислав, когда Вирт возвращался на место.

Злата встала из-за стола.

— Да, у Обвинения есть вопросы.

Она подошла к Акулине.

— Скажите, госпожа Варивода, — медовым голосом спросила Злата, — а если бы вдруг случилось так, что ваша подопечная узнала о сговоре вашего жениха с некромантом, который хотел ее убить, или с упомянутым сегодня Игнатием Ворантом, который убил ее друга, тогда она могла бы напасть на него?

Акулина холодно посмотрела на Злату.

— Я не могу представить себе такую ситуацию. Исключено, чтобы Гурий оказался сообщником Некропулоса или Многолика.

Злата прокашлялась.

— Значит, вы не можете представить себе такую ситуацию? — зачем-то переспросила она.

— Нет, — категорично качнула головой Акулина, — не могу.

Злата скептически вскинула брови и произнесла, будто обращаясь к самой себе, но достаточно громко, чтобы это слышали судьи и первые ряды публики:

— Что не исключает любого развития событий.

Она отвернулась от свидетельского кресла, чтобы вернуться на свое место, когда Акулина вдруг уверенно и спокойно сказала ей в спину:

— Но даже если бы случилось то, что в принципе невозможно, и Гурий пошел бы на сделку с некромантом, Мила и тогда ни за что на него не напала бы.

Злата чуть ли не скрипнула зубами и обернулась к свидетелю.

— Мила могла бы защищаться, если бы Гурий угрожал ей, что тоже невозможно, — невозмутимо глядя на Обвинителя, продолжала Акулина, — но она никогда бы не подняла на него руку первая.

Пару секунд Злата стояла молча и почти не двигалась, словно выпад Акулины выбил почву у нее из-под ног. Потом, видимо, взяв себя в руки, она сделала глубокий вздох и с фальшивой улыбкой сказала:

— Спасибо, госпожа Варивода. У Обвинителя больше нет вопросов к свидетелю.

Мила едва сдерживалась, чтобы скрыть улыбку, — когда Злата вернулась на место, она была пунцовая от злости.

— На сегодня заседание суда объявляется закрытым, — ледяным голосом объявил Мстислав. — Следующее заседание назначено на четырнадцатое сентября.

Публика в зале зашумела, вставая с мест. Мила не спешила следовать их примеру. Задумчивым взглядом она следила, как судьи поднимаются из-за стола и покидают Светозариум. Ни Мстислав, ни Велемир ни разу не повернули головы в ту сторону, где находились места Защиты и Обвинения, а также многочисленные ряды для публики. И только Добролюб уже у самой двери из зала оглянулся и посмотрел прямо на Милу. Изучающий взгляд пронзительно светлых глаз остановился на ней лишь на мгновение, но Мила многое бы отдала, чтобы узнать, о чем в это мгновение думал самый молодой Владыка Триумвирата.

С друзьями Мила рассталась возле главного входа Менгира. Они спешили в Думгрот на уроки, а Миле предстояло еще несколько часов провести в обществе Вирта. Не дав ей даже возможности возразить, ее Защитник заявил, что у них есть неотложные темы для обсуждения, после чего предложил наведаться к нему в контору.

Контора «Титул и Нобиль» находилась недалеко от Центральной площади на почти безлюдной улице Акаций. Чистая, вымощенная гладким булыжником мостовая, аккуратные, выкрашенные под цвет красного кирпича двухэтажные здания по обе стороны дороги и деревья белой акации — все это буквально обволакивало обещанием тишины и комфорта. Акация, конечно же, в это время года не цвела, но Мила с легкостью представила, как красиво и волшебно здесь бывает весной, когда улица утопает в запахе белых цветов.

— Эту контору основали еще двести лет назад мой отец и его друг Гораций Титул, — говорил Вирт, когда они с Милой поднимались по лестнице, застланной ковровой дорожкой бордового цвета. — Гораций не эльф, но это не помешало им с моим отцом в студенческие годы сдружиться. Восемь лет бок о бок в Золотом глазе, потом служба в Менгире, и наконец — вот эта контора. Они до сих пор лучшие друзья, но за полтора века им несколько поднадоело заниматься одним делом, так что это дело вместе с конторой вручили мне — по наследству. А я решил быть почтительным сыном и не стал менять название. И им приятно, и мне не пришлось ломать голову над переименованием.

Они поднялись на небольшую площадку. Пол здесь был укрыт мягким темно-красным ковром, возле стены стояла удобная с покатой спинкой скамья для посетителей. Пока Вирт открывал ключом дверь под цвет ковра, Мила разглядывала изящные резные столбики перил.

Наконец Вирт распахнул перед Милой дверь и пропустил ее вперед. Мила послушно зашла в помещение. Пока она осматривалась, Вирт снял свой ярко-желтый плащ и повесил на вешалку у двери. Сложенный зонт, того же немыслимо яркого цвета, что и плащ, отправился в подставку для зонтов, вырезанную из темного дерева и по форме напоминающую искореженную фигуру кикиморы.

— Проходи, располагайся, — гостеприимно сказал Вирт, направляясь к большому дубовому столу, который сразу напомнил Миле учительский стол Альбины. — Куртку можешь повесить на вешалку.

Последовав его совету, Мила сняла верхнюю одежду и только после этого прошла на середину комнаты.

— Присаживайся, — улыбнулся Вирт. — У тебя на выбор два кресла, но, предупреждаю, они абсолютно одинаковые.

Кресла, обтянутые кожей цвета молочного шоколада, были широкие и удобные на вид. Пожав плечами, Мила села в ближайшее из них. Сняв пиджак и повесив его на спинку стула, Вирт тоже сел. Он зачем-то полез в стол, а Мила тем временем продолжала озираться вокруг, изучая мебель в кабинете. Красноватый цвет древесины показался Миле похожим на ее волшебную палочку.

— Эта мебель из секвойи? — спросила она, поворачивая голову к Вирту.

— Да, — ответил он и одновременно положил что-то на край стола со стороны Милы, после чего поднял на нее глаза и улыбнулся.

— Мой перстень! — не сдержав радости, воскликнула Мила.

Прямо перед ней лежало золотое кольцо с красно-малиновым камнем. Ее кольцо. Мила никогда и ни с чем не спутала бы свой карбункул — он был единственным в своем роде. А еще она явственно ощущала свою связь с ним — невидимую глазу, нематериальную.

— Я могу его взять? — спросила она, неуверенно переводя взгляд с перстня на улыбающееся лицо Вирта.

Он усмехнулся.

— Конечно, можешь. Он же твой.

Мила протянула руку и взяла перстень со стола, но, вместо того чтобы надеть, растерянно повертела в пальцах.

— А как мне…

— Пароль? — догадался Вирт. — Он не нужен. Твой перстень побывал в руках у наших заклинателей… Я говорю об эльфах… Они сделали то, чего не умеют ваши маги, — теперь этот камень будет служить первому, кто его наденет, и никогда никому другому. В этом есть свои минусы и свои плюсы.

— Как это? — озадаченно спросила Мила.

— Ну, к примеру, так как никто, кроме тебя, им пользоваться не сможет, то этот перстень уже нельзя будет проверить Попятным Кругом. Если тебя еще когда-нибудь обвинят в убийстве, ты не сможешь с помощью проверки перстня доказать, что не делала этого — придется искать другой способ.

Вирт прищурил глаза и лукаво улыбнулся:

— Но зато, если ты и правда захочешь кого-нибудь убить, то твой перстень тебя не выдаст.

Мила нахмурилась, но не сдержала ответную улыбку.

— Не смешно.

Вирт с тихим смехом покачал головой, словно соглашаясь, потом снова кивнул на перстень в ее руках и добавил:

— Как бы то ни было, это значит, что этот перстень теперь твой навсегда. Так что, если ты готова смириться с минусами ради плюсов, то надевай его и пользуйся. — Вирт пожал плечами. — В любом случае, это была единственная возможность вернуть тебе твой карбункул, потому что наложить пароль на один и тот же камень дважды невозможно. Даже эльфы не могут этого сделать.

Мила несколько секунд смотрела на него, потом глубоко вздохнула и решительно надела перстень на указательный палец правой руки. Ободок кольца тотчас мягко обхватил основание пальца, уменьшившись до идеально подходящего размера.

— Если хочешь — проверь, — сказал с улыбкой Вирт.

Мила приподняла руку, на секунду задумалась, потом произнесла:

— Флорис!

На столе перед Виртом тотчас возник маленький букет ярко-желтых ноготков в прозрачной вазочке. Мила с довольным видом заулыбалась, а Вирт посмотрел на цветы, и уголки его рта едва заметно приподнялись. Он выглядел слегка смущенным.

— Кажется, это твой любимый цвет, — жизнерадостно сказала Мила своему Защитнику; она чувствовала себя непривычно оживленной, радуясь возвращению карбункула так, как радовалась бы возвращению друга. — Спасибо.

Вирт озадаченно хмыкнул.

— Ты удивишься, но цветы мои клиенты дарят мне не часто, — слегка растерянно сказал он, потом оторвал взгляд от вазочки и посмотрел на Милу. — Не за что. Я чувствовал себя обязанным вернуть тебе перстень, потому что речь шла не о рядовом камне. Было бы очень плохо, если бы Карбункул Белого Единорога потерял своего хозяина. Перстень был выбран для тебя, значит, он и должен быть у тебя. Я сделал это, потому что так должно быть. Так что можешь не благодарить.

Мила покачала головой.

— Не понимаю, о чем ты, но все равно спасибо. — Она не стала спрашивать, откуда Вирт знает, что в ее перстне Карбункул Белого Единорога. Ясно откуда, ведь кольцо держал в руках кто-то из эльфийских заклинателей — уж они-то в камнях разбираются.

Вирт улыбнулся.

— Ладно, этот вопрос закрыли, — сказал он и, тотчас посерьезнев, откинулся на спинку стула. — Переходим к делам насущным. Первое судебное заседание позади.

— И как все прошло, по-твоему? — спросила Мила.

— Пока неплохо, — ответил он. — Нельзя убить двух зайцев одним выстрелом. Сегодня у нас была задача заставить Добролюба усомниться в том, что ты совершила нападение на своего учителя.

— И как? Удалось? — Серьезность Вирта передалась Миле — восторг от возвращения карбункула стремительно утихал.

Вирт покивал.

— Мой опыт подсказывает, что цель была достигнута. Противоречия слишком очевидны, чтобы Добролюб отказался их замечать.

Мила вспомнила лицо Добролюба. На протяжении всего заседания он выглядел задумчивым и заинтересованным, но сказать, какие выводы он сделал из всего услышанного и увиденного, Мила не смогла бы.

— Ты уверен? — спросила она.

Вирт посмотрел на Милу.

— Добролюб молод, но не глуп, — ответил он. — К тому же у него репутация человека вдумчивого, не поверхностного. Он примет к сведению каждую, даже самую мелкую, подробность дела. Примет — и не оставит без внимания.

— Вирт, насчет перстней Некропулоса… — Мила нахмурилась.

— Да?

— Не может быть такого, чтобы он их не использовал в тот день. То есть… он пришел туда, что бы они там ни говорили, не с дружескими намерениями. И если не он, то кто тогда напал на Гурия? Ведь есть след некромантии…

— Я уже подумал об этом, — отозвался Вирт. — Я подам прошение о проверке перстней Некропулоса непосредственно на заседании суда. Они не смогут отказать Защите в этой просьбе.

— А если это ничего не даст? — задумчиво качая головой, спросила она. — Что если проверка в суде покажет, что перстни Некропулоса и правда не использовались?

— Значит, нужно подумать, какие еще могут быть варианты, — развел руками Вирт.

Мила сделала глубокий вздох. До сих пор ей казалось, что все просто: Некропулос пытался убить Гурия, а Гурий ответил защитным заклинанием, в итоге они оба пострадали от чар друг друга. Гурию удалось убить Некропулоса, защищаясь, но Некропулос успел поразить Гурия каким-то непонятным заклинанием, отчего тот впал в беспробудный сон. Но после сегодняшнего дня в суде, слушая все, что говорили свидетели, Мила поняла, что на самом деле все сложнее, чем ей казалось поначалу.

Внезапно в голову ей пришла одна мысль.

— Вирт, я тут вспомнила… — сказала она. — До того, как я отсекла Некропулосу руку, он пользовался не четырьмя морионами, а восьмью. Интересно, где сейчас еще четыре перстня?

Вирт живо вскинул брови.

— А вот это важно. Попытаемся выяснить. Возможно, эти четыре перстня могут стать зацепкой. Молодец, что подумала об этом. Если еще какие-нибудь мысли придут в голову — говори мне. Любая мелочь может решить дело.

Мила несколько секунд колебалась, но все-таки кивнула. Она не могла решить, стоит ли говорить Вирту о ее подозрениях насчет того, что Мстислав находится под влиянием Многолика. Что-то сдерживало ее, и Мила промолчала.

Вирт тем временем внимательно вглядывался в ее лицо.

— Ты чересчур спокойна, — вдруг сказал он. — То есть я вижу, что ты волнуешься из-за суда, но не слишком. Как будто есть вещи, которые беспокоят тебя сильнее.

Несколько секунд Мила растерянно молчала — его наблюдение, высказанное вслух, прозвучало для нее немного неожиданно.

Он не ошибся. После смерти Гарика мало что могло по-настоящему заставить ее нервничать — способность чувствовать притупилась, повседневные переживания потеряли смысл, да и вообще… очень немногое теперь казалось ей достойным переживаний. Разве что… Она вдруг вспомнила о своих видениях. Да, это беспокоило ее. Существа, которых показывало ей Северное Око, пугали Милу. Пугали по-настоящему. Этот страх был сильнее ее — глубинный страх, которому было совершенно наплевать даже на ее атрофированное болью утраты чувство самосохранения.

— Так что тебя беспокоит по-настоящему, Аримаспу? — почти нараспев, с улыбкой в голосе, тихо и ненавязчиво спросил Вирт.

Мила посмотрела на него, встретилась взглядом с веселыми угольками его глаз и вдруг, неожиданно для самой себя, ответила:

— Именно это. — Потом повторила, но так, словно говорила с самой собой: — Именно это меня и беспокоит.

Вирт некоторое время просто смотрел на нее и молчал.

— Аримаспу… — наконец произнес он. — Видения? Тебя беспокоят твои видения?

Он так легко все понял, что Мила сдалась — она кивнула и выпустила из груди тяжелый вздох. Она не привыкла делиться своими проблемами с чужими людьми, часто она даже друзьям не говорила обо всем, что происходит в ее жизни… Но когда Вирт вот так легко все понял, с одного слова… Это было… Как будто внутри нее кто-то опустил рычаг — и беспокойство вылилось наружу вместе со словами. Удивляя саму себя, Мила рассказала Вирту о своих последних видениях, о жутких существах из этих видений и о том, что они пугали ее до смерти.

Когда Мила замолчала, Вирт, не говоря ни слова, встал из-за стола и подошел к одному из шкафов. Сотворил указательным пальцем в воздухе перед замком какой-то знак — последовал крохотный сноп зеленых искр, щелчок, и дверца шкафа открылась. Мила подумала, что Вирт достанет что-то оттуда, но он сделал странный жест рукой, словно выманивал кого-то из шкафа наружу.

Мила слегка округлила глаза, когда из темного углубления выплыл по воздуху прозрачный шар. Не касаясь шара руками, Вирт «принес» его к столу. Шар неподвижно замер в пяди над столешницей.

— Мнемосфера? — уточнила Мила, хотя и так знала, что здесь не может быть ошибки; впрочем, Вирт и не ответил, видимо, сочтя вопрос риторическим.

Шар напоминал идеально круглый мыльный пузырь — настолько тонкими казались его стенки. Вирт достал из стола тоненькую дощечку, положил возле шара и коснулся ее кончиками длинных пальцев. По поверхности дощечки поползли, словно наносимые черными чернилами, буквы. Когда они сложились в слово, Мила прочла:

«Ордалии».

Мнемосфера в тот же миг наполнилась клубящимся туманом, в котором словно заискрились яркими вспышками звезды.

— Вирт? — Мила подняла на него вопросительный взгляд.

В ответ он только покачал головой и коротко сказал:

— Смотри.

Взгляд Милы вернулся к шару как раз в тот момент, когда клубы тумана в нем стали рассеиваться. Вот он совсем растаял, и Мила увидела странную каменную комнату без окон. Она не сразу поняла, в чем заключается странность, пока не заметила, что стены занавешены тонкой белой материей. Она колыхалась под порывами непонятно откуда возникающего сквозняка. Иногда высоко взлетала в воздух, обнажая гладкие серые камни, из которых были выложены стены.

Посреди комнаты стоял человек. Это был высокий, богато одетый молодой мужчина. Даже смертельная бледность и лихорадочно блестевшие глаза, глядящие вокруг с ужасом, не могли скрыть красоты и холодного благородства его лица.

Вдруг рядом с ним промелькнул какой-то силуэт — настолько быстро, что мнемосфера показала лишь смазанные очертания. Человек в каменной комнате тоже заметил это движение и, сдавленно охнув, дернулся в сторону. Тотчас за его спиной пронесся еще один неясный силуэт. В этот раз молодой мужчина рванулся вперед и, покачнувшись, с криком упал на четвереньки. И тогда появились они…

Словно просочившиеся сквозь каменные стены и белые занавеси существа были одновременно призрачными и материальными. Их тела были призрачны, а их руки с неправдоподобно тонкими и длинными пальцами — материальны. Материальными были черные провалы вместо глаз и широко раскрытые рты, сшитые белыми нитями, но овалы их лиц были призрачными. Однако самым реальным в этих существах были их голоса.

Мила видела, как человек в мнемосфере, все еще стоя на четвереньках, поднял голову и издал странный звук: то ли плач, то ли сдавленный вопль. Его лицо исказилось паническим отчаянием. И как раз в этот момент комната наполнилась стонами ужасных существ, словно они ответили на крик окруженного ими человека.

Испытание адской мукой, обещание адской муки — Мила уже слышала эти жуткие звуки, когда Северное Око показало ей ее последнее видение. С ног до головы она покрылась гусиной кожей, тело словно обдало холодом. А человек в сфере памяти вдруг пронзительно завопил, с силой зажмурив веки и обхватив руками голову.

Мила видела — жуткие существа даже не приближались к нему, но человек все кричал и кричал, уже корчась на полу, словно он испытывал непереносимую боль. А они стонали, обступив его плотным кольцом, и нити, которыми были сшиты края их безгубых ртов, натягивались до предела…

Мила почувствовала облегчение, когда каменная комната вместе со всеми, кто находился в ней, исчезла и мнемосфера вновь наполнилась клубящимся туманом. Это было так, словно Мила только что сама находилась в той комнате и ей каким-то чудом удалось выбраться оттуда.

— Что это такое? — хриплым шепотом спросила она Вирта, не отрывая потрясенного взгляда от его рук, прячущих мнемосферу обратно в шкаф.

— В твоих видениях были эти существа? — вопросом на вопрос отозвался Вирт.

Мила кивнула, не в силах сказать простое «да».

— Кто они? — спустя мгновение все же спросила она.

Вирт вернулся к столу, опустился на стул и откинулся на высокую спинку.

— Ордалии, — тихо сказал он. — Этих существ называют ордалии.

Мила сглотнула тугой комок, застрявший в горле, и сделала глубокий вздох.

— Что они такое?

Вирт посмотрел ей в глаза.

— Люди считают, что ордалии — это нечисть. Но эльфы видят лучше людей.

— Они не нечисть? — тщетно пытаясь избавиться от застывшей в сознании, словно наваждение, картинки, спросила Мила.

— Нет, — твердо качнул головой Вирт. — Этих существ создали люди. Ордалии — наполовину души, наполовину монстры. Они появились во времена охоты на ведьм. Тех, кого подозревали в колдовстве, истязали чудовищными пытками и сжигали на кострах… Как ты думаешь, что происходит с душой человека после смерти?

Мила покачала головой, словно говоря: «Откуда мне знать?».

— Есть два пути: светлый и темный. Светлые души уходят светлым путем, темные — темным. Среди тех, кто прошел тогда, во время охоты на ведьм, через страшные пытки, были люди, не совершившие в своей жизни никакого зла. Но после смерти они не пошли светлым путем.

— Почему?

Вирт задумчиво потер переносицу.

— Существует мнение, что страдания очищают душу… Но это неправда. Страдания погружают душу во мрак. Невинные души во мраке… Они просто не видели никакого пути после смерти, поэтому они не ушли — они остались. А так как среди сожженных на кострах были настоящие колдуны, то магия, освободившаяся после их смерти, витала в воздухе. А еще в воздухе было много зла. Пропитавшись им, эта магия и создала чудовищ — ордалий.

В голове Милы, словно поднятые на поверхность сознания безжалостной памятью, прозвучали стоны ордалий — стоны, в которых ощущалась непереносимая мука и обещание того же. Никогда Мила не слышала ничего более жуткого.

— Их создали люди, — продолжал Вирт. — Своей жестокостью.

— Почему эти существа так меня пугают? — спросила Мила. — В своих видениях я иногда видела страшные вещи, но страха при этом не испытывала. А когда я увидела их… ордалий… Мне стало жутко.

Вирт помолчал.

— Было время, когда ордалии не просто наводили ужас на людей — они погружали мир в пучину безумия. Там, где они обитали, целые деревни сходили с ума.

— Как они это делали?! — испытывая шок, спросила Мила.

— Они могут проникать в сознание и насылать видения. Но если твои видения — это реальные события, которые должны произойти в будущем, то видения ордалий — это их собственное прошлое.

— То есть…

— Пытки. Человеку, одержимому видением ордалий, будет мерещиться, что его тело рвут на части, что ему под ногти вонзают иглы, что он горит на костре. И он будет чувствовать все так, как если бы это происходило в действительности. Ордалии были созданы страданиями — страданиями, которых было слишком много для одной души. После того как они стали тем, чем стали, ордалии одержимы только одним желанием — вернуть свои муки. Но душа, обитающая во мраке, не различает добра и зла — она наказывает всех подряд.

— Ты сказал «было время». А сейчас?

— Никто до сих пор не знает, как уничтожить ордалий, но маги нашли способ держать их под контролем и…

— Что?

— Пользоваться их услугами. — В голосе Вирта промелькнула горькая насмешка. — Преступников, чья вина доказана судом магов, отдают на суд ордалий. Не всех, только тех, кто совершил особо тяжкие преступления.

— Вроде убийства? — шепотом догадалась Мила.

Вирт кивнул.

Мила уставилась вперед пустым взглядом, вспоминая жутких существ, которых показывало ей Северное Око, вспоминая человека в мнемосфере, который корчился, словно от боли, и кричал, дико и страшно.

— О Боже, — еще тише прошептала она.

— Мила, я выиграю дело, — твердо сказал Вирт. — Я знаю, что выиграю. Тебя не осудят.

Мила смотрела на него, не в силах скрыть свой ужас, не в силах бороться с этим ужасом, потому что он был сильнее ее, сильнее всего, с чем она когда-либо сталкивалась в своей жизни!

— Ты не понимаешь, Вирт, — с трудом заставляя себя шевелить губами, шепотом произнесла она. — Я же их видела! Ты знаешь, что это значит? Все — абсолютно все! — что показывают мне видения, непременно сбывается!

Совсем не мигая, Мила продолжала смотреть на Вирта, а он смотрел на нее и ничего больше не говорил. В темных угольках глаз не было и тени уже привычной веселости.

— Он такой обаятельный!

Мила уже в тысяча сто первый раз за день выслушивала, как Белка восхищается Виртом.

— Не влюбись, — сказала Мила, когда они вдвоем с Белкой шли на урок профессора Шмигаля. — Знаешь, он… несколько… старше тебя.

Белка покраснела:

— Я и не думала! — вспыхнула в первый момент подруга и сразу же принялась возражать: — И при чем тут возраст?! Старше на сколько? На три года? На пять? Разница в возрасте — это просто предрассудки, даже если он старше меня на десять лет.

Мила подняла глаза к потолку и мысленно подсчитала:

— Честно говоря, немножко больше, чем на десять. Если точно, то он старше тебя на пятьдесят шесть лет.

Белка от неожиданности остановилась на середине лестницы.

— На сколько?! — ахнула она.

— На пятьдесят шесть, — повторила Мила и, вспомнив слова Вирта, с улыбкой добавила: — Никогда не доверяй тому, как эльфы выглядят. Их внешность обманчива.

Мила поднялась еще на несколько ступенек, полагая, что Белка последует за ней, но подруга не сдвинулась с места и Мила была вынуждена снова остановиться. Обернувшись, она заметила, что Белка что-то бормочет и растерянно моргает. В этот момент их догнал Ромка.

— Если вы ждали меня, — жизнерадостно сказал Лапшин, — то вот он я. Можем идти.

Белка тем временем начала загибать пальцы. Мила посмотрела на нее, скептически изогнув бровь. Если Белка решила подсчитать, сколько же лет Вирту, то ей для этого однозначно понадобится на несколько пар рук больше. Видимо, Белка и сама догадалась об этом, потому что тряхнула руками, словно избавляясь от лишних и ни капельки не интересных подробностей, после чего снова просияла и, подняв глаза на Милу, сообщила:

— Но он же такой обаятельный!

Мила вздохнула и устало закатила глаза. Ромка рядом издал такой звук, будто раздавил ногой огромное слизкое насекомое и это обстоятельство вызвало у него непередаваемое отвращение.

— Она опять начала? — скривился он, хмуро глядя на Белку.

Мила покачала головой.

— Она и не заканчивала.

— О Боже, — протянул Ромка. — Сочувствую. Не хочу даже представлять, что будет вечером…

— Не напоминай, — резко оборвала его Мила.

Она смотрела на Белку, которая улыбалась сама себе и явно не слышала ни слова из разговора друзей, витая в мечтах, где царил «обаятельный Вирт». Ромкины намеки запоздали: один такой вечер наедине с Белкой и ее восторгами Мила уже пережила. Сегодня она была решительно настроена пораньше лечь спать, чтобы опять не пришлось выслушивать Белкины излияния о достоинствах Виртангеля Нобиля младшего.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, Мила возобновила подъем по лестнице. Ромка издал возмущенное «Эй!», напуганный перспективой остаться с Белкой наедине, и двинулся следом за Милой.

— Подождите меня! — раздался им вслед растерянный голосок Белки.

Когда Мила, Ромка и Белка вошли в класс Инверсий, обстановка здесь царила совсем не рабочая. Иларий и Яшка, развернувшись на сто восемьдесят градусов, весело болтали с Капустиным и Назаром Черемшой. Назар в этот момент что-то рассказывал, а Иларий с Сергеем от души смеялись над его словами. На другом ряду весело щебетали, наклонившись друг к другу, девочки из белорогих — Яна с Анфисой сидели за одной партой. Видимо, Анфиса не обижалась на свою подругу, что та встречается с ее бывшим парнем. Далеко позади них Воронов, Грызов и Крылан тоже что-то оживленно обсуждали. За одной из передних парт ряда у окна сидели Лютов и Агния. Девушка смотрела на своего соседа по парте с нескрываемым обожанием, в то время как Лютов лишь снисходительно улыбался в ответ на этот взгляд. По положению их предплечий Мила без труда догадалась, что под партой они держатся за руки. Заметив, что Лютов поворачивает голову к двери, Мила быстро отвела взгляд. На том же ряду в одиночестве скучал Бледо. Мила повернулась к друзьям и кивнула в его сторону:

— Давайте к нему подсядем?

Пока они направлялись к Бледо, Мила обратила внимание на высокую стопку книг на учительском столе, из чего сделала вывод, что сегодня им предстоит иметь дело с теорией.

Белка составила Бледо компанию за партой, а Мила с Ромкой сели перед ними.

— Как дела, Бледо? — повернувшись к нему, спросила Мила.

— Н-нормально, спасибо, — немного заикаясь, ответил Бледо.

Мила знала, что Бледо заикается, только если волнуется, но по улыбке, озарившей его худое лицо, было очевидно — он рад, что они к нему подсели.

— Я заметила, ты все время один сидишь, — сказала ему Белка. — Если хочешь, можем сидеть на всех уроках вместе. У нас же теперь общие занятия. А я тоже одна, потому что вот они, — Белка указала пальцем на Ромку с Милой, — всегда сидят друг с другом, а не со мной. А Яшку, моего бывшего соседа по парте, переманил Иларий. Ну что, согласен?

Бледо с готовностью кивнул.

— Да, к-конечно!

— Договорились! — с довольным видом заключила Белка, после чего достала из рюкзака альбом для рисования, положила перед собой и быстрыми, уверенными движениями буквально за минуту набросала чернилами на белом листе эскиз.

Отложив перо, Белка с вдохновленным видом уставилась на рисунок.

— Ух ты! — неподдельно восхитился Бледо. — Здорово у тебя вышло! Красиво и так быстро! А к-кто это?

Мила с Ромкой обменялись взглядами и одновременно скривились.

— Виртангель Нобиль младший, — в два голоса ответили они за Белку.

Ромка тут же захохотал, потому что получилось это у них действительно забавно. Мила не выдержала и тоже улыбнулась.

— Не вижу ничего смешного, — обиженно заявила Белка, мрачно покосившись на друзей, и тут же переключилась на Бледо: — Это Защитник Милы. Он просто потрясающий! Видел бы ты его на суде! Это нечто!

Мила с сочувствием посмотрела на Бледо, но тот слушал Белку с таким искренним интересом, что Мила решила не мешать. Она была благодарна ему уже за то, что он не стал спрашивать у нее, о каком Защитнике и о каком суде идет речь.

— Бедолага, — шепнул Ромка, так, чтобы слышала его только Мила. — Белка нашла свободные уши. Скоро он будет знать наизусть все степени обаяния твоего Защитника. Он научится их складывать, вычитать и перемножать в уме. Он будет знать, в какой степени Вирт обаятелен в костюме, а в какой — в плаще из одуванчиков…

— Не завидуй, Лапшин, — с улыбкой сказала ему Мила. — Кто угодно смотрелся бы в этом плаще смешно, но только не Вирт. Он может себе позволить плащ из одуванчиков.

— Да, он выглядит в нем сногсшибательно, — донесся с парты позади мечтательный голос Белки, и Мила поняла, что ей надо было говорить о Вирте потише.

Она взглядом попросила у Ромки прощения, заметив его кислую физиономию.

Прозвенел звонок, и тотчас после него в класс зашел профессор Шмигаль. Высокий и инфернальный, он сразу же безраздельно завладел вниманием студентов.

— Попрошу всех вас сесть по одному за парту, — на ходу сказал профессор.

Мила с Ромкой переглянулись. Ромка без слов встал со стула и сел за парту впереди. Остальные студенты тоже поспешили исполнить указание учителя. Убедившись, что больше никто не сидит за партами по двое, профессор Шмигаль посмотрел на стопку книг на его столе, и в тот же миг книги поднялись в воздух, разлетелись по всему классу, на секунду зависли над головами студентов, после чего мягко опустились на парты. Все это произошло так быстро, что Мила не сразу сообразила, что профессор не произносил никаких заклинаний и не совершал никаких движений — он заставил книги перенестись с его стола на парты всего лишь взглядом!

— Супер! — не сдержал восхищения Назар Черемша.

— Для начала мне нужно узнать, у кого из вас способности к телекинезу уже открыты, — произнес профессор. — Сейчас вы попробуете взглядом передвинуть книгу до левого края парты. Только взглядом — без помощи рук и магических проводников. Не советую хитрить и использовать перстни тайком — я все равно узнаю. Да и вам это ни к чему, если хотите освоить телекинез. У вас пятнадцать минут. Начинайте.

Профессор прислонился к краю своего стола и, скрестив руки на груди, неподвижно застыл. Мила посмотрела на лежащую в центре парты книгу, толстую, с потрепанной кожаной обложкой. Какое-то время она растерянно пялилась на пожелтевшую бумажную сердцевину книги, не понимая, что должна сделать. Мила представления не имела, как можно взглядом сдвинуть предмет с места. На прошлом уроке профессор диктовал им основные правила телекинеза, но Мила записывала их почти автоматически и сейчас ничего из законспектированного не помнила.

«Ж-жу-ух!» — раздалось впереди, и Мила, резко подняв голову, увидела, что Ромкина книга находится точно на левом краю его парты.

— Как ты это сделал, Лапшин? — шепотом спросила она.

Ромка слегка повернул голову и тоже шепотом ответил:

— Взглядом.

Мила не поверила своим ушам.

— Спасибо! Очень помог! — саркастично процедила она.

Ромка издал самодовольный смешок и отвернулся.

Мила же вперила взгляд в свою книгу и мысленно приказала ей сдвинуться с места. Книга не шевельнулась.

«Ж-жу-ух!» — раздалось снова.

Мила разочарованно выдохнула — у сидящего перед Ромкой Лютова книга резко рванула по поверхности парты влево, но в последний момент, когда уже казалось, что она сейчас слетит на пол, мягко притормозила на самом краю столешницы.

С упрямством, достойным осла, Мила возобновила попытки сдвинуть свою книгу с места, гипнотизируя ее взглядом.

«Ж-жу-ух!».

Мила даже не удивилась, когда следующим, кто справился с поставленной задачей, оказался Капустин. Она посмотрела по сторонам: все, кроме троицы самых одаренных, глазели на свои книги, щурясь, морща лоб и двигая бровями. Алюмина усердно тужилась, словно пыталась снести яйцо. Виталик Грызов делал страшные глаза. Сидящий позади него Вадим Крылан корчил такие рожи, что Мила едва не прыснула со смеху и быстро отвернулась.

Дальнейшие попытки Милы передвинуть книгу взглядом ни к чему не привели. Было очевидно, что ее взгляд не был способен служить ей как проводник магии, подобно волшебной палочке или кольцу.

До истечения отведенного учителем времени еще у двоих получилось взглядом сдвинуть книгу с места. У Илария книга передвинулась на пару пядей, а у Яшки пулей рванула со стола и угодила прямо в голову Рема Воронова.

— Яшка, я твой должник, — сказал ему Ромка, пока профессор Шмигаль проверял, не сильно ли пострадала голова Воронова.

— Я тоже, — быстро добавила Мила. — Давно хотела это сделать.

И без того пунцовый Берман покраснел еще сильнее. Сидящий впереди Лютов повернулся всем корпусом и, игнорируя Ромку, многозначительно посмотрел на Милу. Она не растерялась и, сощурив глаза, взглядом дала ему понять, куда он может катиться со своими невербальными угрозами, после чего сжала правую руку в кулак и постучала пальцем по своему перстню с карбункулом, надеясь, что намек до него дойдет.

— Ну? — грубо сказал ему Ромка. — Чего уставился?

На лице Лютова заиграли желваки. Казалось, он собирался ответить, но профессор Шмигаль не дал ему возможности даже открыть рот. Убедившись, что с Вороновым все в порядке, учитель вернулся к своему столу.

— Все, у кого получилось передвинуть книгу на край стола, — произнес он, — пересядьте за задние парты. Теперь это будут ваши места до конца учебного года.

Ромка, Капустин и Лютов встали и направились в конец класса. Когда Ромка прошел мимо Милы, она выставила ногу, и идущий следом Лютов, не заметив, споткнулся об нее. К вящему огорчению Милы, он не упал, успев ухватиться руками за парту, когда начал терять равновесие.

Боковым зрением Мила видела, что Лютов обернулся, и чувствовала, как он буравит ее глазами, но даже и не подумала повернуть голову, словно он был пустым местом.

— Что у вас там? — недовольным тоном спросил профессор Шмигаль, обнаружив заминку.

— Споткнулся он на ровном месте, — раздался из-за спины Милы непринужденный голос Ромки. — Бывает.

— Сейчас же по местам, — скомандовал профессор.

Лютов тотчас исчез из поля зрения Милы. Несколько секунд она сдерживалась, пока в конце концов не почувствовала, что вопреки своей воле улыбается.

Профессор тем временем повернулся к Иларию.

— Вы, молодой человек, займите одну из предпоследних парт. — Потом перевел взгляд на Яшку. — А вы сядьте прямо передо мной. Те, кто освобождал места, пересядьте поближе ко мне, остальные могут сидеть, где сидят.

Когда все, наконец, расселись, учитель сказал:

— Только у троих из вас способности к телекинезу открыты полностью. Ученики за задними партами до конца года могут овладеть этой наукой в совершенстве. На протяжении текущего учебного года им достаточно будет просто смотреть и слушать, чтобы без малейших проблем сдать экзамены и перейти к следующему курсу Инверсий. Со всеми остальными придется работать, чтобы добиться обязательного минимума.

Профессор сел за свой стол и недовольно оглядел класс.

— Прежде всего, я ничуть не сомневаюсь, что вы плохо слушали меня на прошлой лекции и даже не потрудились перечитать свои конспекты перед сегодняшним уроком. Почти все вы, судя по выражениям ваших лиц во время упражнения, пытались сдвинуть книгу с места в буквальном смысле взглядом. Запомните, потому что повторять я больше не буду: проводником вашей магии должна стать мысль, вы обязаны научиться передвигать предметы силой мысли при помощи взгляда. А сейчас откройте лежащие перед вами учебники, прочтите первый параграф, после чего попробуйте передвинуть книгу еще раз.

Почти тотчас после слов профессора на кожаной обложке книги, лежащей перед Милой, проступило ее название: «Власть мысли. Азы телекинеза. Автор: Нинель Попрыгун».

До конца урока, вооружившись указанием из первого параграфа — «не пытайтесь заставить предмет переместиться, коснитесь предмета мыслью, охватите его мыслью и двигайте его, как будто это часть вашего тела», — Мила пыталась выполнить задание профессора Шмигаля. Но, видимо, сознание Милы отказывалось принимать книгу как часть ее тела, потому что упрямый учебник не передвинулся ни на миллиметр.

Утешало, что она была в этом не одинока. Только Иларий к концу урока сумел-таки передвинуть свой учебник на край стола. Да еще у Яшки пушечным снарядом книгу дважды сносило с парты. Назвав его случай «особым», профессор Шмигаль заявил, что будет заниматься с ним по совершенно другой методике. Никому больше — ни меченосцам, ни златоделам, ни белорогим — выполнить задание учителя так и не удалось.

Когда прозвенел звонок, студенты потянулись к выходу. Проходя мимо сидящего за первой партой Бермана, Мила заметила, что тот не слишком огорчен своими неудачами в освоении телекинеза. Судя по озабоченному взгляду, с которым он оглядывался назад, его куда больше беспокоило, о чем так увлеченно болтают замешкавшиеся Белка и Бледо.

Мила только покачала головой. Она давно подозревала, что Яшка неравнодушен к Белке. Но сейчас у него, похоже, появились причины для ревности: сначала Белка увлеклась Виртом, теперь внезапно сдружилась с Бледо. Мила подумала: было бы неплохо, если бы Яшка признался Белке, что она ему нравится. Может быть, тогда Белка перестала бы бредить Виртом и им с Ромкой не было бы нужды бегать от нее — как сейчас, например.

Тут Мила подумала, что ей стоит поторопиться, если она хочет догнать Ромку, потому что со звонком его словно волной смыло из класса. Лапшина нетрудно было понять. Во время урока, оглядываясь, Мила видела, как Белка, вместо того чтобы практиковаться в телекинезе, тайком рисует. Теперь она наверняка горела желанием показать друзьям с десяток портретов Вирта.

Мила нагнала друга на лестнице. Он посмотрел на нее со странной улыбкой, его брови были приподняты в немом вопросе, а уголки рта непослушно тянулись вверх.

— Что?! — не выдержала Мила. — Что ты так на меня смотришь?

— Подножка?! — заговорщическим шепотом спросил он. — Мне не показалось? Это была… подножка?!

Поняв наконец причину его многозначительных взглядов, Мила кашлянула.

— Руки чесались это сделать, — проворчала она. — То есть… тьфу ты… А можно сказать, что у меня ноги чесались поставить ему подножку? Или так не говорят? И что тебя удивляет? Я что, должна быть с ним вежливой?

— Да нет, — хмыкнул Ромка. — Просто подножка… Это на тебя не похоже. Обычно ты… миролюбивее. Ну что-то вроде.

Мила согласно кивнула.

— Обычно — да, но… Ну, представь, что тебе светит смертная казнь и ты понимаешь: оставшееся время — это твоя последняя возможность оторваться по полной программе.

Ромка не ответил. Подняв на него глаза, Мила заметила, что он серьезно и внимательно на нее смотрит и уже не улыбается.

— Боишься, что тебя осудят?

Мила покачала головой.

— Нет, не этого. — Она немного помолчала, потом добавила: — Того, что будет потом.

— Тюрьма?

Мила сделала глубокий вздох.

— Выкладывай, — безапелляционным тоном потребовал Лапшин.

Она нехотя ответила на его выжидательный взгляд.

— Пойдем в парк, пока Белка нас не догнала. Не хочу, чтобы она слышала.

— В общем, если они решат, что это я убила Некропулоса, то меня отдадут на суд ордалий, — сказала Мила, когда они с Ромкой на Летающей беседке пролетали над Главной площадью, обогнув башню Менгира и возвращаясь обратно в Думгротский парк. — Вирт вчера сказал, что если бы я убила Некропулоса, защищаясь, то это было бы совсем другое дело. Никакого наказания бы не было. Но Обвинение все обставляет так, будто я убила его из мести. Самосуд, вроде как. А по законам Триумвирата самосуд — это то же самое злонамеренное убийство.

Ромка какое-то время молчал. Он смотрел не на Милу, а куда-то вниз, на город, и хмурился. Только что она рассказала ему все, что узнала от Вирта об ордалиях. О том, что именно эти существа были в ее видениях, что они представляют собой и в каком качестве служат магическому сообществу.

— Надо узнать, что там на самом деле произошло, — после долгого молчания наконец сказал Ромка.

— Как? — пожала плечами Мила. — Гурий мог бы рассказать, но он спит, и того, что он может не проснуться, я боюсь даже больше, чем ордалий, потому что я не умру после встречи с ними…

— Но можешь свихнуться, — мрачно заметил Ромка, нахмурившись еще сильнее. — От боли и ужаса. Могу себе представить, как…

Он замолчал, не договорив, но Миле это и не нужно было. Она и сама легко могла представить все ужасы, которые способны внушить ордалии. Хотя, кто знает, возможно, это будет стократ хуже, чем она может вообразить.

— Но меня это не убьет, — повторила Мила. — А Гурий может умереть. Он в любой момент может умереть, даже сейчас, когда мы с тобой разговариваем, потому что никто не знает, что с ним, кроме того, что на его теле нашли следы некромантии.

Она помолчала.

— А жертвы некромантов чаще всего умирают.

Ромка качнул головой.

— Анфиса не умерла после заклятия Некропулоса, — возразил он. — Лютов и Платина тоже.

— Они были случайными жертвами, — напомнила Мила. — А Гурия Некропулос атаковал целенаправленно. В этом я даже не сомневаюсь, несмотря на всю ту чушь, которую они несут об их сговоре.

— Ты забыла, что говорил знахарь Фенхель, — парировал Ромка. — Когда колдун умирает, его магия перестает действовать. Некропулос умер.

Мила упрямо покачала головой.

— Значит, было что-то еще — что-то, что продолжает действовать.

— Поэтому я и говорю: и для профессора и для тебя мы должны узнать, что произошло в тот вечер, — горячился Ромка. — Может быть, Вирт сможет тебя вытащить. Я надеюсь, что он сможет. Но если вдруг… — Он запнулся и в который раз упрямо повторил: — Надо узнать, что там произошло. Почему, если Некропулос напал на профессора, его морионы чистые? Почему профессор отсек Некропулосу голову тем же заклинанием, которым ты отсекла ему руку? Ничего себе совпадение! Гурий Безродный боевой маг, а Чары Сечения… это даже не боевая магия. «Резекцио» — это для школьников заклинание. Это для тебя было нормально его использовать, чтобы защищаться, а боевые маги так не защищаются!

