Едва ли найдется в мире хоть что-то, о чем мечтают чаще, чем о деньгах, – даже в анекдотах люди, нашедшие лампу с джинном или поймавшие золотую рыбку, обязательно загадывают несметное богатство в валютном эквиваленте на швейцарском счете. И чем беднее человек, тем о больших деньгах он мечтает, хотя зачастую даже не представляет, что будет делать, если вдруг и в самом деле получит такую сумму. Впрочем, большинство все же представляет: огромный дом или квартира, дорогая мебель, роскошное убранство, самая лучшая техника, путешествия, престижный автомобиль… Получив большие деньги, умный человек начинает их приумножать: открывает бизнес или, к примеру, делает выгодный вклад. Так или иначе, есть у человека деньги или нет их – он всегда хочет больше, и еще больше, и еще, и еще, еще больше! И совершенно не задумывается о том, что деньги – это всего лишь средство для упрощения обмена, и не более.

Люди, выросшие в бедности, разбогатев, придают деньгам значение даже большее, чем те, кто родился в состоятельных семьях. Они, что называется, знают деньгам цену. Они вообще знают цены – деньгам, связям, власти. Но, увы, – совершенно не представляют себе цену искренним чувствам: дружбе, любви, доверию… Словом, всему тому, что бесценно.

Дориан Вертаск, петербуржский практик, один из членов Братства Повелителей, родился в очень бедной, но гордой семье. Отец, представитель старинной немецкой аристократической фамилии, хоть и давно обрусевшей, но все еще помнящей корни, вкалывал на трех работах, стараясь прокормить четверых детей и жену. Мать, всю жизнь стремившаяся к «идеальной семье», отказывалась работать, посвятив себя детям, дому и витанию в облаках в то немногое свободное время, которое у нее было. Дориан был старше брата и двух сестер, и утром дня, в который ему исполнилось четырнадцать, отец отвел его в небольшую фирму – работать. Начиная с дня рождения. За этот украденный праздник Дориан возненавидел отца. Мать – за то, что с того же дня она начала воспринимать его как взрослого. Да, до четырнадцати он мечтал о том, чтобы родители поняли, что он «уже взрослый». Вот только взрослость они понимали по-разному. Дориану больше не перепадало ни ласк, которых в изобилии доставалось младшим, ни кусочка торта в праздник, ни послаблений в учебе – он был взрослым, и у него появились обязанности. А вот прав как-то не досталось – в семье уже был мужчина, который имел права, отец, и пока он был жив – Дориан воспринимался исключительно как дополнительный источник дохода. Спустя год он ушел из дома. Оставил на столе записку – прощайте, не ищите, забудьте – и ушел. Сменил работу, переехал в другой район, где родители никогда не появлялись, и вычеркнул ставшую ненужной семью из памяти. Когда ему исполнилось восемнадцать, Дориан поступил в институт, на факультет менеджмента. Учился молодой человек на «отлично», уверенно шел на красный диплом, а на пятом курсе поехал по обмену в Прагу на семестр – ради этой поездки ему пришлось за год выучить чешский. Государственное управление там преподавал высокий чех по имени Вацлав Пражски. Он с первого же дня присматривался к Дориану, совершенно не скрывая своего интереса. Несколько раз предлагал русскому изучить дополнительные материалы, спрашивал строже, чем кого-либо еще, а начиная с третьего месяца пребывания Вертаска в Праге стал приглашать его два раза в неделю отужинать вместе в каком-нибудь небольшом ресторанчике, каждый раз – новом. Они разговаривали обо всем на свете, начиная с этичности эвтаназии новорожденных, имеющих сильные отклонения, и заканчивая целесообразностью восстановления какого-нибудь города, полуразрушенного в дни катастрофы. Когда Дориан как-то раз обмолвился, что он сам родился в первый день так и не свершившегося до конца апокалипсиса, Вацлав несколько минут молча разглядывал собеседника, и глаза у чеха были пугающе темными.

По истечении семестра Вертаск узнал, что Пражски добился продления срока его обучения. А в конце года Вацлав рассказал молодому человеку о существовании некоей организации, тайно управляющей миром и не дающей шаткому подобию равновесия, установившемуся после катастрофы, рассыпаться карточным домиком. Рассказал – и предложил работать на эту организацию. Дориан не раздумывал ни секунды.

По окончании института Вертаск по настоянию Вацлава тут же подал документы на второе высшее образование, на этот раз – юридическое. К его удивлению, Пражски настаивал, чтобы Вертаск учился и жил в Петербурге, хотя сам говорил, что в Франко-Британском королевстве, например, образование лучше. Параллельно с заочным обучением Дориан занимался бизнесом, изучал предоставляемые наставником материалы, периодически летал с ним на международные форумы и саммиты. Вацлав представил своего протеже многим влиятельным людям Российской Федерации в целом и Петербурга в частности, познакомил с вице-канцлером Германской империи, двумя членами Парламента Франко-Британии, сыну испанского президента и итальянскому премьер-министру. Когда Дориан получил второе образование, Пражски неожиданно велел ему готовиться к двум годам службы в рядах армии Прибалтийского союза, причем по поддельным документам. Подготовка, помимо всего прочего, заключалась в том, что Вертаск должен был за четыре месяца в совершенстве выучить литовский язык, который он знал хоть и неплохо, но не более, и говорить на нем без акцента. Кроме того, ему предстояло на два года оставить без присмотра молодую, но уже развернувшуюся корпорацию.

Когда Дориан вернулся из армии, ему исполнилось тридцать. А Вацлав при первой же встрече со своим учеником объявил ему, что подготовительное обучение закончилось – пора приступать к главному. И Вертаск отправился на девять лет в Тибет.

Как и другие Повелители, Дориан никогда и никому не рассказывал, что именно происходило с ним в древних горах, но из Китая он вернулся совершенно другим человеком. Вацлав встретил ученика с самолета и одобрительно кивнул, когда тот, едва завидев наставника, тут же подошел к нему, учтиво склонил голову и поприветствовал:

– Учитель.

– Я вижу, что ты готов, – удовлетворенно кивнул Пражски.

Вечером того дня Дориан стал одним из Повелителей. Он вернулся в Петербург и приступил к работе на благо Братства. Ну, и на свое собственное благо тоже.

За все годы обучения Вертаск прекрасно усвоил цену деньгам, власти, связям, умению работать, в том числе – над собой, таланту и многому другому. Разве что чувства не ценил и в глубине души посмеивался над своим собственным учеником, придающим такое значение ерунде вроде моральных принципов, дружбы и тому подобного. Посмеивался, но понимал, что ему самому предстоит еще нелегкий труд по искоренению этих сорняков в личности Велеса.

Не успел. Велес оказался слишком умен, но в то же время – слишком наивен. Дориан смеялся, когда мальчишка, получив утвердительный ответ на вопрос о правильности своих догадок, швырял ему в лицо обвинения во лжи, двуличности, подлости. Да, это был смех сквозь слезы – слишком многое было вложено в юношу, чтобы так запросто от него отказываться, – но все же это был смех. Вертаск учел полученный опыт и уже корректировал в уме список требований к будущему потенциальному ученику, одновременно глядя в глаза ученику нынешнему. Впрочем, уже не ученику и вовсе даже не «нынешнему».

– Выброси мобил в реку и убей себя, – коротко и буднично проговорил Дориан, наблюдая, как тускнеют глаза Велеса, как ярость, гнев, боль в них сменяются покорностью и безразличием.

Да, он учел ошибку, но новый кандидат был слишком привлекателен, и Вертаск решил рискнуть. Вот только чертов мальчишка откуда-то имел такую ментальную защиту, что практик не то что преодолеть ее не сумел – он даже не смог приблизиться к ней! Ветровский мгновенно покинул список возможных учеников, а его место занял его же злейший враг – Черканов. Вот уж кем Дориан был доволен полностью! Но только до определенного момента. Олег оказался слишком зубаст для своего нежного возраста, даже сам Дориан был доверчивее и мягче в свои неполные двадцать лет. Что хуже – Олег оказался гораздо осторожнее. Что совсем плохо – он не был готов терпеть над собой никого, даже того, кто был гораздо умнее, опытнее, сильнее. Наверное, в особенности того, кто умнее, опытнее, сильнее. Да и сам Вертаск совершил ошибку, позволив себе использовать мальчика в своих целях раньше, чем тот оказался подвластен ему в достаточной степени.

Но даже после первого провала в налаживании контактов с Черкановым Дориан не отказался от возлагаемых на юношу надежд, всего лишь отложив реализацию своих планов на некоторое время, за которое намеревался вернуть доверие Олега. Все планы испортил, как ни странно, снова Ветровский, от которого Вертаск, казалось, уже обезопасил себя. Кто ж знал, что неведомый человек-из-тумана имеет в виду вовсе не его, а Черканова! Дориан понял, какую ошибку совершил, только когда человек-из-тумана обрел лицо. Но было уже поздно…

То воистину был час осознания ошибок. Равнодушные слова Олега, его сопротивление, даже нет, не сопротивление – он просто не заметил приказа! И отказался. Отказался, возможно, спасти Дориану жизнь. Пусть даже ценой собственной, но он-то об этом не знал! Он просто отказался. Вертаска не обманули слова Черканова о жизненной необходимости остаться там, где он находился, – Дориан чувствовал, чем занят его несостоявшийся ученик, сексуальную энергию вообще сложно не чувствовать.

И сейчас, находясь на грани между жизнью и смертью, уже практически преодолев эту грань – и вовсе не в том направлении, в котором хотелось бы, – Дориан вспоминал Велеса. Молодого, талантливого, слишком эмоционального. Готового в любой момент броситься учителю на помощь, рискуя всем, что имел, включая даже жизнь. И думал о том, что, наверное, он зря так недооценивал – или, скажем прямо, презирал – доброе отношение. Да, чувства делают слабым, любовь – уязвимым, дружба – доверчивым. Но…

Дориан привык за все платить. Сейчас нужно было заплатить за спасение собственной жизни. Заплатить цену, которую он даже не мог себе представить. Но другого варианта не было.

Он на память набрал номер, дождался ответа.

– Grüße, Bruder Ludwig. Ich bedarf deine Hilfe[2].

Закончив разговор, Вертаск позвал Аполлона. Он чувствовал, что с минуты на минуту потеряет сознание, и не знал, сможет ли его внутренняя энергия помочь телу продержаться до приезда Людвига, но должен был попытаться. И слугу следовало убрать из дома – Дориан не хотел рисковать. Сейчас он был беспомощен, как младенец.

– Вы звали меня, господин? – Дверь находилась за спиной Вертаска, и грек не мог видеть кровь, залившую одежду.

– Да. До послезавтра ты мне не нужен. Уходи сейчас же, дверь не запирай – ко мне скоро придут, я не хочу отвлекаться до того времени. На посту охраны попросишь, чтобы пропустили человека, который скажет, что он ко мне. Вернешься послезавтра, в девять вечера. Все понятно?

– Да, господин, – с удивлением сказал слуга.

– Тогда почему ты все еще здесь?

Когда дверь за Аполлоном закрылась, Дориан позволил себе наконец-то потерять сознание.

«В век компьютерных технологий среднестатистический человек всего лишь процентов на тридцать состоит из плоти и крови. Остальные семьдесят процентов составляют нули и единицы двоичного кода. Мы живем в информационном поле мировой паутины. Проснувшись, первым делом не делаем зарядку, не идем умываться, не завтракаем – мы включаем комп. Новости узнаем не из газет, а читаем на новостных сайтах. Друзьям не звоним, а пишем в Сети, не встречаемся, а болтаем по веб-камере, заменяя ею живое общение. Даже сексом заниматься научились по камере, еще чуть-чуть – и браки начнут заключать в Сети, а там и до цифровых детей недалеко…

Мы не можем без компов, мы не осознаем, насколько становимся уязвимы, лишившись привычного источника информации, пока не лишимся его. А еще не осознаем, насколько мы уязвимы, имея доступ в Сеть. Или давая Сети доступ к себе?

Бесконечные строчки двоичного кода, целый мир в цифровом формате, от края до края – нули и единицы, и не узнаешь ни Бога, ни черта, ни самого себя в этом беспределе, пока он управляет тобой. А он будет управлять вечно.

И лишь одна возможность есть отделить от себя нули и единицы, вырваться из силков кода, порвать Сеть, опутывающую тебя, – отказаться от сладкого наркотика. Просто взять и выбросить это все из себя – сайты, социальные сети, джейди[3], блоги, информационные и развлекательные порталы с миллионами ссылок… Перестать быть рабом Сети. Хотя бы перестать в ней развлекаться.

Нет, конечно же, есть еще одна возможность. Но она – для исключений. Для тех, кто способен стать не нулем и не единицей, а кем-то отдельным. Кто способен выйти из Сети, встать не над нею, но в стороне от нее, управлять ею, не позволяя ей управлять собой. Кто выделится из толпы, но не попадет при том в толпу, пытающуюся выделиться. Кто-то, кто, быть может, и существует. Но мы, безвольные пленники Сети, даже не заметим его, если он окажется рядом. Нам и не положено – мы здесь никто, мы нули и единицы, бесконечные и одинаковые».

Знал бы неизвестный сетевой автор о том, насколько же он прав – и далеко не только в отношении инфосети! Коста усмехнулся, мысленно заменяя понятия Сети и сайтов на паутину Закона и то, что Закон оставляет простым жителям планеты – смысл остался прежним, разве что только стал еще более пугающим. И страшнее всего было задать себе вопрос: «А я – вырвался из сетей Закона? Я – встал в стороне от Закона, получив возможность в той или иной степени управлять им, или мне только так кажется?» Было страшно – но Коста задавал себе этот вопрос раз за разом и всегда давал самому себе утвердительный ответ. Да, встал. Да, получил возможность.

Слишком много лет крылатого вела вперед вера в правильность собственных действий, в свое право нести крест, в право искупления через наказание. Он не стремился ни к чему конкретному, у него не было общей цели – он просто существовал, выполняя свою функцию. Теперь все изменилось. Теперь цель была и была свобода, и осознанное решение делать именно то, что он делал. Но дало ли ему это возможность встать отдельно? Или, выделившись из одной толпы, он попал в другую толпу?

«Нет, сегодня определенно хватит работать», – Коста с досадой потер виски, пытаясь отогнать сверлящую боль. Почти двое суток, проведенных за экраном, отрицательно сказывались на умственной деятельности, судя по тому бреду, что сейчас лез в голову.

Он встал, потянулся, разминая затекшие от долгого сидения в одной позе мышцы, подошел к окну, за которым раскинулся спящий город. Мелькнула мысль отправиться к Кате, но Коста только покачал головой: не стоило, во-первых, лишний раз мелькать рядом с девушкой, а во-вторых – позволять себе слишком уж расслабляться.

Распахнув окно, он встал на подоконник, расправил крылья. В конце концов, можно просто полетать – быть может, от свежего ночного воздуха и сознание очистится, а значит, будет возможность еще часов десять-двенадцать поработать.

И в тот момент, когда он, крылатый, уже готов был сделать шаг вперед, в объятия свободного падения, динамики компа тихо пискнули, а на экране всплыл оранжевый восклицательный знак. Пришло письмо от одного из лучших информаторов. Даже нет – от лучшего информатора.

«Неделю назад, шестнадцатого апреля этого года, был смертельно ранен небезызвестный тебе любитель экзотических цветов. Некто, не замеченный входящим через дверь или окно, появился в его оранжерее. Между цветоводом и его гостем-невидимкой состоялся короткий разговор, в котором речь шла о некоем запрете, нарушенном хозяином оранжереи. Цветовод утверждал, что перепутал, не поняв, о ком идет речь, но гость, по всей видимости, ему не поверил. Далее последовал довольно забавный диалог о смерти и возвращении с того света, а также о возможности такового возвращения для братьев – тебе должно быть известно, о чем идет речь. Невидимка предложил цветоводу самому проверить, достоин ли он считать себя принадлежащим к братьям. Сказал он, конечно, несколько иначе, но сути данный факт не меняет. После такого напутствия гость ударил собеседника старинным немецким ножом в сердце и исчез. Цветовод, вопреки законам логики, совершил пару телефонных звонков, один из которых был внутригородским, а второй – международным. Больше того, с собеседником из Австрии он договорился о скорой встрече. После разговора с Веной цветовод наконец вспомнил о том, что он все же человек из плоти и крови, хотя последняя и грозила из него вытечь, и дисциплинированно потерял сознание. В таком плачевном виде его застал гость из Австрии – ты его знаешь, такой цивилизованный дикарь. К сожалению, их разговор для истории не сохранился, однако известно, что темой беседы была печальная участь орхидей, которые некому будет поливать. Дикарь согласился спасти цветовода, но – вот ведь ирония судьбы! – лишь взамен на сами орхидеи, да и всю прочую оранжерею тоже. Таким образом, на данный момент цветочки приобрели нового владельца – хотя я полагаю, что как раз цветочки-то дикарю совершенно ни к чему, зато от всего, что к ним прилагается, он не откажется. Пока что дикарь тщательно выполняет свои обязанности, предусмотренные договором, а цветовод дни и ночи размышляет о том, как бы ему не выполнить свои.

С наилучшими пожеланиями, твой шпиен в цветочном логове!»

Прочтя письмо, Коста сперва подумал, что было бы здорово, окажись оно шуткой. К сожалению, несмотря на манеру изложения, этот осведомитель не имел привычки шутить такими вещами. И он еще ни разу не подводил крылатого, а сотрудничали они уже почти шесть лет. Хотя, конечно, «сотрудничали» – это не самое подходящее определение…

Первое письмо попало к Косте с безвредным, но назойливым вирусом. Вирус разрисовал экран объемными изображениями обнаженных бестий с рожками и хвостами, которые, принимая максимально соблазнительные позы, развернули стилизованный свиток. В свитке содержалось приветствие и предложение сотрудничества. Для подтверждения согласия предлагалось погладить грудь одной из бестий курсором. Будь предложение сделано в чуть менее нахальной манере, Коста бы его проигнорировал. Но проблема была в том, что нахальство потенциального осведомителя заключалось даже не в манере письма: файл с вирусом пришел на личный электронный адрес Косты, а это означало, что наглеца рекомендуется устранить во избежание проблем в дальнейшем. Выполнив указание, крылатый стал ждать следующего письма, предварительно активировав программу-маячок, которая должна была незаметно прикрепиться к ответному письму и сообщить местоположение компа, с которого письмо было отправлено.

В ответе содержалась краткая информация о человеке, до которого Коста давно пытался добраться, список его преступлений – крылатый и за вдвое меньшее отправлял на тот свет и был прав, а также указание места и времени. Ответив что-то вроде «почему я должен верить», Коста стал ждать сигнала от программы. Через полчаса он узнал, что письмо пришло с его собственного компа.

Крылатый решил рискнуть и проверить информацию «в действии». В назначенное время он оказался в одном помещении с приговоренным им политиком, без помех отрубил ему голову и спокойно покинул место приведения приговора в исполнение. Когда в убежище он включил комп, тут же пришло очередное письмо – незнакомец поздравлял с успехом и интересовался, согласен ли теперь крылатый на сотрудничество. Коста подумал и написал: «Да». В пришедшем через несколько минут ответе содержалось еще одно место-время, а также просьба «больше не присылать такие дешевые игрушки, они слишком быстро ломаются».

За шесть лет ничего не изменилось. До сих пор остававшийся неизвестным собеседник периодически присылал информацию, каждый раз разную, но всегда – эксклюзивную. Иногда он писал, кто и когда будет в том месте, где до него можно будет сравнительно легко добраться, иногда сообщал о тех, кого стоило бы уничтожить, но о ком Коста до поры не знал, иногда просто подбрасывал интересные факты. Никто не мог ни подтвердить ее, ни опровергнуть, и каждый раз крылатому приходилось верить на слово, и ни разу он не пожалел – незнакомец был единственным, кто поставлял информацию о непубличной жизни и действиях Братства. В основном о питерском Повелителе, Вертаске, но порой сообщал что-нибудь интересное о Нойнере, Шенберге, совсем редко – о Пражски.

И теперь вот это. Цветовод – это Вертаск, дикарь – Нойнер. А «невидимка»… Внезапное появление, разговор о возможности воскрешения для Повелителя, немецкий нож – это может быть только один человек. Теодор Майер.

Итак, Теодор Майер пришел к Дориану Вертаску для того, чтобы убить его. Ударил ножом в сердце и ушел. Не проверил пульс, не заблокировал энергию – просто бросил. Несмотря на собственные познания о том, как живучи Повелители. Бред какой-то.