Мила вздохнула.

— Я тоже не понимаю этого. И дело даже не в заклинании, просто… Чтобы Гурий вот так отсек кому-то голову… Это на него не похоже. Он слишком осторожен в обращении с магией.

Она посмотрела на друга.

— Но, Ром, я, правда, не представляю, как найти ответы на эти вопросы, если Гурий без сознания, а Некропулос мертв.

Ромка кивнул и наконец-то поднял на нее глаза.

— Я подумаю.

Несколько минут Мила изучала выражение его лица: серьезное, сосредоточенное и упрямое. Да, ее друг переживал за нее с самого начала, как только узнал о ее заточении в Менгире, но до сих пор он словно не допускал мысли, что ей грозит что-то по-настоящему серьезное, и его отношение к происходящему было довольно легкомысленным. После того как Мила только что рассказала ему об ордалиях, Ромку словно подменили. На ее памяти он никогда не был таким мрачным — более неунывающего человека надо еще поискать. Но непривычнее всего было видеть на его лице — лице человека, которому все в жизни дается легко — какую-то угрюмую неколебимую нацеленность.

— Ладно, — сказала Мила, думая о том, что она никогда не видела Лапшина таким, как сейчас. — Только не рассказывай ничего Белке, хорошо? Она с ума сойдет от волнения.

— Не скажу, — пообещал он.

В этот же день, сразу после уроков, Мила навестила Гурия в Доме Знахарей. Возле палаты стоял один из людей Велемира — низкорослый и коренастый маг, с ног до головы укутанный в черную накидку. Его глаза быстро глянули на Милу. Видимо, он тотчас же опознал в ней человека, которому позволено навещать Гурия, потому что без слов сделал шаг в сторону, давая пройти.

Акулины в палате не было — по-видимому, сегодня ей пришлось задержаться в Думгроте. Но Мила была уверена, что ее опекунша придет — она навещала Гурия каждый день и просиживала с ним по многу часов.

Гурий выглядел точно так же, как и в течение всего прошедшего месяца. Он по-прежнему был очень бледен, худ и совершенно неподвижен. Но он не выглядел хуже. Мила не знала, говорит ли это о чем-то, но даже в этом находила причины для радости.

Она села рядом с его кроватью. Гурий был таким беззащитным, что Мила не удержалась и взяла его за руку. В этот раз, как и в прошлые свои посещения, она рассказывала ему вслух о буднях Думгрота, делилась последними новостями, жаловалась на дождь — сезон дождей в Троллинбурге, казалось, затянулся на неопределенный срок. Мила не была уверена, что Гурий слышит хоть слово, но все равно говорила с ним и втайне надеялась, что он ответит.

Она надеялась на это и все последующие дни, когда навещала Гурия, одна или с Акулиной. Но он никак не давал понять, что слышит их, оставаясь в оковах своего странного и пугающего, какого-то мертвого сна.

В конце недели Милу ждал сюрприз. По большому счету, сюрпризом это стало не только для нее. В субботу, вместе с Ромкой, Яшкой и Иларием Мила сидела в гостиной. Белка куда-то исчезла, и с самого утра ее не было видно — наверное, ушла по кураторским делам. Поглаживая Шалопая по загривку и пытаясь читать учебник по антропософии, Мила краем уха слушала ребят. С разговора о телекинезе они плавно перешли к обсуждению профессора Шмигаля. Яшка вслух недоумевал, почему профессор такой странный, на что Иларий убежденно ответил, что Шмигаль или вообще не человеческой расы, или какой-нибудь полукровка — у людей, мол, таких голосов не бывает.

Чуть в стороне сидели восьмикурсники. Берти с Пентюхом что-то по очереди рассказывали, пытаясь рассмешить девушек с их курса. Так как периодически гостиная взрывалась звонким смехом, то было вполне очевидно, что удавалось это ребятам без особого труда.

Как раз в один из таких моментов, когда восьмикурсники заразительно хохотали, открылась дверь гостиной. Мила оторвала взгляд от страниц учебника, чтобы посмотреть, не Белка ли это, и удивленно застыла.

Смех восьмикурсников стремительно угасал.

— Берти, — негромко позвал Тимур, — твоя сестра.

— Ну и? — все еще смеясь, отозвался Берти. — Я что, свою сестру никогда не ви…

Мила вполне понимала, почему Белкин брат внезапно потерял дар речи. Белка смущенно мялась в дверях, в то время как все в гостиной совершенно бесцеремонно таращились на нее во все глаза. Неизменные Белкины хвостики исчезли. Теперь пепельно-русые волосы Белки были подстрижены под каре. Одна перемена повлекла за собой другую: внешняя инфантильность сменилась взрослостью. Мила скосила глаза на Яшку — судя по его лицу, выражающему смесь потрясения с восхищением, Белка стала выглядеть не только старше, но и привлекательнее.

— Так, — недовольно изрек Берти, нарушив всеобщее молчание, — кажется, теперь придется отгонять от нее поклонников. Можно подумать, мне больше заняться нечем было.

Он повернул голову в сторону Милы и ее однокашников. Заметил, каким взглядом Яшка смотрит на Белку и, устало вздохнув, произнес:

— Ну вот. Как я и сказал.

В тот же день вечером Белка рассказала Миле, что склонило ее к такому шагу.

— Когда ты мне сказала, сколько Вирту лет, я поняла, — оживленно делилась она, — ему, наверное, должны нравиться девушки постарше.

Не заметив на лице Милы воодушевления, Белка забеспокоилась.

— Я же выгляжу теперь старше, правда?

Мила заставила себя улыбнуться — навязчивая одержимость Белки Виртом за неделю успела сильно ее донять. Заметив, что она все чаще старается избегать подругу, Мила решила, что с ее стороны это нехорошо. Она пообещала себе быть более терпеливой. В конце концов, это ведь нормально, они ведь лучшие подруги — кому еще Белка может рассказывать о своем увлечении?

— Угу, выглядишь, — кивнула Мила. — Ты вообще классно выглядишь. Тебе так очень идет.

Белка просияла.

— Ты думаешь, теперь я Вирту понравлюсь? — с горящими глазами спросила она.

Какое-то время Мила смотрела на Белку, старательно удерживая на лице улыбку, и не знала, что на это сказать. Мысленно она напомнила себе, что давала слово быть терпеливее к увлечению Белки. Но напоминание не возымело действия. Прямо сейчас Миле хотелось сбежать — и она позволила себе такую слабость.

— Э-э-э, слушай, мне же надо накормить Шалопая! — воскликнула она, спрыгнула с кровати и, бесцеремонно стянув своего питомца с подушки, где он сладко спал, поспешила из спальни, оставив Белку в растерянности смотреть ей вслед.

Во время спуска по лестнице вниз Шалопай недовольно фыркал и бил Милу тяжелым чешуйчатым хвостом по ногам — в отместку за то, что она бессовестно нарушила его сон.

— Не злись на меня, — ворчливо шептала на ходу Мила. — А что я, по-твоему, должна была делать? Посмотрела бы я на тебя, если бы это тебе приходилось выслушивать все эти трели про Вирта! И вообще, чего тебе жаловаться? Ты сейчас наешься от пуза овсяного печенья и будешь доволен. А вот мне, наверное, этой ночью придется спать в гостиной, в кресле, потому что если я сегодня еще раз услышу имя «Вирт», то взвою!

Оставшись безразличным к страданиям Милы, Шалопай, однако, заметно оживился, услышав про овсяное печенье. Он перестал фыркать и, обогнав Милу, жизнерадостно бросился к двери в столовую.

Насыпав своему питомцу полную миску печенья, Мила смотрела, как он ест, и теперь уже сама думала о Вирте. Хотя и совершенно не в том смысле, в котором о нем думала Белка. Следующее заседание суда должно было состояться послезавтра, и Мила спрашивала себя, что Вирт приготовил на этот раз, чтобы убедить судей — точнее, Добролюба — в ее невиновности. Но еще больше ее волновало, что готовит к понедельнику Злата, или, пожалуй, вернее будет сказать, что готовит Мстислав.

Около сотни пар глаз внимательно наблюдали за повисшим прямо в воздухе огромным и прозрачным часовым механизмом. Циферблат, колесики, пружинки — Попятный Круг уже довольно долго был в движении. В самом его центре находилась рука Вирта — на один из пальцев надет перстень с черным морионом. Это был уже четвертый камень. Проверка первых трех ничего не показала. Теперь уже было ясно, что с последним перстнем Некропулоса будет та же история.

Мила предполагала такой результат, но проверку все равно следовало провести. Так говорил Вирт, и она была с ним согласна. Мила посмотрела на судей. Велемир наблюдал за действиями Вирта без особого оптимизма. Мстислав смотрел с непоколебимым хладнокровием. Добролюб — с интересом.

Когда Попятный Круг остановился, Вирт вытащил руку из большого прозрачного циферблата.

— Ничего, — произнес со своего судейского места Мстислав и слегка повернул голову в сторону Ермократа Жавеля: — Господин секретарь, занесите в протокол: проведенная на заседании суда проверка перстней Мантика Некропулоса показала, что в день, когда он был убит, в качестве магических проводников ими не пользовались.

Жавель застрочил пером по пергаменту, а Мстислав повернулся к Вирту.

— Господин Защитник, вы удовлетворены проверкой морионов Некропулоса?

Вирт кивнул.

— Да, Владыка.

— Прекрасно, — холодно отозвался Мстислав. — Сегодня ваша очередь первым вызывать свидетелей, господин Нобиль. Кого вы хотите вызвать?

Вирт подошел к столу, где сидели Мила и Платина.

— Защита вызывает для повторной дачи показаний старшего следователя Розыскной палаты Дворню.

Мстислав сделал знак охранникам у двери, и один из них тотчас вышел из Светозариума. Десятью секундами позже он появился вновь, пропуская в зал суда свидетеля.

Когда свидетель занял свое место, к нему подошел Вирт.

— Господин Дворня, — обратился к свидетелю Защитник, — полтора года назад вы вели дело о кристалле Фобоса и именно под вашим руководством был произведен арест Мантика Некропулоса. Исходя из этого обстоятельства, вам должно быть известно, куда были определены после изъятия перстни арестованного. Ведь, как я понимаю, их по правилам должны были изъять?

Дворня кашлянул и ответил утвердительным кивком головы.

— Да, они были изъяты.

— И куда же делись изъятые перстни некроманта?

— Они были помещены в камеру хранения вещественных доказательств Розыскной палаты.

— Где она находится?

— Здесь, в Менгире.

Вирт пристально посмотрел на свидетеля.

— Сколько перстней было изъято у некроманта, господин Дворня?

Старший следователь поерзал в кресле, словно ему было неудобно сидеть. Он посмотрел на Вирта и не сразу ответил:

— Восемь.

В зале зашептались.

— Восемь перстней, — задумчиво повторил Вирт. — В камеру хранения были помещены все восемь?

— Да, — без особой охоты отвечал Дворня.

Вирт с заметно озадаченным видом развел руками.

— Как получилось, что перстни снова оказались у некроманта, если они находились в камере хранения Розыскной палаты?

Дворня сделал глубокий вдох, опять кашлянул и ответил:

— Они исчезли из камеры хранения вскоре после побега Некропулоса.

Вирт удивленно вскинул брови.

— Вы хотите сказать, что Мантик Некропулос сбежал из тюрьмы, потом пробрался в Менгир и выкрал свои перстни?

Дворня слегка нахмурился.

— Нет, — ответил он немного резче, чем казалось уместным в данной ситуации. — Я не могу этого утверждать. Я просто говорю, что они пропали.

— Сколько перстней пропало из камеры хранения, господин Дворня? — продолжал Вирт.

— Восемь, — с явной неохотой ответил свидетель.

— А сколько их было при Некропулосе, когда его нашли мертвым?

— Четыре.

Вирт сделал озадаченное лицо.

— Как по-вашему, господин Дворня, куда делись еще четыре перстня?

— Не знаю, — твердо качнул головой свидетель.

Вирт какое-то время задумчиво смотрел на старшего следователя, который, казалось, чувствовал себя несколько неуютно, отвечая на вопросы Защитника, потом склонил голову набок и произнес:

— Господин Дворня, скажите, ведь у следователей Розыскной палаты в процессе следствия принято строить предположения — гипотезы, опираясь на которые, вы могли бы вести расследование?

Дворня заметно удивился.

— Э-э-э… да, — растерянно глядя то на Защитника, то зачем-то на Обвинителя, — на основании имеющихся улик строятся гипотезы, конечно…

— Прекрасно, — не дал ему закончить Вирт. — В таком случае, как по-вашему, можно ли предположить, что некто неизвестный выкрал морионы Некропулоса из камеры хранения, каким-то образом вернул ему четыре камня, другие четыре оставил у себя, а после смерти Некропулоса снял перстни с его руки и заменил их теми, которые были у него?

Среди зрителей опять прошелся легкий шепоток. Судьи молча смотрели на свидетеля: Мстислав — холодно и без выражения, Велемир — хмуро, Добролюб — с пристальным вниманием; казалось, его немало заинтересовало предположение Вирта. Дворня часто моргал.

— Ну, я… даже не знаю, — промямлил он.

Вирт поднял руку.

— Хорошо, я спрошу иначе, — сказал он. — Есть ли улики, которые могут полностью опровергнуть такое предположение?

Дворня облизал пересохшие губы, глубоко вздохнул и словно через силу выдавил из себя:

— Нет.

Вирт вежливо, с улыбкой кивнул ему.

— У Защиты больше нет вопросов к свидетелю.

Мила видела, как Добролюб сделал запись в лежащих перед ним бумагах. Мстислав обратился к Злате:

— У Обвинения есть вопросы к свидетелю?

Девушка кашлянула и отрицательно качнула головой — казалось, под ледяным взглядом Мстислава она в эту минуту чувствовала себя неуютно.

Объявив, что свидетель может быть свободен, Мстислав вновь обратился к Вирту:

— Вы можете вызвать вашего следующего свидетеля, господин Нобиль.

Вирт сдержанно улыбнулся, садясь за стол рядом с Милой, и ответил:

— Уступаю свою очередь Обвинению, Владыка.

Мстислав подозрительно хмыкнул, но возражать не стал.

— Что ж, как вам угодно. Правилами не возбраняется. Госпожа Соболь, вы можете вызвать своего первого свидетеля.

Злата немедленно поднялась с места и объявила:

— Обвинение вызывает для дачи показаний младшего следователя Розыскной палаты Востроуха.

Младший следователь Востроух — опрятный, сдержанный в движениях, с выражением крайней исполнительности на лице — занял свидетельское кресло.

— Господин Востроух, — подошла к нему Злата, — в материалах дела сказано, что в день убийства Мантика Некропулоса и нападения на Гурия Безродного вы получили от вашего непосредственного начальства приказ произвести обыск в кабинете профессора Безродного в Думгроте. Будьте любезны, расскажите суду, что вы там нашли.

Востроух поспешно кивнул.

— Да, конечно, — услужливым тоном сказал он. — Личных вещей Гурия Безродного во время обыска в его кабинете было обнаружено мало. Единственным предметом, который был временно арестован, как вещественное доказательство, стала заключенная в зеркале Мемория.

— Вы посмотрели, что находится внутри этой Мемории? — спросила Злата.

— Да, — утвердительным кивком ответил Востроух. — Обнаружив Меморию, я сразу же посредством телепатии сообщил о находке своему начальнику — старшему следователю Дворне — и получил в ответ указание изучить содержимое обнаруженной памятки. Что я и сделал без промедления.

Злата важно покивала, словно отдавая должное исполнительности младшего следователя.

— Господин Востроух, не могли бы вы рассказать подробнее, какое воспоминание вы обнаружили в упомянутой Мемории? — с нарочито вежливым видом поинтересовалась она.

Мила внутренне напряглась, с запозданием поняв, зачем Злата вызвала этого свидетеля. Она хотела доказать, что Гурий был другом Лукоя, ведь это в свою очередь служило бы доказательством того, что у Милы был мотив напасть на своего учителя.

Мила оглянулась назад, на ряды, заполненные публикой. Нашла взглядом сначала Акулину, которая смотрела на Обвинителя с холодной яростью и неодобрительно качала головой, потом друзей — Ромка, Белка и Яшка пока еще не догадывались, о чем пойдет речь. Мила тяжело вздохнула, думая, не изменится ли после показаний Востроуха их отношение к учителю, к которому они успели проникнуться уважением.

— Воспоминание относилось к периоду учебы профессора Безродного в Думгроте, — говорил тем временем Востроух. — Он и двое его друзей совершили, нападение на своего сокурсника.

— Какого рода было это нападение? — уточнила Злата.

Господин Востроух кривовато улыбнулся.

— Молодые люди развлекались, упражняясь в заклинаниях на своем более слабом товарище.

Злата покачала головой, переигрывая осуждение.

— То есть они напали на мальчика, который был заведомо слабее их? — уточнила Обвинитель.

— Да, — кивнул Востроух. — Трое на одного.

В зале неодобрительно зашушукались.

— И что же случилось с этим несчастным? — участливо спросила Злата.

Мила зло скрестила руки на груди — кривляния Златы вызывали в ней тупое раздражение. Можно подумать, ей было какое-то дело до того несчастного, о котором шла речь.

— Этого не было в Мемории господина Безродного, — отвечал Востроух, — но упоминалось имя этого юноши. Мы подняли архивы, из которых узнали, что с ним случилось.

— Расскажите нам, господин Востроух, — нахмурив красивые брови, попросила Злата.

Младший следователь кивнул.

— Заклинания совпали неудачно, в результате лицо молодого человека было обезображено, к сожалению, на всю жизнь, поскольку знахари не смогли ему помочь.

Мила оглянулась назад и встретила взгляд Ромки. Лапшин смотрел на нее озадаченно, словно спрашивая — то ли это, о чем он подумал. Конечно, он должен был догадаться — однажды увидев лицо Тераса Квита, даже на старой кладбищенской фотографии, и услышав его историю, уже никогда об этом не забудешь. Мила со вздохом кивнула и отвела взгляд — ей не хотелось видеть, какой будет реакция Ромки на ее ответ. Наверное, потому что она помнила, какой была ее собственная реакция, когда она увидела содержимое Лизиной Мемории. Но ведь тогда же она увидела и кое-что еще — раскаяние Гурия, его сожаление и глубокую боль из-за невозможности все исправить. Друзья Милы здесь и сейчас этого не увидят.

— Господин Востроух, — произнесла Злата, — вы говорили, что Гурий Безродный напал на молодого человека вместе с двумя своими друзьями. Знаете ли вы, кем были эти двое?

Востроух твердо кивнул и ответил:

— Елизавета Мартьян, сестра Гурия Безродного, и Игнатий Ворант, сейчас больше известный под именем Лукой Многолик.

За спиной Милы волной пронесся неодобрительный гул публики. Она невольно поежилась и через силу обернулась, чтобы посмотреть на Акулину. Ее опекунша не выглядела удивленной — только рассерженной. Но не на Гурия, а на то представление, которое устроила Злата, пытаясь доказать дружбу Гурия с Лукоем. Мила поняла: Акулина все знала — услышанное только что не стало для нее новостью.

Облегченно выдохнув, Мила отвернулась. Она была рада, что Гурий не держал от Акулины в тайне свое прошлое. Правда, которая на сегодняшнем суде была предана гласности, многих заставит переменить свое отношение к Гурию, но между ним и Акулиной эта правда не станет.

— То есть, — продолжала тем временем Злата, — я вас правильно поняла — Гурий Безродный и Лукой Многолик в молодости были друзьями?

Востроух задумчиво искривил рот и ответил:

— Да, думаю, в этом нет сомнений. Упомянутая Мемория указывает на это вполне недвусмысленно.

Злата медленно кивнула головой.

— Господин Востроух, скажите, пожалуйста, какие выводы сделало следствие, исходя из всего того, что вы нам сейчас рассказали?

Младший следователь слегка развел руками, на его лице отразилось выражение «Ну а какие же еще выводы можно было сделать?».

— Сведения, полученные из Мемории, позволяли следствию строить косвенные предположения, что Гурий Безродный и Лукой Многолик, будучи друзьями в молодости, до сих пор могут поддерживать отношения. На это указывала и встреча господина Безродного с покойным некромантом, сообщником Многолика. Это, в свою очередь, с большой долей вероятности, послужило мотивом для арестованной госпожи Рудик совершить нападение на некроманта и на Гурия Безродного.

Злата улыбнулась свидетелю.

— Благодарю вас, господин Востроух. У Обвинения больше нет вопросов к свидетелю, — сказала она, возвращаясь на свое место.

Хмуро провожая Злату взглядом, Мила буквально кипела от негодования. Это было так несправедливо, что Гурию, чью сестру убили на его глазах по вине Многолика, приписывали дружбу с ним! А он лежал беспомощный, не приходя в сознание, и не мог рассказать всю правду! И она, Мила, тоже чувствовала себя беспомощной. Она любила Гурия как учителя, как друга, и ей было невыносимо наблюдать, как на ее глазах из него делали сообщника Многолика. А она ничего не могла предпринять, чтобы не допустить этого.

Внезапно Милу словно озарило. Она выпрямилась на стуле и пристально глянула на Владыку Велемира. Потом взяла клочок бумаги, перо и быстро написала:

«Срочно поговорить. Можно?».

Затем подвинула записку Вирту. Уловив движение ее руки, Вирт повернул голову, прочел послание Милы, потом, не глядя на нее, едва заметно кивнул.

Когда Злата села на место, Мстислав обратился к Вирту:

— Господин Защитник, у вас есть вопросы к свидетелю?

— Нет, Владыка, — ответил Вирт и поднялся. — Господа судьи, Защита просит перерыв на пятнадцать минут.

Мстислав повернулся сначала к Велемиру, потом к Добролюбу. Оба ответили согласными кивками.

— Вы еще намерены вызывать свидетелей? — спросил Мстислав у Вирта.

Тот вежливо улыбнулся.

— Я уверен, что это будет окончательно ясно через пятнадцать минут, Владыка.

Мстислав недовольно повел бровями и ледяным голосом провозгласил:

— Объявляется перерыв на пятнадцать минут!

— У Гурия была Мемория с воспоминанием, которое доказывало, что он не мог до сих пор оставаться другом Многолика, — говорила Мила Вирту, когда они вышли в коридор и отошли в сторонку, чтобы никто не слышал их разговора. — Она хранилась у него дома. В тот вечер, когда на него напали, я сказала об этой Мемории Мстиславу. Мы поднялись на второй этаж, в комнату, где находилась эта Мемория, но зеркало, в котором она хранилась, было разбито. Мстислав сказал, что Меморию нельзя восстановить, когда ее вместилище разрушено.

Вирт быстро кивнул.

— Так и есть. Воспоминания неустойчивы, они рассеиваются, если их не удерживает какая-то материальная оболочка.

Мила покачала головой.

— Я не знаю, показывал ли Гурий еще кому-нибудь эту Меморию, но… В ней было воспоминание о том, как умерла его сестра-близнец, Лиза. Ее, Гурия и Лукоя захватила Гильдия. Человеком, который помог схватить их, был Терас Квит, тот самый, о котором только что говорил этот следователь… Востроух.

— Мальчик, которого изуродовали их заклинания? — уточнил Вирт.

— Да, — подтвердила Мила. — Он так решил им отомстить. Но Гурий раскаивался в том, что сделал с Терасом, и был согласен умереть, лишь бы Терас не убивал его сестру. Терас сказал, что они умрут все, но кто-то из них немедленно, а кто-то позже. Он сказал, что раз Гурий раскаивается, то они его пока не будут убивать, и предложил Лизе и Лукою выбрать, кто из них двоих умрет в другой раз. Лиза любила Лукоя и выбрала его, а Лукой сказал, что хочет жить, и предложил им убить Лизу.

Мила непроизвольно поежилась.

— И они ее убили? — спросил Вирт.

Она кивнула.

— Да, они ее убили. Гурий очень любил ее. Он ненавидит Лукоя за то, что тот так легко согласился, чтобы ее убили. Гурий ни за что не стал бы помогать ему ни в чем. А в Троллинбург он приехал год назад потому, что его искал Велемир. Владыка знал, что Гурий был единственным другом Лукоя, он считал, что Гурий мог бы помочь найти его, но не знал, захочет ли тот. Велемиру не было известно, как умерла Лиза. Когда я спросила, знает ли он теперь, Гурий ответил, что теперь он знает.

Вирт внимательно смотрел на Милу, он скрестил руки на груди и свел брови на переносице, задумавшись над тем, что услышал.

— Но я понятия не имею, показывал ли Гурий Велемиру эту Меморию или просто рассказал на словах о том, как умерла Лиза и какую роль в ее смерти сыграл Лукой, — заключила Мила.

На лице Вирта отражался стремительный бег мыслей. Угольки его глаз оживленно горели. Мила могла только предполагать, о чем он думает, но она очень надеялась, что Вирт сможет предпринять хоть какие-то шаги, чтобы оправдать сейчас Гурия перед всеми теми людьми, перед которыми его только что очерняли.

— Если я это сделаю, — задумчиво произнес Вирт, — это будет беспрецедентный случай. Никогда еще за всю историю Триумвирата ни один Владыка не свидетельствовал на суде. Но нет ни одного закона, который запрещал бы это…

Уголки его рта чуть заметно приподнялись в подобии улыбки. В эту секунду лицо Вирта напомнило Миле Гарика — выражением азарта. Это было лицо человека, которому словно бросили вызов и он уже готов принять его. Точно такое же лицо было у Гарика перед всеми тремя испытаниями Соревнований Выпускников.

Это сравнение заставило Милу сделать глубокий вздох и отвести глаза от Вирта, но почти тотчас ей пришлось взглянуть на него снова, когда он решительно произнес:

— Хорошо. Я это сделаю.

Он посмотрел на Милу, словно только что вспомнил о ней, потом положил руку ей на плечо и кивнул.

— Ты молодец, Мила. Молодец, что подумала об этом. Это наш шанс окончательно убедить Добролюба в том, что у тебя не было мотива нападать на твоего учителя.

Мила покачала головой.

— Вирт, я одного не понимаю, — озадаченно произнесла она, — неужели Велемир не мог уже давным-давно рассказать Добролюбу все то, что я только что сказала тебе? Я же вижу, ему не нравится то, что происходит на этом суде.

Ее Защитник усмехнулся.

— Триумвират очень сложно устроен, Мила. Никто, кроме самого Триумвирата, до конца не понимает всех механизмов его работы. Но одно я тебе могу сказать точно — Владыки всегда были совершенно независимы друг от друга. Никто из них не может и не станет влиять на других. А то, о чем говоришь ты, расценивалось бы именно как попытка повлиять. — Он покивал головой. — Но другое дело — показания на суде… Это хороший шанс.

Вирт оглянулся, и Мила проследила за его взглядом — люди постепенно возвращались в Светозариум.

— Перерыв почти закончился, — сказал он, снова повернувшись к Миле. — Пойдем. Мне нужна пара минут, чтобы подготовиться.

Вирт снова улыбнулся той самой улыбкой, от которой угольки его глаз загорелись азартом.

— Не каждый день создаешь прецедент, в конце концов.

Вскоре после Защитника, Обвинителя и зрителей на свои места в зале вернулись и судьи. Разговоры и обсуждения вполголоса в рядах публики сошли на нет почти тот же час. Вирт сидел, облокотившись на стол и прижав сцепленные в замок кисти рук ко рту. Он не мигая смотрел перед собой отсутствующим взглядом, но две вертикальные складки между бровей указывали на то, что в этот момент Вирт напряженно размышляет.

Мила оглянулась назад и нашла взглядом друзей. Белка и Яшка о чем-то шептались с угрюмым видом, а Ромка, словно почувствовав взгляд Милы, повернул голову в ее сторону. Как она и предполагала, он выглядел совершенно сбитым с толку и, вероятно, не представлял, что и думать. Ромка знал Гурия как хорошего учителя и хорошего человека, но то, что он услышал о нем в этом зале, не могло не смутить его. Мила вздохнула и беззвучно, одними губами произнесла: «Я все объясню». Ромка нахмурился и слегка тряхнул головой, словно не понял ее. Мила повторила. На этот раз он, видимо, сумел прочесть по губам, что она пыталась ему сказать, потому что после недолгой паузы кивнул в ответ.

— Тишина в зале. Суд возобновляет свою работу, — раздался голос Мстислава, и Мила вновь повернулась лицом к судейскому столу.

Рядом, сдержанно вздохнув, Вирт отнял руки от лица и выпрямился на стуле.

— Господин Нобиль, — обратился к нему Мстислав, — вы готовы вызвать своего следующего свидетеля?

Вирт поднялся.

— Да, Владыка, — ответил он.

— Тогда будьте любезны, — холодно произнес Мстислав. — Ни к чему и дальше затягивать заседание.

Вирт предельно вежливо кивнул ему.

— Господа судьи, Защита вызывает для дачи свидетельских показаний… — он сделал короткую паузу и, чуть повысив интонацию, договорил: — Владыку Велемира.

Когда отзвук его голоса затих под высоким потолком, в Светозариуме воцарилась звенящая тишина. Не было слышно даже людского дыхания. Казалось, что все присутствующие в зале раздумывают о том, а не послышалось ли им. Раздался странный звук, будто кто-то подавился. Мила подняла глаза и увидела, что Жавель за своим секретарским столом пытается откашляться, одновременно не отводя от Вирта выпученных, как у лягушки, глаз.

За судейским столом, как и в зрительских рядах, также молчали. Велемир опустил глаза на лежащие на столе руки — Миле показалось, что он пытается скрыть свою реакцию на слова Вирта. Добролюб с интересом переводил взгляд с Защитника на главу Судебной палаты. Мстислав медленно откинулся на спинку своего судейского кресла — он не отводил пристального взгляда от Вирта. Как Мила ни старалась, ей совершенно ничего не удавалось прочесть на лице главного судьи — Мстислав, похоже, виртуозно умел скрывать свои эмоции.

— Знаете ли вы, что говорит по этому поводу закон Триумвирата, господин Нобиль? — противоестественно спокойным голосом спросил он, все так же словно гипнотизируя взглядом Вирта.

— Знаю, Владыка, — учтиво улыбнулся Вирт.

— Чтобы вызвать в качестве свидетеля Владыку Триумвирата, — продолжал Мстислав, — вы должны доказать, что у вас есть для этого веские причины.

Вирт кивнул.

— Причины веские, Владыка.

Мстислав прищурил глаза в темных сводах надбровных дуг.

— Назовите их, господин Нобиль.

Вирт — сама почтительность — снова кивнул.

— Мою подзащитную обвиняют в нападении на ее учителя Гурия Безродного, пытаясь убедить Магический Синод в том, что мотивом для этого поступка послужили дружеские отношения между господином Безродным и Лукоем Многоликом — якобы господин Безродный является сообщником вышеупомянутого Многолика. Я хочу предоставить свидетельства того, что Гурий Безродный не имел сообщнических отношений с Многоликом, соответственно, они не могли служить моей подопечной мотивом для нападения на него. С этой целью я и вызываю в качестве свидетеля Владыку Велемира. Решается судьба моей подзащитной — такого же члена магического сообщества, как и все здесь присутствующие. Я полагаю, это веская причина.

Некоторое время никто не произносил ни слова.

— Если позволите мне высказать свое мнение, Владыка Мстислав… — вдруг раздался незнакомый мягкий голос, и Мила не сразу поняла, что принадлежит он Добролюбу. — Я согласен с господином Нобилем — его причины более чем весомы.

Не ответив ему, Мстислав обратился к Велемиру:

— Что скажете вы, Владыка Велемир?

— Судьба любого члена магического сообщества имеет несомненную ценность для всего сообщества, — нейтральным голосом ответил тот. — Я поддерживаю господина Нобиля и Владыку Добролюба.

Мстислав коротко кашлянул, помолчал несколько секунд, после чего ледяным тоном произнес:

— Вызов в качестве свидетеля Владыки Велемира признается правомочным. — Он повернулся к Велемиру и, смягчив тон, сказал: — Вы можете занять свидетельское место, Владыка.

Наблюдая, как Велемир пересаживается из кресла судьи в кресло свидетеля, Мила надеялась, что не ошиблась, правильно поняла Гурия в свое время и Велемир действительно знает, что произошло с Лизой.

Среди публики кое-где короткими и тихими вспышками возникал несмелый шепот — кое-кто никак не мог оправиться от изумления. Тем не менее, когда Велемир занял место свидетеля и к нему подошел Вирт, перешептывания сразу смолкли.

— Владыка, скажите, пожалуйста, верно ли, что Гурий Безродный прибыл в Троллинбург чуть больше года назад по вашему приглашению? — спросил Защитник.

— Да, это верно, — мягко согласился Велемир, кивнув белой, как снег, головой. — Я разыскивал его в течение двух с половиной лет, нуждаясь в его помощи. И когда мне наконец удалось найти его и связаться с ним, он согласился помочь мне и прибыл в Троллинбург.

— О какой помощи идет речь? — поинтересовался Вирт.

— Долгое время велись поиски человека, который представлял и по сей день представляет угрозу не только для Троллинбурга и Таврики, но и для Внешнего мира, — отвечал Велемир. — Речь идет о маге, который называет себя Лукоем Многоликом. Как первое лицо Триумвирата я принимал участие в этих поисках. С самого начала было понятно, что об этом человеке мы знаем недостаточно, чтобы остановить его. По этой причине я решил разыскать Гурия Безродного, зная, что в молодости, во времена обучения в Думгроте, они были близкими друзьями.

В задумчивости Вирт свел кисти рук в замок и прижал их костяшками пальцев ко рту. В его взгляде, устремленном на Велемира, появилась твердость, словно он подошел к самому важному.

— Неужели вы, зная об этой дружбе, все же были уверены, что господин Безродный согласится оказать вам содействие в ваших поисках? — спросил он, отнимая руки от лица.

Велемир отрицательно покачал головой.

— Нет, я не был в этом уверен. Но я обязан был попытаться.

Вирт быстро развел руками.

— Почему же, по-вашему, Гурий Безродный согласился помочь? Ведь речь шла о том, чтобы найти и передать в руки закона человека, который в молодости был его близким другом.

Мила бросила быстрый взгляд на Мстислава. Тот слушал показания Велемира, не глядя на него. Лицо главного судьи казалось невозмутимым. Впервые Мила подумала, а не ошиблась ли она. Действительно ли Мстислав находится под влиянием Многолика? Сейчас весь его вид был воплощением объективного судьи, который никак не заинтересован влиять на ход процесса.

— У господина Безродного, — отвечал тем временем Велемир, — были личные причины, подвигнувшие его оказать помощь в наших поисках.

— И он назвал вам эти причины?

Очередной вопрос Вирта заставил Милу задержать дыхание. Вот оно — сейчас и выяснится, стоило ли делать этот шаг, вызывая Велемира в качестве свидетеля.

— Да.

Мила заметила, как Вирт сделал глубокий и одновременно словно осторожный, сдержанный вдох.

— И вы можете назвать их? — спросил он у Велемира.

Директор Думгрота мягко кивнул головой.

— Гурий Безродный поделился со мной некоторыми обстоятельствами из своего прошлого. Они касались гибели его сестры-близнеца — Лизы. Она, ее брат, господин Безродный, и их общий друг Игнатий Ворант — Лукой Многолик, которого я уже упоминал, — попали в плен к Гильдии. Их помог захватить тот самый юноша, лицо которого несколькими годами ранее подверглось необратимым изменениям под воздействием заклинаний этих троих молодых людей. — Владыка слегка приподнял руку ладонью вверх. — Эту историю вы сегодня уже слышали от господина Востроуха во время его показаний.

Мила вдруг подумала, что Владыка нарочно старается не упоминать имени Тераса Квита. Похоже, директор Думгрота в любых обстоятельствах не забывал оберегать своих учеников. Сейчас он оберегал Бледо.

— Гильдия приговорила всех троих к смерти, — продолжал Владыка, — но в тот день, когда их взяли в плен, было решено убить только одного из пленников. По некоторым причинам Гурия тогда оставили в живых. Выбор должны были сделать между собой Игнатий и Лиза. Девушка сделала выбор в пользу Игнатия. Игнатий тоже предпочел свою жизнь. В результате в тот день Лиза была убита.

В зале какое-то время было тихо. Мила не заметила, когда наступила тишина, но почему-то была уверена — дело было вовсе не в том, что присутствующие жалели Лизу. Упоминания о Гильдии среди магов всегда вызывали именно такую реакцию — оцепенение, безмолвие, испуг. Для Милы же это было невольным напоминанием о тех ненавистных узах, которые крепко связывали ее с Гильдией через кровь прадеда — Даниила Кровина. Мила не была уверена, жаль ли ей Лизу, но она помнила, какую боль Гурию причиняло одно только воспоминание о смерти сестры — ему она сочувствовала.

— Как вам показалось, Владыка, — произнес Вирт, — господин Безродный был склонен поддерживать Лукоя Многолика, в прошлом своего друга Игнатия Воранта, после событий, связанных со смертью его сестры?

Мила слышала, как через проход выдохнула с досадой Злата, но оборачиваться не стала.

— Нет, — ответил Велемир; взгляд его удивительно ярких зеленых глаз выражал убежденность. — Гурий и Лиза были близнецами, а близнецы обычно очень глубоко привязаны друг к другу. Так было и у них. Для Гурия Игнатий всегда будет тем человеком, который обрек его сестру на смерть. На мой взгляд, в данном случае просто неуместно говорить о какой-либо поддержке Лукоя Многолика со стороны Гурия. Более того, как я уже говорил, Гурий ничего не знал о нынешних планах и действиях Многолика до того, как я связался с ним. Сюда, в Троллинбург, Гурий приехал не для того, чтобы поддерживать Лукоя, а для того, чтобы помочь найти его и устранить в его лице угрозу всему магическому сообществу и Внешнему миру.

Через полчаса после того, как заседание суда закончилось, Мила сидела в кабинете Вирта в конторе «Титул и Нобиль» на улице Акаций. За окном было тихо и сумрачно, как днем бывает только перед грозой. Оттуда веяло холодом, но красноватая мебель из секвойи создавала ощущение тепла и уюта.

— И как все прошло? — спросила Мила.

Вирт поставил перед ней на стол чашку, решив угостить Милу чаем.

— Тебя разве там не было? — опускаясь на свой стул, иронично улыбнулся он.

Мила покачала головой.

— Я ничего в этом не понимаю. Не понимаю, что кажется Добролюбу убедительным, а что нет. Он ведь молчит.

Вирт достал из стола черный непрозрачный флакон и открыл крышечку.

— Что это? — спросила Мила.

— «Паутина мысли», — ответил Вирт и выпил содержимое флакона. Потом указал на часы, висящие на стене. — Сейчас три часа пополудни. В это время все, кто так или иначе служит в Менгире, должны принимать зелье.

— Я не знала, — отозвалась Мила. — Мы во второй раз принимаем его после возвращения с занятий.

— Это неважно. Часом раньше, часом позже — на действие Паутины это не влияет. — Он отставил флакон. — А возвращаясь к твоему вопросу, скажу, что сегодня все прошло даже лучше, чем я ожидал. Слова Велемира произвели на Добролюба впечатление. Я видел по его лицу — теперь он практически не сомневается, что у тебя не было мотива нападать на твоего учителя. Он не верит, что между Некропулосом и профессором был сговор. А значит, начинает подумывать о том, что все произошло совсем не так, как это представляет Обвинение. Поверь мне, он не забыл, что против тебя нет прямых доказательств, только косвенные. Главное — нет перстня, с помощью которого убили некроманта.

— Разве ты не уверен, что его убил Гурий с помощью своего чароита?

— Если это сделал он, то мы узнаем об этом, когда он придет в себя, — не ответив прямо на вопрос, сказал Вирт. — Если не он, то его камень будет чистым. И мы опять-таки узнаем об этом, когда он даст пароль к перстню. Но пока официально считается, что магического проводника, с помощью которого убили Некропулоса, у Обвинения нет.

Подождав, пока чай немного остынет, Мила залпом выпила почти полчашки, чувствуя, как по телу расходится теплая волна и отступает холод, который проскользнул сюда вместе с ней с промозглых улиц города.

— Следующее заседание будет двадцать первого, — произнесла она. — Кого ты собираешься вызывать свидетелями?

Вирт кашлянул и многозначительно посмотрел на Милу.

— Тебя.

Руки Милы, держащие чашку, опустились. Какое-то время она не отрывала взгляда от своего Защитника.

— Ви-и-ирт, — почти шепотом протянула Мила.

Он мягко улыбнулся.

— Не волнуйся. Мы встретимся с тобой накануне следующего заседания и обсудим, что и как тебе нужно будет говорить.

Мила на середине задержала вырвавшийся из ее груди вздох.

— Если ты вызываешь меня, значит… Больше свидетелей нет? Это всё? На следующем заседании Магический Синод уже будет решать, виновна я или нет?

Он покачал головой.

— Тебе сейчас семнадцать. По закону Триумвирата несовершеннолетнему члену магического сообщества приговор выносить нельзя. Для этого придется ждать, когда тебе исполнится восемнадцать, так что вынесение приговора будет отложено до марта или даже до апреля. Тогда и состоится последнее заседание суда, на котором судьи огласят свое решение по твоему делу.

Мила почувствовала вдруг невероятную легкость оттого, что у нее впереди еще столько времени, но почти тотчас же нахмурилась.

— Погоди, Вирт. А если бы ты не добился, чтобы меня выпустили на свободу, я до марта сидела бы в Менгире взаперти?

Вирт сочувственно склонил голову, словно давая понять, что она догадалась верно.

— Я только сейчас поняла, что ты для меня сделал.

Вирт рукой откинул со лба длинные пряди черных волос.

Выглядело так, словно этим жестом он пытался снять невидимый покров беспокойства.

— Я пойму, что сделал что-то для тебя, не раньше, чем прозвучит оправдательный приговор. — Заметив тревогу на ее лице, он поспешил добавить: — Сейчас все идет хорошо, но нельзя расслабляться раньше времени. Думала ты об этом или нет, не знаю, но для меня все более очевидно, что тебе подстроили ловушку в доме твоего учителя. И хоть ты и не говоришь об этом, но я и сам догадываюсь, кто может за всем этим стоять.

Мила на секунду затаила дыхание, поняв, на кого намекает Вирт.

— А раз так, то впереди нас еще могут ожидать неприятные сюрпризы, — закончил он.

Вернув чашку на стол, Мила поежилась в кресле, почувствовав, что приятное тепло вновь ушло из ее тела. Но теперь она не была уверена, что ее слегка трясет от холода, а не от напряженности.

Миле не стоило большого труда догадаться, что Вирт говорил о Многолике. Более того — она знала, что он прав. Не было сомнений: Многолик где-то рядом, затаился, спрятался, но он близко — настолько, что может следить за ней и плести свои паучьи сети, чтобы поймать ее. Она ведь нужна ему. Мила не забыла: он обещал, что они скоро встретятся. Ведь Многолик так и не получил того, что хотел, — ее Метку. У него не было причин отказываться от своих планов. А за ней он придет хотя бы только для того, чтобы отомстить за неудачу, которая постигла его в руинах Харакса.

— Ну, по крайней мере, впереди еще уйма времени, верно? — пожала плечами она, отгоняя тяжелые мысли. — Целых полгода.

Вирт помолчал.

— У тебя еще были видения с ордалиями? — наконец спросил он.

Мила отрицательно качнула головой.

— Нет.

— Можешь кое-что сделать?

Мила удивленно вскинула брови.

— Да, конечно.

— Пообещай, что будешь мне рассказывать обо всех своих видениях, — попросил Вирт. — Это может помочь. Обещаешь?

Мила кивнула.

— Хорошо.

За окном прогремел гром. Мила повернула голову, стараясь не думать о том, что ее может ждать через шесть месяцев, и посмотрела на затянутое грозовыми тучами небо. Ее мысли устремились в другом направлении.

Где-то поблизости был Многолик. Он снова хотел навредить ей — больше просто было некому. Сейчас он пытался сделать это руками Мстислава. Но Мила по-прежнему не знала этого наверняка. Почувствовав внезапно, что она не желает просто сидеть на месте и со страхом ждать, какая участь ее постигнет по окончании суда, Мила решила, что пора заняться своими подозрениями насчет Мстислава.

И она уже даже знала, к кому обратится с этим в первую очередь.

Пообедав, Мила, Ромка и Белка уединились на Заброшенной террасе — погода снова огорчила дождем, и запланированную еще с утра прогулку на Летающей беседке друзья вынуждены были отменить.

В Думгроте Заброшенную террасу не любили и старались избегать из-за пугающих слухов, которыми было овеяно это место, поэтому сейчас, как и обычно, она пустовала. Скамейки здесь были покрыты толстым слоем пыли, и ребята, чтобы не пачкать накидки и школьную форму, сели на спинки, поставив ноги на сиденья.

Белка увлеченно рисовала очередной портрет Вирта. Мила, наблюдая, как дождевые капли стекают по листьям плюща, которым заросла почти вся терраса, доедала булку с яблочной начинкой, прихваченную из столовой. Ромка читал свежий выпуск «Троллинбургской чернильницы» — каким-то образом он ухитрился сбегать за газетой во время обеденного перерыва.

— О чем пишут? — поинтересовалась Мила.

— О твоем суде и о профессоре Безродном, — не отрываясь от чтения, ответил Ромка.

Уже донеся до рта булку с яблоками, Мила опустила руку.

— И что пишут?

Она пристально посмотрела на Ромкин профиль. Линии его лица сейчас казались слишком строгими, словно само лицо было высечено из камня.

Они говорили о Гурии вчера весь вечер. Но, как показалось Миле, отношение Ромки к учителю боевой магии так и не стало прежним.

— Так что пишут? — повторила Мила, когда Ромка не ответил.

— Правду, — холодно сказал он наконец.

Какое-то время Мила молча смотрела на булку в своих руках, невольно слушая, как шуршит по бумаге карандаш Белки, слишком увлеченной рисованием, чтобы отвлекаться на разговор друзей.

— Ром… — начала она. — Гурий изменился. Очень.

Она услышала, как Лапшин вздохнул, и подняла на него глаза. С громким шелестом, резко и раздраженно он сложил газету.

— Не понимаю, как он мог быть другом Многолика! Не понимаю, как они могли напасть на того, кто слабее их! Ну ладно Многолик, но профессор Безродный!

— Он изменился, — повторила Мила.

Но Ромка, кажется, не слышал ее, поскольку был слишком разозлен и обижен, как будто Гурий предал его лично.

— Они ничем не отличались от Лютова с его компанией, — хмуро заявил он. — Ничем не лучше! Самодовольные и наглые первородные!

— Ром, — терпеливо продолжала Мила, — Гурий приехал помочь Владыке противостоять Многолику. Я тебе уже говорила. Ты сам вчера слышал, как Велемир об этом сказал.

Ромка какое-то время смотрел на нее недовольным взглядом потемневших от негодования синих глаз, потом вдруг повернулся к Белке.

— Белка! — громко позвал он.

Та вздрогнула и, часто моргая, уставилась на Лапшина.

— А ты что об этом думаешь? — спросил Ромка, угрюмо и требовательно глядя на нее в ожидании ответа.

— О чем? — растерялась Белка.

Лапшин возмущенно покачал головой.

— О профессоре Безродном. О том, что они с отцом Квита сделали.

Белка пожала плечами, возвращаясь к рисованию.

— Мила же сказала, что профессор раскаялся в своем поступке. Он же неплохой, ты же знаешь, — водя карандашом по бумаге, сказала она.

— Ничего я не знаю, — сощурил глаза Ромка. — Я теперь не знаю, какой он. Раньше никогда бы и не подумал о нем… что он мог так…

Ромка замолчал и с хмурым видом вновь уткнулся в газету. Белка опять пожала плечами.

— А кстати, почему у его сестры другая фамилия? — спросила она. — Они же были близнецами.

Мила кинула в рот то, что осталось от булки, и потерла ладони друг о друга, очищая руки от крошек.

— Он изменил фамилию.

Ромка многозначительно хмыкнул, не поднимая взгляда от газетных страниц.

— Не из-за того, о чем ты подумал, — ответила на это Мила.

— Из-за чего же? — язвительным тоном поинтересовался Ромка.

— Не хотел больше быть таким, как раньше, — самодовольным и наглым первородным, — резким тоном произнесла Мила, намеренно повторив сказанные только что слова друга; ее начинало злить упорство, с которым Лапшин изливал свое негативное отношение к Гурию. — Поэтому он отказался от фамилии своих родителей и стал Безродным.

В этот раз Ромка промолчал.

— Значит, раньше его звали Гурий Мартьян? — уточнила Белка, старательно штрихуя что-то на портрете.

— Видимо, да, — пожала плечами Мила. Заметив, что Ромка по-прежнему увлечен чтением газеты, спросила: — О чем еще пишут?

— В Гвоздичном тупике кто-то загрыз двоих человек, — ответил Ромка. — Уже второй случай за последние три месяца. Милиция Троллинбурга ищет виновных, а Общественная палата грозит общине оборотней выселением из Троллинбурга, если нападения будут продолжаться.

— Какой ужас! — забыв о рисовании, воскликнула Белка.

— Во-во, — поддержала Мила. — А Розыскная палата, вместо того чтобы навести порядок в городе, в полном составе сочиняет обвинения в мой адрес.

Ромка поднял голову.

— Дворня и Востроух?

Мила кивнула.

— Мне тоже показалось, что они оба из кожи вон лезли, чтобы угодить Обвинению, — сказал Ромка. — Особенно Дворня этот.

Мила, покачав головой, поправила:

— Не Обвинению — Мстиславу.

Обеденный перерыв подходил к концу. Посидев еще минут пять, ребята начали собираться на урок. После обеда у всех троих было искусство метаморфоз. Профессора Лучезарного Мила почти не слушала и за темой занятия не следила — ее мысли занимали более важные вещи. По окончании урока, когда друзья вышли из кабинета метаморфоз, Мила сказала им:

— Мне нужно зайти к Владыке. Если у вас дела, то можете не ждать меня.

Ромка удивленно изогнул бровь.

— А зачем тебе к Владыке?

Мила огляделась по сторонам, чтобы увериться, что рядом нет посторонних ушей.

— Хочу рассказать о своих подозрениях насчет Мстислава.

— Я тоже считаю, что тебе надо это сделать, — сказала Белка. — Пойду с тобой. Ну… к Велемиру заходить не буду, в коридоре подожду.

Мила посмотрела на Ромку, тот с озабоченным видом глянул в окно — друзья как раз проходили мимо одного из них, — потом повернулся к Миле:

— Расскажешь мне вечером?

Она кивнула.

— Куда я денусь?

— Тогда я пойду — Яна ждет.

С этими словами Ромка махнул рукой, свернул на лестницу и побежал по ступеням вниз. А Мила с Белкой направились в сторону башни Мироздания, где находился кабинет директора.

Оставив Белку внизу, Мила поднялась по винтовой лестнице в башню. Двери не было — лестница вела прямо в кабинет Владыки. Однако Мила ничуть не сомневалась, что вместо замков и запоров здесь все охраняет магия.

В кабинете директора Мила прежде не была и знала о нем только то, что ей рассказывал Ромка, которого год назад водил на ковер к директору Гурий. Но, несмотря на эти рассказы, увиденное все равно ее удивило.

Башня Мироздания не уступала по размерам башне Геродота, где помещался целый класс истории магии, но при этом в первый же момент Миле показалось, что здесь почти нет свободного места. Довольно быстро она сообразила, из-за чего возникает такое ощущение.

Посреди комнаты прямо из пола росло дерево, упираясь верхушкой в потолок. Оно было похоже на дуб, но нижние ветви росли из ствола сразу над полом, и в первый момент это сбило Милу с толку. Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что перед ней всего лишь верхушка дуба — того самого дуба, из-за которого обеденный зал именовался Дубовым!

Надо же, а она никогда и не задумывалась над тем, что замок Думгрот построен вокруг дерева, хотя и ходила мимо него бесчисленное количество раз изо дня в день.

Кинув взгляд вокруг, Мила обратила внимание на огромное количество извилистых стеллажей с книгами. Ряды с полками причудливо изгибались волнистыми линиями, образуя в кабинете некое подобие лабиринта.

— Верно-верно, — послышался вдруг знакомый голос с той стороны дуба. — Это и есть лабиринт. Лабиринт, ведущий в мир книг.

Наверное, Мила даже не заметила, как произнесла свою мысль вслух, раз ее услышали. Обойдя дерево, она увидела стоящего на складной стремянке Владыку. Он искал что-то на книжных полках, стоя спиной к Миле.

— В таком лабиринте можно бродить бесконечно, — продолжал Владыка, обращаясь к своей посетительнице, но по-прежнему не оборачиваясь. — Лабиринт, в котором многие бы согласились заблудиться, а некоторые, заблудившись, никогда не захотели бы уходить из него.

Наконец Велемир нашел то, что искал, слез со стремянки и повернулся к Миле.

— Добрый день, Мила, — поприветствовал ее он.

— Добрый день, Владыка.

Он сделал ей рукой знак следовать за ним и повел сквозь лабиринт извилистых книжных стеллажей, среди которых обнаружился почти идеально круглый пятачок с письменным столом, заваленным грудой свитков, и с двумя стульями подле стола.

— Присаживайся, — предложил Миле Велемир.

Она послушно села на предложенный стул, непроизвольно задержав взгляд на больших песочных часах, стоящих на самом краю столешницы. Через узкую горловину песок медленно пересыпался в нижний сосуд — вверху осталась едва ли шестая часть.

— О чем ты хотела поговорить со мной? — спросил Велемир, садясь за стол.

— Я хотела…

Мила вдруг поняла, что не знает, с чего ей начать. Внезапно оказалось, что рассказать Владыке о своих подозрениях насчет Мстислава не так уж просто.

— Я… — вновь начала она и опять запнулась.

— Просто скажи то, что думаешь, — предложил Велемир, глядя на Милу успокаивающим взглядом ярко-зеленых глаз.

Она сделала глубокий решительный вздох и выпалила:

— Я думаю, что Владыка Мстислав находится под влиянием Многолика.

Какое-то время Велемир молча смотрел на нее, потом опустил глаза на кисти рук, лежащих на столе, и тоже вздохнул, но, в отличие от Милы, тяжело и устало.

— Я понимаю, почему ты так решила, — задумчиво сказал он.

— Многолик мне говорил, — вдруг поторопилась объяснить Мила, — что он внушил кому-то очень влиятельному сделать так, чтобы третье испытание прошлогодних Соревнований прошло в руинах Харакса. А я слышала ваш спор с Владыкой Мстиславом возле руин. Вы сами тогда сказали, что это он настаивал на этом. Это же он добился, чтобы нас привезли в руины Харакса! Разве нет?

Велемир сдержанно покивал.

— Да. Это было его предложение, и он настоял на нем. Все верно.

— И это обвинение против меня… — Мила вопросительно посмотрела на директора. — Вы же не верите, что это я сделала?

Он отрицательно качнул головой.

— Нет, Мила. Разумеется, ты этого не делала.

— Но подстроили все так, будто это была я. Даже Вирт считает, что мне устроили ловушку. И ведь это именно Владыка Мстислав постарался все представить в таком свете, чтобы меня обвинить.

Велемир протянул руку и перевернул песочные часы — Мила даже не заметила, когда песок в верхнем сосуде закончился.

— Увы, боюсь, Виртангель действительно прав, — сказал он неожиданно неприветливым голосом, — и то, что именно тебя обвинили в убийстве Некропулоса, не случайно. Но, видишь ли, Мила, я совершенно точно уверен в том, что Лукой Многолик никак не влияет на Владыку Мстислава.

Мила нахмурилась.

— Но…

Велемир убежденно покачал головой. Она впервые видела на лице директора такое строгое и холодное выражение. Он словно был недоволен обвинениями Милы и тем, что она пытается продолжать настаивать на них.

— Я не понимаю… Но ведь…

— Нет, Мила, — неожиданно резко остановил ее он. — Я понимаю, что у тебя есть основания так думать, но и у меня, в свою очередь, есть основания утверждать, что ты ошибаешься. Владыка Мстислав, как и все подданные Таврики, принимает «Паутину мысли». Его сознание надежно защищено от любого влияния.

Какое-то время Мила сидела молча, глядя в пол. Велемир сейчас говорил с ней с такой категоричностью, которая напрочь отбивала желание возражать ему или вообще продолжать обсуждать эту тему.

— Ладно, — натянуто произнесла она. — Я поняла.

Она встала.

— Я пойду.

Не глядя на Велемира, она почувствовала, как он кивнул.

— Извините, — приглушенным голосом сказала она и, взяв рюкзак, который, перед тем как сесть, поставила на пол, направилась к выходу.

Мила чувствовала, что сильно обижена на Велемира. Она пришла к нему, чтобы поделиться своими подозрениями, и надеялась, что он поможет ей разобраться во всем, но она никак не ожидала такого холодного приема.

Злясь на внезапную отчужденность Владыки, которую он проявил к ней, Мила, только выйдя из Думгрота, заметила идущую рядом Белку. Подруга не задала ни единого вопроса, встретив Милу возле башни Мироздания. Видимо, все, о чем Мила могла бы рассказать, большими буквами было написано у нее на лице, и Белка решила, что в таком состоянии ее лучше не трогать.

— Я не верю, что Мстислав принимает «Паутину», — твердо заявила Мила, когда в тот же вечер они с Ромкой и Белкой сидели в комнате на верхнем этаже башни девочек.

Мила нервно расхаживала из угла в угол, чувствуя, как ее негодование перетекает в ноги. Шалопай с интересом наблюдал за хозяйкой, поворачивая голову то влево, то вправо. Белка, гневно сопя, буравила неодобрительным взглядом Лапшина, развалившегося на кровати Милы. Ромка же, закинув руки за голову, задумчиво изучал потолок.

— Но не будет же Велемир утверждать что-то, если он не уверен, — сказал Лапшин в ответ на слова Милы.

Мила на секунду остановилась.

— Мстислав его обманул. Он всех обманул, — заявила она, возобновив ходьбу по комнате.

— Как? — поинтересовался Ромка, лениво вскинув одну бровь.

— Не знаю, — насупилась Мила. — Может, ему Многолик внушил, как это сделать. Никто ведь толком не в курсе, на что он сейчас способен.

Белка многозначительно покашляла.

— Вообще-то, — назидательным и ворчливым тоном обратилась она к Ромке, — тебе нельзя здесь находиться. Лапшин! Я к тебе обращаюсь!

— Почему это вдруг? — вяло поинтересовался тот.

— Ребятам нельзя находиться в спальнях девочек, — с таким видом, будто объясняет очевидное, ответила Белка.

— Опомнилась, — фыркнул Ромка. — Я уже не в первый раз к вам захожу — и пока что никто меня за это в угол не ставил и голову не отрывал.

— Наверное, это потому, что ты пока вел себя прилично, — парировала Белка.

— Я и сейчас себя веду как паинька, — зевнул Ромка, не желая всерьез относиться к придиркам Белки.

Та издала возмущенный писк.

— Мила, скажи ему! Он развалился на твоей кровати, как у себя дома! А если Альбина зайдет и увидит это безобразие?!

Мила не ответила, продолжая мерить шагами комнату.

— С какой стати она сюда зайдет? — искренне удивился Ромка.

— Она заходит иногда. Мила!

— Что? — не прекращая ходить, отозвалась та.

— Скажи ему, чтобы слез с твоей постели, — строго потребовала Белка.

— Пусть делает, что хочет, — отмахнулась Мила.

Ромка издал довольный смешок.

— Если Альбина вдруг решит проверить, что мы тут делаем… — воинственно скрестив руки на груди, начала Белка. Но Мила ее перебила.

— Точно — проверить! — оживилась она, перестав ходить. Прищурила глаза и пристально уставилась на Белку, потом сообщила: — Вирт говорил, что все, кто служит в Менгире, второй раз в день должны принимать «Паутину мысли» в три часа пополудни. А что, если попытаться в это время проследить за Мстиславом? Посмотреть, будет он принимать зелье или нет.

Ромка сел на постели, ухватившись руками за собственные колени.

— Как ты собираешься это сделать? — заинтересовался он.

Мила задумчиво покивала.

— Я знаю, кто может помочь.

— О чем ты?

— Нужно спросить у Платины, где обычно в это время находится Мстислав. Даже если она не знает, то может узнать.

Ромка усмехнулся.

— Мир сошел с ума, — весело заявил он. — Вот уж не думал, что мы когда-нибудь будем просить о помощи кого-то из Мендель.

Белка многозначительно хмыкнула. Мила с Ромкой одновременно повернули к ней головы. У Белки был такой вид, словно у нее язык чешется чем-то поделиться, но она из последних сил сопротивляется искушению.

— Белка, — позвал Лапшин, — ты что-то хотела сказать?

Та удивленно вскинула брови.

— С чего ты взял?

— У тебя на лбу написано, — ответил Ромка. — Ну, выкладывай, тебе же хочется.

Белка в раздумье наморщила нос.

— Ну ладно, — смилостивилась она и по очереди посмотрела на друзей, сдерживая улыбку. — Кажется, Платина скоро перестанет быть Мендель.

Ромка пару секунд молча смотрел на Белку, потом рассмеялся и снова упал на постель.

— Амальгама удавится, — крайне довольным голосом сказал он.

Мила недоверчиво покачала головой, глядя на подругу.

— Они с Фреди — что, и правда решили?..

У нее язык не поворачивался закончить предложение. Конечно, все уже привыкли, что Платина и Фреди встречаются, но женитьба… Это все равно было неожиданно.

— Похоже, да, — кивнула Белка. — Но вы пока не говорите никому. Они не хотят привлекать внимание.

— Еще бы! — Лапшин выдал еще одну порцию смеха. — Амальгама позеленеет от злости. Старшая дочь, гордость семейства Мендель и вдруг…

— Если ты собираешься сказать что-то неуважительное в адрес Фреди, — предупредительным голосом произнесла Белка, — то я тебе не советую. Он, между прочим, закончил на «отлично» Старший Дум. А еще Фреди самый молодой учитель в истории Думгрота.

— И ты думаешь, для Амальгамы это что-то значит? — недоверчиво скривился Ромка.

Белка задумчиво возвела глаза к потолку.

— Думаю, — рассудительным тоном ответила она, — это способно смирить ее с тем, что наша семья небогата.

— А я думаю, что это вообще не имеет значения, — пожала плечами Мила, решив вклиниться в разговор друзей. — Важно, что решили Фреди и Платина, а как отнесутся к этому остальные — дело десятое.

Ромка приподнялся на локтях и посмотрел на Милу.

— Запомни то, что ты сейчас сказала, — серьезным голосом, но с озорным блеском в глазах предложил он. — Если ты повторишь это Платине, думаю, она наверняка согласится тебе помочь.

Мила рассмеялась.

— Да ты тактик, Лапшин. Я подумаю над твоим предложением.

Следующим же утром Мила отправила письмо Платине. Адрес, по которому сейчас жили Платина и Фреди, Мила узнала от Белки. Ответа пришлось ждать целый день. Он пришел поздно вечером с Почтовой торбой. Платина сообщала, что обычно в три часа пополудни Владыка Мстислав находится у себя в кабинете, работает с бумагами и посетителей не принимает. И если Мила намерена просить Мстислава об аудиенции, то лучше ей попытаться сделать это в отведенное для приема посетителей время. В постскриптуме Платина просила Милу в разговоре с Мстиславом быть осторожной и не настраивать его против себя еще больше. Мила подумала, что тут уж как получится. Она не собиралась намеренно злить Мстислава, но, чтобы узнать, пьет ли он на самом деле «Паутину мысли», планировала проявить изрядную настойчивость. Может быть, он и не принимал посетителей в три часа дня, но выбора у Милы не было — ей нужно было пересечься с ним именно в это время.

В среду ей пришлось прогулять последний урок, чтобы к положенному времени быть в Менгире. Ей повезло, что это была тайнопись, а не антропософия или зельеварение. Альбина потом строго спросила бы с Милы за прогул, а Акулине бы пришлось либо рассказать правду, либо врать напропалую — ни тот, ни другой вариант Милу не устраивал. Что касается профессора Чёрка, тот частенько не замечал отсутствия одного-двух учеников — рассеянность была одной из главных черт лучшего криптографа Троллинбурга.

Приемная Владыки Мстислава находилась на том же этаже, что и Светозариум. Это Мила тоже узнала из письма Платины. Когда решетка лифта поднялась, выпуская Милу на нужный ей этаж, она, с трудом проталкиваясь, покинула душную, переполненную магами, гномами и щурами кабину.

В коридоре было не намного просторнее, но, по крайней мере, грудной клетке хватало свободного пространства для вдохов и выдохов — в лифте Мила буквально не дышала.

В почти осязаемом гомоне людского потока Мила направилась искать приемную Мстислава. Люди вокруг куда-то спешили, что-то по-деловому обсуждали, прямо в коридоре подписывали какие-то бумаги. Представители гномьей общины настойчиво спорили с мечтающим избавиться от них служащим — он все время глядел по сторонам и порывался уйти. Чудом Миле удалось избежать ожогов, когда она совершенно не вовремя оказалась поблизости от самовоспламенившегося в приступе ярости пиромага[1] — ему только что отказали в приеме у главы какой-то палаты. Наконец Мила обнаружила нужную ей дверь с черной лакированной табличкой, на которой золотом было написано: «Приемная Владыки Мстислава».

Зайдя внутрь, Мила даже не удивилась, обнаружив за секретарским столом Ермократа Жавеля. Кажется, он был не то универсальным работником, не то просто правой рукой Мстислава, а потому всегда находился где-нибудь поблизости, примеряя на себя любую подходящую должность.

Со звуком закрывшейся двери Жавель поднял глаза и увидел Милу. Некоторое время он смотрел на посетительницу — озадаченно и неприязненно. Кажется, недовольство уже давно перестало быть выражением лица господина Жавеля и превратилось в дополнительную лицевую мышцу.

— Да-а? — с апатичным раздражением протянул он. — Вы что-то хотели… если не ошибаюсь… госпожа Рудик?

— Не ошибаетесь, — ответила Мила, подойдя ближе к секретарскому столу. — Я хотела поговорить с Владыкой Мстиславом.

Брови Жавеля взлетели на середину лба, и он желчно заявил:

— Вы пришли в неприемное время, госпожа Рудик. Владыка Мстислав принимает посетителей с четырех до шести дня по пятницам.

С этими словами он вернулся к своим делам, перестав обращать на Милу внимание. Видимо, Жавель ожидал, что Мила тотчас уйдет. Однако она не двигалась с места, и ему пришлось вновь обратить на нее взгляд.

— Довожу до вашего сведения, — с досадой произнес Жавель, — что сегодня среда, а на часах без четверти три. Это — неприемное время.

Мила кивнула в знак того, что ей прекрасно об этом известно.

— Я не могу ждать до пятницы. Мне нужно поговорить с Владыкой сейчас. У меня срочное дело.

Жавель одарил Милу неодобрительным прищуром.

— Хорошо. Вы можете изложить суть дела мне. Я передам ваши слова Владыке Мстиславу, и он решит, может ли он принять вас.

Мила сделала глубокий вдох и твердо покачала головой.

— Я не могу говорить с вами. Это личное дело.

Жавель важно вытянул лицо.

— Тогда, боюсь, ничем не могу помочь вам, госпожа Рудик. Сегодня у Владыки неприемный день.

— Вы это уже говорили, — невозмутимо напомнила ему Мила. — И все-таки мне нужно с ним встретиться.

Жавель рассерженно втянул ноздрями воздух.

— Владыка Мстислав сейчас занят, и я не могу пускать к нему посетителей без уважительной причины.

— У меня есть уважительная причина, — упрямо заявила Мила.

Она уже начала подумывать о том, что препирательства с Жавелем, похоже, затянутся надолго, а значит, сегодня встретиться с Мстиславом в три часа может и не получиться. По крайней мере, Мила была настроена выжать из своего сегодняшнего посещения Менгира максимум. Если ей удастся довести Жавеля до белого каления — значит, она не зря прогуляла тайнопись. Уже не так обидно будет.

Однако ее планам насчет Жавеля осуществиться было не суждено. В тот самый момент, когда секретарь главы Судебной и Розыскной палат побагровел от вскипающей в нем ярости, в приемной раздался холодный, невозмутимый голос, который, казалось, должен был принадлежать относительно молодому мужчине.

— Что здесь происходит?

Мила резко обернулась.

В дверях кабинета — очень высокий и очень худой — стоял Владыка Мстислав. Антрацитово-черный кафтан придавал фигуре Мстислава вид, внушающий невольный трепет. От Владыки словно исходило невидимыми волнами что-то грозное. Как будто в доказательство того, что Мила не единственная, кто ощущает это, Жавель подскочил со стула и выпрямился перед Мстиславом дрожащим от раболепия столбом.

— К вам посетитель, Владыка! — воскликнул он.

Мстислав даже не глянул в сторону своего подчиненного. Его взгляд, острый и тяжелый одновременно, был устремлен на Милу.

— Вижу.

Мила прочистила горло, чувствуя, что прямо сейчас должна что-то сказать, но слова на язык не шли.

— Вы ко мне, госпожа Рудик? — спокойным голосом поинтересовался Мстислав.

Мила кивнула.

— Что же вы стоите? — с пугающе нейтральной интонацией произнес он. — Прошу в мой кабинет.

Мила последовала за ним. Переступив порог, она осмотрелась. Кабинет Мстислава был удивительно просторным. Здесь было мало мебели. Полы укрывали мягкие, ворсистые ковры. Окна, за которыми виднелась внешняя терраса, были наполовину зашторены тяжелым бархатом. Посреди кабинета стоял тяжелый стол, рядом на длинной стойке — большой глобус. Почти всю правую стену занимала карта, и Мила, присмотревшись более внимательно, к своему удивлению, обнаружила, что это карта мира По-Ту-Сторону. Беглым взглядом ей удалось разглядеть на ней Троллинбург и Фивы. Не те древние развалины старого города во Внешнем мире, а тайный город, такой же, как Троллинбург. Остальные названия, которые она успела прочесть, были ей незнакомы.

— Присаживайтесь.

Жестом Мстислав указал Миле на огромное деревянное кресло с высокой спинкой и подлокотниками. Оно стояло аккурат напротив стола. Мила села. Владыка опустился в точно такое же кресло за столом.

Пока Мила мучительно соображала, что же ей сказать, чтобы Мстислав сразу же не выставил ее за дверь, он заговорил с ней первым.

— Как поживает ваш питомец, госпожа Рудик? — любезно спросил Владыка.

Мила непонимающе моргнула.

— Драконий пес, — пояснил ее собеседник. — С которым мне… посчастливилось довольно близко познакомиться около месяца назад.

Мила живо припомнила, как воинственно отнесся Шалопай к Владыке — постоянно рычал на него и не желал подпускать близко к хозяйке. Шалопаю почему-то очень не понравился Мстислав.

К чему был этот вопрос? Мила не понимала.

— Хорошо, спасибо.

— А как поживает ваша опекунша, госпожа Варивода? — все с той же любезностью поинтересовался Владыка, словно вел светскую беседу.

Мила нахмурилась.

— Плохо.

Мстислав озадаченно вскинул брови.

— Что так?

— Ее жених в больнице. — В собственном голосе Мила различила язвительную нотку. Зачем Мстислав разыгрывал удивление, если прекрасно знал, в каком состоянии сейчас находится Гурий?

— Ах, да, — без выражения отозвался Владыка. — Ваш учитель, на которого вы напали.

Мила глубоко вздохнула.

— Я на него не нападала, — тщательно выговаривая каждое слово, негромко сказала Мила.

Он усмехнулся.

— Ну… это будет решать суд.

— То есть — вы.

Мила не смогла удержаться от обвинительного выпада.

Мстислав откинулся в кресле и посмотрел на нее пристальным безмятежным взглядом. Ей показалось, что в темных глазах под сводами тяжелых надбровных дуг она видит насмешку.

— Ну что вы, госпожа Рудик, — мягко возразил он. — У меня есть всего лишь один голос из трех. Как же я могу решать?

Мила чувствовала себя основательно сбитой с толку. Странный разговор складывался. Она совсем не так представляла себе эту встречу. С одной стороны, она вообще плохо представляла, о чем будет говорить с Владыкой. С другой — предполагала, что Мстислав… послушав от силы минуту невнятные объяснения, без церемоний выставит ее вон из кабинета. Или будет метать гром и молнии, когда поймет, что она морочит ему голову. Или, что вероятнее всего, попросту проигнорирует наглую девчонку, посмевшую к нему заявиться в неположенное время. Но чего Мила точно не могла предположить, так это того, что Мстислав будет столь любезно беседовать с ней.

— Так что же вы хотели обсудить со мной, госпожа Рудик? — с внезапной серьезностью спросил Владыка.

В грудной клетке у Милы на миг похолодело. Растерянность переросла в беспокойство. Ей нужно было срочно что-то придумать, пока Мстислав не выставил ее за дверь.

От необходимости немедленно отвечать на вопрос Милу избавил довольно громкий звук — бой часов.

Мила вздрогнула. Три часа! Сейчас Мстислав должен принять порцию «Паутины мысли»!

Она отвела глаза от часов и встретила устремленный на нее взгляд Владыки. Возникла долгая пауза, во время которой они смотрели друг на друга, почти не мигая. Взгляд Мстислава был тяжелый и напряженный. Миле казалось, что в этот момент он придумывает, как бы немедленно от нее отделаться. Ему нужно было принимать «Паутину мысли», и, судя по возникшему напряжению, либо он забыл об этом, либо он вовсе не собирался принимать ее, потому что никогда и не делал этого!

Мстислав крепко обхватил подлокотники кресла и выпрямился, словно собирался встать.

Сейчас он скажет, что время приема вышло, подумала Мила. Мышцы ее спины напряглись — она приготовилась подняться с кресла. Оставалось только дождаться, когда Мстислав, сославшись на какие-нибудь срочные дела, попросит ее удалиться. Часы пробили в последний раз и замолчали.

Однако, к величайшему удивлению Милы, вместо того чтобы встать, Мстислав, напротив, слегка расслабился в кресле, поднял руку, небрежным движением открыл ящик стола. Когда его рука вновь появилась над столешницей, Мила увидела в морщинистых старческих пальцах прозрачный флакон с жидкостью, похожей на молоко.

С приоткрытым от удивления ртом Мила наблюдала, как Владыка открыл флакон и одним движением опрокинул в себя его содержимое. Поставив пустой флакон на стол, он вновь обратил свой взор к посетительнице.

— Итак, что же вас привело ко мне, госпожа Рудик? — во второй раз спросил он, и в его голосе она четко различила насмешку, которую уже заметила сегодня в его взгляде, — словно он видел Милу насквозь и на самом деле вовсе не нуждался в ответе на свой вопрос.

Просто потому что знал, зачем она пришла к нему.

Мила не помнила почти ничего из той ахинеи, которую несла, пытаясь объяснить свой визит. Она буквально сбежала из кабинета Владыки — злая, раздраженная, окончательно запутавшаяся, но абсолютно уверенная, что ее обманули. Она не знала, каким образом совершался обман, но это обстоятельство не сказывалось на ее уверенности.

Направляясь из Менгира в Львиный зев, Мила вспомнила лицо Мстислава, когда он наблюдал за ее уходом. Вежливая озадаченность, тень равнодушного удивления… Притворство! Когда в доме Гурия месяц назад он обвинял ее в убийстве, он не был так вежлив и любезен с ней.

Она бы еще поняла, если бы он сразу же холодно выставил ее за дверь. Но ему зачем-то нужно было разыграть это представление под названием «светская беседа».

Видимо, прохладный воздух стылого из-за постоянных дождей города благоприятно влиял на мыслительный процесс, потому что, уже на подходе к Львиному зеву, Мила вдруг поняла, какую цель преследовал Владыка Мстислав.

Другого объяснения подобному поведению Владыки Мила не находила. На ум приходило только одно — Мстислав хотел, чтобы она увидела, как он принимает «Паутину мысли»!

Опуская рычаг возле входа в Львиный зев, Мила бросила быстрый взгляд на Хранителя меченосцев. Высоко над головой каменного льва с немыслимой скоростью проносились облака, мчась куда-то на север. В их стремительном беге было что-то гнетущее и тревожное. В эту секунду Миле казалось, что Хранитель смотрит прямо на нее. Его взгляд, хмурый и колючий, словно предупреждал о чем-то, но предупреждения Мила не понимала.

Зато она поняла кое-что другое. Она видела своими глазами, как Мстислав выпил жидкость, похожую на молоко и еще — на «Паутину мысли». Одно из двух: либо он действительно принимал это зелье, как и говорил ей на днях Велемир, либо эта жидкость имела лишь внешнее сходство с Паутиной.

Если второе предположение верно, то верны и подозрения Милы насчет того, что Мстислав находится под влиянием Многолика. Но если верно первое предположение… Тогда Миле не оставалось ничего другого, кроме как решить, что Мстислав помогает Многолику по доброй воле, без всякого внушения.

Одно было несомненно — Владыка Мстислав был сегодня так любезен с Милой и не выставил ее за дверь сразу, как увидел, только потому, что хотел продемонстрировать ей, что, как все, без исключения, жители Троллинбурга и Таврики, защищает свое сознание от злонамеренного влияния Многолика с помощью «Паутины мысли».

На следующий день в перерыве между антропософией и левитацией к Миле подошел незнакомый парень, судя по форме и вышитым на груди буквам, куратор из Белого рога. Он передал, что сразу по окончании уроков ее желает видеть в своем кабинете директор.

С трудом отсидев оставшиеся в этот день занятия, Мила поднялась на четвертый этаж. Войдя по винтовой лестнице в башню Мироздания, она уже знакомой дорогой направилась через лабиринт книжных стеллажей. Мила не ошиблась — Велемир сидел за своим столом и, время от времени макая перо в чернильницу, что-то писал на пергаментном листе. Заметив Милу, Владыка без слов указал ей на стул.

Мила села. Она ожидала, что Велемир сразу же заговорит с ней, но пришлось ждать не меньше десяти минут, пока он работал. К тому времени, как директор наконец опустил перо в чернильницу и свернул пергамент трубкой, Мила уже основательно разволновалась. Не стоило большого труда понять, что Владыка ею недоволен. Мила догадывалась, в чем была причина, и угадала.

— Мне стало известно, что вчера вы встречались с Владыкой Мстиславом, госпожа Рудик. Я не ошибаюсь?

Велемир обратился к ней с официальной приставкой «госпожа» — более чем очевидное указание на то, что он рассержен на нее.

— Нет. — Мила кашлянула, прочищая слегка осипшее горло. — Это правда. Я была вчера на приеме у Владыки Мстислава.

Мила не видела смысла отрицать.

— Вы позволите узнать, какова была цель вашего визита?

Выносить официальный тон Велемира оказалось непросто, но Мила не чувствовала, что в ее поступке было что-то неправильное.

— Я хотела проверить свои подозрения, — упрямо нахмурившись и не глядя на Владыку, произнесла она. — Увидеть своими глазами, будет ли Мстислав пить «Паутину».

Владыка ответил не сразу. Тяжелый и усталый вздох заставил Милу поднять глаза на директора. Строгость в его лице исчезла, освободив место усталости.

— Ну и чего ты добилась этим, Мила? — спросил он.

Собственное имя в устах Велемира словно послужило для Милы толчком.

— Он обманывает всех! — с неожиданной для самой себя горячностью заявила она. — Я не знаю, как… Наверняка эта жидкость вообще не «Паутина мысли»! Просто что-то похожее на вид!..

Владыка поспешно покачал головой, призывая Милу выслушать его.

— Нет, Мила. Нет. Первую порцию «Паутины мысли» Владыка Мстислав принял из рук профессора Шмигаля. Он выпил зелье в присутствии двух свидетелей — Владыки Добролюба и меня. Здесь нет и быть не может никакой ошибки. Владыка Мстислав не находится под влиянием Лукоя Многолика. Все его действия продиктованы исключительно его собственной волей.

Мила смотрела на Велемира, чувствуя, как ее разрывают на части недоверие и растерянность.

— Но как же Соревнования? — спросила она. — Вы же сами сказали, что это Мстислав настаивал, чтобы в руинах… А Многолик говорил…

Велемир снова тяжело вздохнул.

— Сразу после приема первой порции зелья Владыка Мстислав заявил, что решение о проведении последнего прошлогоднего испытания в руинах Харакса он принимал сам. Всего, что там произошло, он, по его словам, никак не мог предусмотреть. Совпадение — не более.

Мила ощутила, как внутри нее зарождается маленький смерч. От гнева потемнело в глазах.

— Совпадение? — выдавила из себя она. — Значит, Гарик умер из-за совпадения?

Не обращая внимания на промелькнувшее в глазах Велемира сочувствие, Мила с яростью заявила:

— Не было никакого совпадения. Многолик подстроил так, чтобы я пришла в руины Харакса — его слова. И отправил нас всех туда не кто-нибудь, а Мстислав. И если он и правда принимает «Паутину мысли» и никто на него не влияет, значит, он помогает Многолику добровольно!

— Мила!

Строгий тон Велемира неожиданно остудил ее ярость. Однако Мила продолжала смотреть на директора негодующим взглядом.

— Послушай меня внимательно, Мила, — очень серьезно сказал он. — Ты не можешь бросаться такими обвинениями в адрес Владыки Мстислава…

— Почему? — резко перебила его Мила.

— Потому что твои слова не подкреплены доказательствами, — терпеливо пояснил Велемир. — Пойми, речь идет не о человеке, который играет скромную роль в жизни магического сообщества. Речь идет о втором лице Триумвирата. И если ты будешь обвинять его в чем-то, не имея доказательств, то это может обернуться плохо в первую очередь для тебя.

— Мне все равно, — угрюмо пробурчала Мила.

Велемир медленно покачал головой.

— Тебе не все равно — не все равно потому, что у тебя есть друзья и близкие, о которых нужно заботиться. Ты не должна забывать о том, что наш самый опасный враг все еще действует тайно, не проявляя себя в открытую, так как именно в тебе, в твоей Метке содержится сила, которой ему недостает. И до тех пор, пока он не получит эту силу, у нас есть возможность остановить его. Не время действовать без оглядки, Мила. Любой неосторожный поступок, неосторожное действие, неосторожное слово может обернуться против тебя. Я хочу, чтобы ты подумала об этом.

Внимание всех присутствующих было приковано к высокой красивой девушке-Обвинителю, стоящей возле свидетельского кресла.

В кресле сидел сухонький старичок. У него были маленькие глазки с острым, цепким взглядом и тонкая насмешливая улыбка.

— Господин Кастелян, — обратилась к старичку Злата, — скажите, какую должность вы занимаете в Розыскной палате?

— Я Мастер Проникновения, — протяжным и сладкозвучным голосом ответил старичок.

У Милы тотчас возникло ощущение, будто ее окутало что-то текучее и липкое, как жидкая карамель.

— В чем заключается ваша работа, господин Кастелян? — продолжала Злата.

— Я специализируюсь на Охранных Чарах, — не переставая улыбаться, ответил старичок. — В мою работу входит их создание, взлом, исследование и проверка сохранности.

— Вы осматривали дом Гурия Безродного после того, как там был убит Мантик Некропулос, а сам господин Безродный подвергся нападению?

Старичок кивнул.

— Да.

— На дом Гурия Безродного были наложены Охранные Чары?

— Да.

— Они были взломаны?

— Нет, — отрицательно качнул головой свидетель. — Охранные Чары были наложены настолько профессионально, что взломать их не представлялось возможным. Они были в полной сохранности.

— Значит, никто посторонний в дом войти не мог? — многозначительным тоном спросила Злата.

— Исключено, — твердо заявил старичок.

— Однако в тот вечер в доме Гурия Безродного побывало несколько человек, — с хорошо разыгранным недоумением произнесла Злата. — Мантик Некропулос, госпожа Рудик и сыщики Розыскной палаты. Как вы это объясните?

Господин Кастелян слащаво улыбнулся.

— Проще простого. Госпожа Рудик была одной из тех, на кого распространялись Породняющие Чары. Это выяснилось при исследовании дома. Господа сыщики вошли, потому что дверь на тот момент была не заперта. Видите ли, обычно дверной проем оставляют свободным от чар, чтобы в дом по желанию хозяина могли входить гости. Пока дверь закрыта, никто посторонний ее открыть не сможет — подействуют охранные заклинания. Но когда дверь открыта — преграды нет.

— А как насчет Мантика Некропулоса?

Господин Кастелян развел руками.

— Здесь тоже нет ничего сложного. Господин Некропулос вошел либо потому, что хозяин дома сам впустил его, либо господин Безродный забыл закрыть дверь.

— С ваших слов, во время исследования дома удалось выяснить, что Породняющие Чары распространялись на госпожу Рудик, — напомнила свидетелю Злата. — Вы можете сказать, кто еще подпадал под эти чары?

Господин Кастелян покивал.

— Кроме госпожи Рудик, Породняющие Чары распространялись также на самого господина Безродного и на госпожу Акулину Вариводу.

— То есть, на Мантика Некропулоса они не распространялись? — уточнила Злата.

— Совершенно точно — нет.

— Благодарю вас, господин Кастелян, — улыбнулась старичку Злата, отходя от свидетельского кресла. — У Обвинения больше нет вопросов к свидетелю.

Мстислав со своего места за судейским столом повернулся к Вирту.

— У Защитника есть вопросы к свидетелю?

Вирт бросил быстрый взгляд на Мстислава, потом встал.

— Да, Владыка.

Подойдя к свидетельскому креслу, Вирт стал по правую сторону от Мастера Проникновения, так, что последнему пришлось смотреть на Защитника, неудобно повернув и приподняв голову. Вирт задумчиво потер бровь.

— Господин Кастелян, скажите, пожалуйста, есть ли способы проникнуть в помещение, на которое наложены Охранные Чары, не взламывая их?

Старичок пожал плечами.

— Теоретически — да.

— И что же это за способы? — заинтересованно вскинул брови Вирт.

Старичок улыбнулся своей слащавой улыбкой.

— Порог Темперы и Чары Аркана, — самым любезным тоном ответил он.

Вирт удовлетворенно кивнул.

— Выходит, что — теоретически — кто-то мог проникнуть в дом господина Безродного, не взламывая Охранные Чары?

— Теоретически, — еще любезнее улыбнулся старичок, — это возможно.

Вирт, почти подражая Мастеру Проникновения, изобразил головой поклон.

— Благодарю вас, господин Кастелян. У Защиты больше нет вопросов к свидетелю.

Злата быстро поднялась со своего места.

— Господа судьи, — звучно произнесла она. — Обвинение просит позволения задать свидетелю еще несколько вопросов.

— Прошу вас, госпожа Соболь, — холодно позволил Мстислав.

Злата пронеслась мимо Вирта так стремительно, что от созданного ею порыва ветра его волосы слегка вскинулись, обнажив на миг заостренные верхушки эльфийских ушей.