Вертаск, разумеется, ухватился за любезно предоставленный ему шанс и выдернул в Питер Нойнера. Но почему именно его? Почему не Пражски или венгра Миклоша? Последний – известный и действительно талантливый целитель. И, по мнению Косты, единственный достойный человек в Братстве.

Ладно, допустим, Нойнер. Разумеется, австрийский прохиндей не упустит возможности содрать с Вертаска все и, вероятно, останется в Питере вместо него. Что это дает?

– Много проблем это дает, – пробормотал Коста вслух, быстро набирая текст короткого послания.

– Что случилось? – вместо приветствия спросил немец.

Крылатый внимательно посмотрел на собеседника. Лицо Майера частично скрывал капюшон, и Коста подумал о том, что большая часть их встреч почему-то случается в дождь.

– Если ты еще раз соберешься делать мою работу – потрудись сделать ее качественно, – бросил он.

– Что ты имеешь в виду? – Кажется, Теодор не знал. Впрочем, он достаточно хорошо владел собой и своей мимикой, чтобы не подать виду.

– Вертаска.

– И что не так с Вертаском?

– Только то, что он жив.

А вот теперь немец удивился. Ну, или сделал вид, что удивился:

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Вот черт. А мне казалось, я хорошо его убил!

– Ударил ножом в сердце и ушел – это, по-твоему, называется «хорошо убить Повелителя»? Хоть бы голову ему отрубил, что ли.

– Головы рубить – это не моя специализация, – едко парировал Майер. Он выглядел удивленным и уязвленным, но Коста ему не верил. Сам не знал – почему, но не верил.

– Оно и видно.

– Как вышло, что он жив?

– Связался с Нойнером, тот прилетел на следующий день. Скорее всего Нойнер теперь займет место Вертаска, и мы вместо умного, но осторожного и через это – сдержанного Повелителя получим неуправляемого и непредсказуемого психа, от которого даже Пражски не всегда знает что ожидать. Ты этого хотел?

– Вообще-то, нет, – признался Теодор, и Косте показалось, что он говорит правду. – Но, если честно, такая картина мне нравится больше. Нойнер, в отличие от Вертаска, может оказаться вменяемым. В том плане, что с ним удастся договориться.

– Ты собираешься с ним сотрудничать? – холодно спросил Коста, отступая на полшага.

– Почему бы и нет? После устранения Вертаска во главе Братства вполне может встать именно Нойнер, а он – гораздо лучше Вертаска. Например…

– Я не хочу этого знать, – крылатый покачал головой. – И… я не должен этого говорить, но в знак того, что мы были на одной стороне, скажу тебе: я начинаю охоту на Нойнера. Он совершил достаточно, чтобы я обезглавил его еще десять лет назад, но тогда у меня не было возможности. Сейчас она есть.

Теодор тяжело вздохнул. Сбросил капюшон, подставляя светлые волосы дождю. Посмотрел на собеседника, еще раз вздохнул.

– Ничего не получится. Вчера мне пришло письмо от Кейтаро. Он категорически запретил трогать кого-либо из Повелителей до его особого распоряжения и велел максимально воздерживаться от каких-либо контактов с ними. Видимо, ему тоже не пришлась по нраву моя самодеятельность.

– И ты, разумеется, послушаешься? – очень тихо спросил Коста, глядя Майеру в глаза.

«А ведь он даже не представляет себе, сколько всего сейчас зависит от его ответа», – подумал он.

Если бы он имел возможность выбирать между силой и искусством, между тяжелым мечом и легкой, быстрой шпагой, между грубой атакой в лоб и изящным фехтовальным приемом, он бы обязательно выбрал последнее. Наверное, потому, что сама жизнь лишила его возможности выбирать. Семь лет обучения, семь лет упорных тренировок, развития в себе Дара, труд, сравнимый с попыткой взрастить в иссушенной пустыне влаголюбивый побег. И все напрасно. Сколько было надежд, сколько было чаяний, и все их перечеркнул спокойный, даже равнодушный, голос старого монаха.

– Ты похож на огромный каменный топор доисторического человека, – сказал он. – Таким топором можно сокрушить человека, но нельзя даже обтесать бревна для постройки дома. Ты как лавина, сходящая с гор в плодородную долину, сметающая на своем пути деревни и уничтожающая посевы, но неспособная творить – только разрушать. Чистая сила, грубый деструктивный инструмент. Твой напор почти невозможно остановить, но больше ты ничего не можешь.

Сознание охватила неведомая до сих пор багряная ярость, и он ударил, всей своей силой, всем собой, выплескивая себя в этой ярости, – но не смог достичь цели. Наставник легко отвел поток энергии в стену, с потолка пещеры посыпались осколки песчаника.

– Вот видишь? – покачал он головой. – В тебе нет ничего ценного. Ты – разрушение. Уходи, ты больше здесь не нужен.

Если бы он смог… да, если бы он смог, через несколько лет за ним прилетел бы в горы вертолет, он стал бы одним из повелевающих миром, у него было бы все. А теперь у него не было ничего, совсем ничего, даже самого себя, даже имени – он забыл его, выплеснул вместе с яростью, вместе с памятью и собственным сознанием. Единственным местом, где он мог быть, оставалась эта пещера, но теперь отсюда его гнали – он был не нужен.

Он развернулся и побрел прочь. В негостеприимные горы, в холодные ночи, в голодные дни, в никому не нужную жизнь. То немногое, что оставалось от его разума, еще пыталось напомнить величайший девиз всей его жизни, девиз, принятый им при рождении, когда крохотный комок покалеченной пьяным акушером плоти сражался против выдохнутого с перегаром: «Не жилец». Девиз, впервые произнесенный – еще не вслух, только неслышно и самому себе, – когда обезумевшая мать пыталась выкинуться вместе с шестилетним мальчиком из окна двенадцатого этажа, а он только крепче стискивал пальцы, до боли впившиеся в подоконник, и сосредоточенно пытался стряхнуть сумасшедшую с собственных плеч. Девиз, высказанный вслух, когда в двенадцать он подслушал, как врач сказал приютскому директору, что через год, не больше, ребенка не станет. Девиз, который он нес всю свою жизнь, как гордый крест – через побои и унижения, через страх и боль, через крах всей жизни и через каждую ложную надежду.

Никогда не сдаваться. Никогда.

Эти слова он писал на полях школьных тетрадей, выцарапывал ногтями на коже, задыхаясь в тесном и холодном карцере, повторял раз за разом, как мантру, и следовал ему неукоснительно в каждый миг своей жизни.

И даже после самого страшного краха, который даже нельзя себе представить, забыв все, чем он был, он все еще помнил эти слова.

– Никогда не сдаваться, никогда не сдаваться, никогда не сдаваться… – бормотал он себе под нос, карабкаясь по почти отвесной скале, раздирая кожу в кровь, но забираясь все выше и выше.

Тибет лежал у его ног, Тибет высился вокруг, Тибет мрачно взирал на него с недостижимой высоты. Тибет ждал его смерти. Вот только он не собирался умирать.

Никогда нельзя сдаваться. Из любой ситуации есть выход. Если его лишили оружия – он сам станет оружием.

Минуты и часы складывались в сутки, проведенные в непрерывной медитации. Он не ел и не пил неделями, заставляя собственную неуправляемую силу поддерживать его, и сила подчинялась – она не хотела перестать быть. За год он не произнес ни единого слова и не видел ни одного живого человека – и не хотел видеть. Он учился, учился у самого себя, твердо зная, что только сам может дать себе настоящее знание. Все, что вокруг, все те, кто предлагает чему-то обучать, на самом деле лишь хотят навязать свое собственное. Но он – единственный в своем роде, таких, как он, больше нет в этом мире, и никто не имеет права его учить – никто просто не знает, чему его можно научить.

Прошел еще год, и рельеф тибетских скал начал неумолимо меняться. Мало – владеть силой, способной только обеспечивать свое существование, нужно еще уметь менять при ее помощи окружающий мир. Деструктивный инструмент? Ха! Это была даже не проба сил – всего лишь шалость маленького ребенка, из любопытства ломающего игрушку. Да, грубая сила. Да. Тысячу раз да! Чего будут стоить все хитроумные плетения искусных практиков, когда придет он – и одним ударом сметет их всех, сомнет и уничтожит, заберет себе и подчинит все их помыслы, каждый их вдох, любое намерение от начала и до конца?

Лавина способна создавать. Просто очень мало людей, способных оценить красоту ее мощи и пугающее великолепие ее творений.

День сменялся днем, год – годом, и с каждым часом он становился сильнее. Постепенно наращивание собственной мощи стало самоцелью, он забыл, что и зачем делал – просто продолжал существовать так, как привык. Забыл человеческую речь, и даже сам факт существования человечества, принимая странных двуногих, иногда забредавших на его территорию, за животных. Забыл о цели. Не забыл только девиз, хотя сам уже не понимал, зачем бормочет холодными вечерами себе под нос: «Никогда не сдаваться, никогда не сдаваться, никогда не сдаваться…»

А потом прилетела большая птица со странным, бешено вращающимся крылом на спине. Из птицы вышло двуногое, и он как-то сразу же понял – это двуногое не похоже на обычных неполноценных животных, на которых он порой тренировал воздействие на живую плоть. Это двуногое было чем-то сродни ему самому, и только потому он не стал нападать.

Двуногое открыло пасть и стало издавать какие-то звуки. Давно, очень давно, наверное, в прошлой жизни он знал, как издавать их, знал, что они означают. Но это было очень давно, и сейчас он не мог понять, чего двуногое хочет от него. Он уже хотел было на всякий случай убить незваного гостя, но гость вдруг начал издавать звуки прямо у него в голове, и теперь он понимал их.

«Почему ты сидишь здесь, как дикое животное?» – спросило двуногое.

Он зарычал, показывая клыки – он знал, что он не животное.

«Лжешь. Ты животное. Вернее, ты стал животным. Очень сильным, но животным. Я предлагаю тебе вернуться в тот мир, который по праву принадлежит нам».

«Кто есть мы?» – спросил он: слова – он вспомнил, эти звуки назывались словами – двуногого затронули в нем что-то давно забытое, но все еще важное.

«Такие, как ты и я. Имеющие то, чего нет у людей, – дар».

Дар!

Теперь он вспомнил. Да, когда-то он считал, что у него есть дар, но тупое животное сказало, что он не нужен, и прогнало его. Позже он вернулся и убил животное, хотя уже не знал, зачем это делает.

Нельзя верить тем, кто говорит про дар, это он усвоил надежно. Но двуногий, похоже, уловил изменение настроения собеседника.

«Тот, кто пытался тебя учить, был слабым. Он ошибался, и ты правильно сделал, что наказал его. Я правлю теми, кто правит миром. Я предлагаю тебе встать рядом со мной».

«Зачем?»

Это был единственный вопрос, который его волновал. Ему было хорошо в пещерах, несмотря на холод и жару, он давно привык есть сырое, теплое еще мясо, он не помнил, зачем прикрывать свое тело мешающими тряпками. Его устраивала такая жизнь.

«Смотри», – вместо ответа сказал двуногий.

Перед внутренним взором вспыхнула картина. На картине был он сам – умирающий новорожденный, умирающий мальчик, умирающий подросток, юноша, молодой человек, мужчина… он умирал раз за разом и никак не мог умереть. А потом картина потемнела, нестерпимо ярко вспыхнула – и показала других людей: детей, подростков, женщин, мужчин. Все они умирали, потому что мир не принимал их. Затемнение, вспышка – и люди. Сотни, тысячи, миллионы людей – умирающих, даже не осознавая, что они умирают. Отгремела катастрофа, унесшая с собой жизни миллиардов людей, забравшая многие знания, перечеркнувшая многие открытия и поставившая крест на дальнейшем развитии человечества. Человечество смогло выжить после бесчисленных стихийных бедствий, но не смогло заново научиться жить. Человечество нуждалось в ком-то, кто станет направлять, кто сумеет заставить, кто даст верный путь и стимул по нему двигаться.

«Мир лежит в руинах, – говорил двуногий. Говорил, понимая – его слушают, и очень внимательно. – Это наш с тобой мир, и ничей кроме. Мы ответственны за него. Мы должны им править, потому что люди не способны идти своим путем. Нам придется дать им путь».

«Зачем это нам?»

«Потому что это наш мир. И у нас нет другого».

«Зачем нам люди?»

«Люди – и есть мир».

«Я подумаю».

«Подумаешь. Но не здесь. Я не буду предлагать второй раз. Решай – летишь ты со мной или нет. Решай сейчас».

«Что будет, если я пойду с тобой?»

«Я верну тебе сознание, научу жить в этом мире. Если ты откажешься быть со мной – я убью тебя. Если согласишься – я дам тебе знания, которыми владею сам, научу править. Ты войдешь в Братство Повелителей».

«Ты слишком слаб, чтобы убить меня».

«Никогда не смотри на внешнее. Смотри внутрь».

«Ты научишь меня своему миру. Потом мы сразимся, – решил он. – Кто окажется сильнее – тому и решать. Если я тебя одолею – я убью тебя и заберу твой мир. Если ты окажешься сильнее, ты сделаешь со мной, что захочешь».

«Согласен. Но пока я не научу тебя тому, что ты должен знать, – ты будешь меня слушаться. Это не займет много времени».

«Сколько лун?»

«Две. Ты согласен?»

«Да».

«Тогда иди за мной».

Двуногий залез обратно в железную птицу. Ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Каждое утро тысячи людей просыпаются – и ненавидят утро за то, что оно наступило. Надо вставать, умываться, завтракать, идти на работу – все как всегда. Повторять бессмысленный алгоритм действий, не задумываясь о том, что это и есть жизнь. Или наоборот, задумываясь – и иногда даже осознавая, что на самом деле не такая уж это и жизнь. Тысячи людей ненавидят утро – за необходимость продолжать алгоритм.

Каждое пасмурное утро тысячи и тысячи людей ненавидят жизнь. Просто за то, что за окном – серое небо, с ночи зарядил мелкий дождик, и погодное ненастье проникает в каждую клеточку, заставляя внутренне всхлипывать вместе с плачущей непогодой.

Да что там, каждый день тысячи тысяч людей просто ненавидят жизнь. Постоянно, изо дня в день, или кратковременно, по какой-то определенной причине. Просто ненавидят – и все тут.

И лишь немногие способны, проснувшись и еще даже не успев открыть глаза, начать радоваться новому дню. Радоваться тому, что этот день наступил. Что можно еще дышать. Что еще не все кончено. Что впереди еще – жизнь.

Особенно хорошо радоваться наступлению нового дня умеют те, кто вчера не знал – настанет ли этот день? Или и вовсе был уверен, что не настанет.

Сегодня Дориан в полной мере постиг простую истину: осознать ценность чего-либо можно лишь после того, как едва не лишишься этого чего-то. Он проснулся сам, без будильника, без деликатного прикосновения Аполлона, принесшего утренний сок, без бесцеремонного вторжения Людвига, имевшего свои, весьма специфические, взгляды на обращение с больным. Просто проснулся, глубоко, с наслаждением, вдохнул, и лишь через минуту открыл глаза. Попробовал приподняться на локте, вслушиваясь в ощущения и готовясь в любой миг рухнуть обратно на простыни, кусая губы и борясь с острой, пронизывающей все тело болью – но боли не было. Дориан осторожно сел. Потом спустил ноги на пол, попытался встать – и у него получилось. Дотянувшись до спинки кровати, он набросил на плечи халат и даже не стал его завязывать.

– Аполлон! – негромко позвал он.

Юноша материализовался на пороге спустя несколько секунд.

– Да, мой господин?

– Принеси мне, пожалуйста, кофе, круассаны и сок в оранжерею. Сегодня я позавтракаю там. А Людвигу накрой, как обычно, в столовой.

– Герр Нойнер улетел вчера вечером, господин, – сообщил слуга.

– Да? Тем лучше.

– Он просил передать вам, что он очень ждет вашего звонка.

– Разумеется, ждет… вот и пускай ждет, – беззлобно проворчал Дориан. Воистину, сегодня не хотелось злиться даже на Людвига.

– Вам помочь одеться, господин?

– Не нужно. Я уже в порядке.

– Я рад, господин. Сейчас принесу завтрак.

– Спасибо, Аполлон, – улыбнулся Вертаск, направляясь ко второй двери спальни, ведущей в оранжерею. Он не представлял себе, какого зрелища лишил себя, отвернувшись – воистину, выражение лица молодого грека, впервые за несколько лет услышавшего от своего господина благодарность, стоило нескольких потерянных секунд.

За занимавшим всю стену французским окном моросил, временами усиливаясь, мелкий дождь. Как правило, подобная погода навевала на Дориана тоску и он оставался в глубине оранжереи, избегая окон, но сегодня настроение ему не могло испортить ничто. По крайней мере, он был в этом уверен.

Прижав ладони к прохладному стеклу, Повелитель вглядывался в дождливое марево, словно пытаясь что-то в нем разглядеть. На самом деле он просто любовался дождем. Это было самое прекрасное утро в его жизни, и плевать, что времени – шестой час вечера!

Аполлон вошел неслышно. Примостил поднос с завтраком на краю кадки с герберами, осторожно, стараясь не потревожить хозяина, переставил столик и легкое плетеное кресло к окну, быстро накрыл и удалился. Конечно, Дориан заметил присутствие слуги, но не счел нужным это показывать.

Дымящийся кофе, свежевыжатый грейпфрутовый сок, испеченные буквально несколько минут назад круассаны – обычный завтрак, но никогда еще он не казался таким удивительно вкусным, как сегодня. Никогда еще не пахли столь пьяняще и нежно распустившиеся лилии, никогда не были такими насыщенно-яркими тугие бутоны алых роз, никогда еще не цвели так долго орхидеи – будто бы хотели дождаться возвращения Дориана, чтобы он мог насладиться их цветением… Повелитель был уверен, что уже завтра орхидеи отцветут.

Сегодня Дориан впервые в жизни жалел, что не умеет бездельничать. Ему безумно хотелось провести здесь весь день, пить чай, любоваться цветами, быть может – открыть окно и полной грудью вдыхать дождливый воздух…

Но сейчас он должен был работать. И в первую очередь – узнать, что, не нарушая условий Людвига, он может сохранить для себя.

Хотя… нет, начать надо даже не с этого.

Вертаск помедлил несколько секунд, прежде чем набрать номер.

– Приветствую вас, учитель, – спокойно сказал он по-чешски в выжидающе молчащую трубку.

Ответ прозвучал далеко не сразу. Но он прозвучал – и это уже многое значило.

– Давно я не слышал от тебя такого именования, – ответил Вацлав по-русски. Это было хорошим знаком, и Дориан чуть расслабился – все равно сейчас он собирался говорить правду, и только правду. – Я должен понимать это как твое желание, чтобы я воспринимал тебя по-прежнему?

– Мне проще признаться в провале учителю, а не начальнику, – честно ответил практик.

Немного помолчав, Пражски тяжело вздохнул.

– Рассказывай.

– Я нашел ученика… то есть ученика я нашел давно, но с ним не вышло. Я взял другого, очень перспективного, но, если можно так сказать, проблемного. Правда, даже при тщательном анализе выходило так, что его перспективность с лихвой перекрывает возможные неприятности. Но в анализе я не учел одного… Не учел, потому что никто, даже вы, не мог бы предположить, что такое возможно. Он уже оказался учеником Повелителя, – Дориан замолчал, пытаясь собраться с мыслями.

– И чего в этом невозможного? – уточнил Вацлав, когда понял, что пауза затягивается чрезмерно.

– Все дело в том, чей он ученик. Не просто Повелителя… Его учитель пришел ко мне, это было около трех недель назад… он почти убил меня. Это был… Учитель, это был Теодор Майер!

Теперь настала очередь чеха пораженно молчать.

– Ты уверен? – наконец спросил он.

– Абсолютно. Он приходил в мой сон, предупреждал, чтобы я оставил его ученика в покое, но я неверно его понял, я решил, что он говорит о другом человеке, который мне мешал и которого мне надо было убрать. Собственно, этого человека я убрал и успокоился. А потом Майер пришел наяву и ударил меня ножом. Мне пришлось обратиться за помощью к Людвигу…

– Почему не ко мне?

Это был самый сложный для Дориана вопрос. Да, он с самого начала решил говорить только правду, но…

– Вы же сами понимаете, учитель…

– Возможно. Но я хочу услышать это от тебя.

Вертаск тяжело вздохнул. Он уже давно отвык говорить с кем-либо, находясь в положении слабого. Видимо, пришла пора заново привыкать.

– Я не хотел, чтобы вы знали о моих ошибках. Я хотел казаться как можно лучше, сильнее, умнее, достойнее. Я не знал, что вы хотели сделать меня своим преемником, мне об этом сказал Людвиг, так что дело не в этом. Просто вы говорили, что верите в меня, и мне не хотелось как-либо разочаровывать вас.

Несколько минут Пражски молчал. А когда заговорил – слова ронял, как камни.

– Ты бы не разочаровал меня, если бы позвонил сразу же. Что взял с тебя Людвиг за свою помощь?

– Все. Все, что у меня есть, кроме разве что денег. Сети информаторов, собранные мною досье на все правительство РФ, в том числе – компромат. Все мои наработки… нет, он просто забрал все, что мог забрать.

– И что ты теперь хочешь от меня? Зачем ты звонишь?

– Я решил, что вам стоит знать о возвращении Майера, – виновато сказал Дориан.

– А еще ты решил, что за такую информацию я прощу твой проступок и, возможно, помогу не отдавать долг Людвигу. Так?

Отпираться было глупо.

– Не «решил». Я надеялся, что вы, возможно, поможете мне. Но я понимаю, что не оправдал…

– Не надо всех этих слов, Дориан. Мне нужно обдумать то, что ты сказал. Я сам свяжусь с тобой, но позже. Долг Людвигу ты отдашь. Потом решим, что тебе делать дальше.

– Спасибо, учитель, – сказал Вертаск коротким гудкам.

Больше всего его пугало то, что он никогда не мог сделать всех выводов из того, что говорил Вацлав. И этот разговор не был исключением. Учитель все же поможет ему? Заберет к себе, в Прагу? Быть может, позволит начать заново в другой стране, да хотя бы в Прибалтийском союзе – язык Дориан знает, связи есть, он может сразу же начать работать! Все же предложенный Братству на съезде Совета в две тысячи семидесятом проект многого стоит, а без Дориана они не смогут его реализовать… Или смогут. С Людвигом, если Людвиг получит действительно всю информацию, которой владеет Вертаск!

Он поднялся на ноги, залпом допил кофе и направился в кабинет – вот теперь действительно надо работать.

Пожалуй, в рабочем кабинете Дориан любил проводить время почти так же сильно, как в оранжерее. Каждая мелочь здесь была сделана по его проекту. Массивный стол из цельной древесины, удобнейшее кожаное кресло, резные деревянные полки, в шахматном порядке разбросанные по стенам и заставленные всяческими диковинками из разных стран, занимающая целиком одну из торцевых стен библиотека… Пожалуй, о том, что на дворе стоял двадцать первый век, плавно приближающийся к завершению, не говорило ничего. По крайней мере, на первый взгляд.

Вертаск опустился в кресло, откинулся на спинку, закрыв глаза. Необходимо было привести мысли в порядок, вернуться к своей обычной манере мышления. Почти неслышные шаги – Аполлон принес чай. Не глядя протянуть руку, сомкнуть пальцы на тонкой фарфоровой чашке, поднести к губам – горячий напиток слабо обжигал язык и горло. Поморщившись, Дориан потянулся за сигаретой – он не одобрял курения, особенно собственного, но иногда горьковатый от холодящего ментола дым помогал сосредоточиться, собраться с мыслями.

Потушив сигарету, Повелитель глубоко вдохнул, задержал дыхание, выдохнул. Положил пальцы на край стола, аккуратно поддел ногтем идеально прилаженную пластинку – она с тихим щелчком откинулась, открывая сенсорную панель. Дориан вслепую набрал длинный пароль, подождал несколько секунд, набрал еще раз. Чуть слышно загудел голографический проектор, на столе развернулся экран. Вертаск ввел команду на включение компа…

Нервно пискнул автономный блок, объединяющий системный блок, проектор и систему запуска. На экране загорелись буквы: «No signal».

– Что за?.. – пробормотал практик. Выключил систему, запустил заново – то же самое. – Нет, ну что за ерунда?

Наклонившись, он нащупал едва заметные на ощупь выпуклости на внутренней боковой поверхности стола, нажал – панель отъехала в сторону. Дориан сунул руку в нишу, привычно нащупывая удобную ручку системного блока…

Блока не было.

Сердце сжалось от дурного предчувствия. Повелитель не поленился отодвинуть кресло и самолично залезть под стол, светя себе экраном мобила. Но системного блока все равно не было. Тонкий слой пыли, покрывавший полированное дерево, почти чистое пятно на том месте, где стоял блок, и все.

Он выбрался из-под стола, буквально рухнул в кресло, потянулся за сигаретами и зажигалкой. С третьей попытки прикурил, глубоко затянулся, закашлялся, яростно потушил сигарету, прикурил новую…

Кто? Кто мог это сделать? Людвиг? Но с Людвигом они договорились, и Нойнер не мог не понимать, что Дориан не станет его обманывать – себе дороже выйдет. А если все же Людвиг? Он никогда не был перестраховщиком, но мало ли… Нет, кроме Нойнера, некому. Просто некому, и все тут. Но каков подлец!

Стоп. Надо взять себя в руки.

Разумеется, Дориан не был настолько глуп, чтобы держать всю информацию, все гаранты своего состояния, положения и власти на единственном носителе. Еще четыре дублирующих блока, но система самоуничтожения… С трудом подавив дрожь, Вертаск достал из ящика планшет, выругался при виде погасшего индикатора заряда, подключил питание.

Запрос доступа к основной сети… пароль на получение доступа к блокам, выбор блока… да хотя бы «Е», какая разница? Пароль, еще один пароль, ответ на контрольный вопрос, подтверждение цифрового кода вживленного чипа, еще один пароль – сумасшедшая система безопасности.

«Нет доступа к блоку «Е». Причина – отсутствие сигнала от блока «Е».

Дориан откинулся на спинку кресла. Закурил. Промокнул лицо платком.

Блоки «Б», «В» и «Г» – отсутствие сигнала.

Активирована система самоуничтожения всех блоков, запускаемая только с блока «А» – того самого, который был частью личного компа Вертаска.

– Людвиг, я тебя убью… – прошипел Повелитель, трясущимися руками хватая мобил. Кипя от ярости, он быстро набрал номер австрияка.

– Здравствуй, брат Людвиг, – прошипел он, в этот раз не переходя из вежливости на немецкий. В конце концов, по-русски Нойнер тоже говорит – все Повелители знали не меньше десяти языков, за исключением категорически не способного к языкам Миклоша, с горем пополам выучившего немецкий в дополнение к родному венгерскому.

– Здравствуй, брат Дориан, – предсказуемо по-немецки отозвался Людвиг. – Я сейчас очень занят, ты не мог бы…

– Нет, брат Людвиг, не мог бы. По крайней мере, пока ты не объяснишь мне, с чего ты решил, что наша договоренность дает тебе право похищать мою личную – личную! – информацию!

– Говори по-немецки, брат Дориан, или успокойся немного. Я не понимаю русского языка, когда на нем говорят так неразборчиво.

– Какого черта ты забрал мой комп? – очень тихо проговорил Вертаск. Он уже чувствовал, что ошибся, но все еще не хотел в это верить.

– Если это шутка – то очень дурная шутка, брат, – спокойно сказал Нойнер, но Дориан прекрасно расслышал скрытую за напускным спокойствием угрозу. – Если же ты надеешься таким нехитрым обманом избежать необходимости отдавать свой долг…

– Брат, мой комп кто-то украл, – безнадежно выдохнул Дориан. – Я готов поклясться, что это правда.

– Копии у тебя есть? – К счастью, австриец сразу же поверил.

– Уничтожены. С моего компа можно отдать команду самоуничтожения на остальные блоки. Конечно, некоторые копии сохранились, но далеко не всего. Досье, проекты – словом, то, что тебя больше всего интересует, – существовали только на защищенных блоках. Восстановить это я не смогу. Черт, мой комп был защищен настолько, насколько это вообще возможно! Я не знаю, кто его похитил, но он все равно не сможет добраться до информации.

– Этот кто-то уже добрался до системы самоуничтожения. Возьми себя в руки, брат, и начни думать головой! Кроме того, не стоит недооценивать хакеров. Особенно ваших, русских, с их неповторимым подходом «авось сработает». Они-то способны совершенно случайно сломать даже идеальную защиту. А раз уж крали целенаправленно комп – ломают твою защиту лучшие. Так что ищи. Мне все равно, как ты это сделаешь, но ты должен мне очень многое за свою жизнь. И если ты не отдашь долг – я заберу ее.

В трубке раздались короткие гудки.

Дориан выронил мобил, сжал виски.

В такой безвыходной ситуации он еще ни разу не был.

Осторожно заглянувший в кабинет Аполлон, заметив своего хозяина в состоянии, близком к истерике, поспешил удалиться – он прекрасно помнил о манере господина в случае чего срывать злость на безропотном слуге. Да, потом следовала весьма щедрая компенсация – но сегодня молодому греку почему-то не хотелось получать несколько тысяч такой ценой.

Мысли метались, как сумасшедшие. С чего начать? Кому звонить? Как действовать? Кто, кто, КТО мог посметь ограбить его, Дориана Вертаска? Камеры слежения даже нет смысла проверять: наверняка тот, кто спланировал это ограбление, наверняка предусмотрел такую мелочь. Хотя… для успокоения стоит.

Записей не оказалось. То есть не оказалось совсем. Все данные за тот день были стерты, причем стерты через пароль доступа к управлению системой безопасности.

Звонок мобила неожиданно довел Повелителя до предельной степени ярости. Дориан сжал его в руке, безумным взглядом окидывая окружающее пространство и размышляя, в какую стену лучше запустить. Но его взгляд случайно упал на экран, где высвечивалось имя звонившего. Олег Черканов. Что ему может быть нужно от Вертаска, которого он бросил умирать?

Взяв себя в руки, Дориан коснулся экрана, принимая вызов.

– Я слушаю.

– Добрый вечер, – спокойно поздоровался Олег. – Прошу прощения, что не звонил так долго – ездил во Францию. Дориан, помните, мы с вами как-то раз говорили о Париже? Ну, по поводу сети отелей.

Конечно, Дориан помнил. Довольно интересный проект, в перспективе способный принести не только немалую прибыль, но еще и достаточно много интересного. Конечно, сейчас было не до проектов, но…

Как и всегда, мысль о работе подействовала на Повелителя благотворно – как минимум он сумел более-менее успокоиться и вновь начал связно мыслить.

– Помню, разумеется.

– Так вот, я разведал обстановку, кое-что подготовил – хочу показать. Если вас все устроит, то требуются только деньги.

– Деньги – не проблема, но…

– Что?

А впрочем – почему бы и нет? Может, привычная работа поможет собраться с мыслями, настроить себя на нужный лад?

– Ничего. Давайте встретимся через полтора часа в Янтарном.

– Боюсь, я не могу в Янтарный, – тяжело вздохнул Олег. – После встречи мне надо будет ехать на Петроградскую сторону, я не успею вернуться с другого конца города. Быть может, лучше встретимся в «Береговом узоре» на Каменном острове? Там хорошая кухня и тихо, можно заказать отдельный кабинет.

– Хорошо, пусть будет «Береговой узор». Через полтора часа.

– До встречи.

– До встречи.

Положив мобил на стол, Дориан позвал Аполлона.

– Принеси кофе и проверь мою машину.

– Быть может, стоит вызвать такси? – осторожно спросил грек. – Я вижу, что вы прекрасно себя чувствуете, но надо ли рисковать?

Сначала Вертаск хотел рявкнуть на лезущего не в свое дело слугу, но потом согласился с его словами.

– Ты прав. Вызови такси. Через полтора часа я должен быть на Каменном острове.

– Сию секунду, господин, – Аполлон поклонился и исчез.

Дориан подошел к окну, хмуро взглянул на затянутое тучами небо. Жизнь уже совсем не радовала его. И в звонке Олега Повелитель вдруг начал видеть совсем не то, чем этот звонок скорее всего являлся. Конечно, тут же вспомнился тот факт, что с того дня, как осудили Стаса Ветровского, Черканов избегал встреч с Дорианом. Они вместе реализовали уже пять проектов, три из которых и сейчас работали, принося немалый доход, выраженный не только в денежном эквиваленте, но за все это время встречались партнеры всего три раза. Тогда почему сегодня Олег решил изменить выработавшейся за без малого год привычке? Встречаться с ним в любом случае опасно, в конце концов, Вертаск еще не оправился толком от полного энергетического истощения, полученного в те долгие часы, когда он пытался удержать себя на этом свете, несмотря ни на что. Истратив тогда все резервы, сейчас Дориан был почти что обычным человеком.

– Я буду сегодня особенно осторожен, – пообещал себе Повелитель, глядя в мокрое стекло.

Ясным майским утром из здания Петербуржского международного аэропорта «Меридиан-1»[4] вышел юноша лет семнадцати. Он шел, размахивая дорожной сумкой на длинном ремне, улыбался встречным прохожим, хмурым и спешащим, и, казалось, его совершенно не тревожило то, что в ответ он не получил ни единой улыбки – только несколько заинтересованных взглядов от молоденьких девушек. Впрочем, как раз в этих взглядах не было ничего удивительного – юноша был хорошо одет и очень красив. Жгуче-черные вьющиеся волосы спадали до плеч, обрамляя аристократическое лицо, смуглая кожа, покрытая бронзовым средиземноморским загаром, даже на взгляд казалась мягкой, каре-зеленые глаза смотрели с вызовом, но не враждебно. Светло-серый пиджак небрежно, но элегантно наброшен на плечи поверх шелковой рубашки, верхние пуговицы которой расстегнуты – не по неряшливости, а потому, что юноше просто так захотелось. Не было никакого сомнения в том, что если бы ему потребовалось – он за несколько секунд принял бы вид строгий и официальный. Вот только ему не требовалось.

Не обращая внимания на призывные улыбки девушек и еще более призывные, но куда более навязчивые выкрики таксистов, юноша проследовал к метростанции. С интересом оглядываясь вокруг, приобрел проездной на двадцать поездок, вошел в поезд, но садиться не стал – встал у двери, разглядывая расстилавшийся вокруг город. Любой внимательный наблюдатель принял бы брюнета за испанского туриста, решившего посмотреть Петербург «дикарем», а не основываясь на мнении туристической компании, решающей, что приезжему интересно, а что – нет. Однако такого наблюдателя сильно удивил бы выбор станции, на которой сошел предполагаемый турист – возле Ушаковского моста не было ни более-менее приличных и известных отелей, ни каких-либо интересных увеселительных заведений.

Тем временем испанец, весело насвистывая, сбежал вниз по лестнице, проигнорировав битком набитый лифт, и быстро зашагал по набережной вдоль Приморского проспекта. Под ноги он не смотрел, во все глаза разглядывая окружающие дома, и через несколько минут едва не упал, неудачно запнувшись о пустую банку из-под пива. Юноша остановился, с удивлением посмотрел на предмет, чуть не ставший причиной падения, а потом сделал то, что повергло в состояние крайнего изумления всех, кто стал свидетелем его поступка: он наклонился, подобрал банку, вернулся метров на пятьдесят назад и бросил мусор в автоматическую урну. Потом улыбнулся какой-то мысли и продолжил свой путь.

Спустя сорок минут юный испанец шел обратно к метростанции. Теперь он уже не улыбался, на красивом лице читалась сосредоточенность, а ярко очерченные губы были чуть поджаты. Он прокручивал в голове недавний разговор и все никак не мог понять, какие еще неприятные новости может сулить полученная информация.

Продумывая все детали, Олег волновался. Подготавливая «фундамент» предстоящей операции – почти что психовал. Когда он собирался на встречу с Дорианом, в последний момент чуть не позвонил и не отменил все к чертовой матери, но из трясущихся рук выпал мобил, и уже посланный вызов сорвался. Тогда Черканов решил все-таки ехать.

Да, риск. Невероятный риск, он еще ни разу не ввязывался ни во что настолько опасное и прекрасно понимал: проиграет – потеряет все. Его идея пугала его самого своей простотой и грубостью, но в то же время она была наиболее действенной и логичной из всего, что он мог предпринять.

Решив для успокоения пройтись, Олег отпустил такси сразу за мостом. Посмотрел на время – до встречи оставалось еще минут двадцать. Бросив взгляд на темную Неву, молодой человек спустился по ступеням к самой воде, мерно бьющейся в гранитные оковы. Ледяной, пронизывающий ветер забирался под легкую куртку, и Черканов в очередной раз пожалел, что не оделся теплее – май в этом году выдался дождливым и холодным, несмотря на все усилия OverTown. Присев на корточки, Олег протянул руку, коснулся подернутой рябью воды, глубоко вдохнул, представляя, как вбирает в себя мощь и спокойствие большой реки, из века в век несущей свои воды от Ладожского озера до Финского залива, и почувствовал, что буря эмоций в его душе медленно, но верно сдает свои позиции, уступая место покою и равновесию.

В конце концов, он все решил. Колесо завертелось, и его уже не остановить, остается только вовремя подкладывать зерна под жернова и успевать отдергивать руку – колесу безразлично, что перемалывать: зерна ли, тела ли, человеческие ли души…

Пять минут до встречи.

Олег поднялся, вытер мокрые, холодные пальцы платком, на секунду сунул руку в карман, коснулся лежавшего там предмета – и успокоился окончательно. Через несколько минут он вошел в «Береговой узор». Кивнул метрдотелю, назвал свое имя – его тут же проводили в отдельный кабинет. Не глядя в меню, Черканов сделал заказ на двоих – он хорошо помнил предпочтения Дориана в еде и питье и не боялся ошибиться.

Еще через пару минут появился и сам Дориан. Выглядел он отвратительно – ввалившиеся щеки, запавшие глаза с темными кругами, неестественно яркие искусанные губы… Но галстук завязан идеально, на костюме ни единой мятой складочки, а голос спокоен и дружелюбен, хотя его обладатель отчетливо демонстрирует свой настрой на исключительно деловой лад.

Поздоровавшись и выпив кофе за ни к чему не обязывающей беседой о новостях города и поездке Олега во Францию, мужчины приступили к обсуждению деталей проекта.

– Таким образом, все можно запустить уже завтра. Нужны только деньги.

– Сколько?

– По расчетам моего финансиста – около миллиона, может, чуть больше.

– Непредвиденные обстоятельства учтены?

– Отчасти.

– Я дам полтора миллиона.

– Эти деньги вернутся умноженными вдвое, причем буквально через полгода, – улыбнулся Олег.

– Меня интересуют не деньги, Олег. Вы же знаете. И меня вполне устроит, если сумма просто вернется. Прибыль от проекта вы можете оставить себе, в конце концов, вам деньги пока еще важны.

– Все остальное я хотел бы разделить, – мягко сказал Черканов. В конце концов, он этот проект тоже придумывал «не ради денег». И не имело никакого значения, что на самом деле проект существовал только в тех электронных документах, что высвечивались на экране открытого перед собеседниками ноутбука.

– Я полагаю, у нас разные сферы интересов, Олег. Не думаю, что мы окажемся конкурентами в собственном бизнесе.

– Я надеюсь, что этого не случится. Но все же я хотел бы услышать конкретику относительно раздела получаемой нами информации…

Разумеется, ему совершенно не была нужна эта конкретика. Но Дориан мог насторожиться, если бы Черканов легко согласился на его условия, не выставив при этом свои.

На обсуждение всех деталей ушло почти два часа. Наконец последние пункты были согласованы.

– Когда вы перешлете деньги? – спросил Олег, закрывая ноутбук. Не то чтобы он рассчитывал на это… но полтора миллиона евро оказались бы очень, очень приятным дополнением ко всему прочему. – Если вы хотите, чтобы завтра я запустил проект в работу, хотя бы полмиллиона нужны к полудню.

– Да хоть сейчас.

Спустя пять минут несложных манипуляций организация «Мир» разбогатела на полтора миллиона евро. Но Черканов пока что этому не радовался.

В две тысячи тридцать седьмом году председатель совета МАН[8], господин Исаак Клаус Хенцер, торжественно объявил: жители Терры сумели оправиться от последствий катастрофы. Больше нет голода, решена проблема нехватки жилья, во всех жилых городах восстановлена инфраструктура, работают производственные предприятия – словом, жизнь на планете в очередной раз восторжествовала над апокалипсисом. «Я не стану преувеличивать наши достижения, – сказал он. – Мы только-только вернулись к тому уровню жизни, какой был до наступления двадцать первого века, не более. Наша цивилизация – человеческая цивилизация! – потеряла тридцать семь лет прогресса, и теперь мы должны наверстывать упущенное».

Известный своей эксцентричностью профессор Московского университета прикладных искусств Всеволод Владимирович Меркурьев так прокомментировал заявление господина Хенцера: «Это, конечно, очень здорово: мы снова можем жрать и гадить, как в благословенные докатастрофические времена. Я бы очень хотел сейчас радостно и согласно похрюкать над полным – от щедрот МАН – корытом и уставиться в экран, ожидая своей порции развлекательного контента, но увы! Господь зачем-то дал мне разум. Я не знаю, за что он меня так проклял, ибо это проклятие – иметь разум в мире, в котором мозги миллиардов, то есть уже миллионов людей, работают только в направлении изобретения новых способов удовлетворения двух простых желаний – «хлеба и зрелищ».