— Господин Кастелян, — обратилась она к свидетелю, когда Вирт присаживался на свое место рядом с Милой, — объясните, каким образом — я, к примеру, — могла бы проникнуть в дом, находящийся под Охранными Чарами, с помощью Порога Темперы или Чар Аркана?

— Сделать это очень просто, — протяжно ответил Мастер Проникновения, — если в доме находится специально созданный для Порога Темперы портрет с вашим изображением, либо, если кто-то, уже находящийся в доме, призовет вас с помощью Чар Аркана.

Злата многозначительно покашляла.

— А когда вы принимали участие в обследовании дома господина Безродного, вы обнаружили там чьи-нибудь портреты, которые могли бы быть Порогами Темперы?

— Были обследованы оба этажа дома. В доме не было других портретов, кроме портрета хозяина — господина Безродного.

— Значит, с помощью Порога Темперы никто не мог проникнуть в дом?

— Нет, — твердо ответил свидетель.

— А как насчет Чар Аркана?

Господин Кастелян мягко склонил голову чуть вбок. Мила заметила, как уголки губ Вирта слегка приподнялись в довольной улыбке.

— Увы, здесь ничего нельзя сказать определенно. Дело в том, что Чары Аркана не оставляют магического следа, а материальные следы применения этих чар очень легко убрать.

— Но таких следов вы не обнаружили? — спросила Злата.

— Нет.

Обвинитель озадаченно хмыкнула.

— А если допустить, что в тот вечер были применены Чары Аркана, то кто, по-вашему, мог бы сделать это?

Краем глаза Мила видела, как Вирт слегка поморщился, из чего, видимо, следовало, что все вышло не совсем так, как он хотел. Мастер Проникновения между тем в улыбке сощурил глаза.

— Есть только два варианта: либо это сделал хозяин дома, либо человек, которого хозяин впустил в свой дом. Никакой другой вариант невозможен.

Злата кивнула.

— Благодарю вас, господин Кастелян. Обвинение закончило.

Поравнявшись со столиком Защиты, Злата одарила Милу убийственным взглядом, а встретившись глазами с Виртом, гордо вскинула подбородок. Вирт тихо рассмеялся, но, заметив, как нахмурилась Мила, недовольная его весельем, тут же кашлянул и сделал серьезное лицо.

— У Обвинения еще есть сегодня свидетели? — спросил Мстислав, обращаясь к Злате.

— Нет, Владыка, — только что сев, тут же подскочила с места девушка.

Главный судья повернулся к Вирту.

— Господин Нобиль, ваша очередь.

Вирт неторопливо встал из-за стола.

— Господа судьи, — уверенным голосом произнес он. — Для дачи показаний Защита вызывает Милу Рудик.

Несмотря на то что ни один из судей не взглянул на нее, затылком Мила почувствовала, как к ней обратились взгляды сидящих в рядах публики. Она осторожно повернула голову и, стараясь не замечать внимания со стороны незнакомых ей людей, поискала Акулину. Опекунша подбадривающе улыбнулась ей. Мила перевела взгляд на друзей. Ромка приподнял руку на уровне плеча и слегка тряхнул сжатой в кулак кистью, мол, держись. Белка, волнуясь, глубоко вздохнула.

Поворачиваясь назад, Мила встретила взгляд Вирта — Защитник кивнул ей, словно говорил, что она должна это сделать.

На деревянных ногах Мила дошла до свидетельского кресла и села. Как только ее руки коснулись подлокотников, Мила почувствовала тошноту — видеть, как около сотни человек в рядах публики смотрят на нее, было настоящим испытанием. В отличие от Берти или, к примеру, Ромки, Мила никогда не любила находиться в центре внимания.

К ней подошел Вирт. В угольках его глаз были теплота и поддержка, и Мила немного успокоилась.

— Госпожа Рудик, расскажите нам, пожалуйста, как вы оказались в доме вашего учителя Гурия Безродного в тот день, когда был убит Мантик Некропулос, а на господина Безродного было совершено покушение.

Мила заранее знала, какие именно слова произнесет Вирт. Накануне третьего заседания суда они отрепетировали каждую фразу: вопросы Вирта, ответы Милы. Она была готова и знала, о чем должна сейчас говорить, поэтому, сделав глубокий вдох, Мила начала.

— Я гуляла с Шалопаем — моим драконьим псом. Было приблизительно семь часов вечера. Я уже хотела вести Шалопая домой, потому что собирался дождь, но не успела. Завыл волк, и мой пес бросился в ту сторону, откуда послышался вой.

— Прошу прощения, — раздался голос, который Мила не сразу узнала.

Она повернулась к судейскому столу, удивленная, что к ней обратился сам Владыка Добролюб.

— Вы уверены, госпожа Рудик, что это был именно волк, а не бездомная собака? — мягко спросил он у Милы, озадаченно глядя на нее открытым взглядом своих очень светлых глаз.

Она смутилась, во-первых, потому что не понимала, чем вызван такой вопрос, а во-вторых, теперь, когда он спросил об этом, Мила действительно начала сомневаться, что тот вой принадлежал волку.

— Я не уверена, — ответила она. — Может быть, это была собака. Мне просто показалось тогда, что выл волк.

Добролюб выглядел озабоченным. Он кивнул, словно благодаря ее за ответ.

— Вы можете продолжать, госпожа Рудик, — вмешался Владыка Мстислав.

Мила прокашлялась и начала с того места, где ее прервал Добролюб. По порядку, ни разу не сбившись, она рассказала о том, как Шалопай принес из леса кольцо Гурия, и обо всем, что последовало за этим событием. Ее больше не перебивали. Публика и судьи внимательно слушали, а Вирт иногда едва заметно кивал ей — это означало, что пока она все делает правильно. Вирт предупреждал, что она должна говорить спокойно и уверенно. Мила старалась и надеялась, что у нее это получается.

— Я уже хотела бежать за помощью Гурию… то есть… профессору Безродному, — завершила свой рассказ Мила, — когда в доме появились люди. Это оказался Владыка Мстислав и трое следователей.

Во время своего рассказа Мила пару раз бросала взгляд в сторону судей. Ей показалось, что Добролюб слушал ее крайне сосредоточенно и с интересом. Как и Велемир. Зато на лице Мстислава отражалось явное безразличие к тому, что говорила Мила. Он даже не давал себе труда притворяться заинтересованным слушателем.

Вирт, все это время стоявший в нескольких шагах от Милы, когда она закончила, подошел ближе.

— Скажите, госпожа Рудик, вас обучали в школе нетопырьим чарам?

Мила отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Вы когда-нибудь видели, как создаются нетопырьи чары?

— Нет.

— Вы когда-нибудь создавали нетопырьи чары самостоятельно?

— Нет.

— То есть вы не способны произвести нетопырью атаку?

— Не знаю, я никогда не пробовала это делать.

Этот обмен вопросами и ответами тоже был отрепетирован заранее. Мила точно знала, как должна ответить на последний вопрос Вирта. Вирт говорил, их задача продемонстрировать суду, что она не пытается оправдываться, а просто честно отвечает на вопросы.

— Госпожа Рудик, хорошо ли вы помните события полуторагодичной давности, когда вас и еще одного ученика Думгрота похитил Мантик Некропулос?

— Да, я хорошо все помню.

— Правда ли, что Мантик Некропулос пытался убить вас с помощью кристалла Фобоса?

Мила кивнула.

— Да, пытался. Он сказал, что убьет меня моим самым большим страхом.

В рядах публики слабыми очагами вспыхивал тревожный ропот — в памяти троллинбургцев еще свежи были воспоминания об эпидемии страха, которая коснулась всех и каждого. Некоторым тогда пришлось покинуть Троллинбург, остальные опасались, что их может ожидать та же участь.

— А после этого он был намерен убить того юношу, которого похитил вместе с вами? — продолжал Вирт.

— Да, он собирался это сделать.

— Как вам удалось спастись? — мягко спросил Вирт после небольшой паузы.

Мила сделала вдох.

— Я заметила, что один из камней в его перстнях очень сильно отличался от остальных, и предположила, что это может быть замаскированный под морион кристалл Фобоса. — Немного помолчав, она добавила: — Я отсекла ему руку, на которой был этот перстень.

— Это подействовало? Вы перестали испытывать страх?

— Да.

— Значит, вы оказались правы, и это действительно был кристалл Фобоса?

— Да.

Вирт окинул взглядом ряды со зрителями и снова посмотрел на Милу.

— Почему вы сразу не отсекли Некропулосу голову?

По залу пробежала волна то ли удивленного, то ли возмущенного шепота.

— Почему только руку? — перефразировал вопрос Вирт, твердо и холодно игнорируя возмущение публики. — Почему не голову? Он был бы мертв, а вы — свободны.

— Мне даже в голову это не пришло, — ответила Мила. — Я только хотела, чтобы Некропулос перестал мучить меня кристаллом. Еще я хотела сбежать от него. Но я не думала о том, чтобы убить его.

— Вы не думали о том, чтобы убить его, даже когда он хотел убить вас? — Голос Вирта стал звучать жестче.

Мила покачала головой.

— Нет.

Вирт покивал, бросив многозначительный взгляд на судей.

— Госпожа Рудик, это вы совершили нападение на своего учителя Гурия Безродного?

— Нет, — твердо ответила Мила.

— Это вы убили Мантика Некропулоса?

— Нет.

Вирт едва заметно улыбнулся ей уголками рта.

— Благодарю вас, госпожа Рудик. Защита закончила.

Когда Вирт отходил к их столу, Мила буквально физически ощущала волны расположения, исходящие от зрительских рядов. Они одобряли ее сейчас. Но Мила слишком хорошо успела изучить эту безликую массу — стоит только кому-то, к примеру Обвинению, представить Милу в невыгодном свете — и публика без колебаний будет готова осуждать ее.

— Госпожа Соболь, — раздался сбоку от Милы голос Мстислава, — у вас есть вопросы к обвиняемой?

Злата поднялась со своего места.

— Да, Владыка.

Девушка подошла к Миле и стала в двух шагах от нее. Не больше десяти секунд они холодно и недружелюбно смотрели друг на друга, потом Злата спросила:

— Госпожа Рудик, верно ли, что во время прошлогодних Соревнований Выпускников, на улице Безликих прохожих, вы воспользовались Чарами Бескровных Уз?

— Да. — Мила немного удивилась вопросу Златы, но была вынуждена ответить.

— Вы ведь не проходили этого в школе, верно? — спросила Злата, и тотчас Мила поняла, к чему клонит Обвинитель.

— Нет, не проходила, — стараясь сохранять спокойствие, ответила она.

— И кто же вас научил этому заклинанию? — Злата слегка прищурила глаза.

Мила почувствовала, что ее дыхание участилось. Она нахмурилась, глядя на Злату немигающим взглядом. Красивое лицо девушки казалось ей сейчас совершенно равнодушным, и это равнодушие было недоступно пониманию Милы. Злате ведь нравился Гарик, кажется, она даже была влюблена в него. Как же она могла так расчетливо сейчас использовать его имя всего лишь для того, чтобы склонить на свою сторону мнение судей и публики?!

Однако как бы это ни было тяжело, Мила не могла оставить вопрос без ответа.

— Гарик, — сказала она. — Мой напарник по Соревнованиям.

На лице Златы промелькнула удовлетворенная улыбка.

— Значит, вы не всегда используете только те заклинания, которым вас обучают в школе?

— Нет, — глухо ответила Мила, красочно рисуя в своем воображении сцену, где на голову Злате упало бы ведро помоев и стерло бы с ее лица это довольную улыбочку.

— Выходит, что, — Злата с невинным видом развела руками, — в теории вы могли бы освоить нетопырьи чары самостоятельно и использовать их, не так ли?

— Могла бы, но…

— Госпожа Рудик, — не дав Миле закончить, громко произнесла Злата, — отвечая на вопросы Защитника, вы сказали, что даже не помышляли о том, чтобы убить Мантика Некропулоса, когда от этого зависела ваша жизнь. А что, если бы дело касалось не вас, а кого-то другого?

Мила нахмурилась и после короткой паузы сказала:

— Я не понимаю вопроса.

Злата улыбнулась, фальшиво изображая благожелательность.

— Я спрошу иначе. Скажите, госпожа Рудик, чью жизнь вы оценили бы выше: свою или, к примеру, молодого человека, который был вашим другом, — Гарика?

Дыхание в горле Милы стало сухим и царапающим. Она понимала, что сейчас делает Злата, но почему-то это было ей безразлично. Зато по неясной причине ее задевало за живое, что девушка, когда-то влюбленная в Гарика, оказалась бесчувственной гадиной.

— Госпожа Рудик, — повторила Злата, — так чья жизнь была бы для вас важнее — ваша или вашего друга?

— Гарика, — равнодушным голосом ответила Мила. — Его жизнь была бы важнее, чем моя.

Злата посмотрела на Милу с легким прищуром и задумчиво хмыкнула.

— Вы не смогли убить, когда дело касалось вашей жизни, — произнесла она, — но смогли бы вы убить, если бы это касалось жизни вашего друга?

Мила не отвечала. Перед глазами снова стоял ужасающе реальный образ: бассейн фонтана, вода из него бьет столбом вверх, застывая льдом, а внутри ледяной глыбы… Гарик… Если бы она тогда смогла убить Многолика — она бы убила его, чтобы спасти Гарика.

— Госпожа Рудик?

— Да, — холодно ответила Мила, посмотрев Злате прямо в глаза. — Смогла бы.

Она не знала, каким сейчас был ее взгляд, но Злата вдруг перестала улыбаться и, несмотря на то что в этот раз последнее слово осталось за ней, не выглядела довольной. И что больше всего удивило Милу — лицо Златы отчетливо выражало… досаду.

Мила не решилась посмотреть на судей. Она опасалась увидеть на лице Добролюба, или даже Велемира, осуждение.

— Спасибо, у Обвинения больше нет вопросов, — не сумев скрыть свои чувства даже в интонации, сказала Злата, отходя от Милы.

Она вернулась за свой стол, а Мила продолжала сидеть, внезапно почувствовав растерянность и не зная, что ей делать дальше.

— Вы можете покинуть свидетельское кресло, госпожа Рудик, — услышала она голос Мстислава и, повернувшись, заметила, что, обращаясь к ней, он даже не глянул в ее сторону.

Вернувшись за столик Защиты, Мила посмотрела на Вирта. Выражение его лица настораживало. Видимо, Вирт был недоволен Милой и тем, как она отвечала на вопросы Златы.

— Господин Нобиль, — вновь заговорил Мстислав, — у вас еще есть на сегодня свидетели?

— Нет, Владыка, — поднявшись, ответил Вирт.

— В таком случае, — Мстислав сплел кисти рук в замок, — третье заседание суда по делу Милы Рудик объявляется закрытым. В связи с тем, что обвиняемая является несовершеннолетней и по закону Триумвирата не может быть подвергнута процедуре вынесения приговора, последнее заседание суда, по окончании которого суд вынесет обвиняемой вердикт, переносится на двадцать девятое марта следующего года, когда обвиняемая достигнет совершеннолетия. Все свободны.

Попрощавшись с друзьями и Акулиной, которые отправились в Думгрот, Мила минут десять ждала своего Защитника, пока он о чем-то разговаривал с Платиной. Со стороны Мила видела, что девушка внимательно слушает Вирта. Лицо ее было серьезным и сосредоточенным. Наконец она кивнула, и они с Виртом разошлись в разные стороны.

Через пятнадцать минут Мила и Вирт уже были в конторе «Титул и Нобиль». Мила повесила куртку на вешалку, обошла скореженную фигуру кикиморы, вырезанную из дерева и служившую подставкой для зонтов, и села в одно из кресел напротив стола Вирта. Ее Защитник выглядел хмурым и серьезным.

— Ты мною недоволен? — спросила Мила. — Я неправильно отвечала и все испортила, да?

Вирт поднял на нее глаза, какое-то время смотрел с непонятным выражением во взгляде, потом сказал:

— Это не твоя вина. — Он слабо улыбнулся. — Боюсь, ты не смогла бы отвечать по-другому. Самостоятельно, по крайней мере.

— О чем ты?

Вирт недовольно покачал головой, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Я недооценил нашего Обвинителя. И я не понимаю, как это могло случиться.

Мила нахмурила брови и чуть склонила голову набок, заглядывая в лицо Вирту.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Вирт сделал глубокий вздох.

— Я говорил тебе — у меня есть дар ощущать чужие способности. Не только магические — любые. Я несколько раз общался со Златой вне зала суда и не почувствовал в ней того ума, который она проявляла во время перекрестного допроса. Особенно это было заметно сегодня. Я даже восхитился тем, как она обыгрывала меня на каждом шагу.

Мила хмыкнула.

— Так вот чему ты улыбался, — пробормотала она себе под нос.

Вирт либо не услышал, либо проигнорировал ее замечание.

— Она находила самые слабые места в показаниях, — задумчиво сказал он, — и задавала именно те вопросы, которые задал бы я, если бы был на ее месте.

Миле нечего было на это сказать, поэтому она лишь пожала плечами. Вирт подался вперед, оперся подбородком на сцепленные в замок кисти рук и посмотрел на Милу пристальным взглядом.

— Ты и Злата, — произнес он, — насколько хорошо вы знакомы? Вы близко общались?

Мила быстро покачала головой.

— Мы почти не знакомы. Несколько раз встречались, но никогда не разговаривали. А что?

Вновь откинувшись на спинку стула, Вирт озадаченно хмыкнул. При этом он не отрывал от Милы изучающего взгляда.

— Тогда откуда она так хорошо тебя знает?

Брови Милы непроизвольно приподнялись, выражая недоумение.

— Почему ты решил…

— Она знала, что жизнь тех, кто тебе дорог, для тебя важнее твоей собственной. Понимаешь, о чем я говорю, Мила? Злата не задавала вопросы наугад. Она заранее знала, что ты ответишь. Для этого необходимо, как минимум, хорошо понимать характер человека. Вы с ней никогда не общались, так откуда же она так хорошо тебя знает?

Неприятное беспокойство заерзало где-то в груди Милы. Во всем этом было что-то знакомое и очень неприятное.

— А что, если?..

Она не закончила предложение. Вместо нее все сказал Вирт.

— Я попросил Платину понаблюдать за Златой. В особенности в три часа дня, когда все служащие Менгира принимают «Паутину мысли».

— Неужели ты думаешь, что она под влиянием… Многолика?

Мила была поражена — до сих пор ей не приходило подобное в голову. Но то, о чем только что говорил Вирт… Злата не могла знать, что свою жизнь Мила ценит меньше, чем жизнь дорогих ей людей. Но был человек, который знал об этом лучше других, — Многолик. Несколько лет назад она предпочла умереть сама, чем увидеть, как на ее глазах умрет Берти. Да, пожалуй, Многолик был тем, кто действительно хорошо понимал ее характер.

— Когда человек проявляет способности, которых я в нем не ощущаю, — сказал Вирт, — это кажется мне подозрительным.

Мила нахмурилась.

— А у Платины не будет из-за этого неприятностей?

— Не думаю, — покачал головой Вирт. — Я попросил ее просто осторожно понаблюдать, в меру ее возможностей. Они работают в одной палате, видят друг друга по нескольку раз в день — у Платины будет возможность следить за Златой, не привлекая к себе внимания.

Со вздохом Мила откинулась в кресле.

— Ясно. А что мы будем делать теперь? Сидеть и ждать марта?

— Мы постараемся потратить это время с толком, — мягко улыбнулся Вирт. — Вернее, я постараюсь. От тебя требуется только одно — сразу же сообщать мне обо всех своих видениях и делиться любыми догадками, которые только придут тебе в голову. Если вспомнишь что-то о Некропулосе или о том вечере, когда его убили, — тоже сообщай. Договорились?

Мила кивнула, а Вирт вздохнул, и лицо его стало серьезным.

— Есть крайние меры, на которые я пойду только в том случае, если у меня не будет другого выхода, если я буду видеть, что иного способа тебе помочь у меня нет.

— Почему ты это говоришь? — удивилась Мила, глядя в непривычно серьезные угольки его глаз.

— Чтобы ты знала, что я буду бороться за тебя до конца, — ответил Вирт, — и помнила, что я твой Защитник, а значит, сделаю все, чтобы тебя защитить. Если у меня не останется выбора — я воспользуюсь средствами, которые приберег на крайний случай. Я не допущу, чтобы тебя осудили.

Мила улыбнулась.

— Даже не представляю, как я буду тебя благодарить за твою помощь.

Вирт пожал плечами, и в угольках его глаз снова загорелись веселые искорки.

— Можешь просто наколдовать мне еще тех желтых цветов, — самым естественным тоном заявил он. — Мне понравилось, как они смотрелись на моем столе.

Мила какое-то время сдерживалась, а потом прыснула со смеху.

Последующие месяцы превратились для Милы в длинный сезон ожидания. Она словно плыла на пароме по реке — без причалов и остановок.

Октябрь пролетел почти незаметно. Из-за суда в сентябре Миле пришлось пропускать занятия, и в октябре она наверстывала пропущенное, все силы и свободное время бросив на учебу. Она была даже рада этому. Загруженность уроками хоть на время вытеснила из ее головы тревожные мысли.

Жизнь тем временем шла своим чередом. Белка все так же была увлечена Виртом. Как только у нее появлялось окно в расписании, она бежала в Менгир, если там в это время шло открытое слушание, где Вирт выступал чьим-нибудь Защитником. В итоге Мила была вынуждена вечерами выслушивать целые доклады о том, как Вирт был одет, что он говорил, какой он умный и сколько в нем обаяния. Увы, Белкино увлечение не оставалось незамеченным для Яшки Бермана, влюбленность которого в подругу Милы становилась с каждым днем все очевиднее. Яшка чахнул на глазах и совсем уж скисал, видя на уроках, что Белка довольно близко сдружилась с Бледо. В итоге тоскливое выражение почти не покидало Яшкиного лица.

Сама Мила с Виртом не встречалась, но регулярно переписывалась. Из писем Защитника Мила узнавала, что его просьба к Платине насчет Златы пока не принесла никаких результатов. Все попытки Платины узнать, принимает ли Злата «Паутину мысли», безнадежно проваливались. Злата словно старалась никому не попадаться на глаза в тот отрезок времени, когда служащие Менгира должны были принимать зелье. Иногда Платина просто не могла ее нигде разыскать в районе трех часов пополудни. Но даже если и находила, то, стоило только стрелке часов приблизиться к отметке «три», как Злата тут же срывалась с места и исчезала. По мнению Вирта, все это выглядело подозрительно, и Мила не могла с ним не согласиться. Вирт сообщал, что попросил Платину на время прекратить наблюдать за Златой. Вполне возможно, столь пристальное внимание к собственной персоне не ускользнуло от нее. В таком случае, если Злата не принимает «Паутину мысли», то теперь она будет осторожна вдвойне. Вирт надеялся, что если временно оставить ее в покое, то, возможно, девушка утратит бдительность и, в конечном итоге, им удастся застать ее врасплох.

В ноябре в Троллинбурге было совершено еще одно нападение — пожилого мага с улицы Подземельной кто-то загрыз до смерти. Подобное повторилось уже в январе — сразу после рождественских праздников. В этот раз жертвой стала молодая волшебница с улицы Долгих Сумерек. Община оборотней предоставила гарантии и доказательства того, что никто из них не мог совершить этих нападений — все оборотни Троллинбурга находились под строгим контролем и ни шагу не могли ступить, не отчитавшись. Общественная палата, несмотря на это, была настроена против оборотней, но от крайних мер — выселения оборотней из Троллинбурга, — не имея доказательств, воздерживалась. Следователи Розыскной палаты вообще утверждали, что оборотни не имеют к нападениям никакого отношения, что город терроризирует какое-то животное — и обещали, что этот монстр обязательно будет пойман.

Об этих нападениях много писали газеты. Слушая, как Ромка или Пентюх читают вслух статьи из «Троллинбургской чернильницы», Мила замечала, что эти жуткие события, которые должны вызывать в ней такое же потрясение, как и в ее сокурсниках, почему-то не трогают ее. Как бы Мила ни искала в себе участия к несчастным жертвам неизвестного монстра, но все ее тревоги и все беспокойство предназначались человеку, которого, в отличие от погибших незнакомцев, она хорошо знала.

Миновала осень, осталась позади зима, наступил март, знаменуя приход весны, а Гурий все еще не приходил в сознание. Его беспробудный сон продолжался вот уже семь месяцев — ни улучшений, ни ухудшений. Знахари разводили руками. Понимая, что таким образом они все равно что признают Гурия безнадежным, Мила впадала в отчаяние. И только Акулина продолжала твердо верить, что Гурий обязательно проснется. Они обе часто навещали его. Мила, каждый раз приходя к Гурию, разговаривала с ним так, словно он может ее слышать.

«Проснись уже, наконец. Возвращайся, ну же! Мне сейчас так нужна твоя поддержка! Только ты знаешь моего врага даже лучше, чем я. Так, как ты сможешь меня понять, никто не поймет».

А уходя, вновь и вновь мысленно терзала себя поисками ответа: почему Гурий не просыпается? Но сколько бы Мила ни вынуждала себя ломать над этим голову — она не могла додуматься, что с ним произошло и как ему помочь.

Однажды, навещая Гурия, Мила столкнулась в холле Дома Знахарей с Лютовым. В первый момент она даже растерялась. Стояла столбом секунд десять, таращась на него во все глаза. Что он здесь делает?

Лютов тоже заметил ее, но лишь косо глянул своими черными, как окна нежилых домов, глазами и прошел мимо, намеренно игнорируя.

Пример Вирта и Платины оказался заразительным — Мила решила проследить за Лютовым и узнать, что он забыл в Доме Знахарей. Но затея провалилась, когда на лестничной площадке между вторым и третьим этажами Миле преградил дорогу пациент в пижаме. Судя по всему, у него были серьезные проблемы с криомагией:[2] лестница, поручни, стены и окна были покрыты толстым слоем льда. Как раз когда Мила появилась на лестнице, незадачливый чародей заморозил собственную пижаму, схватившись за нее руками. Он громко жаловался и плакал, пока на плач не прибежали знахари в зеленых халатах. Миле и остальным посетителям Дома Знахарей, столпившимся на площадке второго этажа, было сказано, что пользоваться лестницей, пока ее не очистят сначала ото льда, а потом от воды, будет невозможно.

Ждать в холле Мила не стала — в этом не было никакого смысла. Куда бы Лютов ни шел, теперь возможность узнать об этом сводилась к нулю. Тем не менее Мила была уверена, что он навещал кого-то в Доме Знахарей. Сам-то он уж точно больным не выглядел. На секунду она подумала, что чародей на лестнице вовсе не сам заморозил все вокруг. Это вполне мог сделать Лютов, заметив, что Мила за ним увязалась. Ему это было по силам, да и… выглядело, как послание для Милы. У них ведь было одно общее воспоминание, связанное со льдом.

Направляясь от Дома Знахарей к Львиному зеву, Мила подумала о том, что последние месяцы Лютов почти не попадался ей на глаза. Попытки натравить на нее Воронова прекратились еще осенью. Если бы Мила плохо знала Лютова, она бы решила, что он наконец соизволил оставить ее в покое. Но их ненависть друг к другу была слишком сильна, чтобы допустить подобную мысль.

«Он что-то задумал, — решила про себя Мила, — чего-то выжидает».

Не прошло и недели после этой случайной встречи в Доме Знахарей, как Мила убедилась в своей правоте.

Это случилось в конце марта. Последним уроком было зельеварение. Мила задержалась в классе, чтобы помочь Акулине убрать с парт котелки и остатки ингредиентов — на сегодняшнем уроке они учились готовить сонное зелье. Ромка с Белкой ушли, не дождавшись ее. Когда Мила рассталась с Акулиной, которой еще нужно было закончить какие-то дела в подсобном помещении, в коридоре третьего этажа уже не было ни души. Вернее — так она полагала.

Задумавшись, Мила шла, глядя себе под ноги, поэтому не сразу заметила появившийся впереди силуэт. Однако сознание, хоть и с некоторым запозданием, подало ей сигнал о чьем-то присутствии. Мила замедлила шаг, поднимая глаза, и остановилась, увидев, что впереди, в дверях, прислонившись плечом к дверному косяку, стоит Лютов. Он улыбался.

Мила нахмурилась, пытаясь понять, чем вызвано его хорошее настроение. Ну не встречей же с ней, в самом деле? В этот момент сзади раздался какой-то звук. Бросив взгляд через плечо, Мила увидела, как раскрылась дверь одного из классов — оттуда, злорадно ухмыляясь, вышел Рем Воронов.

Посмотрев снова на Лютова, Мила прохладным тоном поинтересовалась:

— У вас что, была зимняя спячка? Ты проснулся, Лютов, и сразу вспомнил обо мне? Я тронута.

Лютов коротко рассмеялся — настолько искренне, что Мила от удивления непроизвольно вскинула брови.

— Я ценю твое чувство юмора, Рудик, — сказал он. — Но если ты надеешься, что и в этот раз все обойдется тихо-мирно, то напрасно. Не обойдется.

Он отслонился от стены, и у Милы невольно глаза на лоб полезли, когда руки Лютова потянулись к воротнику его рубашки и он начал расстегивать верхние пуговицы. Но уже в следующее мгновение ее недоумение сменилось сильным потрясением. Лютов оттянул в сторону край рубашки — под правой ключицей у него была вытатуирована одноногая фигурка… пугала. Оно танцевало.

— У тебя такое же, Рудик? — улыбаясь, спросил он. Потом пожал плечами, застегивая рубашку. — Если и не точно такое, то что-то подобное. В этом я даже не сомневаюсь.

Мила таращилась на него, не в силах скрыть свое изумление, хотя умом понимала, что лучше бы ей не показывать, насколько сильно он поразил ее.

— О! — театрально произнес Лютов. — Я вижу, тебя так и подмывает спросить, как я догадался.

Мила, взяв наконец себя в руки, скривила гримасу.

— Не обольщайся. Если настанет тот день, когда мне от тебя что-нибудь понадобится, я сделаю себе харакири. А сейчас я вообще не понимаю, о чем ты.

— Да ну? — ухмыльнулся он, делая шаг вперед. — И тебе совсем не интересно?

— Что? — парировала Мила. — Твои бредни? Не интересуют, представь себе.

Лютов цокнул языком, словно бы от досады, и поморщился.

— А мне так хочется рассказать.

Мила холодно стрельнула в него глазами и, понизив голос, презрительно заявила:

— Можешь засунуть себе свои рассказы знаешь, куда…

Он перестал улыбаться, черные глаза сузились.

— Грубо, Рудик.

Она пренебрежительно фыркнула, словно давая понять, что только такого обращения он и заслуживает. Лютов заметил это и усмехнулся. Не убирая с лица этой слегка кривоватой усмешки, он подошел к ней ближе. Склонил голову набок и сказал:

— Стоило ли делать татуировку, если в конце концов тебя выдает тот же, кто тебе посоветовал эту защиту.

Мила, словно подражая ему, тоже склонила голову набок.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — тщательно выговаривая каждое слово, заявила она.

Лютов вздохнул.

— Берти Векша половину Думгрота уже сводил в «Черную кляксу». Ему, наверное, неплохо за это приплачивают. Этот своей выгоды не упустит. — Он пожал плечами. — Наслушавшись разговоров, мы с Ремом тоже там побывали. Татумаг оказался отличным парнем. Когда я у него спросил, может ли он сделать такое тату, из-за которого ни одна злобная сволочь, — Лютов коротко рассмеялся, — не сможет ко мне даже приблизиться, он тут же показал мне это пугало. Представляешь, я даже не знал, что у татуировок может быть такое действие. А потом он меня предупредил, что татуировка будет отпугивать врагов до тех пор, пока они о ней не узнают. И знаешь, что? Я прямо сейчас собираюсь это проверить.

Мила старалась никак не выдать своего беспокойства, удерживая на лице безразличное выражение.

— Если у тебя есть такая же штука, — он постучал указательным пальцем по своему плечу, — и все дело было в ней, если из-за нее Рем не смог ничего тебе сделать, то сейчас, когда мы об этом знаем, она не подействует. Верно?

Мила скосила глаза себе за спину, проверяя, по-прежнему ли Воронов стоит, где стоял. Убедившись, что он пока не подходит ближе, она опять повернулась к Лютову.

— А ты ничего не забыл, Лютов? По-твоему, карбункул у меня на пальце — это так… украшение?

Темные глаза сверкнули в холодной усмешке.

— Я думаю, Рудик, что Рему ты здорово уступаешь по силе. Не говоря уже о возможностях.

Мила презрительно улыбнулась, глядя прямо ему в лицо.

— Удобно, да? — спросила она.

Лютов озадаченно нахмурил черные брови.

— Не нужно самому подставляться. Гораздо удобнее натравить на меня своего дружка. И отговорка есть.

Лютов зло сощурил глаза до тонких, источающих черноту щелок.

— Провоцируешь? — догадался он и, отступив на шаг назад, безразлично бросил: — Рем, она твоя.

Мила резко обернулась, вскидывая руку с карбункулом, чтобы отразить атаку Воронова, которая, несомненно, должна была последовать после слов Лютова. Но почти в тот же момент сильные руки схватили ее сзади за запястья, и она оказалась прижата спиной к телу Лютова. Его пальцы сжимали ее руки с такой силой, что она могла лишь беспомощно дергаться.

— Пусти… сволочь! — процедила она сквозь сжатые зубы, видя, как к ней с отвратительной ухмылкой приближается Воронов.

— Я не могу ударить тебя магией, — почти в самое ухо прошептал ей Лютов, — но подержать твои руки, чтобы ты не смогла защищаться, мне не помешает ни одно заклинание.

— Скотина! — прошипела в ответ Мила. — Ненавижу!

Лютов над ее ухом усмехнулся.

— Можешь не повторяться. Я помню.

Потом, уже обращаясь к своему приятелю, сказал:

— Рем, никаких крайностей. Не хочу проблем. И меня не задень.

— Как скажешь, — осклабился Воронов, поднимая руку с перстнем.

Мила смотрела на него с неукротимой яростью — пусть даже не надеются увидеть, что она их боится.

— Блема хора! — воскликнул Воронов, целясь в лицо Милы.

Она напряглась всем существом, готовясь терпеть боль, как вдруг… Волна света из перстня Воронова ударила куда-то в сторону. Он громко вскрикнул и резко наклонился вперед, словно какая-то невидимая сила ударила его в живот. Одновременно его руки словно вывернуло за спину. Не понимая, что происходит, но не желая упускать момент, Мила со всей силы ударила каблуком ботинка по ноге Лютова. Тот коротко вскрикнул от боли. Он не отпустил ее руки, но ослабил хватку, и Мила смогла вырваться.

— Мила, с тобой все в порядке? — раздался знакомый голос Ромки.

— Да! — крикнула она.

Отскочив от Лютова подальше и стараясь держать его в поле зрения, Мила оглянулась и наконец увидела за спиной Воронова своего друга. Левую руку с перстнем Лапшин держал вытянутой вперед, готовый в любой момент ударить заклинанием, а в правой руке у него была зажата… цепь. Присмотревшись внимательнее, Мила обнаружила, что цепь тянется прямо к Воронову. Ромка резко потянул цепь на себя — в тот же миг Воронов вскрикнул и, покачнувшись, упал на пол. Только тогда Мила увидела на его запястьях металлические оковы.

— Воронов, — ледяным тоном произнес Ромка. — Ну наконец-то у меня появилась возможность с тобой разобраться.

— А ты не торопишься? — раздался вдруг голос Лютова.

Мила среагировала моментально: обернувшись, она вскинула руку с карбункулом и воскликнула:

— Пурпур!

На долю секунды раньше Лютов выпустил из своего мориона струю иссиня-черного света, направляя ее в сторону Ромки. Однако заклинание ударилось в щит, которым Мила прикрыла Ромку.

— Черной магией балуешься, Лютов? — спросила Мила.

Вместо ответа он ударил очередной порцией магии, уже без синего оттенка. Но и в этот раз Мила среагировала молниеносно.

— Кипень!

Еще один щит, в этот раз предназначенный защищать от белой магии, остановил атаку Лютова.

Тот окатил Милу волной ярости, посмотрев на нее сквозь прищуренные веки.

— Я ведь все равно пробью твои щиты, Рудик. И доберусь до твоего приятеля.

Мила покачала головой.

— Я тебе не позволю.

Она стала прямо перед ним, загородив своей спиной Ромку.

— Для того чтобы добраться до него, тебе нужно будет убрать с дороги меня. А этого ты сделать не сможешь. Об этом позаботился человек, которому я уже никогда не смогу сказать за это спасибо. Человек, которому ты дал умереть.

На лице Лютова от злости заиграли желваки.

— Мила, подержи этого гада, чтоб не лез, — попросил сзади Ромка. — У меня к Воронову разговор есть. Всего пара слов…

— Ты за это ответишь, псина поганая! — раздался за спиной Милы взбешенный рев Воронова. — Я тебя достану! Убью тебя, понял?!

— Смотрите, кто разговорился, — равнодушно отозвался Ромка.

Воронов ответил целым потоком ругательств в адрес Лапшина.

— Инфантадо дека диес! — воскликнул Ромка, и тотчас Воронова не стало слышно.

Ромка прокашлялся.

— У тебя язык грязный, Воронов, — сказал он. — Тебе будет полезно помолчать… дней десять хотя бы.

Мила, не спуская глаз с Лютова, услышала за своей спиной сдавленное мычание. Кажется, Воронов под воздействием Ромкиного заклинания утратил речевую функцию. Лютов сделал шаг вперед, словно собирался помочь приятелю, но Мила выпустила из карбункула небольшую порцию магии — вокруг ее перстня засияло малиново-алое облако света.

— Не дергайся, Лютов, — предупредила она. — Мне не очень хочется бить тебя магией, учитывая, что ты не сможешь мне ответить. Но если ты будешь напрашиваться — я ударю.

Лютов слегка округлил глаза — как будто она чем-то удивила его. Мила не имела ни малейшего желания разбираться, в чем было дело, поэтому она просто кивком головы еще раз предупредила его, чтобы не вздумал приближаться.

— Кстати, Воронов, — сказал Ромка, — ты зря назвал меня псиной. Мне нравится мой тотем, но в данном контексте псина у нас ты. Цепной пес. Это ответ на вопрос, почему ты сейчас на цепи, кстати. Но твой хозяин тебе не поможет — он сейчас способен только скрипеть зубами, бедняжка. А раз уж ты такой преданный, что по команде «Фасс!» кидаешься, на кого прикажут, то будешь гавкать. Пусть люди видят, кто ты есть.

Воронов угрожающе замычал. Лютов опять дернулся вперед, но Мила предупредительно покачала головой.

— Я ведь тебе это потом припомню, Рудик, — тихо сказал Лютов, сверля ее угрожающим взглядом.

Мила фыркнула.

— Ну ты и обнаглел, Лютов, — спокойно ответила она. — Натравил на меня своего дружка, чтобы тот сделал из меня окрошку, а теперь возмущаешься, что окрошку будут делать из него.

— Кинораторе! — выкрикнул в это время Ромка.

Какое-то время было тихо. Потом Мила снова услышала за спиной мычание Воронова и вдруг… Из потока нечленораздельных звуков вырвался звонкий лай. Мила не сразу поняла, откуда в Думгроте взялась собака, но потом ее озарила догадка. Не удержавшись, Мила прыснула со смеху, а так как все это время она из осторожности не отрывала взгляда от Лютова, то получилось, что смеялась она ему прямо в лицо.

— Вот. Так лучше. — Ромка был явно доволен. — Скажи еще что-нибудь, Воронов.

Тот лишь замычал в ответ, и Мила могла себе представить, чего ему стоило сейчас не открывать рта.

— Твой друг гавкает, — жизнерадостно улыбаясь, поделилась Мила с Лютовым. — Круто, а?

Тот ничего не ответил — лишь продолжал сверлить ее взглядом сверкающих от ярости черных глаз.

— Ну, — удовлетворенно провозгласил Лапшин, — собственно, я все сказал, так что…

В этот момент со стороны лестницы послышались голоса. С каждой секундой они приближались. Кажется, кто-то направлялся прямо сюда. Прислушавшись, Мила различила два женских голоса и почти сразу же опознала их. Голоса принадлежали Алюмине и Амальгаме.

Мила успела только вытаращить глаза в сторону лестницы, представляя, что сейчас будет, если Амальгама увидит их здесь, как кто-то вдруг схватил ее за руку и потащил в противоположном от лестницы направлении.

— Мила, сматываемся отсюда! Быстро! — яростно прошептал Ромка. Он стал увлекать ее в сторону крытого моста, который был расположен между северным и южным крылом замка.

Она притормозила, оборачиваясь назад, вдруг осознав, что их панический побег — прекрасный повод для Лютова ударить в спину. Мысль пришла ей в голову вовремя — Лютов уже поднял руку, чтобы бросить заклинание — в Ромку, конечно. Растерявшись, Мила не знала, что делать. Она не сможет удерживать щит, если будет убегать. Ей оставалось только срочно поразить его каким-то заклятием, но сделать этого она почему-то не могла — не могла направить против него магию, зная, что он перед ней как маг совершенно безоружен. На какую-то долю секунды ей вдруг показалось, что ее нерешительность, словно каким-то странным образом передавшись Лютову, заставила его поколебаться.

— Да что ты с ним церемонишься! — возмутился Ромка. — Блема хора!

Лютов вскрикнул и ухватил левой рукой правую кисть — на внешней стороне ладони у него появился кровоточащий порез. Ромка снова потянул Милу за собой. Больше не останавливаясь, они так быстро, как только могли, побежали в сторону моста. Голоса за их спинами становились все громче, но Мила понимала, что они успеют скрыться.

Забежав за поворот, они уже могли не опасаться заклинаний Лютова и точно знали, что Амальгама с Алюминой их уже не увидят. Даже если Лютов расскажет своей тетке, что Мила с Ромкой только что здесь были, Амальгама не сможет их наказать. В конце концов, зачинщиками этой драки были Лютов и Воронов. Ей придется проглотить тот факт, что они проиграли.

Мила с Ромкой выбежали на мост, миновали его и чуть ли не со скоростью экспресс-поезда сбежали по лестнице на первый этаж. Только вылетев из Думгрота и спустившись с холма, они наконец остановились, чтобы отдышаться.

— Алюмина… наверняка… караулила где-то рядом, — задыхаясь, сказал Ромка. — А когда… все пошло не по плану… побежала за мамочкой… Фух!

— Наверняка, — согласилась Мила, присаживаясь на корточки — у нее подгибались ноги после такой пробежки. — Лютов… сволочь… Ты… вовремя появился… Спасибо.

— Ох… сто лет так не бегал, — пожаловался Ромка и с улыбкой в голосе добавил: — Не за что… Зачем же еще… нужны друзья.

Мила посмотрела на друга и улыбнулась в ответ.

— Что бы я без тебя делала…

Ромка от души рассмеялся.

— Жду не дождусь послушать… как Воронов будет гавкать… на уроках.

Представив себе эту картину, Мила так засмеялась, что едва не села прямо на землю. Ромка помог ей подняться, после чего они быстрым шагом направились в Львиный зев.

— Слушай, а я и не знала, что ты такое умеешь, — сказала по дороге Мила.

— Ты о чем? — не понял Ромка, но почти сразу догадался: — А, цепи… Кажется, я этому у Берти научился. Или у Пентюха, точно не помню.

Он улыбнулся и искоса глянул на Милу, даже не скрывая, что доволен собой.

— Впечатляет?

Мила фыркнула.

— Рисуешься. — И добавила: — Ну да — впечатляет.

Ромка заулыбался, но пару секунд спустя уже смотрел на Милу с подозрением.

— Между прочим, что это было? — спросил он.

— В смысле?

— Лютов. Что это было?

Мила нахмурилась, догадавшись, на что намекает Ромка.

— Не знаю… Не могу его ударить магией. Это потому, что он не может.

— Пф! Какие мы щепетильные, — недовольно проворчал Ромка. — Нашла с кем проявлять благородство. Если бы он был на твоем месте, его бы такая мелочь не остановила.

Мила пожала плечами.

— Может, дело именно в этом.

— В чем? — не понял Ромка.

— Не хочу быть, как он, — ответила Мила.

Ромка многозначительно хмыкнул.

— Как все сложно-то, — скептически произнес он.

— Иронизируешь? — догадалась Мила. — Ну и ладно. Обижаться не собираюсь.

Ромка безнадежно отмахнулся.

— Да ты и не умеешь. Только мне все равно не нравится, что ты с ним церемонишься. Я думал, ты его ненавидишь.

— Я ненавижу, — помрачнела Мила. — Но все равно не могу ударить того, кто не сможет меня ударить в ответ.

— Он это делает, — холодно сказал Ромка. — Просто чужими руками делает. Используя Воронова. Не будь такой наивной, а! И вообще, ты же сама говорила, что не обязана быть с ним вежливой. Подножку ему поставила…

Мила скривилась, словно от приступа тошноты.

— Подножка — одно, магия — другое… Слушай, мне не хочется о нем говорить. У меня портится настроение. Лучше расскажи, как ты там оказался. Ты вроде раньше ушел.

Ромка посмотрел на Милу долгим, проницательным и крайне неодобрительным взглядом, но разговор о Лютове в этот день больше не возобновлял.

Сон встретил ее тревожной тишиной. Мила стояла посреди леса. Сквозь промежутки в частоколе исполинских деревьев на нее смотрел недобрым взглядом сумрак. Небо над головой уже разлило густую синь — лишь со стороны запада оно еще не полностью утратило прозрачную голубизну.

Что-то скрипнуло у нее за спиной. Мила быстро обернулась. Глаза ее невольно распахнулись шире. Впереди стоял дом — знакомый, она уже бывала здесь прежде. Заколоченные окна, высокая сосна, укрывающая ветвями заросшую мхом крышу, одностворчатая дверь, сколоченная из прогнивших досок, — этот дом казался давно заброшенным. Сейчас дверь была приоткрыта и шаталась от легких порывов ветра, издавая неприятный скрип.

Не до конца понимая, зачем она это делает, Мила направилась к дому. На ходу она оборачивалась, чувствуя навязчивый страх, будто кто-то невидимый, притаившись за деревьями, следит за ней из темноты леса. Подойдя ближе к дому, Мила сначала направилась к двери, но остановилась — ее пугало какое-то смутное воспоминание. Воскресить его не получалось, но сомнения оказалось достаточно. Вместо того чтобы войти в дом, Мила решила обойти его вокруг.

Все время озираясь по сторонам, Мила завернула за угол. Что-то заставило ее поднять вверх голову. Взгляд тотчас остановился на ромбовидном чердачном окне — незаколоченном и незастекленном. Несколько секунд она всматривалась в источающий черноту ромб и вдруг почувствовала, что уже не может оторвать глаз. Какая-то сила словно тянула ее туда — к этому окну. Ей казалось, там кто-то есть. Она словно чувствовала, как чьи-то невидимые глаза смотрят на нее — со злобой, с ненавистью. Едва дыша, Мила вдруг каждой клеточкой своего тела ощутила, что в этом взгляде есть что-то еще — во много раз сильнее ненависти и злобы. Прошло не больше нескольких секунд, как она поняла, в чем было дело. Этот взгляд был полон голода.

Мила вдруг словно вспомнила — она должна что-то сделать! Ей нужно узнать… Что? Что ей понадобилось здесь, в этом месте? И почему в ее голове навязчиво пульсирует осознание того, что это очень важно?

Внезапно ей показалось, что в ромбовидном оконном проеме на чердаке ярко вспыхнули две красные точки. Тот же час Мила поняла — ей необходимо попасть на чердак! Она еще пока не понимала, зачем, но это знание словно обладало собственной волей, которой она не могла сопротивляться.

Мила почти бегом вернулась к двери. Скрип дверных петель что-то тихо говорил ей — в нем слышалось предостережение. Но Мила проигнорировала его. Ей было страшно, темнота, сгустившаяся внутри дома, пугала ее, но страх не имел значения. Важно было только одно — узнать, что притаилось на чердаке, чьи невидимые глаза наблюдали за ней оттуда.

Без колебаний, чувствуя слабость в коленях и бегущие по коже мурашки, Мила вошла в дом. Темнота, глядящая на нее из глубины дома, одновременно отталкивала и влекла ее. Настойчиво игнорируя страх, Мила продвигалась по коридору в глубь дома, ведомая таинственным знанием, которое обреталось внутри нее.

Где же здесь лестница на чердак? Ей во что бы то ни стало нужно было найти ее. Когда Мила миновала коридор, ее окутал сумрак жилой комнаты. Здесь было совсем мало света, а комната казалась просторнее, чем можно было предположить, находясь снаружи дома. Видя очертания каких-то предметов и мебели, Мила тем не менее ничего не могла четко рассмотреть. Она огляделась и наконец обнаружила то, что искала, — лестницу на чердак.

В доме было тихо — никаких признаков присутствия кого-то живого. И все же Мила смутно ощущала, что кроме нее здесь есть кто-то еще. Боясь даже дышать, она направилась к лестнице. Дом был ветхим, однако Мила почему-то не слышала скрипа половиц под ногами. Прислушавшись, она поняла, что не слышит даже своих шагов.

Медленно она поднималась по лестнице, словно чувствуя, как ее кусают сразу два страха. Ей чудилось, что, стоит ей утратить бдительность и перестать постоянно поглядывать вниз, как кто-то обязательно схватит ее за ногу. И не меньше она боялась того, что ждет ее вверху — что-то неведомое, злобное и… голодное.

Просунув голову в квадратное отверстие, Мила огляделась. На чердаке было темно, пахло пылью и плесенью. Она одолела последние ступеньки и стала обеими ногами на деревянные доски чердачного пола. Огляделась. Никого не обнаружив, Мила почувствовала себя обманутой. В первый момент она растерялась. Почему она была так уверена, что здесь кто-то есть?

Где-то рядом ухнул филин. Миле вдруг показалось, что звук раздался слишком близко, возможно, даже здесь, на чердаке. Но птица снова ухнула, и в этот раз Мила почти наверняка определила, что звук донесся с улицы.

На чердаке было слишком темно. Бродить в потемках чревато ушибами и ссадинами, подумала она. Недолго и голову расшибить, споткнувшись обо что-нибудь. Мила поняла, что здесь никого нет, значит, нет смысла оставаться тут дальше — нужно уходить. Но почему-то продолжала стоять, вглядываясь в зернистую темноту чердака.

А когда она все же развернулась, чтобы уйти, из дальнего угла вдруг раздалось тихое рычание. Мила вздрогнула и посмотрела в ту сторону. Не отводя напряженного взгляда от угла, Мила тяжело задышала. Что-то двигалось там, направляясь к ней. Ее сердце пропустило два удара, когда из темноты появился силуэт какого-то зверя. Он вышел вперед, и лунный свет озарил оскаленную волчью морду. Налитые кровью глаза смотрели прямо на Милу. В них полыхал огнем такой безграничный голод, что Мила невольно попятилась, едва дыша от страха. Ее ноги вдруг ступили в пустоту. Она совсем позабыла, что за спиной у нее отверстие для спуска с чердака! От неожиданности и испуга Мила закричала и полетела вниз…

Задыхаясь, она подскочила на постели. В панике огляделась, жадно хватая взглядом знакомые предметы и мебель в их с Белкой спальне… Сон! Всего лишь сон — никакого зверя, никакого падения с чердака! Сон…

Сон, который она уже видела прежде. Сон, который она видела уже несколько раз.

С тяжелым вздохом Мила откинулась обратно на подушку. Кажется, ее «каникулы» закончились — сначала Лютов принялся за старое, а теперь еще вернулся сон, который она не видела несколько месяцев. Что дальше?

Ответить себе на этот вопрос Мила не успела — приснившийся кошмар, видимо, совершенно обессилил ее, и незаметно для себя самой она провалилась в сон.

Когда Мила проснулась, уже рассвело. Белки в комнате не было — судя по аккуратно застеленной постели, она успела умыться, переодеться и ушла завтракать. Мила с тяжелым вздохом встала с кровати — времени на раскачку уже не было. Если она позволит себе поваляться в постели еще, то опоздает в школу.

Быстро переодевшись и заправив постель, Мила направилась в ванную комнату. На то, чтобы умыться и почистить зубы, у нее ушло пять минут. Вернувшись в спальню, она взяла в руки собранный еще вчера вечером рюкзак и направилась к выходу.

Мила взялась за дверную ручку и уже собиралась было открыть дверь, но так и застыла на месте. Хорошо знакомое ощущение словно электрическим током пронизывало ее с головы до пят. Ощущение было не болезненным. Мила знала, что обычно оно даже не вызывало в ней страха. Обычно — но не теперь.

— Ох, нет, — прошептала она, зажмурив глаза.

Мила повернулась и, не открывая глаз, прислонилась спиной к двери. У нее была слабая надежда, что если она простоит так, с закрытыми глазами, достаточно долго, то, может быть, все пройдет мимо нее.

Однако она уже чувствовала, что надеется на это тщетно. Мила закрыла глаза ладонями. Она с такой силой давила руками на веки, что это было почти больно. Но знакомое ощущение внутри нее лишь становилось настойчивее — как будто стук в дверь. Неважно, что тебе не хочется открывать, — непрошеный гость стучит все громче и все дольше жмет на кнопку звонка.

В конце концов давление внутри нее стало просто невыносимым, и Мила в отчаянии распахнула глаза.

В этот раз ей не пришлось ждать их появления. Они уже были перед ней — жуткие, противоестественные создания с глазами-провалами и широко раскрытыми ртами, края которых были словно сшиты белыми нитками.

Ордалии.

Теперь Мила знала, кто они — эти существа. Но оттого, даже сейчас, когда она понимала, что перед ней не реальность, а лишь видение, они не казались ей менее жуткими. Нет, теперь они ужасали ее еще больше!

Одно из существ напротив нее склонило овал головы набок, и из безгубого рта вырвался стон. В нем было столько безумного, нечеловеческого страдания, что внутренности Милы похолодели. Она словно услышала, будто чей-то голос зловещим шепотом пообещал ей: «Мои страдания станут твоими. Моя боль будет твоей».

Не чувствуя собственного тела, Мила смотрела, как ордалии приближаются, тянут к ней свои длиннопалые руки, растягивают безгубые рты, а белые нити натягиваются и, кажется, вот-вот разорвут края этих жутких ртов…

Вдруг что-то словно толкнуло ее в спину. Мила вздрогнула и, уронив на пол рюкзак, отскочила от двери, словно ошпаренная. В дверном проеме появилось обеспокоенное лицо Белки.

— Ты кричала? — спросила она, с тревогой глядя на Милу.

— Я?

Мила резко обернулась — в комнате никого не было. Видение Аримаспу исчезло.

— Ты только что вскрикнула, — сказала Белка, заходя в комнату.

Она подошла к Миле и взволнованно дотронулась до ее руки.

— Ты бледная… белая совсем. Что с тобой?

Мила выдохнула. Ее плечи опустились. Она подошла к ближайшей стене и, прислонившись к ней, без сил сползла на пол. Потом уронила лицо на колени и обняла себя руками.

— Со мной все плохо, — глухо сказала она в колени. — Со мной все совсем плохо.

Мила чувствовала, что Белка подошла и села рядом на корточки, но прямо сейчас она была просто не в состоянии что-либо объяснять. Ей было страшно. Ей было просто до смерти страшно.

В тот же день Мила написала письмо Вирту, сообщив, что хочет поговорить с ним. Ответ пришел со служебной Почтовой торбой Менгира. Вирт предложил встретиться в ближайшую субботу в полдень в сквере недалеко от Главной площади.

В выходной в назначенное время Мила была на месте. Еще издали она заметила высокую фигуру в длинном ярко-желтом приталенном пальто. Она сразу же направилась к ожидавшему ее человеку… нет, эльфу. Мила узнала его, еще толком не разглядев лица, — только Виртангель Нобиль младший мог себе позволить носить вещи такого немыслимо яркого цвета.

Словно почувствовав ее приближение, Вирт повернулся — черные волосы растрепаны от ветра, из-под прядей выглядывают заостренные эльфийские уши, пальто нараспашку, угольки глаз улыбаются притаившейся в их глубине иронией.

Мила и сама невольно улыбнулась, начиная понимать Белку. Вирт обладал таким зарядом обаяния, которого хватило бы на десятерых. В него можно было влюбиться, даже не заметив, как это случилось.

— Привет, подзащитная, — с улыбкой поздоровался Вирт, когда Мила подошла.

— Привет.

— Давно не виделись.

— Не хотела тебя беспокоить, — улыбнувшись в ответ, сказала Мила. — Но ты просил рассказывать тебе обо всем, если что.

— Что-то случилось? — с ноткой серьезности спросил Вирт.

Мила пожала плечами, отведя взгляд. Она вдруг почувствовала себя неловко, что отвлекает Вирта от дел из-за такой ерунды, как сон.

— Ничего особенного, просто… Честно говоря, я не знаю, это важно или нет…

— Понятно.

Мила подняла глаза на своего Защитника. Он мягко улыбался.

— Давай прогуляемся, и ты мне все расскажешь. А потом я подумаю, насколько это может быть важно. Идет?

— Идет, — кивнула со вздохом Мила.

Погода для марта стояла на удивление теплая, последний снег растаял еще на прошлой неделе, и троллинбургцы стали надеяться, что эта оттепель знаменует приход весны. Впрочем, небо сегодня было облачным — солнце то пряталось за белоснежными перинами облаков, то на какое-то время выглядывало, согревая робким весенним теплом.

— У меня снова было видение, — сказала Мила, когда они с Виртом прогуливались по узкой набережной вдоль реки; прохожих им пока не встречалось, поэтому она могла говорить свободно.

— Опять ордалии? — помрачнел Вирт.

Мила кивнула.

— Но дело не в этом, — сказала она. — К видениям я уже привыкла. К тому же это почти ничем не отличалось от предыдущих двух. Пугает, но… по крайней мере, все понятно. Дело в другом…

Она замолчала, не зная, стоит ли говорить. Повторяющиеся сны тревожили ее, но при этом она не была уверена, как ей к ним относиться. Они снились ей и раньше. Она бы назвала их пророческими, но не понимала, как такое может быть. Разве это возможно: видеть будущее и в видениях, и во снах? С другой стороны, не слишком ли долго она игнорировала их? Мила через силу заставила себя вспомнить о тех повторяющихся снах, в которых она видела Гарика. Тогда еще он был жив. Он снился ей несколько раз, и она не понимала, что это значит. С тех пор у нее было много времени подумать над этим, и Мила пришла к выводу, что в тех снах она его теряла. По-другому толковать их было невозможно.

— Мила? — напомнил о себе Вирт.

Она вздохнула и решилась.

— Мне снятся странные сны.

— Что значит — «странные»? — спросил Вирт.

— Они повторяются, — ответила Мила. — Я вижу несколько раз один и тот же сон… Нет, не так. Сны разные, но об одном и том же. Хуже всего, что они, кажется… сбываются. А последнее время мне часто снится, что я в лесу, возле какого-то заброшенного дома. Уже дважды во сне я заходила в этот дом. В последний раз я поднялась на чердак. Там был волк. И у него был такой жуткий, голодный взгляд…

Вирт озадаченно нахмурился.

— Странно, — пробормотал он.

— ?

— Странное совпадение, — уточнил Вирт.

— Совпадение? Что ты хочешь сказать? — заинтересовалась Мила.

— Я выяснил кое-что о доме профессора Безродного, — ответил Вирт. — Предыдущий хозяин этого дома умер около двух лет назад. Нет, ничего загадочного в его смерти не было, — поспешно уточнил Вирт, разгадав вопросительное выражение на лице Милы. — Он умер от старости. Единственным его родственником был сын. Он наследовал дом, но жить в нем не мог, поэтому дом был выставлен на продажу.

— Не мог? Почему? — машинально спросила Мила, пока не понимая, зачем Вирт все это ей рассказывает.

— Потому что он оборотень, — последовал ответ.

Мила даже остановилась. Вирт обернулся и посмотрел на нее.

— Оборотни представляют опасность, поэтому не имеют права жить там, где им заблагорассудится. Они находятся под контролем Триумвирата и обязаны проживать только на тех территориях, которые выделены специально для них.

— Оборотень? — повторила Мила.

Вирт кивнул.

— Поэтому я и сказал: странное совпадение, что тебе снился волк. Кстати, ты уверена, что это был волк? Не оборотень?

Мила колебалась.

— Не… не знаю. Нет, не уверена. Оборотень…

Вирт мягко коснулся ее плеча, предлагая продолжить прогулку. Мила послушно пошла вперед, задумчиво глядя себе под ноги и пытаясь воскресить в памяти свой сон и того зверя, которого она встретила во сне на чердаке.

Однажды она видела настоящего оборотня — год назад, на улице Безликих прохожих. Он был раза в два крупнее обычного волка. Тот зверь из ее сна тоже показался ей большим, но… Нет, она не могла сказать точнее.

— Ну а насчет того, что тебе снятся повторяющиеся сны… — произнес Вирт. Он помолчал немного, словно раздумывая, потом продолжил: — Это тоже странно. Так не должно быть.

— Почему? — вскинула на него глаза Мила.

— Аримаспу не все одинаковы, — сказал Вирт. — Будущее можно видеть по-разному. Одни Аримаспу видят только свое собственное будущее. Исключительно то, что им предстоит увидеть своими глазами. Видения к таким Аримаспу приходят наяву.

Вирт быстро взглянул на Милу.

— Это твой дар. Его еще иначе называют Северное Око — из-за Славянина, который обладал этим даром.

Мила удивленно моргнула.

— А бывает по-другому?

Вирт кивнул.

— Есть Аримаспу, которые не могут видеть свое будущее, зато способны увидеть будущее других людей. Обычно видения к ним приходят при близком контакте с человеком — посредством прикосновения или взгляда глаза в глаза. Реже всего встречаются Аримаспу, наделенные даром видеть какие-то глобальные события будущего, которые должны затронуть большое количество людей, — войны или бедствия. Их видения приходят к ним по-всякому: наяву, во сне — не имеет значения.

Вирт замолчал. Поразмыслив над его словами, Мила сказала:

— Хорошо, способности видеть будущее у Аримаспу бывают разные. Но я пока не поняла… почему ты сказал, что мне не должны сниться эти сны?

Вирт не торопился с ответом. Сильный порыв ветра вдруг ударил в лицо. Он был пронзительным и холодным, наверное, поэтому Вирт застегнул пальто на все пуговицы.

— Ужасная погода, — пожаловался Вирт. — Не люблю эти перепады температуры, когда то тепло, то десять минут спустя холодно…

— Вирт.

Он вздохнул и поежился, поднимая воротник пальто.

— Ты уверена, что эти повторяющиеся сны сбываются? — возвращаясь к теме их разговора, спросил он.

Мила внутренне напряглась, вынужденная оживлять в памяти болезненные воспоминания.

— Да, — наконец сказала она.

Эти слова предназначались не только Вирту, но и ей самой. Пора посмотреть правде в глаза — ей снятся необычные сны, и она не имеет права их больше игнорировать.

— Хм, тогда я вынужден повториться: так не должно быть, — сказал Вирт. — Ты не должна видеть будущее в своих сновидениях. Это не твой дар. Это как будто… в тебе откликается чей-то чужой дар.

Мила невольно округлила глаза.

— Что это значит? Не понимаю.

— Как эхо, — ответил Вирт. — Кто-то громко крикнул, звук отразился от чего-то, и голос прозвучал там, где его на самом деле нет. Так и твои сны: это не твой дар, но тем не менее он работает в тебе. Как будто есть некое эхо, из-за которого в тебе звучит чужой голос.

Мила озадаченно покачала головой.

— Это как-то… слишком сложно.

Вирт кивнул.

— Возможно. Но ничего другого я тебе сказать не могу.

Мила внимательно посмотрела на своего Защитника.

— Ты довольно много знаешь об этом, верно?

Вирт задумчиво смотрел вперед слегка отсутствующим взглядом, словно какая-то часть его сознания сейчас была не здесь.

— Я изучал. Все, что связано с ясновидением и предсказаниями.

— Тебе это нужно было для работы? — удивилась Мила. — Ты Защитник…

Вирт качнул головой.

— М-м-м… не совсем.

Почувствовав, что Вирт не хочет углубляться в эту тему, Мила решила перевести разговор в другое русло.

— Ладно. А что насчет Златы? Платина до сих пор ничего не смогла выяснить?

Вирт покачал головой.

— Нет. И это еще одна странность. Ей ни разу не удалось увидеть, как Злата принимает «Паутину мысли». Все как и прежде. К тому времени, когда пора принимать зелье) Злата срочно куда-то уходит. Платина ни разу не смогла проследить за ней — Злата слишком решительно стремится к уединению в отведенные для приема «Паутины» часы.

— И что это значит?

— Боюсь, это значит, что она не принимает зелье и делает все возможное, чтобы ее не раскрыли. Но она под крылом Мстислава. Будет сложно вывести ее на чистую воду, если попытаться действовать в открытую и обвинить ее в этом прямо.

Глядя, как Вирт ежится, Мила и сама почувствовала, что замерзла. Она спрятала руки в карманах куртки и задумчиво повторила:

— Злата не принимает зелье…

Она бросила взгляд в сторону реки, мелководной, с каменистым дном. Наблюдая, как поток быстро несется вперед, произнесла:

— Ни за что бы на нее не подумала. Я считала, что это Мстислав не принимает «Паутину мысли»… Но если она находится под влиянием Многолика, то ведь надо что-то сделать!

— Пока нельзя, — ответил Вирт. — Если поспешить и предпринять что-то сейчас, когда мы ни в чем не уверены, то в конечном итоге это может обернуться против нас.

— Ты говоришь, как Владыка Велемир, — нахмурилась Мила.

Вирт пожал плечами.

— Потому что таковы обстоятельства, с которыми необходимо считаться. Я в курсе, что, несмотря на свой возраст, ты привыкла самостоятельно решать проблемы, но в этот раз тебе придется положиться на меня.

— Что не так с моим возрастом? — тихо пробурчала себе под нос Мила.

— С твоим возрастом все прекрасно, — услышав ее ворчание, тихо рассмеялся Вирт. — И все-таки… Положись на меня, хорошо?

Мила прикрыла глаза и вздохнула.

— Хорошо.

Разговор о возрасте заставил Милу внутренне напрячься. Тревожное настроение внезапно овладело каждой клеточкой ее существа. До ее восемнадцатого дня рождения оставалось восемь дней.

— На сегодняшнем заседании Обвинение и Защита имеют возможность предоставить суду свои последние аргументы. Обе стороны должны поставить суд в известность о непредъявленных ранее уликах, ежели таковые имеются.

Мстислав, как всегда одетый в антрацитово-черный кафтан, восседал в центре судейского стола. Справа от него сидел Велемир, слева — Добролюб.

Ермократ Жавель, секретарь суда, только что закончил зачитывать основные пункты судебного процесса, чтобы восстановить в памяти участников подробности дела. Вирт предупредил Милу, что заседание начнется именно с этого.

— Это простая формальность, — сказал он, когда они встретились возле Светозариума за десять минут до назначенного времени. — На самом деле все стороны накануне изучили протокол суда от первой до последней буквы.

Последнее заседание суда — этого дня Мила ждала полгода. И вот наконец он настал — двадцать девятое марта. Вчера ей исполнилось восемнадцать — с этого дня она становилась совершеннолетней, и по законам Триумвирата ей можно было вынести приговор, каким бы он ни был, оправдательным или обвинительным.

Свой восемнадцатый день рождения Мила праздновать отказалась. Накануне, в воскресенье, они с Ромкой и Белкой просто гуляли по городу. Посидели в «Слепой курице», заказали себе по Крокодамусу. Потом с мороженым в руках прошлись до Главной площади, где около часа сидели на лавочке и болтали ни о чем под бдительным присмотром трех мраморных чародеев и одного каменного тролля. Несмотря ни на что, вчера ей было хорошо в компании друзей. Вчера она очень не хотела, чтобы наступало «завтра». И все же оно наступило.

— Госпожа Соболь, — произнес Мстислав, — есть ли у вас сведения или аргументы, которые вы хотели бы представить суду?

Злата поднялась со своего места.

— Да, Владыка. Обвинение просит суд разрешить вызвать еще одного свидетеля.

— Я не возражаю, — произнес Мстислав.

Он повернулся к Добролюбу, словно спрашивая его мнение. Тот покачал головой, давая понять, что и с его стороны возражений нет. Мстислав обратил вопросительный взгляд к Велемиру. Глава Научной палаты, не отвечая Мстиславу, хмуро посмотрел на Злату.

— Почему свидетель не был заявлен заранее?

Злата кивнула с нарочитой вежливостью.

— Обвинение долгое время не могло найти этого свидетеля. До последнего момента не было известно, будет ли он давать показания. Но в конце концов его удалось отыскать. Показания этого свидетеля очень важны для раскрытия полной картины дела, поэтому Обвинение просит позволить вызвать его для дачи показаний.

Велемир помедлил несколько секунд и, словно у него не было выхода, кивнул. Злата, едва скрывая удовлетворение, объявила:

— Обвинение вызывает для дачи показаний заклинателя Якова Голема.

Мила озадаченно нахмурилась, бросая взгляд через плечо. Охранник открыл двери Светозариума, и в зал вошел сутулый, низкорослый человек. Пока он медленно, тяжелыми шагами шел по проходу, Мила непроизвольно рассматривала его: длинные сальные волосы, густые седые, бакенбарды, обвисшие до подбородка щеки, опущенные вялые веки — человек по имени Яков Голем выглядел сонным, словно не спал уже неделю.

Когда он занял свидетельское место, к нему тотчас подошла Злата.

— Господин Голем, — обратилась она, — расскажите, пожалуйста, кратко о себе.

Свидетель со вздохом кивнул.

— Меня зовут Яков Голем. Живу во Внешнем мире, в Якутии. Потомственный заклинатель камней.

Злата удовлетворенно качнула подбородком.

— Скажите, господин Голем, не вы ли заклинали камень для мага по имени Гурий Безродный?

Мила выпрямилась на стуле, ее спина непроизвольно напряглась. Она бросила быстрый взгляд на Вирта, но Защитник не ответил — бесстрастным и сосредоточенным взглядом он наблюдал за допросом.

— Я не помню всех магов, для которых создавал магические проводники, — вяло ответил свидетель.

Злата вежливо улыбнулась и, протянув руку, положила перед свидетелем перстень. Мила узнала его даже на таком расстоянии — он принадлежал Гурию.

— Тогда, может быть, вы скажете, не вы ли заклинали этот чароит?

Яков Голем посмотрел на кольцо.

— Вы можете взять его в руки, если вам так будет проще ответить, — предложила Злата.

Человек в свидетельском кресле качнул головой.

— Мне это не нужно. Заклинатель навсегда запоминает камень, побывавший у него в руках. Да, этот чароит заклинал, я.

Злата медленно скрестила руки на груди.

— Господин Голем, если вы заклинали этот камень, то, возможно, вы знаете пароль к нему?

— Помнить его я не могу, — ответил свидетель, — но камни всегда отвечают своему заклинателю. Если я подержу его в руках, я скажу вам пароль.

Злата живо кивнула и обратилась к судейскому столу.

— Господа судьи, я прошу у суда разрешение обнародовать пароль к перстню Гурия Безродного, чтобы узнать, использовался ли он в день убийства Мантика Некропулоса и нападения на самого господина Безродного.

Мила с беспокойством переводила взгляд со Златы на судей. Неужели они собираются пойти на это? Ведь если пароль предать гласности, то Гурий, когда очнется, уже больше не сможет пользоваться своим чароитом. Насколько этот перстень был важен Гурию? Этого Мила не знала, но все же часть ее протестовала против того, чтобы с перстнем что-то проворачивали без ведома хозяина.

Мстислав тем временем приподнял подбородок. Темные глаза под сводами надбровных дуг смотрели с холодной невозмутимостью.

— Я даю свое согласие, — произнес он. — Владыка Велемир, Владыка Добролюб, есть ли у вас возражения?

— Я не возражаю, — живо ответил Добролюб; он следил за происходящим с пристальным вниманием и выглядел крайне заинтересованным.

Велемир молча покачал головой, и в этом ответе Мила почувствовала неудовольствие происходящим.

Злата снова обернулась к свидетелю.

— Будьте так любезны, господин Голем. — Кивком головы она указала на перстень.

Заклинатель протянул руку, и серебряное кольцо с чароитом скрылось в его сжатой ладони. Какое-то время он сидел, смежив веки и склонив голову. Потом открыл глаза, вернул перстень на место и, устремив апатичный взгляд на Обвинителя, сообщил:

— Пароль к этому чароиту — «Дафна».

Краем уха Мила услышала, как Вирт издал какой-то звук, словно что-то озадачило его. Она посмотрела на своего Защитника, но тот по-прежнему выглядел невозмутимым — только брови казались слегка нахмуренными.

Забрав перстень, Злата вышла на середину площадки между судейским столом и зрительскими рядами. Подняв руку с волшебным перстнем на указательном пальце, она звучно произнесла:

— Ана Хронос!

В воздухе, прямо напротив нее, тотчас начали проступать очертания большого часового механизма: вращались колесики, подрагивали стрелки на циферблате. Каждая деталь часов была прозрачной, словно вода обрела форму и волшебным образом застыла в ней.

Злата надела на указательный палец другой руки перстень Гурия и без колебаний погрузила кисть в центр Попятного Круга, одновременно воскликнув:

— Экскурсио!

Стрелки часов завращались вспять, а часовой механизм медленно стал окрашиваться во все оттенки сиреневого и фиолетового — цвета чароита. Наблюдая за движением стрелок, Мила вдруг поняла, что они стремительно ускоряются. Еще три секунды спустя она осознала, что больше не может различить, где часовая стрелка, а где минутная. Она вообще перестала их видеть. Циферблат вдруг превратился в смазанный круг — стрелки двигались слишком быстро, чтобы человеческий глаз мог уследить за этим движением. Видимо, Попятный Круг совершал прыжок в тот день, когда в последний раз чароит пропустил через себя магическое заклинание, ведь этим перстнем не пользовались уже много месяцев.

Почувствовав, что ее взгляд стал расфокусированным, Мила тряхнула головой и зажмурилась. А когда она вновь открыла глаза, то увидела, что обратный бег часов замедлился. Еще несколько мгновений — и по ободку циферблата лентой поползли буквы — «Р-Е-З-Е-К-Ц-И-О».

Несколько человек в зале охнуло. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Мила повернула голову — сидящая рядом Платина смотрела на нее широко расставленными глазами, в которых застыла странная смесь беспокойства и сочувствия. Мила, еще не понимая, что случилось, повернулась в другую сторону — посмотреть на Вирта. Защитник по-прежнему не отрываясь следил за Попятным Кругом, вот только складка между его бровями сделалась глубже.

Секунды шли — и вот на ободке циферблата, сияющего сиреневым и фиолетовым, появились новые слова: «Сопор пилорос».

— Заклинание сна-привратника, — пробормотала рядом Платина.

И как только она сказала это, Милу словно озарило. Два года назад этим заклинанием Массимо Буффонади обезвредил Некропулоса, погрузив его в сон. Он тогда еще, кажется, говорил, что Некропулос под действием этих чар будет спать, пока его не разбудят антизаклятием. Вот почему Гурий не просыпается! Кто-то наложил на него заклинание сна-привратника! Но кто мог сделать это его же перстнем? И как после этого кольцо с чароитом оказалось в лесу, откуда Миле его принес Шалопай?..

Дойдя в своих размышлениях до этой мысли, Мила внутренне похолодела. В этот момент она наконец догадалась, что так встревожило — нет, испугало! — Платину. Внезапно, словно очнувшись от какой-то сонной заторможенности, она отчетливо поняла, чем грозит ей то, что сейчас выяснилось с помощью Попятного Круга.

Чароит Гурия был найден у нее — застигнутой на месте преступления вскорости после того, как оно было совершено. В самом начале судебного разбирательства Злата утверждала, что убийство Некропулоса и нападение на Гурия Мила совершила с помощью чароита. Не хватало только одного — подтверждения этому. И вот теперь оно было получено.

Чувствуя, как липкий ужас наполняет ее вены и каждую клеточку тела, Мила закрыла глаза. Не справляясь с волнением, она почти тотчас открыла их и, повинуясь какому-то внутреннему порыву, резко перевела взгляд в сторону судейского стола. Единственным из судей, кто сейчас смотрел на нее, был Добролюб. В его глазах она читала мрачное неодобрение.

— Господа судьи, только что мы получили доказательство того, что убийство Мантика Некропулоса и нападение на Гурия Безродного было совершено обвиняемой Милой Рудик, — с убеждением звенящим от торжества голосом объявила Злата, начиная этими словами свою заключительную речь. — Хочу напомнить суду, что перстень с чароитом, с помощью которого, как выяснилось только что, был убит Мантик Некропулос и от которого также пострадал Гурий Безродный, был найден у обвиняемой. Когда госпожу Рудик застали на месте преступления, кольцо с чароитом она прятала в кармане, видимо, просто не успев скрыть улику получше.

Злата бросила обвинительный взгляд на Милу — красивые глаза на лице девушки сверкали праведным гневом.

— Да, до сих пор нам не удалось выяснить, каким образом госпожа Рудик узнала пароль к перстню. Но давайте не будем забывать, что Гурий Безродный и госпожа Рудик были в близких отношениях и вскоре должны были стать одной семьей. Возможно, по этой причине господин Безродный настолько доверял госпоже Рудик, что однажды, утратив бдительность, произнес пароль к своему перстню в присутствии обвиняемой.

Злата сделала глубокий вздох и сложила руки, словно в молитве.

— В любом случае, Обвинение считает достаточным свидетельством вины Милы Рудик тот факт, что при ней был найден перстень, послуживший орудием убийства. Мы все слышали историю обвиняемой о том, что перстень принес из леса ее драконий пес, но, — Злата скептически хмыкнула и усмехнулась, — к сожалению, он не может дать свидетельские показания, чтобы подтвердить слова госпожи Рудик.

Мила затылком ощущала неодобрительные взгляды публики, но из всех присутствующих по-настоящему сейчас имело вес мнение только одного человека — Владыки Добролюба. Мила ни на секунду не забывала: именно ему предстоит решить ее судьбу.

Ищущим взглядом она всматривалась в его лицо, пытаясь понять, о чем он думает. Сейчас Добролюб слушал Злату и даже не смотрел в сторону Милы. Впервые она видела его таким угрюмым. Глядя на него, она терзалась бесконечными вопросами. Достаточно ли для него того, что показала проверка чароита, чтобы счесть Милу виновной? Поддержит ли он Мстислава, который несомненно с легкостью подпишет Миле обвинительный приговор? Считает ли он, что Мила соврала о том, как к ней попал перстень Гурия? Кого он видит перед собой, когда смотрит на нее — на Милу? Студентку, никогда бы не поднявшую руку на своего учителя, который вскоре должен был стать ее семьей, или девушку, потерявшую друга и одержимую желанием отомстить за него?

Ответов на эти вопросы у Милы не было, но она все равно задавала их себе, словно хотела угадать, что же ее ждет. До сегодняшнего дня она даже не представляла, насколько ей страшно. Она думала, ей все равно, что с ней будет, но, оказывается, она занималась самообманом. Ей не было все равно, и боялась она не только ордалий. Внезапно она ощутила мороз по коже от мысли, что едва представляет себе, что будет с ней, если Магический Синод признает ее виновной. Эта неизвестность была почти так же страшна, как те существа из ее видений, в чьем плаче звучало обещание адских пыток.

Тем временем заключительная речь Обвинителя подошла к концу. Мила вдруг поняла, что последние несколько минут даже не слышала, о чем говорила Злата. Она так нервничала, что на какое-то время словно выпала из реальности.

— Господин Нобиль, ваша очередь произнести заключительную речь, — объявил Мстислав, обращая свой холодный взор в сторону стола Защиты.

Вирт несколько секунд молчал, сосредоточенно глядя перед собой, потом поднялся и посмотрел на судей.

— Защита отказывается от заключительной речи, Владыка.

Мила удивленно уставилась на Вирта широко раскрытыми глазами. Судя по озадаченному ропоту, вспыхнувшему за их спинами, поступок Вирта вызвал недоумение не только у нее. Он сел на место. Пытливо заглядывая ему в лицо, Мила нисколько не сомневалась, что он чувствует ее взгляд, тем не менее, Защитник даже не повернул к ней головы. Совершенно растерянная и сбитая с толку, Мила сглотнула подступивший к горлу комок и отвернулась.

Мстислав, в отличие от большинства присутствующих, удивления не выказал.

— Ваше право, — невозмутимо ответил он. — В таком случае, суд удаляется на совещание. Объявляется перерыв на час, по истечении которого все заинтересованные стороны должны снова собраться в Светозариуме, чтобы выслушать приговор суда.

Втроем — Мила, Вирт и Платина — сидели в маленьком кафе, расположенном на один этаж ниже Светозариума. Столики здесь были заняты служащими и посетителями Менгира. Платина пила кофе, и Мила боковым зрением видела, что та боязливо поглядывает то на нее, то на Вирта. Перед Виртом тоже стояла чашка с кофе, но он пока к ней даже не притронулся. Со скрещенными на груди руками Вирт смотрел прямо перед собой: тяжелый взгляд, нахмуренные брови, отсутствующий вид. Что касается Милы, то она даже заказывать ничего не стала — не смогла бы сейчас сделать и глотка.

— А как же нетопырья атака? — спросила она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Они не могут повесить ее на меня — проверка чароита ее не показала. И с помощью морионов Некропулоса нетопырью атаку никто не производил. Они собираются это просто проигнорировать?

— А ты разве не слышала, что говорила Злата? — спросила Платина, уставившись на Милу.

— М-м… — промычала Мила, — кажется, я задумалась и прослушала.

Платина посмотрела на Милу из-под бровей.

— Злата заявила, что, по-видимому, никакой нетопырьей атаки не было.

— Как это? — опешила Мила.

— Она сказала, что в процессе дела был упущен тот факт, что тотемом Некропулоса была летучая мышь, а некроманты, наряду с некоторыми другими магами, имеют особую связь со своим тотемом. Обладая этой связью, они могут призывать своих тотемных животных силой мысли, магический проводник в данном случае не используется. Она предположила, что Некропулос машинально призвал нетопырей, когда ты напала на него, а Гурий пострадал от них случайно.

— И никто до сих пор не вспомнил об этой способности некромантов? — недоверчиво прищурила глаза Мила.

Платина пожала плечами.

— Некроманты встречаются редко, потому что некромантия запрещена законами Триумвирата. Из-за этого знания о некромантах не лежат на поверхности. А что касается Некропулоса… Он был одним из Девяти Ключников — все, что с ними связано, всегда было засекречено. Не удивительно, что мы… да и все остальные… выпустили из виду, что тотемом Некропулоса была летучая мышь. Я даже не представляю, как Злате удалось добыть эти сведения о нем.

— То есть, — подозрительно посмотрела на Платину Мила, — ты ей веришь?

Платина нахмурилась.

— Дело не в этом, а в том, что такая вероятность существует, и сбрасывать со счетов ее не будут.

— Не будут? — не поняла Мила.

— Судьи, — смутившись, пояснила Платина.

Мила выдохнула и медленно откинулась на спинку стула. Она посмотрела на Вирта. Тот молчал и даже как будто совершенно не прислушивался к их разговору.

— Кстати, Мила, ты не знаешь, какой тотем у профессора Безродного? Случайно, не волк? — вдруг спросил Вирт, словно почувствовав ее взгляд.

Мила невольно округлила глаза, удивленная не столько его вопросом, сколько тем, что он к ней обратился — ведь с того момента, как чароит Гурия прошел проверку Попятного Круга, Вирт ни разу даже не глянул в ее сторону.

— Я не знаю его тотем, — ответила она. — Извини.

— Ничего, — не выходя из задумчивости, отозвался Вирт. — Я выясню.

— Зачем? — недоумевая, спросила она.

— Потом, — коротко ответил Вирт, видимо, имея в виду что объяснит ей все позже.

По прошествии часа они поднялись на этаж выше и заняли свои места в Светозариуме.

Один за другим возвращались в зал и все, кто из любопытства или по иным причинам пришел узнать, каким же будет вердикт в этом деле. К окончанию перерыва движение в зале почти замерло: Защита, Обвинение, секретарь суда, публика — все ждали развязки.

— Всем встать! — заголосил вдруг Жавель, подскакивая с места. — Судьи в зале!

Повернув голову, Мила увидела, как открылась маленькая дверца в дальнем углу зала, и в Светозариум друг за другом вошли Владыки Триумвирата.

Она все поняла, стоило только ее взгляду остановиться на лице Велемира. Мила зажмурила глаза и с трудом выдохнула. Бесполезно заламывать руки — она не в силах изменить то, что с самого начала от нее не зависело. Но почему тогда ей так страшно?!

Судьи заняли свои места за судейским столом. Мстислав держал в руках свиток. Все, кто находился в Светозариуме, притихли.

— Обвиняемая, будьте добры, встаньте, — произнес он.

Мила поднялась с места, не чувствуя собственных ног.

Тут же поднялся и Вирт, хотя по-прежнему даже не взглянул на нее. По-видимому, подбадривать ее он не собирался. Казалось, Вирта подменили.

Бросив быстрый взгляд через плечо, Мила сразу же выхватила из толпы лица Акулины, Ромки и Белки. Все трое заметно нервничали. Акулина была белее мела, Белка отчаянно кусала губы, кажется, даже не осознавая этого, Ромка выглядел мрачным. Он вдруг посмотрел на Милу. Какое-то время он не отводил от нее пристального взгляда, словно что-то пытался сказать. Но Мила так и не смогла понять, о чем говорил взгляд ее друга, — голос Мстислава заставил ее вернуться к реальности.

— Магический Синод, — холодно произнес главный судья, — вынес свой вердикт по делу об убийстве Мантика Некропулоса и нападении на Гурия Безродного.

Он неторопливо развернул свиток пергамента. Мила сжала кисти рук в кулаки, так что ногти больно впились в ладони. Она уже знала…

— Обвиняемая в вышеозначенных преступлениях Мила Рудик решением Магического Синода — два голоса против одного — объявляется… — Мстислав сделал паузу и посмотрел на Милу темными глубоко посаженными глазами; его голос в мертвой тишине Светозариума прозвучал, как гром: — виновной!

Зал тут же наполнился шумом и говором, в котором можно было различить и одобрение, и возмущение, и праздное любопытство. Но Мила ничего не слышала — она стояла на месте словно оглушенная. До последнего момента, даже после того, как она все прочла на лице Велемира, Мила надеялась, что с ней этого случиться просто не может. Ее не могут обвинить в том, чего она не делала! Добролюб не должен ошибиться — она ведь видела, что он не такой, как Мстислав!

Но он ошибся. Наверное, потому что увидел в ней девушку, которая была способна убить человека, чтобы отомстить за того, кто был ей дорог.

Что с ней теперь будет?

Что теперь будет?