Передача должна была идти в записи – Всеволода Владимировича уже давно не выпускали в прямой эфир. Телеведущий, тяжело вздохнув, уточнил:

– Что вы имеете в виду?

– Херр Исаак говорил, что, мол, жители Терры вернулись к той жизни, что была до смены веков. А я со всей ответственностью заявляю, что херр Исаак нагло [цензура] в прямом эфире. Потому что уровень потребительства, как водится, вырос, а вот уровень производства с каждым годом, с каждым днем, с каждой очередной лощеной мордой неумолимо падает.

Ведущий вытер пот со лба.

– Профессор, вы что-то путаете. Быть может, вам стоит отдохнуть? Мы можем продолжить съемку через пару часов.

– Ни в коем случае не путаю, молодой человек! Вот вы мне сейчас можете привести контраргумент? Можете, знаю. Начнете показывать циферки, гордо продемонстрированные пару дней назад на заседании совета МАН, рассказывать, как выросло производство одного, другого, пятого, десятого… и будете в корне неправы. Даже если циферки эти не лгут. Да, производства производят – на то они и производства. Но производят-то они исключительно продукты потребления! И серая масса, которая народ, радостно предложенное потребляет. И похрюкивает с удовольствием.

Ведущий залпом выпил стакан воды, подумав, что в следующий раз пусть Всеволода Владимировича интервьюирует кто угодно, а он сам больше ни за какие деньги на это не подпишется.

– А что же, по вашему, нужно производить, если не продукты потребления? – спросил он уже просто для того, чтобы что-то спросить.

Профессор грустно вздохнул.

– Вот вы и ответили. На все ответили. Действительно, для чего живет человек? Чтобы потреблять. Некоторые еще и производят потребляемое.

– Все что-то производят, – возразил ведущий. – Все люди работают, что-то делают, все что-то производят.

– Да? И что же производите, к примеру, вы?

– Телепрограмму, которую смотрят сотни тысяч людей.

– Сотни тысяч свиней, – грубо рявкнул Меркурьев. – Сотни тысяч свиней, усаженных перед полными корытами и способных только потреблять. Неужели вы действительно не понимаете? Общество восстановилось после катастрофы? Ничего подобного! Создалось новое общество, общество потребления! Вы сидите в своей студии и производите жвачку для мозгов, не думая ни о чем другом. Вы потребитель, не более. Создавать что-либо вы не способны. Вы только потребляете, потребляете, потребляете. Потребляете человеческий ресурс, потребляете энергию и технику для создания медиажвачки – и это вы еще называете «производством». Так что же тогда вы признаете потреблением? Хотя я сам отвечу на этот вопрос, скажите только, как вы проводите время вне работы? Я даже сделаю вам скидку и предположу, что работа для вас – это всего лишь зарабатывание необходимого для жизни ресурса.

– Я… я смотрю телевизор, иногда кино, раз в неделю хожу в клубы, дважды в неделю – в спортзал, общаюсь в интерсети, играю в игры. Как и любой человек, вне работы я отдыхаю.

– Вот и получается, что на работе вы потребляете ресурсы для производства рекламы потребления, а вне работы – потребляете ресурсы для своего развлечения. Вы совершенно бесполезны для человечества. Хуже того – вы вредны для человечества. Нет, еще хуже – человечество само для себя крайне вредно.

– Я не понимаю, к чему вы ведете.

Всеволод Владимирович посмотрел на собеседника, тяжело вздохнул.

– Ни к чему. Ваше начальство все равно не пустит это все в эфир, – неожиданно резко ответил он. – Вернемся к теме передачи.

Ведущий снова вытер лоб, отпил воды, поправил галстук.

– Вы имеете три высших образования, одна из ваших специальностей – социология. Вы являетесь ведущим московским специалистом в области прогнозов развития общества. Что вы как специалист можете сказать о ближайшем будущем крупных городов нашей страны?

– Вы знакомы с понятием кастовой системы?

– Да, но какое…

– Самое прямое. Одна из особенностей кастового общества заключается в том, что общество очень жестко разделено. Перейти в другую касту практически невозможно. Вот примерно так же будет и в крупных городах. Будут сильные мира сего – бизнесмены, политики, звезды так называемой музыки, так называемого кино, и так далее – ничтожно малый процент населения, возглавляющий процесс потребления. Будут менеджеры всех мастей – управляющие компаниями на разных уровнях, такие же потребители, только вынужденные еще и производить продукт потребления. Будут рабочие – эти будут служить машинками для изготовления продукта. И будут изгои. Мне представляются трущобы за границей города, этакие гетто, возможно – даже специально обустроенные, куда будут сбрасываться бракованные винтики потребительской системы. Это будут очень разные люди. Наркоманы и алкоголики, мелкие преступники – от карманников до бандитов, просто неугодные тем, кто сидит наверху. Еще это будут люди, не желающие быть винтиками в системе, но не способные пробиться к управлению системой – неспособные потому, что либо будет у них недостаточно сил, чтобы пробиться, либо недостаточно подлости, чтобы пробиться. Будут там родившиеся ненужными дети и ставшие ненужными родители. Будут дураки – дураки никому особо не нужны. Будут гении – потому что гении зачастую неспособны развивать свой потенциал в рамках жесткой системы. Словом, все те, кто по той или иной причине оказался профессионально не пригоден на должность винтика. Кстати говоря, я сам скорее всего окажусь там же – если доживу.

– А я?

– Вы можете не переживать за себя, если не станете думать обо всей той ерунде, которую я сейчас наговорил, милейший. Вы прекрасно вписываетесь в общество, вы очень хорошо потребляете и, к вашей чести, не утруждаете свое серое вещество излишними размышлениями.

– Всеволод Владимирович, а вы никогда не думали, что если бы вы чуть меньше хамили собеседнику – быть может, вас лучше бы понимали?

Брови профессора взметнулись вверх.

– Хамить? Помилуйте! То, что я вам только что сказал, по нынешним временам считается комплиментом. Просто я сказал в прямой форме, а принято – в завуалированной. «Вы хорошо зарабатываете, имеете престижную работу в медиасфере, имеете возможность проводить свой досуг в модных клубах и не думать о дне завтрашнем». Разве нет? Но вернемся к кастовому обществу. Вы знаете, был такой анекдот в свое время: «Может ли сын полковника стать генералом? Конечно же, нет, ведь у генералов есть свои сыновья!» Вот и здесь так же: дети сильных мира сего станут новыми сильными мира сего. Дети управляющих – управляющими. Дети рабочих – рабочими. И да, под «рабочими» я подразумеваю отнюдь не только работников заводов. Дети изгоев…

– Станут изгоями? – с иронией перебил ведущий.

– Нет, что вы. Популяция изгоев и так будет пополняться. Человечество не безнадежно, и у него есть шанс побороть систему, так что профнепригодные винтики всегда будут оставаться и отваливаться. А дети изгоев… знаете, это я глупость сказал. У изгоев просто не будет детей.

– Как вы считаете, существует ли вероятность того, что изгои могут объединиться внутри системы, мимикрируя под добропорядочных членов общества?

– Для начала давайте определимся, о каких именно изгоях вы говорите? Со знаком «плюс» или со знаком «минус»? То есть о тех, кто является наркоманами, алкоголиками, преступниками, попросту дураками, или же о людях, чей дух восстанет против потребительской системы ценностей?

– И о тех, и о других.

– Те, что со знаком «минус» – безусловно, смогут мимикрировать. Больше того, многие из этих самых преступников и алкоголиков в итоге даже не станут изгоями. А вот другие… нет. Не смогут. Система провоцирует потенциальных революционеров, лишенных возможности развивать свои таланты, на бунт.

– То есть вы считаете… как вы сказали? Изгои со знаком «плюс»? Так вот, вы считаете, что революционеры – это, так сказать, положительные изгои?

– Безусловно.

– Слово «революция» у девяноста процентов населения ассоциируется с кровавой бойней.

– Это оттого, что девяносто процентов населения не имеет не то что образования, но, как мне иногда кажется, и мозгов, – издевательски усмехнулся Всеволод Владимирович. – Революция в изначальном понимании этого термина – качественное изменение, скачок в развитии. К примеру, гелиоцентрическая теория Коперника – это революция. Я понятно объясняю?

– Вполне, профессор. Но что-то мне подсказывает, что те революционеры, о которых говорите вы, – они будут устраивать революции вовсе не в науке.

– Разумеется. К науке их не подпустят толстозадые чиновники, самозваные правители мира, которым развитие науки и как следствие развитие человека – невыгодно. Многие из моих – позвольте называть их так – революционеров могли бы кардинально изменить сам взгляд на понятие «человек», но система не даст им такой возможности. Осознав непроходимость болота тупости и косности системы, они будут бунтовать, будут отвергнуты обществом и окажутся на задворках жизни – в тех самых трущобах или гетто, о которых я говорил.

– Таким образом, общество будет защищено от них?

– До какого-то момента – безусловно.

– Какого, например?

– Новый апокалипсис, – улыбнулся профессор. – И вы не представляете, как мне жаль, что я до этого момента не доживу.

– Вам всего сорок пять лет…

– Увы, на ближайшие полстолетия концов света не запланировано. Вернемся к теме беседы?

– Да, конечно. Мы остановились…

– Мы остановились на том, о чем мне больше нечего сказать.

– Тогда вернемся к вопросам производства. Ваша позиция относительно производства одежды, жилья, продуктов и тому подобных предметов ясна…

– Не надо передергивать.

– Что же, по-вашему, должно производить общество на самом деле?

– Нынешнее? Аннигиляционную бомбу, чтобы взорвать себя. А если серьезно… Вы никогда не задумывались о том, сколько средств тратится на разработку, допустим, новых автомобилей, отличающихся только внешним видом, на создание новых виртуальных игр с эффектом присутствия, на изобретение новой косметики, которая не размажется даже при ядерном взрыве? Задумайтесь и поинтересуйтесь. Еще можете сравнить, к примеру, суммы, затраченные на постройку элитного жилья, и суммы, затраченные на восстановление жилых районов Екатеринбурга, где до сих пор не решена проблема перенаселения коммунальных квартир.

– Вы не ответили на вопрос.

Всеволод Владимирович опять вздохнул. Посмотрел на интервьюера, вздохнул еще раз. Взял со столика стакан, наполнил водой, покрутил в пальцах, поставил на место.

– Не то, что направлено на усугубление потребления. Не то, что служит для удовольствия. Вместо новых виртуальных игр и новой техники для них – роботы для выполнения простой работы на заводах, к примеру.

– И тысячи людей тут же останутся без работы.

– Да, тысячи людей смогут получить образование. На сэкономленные государством при замене работников машинами деньги.

– Допустим. А где будут работать эти получившие образование люди? Кому нужно такое количество…

– Кого? – перебил Меркурьев. – Инженеров? Ученых? Врачей? Моя бы воля, я бы ввел обязательное тестирование подростков среднего школьного возраста на определение предрасположенности к тому или иному виду деятельности. Какое количество проблем сразу решилось бы, сколько прекрасных специалистов получила бы страна через десять лет, сколько судеб не было бы сломано! Но это все мечты, к сожалению. Обществу потребителей, где новый вид туши для ресниц куда важнее, чем освоение космоса, специалисты не нужны.

Он тяжело поднялся.

– Но мы еще не закончили… – робко заметил ведущий.

– Какая мне разница, закончили вы или нет? – безразлично сказал профессор. – Я сказал все, что хотел. А у вас в программе стоит интервью со мной. И черта с два вы нарежете даже половину времени из того, что я наговорил «нейтрального». Придется либо заменять программу – а на вашем канале это не приветствуется, либо…

– Либо пускать в эфир то, что вы наговорили. Умно, Всеволод Владимирович, – раздался со стороны двери приятный баритон. – Но предсказуемо, к вашему сожалению.

В круг света ступил мужчина лет тридцати пяти, темноволосый, с привлекательным лицом и живыми темно-карими глазами. Меркурьев при виде него помрачнел, кулаки его сжались.

– Майор Лебягин, какая неприятная встреча, – процедил он сквозь зубы.

– Мы же предупреждали вас, Всеволод Владимирович, – совершенно спокойно сказал Лебягин, останавливаясь в паре шагов от профессора. – Вы известный ученый, прекрасный специалист, добропорядочный семьянин и все такое. Казалось бы, образцовый член общества. Ну зачем вам вся эта муть? Оппозиция, одинокий глас правды… Зачем?

– Вам не понять.

– Безусловно. Зато вам, Всеволод Владимирович, должно быть предельно понятно, что у вас ничего не выйдет. Ни одна передача с вашим участием не пойдет в эфир до того, как с ней ознакомятся в Четвертом управлении. Госбезопасность – это, знаете ли, не шутки… Да и даже если бы пошла, даже если бы люди услышали ваш, простите, бред про систему и винтики – думаете, вам бы кто-нибудь поверил? Хотя, возможно, кто-нибудь и поверил бы – вот только едва ли стал бы что-нибудь менять.

– Тогда какая вам вообще разница? Зачем вам так важно заставить меня молчать?

– Вы же сами говорили, Всеволод Владимирович. Изгои. Негодные винтики. Сломанные, неспособные работать в системе. Хуже того – могущие по злому умыслу или по глупости нарушить что-то в отлаженном механизме. Одна из задач Четвертого управления – не допустить преступного инакомыслия. А вы именно его и провоцируете.

– И теперь вам поручено заставить меня говорить то, что угодно системе?

– Что вы! Во-первых, если вы начнете говорить то, что полезно слышать людям, это будет воспринято неправильно.

– Вы хотели сказать, что это будет трактовано именно так, как есть на самом деле, – желчно поправил Меркурьев.

– В данном случае нет никакой разницы. Нас устроит, если вы хотя бы не будете говорить то, что людям слышать вредно.

– Там было еще какое-то «во-вторых».

– Во-вторых, если бы мы хотели вас заставить, Всеволод Владимирович, то мы разговаривали бы с вами в менее удобном для вас месте. И не только с вами, а с вашей женой, к примеру. Или дочерью – на ваш выбор.

Профессор побледнел.

– Семью не трогайте, – тихо сказал он, опуская взгляд. – Они-то тут ни при чем.

– Поверьте, не имею не малейшего желания трогать вашу семью, – спокойно отозвался Лебягин. – Вот только и вы меня поймите – если вы не пойдете нам навстречу, мы будем просто вынуждены прибегнуть к иным методам уговоров.

– Что вы от меня хотите? – после непродолжительного молчания спросил Меркурьев. Он уже не казался таким уверенным, широкие, совсем не профессорские плечи поникли, взгляд сделался, как у загнанного пса.

– Ничего особенного, Всеволод Владимирович. Для начала будет вполне достаточно, если в следующей передаче, в которой вы примете участие, вы не станете выдвигать эти свои умозрительные теории.

– Это для начала. А дальше? Мою семью оставят в покое, если я буду молчать?

– Полагаю, что да. Хотя, сами понимаете, гарантировать я ничего не могу. Если бы вы образумились раньше – может, и можно было бы говорить о гарантиях.

– А если я решу уехать из города? – осторожно спросил профессор.

– Да ради бога, Всеволод Владимирович! Вы что, думаете, за вами теперь будет круглосуточная слежка? Ничего подобного. Просто замолчите. Этого достаточно.

– Тогда я уеду, – бросил Меркурьев, резко вскидывая голову. – Завтра же.

– Уезжайте. Еще раз повторяю, если вы будете молчать – вас никто не тронет. Вы – достаточно известный человек, нам невыгодно делать из вас мученика за свободу. Собирайтесь и уезжайте.

– И вы не боитесь, что я, оказавшись в безопасности, снова начну говорить правду?

– Всеволод Владимирович, вы соглашаетесь на наши условия только потому, что опасность грозит вашей семье, верно? И я не думаю, что ваше отношение к жене и детям изменится вместе со сменой места жительства.

Он все понял. Стиснул зубы, посмотрел Лебягину в глаза.

– Вы могли бы прямо сказать, что не отпустите семью со мной.

– Вы опять меня не понимаете. И опять демонизируете Четвертое управление. – Майор тяжело вздохнул, подошел к столику, залпом осушил наполненный профессором десять минут назад стакан. – Никто не станет мешать вам уехать даже вместе с семьей. Но ваша семья сама с вами не поедет. По крайней мере, жена и сын. Да и насчет дочери я не уверен. Они довольны той жизнью, которую ведут. У них карьера, учеба, личная жизнь. Они не обращают внимания на то, что вы говорите, – слышат, но не слушают. Понимаете? Всеволод Владимирович, вы слишком много думаете о так называемом всеобщем благе и совершенно не думаете о своем собственном. Вы так много знаете и видите в окружающей вас системе, но ничего не замечаете в собственной семье. Нельзя так.

– Вы несете полную чушь!

– Можете убедиться в моей правоте сегодня же вечером. Машина отвезет вас домой, и вы поговорите с семьей об отъезде. В пределах Российской Федерации, конечно же – из страны вас не выпустят, извините. А после того как поговорите – подумайте хорошенько. Мой номер у вас есть, можете звонить в любое время дня и ночи. – Лебягин с сожалением посмотрел на пустой стакан, поставил его на столик и пошел к выходу. У самой двери он обернулся. – И еще одно, Всеволод Владимирович: пожалуйста, не надо считать меня бесчувственной скотиной. Я всего лишь делаю свою работу, и, поверьте, делаю ее не только хорошо, но и максимально человечно.

– Как я могу не считать вас бесчувственной скотиной, если вы работаете бесчувственной скотиной? – ядовито поинтересовался Меркурьев.

Но оба они знали, что волку только и осталось, что безнадежно скалиться.

– Как хотите, – сказал Лебягин и вышел.

Оставшись в одиночестве – ведущий тихо исчез куда-то буквально через несколько секунд после появления безопасника, – Всеволод Владимирович первым делом извлек из внутреннего кармана пиджака фляжку с коньяком, из которой имел обыкновение добавлять несколько капель в кофе, и основательно к ней приложился. Через несколько минут в голове слегка зашумело, напряжение чуть отпустило, и профессор снова начал думать связно.

Первым делом – добраться до дома и прощупать почву. Потом уже делать выводы и принимать решения. Уезжать в любом случае надо – что бы ни говорил Лебягин, пока у Четвертого управления есть возможность его достать, они его достанут и в покое не оставят. А вот гоняться за одним человеком, тем более не таким уж важным человеком, по всей стране не будут. Не того полета он птица.

Он вызвал такси, проигнорировав стоявшую у выхода из телецентра машину Управления, и через час уже сидел за столом, за которым на ужин собралась вся семья. Меркурьев начал разговор издалека, очень осторожно, планируя сперва настроить домашних на беседу, а потом уже выдвигать предложение о переезде, вот только до предложения даже не дошло. Как выяснилось, дети и жена знали отца и мужа куда лучше, чем отец и муж – жену и детей.

– Всеволод, я никуда не поеду из Москвы. У меня бизнес, у меня здесь все друзья, у меня здесь дом, в который я вложила душу.

– Пап, я не уеду без Сашки. А Сашка тоже не уедет из Москвы, он пятый курс заканчивает, отец ему к диплому квартиру обещал и работу хорошую в «New World’s New Games». Мы пожениться хотим.

– Тебя прижали в Четвертом, – только и сказал сын. Встал и вышел из-за стола.

Меркурьев даже не стал никого уговаривать. Он уже понимал, что Лебягин оказался прав, что никому не нужна его правда, все готовы быть винтиками в системе.

Остаток ужина прошел в молчании. А когда все разошлись, Всеволод достал из бара бутылку коньяка и бокал. Сегодня он планировал напиться.

Через полчаса пришел сын. Посмотрел на отца, на бутылку, молча достал второй бокал, сел напротив.

– Рассказывай, пап, – попросил он.

И профессор стал рассказывать. О своих идеях, о борьбе с системой, о нежелании быть винтиком. О необходимости уехать, чтобы семью оставили в покое.

– Куда ты собираешься?

– Не знаю еще. Может, в Архангельск, может, в Новосибирск, может, в Ростов… какая разница?

– Тебя не оставят там в покое, – покачал головой Руслан. – Пока они могут тебя найти – тебя не оставят в покое. Что бы там ни говорил этот твой майор, ты им нужен. Люди тебя слушают и тебе верят.

– И что ты предлагаешь? Повеситься? – горько усмехнулся Всеволод Владимирович.