— Признанная виновной, — вновь раздался голос Мстислава, — в убийстве и нападении с целью причинения телесного ущерба, Мила Рудик приговаривается к суду ордалий, как совершившая особо тяжкое преступление против жизни, и лишению свободы сроком на десять лет.

Мила едва дышала.

— Приговор Магического Синода оглашен и должен быть приведен в исполнение в течение суток, — с металлическими нотками в голосе закончил главный судья.

Рядом с Милой тотчас оказались двое охранников Менгира. Они обступили ее с обеих сторон, и Мила поняла, что она под конвоем. Растерянно обернувшись, она нашла взглядом Вирта. Тот уже надел пальто и взял в руки портфель. Скользнув взглядом по ее лицу, Вирт улыбнулся одними губами.

— Нет причин для волнения. Я обязательно все улажу. Положись на меня.

С этими словами Вирт развернулся и пошел к выходу из Светозариума. Мила смотрела ему вслед широко распахнутыми глазами и не могла заставить себя даже моргнуть, потому что теперь — именно в этот момент — она испытала настоящий страх. То, что она ощущала до сих пор, было лишь слабой тенью этого страха.

Ей хватило проницательности, чтобы распознать в улыбке Вирта фальшь. Его слова были только словами, призванными внушить ей ложное спокойствие. В черных глазах Защитника она впервые не увидела теплых угольков. Взгляд был холодный и отстраненный — чужой. Мила сразу же все поняла…

Он обманывал ее. Каждое слово, произнесенное им только что, — обман.

«Я буду бороться за тебя до конца. Я твой Защитник, и сделаю все, чтобы тебя защитить».

Всего лишь слова…

Наверное, сегодня Вирт понял, что теперь он ничего не может для нее сделать. И ни во взгляде, ни в голосе не смог этого скрыть.

Из груди Милы вырвался напряженный выдох, полный отчаяния. Она опустила голову и последовала за своими конвоирами, не отрывая взгляда от пола.

Ей не на кого было рассчитывать.

Утро следующего дня Мила встретила в уже знакомой комнате. Именно в этом месте она провела взаперти три дня, после того, что случилось в доме Гурия семь с половиной месяцев назад. Здесь ничего не изменилось: видавший виды матрас, одинокое окно, столик для еды и даже… дождь за окном. Впрочем, в отличие от затяжных прошлогодних ливней, этот весенний дождь был кратковременным и несильным.

За прошедшую ночь Мила не сомкнула глаз. Потрясение было так велико, что она не могла думать ни о сне, ни о еде. Сейчас она не смогла бы даже разговаривать. Вытесняя друг друга, ее рвали на части два страха: перед судом ордалии и тем, что будет с ней после. Сейчас Мила вся целиком состояла из одного только страха.

Она не чувствовала обиды на Вирта за то, что он бросил ее. Не испытывала ненависти к Мстиславу, который с самого начала добивался ее осуждения. Не задавалась вопросом, почему Добролюб так легко поверил в версию, выстроенную Златой. Все, что чувствовала сейчас Мила, был страх. Страх, страх, страх — и ничего, кроме страха. Как будто ее снова терзали кристаллом Фобоса.

Вчера ей сообщили, что суд ордалий состоится ровно в полдень. Ожидание этого часа казалось ей мучительным. Она хотела, чтобы все уже поскорее закончилось, и одновременно мечтала о том, чтобы время остановилось и урочный час никогда не наступил.

С тех пор, как Милу заперли в этой комнате, она не принимала «Паутину мысли». Зелье, защищающее сознание от постороннего проникновения, ей не приносили. Видимо, для того, чтобы это не помешало состояться суду ордалий, ведь ордалии воздействовали на человека, посылая в его сознание видения о боли и страданиях.

В семь утра на столике появилась миска с едой. Мила не стала даже смотреть, что там внутри. Откуда взяться аппетиту, когда тебе грозит скорая и неминуемая встреча с воплощением боли и страданий?

Когда в районе восьми часов утра открылась дверь и в комнату вошел Ермократ Жавель в сопровождении двух охранников, Мила оказалась совершенно не готова к этому.

— Разве… уже полдень? — растерянно произнесла она.

Жавель пренебрежительно пошевелил бровями.

— Суд ордалий перенесли на восемь часов утра, — резким тоном сообщил он. — Попрошу вас следовать за мной.

Мила сдержала судорожный вдох, чтобы не показывать, насколько она напугана. Этим людям ни к чему видеть, что она умирает от страха. Она не стала спорить из-за того, что наказание перенесли. Нет разницы, когда тебя будут мучить — на четыре часа позже или на четыре часа раньше, убеждала себя Мила. Нет разницы, если невозможно избежать пытки.

Поднявшись с матраса, она вышла из комнаты. Вслед за Жавелем Мила шла по коридору, не имея ни малейшего представления, куда ее ведут. Ей никогда раньше не приходило в голову поинтересоваться у кого-нибудь, где обычно проводят суд ордалий. Хотя… какая разница — где?

Они вошли в лифт, решетка опустилась, и кабинка тронулась с места. Мила сразу поняла, что они едут вверх. Судя по тому, насколько быстро лифт остановился, можно было предположить, что они поднялись всего на один этаж выше.

Мила вышла вслед за Жавелем в коридор. Здесь не было ни единого человека. Возможно, безлюдный этаж заставил бы Милу почувствовать нервозность, но, видимо, она дошла до такой крайней степени страха, что бояться еще больше было просто невозможно.

Некоторое время они шли по пустому коридору: Жавель впереди, следом за ним Мила и двое охранников позади. Шаги отдавались гулким эхом. С каждым шагом Миле приходилось прилагать все больше усилий, чтобы сделать очередной вдох. Страх парализовал ее изнутри. Мила хотела быть храбрее или хотя бы бояться чуть-чуть меньше, но ничего не выходило.

Наконец они остановились у высокой двустворчатой двери. Открыв одну створку, Жавель отошел в сторону и жестом велел Миле войти внутрь.

Это была мрачная каменная комната с высоким потолком: никакой мебели, голые серые стены. Вместо окон здесь было три арочных выхода на внешнюю террасу, но все они были зарешечены вертикальными металлическими прутьями.

Мила сразу заметила, что ее уже ждали. Все трое Владык находились здесь, чтобы наблюдать за исполнением приговора. Мила решила, что, скорее всего, это было их обязанностью. Если Мстислав непременно пришел бы сюда, чтобы убедиться, что он достиг своей цели, а Велемир — чтобы поддержать Милу хотя бы своим присутствием, то Добролюб вряд ли явился бы на суд ордалий только из любопытства.

Мила чувствовала, что Велемир смотрит на нее, но отказывалась отвечать на его взгляд. Она была уверена: если сейчас увидит в его глазах жалость или извинение за то, что он не смог ей помочь, то не выдержит — страх взорвется в ней, и она закричит, будет просить о помощи и умолять, чтобы ее отпустили. А этого никак нельзя было допустить. Только не это. Только не на глазах у Мстислава.

— Госпожа Рудик, — строго произнес рядом Жавель, — вы должны снять свой амулет.

Мила не сразу поняла смысл сказанного. Она медленно подняла глаза на Жавеля и с удивлением на него посмотрела.

— Такова процедура, — чуть прикрыв веки, напыщенно ответил на ее взгляд помощник Мстислава. — Приговоренный к суду ордалий должен снять все свои защитные амулеты, если таковые имеются. Иначе привести приговор суда в исполнение будет невозможно.

Глаза Милы непроизвольно расширились. Она совсем забыла, что у нее есть Метка, которая защищает ее почти от любой опасности! По крайней мере, от ордалий обязательно должна защитить! Неужели у нее есть возможность избежать той боли и мучений, которые обещали ей ордалии в ее видениях?! Она ухватилась за эту мысль, как умирающий, должно быть, хватается за последние всполохи света.

— А если я откажусь? — быстро спросила она, не в силах скрыть в голосе отчаянную надежду.

Жавель чуть приподнял брови.

— Да, вы можете отказаться снять амулет, это предусмотрено законом. Но тогда ваш приговор будет пересмотрен.

Мила непонимающе нахмурилась.

— Будет изменен срок лишения свободы, — раздался холодный голос Мстислава.

Мила повернула голову. Глава Судебной палаты смотрел на нее равнодушным ледяным взглядом.

— Возможно, срок будет увеличен до двадцати лет, — безучастно продолжал он, словно говорил не о живом человеке, а о бездушном предмете, — или даже до тридцати.

Мила едва не задохнулась. Половину своей жизни она проведет в тюрьме! Состарится в четырех стенах! Нет, нет и нет! Лучше перетерпеть боль — какой бы ужасной она ни была.

Решительно подняв руки, Мила потянулась к шее, чтобы снять Метку. Взявшись за пеньковую веревку, она вдруг поняла, что ее мучает смутное беспокойство — словно что-то было неправильно. И только сняв Метку с шеи, Мила вдруг поняла, что ее встревожило.

В тот момент, когда Жавель обратился к ней, он не попросил ее снять защитные амулеты, если они у нее есть. Он сказал: «Вы должны снять свой амулет». Он знал, что у Милы есть амулет, который ее защищает!

Она подняла на Жавеля взгляд, полный подозрения и неприкрытой враждебности.

— Откуда вы знали, что у меня есть защитный амулет? — резким тоном спросила Мила, вмиг позабыв о своем страхе, который вытеснила злость.

Краем глаза она уловила какое-то движение там, где стояли Владыки, но даже не повернула головы. То, что произошло с лицом Жавеля, было намного интереснее. Он нервно сглотнул и широко распахнул глаза, словно только сейчас осознал свою ошибку.

Мила резко повернулась в сторону судей и посмотрела на Мстислава — во взгляде глубоко посаженных глаз под темными сводами надбровных дуг плескалось неприкрытое нетерпение.

И тут она все поняла. Это обвинение в убийстве и суд были устроены только для того, чтобы она сняла свой защитный амулет! Мила знала только одного человека, который уже давно одержимо стремился заполучить Метку, — Многолика. Он пытался украсть ее чужими руками — у него ничего не вышло. Он просил Милу сам, пытаясь повлиять на нее, притворяясь ее отцом, — тщетно. У него остался только один способ — поставить Милу перед таким выбором, когда она вынуждена будет снять Метку своими руками, и не сможет не сделать этого. Мила вдруг с необыкновенной ясностью поняла, что Мстислав должен передать эту Метку Многолику. И если она сейчас отдаст ее Жавелю — так и будет.

Какое-то время Мила колебалась, не зная, как ей поступить. Нет смысла сейчас вслух говорить о своих подозрениях. Добролюб все равно не поверит ей, раз уж даже Велемир не стал ее слушать, когда она говорила, что Мстислав помогает Многолику. Ей не оставалось ничего другого. Крепко сжав Метку в ладони, Мила решительно заявила:

— Я отдам свой амулет только в руки Владыки Велемира. Вам ведь все равно, кто его подержит, пока меня будут пытать эти ваши ордалии, верно?

Она произнесла эти слова, глядя прямо в лицо Мстиславу и обращаясь только к нему. На какой-то момент ей захотелось дать ему понять — она разгадала их замысел, его и Многолика. Пусть им удалось заманить ее в ловушку, обвинить в том, чего она не делала, пусть даже ей предстоит пройти через ужасные страдания, но в конечном итоге затея Многолика провалилась — он не получит то, ради чего так старался. Пусть через Мстислава Многолик узнает, что он опять проиграл, а она — выиграла.

Рядом с Милой раздался приглушенный звук. Повернув голову, она увидела, что Жавель смотрит на Мстислава с нескрываемым страхом.

И этому пусть достанется, злорадно подумала Мила. За то, что он проговорился и дал ей возможность догадаться обо всем. Мила не сомневалась, что Мстислав жестоко накажет своего подчиненного за его роковую оплошность.

С этой мыслью она бросила на Главу Судебной палаты яростный взгляд… и вдруг на исполненном холодной злобы лице Мстислава заметила нечто немыслимое. Что-то странное происходило с его глазами. Лишь на секунду ей вдруг показалось, что в глазах Мстислава задвигались клубы густого белого тумана, внутри которого словно двигалось что-то живое. Мила была так ошеломлена этим, не зная наверняка, действительно ли она видела это сейчас или ей показалось, что даже не заметила, как к ней подошел Велемир. Он решительно протянул руку, хмуро и строго глядя на Жавеля, у которого на лбу выступил пот, а руки затряслись крупной дрожью.

— Я сохраню твою Метку Мила. Ты можешь доверить ее мне, — решительно сказал Велемир.

По сурово сведенным на переносице бровям Велемира и его тяжелому взгляду Мила поняла, что он догадался о чем-то, но не была уверена, насколько точны его догадки. Однако без колебаний она вручила ему Метку. Если в ее жизни и были люди, которым она могла доверять, то Велемир, несомненно, был одним из них.

Когда Метка легла в надежные руки Велемира, Мила повернулась к Мстиславу. Тот смотрел на нее из-под бровей с опаляющей ненавистью, хоть и выглядел при этом как застывшая ледяная глыба. Весь его вид говорил только об одном — она не должна была догадаться! Именно поэтому самый важный свидетель Обвинения был вызван Златой в последний момент. Именно поэтому суд ордалий перенесли на четыре часа раньше. Он — и Мила уже не была уверена, о ком сейчас подумала, о Многолике или Мстиславе, — рассчитывал, что она будет слишком напугана предстоящей встречей с ордалиями. Слишком сильно напугана, чтобы думать о том, что Метка не должна попасть в чужие руки.

Но он — тот, кто спланировал всю эту шахматную партию, — просчитался.

Время словно застыло. Прошла минута, но никто не произнес и слова. Жавель трясся от страха. Мстислав пылал холодной злобой. Добролюб был растерян и не понимал, чем вызвана заминка. Мила и Велемир просто ждали.

— Господин Жавель, — наконец произнес Мстислав с такой стужей в голосе, что его подопечный затрясся еще сильнее. — Приговор должен быть приведен в исполнение. Отчего вы медлите?

— А… Да… Да-да, конечно… — оторопело пробормотал Жавель и на дрожащих ногах направился к небольшой дверце в противоположном конце комнаты.

Открыв ее, он повернулся к Миле.

— Госпожа Рудик, — произнес он уже более ровным голосом, словно взял себя в руки, — вы должны войти в это помещение. Суд ордалий состоится здесь.

Мила вошла в эту комнату, где ее ожидало, наверное, самое тяжелое в жизни испытание духа и воли, уже без страха. Ненависть к Многолику и тем, кто прислуживает ему, а еще — осознание своей неожиданной победы пересилило тот парализующий внутренности ужас, от которого она отчаянно хотела избавиться.

Но как бы Мила ни храбрилась, она была не готова к тому, с чем встретилась.

Место, увиденное однажды в мнемосфере Вирта, сейчас словно стало реальностью. Небольшая комната. Стены из камня. На стенах — прозрачные белые занавеси. Тонкая ткань занавесок мягко колыхалась, словно под порывами сквозняка, который просачивался, казалось, прямо сквозь стены. Здесь будто царило уединение — это было безжизненное место.

Секунды шли, но ничего не происходило. Однако отчего-то это спокойствие внушало лишь тревогу. Прислушавшись к своим ощущениям, Мила вдруг поняла, что каменные стены комнаты и эти прозрачные белые занавески — это не мертвая бездушная материя. В больших буро-серых камнях словно пульсировало что-то живое, будто в них были артерии, вены и капилляры, по которым текла теплая кровь, а белая подрагивающая ткань была кожей, прикрывающей эту каменную плоть.

И как только Мила осознала, что в действительности она в этой комнате не одна, сзади что-то коснулось ее спины. Она резко обернулась, но ничего не увидела. Однако сразу же последовало еще одно прикосновение — недружелюбное и холодное. А потом… явились они.

Ордалии не появлялись из-за занавесок, как в ее видениях. Нет, все было иначе. Занавески, камни, воздух вокруг — все это превращалось в ордалий. Они словно материализовывались из каждой крупицы того, что находилось в этой комнате. Их было не двое, не трое — их было много, они окружали Милу, не оставляя между собой даже маленького зазора.

Мила задохнулась — на нее смотрело два десятка черных провалов вместо глаз. Около дюжины растянутых ртов, сшитых толстыми белыми нитями, взывали к ней, словно молили о пощаде, но одновременно проклинали, обещая невыносимые страдания, которые продлятся вечно.

«Вечно! Ты будешь страдать вечно!».

Неисчислимое количество длиннопалых рук тянулось к ней, словно желая коснуться, схватить, разорвать ее на части.

«Боль! Много боли! Она будет твоей! Вечно!».

— Нет… Не трогайте… Не трогайте меня! — хриплым шепотом пробормотала Мила.

Она сделала шаг назад, словно хотела убежать. Но бежать ей было некуда. Глаза-провалы уже заглядывали ей в лицо. Ледяное и смрадное дыхание из растянутых ртов, сшитых белыми нитками, уже забивалось ей в ноздри. Длинные тонкие пальцы уже касались ее кожи…

«Страдай! Кричи! Умирай! Вечно!».

— Нет… Отпустите… ОТПУСТИТЕ!!!

Это была агония. Миле казалось, что боль сейчас поглотит ее, словно огромная черная пасть, а потом она сразу умрет. Такую боль невозможно терпеть.

Ее руки и ноги горели. Невидимое пламя словно вонзалось в ее кожу острыми клыками и отрывало куски плоти. Она слышала крик, но не знала и не хотела знать, кто кричит. Ужасный крик… Пусть этот человек замолчит. Пожалуйста, пусть он замолчит!!!

Ее услышали. Крик смолк, но Миле уже было все равно. Она захлебывалась. Вокруг нее была вода. Внутри нее, в горле, в легких. Нечем дышать! Она тонет! Ее виски разрывались от боли. Грудная клетка горела. Вдохнуть! Вдохнуть! Вдохнуть!

И опять ее услышали. Вот он — желанный глоток воздуха. Она дышит… Как хорошо дышать… Н-нет… Почему?.. Пожалуйста, только не снова… Что-то растягивало ее тело: руки, ноги — словно пыталось разорвать ее пополам. Больно! Хватит! Не надо! Ей казалось, что ее кожа рвется, как у тряпичной куклы.

Не-е-е-е-е-ет!!! Невидимые иглы вонзились в ее тело — глубоко, до самых костей. И тут же ее оглушил крик — тот самый. Но в этот раз Мила поняла, что человек, который так ужасно кричит — это она сама. Это был ее крик: безумный, нечеловеческий, исполненный боли. Острые, длинные иглы все пронзали и пронзали ее тело, а она все кричала и кричала. Перестаньте! Хватит! Хватит! Хва-а-ати-и-ит!!!

И внезапно все прекратилось… Мила слышала тихие всхлипывания. Чьи-то руки держали ее крепко и бережно. Мягкий голос что-то успокаивающе шептал. Мила хотела открыть глаза, но, пытаясь поднять собственные веки, вдруг почувствовала, что стремительно падает в уютную, как пуховая перина, блаженную темноту.

Когда Мила наконец открыла глаза, она сразу поняла, что ей это не приснилось — кто-то действительно обнимал ее и гладил по голове, как ребенка. Несколько секунд спустя взгляд Милы наконец прояснился и она тихо выдохнула:

— Вирт…

— Да? — отозвался ее Защитник.

— Где… я?.. — через силу спросила Мила, пытаясь оглядеться вокруг.

— Ты в безопасности, — ответил Вирт. — Все закончилось.

Они находились в маленькой комнатке. Единственный арочный выход на террасу здесь был открыт, пропуская в помещение мягкий дневной свет. Мила заметила, что они сидят на кушетке. Ее голова лежала на груди Вирта. Больше в комнате никого не было.

— Ордалии… — прошептала Мила, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Защитника. — Суд… ордалий…

— Суд ордалий не состоялся, — сказал Вирт. — Они только начали, когда я заставил Жавеля вытащить тебя оттуда.

— Начали… — недоверчиво пробормотала Мила, вспоминая свою агонию; она думала, что умрет. — Это было… только начало?

Мила видела, как Вирт болезненно скривился.

— Даже это было слишком, да? — словно бы виновато спросил он. — Этого бы не случилось, если бы суд ордалий не перенесли на четыре часа раньше. Я бы пришел вовремя и не допустил бы…

Мила сделала глубокий вдох и вопросительно посмотрела в глаза своего Защитника.

— Мне показалось, что ты решил меня бросить, — слабым голосом прошептала Мила. — Там… в суде… у тебя был такой вид… равнодушный.

— Так надо было, — мягко сказал он. — Иногда это необходимо — притвориться проигравшим. Извини. Я заставил тебя поверить, что сдался. Но только затем, чтобы в это поверили и другие. Но ведь я тебя не бросил. Я же обещал, что буду защищать тебя до конца, помнишь?

Вирт улыбнулся, и только теперь, словно внутри Милы одним махом сорвало все предохранители, ее глаза наполнились слезами.

— Все позади, — произнес Вирт, успокаивающе гладя ее по волосам и давая вволю выплакаться. — Теперь уже все позади.

— Почему… тебе разрешили меня забрать… оттуда? — сквозь слезы спросила Мила.

Из груди Вирта вырвался короткий усталый выдох.

— Потому что мы нашли того, кто убил Некропулоса.

— Как?!!! — Мила даже подскочила. — Ты серьезно?! Кто это?!

Высвобождаясь из рук Вирта, она оперлась о его плечо. Он вдруг охнул и скривился, словно от боли. Мила тотчас отдернула руку.

— Что с твоим плечом?

— Незначительная бытовая травма, — беззаботно ответил он и снова улыбнулся. — А что касается убийцы Некропулоса… Вот, думаю, может быть, поручить твоему другу все тебе рассказать? Мне кажется, у него лучше получится.

— Другу? — опешила Мила. — Вирт, я ничего не понимаю. Ты о ком?

— Хм, — усмехнулся Вирт, — а я думал, у тебя только один лучший друг.

Мила округлила глаза.

— Ромка? При чем тут Ромка?

— Взялся тебя спасать, — сказал Вирт. — Без него бы у меня ничего не получилось. Из твоего друга вышел бы отличный боевой маг. С его способностями прямая дорога в Розыскную палату или в тайный сыск. Он, кстати, здесь, в Менгире. Не уходит без тебя. Сказал, что…

Вирт не успел договорить — открылась дверь, и в комнату вошел Велемир.

— Мила, как ты себя чувствуешь? — спросил он.

Ей показалось, что голос Велемира прозвучал слишком сдержанно, как будто каждое слово было придавлено невидимым грузом.

— Я в порядке, — ответила она.

Велемир кивнул и протянул ей руку. На открытой ладони Владыки лежала круглая сургучная печать.

— Держи. Я сохранил, как и обещал.

Мила взяла свою Метку и надела на шею. Спрятала ее за пазуху и приложила руку к груди. Ощущая под одеждой знакомое прикосновение сургуча к коже, Мила умиротворенно выдохнула. От Метки Асидоры словно исходили волны спокойствия и надежности.

— Нам нужно спуститься в Светозариум, — сказал Велемир. — Через пять минут начнется закрытое заседание суда. Тебе нужно будет предъявить новые улики, Виртангель.

Вирт кивнул и помог Миле подняться на ноги.

— Сможешь идти? — спросил он.

Мила кивнула.

Как и предупреждал Велемир, на этот раз заседание суда было закрытым. Кроме Милы и Вирта здесь присутствовали все трое Владык, Злата и Ермократ Жавель.

Наверное, Мила была слишком измучена встречей с ордалиями, потому что сейчас для нее все происходило как во сне. Она вдруг оказалась совершенно не способной ничему удивляться. Просто внимательно смотрела и еще внимательнее слушала, стараясь разобраться в происходящем.

Сначала Вирт предъявил судьям четыре мориона, заявив, что именно эти камни, а не представленные в суде ранее, были на руке Некропулоса в вечер его смерти. Камни тут же были проверены Попятным Кругом. Обнаружилось, что в тот день, тринадцатого августа прошлого года, когда Некропулос был убит, а Гурий усыплен чарами сна-привратника, с помощью этих морионов была дважды произведена нетопырья атака, и каждый раз одновременно с ней — чары порабощения. Вирт тут же объяснил, что именно чары порабощения оставили на теле Гурия след некромантии, который и обнаружил знахарь Фенхель при осмотре своего пациента.

Следующим доказательством, которое предъявил суду Вирт, был чароит Гурия. Поразительным было то, что Вирт предъявил не одно кольцо, а два — два совершенно одинаковых по виду серебряных кольца с очень похожими камнями.

— Узор этих двух камней почти идентичен, — заявил Вирт. — Разница настолько невелика, что постороннему человеку, если не сравнивать специально, ее легко можно не заметить.

Оба камня, так же как и морионы, были тотчас проверены Попятным Кругом. Проверка одного показала те же заклинания, что и при последней проверке чароита на вчерашнем заседании суда: «Резекцио» и «Сопор пилорос». Последним же заклинанием, которое произвел другой чароит, было заклинание «Пурпур», создающее магический щит, призванный защищать одновременно от белой и черной магии.

— После проверки морионов и обоих чароитов, — сказал Вирт, — можно восстановить картину произошедшего в доме Гурия Безродного тринадцатого августа прошлого года. На мой взгляд, все просто. Не было никакого сговора между Некропулосом и Гурием Безродным. Между ними произошла схватка. Мантик Некропулос атаковал Гурия Безродного скрещенными заклинаниями нетопырьей атаки и порабощения духа. Господин Безродный, защищаясь, поставил щит, но ошибся, видимо, потому что на тот момент еще не знал, кто на него нападает. Как известно, «Пурпур» не может защитить от некромантии, поэтому чары Некропулоса достигли цели и Гурий Безродный был поражен направленными на него заклинаниями. Он до сих пор жив только потому, что Некропулос умер почти сразу же, как его заклинания начали действовать. Смерть некроманта освободила Гурия Безродного от его чар.

— Если все так, как вы говорите, — произнес Владыка Добролюб, — то выходит, что морионы Некропулоса кто-то подменил еще в вечер убийства.

— Именно это и произошло, Владыка, — ответил ему Вирт. — У Некропулоса было восемь морионов. Все восемь пропали из камеры хранения Менгира. После смерти Некропулоса на его руке обнаружили четыре, но это были не те морионы, которыми он пользовался перед смертью, именно поэтому при проверке они ничего не показали. Их надели ему на руку, когда он был уже мертв. А пользовался он теми четырьмя, которые я только что проверил Попятным Кругом. Хочу лишь добавить, что перстень профессора Безродного был похищен одновременно с подменой морионов. А госпоже Рудик подкинули уже подложный камень, внешне очень похожий на чароит ее учителя.

— Если мне не изменяет память, — слегка раздраженным тоном произнес Мстислав, — госпоже Рудик, исходя из ее же слов, это кольцо принес из леса ее пес.

— Именно, — спокойно отозвался Вирт. — И здесь мы подходим к главному доказательству невиновности госпожи Рудик.

— Что же это за доказательство? — спросил Мстислав, буравя Вирта ледяным взглядом.

Тот подошел к столу, открыл портфель и вытащил из него пергаментный свиток.

— Драконовые псы — это порода, выведенная магами искусственно. Изначально они создавались для охоты на оборотней. В тот день, о котором идет речь, драконий пес госпожи Рудик почуял оборотня и, привлеченный запахом, взял след. Однако оборотень сумел уйти, вероятно, используя телепортацию, поскольку речь идет не о простом оборотне, а об оборотне-колдуне. На месте своего исчезновения он оставил кольцо, сохранившее запах оборотня. Именно по этой причине драконий пес госпожи Рудик принес это кольцо своей хозяйке.

Приблизившись к судейскому столу, Вирт развернул свиток и вручил Мстиславу.

— Это признание, написанное собственнолично человеком по имени Горерад Серый. Этот господин признался в том, что в августе прошлого года убил некроманта, лишив его головы с помощью заклинания «Резекцио», и наложил чары сна-привратника на Гурия Безродного, нынешнего владельца дома, ранее принадлежавшего семье господина Серого. Все это он сделал с помощью перстня с чароитом, пароль к которому — «Дафна». Именно этот перстень фигурировал на суде как перстень Гурия Безродного, хотя на самом деле его владельцем является Горерад Серый.

— Постойте! — вдруг воскликнул Владыка Добролюб. — Ведь Горерад Серый сейчас должен находиться в тюрьме! Его осудили за отказ принимать антиоборотное зелье и за нападения на людей! Это было в позапрошлом году… Как он оказался на свободе?

Добролюб повернулся к Мстиславу с требовательным выражением во взгляде.

— Владыка Мстислав, это ведь ваше ведомство. Как Горерад Серый оказался на свободе, когда он должен быть в тюрьме? И если имел место побег, то почему об этом до сих пор не поставили в известность Общественную палату? Вы же в курсе, что в Троллинбурге уже больше девяти месяцев происходят нападения на людей. Я третирую общину оборотней, подозревая их в этих нападениях, а у нас на воле оборотень-преступник и мы об этом ничего не знаем!

Мстислав даже не ответил на взгляд Добролюба, по-прежнему глядя на Вирта мрачно и холодно.

— А где же сейчас сам господин Серый, позвольте узнать? — спросил он у Вирта.

— Ожидает в холле Менгира, — невозмутимо улыбнулся Вирт.

— Опасный оборотень, осужденный преступник, убийца, как следует из этого признания, смирно стоит в холле и ожидает, когда его арестуют, я правильно понял? — с ледяной иронией поинтересовался Мстислав.

Вирт кивнул как ни в чем не бывало.

— Уверяю вас, Владыка, так и есть. Господин Серый сейчас ведет себя очень смирно.

Мстислав недоверчиво сощурил темные глаза, а Мила нахмурилась, очевидно, меньше всех здесь присутствующих понимая, что происходит.

— Горерад Серый будет передан в руки Триумвирата, как только закончится это заседание суда, — сказал Вирт. — Кроме того, свидетельские показания скоро сможет дать еще один человек — господин Безродный.

Мила выпрямилась на стуле. Сердце застучало быстрее от такой новости. Неужели Гурий пришел в себя?

— Перед тем, как убить Некропулоса, Горерад Серый наложил на Гурия Безродного чары сна-привратника. Чтобы снять эти чары, нужно слово-антизаклятие. Господин Серый сообщил мне его. Моя помощница уже побывала в Доме Знахарей и передала слово-антизаклятие. Знахарь Фенхель сделал все необходимое в кратчайшие сроки — в итоге господин Безродный освобожден от чар беспробудного сна. Он сообщил моей помощнице пароль от своего перстня, именно поэтому я смог проверить его Попятным Кругом. Я уверен, очень скоро Гурий Безродный сам сможет дать показания и подтвердит мою версию произошедшего в его доме тринадцатого августа прошлого года.

— Простите, господин Нобиль, — озадаченно произнес Добролюб, — мне одно непонятно: как же Горераду Серому удалось проникнуть в дом господина Безродного?

Вирт улыбнулся.

— Он воспользовался возможностью, на которую указал Мастер Проникновения господин Кастелян, — Порогом Темперы. Как я уже упомянул, дом господина Безродного ранее принадлежал семье Горерада Серого. В доме есть потайная комната, о которой новый хозяин ничего не знал — эта комната не имеет обычного прохода, только магический. Найти такой проход, ничего не зная о нем, довольно сложно. В комнате хранится портрет Горерада Серого. Разумеется, это не обычный портрет — это Порог Темперы. Именно с помощью него Горерад Серый проник в дом господина Безродного.

Вирт задумчиво посмотрел в пол, потом поднял голову и обвел взглядом судей.

— У меня нет ответов на вопросы: «Почему Горерад Серый убил Некропулоса и наложил чары на Гурия Безродного?», «С какой целью, подменив морионы и чароит, он построил все так, чтобы подозрение пало на Милу Рудик?». На эти вопросы Горерад Серый мне отвечать отказался. Верю в то, что Розыскной и Судебной палате удастся добиться большего и выяснить все обстоятельства дела. А сейчас, господа судьи, я вынужден просить вас в неотложном порядке в свете новых улик и полученного от Горерада Серого признания его вины пересмотреть вердикт по делу моей подзащитной.

— Мы еще не слышали показаний Горерада Серого и Гурия Безродного… — непримиримым тоном начал было Мстислав.

— Бросьте, Владыка Мстислав! — перебил его Добролюб; мягкое округлое лицо Главы Общественной палаты раскраснелось от негодования. — У нас есть признание настоящего преступника. Этого достаточно, чтобы отпустить на волю невиновного человека.

— Вы сами признали госпожу Рудик виновной, — с ледяным сарказмом произнес Мстислав. — Но, разумеется, судебные ошибки случаются.

— Я считаю, мы должны проголосовать, — вдруг вступил в разговор Велемир; в его голосе прозвучала твердость.

— Поддерживаю, — произнес Добролюб.

Мстислав поднял голову и посмотрел прямо на Милу пристальным, немигающим взглядом.

— Кто за то, чтобы аннулировать вердикт Магического Синода от двадцать девятого марта сего года и снять с госпожи Рудик обвинения в убийстве Мантика Некропулоса и нападении на Гурия Безродного? — спросил Велемир и первый поднял руку.

Вслед за ним то же самое сделал и Владыка Добролюб.

— Что ж, пусть будет так, — без выражения произнес Мстислав и проголосовал.

Его взгляд до сих пор был прикован к Миле. Она не понимала выражения, с которым он смотрел на нее, но интуитивно чувствовала — в глазах Мстислава было что-то зловещее и опасное.

— Единогласно, — объявил Велемир и обратился к Миле: — Госпожа Рудик, Магический Синод снял с вас все обвинения и признал невиновной. Вы свободны.

Когда, покидая зал суда, Мила проходила мимо Златы, та подняла глаза и их взгляды встретились. В лице девушки-Обвинителя, которая за время этого заседания не произнесла ни слова, было столько тупой злобы, что Мила внутренне вздрогнула. Казалось, Злата злится на Милу за то, что та посмела избежать приговора. И ей при этом было совершенно все равно, что Мила невиновна. Как будто Злату не интересовало ничего, кроме собственного поражения.

— Ты мне хоть что-нибудь объяснишь? — спросила Мила, когда они с Виртом шли по коридору к лифту.

— Мне некогда, — улыбнулся Вирт, косо глянув на Милу. — Твой друг тебе все расскажет.

Мила сначала недовольно нахохлилась, потом, не устояв перед искренней радостью Вирта, тоже улыбнулась.

— Скажи хотя бы, как ты догадался, что Некропулоса убил оборотень?

Вирт закатил глаза.

— Ну что с тобой делать?! Ладно уж… Меня подтолкнул к этой мысли пароль чароита — «Дафна». Есть такое растение — волчье лыко. По-другому оно еще называется волчеягодник или дафна. Впрочем, о волках я бы даже не подумал, если бы не твои сны. Вдобавок, прежним владельцем дома профессора Безродного был человек, имевший сына-оборотня. Одно на другое наложилось в сознании… А пароль… Пароль перстня всегда как-то связан либо с самим перстнем, либо с его будущим обладателем. Я поинтересовался и узнал, что тотем профессора Безродного — сокол. И мне показалось очень подозрительным, что у его перстня пароль «Дафна», потому что нет никакой связи между паролем, чароитом и профессором.

— А откуда ты узнал, где его найти? — поедая Вирта жадным взглядом, спросила Мила. — Оборотня, я имею в виду.

Вирт многозначительно кашлянул.

— Этого я тебе не скажу. Даже не спрашивай. Пусть тебе твой друг намекнет, он сразу догадался. Но сам я этого даже не допросе не скажу.

— На допросе?! — вытаращилась на него Мила. — О чем ты?!

Вирт категорично качнул головой; его губы натянулись в упрямой улыбке.

— Все, больше никаких вопросов.

Мила какое-то время с недоумением поглядывала на Вирта, потом решила, что выведает все, что осталось для нее непонятным, у Ромки.

— Неужели меня действительно отпустили? — все еще не веря, произнесла она и потрясенно покачала головой. — Неужели все правда закончилось?

— Правда закончилось, — заверил ее Вирт.

Она глянула на него с подозрительным прищуром.

— А ты сказал правду? Ты на самом деле не знаешь, зачем этот… волкулак… все это сделал?

Вирт многозначительно пошевелил бровями.

— Было бы неосмотрительно с моей стороны говорить об этом на заседании суда, но нет никаких сомнений, что Горерад Серый лишь исполнял чужую волю. У него не было причин убивать Некропулоса. Хотя мотивы причинить вред профессору Безродному у него были. Если ты до сих пор не поняла этого, то поймешь, когда увидишь его. Однако профессора он по какой-то причине оставил в живых. Да нет… по-моему, все это было устроено только затем, чтобы поймать в ловушку тебя. Горерад Серый был лишь орудием. А кто за ним стоит… — Вирт на секунду замолчал. Его взгляд стал серьезным. — Видимо, этот человек на самом деле страшен, потому что даже под угрозой смерти колдун-оборотень выдавать его отказался.

Когда они подошли к лифту, Вирт озадаченно хмыкнул.

— Но одного я все-таки не понимаю, — сказал он. — Зачем этой загадочной личности, которая стоит за Горерадом Серым, нужно было разыгрывать такую сложную шахматную партию, и даже жертвовать одной из фигур? Ведь Некропулос был его сообщником, насколько мне известно. Ты так мешаешь ему, что он решил упрятать тебя подальше любой ценой?

Мила некоторое время смотрела на Вирта, не зная, стоит ли говорить ему, но в конце концов решилась. Она подняла руки к шее и достала из-за пазухи Черную Метку.

— Ему была нужна не я, — сказала она и, положив амулет на ладонь, показала его Вирту, — а вот это. Многолик, которого ты так завуалированно назвал «загадочной личностью», давно хочет заполучить эту Метку, потому что в руках сильного мага она может защитить абсолютно от всего. Абсолютная неуязвимость — он одержим ею.

Вирт озадаченно смотрел на Милу.

— Но зачем такие сложности? — спросил он. — Разве нельзя было это сделать проще?

Мила покачала головой, возвращая Метку под воротник кофты.

— Он пытался украсть ее у меня руками других людей, пытался забрать обманом, но не вышло. Видимо, он решил, что единственный способ — заставить меня снять ее самой. И я почти попалась на удочку перед судом ордалий, но вовремя догадалась, в чем дело, — и Метку он опять не получил.

Она передернула плечами и тяжело вздохнула.

— Я не знаю, попытается ли он снова. — Взгляд Милы застыл на одной точке, словно через пространство она пыталась добраться до человека, о котором они говорили, и понять, что еще он замышляет. — И если да, если он не оставит своих попыток, то каким теперь будет его следующий ход?

Открылась дверь лифта, и они вошли в кабинку.

— А-а-а… Вирт, последний вопрос. Можно?

— Точно последний? — усмехнулся Вирт.

— Если волкулак попал в дом Гурия, воспользовавшись Порогом Темперы, то… — Мила озадаченно нахмурилась. — Хоть убей меня, но я не понимаю, как туда попал Некропулос?

— Точно не знаю, — качнул головой Вирт. — Предположение тебя устроит?

Мила кивнула.

— Я думаю, дверь ему открыл Горерад Серый, — сказал Вирт. — Он пробрался в дом до прихода профессора Безродного. Профессор Безродный закрыл дверь, а Горерад Серый следом открыл ее. Скорее всего, Некропулос ожидал, что дверь будет открыта.

— Почему?

— Потому что ему так сказали, — ответил Вирт. — Я думаю, не ошибусь, если допущу, что Некропулос и Горерад Серый действовали по приказу одного и того же человека — именно он наверняка помог им обоим совершить побег из тюрьмы. Вот только задачи у них были разные.

Вирт посмотрел на Милу.

— Сложная партия. Ему действительно так нужна эта Метка?

Мила глубоко вздохнула.

— Знаешь, что меня по-настоящему злит?

— ?

— То, что Многолик, кажется, знает о моей Метке намного больше, чем я.

Первым, кого увидела Мила, когда они с Виртом вышли в холл, был Ромка, расхаживающий взад-вперед. Судя по взъерошенным черным волосам и хмурому лицу, Лапшин не находил себе места от волнения.

— Ромка, — завидев его, с улыбкой произнесла Мила.

Она была чертовски рада видеть Лапшина. Настолько рада, что подошла к нему быстрым шагом и крепко обняла, успев увидеть вытянувшееся от неожиданности Ромкино лицо.

— Блин, Мила, почему из-за тебя все время приходится нервничать? — грубоватым тоном спросил Лапшин над ее ухом, позволяя Миле виснуть на нем сколько душе угодно. — Хватит уже вляпываться в неприятности!

Мила догадалась, что за своим ворчанием Ромка пытается скрыть смущение. Она отстранилась.

— Спасибо.

— Э-э-э… ну…

Она с улыбкой покачала головой — при недюжинной Ромкиной самоуверенности он почему-то смущался каждый раз, когда его благодарили.

— Я уже пообещал Миле, что ты ей все расскажешь, — сказал Ромке Вирт и повернул голову куда-то в сторону: — А у меня сейчас будут другие заботы.

Мила проследила за его взглядом и тотчас увидела своего драконьего пса. Шалопай залаял, словно почувствовал взгляд Милы и теперь пытался сказать, что рад ей, но почему-то не смотрел в ее сторону и не подходил. Переведя взгляд чуть дальше, Мила поняла причину.

Драконий пес стоял перед высоким человеком, приняв воинственную позу, словно страж. Мила присмотрелась к незнакомцу. Мужчина был одет в длинное и бесформенное черное одеяние. У него было худое, продолговатое, словно волчья морда, лицо и длинные, почти до пояса, каштановые волосы. От висков тянулись две заметные седые до яркой белизны пряди.

Да, Вирт был прав — Мила узнала его сразу. Чуть больше года назад этот человек похитил Сергея Капустина. Это было второе испытание Соревнований Выпускников — на улице Безликих прохожих. В облике волкулака он напал на Милу, Гарика и Гурия, но был пойман с помощью Серебрянки и отдан властям. В обличии человека Мила видела его лишь несколько секунд, но обладателя такой запоминающейся внешности она вряд ли смогла бы забыть.

— Мила, — произнес Вирт неприветливым голосом, — перед тобой Горерад Серый. Самый сильный колдун-оборотень в Троллинбурге. И самый кровожадный.

Теперь Мила поняла, о чем ей говорил Вирт, когда они вышли из Светозариума. Этот человек лишился свободы по вине Гурия, и у него были причины желать зла своему поимщику. Он мог убить Гурия, ведь именно так он и поступил с Некропулосом. Но по какой-то необъяснимой причине не сделал ничего, что могло угрожать жизни Гурия.

— Почему он пришел сюда? — спросила Мила.

Горерад Серый стоял безучастный и мрачно-покорный.

Он почти не смотрел на Вирта, Милу и Ромку. Если его хмурый отстраненный взгляд и останавливался на ком-то, то это был Шалопай.

— Он пришел не по своей воле, — ответил Вирт. — Его привел твой пес.

— Как это? — Мила вскинула глаза на своего Защитника.

— Ты уже слышала, драконьих псов маги создавали искусственно — для охоты на оборотней. Укус драконьего пса для оборотня смертелен. В их слюне есть вещества, которые для волкулака хуже любого яда. Если слюна драконьего пса попадает в кровь оборотня — это смерть. И противоядия не существует, — с холодным презрением глядя на Горерада Серого, ответил Вирт и следом спросил: — Надеюсь, ты не возражаешь, если Шалопай поможет мне отвести этого человека наверх и отдать в руки следователей? Боюсь, одному мне это делать небезопасно.

Мила ошеломленно кивнула.

— Н-не возражаю.

Все тем же удивленным взглядом Мила наблюдала, как Горерад Серый, угрюмый и ссутулившийся, направился в сторону лестницы. Шалопай шел следом за ним — в каждом движении драконьего пса чувствовались угроза и настороженность. Мила еще никогда не видела своего питомца таким — по-настоящему опасным и до предела сосредоточенным. Замыкал эту процессию Вирт.