– Вот что…

Шестой день стояла испепеляющая жара. Воздух дрожал от зноя, земля высохла и растрескалась, пруд, из которого брали воду для полива, с каждым днем мелел. Надо бы в конце августа его осушить и заглубить, мелькнула ленивая мысль и тут же утекла, расплавившись в перегревшейся черепной коробке.

Загорелый парень с некогда просто светлыми, а сейчас выгоревшими под солнцем до почти белого, волосами бросил очередную кипу сена на телегу, вонзил вилы в стожок, тяжело вздохнул и присел на деревянный край, заставляя себя вспомнить беглую мысль в подробностях.

«Надо осушить и заглубить пруд. В конце августа, пока не начались осенние дожди».

Собственно, а почему в конце августа? Жара будет еще дня три как минимум – за это время пруд обмелеет еще сильнее, и вычерпывать придется совсем немного. Надо только еще пару человек позвать, на одного работы многовато выйдет. Значит, завтра обсудить с мужиками, а через день можно и приступить.

Прикрыв глаза ладонью, он взглянул на солнечный диск, поднимавшийся в зенит. Самое пекло через полчаса начнется, пора ехать.

Закинув на телегу последнюю кипу сена, парень подхватил вожжи и стегнул сонную кобылку. Та послушно шагнула вперед, заскрипели оглобли и старый хомут, чуть перекосилась дуга, но через пару шагов выправилась.

Выбравшись с полевой колеи на грунтовую дорогу, кобылка безо всяких напоминаний перешла на трусцу. Возница переложил вожжи в левую руку, правой поправил сплетенную из соломы шляпу.

– Конец июля, а как печет-то! – пробормотал он себе под нос. – А потом ливанет, и картошка вся полопается. Или не полопается – были же дожди… А, там видно будет.

Кобылка трусила, телега поскрипывала, жесткие соломинки покалывали голую, коричневую от полевого загара спину, и если бы не иссушающее пекло – было бы так хорошо! Белоголовый специально сегодня выехал затемно, встав около трех часов утра, и был в поле уже к пяти, чтобы успеть собрать скошенное третьего дня и успевшее высохнуть по такой жаре сено в кипы, а заодно скосить траву на втором поле – возить по пеклу куда как проще, чем косить. А после обеда можно будет и с сараем закончить – осталось-то всего ничего.

Подул легкий ветерок, золотое поле пшеницы по левую сторону дороги пошло сияющими волнами. Возница придержал лошадку, спрыгнул в пыль, чихнул – хоть бы самый маленький дождик, пыль прибить! – и перепрыгнул через канаву, оказавшись в шаге от налитых колосьев. Наклонился, присмотрелся…

– Опаньки. Вот тебе и пруд, – пробормотал он, осторожно ломая колосок. Встряхнул – пара зерен выпали на ладонь.

Парень быстро вернулся на дорогу, подхватил вожжи, запрыгивая на телегу.

– Пошла, пошла!

Кобылка неохотно побежала рысью – тяжело, переваливаясь. Заскрипела дуга, трясь о старую оглоблю, и белоголовый в очередной раз подумал: «Надо бы оглобли на телеге заменить. Но это все потом. Сейчас вообще все потом».

В деревне он был спустя буквально минут пятнадцать. Но поехал не к своему дому, а сразу же к Деду – показать колосок.

Дед был во дворе. Стоял у поленницы, по пояс голый и коричневый, укладывал нарубленные дрова в штабель. На скрип телеги не обернулся, хотя не мог не заметить, что у него гости. Парень обращать на себя лишнее внимание не стал – знал, что раз Дед занят, то отвлекаться не будет. Закончит – сам позовет и квасу холодного нальет, а потом уже спросит. Вот если бы что-то действительно срочное – тогда да, тогда другое дело.

Дед тем временем поставил на массивную колоду березовую чурку, с хеканьем обрушил на нее топор – чурка раскололась на две равные половины, каждую из которых Дед разрубил еще на четыре части. Белоголовый уже был рядом – подобрал наколотые дрова, отнес к поленнице, уложил аккуратно. Дед одобрительно хмыкнул, мотнул головой в сторону крыльца, гаркнул:

– Катя! Квасу две кружки подай! – и только когда и он, и гость уселись на широких ступенях, сказал: – С чем пожаловал?

Парень протянул ему колосок. Дед взял, тряхнул над ладонью, пересчитал взглядом выпавшие зерна.

– Завтра страда, – тяжело обронил он и отложил колосок в сторону, бережно, как может только человек, понимающий, что держит в руках будущий хлеб. – Вот что, Леша – обойди-ка дворы, предупреди. А потом пойдешь в амбары, там крыша прохудилась, залатать надо. Я думал, еще неделька у нас есть, но пора жать. Сарай твой постоит до конца жатвы?

– Постоит, что ему сделается? – пожал плечами Леша. И не утерпел, спросил: – Дед Всеволод, а как вы в первые годы обходились? Ну, когда народу не было почти.

Дед помолчал. Взял кружку с квасом, начал пить и не отрывался от деревянного ободка, пока не выпил все до капли.

– Как-как… Тяжело. Покупать многое приходилось. Денег было мало, везти издалека – жили впроголодь первые годы. Да пришлось трактор в аренду брать. Поле-то было – целина! Это сейчас кобылу впряжешь, с плугом пройдешь, и довольно. А тогда… Эх! Но я тебе так скажу: если люди ставят себе какую-то цель, действительно нужную и важную, то они любые трудности могут преодолеть. Я тебя никогда не спрашивал, откуда ты такой взялся? Не спрашивал, а ведь видел, что пришел ты издалека, много километров пешком прошел, хотя не приучен был к нагрузкам. Видно было, что городской мальчик, руки белые, неумеха. За косу не знал, с какой стороны браться, топором скорее свои же ноги рубил, чем дрова, а про плуг я вообще молчу. Но ведь научился! Потому что надо было, вот и научился. А нам с Андреем выжить надо было. Да и ладно бы только выжить…

– А что еще? – спросил Леша, когда стало понятно, что Дед сам продолжать не будет.

– А то, что я деревню не для того только строил, чтобы выжить. Вот ты, городской, посмотри: как люди в городах живут, как друг к другу относятся?

– Я не городской, я здешний, – по-детски обиделся Леша. Дед покачал головой.

– Это тебе так хочется думать. Поверь, я хорошо вижу, кто останется, а кто нет. В тебе слишком много такого, что не позволит спокойно жить. Не знаю я, как это называется, но уверен – надолго ты здесь не задержишься.

– Тогда почему брали?

– Как это – почему? Во-первых, если бы тебя не взяли, ты бы помер под ближайшим кустом. Надо было помочь. Во-вторых, ты же не дармоед. Работящий здоровый парень, дом вон какой построил, девку с приданым оставишь, и память о себе добрую. От тебя деревне польза, тебе от деревни польза. Так что, помнишь, как в городах люди друг к другу относятся? Кусок друг у друга из глотки рвут. Помочь кому-то без выгоды для себя глупостью считают. А здесь? Деревня как семья большая. Да и есть семья – через одного родственники, спасибо еще, что новые люди приходят, кровь разбавляют. Работать вместе, отдыхать вместе, праздновать вместе. Если у кого беда – всей деревней поможем. Дом сгорел – всей деревней построим. Помер кто – всей деревней хоронить и провожать будем. Понимаешь?

– Понимаю, – медленно проговорил Леша. Он не хотел вспоминать, на что это похоже. Не хотел – но не мог не вспоминать.

Может, это и есть тот самый путь?

– Знаешь, что… – сказал вдруг Дед. – Жатву закончим – поедешь в город. Картошки в этом году много уродилось, помидоров столько, что не съедим – надо продавать. Я списки составлю, чего нам надо, на обратном пути купишь.

– Дед, я ж говорил – нельзя мне в город, – нахмурился парень. – Я в розыске…

– Ты в розыске был два года назад, когда бежал. Чипа у тебя нет, на ту бледную дохлятину, что к нам приползла, цепляясь за придорожные кустики, ты давно не похож. Так что не бойся и поезжай спокойно в город.

– Почему именно я?

– Потому что тебе не помешает вспомнить, какой он – город. Какие там люди. И определиться, чего ты хочешь на самом деле.

– Я знаю…

– Ты только думаешь, что знаешь. Чтобы знать – надо видеть больше, чем ты можешь видеть отсюда. – Дед встал, давая понять, что разговор окончен.

Леше оставалось только попрощаться.

Он отвез сено, заехал домой распрячь кобылу, наскоро пообедал и отправился к амбарам – пешком, чтобы дать себе времени немного подумать над словами Деда. Может, Дед прав? Может, действительно стоит съездить в город, чтобы убедиться, что его собственное место – здесь? В этой деревне, в доме, построенном своими руками, с женщиной, которую он, наверное, все-таки любит и которая точно любит его. В поле, где он работает, среди людей, которые подобрали его, еле живого, выходили, дали кров, научили трудиться так, как он не трудился никогда. А город, суета, молчаливая злоба, жадность – это все тем, кто хочет так жить.

Меряя путь широким размеренным шагом, он вспоминал. Прошло всего лишь чуть больше двух лет, а кажется, что это было в прошлой жизни. Ночной город за спиной. Самое тихое, самое темное время, час перед рассветом. Тысячи направлений – как выбрать, куда идти? Он пошел наугад. Шел долго, пока солнце не поднялось в зенит. Стоял апрель, но день выдался знойный, он устал, рана на руке болела, и он нашел какое-то укрытие, забился, заснул. Проснулся ближе к ночи, совершенно разбитый, словно не отдыхал вовсе. К усилившейся боли в руке прибавилось сосущее чувство голода – пришлось выйти к поселку, найти ближайший магазинчик, купить там хлеба и маленькую бутылку самой дешевой водки – промыть воспалившуюся рану. К счастью, немного денег у него было, но совсем немного. Там же, в поселке, удалось украсть сушившееся на веревке полотенце и перевязать руку, которая выглядела совершенно ужасно – видимо, в первый раз недостаточно хорошо обработал. Сжевав всухомятку хлеб, он пошел дальше, стараясь двигаться на юго-восток, но избегать при этом трассы. Услышав невдалеке вой полицейской сирены, он шарахнулся в кусты, мешком рухнул за просевший апрельский сугроб и лежал там, не дыша, пока сирена не стихла. Потом встал и пошел дальше.

На следующий день он шел уже по трассе, поминутно оглядываясь и быстро прыгая в канаву, если где-то мелькала полицейская машина. Иногда безнадежно поднимал руку, надеясь поймать попутку, но никто не хотел брать грязного, оборванного парня. А вот вечером повезло – хозяин дешевой придорожной кафешки пожалел бродягу и отдал ему недоеденную кем-то из посетителей жареную курицу и половинку зачерствевшего хлеба.

На третий день пути наконец-то остановилась машина. Водитель взял пассажира до Москвы, чтобы не заснуть в дороге, но пассажир мгновенно отключился, едва устроившись в кресле поудобнее. Водитель сначала хотел было выгнать бродягу, но почему-то не стал – разбудил только через пару часов, останавливаясь на ночлег, поделился ужином, а на следующий день довез до Подмосковья – парень сам не захотел въезжать в город.

Дни сменялись, похожие один на другой, как две капли воды. Когда-то удавалось поесть, когда-то нет. Иногда везло остановить машину и сотню-другую километров пути проделать не пешком, но большую часть времени он шел. И что хуже всего – понятия не имел, куда и зачем. Знал только, что надо добраться как можно дальше от Питера, и только.

А потом один из водителей рассказал ему о деревнях. Рассказал, что в конце тридцатых – начале сороковых годов, когда стройная и работающая система только-только начала стабилизироваться, было немало людей, не желающих в ней существовать. Бунтари, анархисты, бездельники, отказывающиеся подчиняться существующим правилам, желающие жить по своим собственным законам, презирающие нормальных людей – словом, отбросы общества – неустанно пытались разрушить с таким трудом воссозданный из руин мир. Они призывали присоединяться к ним, не жить, как все, уничтожить все вокруг и построить заново… все как обычно. Естественно, люди, стоящие на страже закона и людей, старались изолировать опасных бунтарей, но некоторым удалось бежать. Кто-то выбрался за границу, кто-то осел в небольших городках, перестав продвигать в массы свои дурацкие теории, кто-то просто пропал без вести. А некоторые… Некоторые собрались в группы и ушли в заброшенные деревни. Восстановили дома, распахали поля, стали выращивать зерно и картофель, разводить живность, в общем, вести натуральное хозяйство. Поначалу власти отыскивали эти деревни и объясняли жителям незаконность застройки государственной земли, предупреждали о необходимости платить налоги, уезжали, через месяц возвращались – и не находили никого. Брошенные дома, брошенные поля, и ни единой живой души. Деревенские забирали все – и обустраивались на новом месте. Несколько лет власти безуспешно пытались бороться с «незаконным использованием государственной земли», а потом им это надоело – в конце концов, от деревень не было никакого вреда. В пятьдесят первом деревенским даже официально разрешили не проходить процедуру чипирования – правда, при этом они лишились всех прав граждан Российской Федерации, а еще через четыре года была разработана схема, по которой житель деревни мог приобрести чип и гражданство.

Как только власти смирились с существованием деревень, у тех возникла новая проблема: в «свободные поселения», как они теперь назывались, валом повалили разные личности, имеющие проблемы с законом. Приезжали и по одному, и группами, поселялись, пытались переиначить жизнь деревни по своим представлениям, но в итоге у них ничего не выходило. Привыкшие к легким деньгам грабители и воры не умели и не хотели трудиться, так что одиночек выгоняли сами деревенские. Группы же, оккупировавшие деревню, в один прекрасный день, проснувшись, обнаруживали вокруг то же самое, что полиция во времена преследования свободных поселений – то есть ничего и никого. Либо же вовсе не просыпались – привычные к тяжелой работе мужики были вполне способны за ночь выкопать яму достаточных размеров, а потом, защищая свой дом, прирезать захватчиков во сне и отправить в эту самую яму.

– И что же, – спросил попутчик, с интересом выслушав рассказ водителя. – Власти так и оставили потенциальный рассадник революции в покое? Пусть плодятся и размножаются?

– Да какой там рассадник, если честно, – махнул рукой рыжебородый мужик, похожий на располневшего Тора. – Это только так принято было говорить, когда с ними боролись – мол, бунтари, анархисты, все такое… А на самом деле туда уходят в основном от безнадежности. Кого с работы выгонят, и деваться некуда или если жить негде, или еще чего. Когда не выжить – кто-то вешается, а кто-то уходит туда, где любой выживет, только пускай трудится.

– А вы были когда-нибудь в такой деревне?

– Не, не был. Они не очень-то приветствуют, чтобы кто-нибудь к ним приезжал просто так. Продукты на продажу сами привозят, на телегах с лошадьми. Все, что надо, – тоже сами покупают, а покупают они не так много – инструмент да ткани, ну и кое-чего из продуктов, что самим не вырастить. Скажем, чай или сахар.

– И где можно найти такую деревню?

Водила напрягся, посмотрел искоса на собеседника.

– А тебе зачем?

Парень вздохнул. Засучил рукав старой куртки, показал окровавленную тряпицу, присохшую к начавшей заживать ране.

– Я беглый, – прямо сказал он. – Посадили за ерунду, а потом в корпорации срок увеличился раз в несколько. Бежал. В городе мне жизни нет, а жить хочется. Я ж еду-то просто так, «и подальше от». Мне было все равно, куда. А тут – эти деревни. Я не лентяй, работать могу, может, примут?

– Беглый, говоришь, – тяжело проговорил бородач. – Не боишься о таких вещах первому встречному говорить? А если я тебя, беглый, полиции на ближайшем посту сдам?

– Не сдашь, – уверенно покачал головой парень. – Ты человек грубый и жесткий, но честный и порядочный. Я такое чувствую. В худшем случае – выгонишь сейчас на трассу. Но не сдашь.

Несколько минут прошли в молчании. Потом водитель прикурил, в несколько глубоких затяжек прикончил сигарету, затушил ее в пепельнице.

– Я тебя высажу в полусотне километров за Ростовом. Там глухой лес такой – раньше поля были, а после катастрофы разросся этот лес за каких-то десять лет, и хрена с два его вырубишь. Пойдешь через этот лес строго на юго-запад. Если повезет – выйдешь на деревню. Не повезет – там и сгинешь. Больше ничем помочь не могу.

– Спасибо. Это уже очень много.

«Гораздо больше, чем то, на что я мог бы рассчитывать», – добавил он про себя.

Указанием направления водила все же не ограничился – он отдал попутчику старый, еще докатастрофических времен, компас, полторы буханки хлеба, палку колбасы, полбутылки воды и два коробка спичек, завернутых в полиэтиленовый пакет.

Лес и впрямь оказался глухим. Метров сто – сто пятьдесят вдоль дороги еще можно было идти относительно свободно, но дальше начинался бурелом. Очень быстро непривычный к подобному парень устал, спала первоначальная эйфория, сопутствовавшая мыслям о деревне, в которой он видел что-то вроде Рая. Оказалось, что поваленные стволы гигантских деревьев, каких он, дитя города, ни разу в жизни даже не видел, очень скользкие от разбухшей под дождями и талым снегом трухлявой коры, а глубокие, полные слякотной грязи овраги обладают раскисшими берегами, и, перепрыгивая с одного края на другой, никогда нельзя быть уверенным в том, что приземлишься на твердую почву, а не провалишься по пояс в разжиженную землю. На первый взгляд, нестрашные тонкоствольные кусты имеют отвратительную привычку сечь хлесткими веточками лицо, каждый сучок норовит ткнуть в глаз, секунду назад твердая кочка проваливается под ногами, а льдистая глыба на проверку оказывается ноздреватым сугробом, и колкие комочки снега забиваются под одежду, где, вопреки законам термодинамики, вовсе не торопятся таять. Стоило выбрать направление, в котором лес казался наиболее редким и чистым, как на пути, будто бы из ниоткуда, возникли густые заросли низкорослого, покрытого колючками кустарника, цеплявшегося за штаны и полы драной куртки. Стоило преодолеть рывком полосу поваленных деревьев, устремляясь к свободной, привлекательно-голой полянке, как ноги проваливались в оттаявшую трясину по самую задницу, и приходилось десять минут медленно и осторожно, вспоминая все прочтенное когда-либо по этой теме, выбираться из болота. Стоило, устав, присесть на широкий, мшистый пень в надежде четверть часа передохнуть и подкрепить силы, как пень разваливался в труху, пробивающуюся сквозь ткань и вызывающую дикий зуд. Стоило…

К вечеру он совершенно выбился из сил. Несколько раз на пути встречались подозрительно похожие друг на друга причудливо изогнутые деревья, постоянно попадались на глаза одни и те же заросли какого-то кустарника, дважды он видел плоский валун, покрытый черной плесенью, а один раз заметил на сучке что-то темное. Приблизившись и рассмотрев находку, парень пришел к выводу, что это обрывок его собственной куртки. Сил не было даже на то, чтобы выругаться – он просто нашел местечко посуше, закутался в драные остатки одежды, уселся под деревом, прижавшись спиной к твердому стволу, расположил компас так, чтобы оказаться ровно на северо-западе от него, и провалился в глубокий сон.

Утро оказалось еще отвратительнее вечера. Во-первых, пошел дождь, и то немногое, что осталось относительно сухим после вчерашней «прогулки», вымокло до нитки. Во-вторых, компас остался на том же месте, где и раньше, но теперь, согласно его показаниям, парень спал на юге. В-третьих, плохо упакованный хлеб размок и превратился в бурую кашу. Зато колбаса уцелела, но парень решил оставить ее на потом. Не обращая внимания на вкус, он съел раскисший хлеб, отжал куртку, натянул ее на себя и пошел дальше – ни на что не ориентируясь, просто наугад.

К полудню выглянуло солнце, да и лес, кажется, поредел – по крайней мере, молодой человек был уверен, что уж пару километров в час он точно проходит.

А вечером лес внезапно оборвался. Стояли стеной полувековые деревья, а перед ними расстилалось поле. Несколько секунд парень стоял как вкопанный, за полтора суток в буреломе городской мальчик успел забыть, как бывает без леса. Потом присмотрелся – в вечернем тумане виднелись очертания каких-то строений. Не помня себя от радости, он бросился вперед, воображение рисовало картины горячего ужина, бадьи с водой, теплого одеяла и пылающего огня в печи…

Реальность, как и всегда, оказалась куда печальнее.

Деревня была заброшена. Судя по всему – довольно давно. В домах почти не было целых стекол, выбитые двери скалились темными провалами, кое-где провалилась крыша, и дом с перебитым хребтом будто бы замер в агонии. В другой ситуации страх пересилил бы, и парень предпочел бы обойти брошенную деревню стороной, но сейчас он слишком замерз и устал, чтобы бояться хоть чего-то.