Двое из них вернулись через десять минут, и Шалопая словно подменили — он наконец-то бросился к Миле, крутился возле ее ног, наставив ей синяков тяжелым чешуйчатым хвостом, тявкал, словно щенок, и лизал руки хозяйки синим, как чернила, языком.

Наобнимавшись со своим питомцем, Мила решила сразу же отправиться к Гурию — ей не терпелось увидеть его, услышать его голос и убедиться, что чары беспробудного сна, в котором Гурий пребывал последние семь с половиной месяцев, действительно разрушены.

Попрощавшись с Виртом, Мила и Ромка в сопровождении Шалопая вышли из Менгира и пешком направились к Дому Знахарей.

По пути Миле предстояло услышать историю Ромки о колдуне-волкулаке.

Так было написано в записке, которую Вирт тайком всунул мне в руку, когда выходил из Светозариума после объявления приговора.

Я пришел туда раньше и прождал полчаса, потому что он опоздал. Явился в своем жутком желтом пальто — умеет этот парень выделяться из толпы — подошел и сел напротив меня.

— Ты собираешься вытащить Милу? — напрямик спросил я.

Вместо ответа он полез за чем-то в карман, а потом положил на середину стола кольцо. Я сначала не понял, что это, а потом узнал и вытаращил глаза от удивления:

— Чароит профессора Безродного?!

— Не так громко.

Вирт многозначительно покосился на бармена, протиравшего за стойкой помытые стаканы, — больше в баре никого в то время не было.

— Это он? — уже шепотом повторил я.

Вирт взял перстень и спрятал его обратно в карман.

— С помощью этого чароита кто-то убил Некропулоса и погрузил профессора Безродного в беспробудный сон, — сказал он. — Этот «кто-то» — не Мила. Исключено и то, что Некропулос и профессор поразили заклинаниями друг друга, потому что оба они пострадали от одного и того же перстня с временным интервалом в несколько минут. Значит, в доме профессора Безродного в тот день был еще один человек.

Я сразу понял, к чему он клонит.

— Ты хочешь найти его? Настоящего убийцу?

Вирт кивнул.

— И мне нужна твоя помощь.

— Почему моя? То есть я не говорю, что не хочу помочь… Я в лепешку расшибусь, чтобы вытащить Милу из этой истории! Но все-таки, почему?..

— Именно потому, что ты ее лучший друг и готов сделать все, что понадобится, — сказал он. — А еще потому, что мне нужен человек, которого хорошо знает пес Милы.

— Шалопай?

— Мне нужен кто-то, кого ее пес будет слушать и чьи приказы будет выполнять. Он ведь будет делать то, что ты скажешь?

— Да, но…

Я сначала ничего не понимал. Зачем ему Шалопай? А потом вдруг до меня дошло.

— Драконовые псы распознают запах магии! — шепотом воскликнул я. — Шалопай может унюхать магию настоящего убийцы и найти его по следу!

Вирт заулыбался.

— Молодец, правильно догадался.

Тут до меня дошло и кое-что еще.

— Подожди, — сказал я, покосившись на его карман. — А как ты достал перстень? Они его тебе что, просто так дали или?.. Обалдеть! Только не говори мне… Ты его выкрал, точно?!

— Вздор, — спокойно сказал он. — «Позаимствовал в интересах правосудия» — такая формулировка мне больше нравится.

Лицо у него было в этот момент прямо как у Жавеля — важное до оскомины.

— Хм, ладно, как скажешь, — косясь на него со скепсисом, сказал я.

На самом деле мне было все равно, как он достал перстень. Даже если для этого ему пришлось всю Судебную палату телепортировать прямо к чертовой бабушке.

— Я помогу. Шалопай будет меня слушаться, за это ручаюсь. Когда начинаем?

Мы договорились встретиться через час на Главной площади. Он сказал, что ему нужно подготовиться, а мне велел привести с собой Шалопая. Предупредил, чтобы о наших планах я молчал, как рыба.

Ребята в Львином зеве уже знали, что произошло. Все только и делали, что обсуждали решение суда. Никто из меченосцев не поверил во всю эту чушь, все возмущались и говорили, что дело с самого начала было подстроено. Некоторые на полном серьезе собирались идти к Менгиру и митинговать под окнами Триумвирата. Больше всех шумел Берти. Он же и подбивал остальных устроить массовое шествие к Менгиру. Не знаю, чем у них там дело закончилось. Когда я забрал Шалопая и спустился вниз, они еще шумели.

В коридоре меня зацепила Белка.

— Ромка, где ты был и куда опять собрался?!

К ней можно было подключать электроприборы. От переживаний у Белки даже волосы на голове искрились. Ходячее электричество. И еще глаза на пол-лица — не мигают, как будто они от шока застыли вот так, а закрыть она их не может. Вид у нее был — смотреть страшно.

— Хочу выгулять Шалопая, — ответил я.

— Мы разве не должны сию же минуту обсудить, как помочь Миле?!

Я сначала хотел просто послать ее к черту, чтобы отцепилась, но потом посмотрел на нее и испугался. Мне показалось, что она меня живьем съест, если я сейчас что-то не то скажу, — такой бешеной я Белку еще не видел.

— Успокойся, — ответил я. — Шалопая нужно выгуливать. Думаешь, Мила нам спасибо скажет, если мы о нем забудем?

Белка, кажется, немного опомнилась, когда я это сказал.

— Я скоро вернусь, и мы поговорим, ага?

После этого она уже совсем стала похожа на себя. Кивнула, а сказать ничего не может. Взгляд беспомощный… Мне ее даже жалко стало. Так переживать и не знать, чем помочь.

В этот раз Вирт пришел вовремя. И оделся нормально, по-человечески: черная куртка, джинсы. На меня ноль внимания — сразу подошел к Шалопаю.

— Привет, приятель, — сказал Вирт, присев перед Шалопаем на корточки и почесывая его за ухом. — Нам с тобой предстоит очень важное дело. Нужно помочь твоей хозяйке. Сейчас все от тебя зависит. Не подведешь?

Шалопай смотрел на Вирта так, будто понимал, что тот ему объясняет.

— Не подведи, — сказал ему Вирт и поднялся на ноги.

— Что теперь? — спросил я.

Вирт достал из кармана перчатки и, надевая, ответил:

— Сейчас мы отправляемся в Плутиху — к дому профессора Безродного. Это единственное известное нам с тобой место, где настоящий убийца Некропулоса побывал наверняка. Вот оттуда и начнем. Время терять не будем — я смогу телепортировать нас троих. Нужно только найти безлюдное место, откуда это можно будет сделать.

Он поднял глаза и посмотрел на меня так, как будто сомневался в чем-то.

— Что?

— Ты еще можешь передумать.

— С какой стати?

— Быстро мы не управимся. Скорее всего, сегодня вечером ты не сможешь вернуться в Львиный зев.

— Ты серьезно думаешь, что меня это волнует? Какое-то там наказание за нарушение правил… когда моего лучшего друга завтра отдадут ордалиям?!

Он задумчиво хмыкнул.

— Дело не только в наказании. Это может быть опасно.

Этим он меня по-настоящему разозлил.

— Младший Дум я уже закончил. За себя постоять могу. Мы идем или как? Сам сказал, что тебе нужна моя помощь. Вроде как теперь немного поздновато говорить об опасности?

Он со смехом фыркнул.

— А ты с характером… Хорошо, отговаривать больше не буду.

Тут на меня навалилось воспоминание. Стою — не могу пошевелиться.

— Что с тобой? — спросил Вирт, заметив, что я не иду за ним. — Неужели все-таки испугался?

Я покачал головой. В этот раз даже обидеться не смог, хотя стоило бы.

— Нет, тут другое…

— Что?

— Я вспомнил одного парня. Он тоже был эльфом. Мы с ним… и с Милой… точно так же тайком отправились в одно место. Он тоже сначала вроде как отговаривал, а потом… как будто решил — будь что будет.

Вирт смотрел на меня озадаченно. Я думал, не удивительно, он же, наверное, не знает, о ком я говорю. Но потом он пожал плечами и сказал:

— Эльфы склонны к авантюрам.

— Он… тот парень… он умер тогда.

Вирт усмехнулся.

— Я не умру, не беспокойся. Если идешь со мной, то лучше поторопись. Каждая минута дорога. Ордалии ждать не будут. Твоему лучшему другу нужна помощь — не забывай об этом ни на секунду.

Потом он вдруг помедлил и добавил:

— А тот парень поступил правильно. То, что он сделал… будут помнить многие поколения эльфов. Умереть, чтобы остаться живым на века, — определенно стоит.

Тут я понял, что Вирт знал, о ком я говорил, — все знал о Горангеле.

Как он и обещал, мы перенеслись в Плутиху с помощью телепортации. Я не знаю, что и как сделал Вирт, но перемещения в пространстве я совсем не почувствовал. Только что стоял в каком-то переулке недалеко от Главной площади, и вот я в Плутихе, а прямо напротив — дом профессора Безродного.

Когда мы подошли к калитке, Вирт достал перстень с чароитом и протянул мне.

— Нужно, чтобы пес взял след убийцы. Для начала он должен узнать запах магии, которая прошла через этот перстень. У того, кого мы ищем, наверняка есть убежище. Вполне вероятно, что в день убийства отсюда он направился прямо в свое логово. Но даже если я ошибаюсь и это не так… У меня есть причины считать, что этот человек был здесь не один раз. А значит, след от этого дома к его убежищу здесь есть почти наверняка.

Я посмотрел на дом. Жуткое место. Лес нависает, словно сожрать хочет. А сам дом похож на привидение. Это место хочется десятой дорогой обходить. Как профессор целый год здесь жил?

Я позвал Шалопая — тот уже все разведал вокруг и даже зачем-то полаял на дверь, как будто требовал его впустить. Профессор часто подкармливал его овсяным печеньем — вот он и вспомнил, наверное. Захотел угощения.

— Почему ты решил, что убийца сюда часто приходил? — спросил я Вирта.

— Сны Милы, — ответил он. — Она рассказала, что последние несколько месяцев ей снился один и тот же сон: заброшенный дом в лесу и волк. А сын прежнего хозяина вот этого дома — оборотень.

— Думаешь, это как-то связано?

Вирт пожал плечами.

— Я не верю в совпадения.

Подбежал Шалопай. Я наклонился и приблизил ладонь с кольцом к морде драконьего пса. Сказать ему я ничего не успел. Как только камень оказался слишком близко к носу Шалопая, тот оскалил клыки и зарычал. Янтарные глаза как будто налились кровью. Впервые в жизни Шалопай заставил меня занервничать. Я всерьез испугался, что он может отхватить мне руку — ту, в которой у меня было кольцо.

— Не дергайся, — предупредил Вирт. — Не делай резких движений. Кажется, я оказался прав.

— Ты о чем, черт возьми? — разозлился я; у меня от испуга даже лоб испариной покрылся. — Никогда его таким не видел!

— Я могу ошибаться, но, кажется, он учуял запах оборотня.

— Ч-чего?! Рядом оборотень?!

— Нет. Перстень пахнет оборотнем.

— Ты что хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что драконовые псы создавались магами как охотники на оборотней. Ненависть к оборотням у них в крови.

Шалопай приблизил оскаленную морду ближе к моей руке — расстояние осталось меньше сантиметра. Из его пасти доносился утробный рык. Сейчас это была не та милая, добродушная псина, к которой я привык. Это был зверь — опасный и лютый.

— Ты дал ему понюхать перстень — и он впал в ярость, как будто учуял запах оборотня. А значит…

— Значит, этим перстнем владел оборотень?

— Верно.

— Но это же профессора Безродного перстень! Он что, оборотень?!

— Нет, он ни при чем, — ответил Вирт. — Прикажи Шалопаю искать. Он тебя знает, должен послушать.

— Да он сейчас не в себе! — сквозь зубы процедил я, стараясь незаметно отодвинуть руку от оголенных клыков Шалопая. — Не станет он меня слушать!

— Прикажи. Если он не послушает тебя, то меня не станет слушать и подавно. Меня он не знает. Приказывай. Ты же, вроде, ручался, что он будет тебя слушать.

Я едва ли не зубами заскрипел от злости на подначки этого эльфа. Потом сосредоточился на своем голосе — он не должен был дрогнуть.

— Шалопай, хозяин этого запаха… — Пес зарычал громче, полыхнув на меня бешеными глазами. — Найди его! Искать, Шалопай!

Он словно понял меня: отошел и направился в сторону дома. Опустив нос к земле, Шалопай искал нужный запах. Его ярость никуда не делась, а словно ушла внутрь, стала осознанной и целенаправленной. Возле крыльца Шалопай остановился. Воздух вокруг дома словно завибрировал от рычания драконового пса. Из его пасти вырвался хриплый лай, и Шалопай сорвался с места.

Ни я, ни Вирт даже не удивились, когда пес бросился в лес. Поначалу он почти бежал, и нам приходилось прикладывать усилия, чтобы успевать за ним. Но уже через четверть часа, когда лес вокруг нас сгустился, Шалопай перешел на шаг.

Около часа или даже больше мы следовали за драконовым псом молча. Разговаривать не хотелось. Чем глубже в лес мы продвигались, тем больше казалось, что он проглатывает нас, как будто это вообще не лес, а утроба огромного монстра.

Вскоре стемнело. Я несколько раз споткнулся о какие-то коряги и, плюнув на все, зажег свет своего сапфира. Вирт шел следом за мной.

— Почему ты идешь в темноте? Не хочешь зажечь свет перстня?

— У меня нет перстня. Эльфам не нужны магические проводники. Наша магия служит нам без них.

— Может, ты и в темноте видишь? — попытался сострить я. — Как кот. У тебя тотем, случайно, не кот?

Сзади раздался короткий смешок.

— У эльфов нет тотемов. В отличие от магов-людей, эльфы не способны превращаться в животных. Даже укус оборотня в этом смысле для меня не опасен. Человек, укушенный волкулаком, с первым полнолунием и сам станет оборотнем. Эльфам это не грозит — у нас что-то вроде иммунитета к ликантропии.

— Ничего, если я не буду тебе завидовать? — спросил я. — То есть… что в оборотня не превратишься, это, конечно, удобно, но… Не иметь тотемного животного… грустно как-то.

Вирт промолчал.

— А какой тотем у тебя? — спросил он через минуту.

— Пес.

— Хм, теперь понятно, почему ты так легко находишь общий язык с Шалопаем.

— На что это ты намекаешь?

— Ни на что, не ершись. А теперь предлагаю помолчать. Возможно, то место, которое мы ищем, уже близко. Нам надо бы вести себя как можно тише.

Но Вирт ошибся. Прошло не меньше трех часов, прежде чем Шалопай наконец привел нас к логову оборотня.

Эта развалюха выглядела еще хуже, чем дом профессора Безродного. Откровенно говоря, кучу трухлявой древесины, на которой каким-то чудом держалась крыша, даже домом назвать было сложно. Казалось, жалкое строение еще не рухнуло только потому, что прислонялось к широкому стволу старой сосны.

Свет в доме не горел, но здесь, на прогалине, где стоял дом, было светлее, чем в чаще леса. Можно было видеть очертания крыши, окон и входной двери.

— Как ты думаешь, он там, внутри? — шепотом спросил я Вирта.

— Не исключено, — ответил он.

Шалопай возле моей ноги издавал тихое, приглушенное рычание.

— Он чует оборотня?

— Не обязательно. Похоже, это действительно логово оборотня, а значит, его запах здесь всюду. Для Шалопая это место, должно быть, провоняло запахом волкулака.

— Что будем делать?

— Сначала осмотримся.

— Шалопай, иди рядом, — велел я псу.

Мы подошли к дому. Изнутри не доносилось никаких звуков. Казалось, что дом стоит пустой. Лес вокруг нас тоже молчал. Хоть бы где-то рядом птицы всполошились или одинокая пичуга вспорхнула с ветки, сучок треснул бы или какая-нибудь мелкая живность звук подала — ну хоть что-нибудь. Такая тишина кругом стояла, словно на много миль вокруг этого дома все вымерло.

Дом смотрел на нас слепыми глазами — все окна, кроме чердачного, были заколочены досками. Дверь была закрыта, но не на замок — замка не было вообще. Вирт знаком показал, что нам нужно обойти дом с разных сторон. Я и Шалопай двинулись в одну сторону, сам Вирт пошел в противоположном направлении.

Чтобы обойти вокруг дома, хватило пары минут. С моей стороны торец дома зарос кустарником, и я на всякий случай проверил, не прячется ли там кто.

— Окна заколочены со всех сторон, — тихо произнес Вирт, когда мы встретились у высокой сосны за домом. — Вход в дом есть только с фасада. Если оборотень сейчас внутри, то ему от нас не уйти.

Мы вернулись к крыльцу. Вирт подошел к двери и, осторожно взявшись за ржавую скобу, потянул ее на себя. Поверх его плеча я заглянул внутрь — кромешная тьма, ни зги не видно.

Вирт неожиданно вскинул руку. От его пальцев оторвались яркие сполохи, и внутрь дома хлынула волна света. Когда она исчезла, дом изнутри продолжал приглушенно светиться, словно сквозь пол и стены просачивалось желтое сияние.

— Хм, неплохо.

— Спасибо. Теперь можем идти. — Он на секунду задержался на пороге. — Запомни самое главное: если мы его найдем — не позволяй Шалопаю сразу укусить его.

— Это еще почему?

— Просто сделай, как прошу. Это важно.

— Сделаю, если важно, — недовольно проворчал я. — Но мог бы и объяснить нормально.

— Объяснения потом.

Мы вошли в дом, миновали коридор и оказались в довольно просторной комнате. Здесь почти не было мебели. Возле стены справа прямо на полу было расстелено что-то вроде постели: матрас, стеганое одеяло, подушка. На подоконниках заколоченных окон стояла пара мисок и деревянных чашек. На спинке стула в углу комнаты висело что-то черное и бесформенное. Тот, кто жил здесь, не думал об удобствах. Это место служило лишь прибежищем.

Вирт подошел к подоконнику и взял в руки чашку. Потом резким движением выплеснул прямо на пол остатки жидкости.

— Он был здесь совсем недавно. Содержимое чашки еще теплое.

Я огляделся, заметив лестницу на чердак.

— Или он до сих пор здесь.

Шалопай подошел к расстеленной на полу постели, вытянул шею и, утробно зарычав, оскалил клыки.

— Я пойду проверю чердак.

— Стой!

Я даже не заметил, как Вирт оказался рядом и схватил меня за предплечье.

— А вот геройствовать не надо. Стой здесь и жди. На чердак пойду я.

Он подошел к лестнице и начал подниматься наверх. Мне пришлось злиться молча — для споров место было неподходящее. Прислушиваясь к едва слышным шагам с чердака, я одновременно следил за Шалопаем. Драконий пес двигался вдоль стены и сосредоточенно обнюхивал ее.

Наверху что-то грохнуло. Я дернулся, уже собираясь рвануть на подмогу, но никакого шума не последовало — вновь послышались тихие шаги Вирта и скрип половиц.

— Вот блин! — яростным шепотом выругался я, злясь, что этот чертов эльф заставил меня понервничать. — Да что он там делает?!

Через минуту он спустился.

— На чердаке никого.

— Значит, его здесь нет. Что теперь? Будем ждать?

Вирт подошел к постели, присел на корточки и откинул стеганое одеяло. Потом поднял подушку и отбросил в сторону.

— Что ты делаешь?

— Ищу, — ответил он, заглядывая под матрас.

Я закатил глаза к потолку, пытаясь подавить раздражение. Спрашивается, зачем он меня брал с собой, если все делает сам и ничего не объясняет?

— Если скажешь, что ищешь, может, я помогу?

Вирт, встал с корточек и повернулся ко мне лицом.

— Здесь ничего нет. А если действительно хочешь помочь, то я ищу…

Я так и не услышал, что он сказал, потому что за его спиной вдруг ожил самый худший ночной кошмар.

— Вирт, сзади!

Огромная темно-бурая туша выпрыгнула прямо из стены. Зверь был величиной с медведя, но выглядел как волк. Ярко-красные глаза полыхали пламенем, а от глаз к спине тянулись две широкие полосы белой шерсти. Распахнув пасть с громадными клыками, он оглушительно заревел и бросился прямо на Вирта.

Рядом раздалось рычание Шалопая. Я быстро глянул на него, заметил налитые кровью глаза и ощеренную пасть и едва успел остановить его, вспоминая поручение Вирта — не дать Шалопаю укусить оборотня.

— Стоять, Шалопай! Стоять!!!

Шалопай дернулся, зыркнул на меня своими красными глазами, зло зарычал в мою сторону, но все же послушался и остался на месте, не переставая рычать и лаять незнакомым низким голосом.

В этот момент истошно закричал Вирт. Я повернулся — от увиденного кровь застыла в жилах. Огромный зверь нависал над Виртом, прижав его к полу. В своей пасти он сжимал плечо Вирта. Громадные оголенные клыки были окрашены кровью.

— Тенетаргиум! — заорал я во все горло, направив на оборотня свой перстень.

Из сапфира тотчас вылетела серебряная сеть и стремительно понеслась к зверю. Оборотень завыл, когда сеть упала на его спину, словно врастая в шерсть.

Вирт воспользовался моментом — он вскинул руку, и в его ладони вдруг появился сияющий шар. Свет от шара словно поглотил морду оборотня. По-прежнему связанный путами серебряных нитей, тот с ревом отпрянул — как будто его глаза опалило огнем.

Из пальцев Вирта вырвалась еще одна серебряная сеть — в несколько раз больше моей. Оборотень снова завыл, когда сеть сомкнулась вокруг его огромного тела, и яростно забился на дощатом полу. Волчий вой и рычание сменились человеческим криком и хрипами, а огромная звериная туша прямо на глазах трансформировалась в худое и нагое мужское тело.

Длинноволосый мужчина лежал на полу, скрюченный и опутанный серебряными сетями. Он тяжело дышал, из горла вырывались звуки, похожие на рычание. Спустя несколько секунд единственным напоминанием об огромном монстре, напавшем на Вирта, были две тянущиеся от висков седые пряди в волосах мужчины.

Вирт встал на ноги, морщась и держась за плечо.

— Пятикурсник, умеющий создавать Серебрянку? — через силу улыбаясь, сказал он мне. — Это впечатляет.

— Проще простого, — ответил я.

Вирт, склонив голову, устало засмеялся.

— Ты как?

— Жить буду.

Он положил одну руку поверх раны на плече и прикрыл глаза. Плечо окутало слабым желтым сиянием, которое уже через несколько секунд исчезло.

— Это остановит кровотечение. Об остальном придется позаботиться потом.

Вирт сделал несколько шагов прямо по расстеленному на полу матрасу и подошел к стене. Протянул руку — его пальцы прошли сквозь стену.

— Магический проход. Как предусмотрительно…

Потом он двинулся в сторону распростертого на полу мужчины. Шалопай в тот же миг издал предостерегающий рык и всем корпусом подался вперед, словно хотел броситься на человека-оборотня.

— Придержи его, — бросил мне Вирт.

— Стоять, Шалопай! — приказал я, и драконий пес, словно нехотя, остался рядом со мной.

Вирт подошел к длинноволосому, стал возле его ног и сказал ему:

— Видел, что к тебе гости, позволил войти, а потом и сам сунул сюда свою волчью морду. О чем ты думал?

Вирт презрительно хмыкнул.

— Дай догадаюсь. Решил, что ужин сам к тебе в пасть пожаловал?

Длинноволосый уставился на Вирта так, словно хотел испепелить его взглядом.

— Твоя кровожадность тебя погубит, Горерад Серый, — сказал Вирт. — Тебя ведь так зовут, я не ошибся?

— Ты бы лучше о себе думал, человек, — низким голосом прохрипел оборотень. — Мой укус превратит тебя в такого же, как я. В первое же полнолуние.

Вирт спокойно ему улыбнулся и рукой откинул назад волосы, демонстрируя остроконечные уши.

— Нельзя так потворствовать своей звериной сущности, волкулак. Слепая жажда крови настолько притупила твой нюх, что ты даже не смог по запаху отличить эльфа от человека.

Длинноволосый яростно зарычал, не раскрывая рта, словно до сих пор находился в волчьем обличье.

— Это ты убил некроманта, волкулак? — спросил Вирт.

— С чего ты решил, что я буду разговаривать с тобой, эльф? — осклабился оборотень.

— Будешь, — заверил его Вирт. — Иначе вот этот парень за моей спиной прикажет своему четвероногому другу вонзить в тебя клыки. Ты ведь, конечно, знаешь, что укус драконьего пса смертелен для таких, как ты?

Я только в этот момент понял, почему Шалопаю нельзя было позволить укусить волкулака, ведь тот нужен был живым, чтобы рассказать правду об убийстве Некропулоса. А вот оборотень, судя по всему, прекрасно знал о способностях драконьих псов. Он сверкнул полубезумными глазами в мою сторону.

— Это не его пес, а девчонки. Он никого не будет слушать, кроме нее.

— Думай головой, волкулак. Как, по-твоему, мы здесь оказались? Пес привел нас сюда, подчиняясь приказам этого парня. Так что тебе лучше поверить, что я говорю правду. Это может сохранить тебе жизнь.

Однако Горерад Серый оказался упертым.

— Блефуешь, эльф. Ты ведь законник, ты не сможешь натравить на меня пса.

— Ты глуп, волкулак, — улыбнулся Вирт. — Неужели ты настолько плохо соображаешь в человеческом облике, что не видишь даже очевидного? Единственная причина, по которой пес до сих пор не бросился на тебя, это то, что ему не позволяют.

Шалопай издал короткий рык, словно подтверждая слова Вирта. Но оборотень ответил упрямым молчанием.

— От тебя нет никакого толку.

Вирт отошел от скрюченного на полу человека и кивнул мне.

— Отпускай его.

Я удивился, но у Вирта было такое лицо, будто он знает, что делает. Шалопай сверкал налитыми кровью глазами в сторону оборотня и в нетерпении топтался на месте.

— Вперед, Шалопай! — воскликнул я. — Нападай!

Словно только этого и дожидаясь, драконий пес сорвался с места и бросился на волкулака Тело Горерада Серого было нагим и беззащитным, но даже будь он в одежде, его бы это не спасло. Он успел только перевернуться на спину, пытаясь отслониться от несущейся на него гибели. Шалопай был уже в шаге от оборотня, когда тот, таращась на пса огромными от ужаса глазами, издал громкий и отчаянный вопль и вдруг… исчез.

Не знаю, кто удивился больше: я или Шалопай. Драконий пес сначала закрутился на месте, прижав нос к полу, словно пытаясь выяснить, куда сбежала его жертва, потом резко подскочил. Его тело натянулось струной, готовое снова броситься на оборотня, будто Шалопай обнаружил пропажу. Я повернул голову и застыл, увидев Горерада Серого, вжавшегося в угол в другой стороне комнаты.

— Останови его! — крикнул мне Вирт.

Дважды говорить не пришлось. Я уже видел, что Шалопай стремительно несется на волкулака, рыча от ярости.

— Стой, Шалопай! Стоять!!!

Драконий пес остановился, тут же дернулся к оборотню и опять повернул назад.

— Стоять, Шалопай!

Пес, словно танцуя на четырех лапах, собачьих и драконьих, заскулил, жалуясь, что ему не позволяют добраться до его добычи.

— Это ты сделал? — спросил я Вирта.

— Простая телепортация в пространстве, — невозмутимо ответил Вирт, приближаясь к Горераду Серому.

Тот выглядел так, словно одной ногой уже побывал на том свете: белый, как смерть, глаза вот-вот повылазят из орбит, трясется весь.

— В следующий раз я этого не сделаю, — склонившись над ним, пообещал Вирт.

— Будь ты… проклят… эльф… — хрипло пробормотал волкулак.

— Ты убил некроманта? — игнорируя проклятие, настойчиво спросил Вирт.

Горерад Серый на секунду закрыл глаза, сглотнул слюну, так что кадык подскочил до подбородка, и ответил:

— Я. Это я убил некроманта.

— Зачем? — спросил Вирт.

Оборотень, не открывая глаз, покачал головой:

— Убей — этого не скажу.

Вирт какое-то время молчал, глядя на вжавшегося в угол голого мужчину.

— Черт с тобой, можешь не называть причин, — наконец сказал он и спросил: — Ты подменил перстни?

Горерад Серый кивнул.

— Где они?

— Магический проход. Внизу. Справа.

Вирт стремительно выпрямился и подошел к развороченной постели оборотня. Снова прошелся по матрасу, присел и засунул руку прямо в стену. Пошарил там и через десять секунд вытащил руку обратно. Когда он разжал кулак, я увидел на его ладони несколько перстней. В четырех были черные камни, а в одном — сиреневый.

Вирт усмехнулся.

— Еще один чароит. Теперь все понятно.

Он поднялся на ноги и вернулся к оборотню. Перстни Вирт спрятал в карман своей куртки. Потом он щелкнул пальцами и на ближайшем подоконнике появились свиток пергамента, перо и чернильница. Все это Вирт взял в руки и положил перед Горерадом Серым.

— Пиши.

— Что?

— Признание в убийстве некроманта, — ответил Вирт. — Заодно напиши, что ты сделал с Гурием Безродным. И не забудь упомянуть про перстень с чароитом. Ведь он принадлежит тебе, верно?

Через десять минут Горерад Серый отбросил в сторону перо. Вирт поднял с пола пергаментный лист и внимательно прочитал. Потом свернул его в трубочку и сунул за пазуху.

— Как ты попал в дом Гурия Безродного?

Оборотень криво ухмыльнулся.

— Это мой дом. Он принадлежал моему отцу и должен был принадлежать мне.

— Меня не интересуют твои обиды на закон, волкулак, — хладнокровно произнес Вирт. — Ты не понял вопрос?

Изо рта Горерада Серого вырвался короткий рык — видимо, он настолько сросся со своей волчьей сущностью, что уже не способен был избавиться от нее даже в облике человека.

— В доме есть потайная комната. Туда ведет магический проход, такой же, как здесь. В Троллинбурге никто лучше меня не умеет создавать такие ходы. В комнате спрятан мой портрет. Это Порог Темперы. Я проникал в дом с его помощью.

Вирт вежливо улыбнулся ему.

— Я думаю, новый хозяин этого дома теперь позаботится о том, чтобы этот портрет был уничтожен.

Я тем временем подошел к Шалопаю и осторожно положил руку ему на загривок. Пес прорычал, не раскрывая пасти и не поворачивая головы в мою сторону.

— Эй, не обижайся. Зачем тебе этот кусок прогнившей волчатины? Вернемся домой — насыплю тебе целую миску овсяного печенья, идет?

Шалопай шевельнул ушами и поелозил хвостом, мол, ловлю на слове, но на меня взглянуть так и не изволил — его взгляд по-прежнему был прикован к оборотню.

Вирт подошел к стулу — единственному предмету мебели в этом доме — снял со спинки бесформенную черную тряпку и бросил волкулаку.

— Одевайся. Мы возвращаемся в Троллинбург.

В этот раз Вирт телепортировал четверых, но, кажется, разницы он даже не почувствовал. Из полуразвалившейся лачуги, в которой прятался Горерад Серый, мы вмиг перенеслись прямо в холл Менгира.

Когда Ромка закончил свой рассказ, они уже подошли к Дому Знахарей. Над конусообразной крышей круглой и толстой, как бочка, башни сбились плотной периной облака.

— Так вот что случилось с его плечом, — произнесла Мила. — Значит, укус оборотня для Вирта всего лишь «незначительная бытовая травма»?

Ромка усмехнулся.

— А он ничего. Хоть ему и семьдесят с чем-то там… Совсем не похож на наших учителей или на Велемира. Он мне напомнил… — Ромка запнулся, потом договорил: — Наших кураторов. Как будто он старше, но не намного.

Миле на секунду показалось, что Ромка хотел сказать что-то другое, но в последний момент передумал.

— Значит, тебя окончательно оправдали? — спросил он.

Мила кивнула.

— Поверить не могу, что этот кошмар закончился. — Она на мгновение с силой зажмурила глаза, пытаясь отделаться от внезапно сжавшего ее внутренности холода. — Надеюсь, я никогда больше не увижу ордалий. Никогда.

Почувствовав теплое прикосновение, Мила открыла глаза. Ромкина рука лежала у нее на плече.

— Все на самом деле закончилось.

Под взглядом друга, проникнутым поддержкой и уверенностью в произнесенных словах, Мила глубоко вздохнула и через силу заставила себя кивнуть.

— Кстати, а когда ты научился использовать Серебрянку? — удивленно спросила она Ромку. — Мы это только на восьмом курсе учить будем, кажется.

Он прищурился, скорчив смущенную мину.

— Ты как-то рассказывала, как профессор Безродный и Гарик поймали оборотня во время Соревнований. Ну, я… нашел в книге нужное заклинание, попрактиковался немного… Вот уж не думал, что мне действительно это скоро пригодится.

Мила улыбнулась.

— Это спасло Вирту жизнь.

Ромка кивнул и сразу же тряхнул головой, словно выбрасывая из головы какие-то пугающие картины.

— Слушай, а откуда Вирт знал, что Шалопай будет меня слушаться? — удивленно нахмурился он.

Мила на секунду задумалась.

— Кажется, я догадываюсь. У него есть дар: распознавать способности других людей. Наверное, он почувствовал в тебе что-то такое, из-за чего решил, что Шалопай будет тебя слушать.

Ромка озадаченно качнул головой.

— Знаешь, я ведь половину не понял из того, что там происходило, — сказал он. — Ты мне еще много чего должна объяснить. Идет?

— Идет, — легко согласилась Мила. — Но не раньше, чем навещу Гурия. Я должна увидеть его. Мне необходимо убедиться, что он вернулся из этого бесконечного сна, что с ним действительно уже все в порядке. Ты со мной?

Мила уже сделала несколько шагов в сторону главного входа Дома Знахарей, но, обернувшись, заметила, что Ромка остался стоять на месте. Он сдержанно кашлянул и, нахмурившись, отвел взгляд.

— Ты не пойдешь, верно? — с тяжелым вздохом догадалась Мила. — Ты все еще в обиде на него? В обиде за то, что он сделал много лет назад?

Ромка улыбнулся. Улыбка вышла одновременно ироничной и извиняющейся.

— Я просто обещал Шалопаю, что накормлю его овсяным печеньем, как только мы вернемся домой. Оборотня он так на вкус и не попробовал, так что…

Шалопай при словах «овсяное печенье» зашелся лаем.

— Ну вот! Видишь? Обещания надо выполнять, правильно?

Шалопай схватил Ромку зубами за штанину джинсов и потащил за собой. Лапшин напоследок беспомощно развел руками, и они ушли. Мила, скептически изогнув бровь, несколько секунд смотрела им вслед.

— Что-то я не поняла, — вслух пробурчала она. — Это вообще мой пес или чей?

Затем снова вздохнула и поспешила к Гурию.

Не успела Мила войти в палату Гурия, как тут же очутилась в знакомых объятьях Акулины.

— Ну наконец-то! — Карие глаза Акулины разглядывали ее с беспокойством. — Как ты? Тебя оправдали? Утром здесь была Платина…

— Со мной уже все хорошо, — с показной беспечностью перебила Акулину Мила. — Все нормально. Меня оправдали и отпустили. А как Гу…

Отстранившись от Акулины, Мила глянула поверх ее плеча.

— Гурий!

На Милу с улыбкой смотрели серо-зеленые глаза. Гурий все еще был в постели, но уже не лежал, а сидел, подложив под спину подушку. Он выглядел бодрым и жизнерадостным. Мила стояла на месте и глупо улыбалась.

— Прекратите смотреть на меня, как на новогоднюю елку, — со смущенной улыбкой произнес Гурий. — Для меня это выглядит странно. Это все равно что… как будто я лег спать, проснулся, а все почему-то мне чертовски рады. Я чувствую себя не в своей тарелке, честное слово. Прекратите это.

Акулина рядом с Милой вздохнула и неодобрительно покачала головой.

— Почти восемь месяцев… Ты спал почти восемь месяцев, соня.

— Наверное, теперь у меня будет бессонница, — с озабоченным видом отозвался Гурий.

Они с Акулиной улыбнулись друг другу, и Мила отвела взгляд, чувствуя себя так, будто она подглядывает за чем-то личным.

— Ну что ж! — воскликнула вдруг Акулина. — Раз у вас обоих теперь все в порядке, то я вас оставляю. Зельеварение никто не отменял, а я и так две пары уже прогуляла.

Она вдруг с тревогой посмотрела сначала на Гурия, потом на Милу.

— Присмотрите тут друг за другом, пока меня не будет, хорошо? — серьезно попросила она. — Никаких больше беспробудных снов, судов, ордалий и тому подобного. Я не шучу.

Когда за Акулиной закрылась дверь, Мила повернулась к Гурию.

— Ордалии? — вопросительно произнес он; выражение лица у него теперь было серьезное, хотя в уголках глаз все еще задержалась улыбка.

Мила подошла и села на край постели Гурия, украдкой разглядывая его. Болезненная бледность исчезла, кожа уже не казалась прозрачной, вот только…

— Почему ты не встаешь? — спросила она.

— Я спал восемь месяцев, и мои ноги обленились — не ходят. Это временно, скоро нормализуется. — Он посмотрел Миле в глаза. — Утром я виделся с Платиной Мендель. Это она принесла антизаклятие для чар сна-привратника. Твой Защитник передал ей нужное слово с помощью телепатии и попросил узнать у меня пароль к моему перстню.

— Да, Вирт говорил об этом.

Гурий ненадолго прикрыл веки и потер лоб, словно у него болела голова.

— Платина вкратце рассказала мне, что здесь происходило, пока я спал. Смерть Некропулоса и это обвинение против тебя…

Он поднял глаза на Милу — от улыбки в его взгляде уже не было и следа.

— Туго тебе пришлось?

Мила пожала плечами.

— Если бы не Вирт, все было бы намного хуже. Он и Ромка… они нам обоим помогли: и тебе, и мне.

Гурий положил руку на плечо Милы, по-прежнему глядя на нее серьезными глазами.

— Твой Защитник, он… успел до суда ордалий?

Мила на миг зажмурилась и тряхнула головой.

— Они только начали, когда он вызволил меня оттуда.

Гурий помрачнел.

— Если бы я только не ошибся, выставляя щит… — подавленно произнес он. — Я не ожидал, что он подошлет ко мне некроманта. Если бы я поставил тогда правильный щит, тебе бы не пришлось пройти через это.

— Гурий…

С тяжелым вздохом он покачал головой, откидываясь спиной на подушку.

— Ордалии… я тоже мог с ними встретиться.

Мила непонимающе округлила глаза, глядя на Гурия.

— Терас, — пояснил он. — За то, что случилось с Терасом.

Какое-то время Мила молчала. Она вспомнила выражение Ромкиного лица, когда они расстались у Дома Знахарей: неодобрение, даже осуждение, и еще — обида, словно его обманули.

— Но вы ведь… — задумчиво произнесла она. — На самом деле вы ведь не собирались всерьез причинять ему вред. Ведь так?

— Мы и представить себе не могли, что выйдет из нашего развлечения, — усталым голосом ответил Гурий. — Это была шутка. Необдуманная и жестокая, но шутка. Что касается меня… Терас казался мне нелепым, смешным и слабым той неприятной слабостью, которой боишься заразиться. А кроме того… Имея в друзьях такого, как Лукой, постоянно будешь чувствовать желание показать себя если не лучше, то, по крайней мере, не хуже. Мы все время соревновались друг с другом. Лукой превосходил меня почти всегда и почти во всем. Но я все равно не хотел уступать, не хотел, чтобы меня считали кем-то вроде его оруженосца. А Терас… ему просто не повезло, он оказался у нас на пути.

Зато после того, что произошло с ним, для меня жизнь перестала быть игрой. Я испытывал ужас от случившегося по моей вине. Но это не отменяло того, что за свои поступки надо отвечать. Состоялся суд. Обвинитель пылал негодованием и был полон решимости добиться для нас троих максимальной меры наказания — встречи с ордалиями. Но недооценил наших с Лизой родителей.

Сначала они устроили так, чтобы суд проходил за закрытыми дверями во избежание шумихи. Потом просветили нас, всех троих, что такое ордалии, чтобы мы вели себя тише воды, ниже травы и не мешали им решать проблему. Так говорил отец — «решать проблему»… И мы действительно присмирели, потому что… испугались. Слишком хорошо поняли все об ордалиях. Если бы под судом оказался только Лукой, ему пришлось бы туго. У него не было такой защиты. Зато наши с Лизой родители были очень влиятельными людьми. У нас был лучший Защитник, которого только можно было найти в Троллинбурге в то время, но, подозреваю, были и другие обстоятельства, решившие исход дела: родительские связи в Судебной палате, возможно, даже подкуп. Этого я никогда уже не узнаю.

Суть в том, что нам назначили условный срок наказания и обязали наших родителей выплатить материальную компенсацию пострадавшей стороне. По окончании судебного разбирательства Терас стал обеспеченным человеком. Я слышал, он уехал на эти деньги за границу после окончания Думгрота. Кажется, в Италию. Если бы он остался там, Лиза была бы жива. Но он вернулся.

Мила молча слушала, не зная, что сказать.

— Жизнь несправедлива, — вымученно улыбнулся Гурий. — Мы заслуживали попасть под суд ордалий, но избежали наказания. А ты была наказана ни за что.

— Гурий…

— Я надеюсь, когда-нибудь ты сможешь забыть то, что произошло с тобой сегодня, — с горечью в голосе сказал он. — И простить меня, что я это допустил.

— Перестань себя винить, — недовольно нахмурилась Мила. — Виноват Многолик, a не ты. Это ведь он за всем стоит.

Гурий, тяжело вздохнув, покивал головой, потом с ожесточением в голосе произнес:

— Он.

Его глаза посмотрели на Милу.

— Расскажи мне все, что произошло после вынесения приговора.

Мила кратко пересказала о событиях этого утра. О суде ордалий она упомянула лишь вскользь, зато детально остановилась на сцене с Жавелем и Мстиславом, которая предшествовала ее встрече с ордалиями. Не сдерживаясь, Мила поделилась с Гурием своими подозрениями насчет Мстислава, и даже, сделав скачок на несколько месяцев назад, рассказала о своем визите к Мстиславу, когда он в ее присутствии выпил «Паутину мысли».

— Мстислав… — задумчиво произнес Гурий, когда Мила закончила свой рассказ. — Если он принимает «Паутину мысли», то просто не может находиться под чьим-то влиянием. Однако представить себе, что Мстислав по своей воле помогает Лукою… — Гурий покачал головой. — Это кажется невероятным. Мстислав стал Владыкой еще до моего рождения. Его преданность Триумвирату как органу власти всегда была вне всяких сомнений. До сих пор он считался человеком, который будет сохранять верность закону даже в ущерб себе.

— Ты хочешь сказать, я ошибаюсь? — нахмурилась Мила.

Гурий озадаченно покачал головой.

— Нет, боюсь, не ошибаешься, — сказал он. — Из твоего рассказа я и сам вижу, какую роль сыграл в этом деле Мстислав, но… Я не нахожу объяснений этому. Не понимаю, что им движет. За счет чего Лукою удалось вынудить Мстислава действовать в его интересах?

— Ты все еще говоришь о принуждении, — заметила Мила. — Но Мстислав не похож на человека, которого к чему-то принуждают.

Мила помолчала, перебирая в памяти свои встречи с Мстиславом и, помрачнев, сказала:

— Мне кажется, он ненавидит меня.

Гурий недоуменно пожал плечами.