После двадцати минут поисков были обнаружены: относительно целое отдельное строение вроде бани – по крайней мере, на жилое оно похоже не было, зато имело большую печь; слегка заржавевший, но непрохудившийся котелок на треноге; глиняный горшок, полный грязи, но без единой трещины; плотно заколоченный ящик, на дне которого нашлись две пригоршни пшеницы; большой, совершенно тупой нож; топор без топорища. Парень оглядел свои находки, прикусил губу и внезапно рассмеялся.

– Ничего, – сказал он самому себе. – Ничего, мы еще поборемся.

Камни, из которых была сложена печь, оказались сносным заменителем точила. Из обломка доски при помощи ножа и чьей-то матери получилось приличное топорище. Внутренние доски соседнего дома, почти не тронутые влагой, отдирались от каркаса тяжело, но все же отдирались.

Спустя три часа молодой человек сидел перед весело потрескивающим в печи огнем и щепкой черпал из котелка разваренную горячую пшеницу. И эта безвкусная каша сейчас стоила всех яств дорогих ресторанов!

Спалив в печи чуть ли не половину дома, юноша просушил одежду и отчасти – обувь. Тем временем на улице рассвело, и он еще раз обошел деревню в поисках чего-либо, что могло сгодиться в дороге. Нашлось еще немного пшеницы, заплесневевшая мука, которую он, как и разбитую банку прокисших консервов, брать не стал, моток синтетической веревки и старое, побитое молью, но все еще сносное одеяло. Из свернутого и обвязанного веревкой одеяла вышел недурной рюкзак, в складках которого были спрятаны пшеница, горшок, обломок камня в качестве точила, драгоценный батон колбасы, бутылка с водой и компас. Топор юноша заткнул за пояс, как и нож.

Ложиться спать он не стал. Дождался, пока станет совсем светло, и бодрым шагом направился на юго-восток. Точнее, в ту сторону, где, по его мнению, должен был находиться юго-восток. То есть снова в лес.

Пшеницы и колбасы хватило всего лишь на первые два дня пути, хотя он ел только тогда, когда начинал чувствовать слабость – не обращать внимания на сосущий голод оказалось почти просто. На третий день повезло набрать горсть прошлогодних красно-оранжевых ягод, сладких, но очень вяжущих язык. Сначала он съел только две штуки, подождал пару часов и, убедившись, что ягоды не ядовиты, проглотил все, что собрал. Вечером скрутило живот, и всю ночь парень просидел в кустах – благо кусты здесь были повсюду. Однако у подлых ягод оказался свой плюс – на четвертый день есть не хотелось совершенно. Зато на пятый сосущее чувство голода взялось за путника с удвоенной силой, но он не хотел рисковать – жевал на ходу березовые почки, создавая себе иллюзию насыщения.

На шестой день встать оказалось очень сложно. Его мутило, ноги подкашивались, словно он только что прошел бодрым шагом пару десятков километров, перед глазами все плыло. Подумав, он бросил весь свой нехитрый скарб, рассудив, что если сегодня он найдет человеческое жилье, то старый топор и гнилое одеяло ему не понадобятся, а если не найдет – то они ему просто не помогут. Без «рюкзака» идти оказалось легче, но только первые минут тридцать – потом усталость вновь обрушилась на плечи непокоренным Эльбрусом. Он не видел, куда идет, не думал, зачем идет – просто механически переставлял ноги, заставлял себя подниматься, в очередной раз запнувшись о подлую корягу, вытирал с лица грязь и шел, шел, шел…

Они появились совершенно неожиданно, словно бы вышли из пелены дождя. Два плечистых мужика, один полностью лысый, но с длинной густой бородой, чем-то отдаленно напомнивший давешнего водилу, а второй, в противоположность первому, гривастый и даже несколько дней назад выбритый. Они что-то спрашивали, но молодой человек не мог понять, что они от него хотят, он пытался объяснить им, что ищет деревню, но они его тоже не понимали, и он мельком подумал, что, кажется, случайно перешел границу, хотя, чтобы перейти границу, надо или пройти много сотен километров, или переплыть море. Море он точно не переплывал, да и пройти столько тоже определенно не мог…

Мужики тем временем жестко, но негрубо взяли парня за плечи и куда-то повели. Он не сопротивлялся, только временами пытался объяснить, что ему надо в деревню, но он заблудился. Потом стало тепло, по горлу заструился жидкий огонь, мысли вдруг стали четкими и яркими.

Он, закутанный во что-то теплое, сидел на широкой лавке, прислонившись спиной к стене. Напротив него, оперев локти на стол, расположился мужчина из тех, кого даже в сто лет язык не поворачивается назвать стариком. Полностью седой, морщинистый, с выцветшими от возраста глазами, он был могуч и широк, свободная рубашка не скрывала выпуклые мышцы груди и массивные бицепсы, а такими кулаками только и надо было делать, что валить быков одним ударом.

– Кто ты такой и зачем пришел к нам? – спросил мужчина.

– Я бежал из корпорации. В городе мне нельзя, – начал отвечать юноша, стараясь говорить короткими фразами – горло жгло огнем, каждое слово приходилось выталкивать через боль. – Мужик подвозил, рыжебородый. Сказал – есть деревни, где примут. Если работать и не навязывать свое. Высадил у леса, сказал идти на юго-восток. Если не сдохну – дойду. Я не сдох. Дошел.

– За что сидел? Убийство, грабеж, изнасилование? – резко и громко прорычал мужчина, перегибаясь через стол и глядя парню в глаза. – Говори!

– Нет, нет… – Лицо седого стало вдруг расплываться, потом изменилось, стало совсем другим, мир вокруг завертелся, но он понимал, что сейчас надо говорить, и пытался говорить. – Он его убил, понимаете, убил! А все думали, что он сам себя убил, а его он убил… Мы искали, хотели поймать, наказать… а он сам нас нашел, искалечил его, свел с ума… Он не человек, понимаете, он какой-то другой, неправильный… он сделал так, что меня посадили в тюрьму… Дориан, Дориан Вертаск, он так сделал, а еще Олег…

– Парень, ты бредишь, – почти с сочувствием произнес голос седого мужчины, но юноша знал, что надо говорить, и говорил, он помнил, что если не делаешь то, что должен делать, то потом бывает очень плохо и больно, и он говорил.

– Меня не посадили бы, но он хотел убить Алика и других тоже убил бы, я не хотел говорить, но надо было, я не мог иначе, он бы всех убил…

Вокруг стало темно и тихо, как в тумане, чужой голос доносился, как сквозь вату, он не слышал слов, но разобрал вопросительную интонацию, он понял, что его о чем-то спрашивают, а когда спрашивают – надо отвечать, и он пытался отвечать, но получилось только произнести еще имя, а потом стало совсем темно и тихо.

Каждому образу – свое место и время. Эту истину Людвиг Нойнер усвоил еще в тот год, что провел в горном поместье Вацлава. Образ почтительного ученика был допустим только с Пражски, девушкам из обслуги больше всего нравился диковатый неудержимый горец, охранники поместья лучше подчинялись уверенному практику, не стесняющемуся продемонстрировать свою мощь, но и не пускающему ее в ход по поводу и без. Обосновавшись в сытой и спокойной Вене, Людвиг выбрал для себя образ преуспевающего бизнесмена, слишком любящего простые удовольствия, чтобы отказываться от них в пользу спортивного вида и здорового желудка. Впрочем, как раз со здоровьем у Нойнера все было в порядке, здоровье у него оставалось идеальным с самого Тибета, когда он только начинал эксперименты с силой, направленной на него самого.

Австрийцы подсознательно доверяли невысокому пузатому человеку с вечной добродушной улыбкой и обрамленной длинными редкими волосами блестящей лысиной. Он выглядел успешным, довольным жизнью, радостным, спокойным за свое будущее – а значит, его партнеры могли быть спокойны за свое.

Для России этот образ не подходил, и Людвиг подошел с другой стороны. Ненавязчивая демонстрация силы, прямой намек на собственное отличие от большинства, подчеркнутая современность и в то же время – традиционность. Для достижения поставленной цели Нойнеру пришлось провести два месяца в спортивном зале, совмещая физические и энергетические тренировки, но результатом он был более чем доволен. Низенький круглый человечек лет пятидесяти с мягким, одутловатым лицом превратился в невысокого, крепко сложенного сорокалетнего мужчину, подтянутого и чисто выбритого. Людвиг отказался от горячо любимой им, австрийцем, коллекции бархатных и вельветовых костюмов, к которым прилагались рубашки светлых теплых оттенков, теперь в его гардеробе ровными рядами висели черные строгие пиджаки и брюки, белоснежные сорочки, а рядом – кожаные штаны и черные шелковые рубашки и несколько комплектов камуфляжной униформы. Полка с обувью отличалась еще меньшим разнообразием – узкие модельные туфли со скрытым каблуком, прибавляющим к росту сантиметров шесть, тяжелые военные ботинки на толстой рифленой подошве и байкерские сапоги-казаки с металлическими носами. Три похожих друг на друга образа, отличающиеся только акцентами. И надо признать, русские образы нравились Нойнеру куда больше, чем австрийские.

Просыпался Повелитель всегда в шесть утра, вне зависимости от того, во сколько он ложился. Принимал ледяной душ, проводил полчаса в спортивном зале, потом завтракал и ехал работать. В отличие от своего предшественника, он очень четко разделял территорию личной жизни и личных дел, и территорию работы и дел Братства. От квартиры, принадлежавшей Дориану, Людвиг разумно отказался, предпочтя ей небольшой особняк на том же Крестовском острове. Для своей корпорации, где был устроен также и петербуржский штаб Братства, он приобрел в собственность недавно построенный бизнес-центр – разумеется, тоже на Крестовском.

Негромко щелкнула минутная стрелка на больших часах – семь часов девять минут.

– Аполлон!

Через несколько секунд слуга появился в прихожей, поклонился.

– Да, господин Людвиг?

– Я позвоню за час до обеда. Сегодня подашь жаркое со свининой, в горшочке. Десерт не нужен. Я поем и тут же уеду.

– Как скажете, господин Людвиг. – Грек снова поклонился, и Нойнер в который раз подумал, что не ошибся, решив все же взять к себе бывшего слугу своего предшественника: Аполлон был исполнителен, в меру инициативен, прекрасно готовил, причем блюда самых разных стран, но даже не кулинарные таланты были его главным полезным качеством. Грек служил Вертаску около десяти лет и очень, очень многое знал. В отличие от Дориана, австриец никогда не забывал, что прислуга – не элемент декора и не удобный инструмент, прислуга имеет уши. А хорошая прислуга – еще и хорошие слух и мозги.

После памятного разговора по мобилу, когда петербуржец обвинил Людвига в том, что тот украл базу, Нойнер сразу же отправился в Россию. Что бы он ни сказал, он прекрасно понимал – Дориан не настолько глуп, чтобы пытаться не отдать информацию под таким смехотворным предлогом. Все это слишком хорошо проверяется.

Прилетев, Людвиг тут же направился к собрату домой, но не обнаружил его. Чуть встревоженный, Аполлон сказал, что господин уехал на какую-то встречу и должен был вернуться вскоре после полуночи, но почему-то не вернулся. Терзаемый дурными предчувствиями, Нойнер за пару часов развил бурную деятельность – деньги позволяли ему нанять на пару лет хоть всю полицию, спецслужбы, детективные и поисковые агентства. Пары лет, конечно, не понадобилось – за трое суток Петербург прочесали вдоль, поперек и еще в глубину на километр. Безрезультатно – Дориан Вертаск как сквозь землю провалился.

Пришлось звонить Вацлаву. Пражски прилетел через четыре часа, взял флаер с водителем и за ночь объехал весь город, пытаясь найти хоть какие-то следы своего потенциального преемника. Вернулся злой, молча выгнал всех из квартиры Дориана, заперся в оранжерее и не выходил оттуда до следующего вечера.

– Брат Дориан мертв, – объявил Вацлав, без стука входя в номер Нойнера. – Я знаю о конфликте, возникшем между вами с его слов. Хочу теперь услышать твою сторону.

Людвиг ощутил волну энергии, хлынувшую от чеха, и приготовился заниматься неприятным и непривычным делом – говорить правду.

Пражски проверил каждое его слово. Кажется, не поверил, но прицепиться было не к чему – в конце концов, австриец действительно не солгал ни в единой мелочи. Что-то недоговорил, да, но не более.

Так ничего и не сказав, глава Братства вернулся в Чехию. И уже оттуда спустя неделю позвонил Людвигу.

– Во-первых, принимай Петербург – в Вене тебе делать нечего, там все прекрасно работает и без тебя. Придется работать с нуля, раз база брата Дориана утрачена. Во-вторых – ищи базу. Сам понимаешь, если эта информация попадет в руки спецслужб, ничего хорошего не получится.

– Хорошо, учитель, – сказал Нойнер коротким гудкам.

И принялся за работу.

Первым делом он взял в оборот слугу Вертаска, поставив его перед несложным выбором: работать на Людвига так же, как он работал на Дориана, плюс выполнять некоторые другие несложные обязанности, плюс рассказать новому хозяину все о делах хозяина прежнего или же…

– Я согласен, но у меня будет два условия, – спокойно ответил Аполлон.

– Какие еще условия? – удивился Нойнер.

– Дополнительные два выходных в месяц и повышение зарплаты.

На несколько секунд австриец потерял дар речи – он-то думал, что речь пойдет о чем-то существенном!

– Получать будешь вдвое больше, выходные – один день в неделю и еще два в месяц по твоему выбору, но с согласованием минимум за три дня.

– Я согласен.

– Значит, с этого момента ты работаешь на меня. И для начала – расскажи мне все, что ты знаешь о делах покойного Вертаска. Лгать не советую – я не силен в телепатии и даже недоговорку могу принять за вранье. А когда мне врут – я злюсь. А когда я злюсь…

– Я понял, господин Людвиг. Можно начинать?

Рассказал он очень и очень многое. Пожалуй, гораздо больше, чем Нойнер мог рассчитывать. Да, с этим можно было начинать работать. Но сперва – база.

– Как и когда вор мог проникнуть в дом и украсть системный блок?

– В тот день, когда вы прилетели. Дориан приказал мне уйти, оставив дверь незапертой – видимо, боялся, что не сможет вам открыть. Еще он велел сказать охране на посту, чтобы те пропустили человека, который пойдет к Дориану Вертаску. Он нередко давал охране такие распоряжения, и они не удивились. Вор точно пришел в промежутке между моим уходом и вашим приездом. Иногда к Дориану приходило несколько человек за вечер, и потому охранники не удивились, что следом за одним гостем пришел другой.

– А записи с видеокамер?

– Уничтожены, к сожалению. С украденного системного блока управлялась система видеонаблюдения за квартирой и был нелегальный доступ к компу охраны. Все записи за те сутки уничтожены и восстановлению не подлежат. Но есть словесное описание первого гостя, составленное одним из охранников. Это был молодой мужчина среднего роста, бледный, худощавый, с длинными темными – возможно, черными – волосами, в кожаных штанах и кожаном же плаще на голое тело. Я не припоминаю никого, кто подходил бы под это описание.

Работать с Аполлоном оказалось сплошным удовольствием – грек обладал хорошей памятью, не имел привычки додумывать, если чего-то не помнил, рассказывал подробно, не упуская важных деталей, но в то же время не тратя время на ерунду. К сожалению, найти базу это не помогло. Нойнер искал ее полтора года, и все безрезультатно.

– Господин Людвиг, с вами все в порядке? – осторожно спросил слуга, вырывая австрийца из воспоминаний.

– Да, все хорошо, – он скинул пиджак, протянул его Аполлону. – Повесь обратно в шкаф – сегодня жарковато для полного костюма.

– В вашем офисе хорошие кондиционеры, а в шкафу висит еще один точно такой же костюм с пиджаком, – напомнил грек. – На случай, если будет какая-нибудь важная встреча.

– Точно. А я и забыл. Спасибо. – Он последний раз взглянул в зеркало, провел ладонью по гладко выбритому черепу и направился к двери. – За час до обеда я позвоню.

– Буду ждать, господин Людвиг.

После уличной жары – всего семь утра, а уже духота, как в полдень, и куда только OverTown смотрит? – прохлада кабинета казалась райской. Нойнер приказал секретарше принести кофе, поздоровался с личным секретарем – в отличие от длинноногой блондинки-кофеподавательницы, секретарь была немолодой и не очень красивой, зато отрабатывала свою двойную зарплату на все сто процентов.

– Доброе утро, господин Людвиг.

– Здравствуйте, Маргарита Юрьевна.

– Вы просили вчера напомнить, что ваша первая встреча – специалист по сетевой безопасности из две тысячи семьдесят третьего года.

– Да, спасибо.

Ага, конечно, специалист. То есть специалист – но наоборот. Проще говоря, хакер. Знаменитый в очень узких кругах хакер, два года назад взломавший государственный сервер, на котором хранилась информация обо всех гражданах России.

Он успел выпить кофе и просмотреть подробный список дел на сегодня, когда в кабинет постучалась секретарша Милочка и пропела:

– Федор Андреевич Шестков, специалист по…

– Пригласи.

Федор Андреевич оказался мужиком лет пятидесяти с хвостиком, в джинсах и драной футболке, заросший недельной щетиной. Суммарная стоимость одежды на нем не превышала стоимости белья на Людвиге, зато костюм Людвига, сшитый на заказ у лучшего портного города, не стоил и одной четверти сверхмощного компа-наладонника, выглядывавшего из широкого кармана не очень чистых штанов.

И все вместе это было слишком нарочито, чтобы казаться естественным.

– Здравствуйте, Федор, – спокойно поприветствовал гостя Нойнер. – Итак, я позвал вас, чтобы предложить… впрочем, подождите минутку.

Он быстро набрал на экране команду – тихо щелкнули замки, слабо загудело устройство, создающее непреодолимые помехи любой прослушке.

– Итак, вы – тот самый знаменитый Вайсс, взломавший в семьдесят третьем госсервер.

– Вы меня с кем-то путаете, – прищурился хакер.

– Не путаю. И не предлагаю играть со мной. Я знаю, кто вы. Я знаю, что за тот взлом вы получили денег достаточно, чтобы всю оставшуюся жизнь провести на итальянском побережье, где вы приобрели виллу. Однако через год вы вернулись в Россию. Почему? Потому что вам стало скучно. Вы не работяга, взломом зарабатывающий себе на хлеб и комп, и хакерство для вас – не ремесло, а творчество. Я прав?

– Да, – после паузы сказал Вайсс. – Вы не полицейский и вы не из спецслужб. Вы не стали бы устраивать эту беседу, если бы собирались меня сдать. Следовательно, вы хотите дать мне задание. Так?

– Именно. Задание – крайне сложное даже для вас, хоть вы и считаетесь одним из лучших хакеров в мире. Кстати, хотите кофе?

– Не откажусь.

– Сахар, сливки, корица?

– Просто кофе.

– Маргарита Юрьевна, пожалуйста, принесите нам кофе. Мне – как обычно, а Федору Андреевичу – без корицы. – Отключив связь, Людвиг вновь посмотрел на собеседника. – Так вот, господин Вайсс. Мне нужна информация, содержащаяся на трех компах. Один из них находится в Берлине, второй – в Нюрнберге, третий – в Гамбурге. К сети компы не подключены, но для вас, как мне известно, это не должно оказаться проблемой. Оплата – на ваше усмотрение. В качестве аванса могу предложить… Да, Маргарита Юрьевна, спасибо.

Дождавшись, пока секретарь выйдет, Нойнер открыл ящик стола, достал из него небольшую коробку, размером с две сигаретные пачки, протянул Вайссу. Тот повертел коробочку в руках, поставил на край стола, нажал единственную кнопку на гладкой металлической поверхности. Из края коробки выскочила крохотная игла.

– Проверка ДНК, – пояснил Людвиг. – Придется уколоть палец.

Хакер смотрел на коробку с недоверием, и австриец сам протянул руку, слегка надавил на иглу. Игла втянулась, а коробка начала стремительно раскладываться. Через несколько секунд перед Вайссом стоял разложенный ноутбук.

– Максимальные характеристики, проецируемая на панель клавиатура, экран с сенсорным вводом, проецируемый голографический экран. Основной материал – специальный сплав, жаростойкий, водонепроницаемый, удароустойчивый и так далее – но это все ерунда. Добраться до информации можно, только включив комп. Включение – только по коду ДНК, и никак иначе. Экспериментальная разработка. Абсолютная безопасность. Хотите?

– Да, – хрипло ответил Вайсс, не отводя взгляда от чуда техники. – Хочу.