— Какие у него причины тебя ненавидеть? До недавнего времени вы даже не встречались.

— Не встречались, — негромко подтвердила Мила, не выходя из раздумий. — Я впервые увидела его возле руин Харакса, в тот день, когда Гарик…

Мила замолчала, одновременно перехватив обеспокоенный взгляд Гурия.

— Кстати, о руинах Харакса, — вдруг сказал он. — Примерно через час после пробуждения я получил мысленное сообщение. Посредством телепатии со мной связался один из боевых магов, отправившихся в Харакс еще прошлой весной. Он сообщил, что у них важные сведения. Я жду его с минуты на минуту.

— Они что-то нашли? — насторожилась Мила.

Гурий неопределенно качнул головой.

— Пока не знаю, но предполагаю, что вернулись они не с пустыми руками. Велемир назначил меня ответственным за экспедицию в Харакс, поэтому по возвращении они должны доложить мне о результатах. Мы с тобой, похоже, будем первыми, кто узнает новости.

В этот момент в дверь постучали.

— А вот, кажется, и он.

Вошедший в палату человек в первый момент поразил Милу своим видом. Наверное, все дело было в том, что на фоне освещенной дневным светом комнаты, со светлыми стенами и белыми покрывалами на постели, он казался живым воплощением ночи: темная запыленная накидка на плечах, длинные, собранные сзади в хвост черные волосы, агатовые глаза с восточным разрезом, смуглая кожа.

— Гурий, рад видеть вас в добром здравии, — сказал он с порога ровным холодноватым голосом. — Вернувшись в Троллинбург, я узнал, что вы несколько месяцев находились под чарами беспробудного сна.

— Это уже позади, Иона. Я тоже рад видеть вас живым и невредимым. Как остальные?

— Трое еще не вернулись. Остальные относительно благополучны. Некоторым пришлось столкнуться с серьезными трудностями в руинах, но их жизни ничего не угрожает.

Гурий кивнул и повернул голову в сторону Милы.

— Это Мила, моя ученица, — представил он. — Мила, познакомься, Иона Карасу, боевой маг тайного сыска Троллинбурга. Иона, в присутствии Милы вы можете говорить свободно.

Гурий посмотрел на Милу долгим взглядом.

— Она из тех людей, кто определенно имеет право знать, что вы обнаружили в руинах Харакса.

Иона Карасу кивнул. Гурий жестом предложил ему садиться, и тот присел на стоящий возле стены стул.

— Сразу скажу, что нам не удалось исследовать все миры руин Харакса, — начал боевой маг. — Их слишком много. На то, чтобы пройти их все, не хватит жизни. Перед нами стояла задача найти в руинах следы пребывания Лукоя Многолика, поэтому я лично принял решение прекратить поиски, когда в одном из чужих миров руин Харакса было найдено тело.

Глаза Милы непроизвольно расширились. Она видела, как Гурий в недоумении качнул головой.

— Тело? — переспросил он, словно рассчитывал услышать, что угодно, но не это.

Иона Карасу кивнул.

— Тело Лукоя Многолика.

Какое-то время в палате стояла тишина. Мила была уверена, что Гурий, так же как и она, сомневается в том, что его не подводит слух. Молчание затянулось. Боевой маг в терпеливом ожидании переводил взгляд с Гурия на Милу, которые не отрывали от него немигающих взглядов, выражающих крайнюю степень недоверия.

Мила, внезапно придя в себя, расстегнула замок нагрудного кармана кофты и вытащила оттуда фотографию. Со снимка на нее глянули улыбающиеся лица ее мамы и отца. Она сделала шаг к боевому магу и протянула вперед фотографию.

— Это он? — тихо спросила она. — В руинах Харакса вы нашли тело этого человека?

Иона Карасу опустил глаза на снимок. Он всматривался в лицо мужчины на фотографии от силы пару секунд, затем ответил:

— Да, это он.

Гурий оторвал спину от подушки, подался вперед и, нахмурившись, посмотрел на Милу.

— То самое фото? — спросил он.

Она кивнула. Гурий напряженно посмотрел в лицо боевому магу.

— Иона, вы уверены?

— Целиком и полностью, — серьезно ответил тот. — Тело не разложилось, осталось почти нетронутым, несмотря на то, что по некоторым признакам пролежало там довольно долго. Либо это воздействие чужого мира, либо само тело пропитано какой-то силой, позволяющей ему сохраняться. Этот человек не выглядит в точности так, как на снимке, но все же я могу с уверенностью сказать, что это он.

Гурий ошеломленно покачал головой.

— Лукой мертв? — с недоверием в голосе спросил он; его взгляд был рассредоточенным, словно он говорил сам с собой. Потом он снова покачал головой и твердо сказал: — Этого не может быть.

— Тело пролежало там долго… — с хмурой задумчивостью произнесла Мила и повернулась к Ионе Карасу. — Вы же так сказали?

Он кивнул.

— Тело сохранилось, но судя по состоянию одежды и грунта, оно пролежало там много месяцев.

— Сколько, по-вашему? — спросил у него Гурий.

— Около года.

Словно взяв себя в руки, Гурий попросил:

— Расскажите подробнее, в каком состоянии вы его нашли.

Иона Карасу кашлянул.

— Как я уже сказал, тело хорошо сохранилось. Этот человек выглядел как живой, но совершенно точно был мертв. Мы привезли тело в Троллинбург, вы сами сможете осмотреть его, Гурий. Хотя зрелище довольно неприятное.

— Неприятное? — удивился Гурий. — Вы же сказали, тело хорошо сохранилось.

— Да, но… — Иона Карасу помедлил, бросив осторожный взгляд на Милу, словно сомневался, стоит ли говорить при ней. Но потом, видимо, вспомнив предупреждение Гурия на ее счет, сообщил: — У него нет ног.

— Ног он лишился давно, — подтвердил Гурий. — Но он пользовался конечностями своего тотема — передвигался при помощи паучьих лап.

Иона Карасу отрицательно качнул головой.

— Нет, у него вообще отсутствуют нижние конечности. Если он использовал для передвижения свои тотемные способности, то это были не настоящие паучьи лапы, а действие его магии — частичная метаморфоза. Со смертью тела магия перестает действовать, поэтому не удивительно, что паучьи лапы исчезли.

Мила застыла с открытым ртом, глядя на боевого мага широко распахнутыми глазами. Мысли толкались в голове, словно им было тесно, но при этом Мила вдруг поняла, что они сами собой складываются в очень ясную картину.

— Гурий, тут что-то не то, — глядя перед собой отстраненным взглядом, сказала Мила. — У него нет ног… Ног нет, потому что они сгорели дотла, когда заклинание Многолика срикошетило от моей Метки несколько лет назад в Проклятом замке. Потом у него были паучьи лапы. Но их тоже нет, потому что это было колдовство, а после смерти в теле не осталось магии и колдовство исчезло. Но тогда… Почему не изменилось тело?! Гурий, как это возможно? Если Многолик применил магию, чтобы выглядеть как мой отец, то почему тогда после смерти тело не приняло его истинного облика? Почему?!!

Гурий смотрел на Милу почти в ужасе, его глаза раскрывались все шире. Он выглядел настолько потрясенным, что Мила испугалась. Наконец он покачал головой и опустил отсутствующий взгляд на простыни.

— Этого не может быть, — глухо пробормотал он. — Это невозможно. Совершенно исключено. Даже если бы он нашел способ… Даже если бы его душа выдержала… Он же был в клетке! Лишенный своих магических способностей!

— О чем ты сейчас говоришь? — с тревогой спросила Мила.

Гурий словно находился в шоковом состоянии. Он недоверчиво покачал головой.

— Я не учел эту возможность. Думал только о перемене внешности. Мне и в голову не приходило… Я считал, что это невозможно…

— Что?

Гурий обхватил ладонью лоб и надавил пальцами себе на виски.

— Обмен телами.

— Что?!!

— Ты права. Во всем права. Колдовство должно было исчезнуть после смерти. Тело, найденное в руинах, настоящее — никакой магии в нем быть уже не может.

Мила схватилась рукой за подоконник, почувствовав онемение и дрожь в коленях. Голова налилась тошнотворной тяжестью.

— Тело моего отца? — нетвердым голосом спросила она. И после паузы добавила: — А он сейчас… в другом теле, так?

Гурий посмотрел на нее с болью во взгляде. Мила зажмурила веки. Когда она открыла их минуту спустя, то глянула на Гурия и твердо сказала:

— Кажется, я знаю, в чьем теле он теперь.

— Мстислав хотел мою Метку, — задумчиво произнесла Мила, когда Иона Карасу ушел и они с Гурием вновь остались вдвоем. — Я решила, что она нужна ему для Многолика. Для кого же еще? Многолик говорил, это единственное, чего ему не хватает для обладания абсолютной силой, — неуязвимость, которую может дать только моя Метка. Я была уверена, что Мстислав находится под влиянием Многолика. Но я видела, как Мстислав выпил «Паутину мысли». Я сначала подумала, что он выпил при мне что-то другое, похожее на «Паутину», но Велемир сказал, что Мстислав в его присутствии принял первую порцию зелья, приготовленную профессором Шмигалем, — из его рук. Тогда я решила, что Мстислав добровольно делает то, чего добивается Многолик. Но я ошибалась. Я только что поняла, что ошибалась. Мстислав не подчинялся Многолику, не служил ему, не находился под его влиянием с того самого дня, когда умер Гарик.

— Гарик? — удивился Гурий. — Какое отношение он имеет?..

— Мстислав был там в тот день, — не дожидаясь, пока Гурии закончит вопрос, ответила Мила. — Он вошел в руины. Я видела это своими глазами. — Она сделала глубокий вздох. — И я уверена, что он не выходил оттуда.

Гурий покачал головой, словно никак не мог поверить во все это, и, прикрыв глаза, потер переносицу.

— Мстислав тогда был под влиянием Многолика, — продолжала Мила. — Он вошел в руины, потому что Многолик позвал его. И когда Мстислав пришел, Многолик поменялся с ним телами, а потом убил его в теле моего отца. Мстислав — это Многолик.

Гурий упрямо продолжал качать головой.

— Мстислав — сильный маг. Лукой не смог бы беспрепятственно разделить его дух и тело и произвести обмен. Мстиславу хватило бы его собственного могущества, чтобы сопротивляться и не позволить Лукою совершить подобное.

— А если Мстислав не сопротивлялся? — спросила Мила. — Многолику нужно было заманить меня в руины Харакса. Он сказал, что воспользовался своей способностью внушать мысли, чтобы добиться этого. А ведь это не кто иной, как Мстислав устроил так, чтобы третье испытание Соревнований состоялось в руинах. Кто был тем человеком, который настаивал на этом? Мстислав. Если Многолику один раз удалось заставить Мстислава сделать то, что он хотел, он наверняка смог бы этого добиться снова.

Услышав за окном тихую дробь и шелест листвы, Мила обернулась.

— Опять дождь, — машинально произнесла она.

— Что? — спросил Гурий, вероятно, не расслышав, что она сказала.

Мила покачала головой, словно говоря, что это неважно.

— Многолику нужно было новое тело, — продолжала вслух размышлять она. — Когда мы встретились в руинах, он сказал, что его тело слишком ослаблено. Он лишился ног, а когда использовал свою тень, пытаясь завладеть моей Меткой, истощил себя еще больше. И потом…

Она вспомнила последние обращенные к ней слова Многолика, там, в городе каменной паутины, в чужом мире:

«Мы встретимся скорее, чем ты думаешь».

— Он заранее спланировал все это, — вдруг догадалась она. — Заранее решил, чье именно тело ему нужно. С помощью обмена телами стать одним из Владык Триумвирата — что может быть лучше для него, для тех целей, которые он преследует?

— Невозможно, — вдруг категорично произнес Гурий.

Мила нахмурилась, посмотрев на него с недоумением.

— Невозможно? Но ты же сам сказал… Ты сам сказал об обмене телами!

Гурий повернул к ней лицо и посмотрел взглядом человека, который пытается найти ответ на неразрешимый вопрос.

— Мила, ты просто не понимаешь, о чем мы сейчас говорим. Если бы это было так просто, то маги скакали бы из тела в тело при первом удобном случае. Обмен телами слишком сложный ритуал, слишком рискованный. Я не знаю магов, которые пошли бы на такое добровольно. Душа хозяина тела всегда сильнее души-захватчика, потому что она связана с телом физической памятью. Слишком велика вероятность того, что душа, пытающаяся занять чужое тело, будет просто изгнана, но при этом обратно в свое тело она вернуться не сможет, потому что ритуал, о котором я говорю, необратим. В теории считается, что для мага произвести обмен телами реально только в том случае, если выбранное им тело принадлежит младенцу немагического происхождения. А мы говорим о Мстиславе — одном из сильнейших магов Таврики и всего мира По-Ту-Сторону. Ему больше ста лет, его магическое могущество превышает силы десятка лучших боевых магов. Понимаешь ли ты, насколько нереально такое предположение?

Мила какое-то время молчала и смотрела на Гурия упрямым взглядом. Она наконец-то смогла сложить в своем сознании частички мозаики. То, что до сих пор оставалось скрытым для нее, теперь стало ясным и очевидным. Мила не собиралась сдаваться так легко.

— Я видела его глаза, — выпалила она.

— Чьи? — на миг растерялся Гурий.

— Многолика. Я видела его глаза лишь на долю секунды. В той комнате, перед судом ордалий, когда я не отдала свою Метку Жавелю. Это были его глаза! Как в руинах Харакса. Два паука, плетущие в тумане свою паутину. Я думала, мне померещилось, но теперь уверена — я действительно видела это.

— Два паука, плетущие в тумане свою паутину? — с сомнением в голосе повторил Гурий.

Мила нервно втянула в себя воздух.

— Руины с ним что-то сделали, — пояснила она. — Они его изменили. В нем теперь чужие силы и возможности, о которых мы ничего не знаем. И глаза его тоже изменились. Там, в руинах, когда я смотрела в его глаза, они как будто были наполнены туманом, и мне все время казалось, там что-то шевелится. В глазах. Словно два паука плетут паутину.

Гурий тяжело качнул головой, словно никак не мог понять, о чем она говорит. Мила вдруг разозлилась.

— Тогда скажи мне! — воскликнула она. — Ответь, почему Мстислав так добивался, чтобы это проклятое испытание прошло в руинах Харакса? Почему он прикладывал столько усилий, чтобы меня осудили? Ответь, Гурий, чье тело нашли в руинах Харакса?

Лицо Гурия мучительно исказилось, и Мила тут же пожалела о своей горячности.

— Какое тяжелое пробуждение, — негромко произнес он, словно разговаривал сам с собой. Потом устало откинул голову назад, на спинку кровати, и сказал: — Я не могу тебе ответить.

Серо-зеленые глаза задумчиво посмотрели на Милу.

— Если кто-то и может разобраться во всем этом, то только Велемир. Нужно поговорить с ним.

Мила кивнула и отвернулась к окну. Несколько минут в палате стояла тишина, потом, не поворачивая головы, Мила сказала:

— Гурий… Из-за суда теперь все знают, что вы с Многоликом были друзьями, и… о том, что произошло с Терасом, хотя его имя на суде не упоминали. Об этом писали в газетах, и слушание было открытым, поэтому весь Троллинбург и Думгрот теперь…

— Неважно, — с неожиданной легкостью в голосе отозвался Гурий.

Она резко повернула голову и посмотрела на него с удивлением.

— Тебя это не беспокоит? — спросила Мила. — Ты не боишься, что многие теперь будут относиться к тебе… по-другому?

Глаза Гурия улыбались, глядя на Милу. Вокруг них веером рассыпались морщинки, и Мила впервые подумала о том, что хоть Гурий и выглядит молодым, но на самом деле он не молод и многое пережил.

— Люди, которыми я дорожу, уже давно все обо мне знают, — мягко сказал Гурий. — И не отвернулись от меня, хотя даже я сам не смог себя простить. А все остальное… действительно неважно.

Они снова замолчали. Мила думала над словами Гурия, пытаясь представить себе, как отнесутся к нему студенты Думгрота, когда он вернется в школу.

— Я проспал почти весь учебный год, — вдруг сказал Гурий, словно читая ее мысли. — Каким он был, этот год?

Мила повернула голову к окну, по которому стекали дождевые струи, и вздохнула.

— Дождливым.

Когда в тот же день, вечером, Мила вошла в палату Гурия, она увидела, что у него уже были посетители. На стуле возле кровати сидела Акулина. Она приветливо улыбнулась Миле и многозначительно посмотрела в сторону окна. Мила проследила за ее взглядом — возле окна спиной к ним стоял Велемир. Казалось, он просто любуется закатом солнца, окрасившего небо в малиново-красный цвет, так похожий на карбункул в перстне Милы.

— Мы ждали тебя, Мила, — не поворачиваясь, сказал Велемир.

Мила не успела подумать, откуда Владыка узнал, что это она, потому что он продолжал:

— Сегодня мы получили важные новости. Найдено тело человека, который последние годы был известен как Лукой Многолик. Несколько часов назад я осмотрел тело и лично убедился — это именно тот человек, который четыре года назад преподавал в Думгроте искусство метаморфоз.

Плечи Велемира медленно приподнялись, потом снова опустились, словно он тяжело вздохнул.

— К сожалению, я опоздал.

Мила перевела непонимающий взгляд на Гурия с Акулиной, но ни опекунша, ни учитель ей не ответили. Словно каким-то образом увидев растерянность и недоумение Милы, Велемир наконец повернулся. Ярко-зеленые глаза посмотрели прямо на нее.

— До меня это тело увидел старший следователь Дворня, непосредственно подчиняющийся Владыке Мстиславу. В итоге Розыскная палата поспешила объявить общественности о смерти Лукоя Многолика, мага, который считался представляющим наибольшую опасность для Троллинбурга и Таврики.

Мила почувствовала, как на нее накатывает волна ярости. Сцепив зубы, она со злостью произнесла:

— Он все предусмотрел! Сволочь!

— Мила! — воскликнула Акулина, судя по интонации, крайне возмущенная ее тоном.

— Теперь все будут считать его мертвым, — чуть ли не со стоном отчаяния продолжила Мила. — Как раньше. А он…

Не справляясь с гневом, не находящим цели, Мила зажмурила глаза и резко выдохнула, словно выпуская пар. Одновременно она подумала, что даже не знает, поверит ли сам Велемир в то, что Многолик сейчас находится в теле Мстислава. Это заставило ее замолчать.

Владыка снова отвернулся к окну. Малиново-красный закат растекался по окоему неровными мазками, словно потеки крови, а сверху уже наступала волной ночная тьма.

— Чтобы лучше понять ситуацию, в которой мы оказались, — произнес Велемир, — я полагаю, нам нужно вернуться в тот день, когда Игнатий Ворант совершил побег из подвалов Гильдии. Все, присутствующие сейчас здесь, были тогда там.

Мила удивленно воззрилась на свою опекуншу. Она знала, что Гурий, как и Многолик, как и она сама, в то время находился в плену Гильдии, но что там делала Акулина?

— Во Внешнем мире, в Симферополе, постоянно находится отделение тайного сыска Троллинбурга, — сказал Велемир, и опять Миле показалось, что он говорит это специально для нее. — Главой этого отделения является Акулина Варивода. Прозор и Барбарис, которых ты, Мила, хорошо знаешь, пребывают у нее в подчинении. Сейчас обязанности Акулины выполняет Прозор, в связи с работой твоей опекунши в Думгроте. — Владыка сделал паузу, потом добавил: — Весь тайный сыск Троллинбурга и Таврики подчиняется мне.

Когда Велемир замолчал, Мила поймала себя на том, что стоит, раскрыв рот, и не может даже моргнуть. Такое количество информации словно выбило почву у нее из-под ног.

— Я говорю это тебе, потому что вынужден был согласиться со словами Гурия, — произнес Велемир, повернувшись и глянув на Милу через плечо. — Ты входишь в число тех людей, которые имеют право знать все, что связано с Лукоем Многоликом.

Когда он вновь отвернулся к окну, Мила стояла не шевелясь — ноги приросли к полу. За окном сгущалась темнота, словно слизывая малиновый закат чернильно-черным языком.

— В тот день, когда пала Гильдия, около восемнадцати лет назад, — произнес Велемир, — я, Прозор, Барбарис и Акулина были первыми, кто проник в подвалы Гильдии. Мы знали, что люди Гильдии похитили пятерых детей — наследных колдунов. Также нам было известно, что в плену Гильдии находятся двое взрослых магов. Мы знали их имена: Гурий Мартьян и Игнатий Ворант. Освободить их я поручил Прозору и Барбарису, но, когда они вернулись, с ними был лишь один узник. Этим узником был Гурий. Второй человек, которого нашли Прозор и Барбарис, был мертв. Мы сочли, что это был Игнатий Ворант. Однако тогда же стало ясно, что пленников было не двое, а трое — одна из клеток была взорвана изнутри. Это давало повод предположить, что третий узник совершил побег. Ни с чем подобным мы не сталкивались ни до, ни после этого случая. Никому, кроме этого человека, никогда не удавалось выбраться из клетки, которая лишает мага его силы. Кем был тот узник, мы тогда не знали. Гурий?

Услышав свое имя, Гурий кивнул и заговорил:

— Попав в подвалы Гильдии, я почти все время находился без сознания. После того, как на моих глазах была убита сестра… — Он тяжело качнул головой. — Это подкосило меня. Я отказывался от еды и питья и находился в полубреду. Из-за этого я, к сожалению, ничего не могу сказать о третьем узнике, который тогда был вместе с нами в той комнате. Я знал, что кроме меня и Лукоя, рядом есть кто-то еще, но… Меня не волновало то, что происходит вокруг. Я ни разу даже не посмотрел на этого человека.

Он поднял глаза на Милу.

— Однако теперь я уверен, что это был твой отец, Мила.

От волнения она сглотнула, дышать было тяжело.

— Когда я пришел в себя, мне сказали, что мой друг Игнатий погиб в плену Гильдии. Наверное, я удивил людей, которые тогда были рядом, не проявив никаких признаков скорби. Я поверил в его смерть. В глубине души, помня о том, как он поступил с сестрой, я считал, что он заслужил именно такой конец.

Гурий невесело усмехнулся краем рта.

— Только шестнадцать лет спустя я узнал, что Лукой жив.

— Да, Мила, Гурий прав, — вновь заговорил Велемир. — Третьим узником Гильдии был твой отец. Теперь это очевидно. От твоих родных нам стало известно, что ты тогда исчезла вместе с отцом. Но в отличие от тебя, он не вернулся.

Мила опустила глаза в пол, чувствуя, что глазам стало горячо. Ее и раньше посещали мысли о том, что, скорее всего, ее отец мертв. Но теперь в этих мыслях появилась мучительная и тяжелая неотвратимость.

— Тело, которое было найдено в руинах Харакса, не принадлежит Лукою Многолику, — холодно сказал Велемир, словно стараясь быть беспристрастным, но к концу фразы его голос дрогнул и внезапно смягчился, в нем проступили сочувствие и боль: — Оно принадлежит твоему отцу, Мила.

Она кивнула, принимая слова Владыки как данность. Мила по-прежнему смотрела в пол, но уже знала, что слез в ее глазах не будет.

— Если до сих пор, — продолжал Велемир, — мы могли лишь предполагать, каким образом Многолику удалось изменить внешность, то теперь не осталось никаких сомнений — он вообще не менял внешность, он жил в чужом теле. И, скорее всего, обмен телами он совершил во время пребывания в плену Гильдии.

— Но… — вступила в разговор Акулина. — Отец Милы был мертв. Разве можно поменяться телами с мертвецом?

— Нет, — тотчас отозвался Владыка. — Обмен телами возможен только между живыми. Отец Милы — и это совершенно очевидно — был жив, пока находился в своем теле, а после… Тело мага отличается от тела простого смертного. Еще в утробе матери оно пропитывается силой своего владельца. Душа простого смертного, приняв тело мага, не выдержит пропитавшей это тело силы. Она будет отторгнута этим телом.

Воцарилось долгое молчание.

— Он убил его, — с металлическими нотками в голосе сказала Мила, сама не понимая, как может говорить об этом так холодно. — Он взял его тело, а ему отдал свое, зная, что в его теле простой смертный непременно умрет. Многолик убил моего отца. Просто использовал. Как вещь.

Гурий прикрыл лицо рукой.

— Не могу поверить, что Лукой смог сделать это, — сказал он. — Обмен телами всегда слишком рискован, а он никогда не любил рисковать. Но пусть даже в тот раз он решил рискнуть. Однако же я все равно не понимаю, как ему удалось произвести такой сложный ритуал, если он находился в клетке, лишающей мага всей его силы?

— Он взорвал клетку изнутри, Гурий, — напомнила ему Акулина. — Значит, его силы остались с ним.

— Если он обладал способностью противостоять магии клетки и не лишался силы, находясь внутри, то почему тогда он не освободился из ловушки еще в поместье моих родителей, куда нас заманил Терас? — резонно спросил он.

Акулина задумчиво пожала плечами.

— Там были люди Гильдии, и они наверняка были вооружены. Возможно, он опасался, что, если освободится из клетки у них на глазах, они просто расстреляют его.

Гурий медленно, но уверенно покачал головой.

— Они бы не успели. Лукою понадобилась бы лишь доля секунды, чтобы умертвить их всех одновременно. Они не успели бы даже подумать о том, чтобы взять оружие.

Мила молчала, глядя на Гурия. Она знала, что он прав. Ей ли заблуждаться по поводу могущества Многолика?

— Предполагаю, Гурий, что, когда вас схватила Гильдия, в твоем родовом поместье, Игнатий действительно не имел возможности освободиться из клетки, — вмешался в их спор Велемир. Он сосредоточенным взглядом смотрел в пространство перед собой. — Я думаю, такую возможность ему дал ритуал.

— Вы считаете… — начал было Гурий.

— Для того чтобы взорвать клетку изнутри, Игнатий должен был вернуть себе свои силы. И я думаю, что возвращение сил как-то связано с ритуалом.

Велемир качнул головой.

— Это пока лишь предположение. Я должен узнать об этом ритуале все, что только возможно. Остается лишь уповать, что мои поиски приведут меня к ответам на эту загадку, потому что до сих пор ответов я не находил.

— Владыка?.. — со странной интонацией произнес Гурий, глядя на Велемира испытующим взглядом.

— Да, Гурий, — ответил на невысказанный вопрос Велемир, — я уже думал об этом. Это едва ли не единственное объяснение, которое у меня нашлось. Просто до сегодняшнего дня оно не получало подтверждения. И, конечно же, я знаю все, что ты можешь сказать мне. Но ведь в конечном итоге все возражения сведутся к одному — это невозможно. Но дело не в том, Гурий, что это невозможно, а в том, что мы считаем это невозможным. Но мы ошибаемся. Чего-то не учитываем или… чего-то не знаем.

После этих слов Гурий помрачнел и надолго ушел в себя. Акулина смотрела на него с тревогой. Какое-то время Мила молчала, не решаясь задать вопрос, который не покидал ее мыслей с той минуты, как она переступила порог палаты и увидела Велемира. Но не задать его, в конце концов, она тоже не могла.

— Владыка, вы… — неуверенно начала Мила, но стоило только Велемиру повернуться и посмотреть на нее удивительно яркими зелеными глазами, как ее голос обрел твердость: — Вы верите, что Многолик завладел телом Мстислава, а его самого убил? Вы верите, что теперь Мстислав — это Многолик?

Велемир сделал глубокий вздох и ответил:

— Мне нужно убедиться.

И после паузы:

— Это займет время.

— Но что будет теперь? — спросила Мила. — Ведь если все будут считать Многолика мертвым, а он тем временем…

Велемир остановил ее, покачав головой, и мягко улыбнулся.

— Считаешь, что я не думал об этом? — с невеселой иронией спросил он.

Но уже в следующую секунду, когда Владыка с тревогой вглядывался в темноту за окном, словно пытаясь успеть схватить взглядом последние всполохи заката, на его лице не было и тени улыбки.

Робкий солнечный луч пробился сквозь небесный заслон из густых и белых, иногда с серой каймой, облаков. Стекло перед глазами Милы ярко засияло, словно поймало в себя частичку солнца.

Она сидела на подоконнике одного из окон в кабине боевой магии, в стороне от остальных. Позади нее в ожидании начала урока шумели, смеялись и разговаривали друг с другом меченосцы, белорогие и златоделы. Мила даже не пыталась прислушиваться к их разговорам. Ее взгляд был прикован к окну.

Отсюда, из окон кабинета боевой магии, было видно достающую до неба каменную глыбу, похожую на верхушку пломбира, — Менгир с его спиральными дорожками наружных переходов-террас, снующими по коридорам волшебниками и закрытыми залами, где решались судьбы всего магического мира Таврики. Там же, за стенами Менгира, находился человек, виртуозно умеющий менять личины и тела. Но в одном Мила была уверена — его цели остались прежними, сколько бы лиц и имен он не поменял. И еще одно было неизменно — он был и будет ее врагом.

Гурий сказал, что Лукой никогда не любил рисковать. Только этим можно было объяснить, почему он еще не начал активно воплощать в жизнь свои планы. У него не было абсолютной неуязвимости, которая стала бы гарантией того, что он не потерпит поражения, добиваясь своих целей.

Мила непроизвольно подняла руку и нащупала через ткань школьной кофты свою Метку.

«Ты ведь еще придешь за ней, верно? Она нужна тебе, и ты не отступишься».

Мила сделала глубокий вздох. Неужели только этот маленький круглый кусок черного сургуча сейчас защищал Троллинбург, всю Таврику и даже Внешний мир от этого человека? И как долго прослужит эта защита? Сколько еще времени пройдет, прежде чем Многолик решит, что не хочет больше ждать, что с его силами и высоким положением, которое занимал Мстислав, можно обойтись и без абсолютной неуязвимости?

Краем уха Мила слышала, как отворилась дверь и кто-то вошел в класс, но не обернулась. Однако внезапно наступившая вслед за этим тишина вынудила ее оторваться от размышлений. Недоумевая, почему все разговоры вдруг смолкли, Мила повернула голову и тотчас увидела в дверях Гурия.

Она не знала, что сегодня он придет в школу — вчера вечером, когда они виделись в последний раз, он не упомянул об этом. Наверное, Гурий хотел сделать ей сюрприз. Но сейчас он смотрел не на нее. Взгляд серо-зеленых глаз, в уголках которых залегла невеселая улыбка, скользнул по небольшим группкам меченосцев, белорогих и златоделов.

Ребята, все как один, смотрели на него и молчали. Мила вдруг поняла: прямо сейчас каждый из них вспоминает, что писали об их учителе газеты во время ее судебного процесса.

Взглядом Мила нашла Бледо. Если в глазах остальных было осуждение, то Бледо смотрел иначе — без ненависти, с недоверием и болью. Его взгляд буквально кричал: «Неужели именно этот человек превратил моего отца в чудовище?! Неужели это из-за него моя жизнь всегда была такой ужасной?!».

Какое-то время Гурий изучал обращенные к нему лица учеников, потом, сделав вздох, отвернулся и направился к учительскому столу в самом углу класса. На ходу он снял с себя накидку.

— На сегодняшнем уроке мы будем изучать Рассеивающие Чары. Мне нужны два добровольца, чтобы продемонстрировать их действие, — как ни в чем не бывало произнес учитель боевой магии, словно не было ни его восьмимесячного отсутствия, ни сенсационных статей в газетах.

Бросив накидку на спинку стула, он повернулся к своим ученикам, обвел их всех взглядом и спросил:

— Есть желающие?

Студенты продолжали смотреть на Гурия с неодобрением. Ни один не сдвинулся с места. Это было похоже на всеобщий протест, но не против работы над чарами — против учителя. Решительно спрыгнув с подоконника, Мила подошла к Гурию. С улыбкой подняла руку на уровне плеча, словно бы говоря, что вызывается добровольцем. Гурий улыбнулся в ответ и, на миг прикрыв веки, едва заметно кивнул ей.

— Еще кто-нибудь? — обратился он к остальным.

Ответом ему было упрямое молчание. Мила повернула голову и посмотрела на ребят: меченосцы, белорогие, златоделы — у всех в глазах немое осуждение. Для Милы тяжелее всего было видеть это выражение в глазах Ромки. Возможно, одной из немногих, кто смотрел без осуждения, была Белка. Но Мила видела, что подойти ее подруга не решится. Тогда она снова перевела взгляд на Ромку. Лапшин в ответ нахмурился, понимая, что она ждет от него поддержки. Какое-то время на его лице отражалась внутренняя борьба, потом он сделал какое-то движение, словно все-таки решился выйти вперед. По его глазам Мила видела: Ромка действительно готов сделать это, но не для Гурия — для нее. Однако он не успел — слишком долго колебался.

Брови Милы невольно поползли на лоб, когда она увидела, как от группы златоделов отделилась фигура Лютова. Стоявшая рядом с ним Алюмина уставилась на брата большими, по-жабьи выпученными глазами и внезапно схватила его за руку, пытаясь остановить. Лютов, даже не обернувшись, грубо отбросил руку двоюродной сестры и направился к учителю.

Пока он приближался, Мила, как и все остальные в классе, недоверчиво смотрела на него, но Лютов, казалось, совершенно не замечал ее недоумения. Когда он подошел, Мила заметила обмен взглядами между ним и Гурием: Лютов просто смотрел на преподавателя боевой магии без какого-либо выражения, а тот едва заметно кивнул ему, как недавно Миле. На лице Гурия промелькнула мимолетная улыбка.

Мила озадаченно наблюдала, как Лютов стал напротив нее в исходную для тренировок позицию. Он повернул голову назад, где за его спиной стоял Гурий, и спросил с такой интонацией, словно обращался к своему любимому учителю:

— Что нужно делать, профессор?

Мила заставила себя закрыть рот, но удивление, которое вызвал в ней поступок Лютова, никуда не делось.

Постепенно занятие вошло в свою колею. Гурий продемонстрировал новое заклинание, с которым сразу после этого практиковались Мила и Лютов. Кажется, это был первый случай, когда Лютов не пытался ранить Милу как можно больнее и даже ни разу не взглянул на нее с ненавистью. Можно было подумать, что никакой вражды между ними никогда не было, что Мила для Лютова ничем не отличается от других ребят в классе. Она осознавала, что это заметили все: меченосцы, белорогие, златоделы — прекрасно знающие об их многолетней взаимной ненависти. Однако при этом Милу не покидало ощущение, что она тут вообще ни при чем, и все это Лютов делает только для Гурия. Но причины… Причины оставались для нее загадкой.

Следом за Милой и Лютовым практиковались в новых заклинаниях Иларий и Сергей Капустин, Анфиса и Белка, Яшка и Назар Черемша. В глазах ребят все еще стояло неприкрытое осуждение и даже враждебность, когда их учитель обращался к ним, но лед был сломан.

Мила понимала, что в ближайшем будущем ребята не будут относиться к Гурию с тем восхищением и той симпатией, что раньше, но теперь она была уверена, что больше не будет таких молчаливых холодных протестов, какой все три факультета устроили Гурию сегодня. Он по-прежнему был для них учителем. Они будут его слушать. Гурий сказал, что для него этого будет достаточно, а что-то большее ему теперь придется заслужить.

Выходные Мила провела в Плутихе. Гурий и Акулина назначили новую дату свадьбы. Акулина настояла, чтобы Гурий переехал в их с Милой дом, не дожидаясь, когда они наконец поженятся. Она резонно заявила, что если Гурий хоть какое-то время останется жить в «этом жутком доме», то ей грозит вообще остаться без жениха. В итоге в субботу и воскресенье Мила помогала Гурию с переездом.

Собирая его вещи, они одновременно исследовали дом и обнаружили магический проход в ту самую потайную комнатку, о которой рассказал Вирту Горерад Серый. Это была крохотная каморка, в которой, кроме старого ненужного хлама, хранилось два портрета, на самом деле являвшихся Порогами Темперы. На одном из них был изображен сам Горерад Серый, а на другом — очень похожий на него пожилой мужчина. Мила с Гурием сделали вывод, что это покойный отец колдуна-волкулака. Они вынесли оба портрета на улицу и сожгли их без всяких сожалений.

Из последнего письма Вирта Мила узнала, что Горерад Серый признался не только в убийстве Некропулоса, но и в нападениях на жителей Троллинбурга. Однако в его показаниях, касающихся того, что произошло в доме Гурия прошлым летом, до сих пор оставалось много белых пятен. Ничего удивительного в этом не было, учитывая, что колдун-оборотень неуклонно выгораживал человека, по приказу которого действовал.

В понедельник утром Мила встала рано — с Акулиной и Гурием они собирались ехать в Троллинбург первым же дилижансом, чтобы не опоздать к началу занятий в Думгроте. Она не спеша оделась — времени для этого у нее было достаточно, а школьный рюкзак был собран еще накануне вечером. Когда Мила села на стоящий возле письменного стола стул, чтобы завязать шнурки на ботинках, что-то громко забарабанило по стеклу. Мила подняла голову и посмотрела в окно.

Дождь. Снова.

Глядя в окно, Мила глубоко вздохнула. Это был очень длинный дождливый год. Дожди словно шли сквозь бесконечную череду комнат: через двери лета в осень, через двери зимы в весну. Что-то было неправильное в этих дождях. Мила вдруг вспомнила один день, в прошлом году, в апреле, когда она узнала, что Гарика уже похоронили, а Акулина с Гурием сообщили ей о предстоящей свадьбе. Тот день был солнечным, переполненным светом, ярким, невыносимо радостным. Она тогда подумала, что не хочет видеть солнце. Что ж, кажется, ее желание сбылось. Четвертый сезон подряд — дожди. Конечно, она была ни при чем. Пусть Троллинбург, Плутиха и вся Таврика — это место, где живет волшебство, но у нее нет такой силы, чтобы управлять этим волшебством — заставлять солнце так долго прятаться. Безусловно, эта странная, мрачная и безрадостная погода не зависела от ее желаний. Дожди не имели к ней никакого отношения, но тем не менее они наполнили собой большую часть тех дней, которые чередой сменяли друг друга после смерти Гарика. Дожди стали неотъемлемой частью этой жизни — жизни без него.

Мила раскрыла нижний ящик стола и вытащила оттуда плоскую коробку — набор для игры в драконий дартс, который Гарик подарил ей год назад на семнадцатилетие. Мила откинула крышку и взяла из маленького отделения в правом нижнем углу серебряное кольцо. С ободка на нее глянула драконья морда с открытой пастью. Мила перевела взгляд чуть в сторону — в левом нижнем отделении коробки было пусто. Второе кольцо осталось у Гарика. Мила не имела представления, где оно сейчас.

Закрыв коробку и вернув ее обратно в стол, Мила надела кольцо на безымянный палец правой руки и негромко произнесла:

— Оживи.

Она помнила, что после этого слова из пасти драконьей морды на ободке должен вылететь маленький красный дракончик — волшебная иллюзия, созданная для игры.

Мила разочарованно выдохнула, когда из отверстия в кольце медленно, словно с трудом, выскользнула ярко-красная дымка. Она окутала ее кольцо алым сиянием, повисела так немного, словно туман… и растворилась в воздухе.

Дракончик не ожил. Драконий дартс, конечно, был волшебной игрой, но, видимо, в том наборе для игры, который когда-то подарил Миле Гарик, что-то разладилось, сломалось. Даже волшебные вещи могут ломаться — в этом нет ничего удивительного.

Год назад внутри нее тоже что-то сломалось. То, что невозможно починить. Ровно год назад. Сегодня было пятое апреля — годовщина его смерти. Двенадцать месяцев назад, день в день, он умер у нее на глазах в одном из миров руин Харакса…

С тяжелым чувством, стянувшим грудную клетку, Мила закрыла глаза. Она сидела так некоторое время. Потом ее глаза раскрылись. Словно приняв какое-то решение, Мила сняла кольцо с драконьей мордой на ободке, положила его в карман школьной формы и встала со стула. Взяв в руки рюкзак, она бросила быстрый взгляд за окно, уже исчерченное дождевыми струями, и вышла из комнаты.

В тот же день после окончания уроков Мила постаралась выйти из Думгрота незаметно для друзей. Она решительно направилась в центр города, где легче всего было нанять повозку.

Бородатый извозчик посмотрел на нее с нескрываемым подозрением, когда Мила попросила его довезти ее до руин Харакса. Однако три золотых тролля — сэкономленные ею за последние несколько месяцев деньги, которые Акулина выдавала на карманные расходы, — оказались достаточно весомым аргументом, чтобы бородач согласился везти ее хоть к черту на рога.

С того дня, как Мила познакомилась в палате Гурия с Ионой Карасу, боевым магом, вернувшимся из руин Харакса, она не переставала думать о них. Каменные развалины Харакса возникали в ее воображении едва ли не каждую ночь, стоило ей лишь закрыть глаза. Они неотступно преследовали ее.

На дорогу ушло больше трех часов. Бородач остался ждать Милу в повозке, чтобы отвезти обратно в Троллинбург. Она надеялась, что он не уедет без нее, испугавшись близости столь зловещего места. Нет, Мила вовсе не боялась остаться здесь одна, у нее всегда был запасной выход — произнести заклинание и, воспользовавшись Порогом Темперы, оказаться в собственной комнате, в Плутихе. Однако тогда, пожалуй, ее хватятся в Львином зеве, а Миле совсем не улыбалось получить выговор от Альбины или заставлять друзей волноваться о ней.

Руины Харакса встретили Милу знакомым безмолвием. Остатки старой крепости с окнами-бойницами и арочными воротами — она не забыла это место. Мила знала, что никогда не сможет его забыть. Даже через сто лет перед ее глазами будут стоять эти полуразрушенные врата в чужие миры, эта разверзнутая алчущая пасть неведомого чудовища, некогда обратившегося здесь в камень.

Чуть в стороне Мила увидела знакомое дерево — старый можжевельник — и камень под ним. Не останавливаясь, она направилась прямо к крепости. Пока она шла, до ее ушей доносился тихий, словно несмелый шум волн — там, за крепостью, раскинулось море.

Остановившись, Мила какое-то время смотрела на древние остатки крепостных стен, а потом вдруг в ее сознании возник образ: паутина каменного города, сплетенная из черных башен и связывающих их мостов-галерей, а еще — одинокая фигура, блуждающая по каменным улицам.

— Почему мне кажется, что ты здесь? — вслух спросила Мила, не отрывая пристального взгляда от руин. — Заблудился и не можешь найти выход.

«Я обманываю сама себя», — тут же промелькнула мысль.

Тело Гарика вынесли в тот день из руин, напомнила себе Мила. Она видела его своими глазами, а значит, если кто-то и заблудился в руинах, то только его душа.

Мила достала из кармана перстень с драконьей мордой на ободке и надела его на безымянный палец правой руки, внезапно вспомнив, как год назад точно так же надевал этот перстень ей на руку Гарик. Схитрив, он тогда подстроил, чтобы она надела ему на руку второй перстень с драконом. Это выглядело так, словно они обручились…

От внезапно нахлынувших воспоминаний Мила почувствовала, как внутри все стянуло невидимыми тисками. Нет, она не собиралась плакать. Только не в этом месте. Не здесь. Никогда больше. Руины Харакса не увидят снова ее слез.

Сняв перстень с руки, Мила сжала его в кулаке и, повернувшись спиной к каменным развалинам, пошла прочь. Не выдержав, она несколько раз обернулась на ходу, словно смутно надеялась, что древние камни вот-вот окликнут ее и раскроют что-то важное. Но руины Харакса лишь провожали ее взглядом своих окон-глазниц — немые и равнодушные.

Пиромаг — маг, владеющий пиромагией — магией огня.

Криомагия — магия льда.