– В таком случае… – Нойнер переставил ноутбук, удалил из его памяти информацию о своей ДНК – комп тут же сложился обратно в коробку, которую Людвиг вернул на самый край стола. – Забирайте. Он ваш. Будет открываться только по вашей ДНК, если не перепрограммируете. На меня он уже не сработает.

– Я приступлю к работе сегодня же. Максимум через месяц…

– Не надо сроков. Просто сделайте как можно быстрее. И самое главное – никто не должен знать, что информация скопирована. Адреса и вся прочая информация, которую я могу предоставить, – в этом пакете, – он положил на стол простой бумажный конверт. – Ну и, само собой, я не потерплю ни малейшего обмана. Вы пейте кофе, он вкусный и хорошо бодрит после бессонной ночи.

Вайсс залпом выпил обжигающий напиток, даже не почувствовав вкуса.

– Какие гарантии моей честности вы хотите? – тихо спросил он.

– Мне не нужны гарантии. Мне нужна сделанная работа, и только.

– Она будет сделана.

– Вот и хорошо. Тогда обсудим детали…

На обсуждение деталей ушло минут десять – все это время австриец внимательно следил за зрачками визави и за скоростью его реакции. Когда препарат, подмешанный в проходящий под кодовым названием «кофе без» напиток, начал действовать, Людвиг легко вытянул из ставшего очень разговорчивым и неосторожным хакера всю нужную ему информацию. Теперь Вайсс не сможет обмануть ни при каких обстоятельствах – Нойнер знал о нем все.

– Кстати, вот еще что хотел спросить! Скажите, а кому вообще мог понадобиться тот взлом госсервера? Или вы это делали исключительно для себя?

– Для себя? Не, для себя это слишком геморройно и рискованно. Это парень один заказал, он хотел кого-то из корпы вытащить. Устроил побег – помните, как раз в том апреле была история? Вот мы и подчищали следы за теми, кого он вытаскивал. Вообще, странный мужик, говорил странно, одевался странно, платил совершенно бешеные деньги даже за такую работу.

Людвиг почувствовал, как в груди вдруг стало на мгновение очень холодно. Он ненавидел само это ощущение, но безумно любил то, что оно означало. Он напал на след. Неизвестно, чей это был след, – но точно что-то очень важное и нужное.

– Странно говорил?

– Ага. Короткие такие рубленые фразы, и смотрел на нас, словно бы не видел. А одевался – вообще атас. Мы первый раз встретились в марте. Тогда холодно было, градусов шесть ниже нуля – а он приперся в плаще. Плащ кожаный и так не греет, так еще и распахнутый. А под плащом – ничего, голая грудь.

– Как он выглядел? – тихо спросил Нойнер.

– Ну, довольно высокий, худощавый, но крепкий, жилистый, сильный очень на вид. Волосы длинные, темные, распущенные всегда – ни разу его с «хвостом» не видел. Бледный, взгляд злой.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Да в тот же день, когда побег был. Он велел начинать и ушел. Это около девяти вечера было, шестнадцатого апреля. Но это не главное. Вы бы знали, как сложно было удержаться от соблазна и не перекачать к себе с государственного сервака инфу на всяких там политиков, бизнесменов и тому подобных! Можно было бы вообще никогда в жизни больше не работать ни мне, ни детям, если они у меня вдруг появятся.

– А его изображение у вас есть?

– Да, остался один снимок с камеры, который я сохранил на всякий случай… Сейчас покажу, в наладоннике есть. Так… вот он.

– Позволите скопировать?

– Копируйте, – махнул рукой Вайсс.

– Вам и вашим детям и так можно будет никогда не работать после того, как вы выполните мое поручение, – торжественно провозгласил Нойнер, возвращая хакеру комп. – А теперь, извините, я должен работать.

– Да, конечно! Что-то я засиделся.

– Буду ждать от вас вестей, Федор Андреевич, – сказал Людвиг, открывая перед гостем дверь. – Маргарита Юрьевна, мне нужно поработать, никого ко мне не пускайте, пожалуйста!

– Конечно, господин Людвиг.

Тщательно заперев дверь кабинета, Нойнер дошел до стола, рухнул в удобное кресло, вытер платком выступившую на лбу испарину и открыл досье, в котором была информация обо всех людях, когда-либо как-либо контактировавших с Братством. Выбрал папку со снимками и запустил поиск на совпадение с оставленным Федором изображением.

Спустя полторы минуты напряженного ожидания программа завершила работу. Чувствуя, как бешено колотится сердце, Людвиг посмотрел на результаты поиска.

Семнадцать похожих изображений. И среди них – только одно подходящее, все остальные просто не могли быть в Петербурге в то время.

Теперь Нойнер знал, кто его враг. И, в отличие от собратьев, не собирался давать этому врагу ни единого шанса.

Что бы там ни говорили, все же дурным воспоминаниям свойственно блекнуть, когда у человека все хорошо. Даже если кажется, что этот кошмар не забудешь никогда: проходит несколько лет – и радость жизни стирает злое прошлое из памяти, оставляя только тень его, чтобы помнить и не повторять ошибок.

И Стас убедился в этом на собственном примере. Два года назад он был уверен, что никогда не забудет рабство в корпорации, свист плети и расписанную до последней секунды жизнь. Думал, что не сможет избавиться от боли предательства и не сумеет вычеркнуть из памяти имена и лица тех, кто, называя себя аарн, отвернулись от него, едва только появился повод. Считал, что глухая, стонущая тоска, поселившаяся в его сердце после смерти Вениамина Андреевича, останется с ним до конца жизни.

Потом он думал, что никогда и ни за что не забудет неделю, проведенную в весеннем лесу, практически без еды, без возможности развести огонь и просушить вещи. Думал, что не оправится от сильнейшего воспаления легких, которое подхватил во время своих блужданий, – оно дало о себе знать через неделю после того, как Ветровский, казалось, поправился. Думал, что не сможет научиться жить в деревне, с людьми, ничего о нем не знающими – за исключением Всеволода Владимировича, которому Стас рассказал о себе действительно все. Кроме имени, разве что – и то лишь потому, что действительно хотел начать все с начала.

Все прошло. Свист плети ассоциировался теперь только с ленивой лошадью, боль предательства вызывала грустный смех над собственной наивностью, тоскливая боль потери сменилась светлой печалью по близкому человеку. Неделя в лесу казалась теперь не кошмаром, а своеобразным испытанием, которое он сумел пройти, воспаление легких осталось в памяти просто болезнью – да, неприятно, но с кем не бывает? А чужие люди за два года перестали быть чужими, и Стас готов был, не раздумывая, броситься в драку за любого из них.

И все же он так и не стал своим. Быть может, из всех жителей деревни это ощущали только сам Стас да Всеволод Владимирович – но этого было более чем достаточно. Молодой человек раз за разом вспоминал их последний разговор и всякий раз убеждался в ощущении, что бывший профессор хочет, чтобы он ушел. Не потому, что этого хочет сам профессор, а потому, что это нужно Стасу.

Ветровский упрямо сжимал кулаки, кусал губы и повторял себе снова и снова: «Я останусь, это мой дом, мое место – здесь». В конце концов, такая деревня – чем не Орден?

«Ничем не Орден», – отвечал он самому себе. Да, здесь живут хорошие, честные, работящие люди, и это очень много, это непредставимо много в мире, где каждый второй готов на любые подлости во имя выгоды. Но для Ордена – этого недостаточно. Деревня статична, деревня не имеет пути развития, и не потому что нет возможностей. Сами люди статичны, они создали свой стабильный мирок, в котором могут спокойно жить и радоваться жизни, и они уже не стремятся ни к чему новому. Кроме того, как ни печально это признавать – деревни обречены на вымирание, как и любая замкнутая система. Либо вымирание, либо трансформация во что-то совершенно иное – и Стас был уверен, что трансформация приведет не к моральному и умственному развитию, а только лишь к техническому прогрессу.

«А если я останусь и возглавлю деревню – что будет тогда? Смогу ли я найти новый путь, которого до сих пор не вижу? Сумею ли научить этих простых людей Звездному ветру, стремлению к познанию Вселенной?» – спрашивал он себя. И тут же отвечал – нет. Не сможет. Не пойдут за ним эти люди, привыкшие к своему миру. Если бы он позвал в города – быть может, кто-то из молодежи и согласился бы. Та же Олеся…

…Олеся. Еще одна причина, по которой Стас должен был остаться. И собирался остаться. Трехлетнюю Лесю привела в деревню мать – женщина умирала от рака, не имея средств на дорогостоящее лечение. Она понимала, что скоро умрет, и не хотела, чтобы дочь попала в детский дом. Девочка выросла в деревне и искренне считала Всеволода Владимировича своим дедушкой, хотя правду от нее никто не скрывал. Но она пошла бы за Стасом – юности свойственно совершать необдуманные поступки во имя любви, а Олеся Стаса любила. Осенью, после праздника урожая, хотели сыграть свадьбу, и Стас знал – уйти он может только до праздника. Потом будет поздно.

– Ненавижу выбирать, – пожаловался он.

Соловый мерин всхрапнул, ткнулся бархатным носом в плечо. Ветровский рассеянно погладил крутую шею, пальцы машинально пробежались по гриве, выбирая застрявшие в жестких волосах репьи и колючки.

– Ты сам вызвался, я не виноват, – сказал молодой человек коню. – Так что ждет тебя долгая прогулка.

– С кем болтаешь? – осведомился Андрей, выходя из амуничника с хомутом на плече и уздечкой в руке.

– С кем тут говорить, кроме лошадей? – пожал плечами Стас. – Ты когда будешь готов?

– Щас запрягу и буду готов. Все проверил?

– Угу. Все по списку, и списки тоже по списку.

– Много нам обратно заказали?

– Да уж достаточно. Глашу берешь?

– А кого еще?

– Тоже верно. Я на Солнечном поеду.

– Не ты, а мы. Мне тоже неохота всю дорогу на возу трястись.

– Угу, – сказал Стас и пошел за седлом.

Выезжали на торговлю с вечера. Ехать далеко, воз тяжелый, дороги – одно название, а не дороги, так что в городе в лучшем случае часам к шести утра быть. Воз поставить на рынке, лошадей распрячь и увести – это уже задача Стаса, пока Андрей будет торговать. Как пекло схлынет – торговля уже кончается, останется только заехать за товаром, что в деревню везти, и можно домой. Часам к трем утра как раз вернутся – и можно спать хоть весь день.

По вечерней прохладе кони шли резво, а Солнечный вовсе норовил сорваться в галоп – застоялся за время жатвы. Мерин был заезжен только под седло – при виде хомута у него начиналась настоящая истерика, и даже Витька, прирожденный лошадник, не сумел переучить солового упрямца под упряжь. Глаша бежала экономной рысью, Андрей берег силы лошади, и Стасу очень быстро надоело сдерживать своего коня.

– Солнечный застоялся, – сказал он, заставляя мерина держать один темп с Глашей.

– Хочешь – погоняю, – пожал плечами рыжебородый.

– Да я сам справлюсь. Просто предупреждаю.

– Угу.

Стас надеялся получить от короткой скачки удовольствие, но его ждало разочарование – стремена мешали, веревочные путлища неприятно давили на икры, а седло оказалось гораздо жестче лошадиной спины. Помучившись минут десять, он вернулся на дорогу, спешился, быстро расседлал Солнечного, дождавшись Андрея, закинул седло на телегу и снова вскочил на спину коня.

Совсем другое дело! Шелковистость шкуры отчетливо ощущалась сквозь тонкую ткань штанов, слабо пахло конским потом и сильно – подсохшей травой, скошенной третьего дня. Ветер приятно холодил кожу, остужал, выгонял из тела дневной зной, и если бы Стас спросил себя «оставаться или уходить?» сейчас, то ответ был бы очевиден.

Около трех утра сделали короткий привал, перекусили хлебом, домашней колбасой и квасом, поменялись местами. Снова в седле Ветровский оказался уже перед самым городом – Андрей, родившийся и выросший в деревне, с чистой совестью свалил на «городского» процесс получения временных удостоверений личности, совершенно не замечая, как побледнел Стас, едва представив себе процесс общения с полицией. Воображение рисовало ему картины одна страшнее другой, но он все же заставил себя направить Солнечного к человеку в форме, с интересом изучающему непривычное даже для этого городка зрелище.

– Здрасти, – молодой человек спрыгнул на землю, ухватил начавшего нервничать коня под уздцы. – Мы с отцом с деревни приехали, торговать. Батя сказал, надо взять эти, удостоверения временной личности.

На лице полицейского отразилось высокомерное презрение к деревенщине, неспособной даже разговаривать нормально. Стас растянул губы в наивной улыбке, захлопал глазами, корча из себя этакого сельского увальня, но никак не юношу с пусть незаконченным, но все же высшим образованием.

– Будет тебе удостоверение личности… временной, – снисходительно сказал полицейский. – Что везете на продажу?

– Овощи: картошку, помидоры, огурцы, зелень всякую, еще сыр, пшеницы четыре мешка… – принялся перечислять Стас.

– Да кому тут нужна ваша пшеница, совсем сдурели? Здесь город, понимаешь? У нас свой хлеб пекут. Звать вас с батей как? На сколько приехали?

– Вечером уедем, а звать – Василий Андреич и Иван Васильич, – брякнул парень первое, что пришло в голову.

– А фамилия?

– Э… Нету фамилии. А зачем она?

– Значит, надо говорить – Ивановы! Всему вас учить надо…

Продолжая ворчать себе под нос, он удалился в бронированный «стакан», как в народе именовали круглые полицейские помещения, встречавшиеся на каждом втором крупном перекрестке.

Через пятнадцать минут Стас получил две пластиковые карты, подтверждающие их с Андреем право находиться в городе в течение суток.

Чтобы попасть на территорию торгово-рыночной зоны, пришлось полчаса скандалить с местным охранником, которому пришло в голову получить на халяву мешок отборных натуральных помидоров. Тем не менее, когда парни добрались до своего ряда и Андрей принялся распрягать Глашу, на рынке еще никого не было.

Оставив товарища превращать воз в торговый лоток, Стас повел лошадей за территорию города, где привязал на длинной веревке и оставил пастись под присмотром долговязых веснушчатых близнецов – Вали и Левы, знакомых Андрея. Теперь можно было или вернуться на рынок, или побродить по городу – у него было немного денег, оставшихся еще с тех пор, когда он только уезжал из Питера, и Стас хотел купить какой-нибудь подарок Лесе. Подумав, молодой человек рассудил, что Андрей справится пока что сам, и направился в сторону центра города.

Утреннее солнце бликовало на лакированных бортах флаеров – Ветровский с удивлением заметил, что автомобилей почти нет, и это в небольшом городке! Что же творится в городах? Тихо шурша, мимо прополз робот-уборщик, и Стас подумал, что последний раз он видел такого, когда работал в «Гермесе», и тот, гермесовский, был куда больше, шумнее, несовершеннее. Присмотревшись, юноша заметил еще несколько таких роботов – они не спеша ползли вдоль домов, оставляя за собой чистый асфальт.

Из-за угла, чуть накренившись на повороте, вылетел флаер-такси, сбросил скорость, приземлился на другой стороне улицы. Беззвучно разъехались двери, из флаера, покачиваясь, выбрался молодой человек в облегающем костюме какого-то супергероя и направился к ближайшей парадной. За ним вылезли три девушки – Стас протер глаза, взглянул еще раз и отвернулся: на девушках не было никакой одежды, кроме тоненьких ниточек на бедрах, придерживающих лоскуток ткани в паху. Громкий пьяный смех раскатился по улице, одна из девушек ухватилась за дверь флаера, согнулась – ее тошнило на свежевымытый асфальт. Тем временем парень добрался до парадной, попытался попасть магнитным ключом по сенсору, промахнулся, попытался еще раз – снова неудачно, но дверь все же открылась. Правда, без его участия – из парадной вышла бедно одетая женщина лет сорока. Взглянула на молодого человека, сделала шаг в сторону, явно пытаясь скрыть отвращение, но парень, несмотря на свое состояние, заметил выражение ее лица.

– Че уставилась? – презрительно процедил он. – А ну, пшла отсюда!

– Как тебе не стыдно? Ладно сам, так хоть бы мать пожалел, – покачала головой женщина.

– Че ты сказала, коза? – Он рванул воротник облегавшей тощее тело тряпки, шагнул к обидчице. – А ну, повтори, сука!

На лице женщины отразился страх.

Стас бросился к парню, но не успел – он ударил женщину кулаком в лицо, она, вскрикнув, отшатнулась, он ударил еще раз, сбивая жертву с ног, а Стас был уже рядом, но в его локоть вдруг вцепились не по-девичьи сильные пальцы, и одна из голых девушек, рыженькая и очень красивая, серьезно взглянула ему в глаза.

– Не вмешивайся, – едва слышно сказала она. – Хуже будет. Ты уйдешь – а он станет мстить ей. Не надо, пожалуйста.

Тем временем другая девушка, оставив сползшую на тротуар перепившую подругу, уже висела на шее парня, что-то быстро говорила, прижималась к нему, и Стас видел, что ее действия явно отвлекли ублюдка от жертвы.

– Почему бы мне просто не переломать ему руки? – процедил он сквозь зубы.

– Потому что ты уйдешь. А он останется, пожалуется отцу, и нам переломают не только руки, – напряженно повторила рыжая. – Пожалуйста, не вмешивайся! Хочешь помочь – помоги моей матери.

Прежде чем Стас осознал услышанное, девушка выпустила его руку и тут же оказалась возле парня, обняла со спины, незаметно подталкивая в сторону открытой двери.

И только тогда Ветровский заметил, что не он один был свидетелем этой кошмарной сцены. Но другие старались перейти на противоположную сторону улицы, отворачивались, преувеличенно внимательно смотрели на экраны мобилов…

Он до крови прикусил губу. Подошел к женщине, осторожно коснулся плеча, тут же отдернул руку, когда несчастная вздрогнула и попыталась отстраниться.

– Я не причиню вам вреда, – как можно мягче проговорил Стас. – Пожалуйста, вставайте, не надо здесь находиться. Вы ведь можете встать?

Она опасливо подняла голову, посмотрела ему в глаза, и юноша с трудом подавил желание сейчас же броситься в парадную, догнать того парня и оторвать ему голову к чертям – настолько затравленный и смирившийся со всем происходящим взгляд был у этой женщины.

Не слушая робких благодарностей, Стас помог ей подняться на ноги, проводил до квартиры.

– Я могу вам чем-нибудь еще помочь? – спросил он уже у самых дверей.

– Нет-нет, ничего не надо, спасибо вам большое, – скороговоркой выпалила женщина и быстро закрыла дверь.

Ветровский постоял несколько минут на лестничной площадке, зачем-то глядя на серую железную дверь, потом развернулся и вышел на улицу. В голове шумело, словно он выпил залпом полстакана водки. Первый раз за два года хотелось курить.

Мимо шел парнишка лет шестнадцати, от него несло табаком – Стас сделал шаг наперерез.

– Извини, приятель, у тебя сигареты не найдется? – как можно миролюбивее сказал он.

Тот сперва посмотрел на заговорившего, потом побледнел, отшатнулся.

– Э-э-э… Чего?

– У тебя не будет лишней сигареты? – повторил Ветровский. – И огня, если несложно.

Парнишка окинул широкоплечего, загорелого Стаса диким взглядом, полез в карман, трясущимися руками достал пачку, протянул.

– Бери, конечно… – и попытался продолжить путь, но молодой человек удержал его за плечо.

– Всего одну сигарету, – пояснил он, возвращая пачку. – Спасибо большое.

Проводил взглядом почти перешедшего на бег парня, огляделся в поисках кого-нибудь, у кого можно попросить прикурить.

Просьба одолжить зажигалку была воспринята гораздо спокойнее. Пожилой мужчина удивленно посмотрел на «деревенского», позволил прикурить и еще несколько секунд странно смотрел на Стаса, отошедшего к стене.

Что творится в этом городе? Что вообще происходит с этим миром???

Стас всегда считал, что мир катится в пропасть с каждым годом. Но, похоже, пока он сидел два года в деревне, мир успел в эту пропасть скатиться и сейчас летел на дно, с каждым мгновением набирая скорость. То, что он только что видел, – каких-то три года назад подобное было возможно разве что в трущобах, и то даже там женщин бить было не принято, особенно ни за что. Голые девушки на улице – и никто даже не посмотрел косо. Пытаешься вступиться за женщину – ее же дочь уговаривает этого не делать, мол, хуже будет.

– Какого черта? – тоскливо проговорил он, ни к кому не обращаясь.

С непривычки в горле запершило после первой же затяжки, голова закружилась сильнее, но Стас был этому рад – меньше всего ему сейчас хотелось сохранять ясность мыслей. Докурив сигарету до середины, он бросил ее ползущему мимо уборщику, на крышке которого была надпись: «Если у тебя есть маркер – ты можешь раскрасить все, кроме этого маркера».

«Если у меня есть вера, я могу верить во все, кроме этой веры», – перефразировал Стас. – «Если у меня есть любовь, я могу любить все, кроме этой любви».

Нигде больше не задерживаясь, он пошел на рынок, мрачно кивнул Андрею и встал за прилавок. Уходить из деревни обратно в город больше не хотелось.

Торговля шла бойко, горожане с большим удовольствием покупали вызревшие в открытом грунте без капли химических удобрений помидоры и огурцы, двадцатикилограммовыми мешками брали картошку, а домашний сыр, масло и творог вовсе разошлись в первые два часа. Стас скрупулезно запоминал, сколько человек подошли за молочными продуктами, когда те уже закончились, – в следующий раз надо будет взять больше масла, сыра и домашних копченых колбас.

К полудню воз почти опустел, а около часа Андрей, взглянув на последний мешок картошки, громко объявил цену на него, снизив прежнюю в полтора раза. Через минуту мешок забрали.

– Я за лошадьми, – сказал Андрей. – Сходи пока, закупись.

Стас кивнул, развернулся, молча побрел в сторону магазина тканей – все же полностью на самообеспечении деревня прожить не могла: часть строительных материалов, ткани, инструмент, некоторое количество топлива для электрогенератора на зиму (летом хватало солнечных батарей, привезенных в деревню еще Всеволодом Владимировичем) и некоторые другие вещи приходилось покупать. Впрочем, только для того и затевалась вся торговля – сами по себе деньги в деревне никому не были нужны.

В этот раз требовалось купить довольно много ткани – в деревне сейчас было двенадцать детей, и вся одежда на них словно горела, да и у взрослых износилась за последний год. В магазине всего нужного не нашлось, но молодому человеку предложили подождать полтора часа, и все доставят со склада. Стас пожал плечами – ему было без разницы. Продавец, конечно, принял это за согласие, взял предоплату и вернул через два часа – для надежности.

Ветровский обошел все остальные магазины, с трудом дотащил купленное до телеги, оповестил Андрея о том, что за тканями надо будет зайти через полтора часа, и пошел искать подарок для Леси – денег осталось больше, чем он рассчитывал, и Всеволод Владимирович не обидится, если Стас потратит несколько евро на безделушку, которая порадует девушку.

В глаза бросилась яркая неоновая вывеска – старая, потрепанная, но крикливая: «Виртуал-центр». Стас подумал минутку – и зашел.

– Мне нужен доступ в инфосеть на полчаса, – сказал он администратору.

Полный парень в игровом костюме, от которого отходило десятка два проводков, удивленно оглядел клиента.

– Вы умеете пользоваться компом? – недоверчиво спросил он.

Стас хотел было съязвить, но сдержался.

– Да. На уровне продвинутого пользователя.

– Хорошо. Пятая машина, полчаса, неигровой доступ в инфосеть, – скомандовал он в микрофон, прицепленный к вороту костюма. – С вас один евро.

Ветровский молча расплатился и так же молча прошел к компу.

Оказывается, пальцы совсем отвыкли от клавиатуры – он то и дело не попадал по старенькому сенсору, смазывал, набирая совсем не то, что хотел, но умный браузер понимал запросы, невзирая на опечатки.

Да, мир успел перевернуться. Вниз головой и в пропасть.

Полная автоматизация городского метро в Петербурге и Москве, частичная автоматизация флаер-такси. Увольнения на крупных предприятиях, замена живых работников машинами. Последние годы использования автомобилей – закон, запрещающий их использование, вступит в силу первого января две тысячи семьдесят седьмого года, то есть – через полтора года. Государственный совет объявил о пересмотре финансирования муниципальных учреждений благотворительной направленности, таких как: бесплатные больницы, детские дома, бюджетные школы. По словам министра финансов, «благотворительные учреждения потребляют существенную часть бюджета, никоим образом не окупая затраченных денег». Также в совете обсуждается вопрос о введении принудительной эвтаназии для граждан РФ, достигших семидесятилетнего возраста и не имеющих возможности окупать свое существование. «Принудительная эвтаназия – это как соленый сахар», – отстраненно подумал Стас. И тут же, в тех же новостных сводках – популярная певица Алеско сожгла клуб, в котором ей не оказали должного внимания, погибли семь человек из обслуживающего персонала клуба, певицу приговорили к выплате штрафа владельцу клуба в размере ста тысяч евро и выплате компенсаций семьям погибших, размер компенсации на каждого погибшего составит одну тысячу шестьсот пятьдесят три евро. Автогонщик Клаус Ханцмер, многократный победитель Формулы-один, призер Европейской Олимпиады, чемпион мира в городских гонках посетит Петербург: город готовит торжественную встречу гонщику номер один, в программе праздника – мастер-класс спортивного вождения и специальная гонка, победитель которой получит настоящий гоночный флаер. На праздник планируется выделить около…

Стас не стал дочитывать – коснулся экрана, закрывая страницу с новостями. Да, этот мир спасет только принудительная эвтаназия. Произошло окончательное разделение населения на несколько слоев: те, кому можно все, те, кому можно многое, те, кому что-то все-таки можно, и те, кому нельзя ничего. И еще те, кого нужно уничтожить: изгои общества, преступники, беспризорники, старики, больные, ненужные дети…

– Господи, если Ты есть – пожалуйста, сделай что-нибудь, – прошептал Стас, невидяще глядя в экран. – Пожалуйста, хоть что-нибудь. Хуже уже не будет, но вдруг станет лучше?

Господь не отвечал, и Стасу пришлось открыть глаза. На экране всплыло рекламное окно очередного почтового сервиса, и Ветровский вспомнил, что именно на этом сервисе он когда-то давно, еще во времена наивного и нелепого студенческого Ордена создавал резервную почту, адрес которой знали только самые близкие друзья.

Не позволяя себе подумать, что и зачем он делает, молодой человек перешел по ссылке, ввел логин, пароль, комбинацию кода и ответ на проверочный вопрос – «арн ил аарн». Ну да, что еще он мог тогда поставить на свою почту?

«В вашем ящике сто тридцать пять непрочитанных сообщений», – доложила программа. Стас коснулся сенсора, пролистнул страницу, другую – все до единого письма от одного и того же адресата. Алика Гонорина.

Первое письмо пришло три года назад, в июле две тысячи семьдесят второго, – в то время Ветровский еще только-только начал осваиваться в корпорации.

«Не знаю, зачем пишу тебе – ты же не сможешь прочитать… но если вдруг сможешь – мало ли, как повернется, – я хочу, чтобы ты знал: я благодарен тебе за то, что ты дал мне смысл жить дальше, невзирая ни на что. Я верю, что ты освободишься, верю, что ты не сломаешься. Я верю в тебя, Командор. И очень хотел бы, чтобы ты тоже сохранил веру в нас».

Сентябрь того же года:

«Знаешь, а ведь у нас все получилось. Это не то, чего ты хотел, не то, во что мы все верили, о чем мечтали, но это гораздо больше, чем то, на что мы могли рассчитывать».

Декабрь того же года:

«Сегодня у нас пополнение – я взял волонтером моего соученика с педагогического факультета. Дал ему прочитать книгу, он загорелся идеей, хочет вступить – но я сказал ему, что не могу принимать решение о вступлении в Орден без тебя».

«Стас, ты нужен нам. Я не знаю, где ты, что с тобой, но просто знай – ты нам очень нужен. Ты не имеешь права нас теперь бросить».

«Пишу тебе, как будто в свой дневник. Жду и боюсь того дня, когда ты прочитаешь все это. Знаю, я выгляжу идиотом. Но я до сих пор не жалею ни о чем».

Апрель две тысячи семьдесят третьего года:

«Только что позвонили из полиции, спрашивали про тебя, хорошо ли я помню твое лицо. Когда я ответил – хорошо, велели ехать в морг на опознание. Я верю, что это не ты. И я рад этому звонку – значит, ты на свободе. Значит, ты еще вернешься. Приеду из морга – напишу тебе».

Тот же день, спустя четыре часа:

«Я знал. Стас, где ты? Появись. У меня есть возможность тебя легализовать».

Через два дня:

«В новостях сообщили о массовом побеге из корпорации, в которую тебя отправили, и что несколько человек были убиты при задержании. Мол, скрыться никому не удалось, все опознаны и водворены обратно под стражу. Я знаю, что они лгут. Стас, мы тебя ждем».

Май того же года:

«Стас, приехал Гранд. Он тебя ищет. Просто, чтобы ты знал».

Август того же года:

«Командор, я уже не надеюсь. Но жду. И буду ждать. Раз в месяц я буду выходить в чат нашего первого сайта – помнишь, который в итоге почти загнулся. Раз в месяц я буду присылать письмо с датой и временем выхода в Сеть».

Несколько минут спустя:

«Семнадцатое августа, шестнадцать часов».

Сентябрь того же года:

«Двенадцатое сентября, тринадцать часов».

Дальше каждый месяц – по письму. Дата и время, и больше ни слова.

Стас пролистнул страничку наверх, открыл последнее письмо, пришедшее неделю назад:

«Тридцать первое июля, семнадцать часов».

По позвоночнику пробежала ледяная дрожь. Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, прежде чем перевести взгляд в верхний угол экрана и прочесть: тридцать первое июля, среда, семнадцать часов сорок восемь минут.

Трясущимися руками Ветровский с четвертой попытки ввел адрес страницы. Вместо привычного оформления старого сайта перед ним всплыло черное окно с белой строкой, над которой была надпись: «Призови». Несколько секунд Стас помедлил, потом нервно усмехнулся и быстро набрал: «Арн ил Аарн».

Через секунду на экране появилось окошко регистрации в чат. Логин, пароль – системное сообщение: «В чат приходит Ветер».

«Здравствуй, Алик» – непослушными пальцами набрал Стас, чувствуя себя… нет, не предателем, а чем-то мельче, хуже, гаже. Краем глаза он отметил, что оплаченного времени осталось восемь минут.

Ответ пришел спустя секунду:

«СТАС??? ЭТО ТЫ???»

«Перед экзаменом по общей психологии мы с тобой спорили – дарить Галине Викторовне цветы до экзамена или после. Я настоял на том, чтобы дарить до экзамена, и она решила, что мы хотим подмазаться. Ты мне припоминал этот случай еще полгода».

«Где ты, что с тобой?»

«Я жив, я в России, за Ростовом».

«Мы можем встретиться?»

«Это был вопрос?»

«ДА, КРЕТИН!!!»

«Только если ты приедешь. У меня нет ни чипа, ни каких-либо документов, ни денег. И у меня еще три минуты времени в Сети».

«Выезжаю в пятницу вечером, раньше не могу работа какой точно город».

«Новый Озерск, это четыреста километров к югу от Ростова».

«В субботу буду к вечеру где именно встречаемся».

«Западный парк, фонтан с дельфинами. Я буду там вечером, точное время не знаю».

«Приеду в Новый Озерск сразу поеду к этому парку буду ждать хоть до утра».

«Все, время кончается. До встречи».

В последнюю секунду Стас успел разлогиниться и закрыть сайт. На экране всплыло системное сообщение, но он даже не стал на него смотреть – поднялся и вышел.

Спустя два часа полегчавший воз тащился по улицам к выезду из города, за ним ползли сразу два робота-уборщика.

– Андрей, как ты думаешь – если я куплю бутылку водки и напьюсь в хлам, что со мной Дед сделает? – задумчиво спросил Ветровский.

– Выпорет, – флегматично и совершенно серьезно ответил бородач. – И не за то, что пьешь, а за то, что дрянь пьешь. Если так надо – как вернемся, поди к нему да спроси самогона. У Деда знатный самогон. Дед тебе и нальет, и выслушает, если надо, и совет даст. А не надо – так просто помолчит рядом. Сам говорить начнешь, и, кстати, очень быстро полегчает.

– Спасибо.

– За что?

– За совет. Мне как-то в голову не пришло – к Деду за самогоном идти.

– Угу.

Всю дорогу в голове билась всего одна мысль: что делать?

Она вошла совершенно бесшумно – он узнал, что теперь находится на террасе не один, только по едва ощутимым потокам энергии. Поставила на столик серебряный поднос, сделала шаг ко второму плетеному креслу, но садиться не стала, устремив на него вопросительный взгляд.

– Чуть позже, Кира, – сказал Вацлав, не глядя на нее. – Я устал и не хочу сейчас разговаривать.

– Как скажешь, отец. – Ничуть не обидевшись, она направилась к выходу с террасы. У самой двери замедлила шаг, обернулась. – Я принесла травяной отвар и минеральную воду. Януш просил узнать у тебя, будешь ли ты ужинать, и если будешь, то когда и с кем.

– Спасибо. Я поужинаю через пару часов и буду рад, если ты составишь мне компанию.

– Хорошо, я передам Янушу. – Она вышла с террасы.

Только тогда Вацлав Пражски повернул голову, взял со столика глиняную кружку, полную светло-зеленого пахучего отвара, поморщившись, сделал первый глоток. Травы были отвратительны на вкус, но великолепно поддерживали силы измученного слишком долгой и насыщенной жизнью организма. Восемьдесят пять лет, а он до сих пор целыми днями работает, и видит Бог – работает хорошо, на совесть!

«Не это ли величайшая издевка Господа – дать талант на совесть делать то, что совести противоречит?» – подумал чех, делая еще несколько глотков.

Еще вчера вечером он был в России. Играл в бильярд с президентом, с отвращением наблюдая, как тот пытается доказать свое уважение и верность богатейшему и влиятельнейшему человеку мира, обсуждал подробности поправки к Трудовому кодексу – словом, добивался того, что ему было нужно. Сегодня утром завтракал с Артемом Федоровичем Шуткиным, главой крупнейшей корпорации России, продумывая вместе с ним нюансы нового трудового договора. Обедал в представительстве Научной Ассоциации России, подробно объясняя профессору Неглядову, главе НАР, что от него требуется. А ужинать полетел домой, в Прагу. Хотел посидеть спокойно на террасе, любуясь охваченным закатным пламенем городом, но вместо того вновь думал о делах.

Самым сложным представлялось избежать народных волнений, способных привести к какой угодно катастрофе, вплоть до новой революции. Но и здесь Вацлав нашел выход, больше того – в своей обычной манере он не только решил поставленный вопрос, но заодно и улучшил положение в иной области интересов. И теперь мог только поражаться в очередной раз тому, как многое способны не заметить люди, когда чувствуют запах денег.

Роботизация заводов – он мечтал об этом больше пятидесяти лет. Другое дело, что, когда идея только пришла к нему, еще молодому и наивному, Пражски пока не мог осознать всего, что стоит за ней. Ведь тысячи, десятки тысяч людей останутся без работы! Что они будут делать, лишившись единственного заработка? Если бы речь шла о сотнях человек – все было бы понятно: кто-то сумел бы адаптироваться, перепрофилировавшись, получив новое образование, подстроившись под изменения, а большинство бы спилось, деградировав и перестав существовать. Но когда дело касается многих тысяч, да еще и единовременно – пахнет революцией.

А революцию сейчас допускать было бы некстати. Совсем некстати.

И тут на помощь пришли ученые двадцатого века. Так кстати вычислившие максимальное количество людей, которое может жить на Терре, не убивая ее экологию. Пресловутый золотой миллиард, многократно охаянный псевдогуманистическим обществом прошлого столетия и, как никогда, актуальный сейчас. Значит, оставшимся без работы людям можно будет предложить выбор: увольнение – или перевод на другую работу. Опасную, сложную, со специфическими условиями – но так хорошо оплачиваемую, что не меньше половины тех, кто окажется под угрозой увольнения, с радостью согласится, не замечая странных сносок в трудовом договоре. Вахтовый метод, полгода на службе – два месяца дома, зарплата выплачивается целиком в конце полугодия, ежемесячно – небольшой аванс. Но в случае смерти сотрудника не по вине приглашающей стороны – семья погибшего не наследует заработанные им деньги. Остается только создать условия, при которых люди будут гибнуть. И главное – будут гибнуть те люди, которых не жалко.

Завтра на восьми крупнейших заводах России начнется бесплатное медицинское обследование сотрудников. На основании результатов обследования людям будут предлагать тот или иной вариант – от выбора между увольнением и работой, с которой большинство не вернется, и до получения образования за счет корпорации с последующим предоставлением рабочего места, в зависимости от результатов психологического тестирования, уровня интеллекта, физического и генетического здоровья и готовности по-настоящему трудиться. Большинство, конечно, поедет за большими деньгами на тяжелую работу и уже не вернется домой, но наверняка будут и такие, кто поднимется из грязи даже не в князи – куда выше. У физически здоровых людей, не имеющих генетических проблем, соберут сперму – впоследствии, когда начнется наконец-то колонизация космоса, Терре понадобятся здоровые, крепкие люди. А колонизация начнется скоро, очень скоро.

Также большой проблемой оставались старики. Те, кто был совсем молод на момент катастрофы, сумел пережить ее, но не успел ничему научиться. Те, кто в прежние времена жил бы теперь на пенсию, охаивая хоть как-то, но кормящее их государство. Те, кто был больше не нужен, потребляя ресурсы, но не производя их. Эта проблема решалась удивительно просто, ее простота могла сравниться разве что с ее циничным безразличием. Принудительная эвтаназия людей, достигших семидесятилетнего возраста и нигде не работающих. Обсуждаемый сейчас в Государственном совете закон имел множество поправок, уточнений, сносок – к примеру, «налог на жизнь», то есть возможность неработающему семидесятилетнему человеку оправдать свое существование, ежемесячно выплачивая определенную сумму государству. Этакая «пенсия наоборот». Государство же, в свою очередь, выплачивало «соболезнование» родственникам эвтаназируемого – небольшое, но все же ощутимое. Пражски понимал, что едва ли кто-то из стариков согласится добровольно пойти на смерть, а материальное соболезнование мотивирует родственников сообщить специальной комиссии о местонахождении неработающего человека, достигшего указанного возраста. Да, это было подло – но человечество само довело себя до такого состояния, когда любая подлость стала оправдываться определенной суммой в евро.

Следующим пунктом в плане Вацлава стояла задача полностью лишить финансирования детские дома и перевести школы на ту же систему, что и высшие учебные заведения – несколько полностью бесплатных мест для одаренных, остальные учатся за деньги. Этот проект даст возможность действительно талантливым получить хорошее образование, не заплатив ни копейки, и выкинет из системы тех, у кого недостаточно мозгов, чтобы закончить даже школу. Детские дома же, переведенные на негосударственную основу, будут скуплены Вацлавом на следующий же день после утверждения закона. Талантливые, способные развиться дети получат лучшее образование, какое только может быть. Бездарности… что ж, сорняки надо выпалывать. Скорее всего начальный этап работы в этом направлении он поручит Кире, она должна справиться.

Кира… Да, Кира. Единственная дочь. Вацлав невесело усмехнулся, вспомнив историю ее рождения.

Когда-то он не хотел ставить во главе Братства одного из Повелителей. Как ни старался Пражски, он так и не сумел привить ни одному из них свою идею. Те, кто проходил через ломку чрезмерной гуманности, теряли слишком многие принципы, теряли само понимание истинной морали, становясь хоть и контролируемыми – но все же ублюдками. Те, кто не мог сделать того, что требовал Вацлав, – просто ломались. Нескольких он оставил в покое, но большинство пришлось устранить – чех очень хорошо помнил, что оставлять за спиной живых врагов нельзя. Особенно идеологических врагов.

Тогда-то, окончательно разочаровавшись в собратьях, Пражски решил передать свою мировую империю собственному сыну. Правда, сына у него не было – но разве это проблема для пятидесятипятилетнего мужчины, выглядящего на сорок и имеющего здоровье тридцатилетнего? Конечно же, нет.

К выбору матери его будущего сына Вацлав подошел крайне обстоятельно: он составил подробнейший список требований к такой женщине: белая, совершенно здоровая, не имеющая в предыдущих трех поколениях никаких серьезных заболеваний, обладающая высоким энергетическим потенциалом, но никогда не развивавшая его – это повышало уровень способностей будущего ребенка. Это была только начальная, основная часть списка требований. Еще очень важную роль играла совместимость генетического кода потенциальной матери и самого Вацлава – несмотря на всю свою циничность, чех не был уверен, что он спокойно перенесет устранение результата неудачного эксперимента, и хотел сделать все надежно с первой попытки.

Ну и, конечно же, это должен был быть мальчик.

А потом случилось то, чего никто и никак не мог предугадать. Невероятнейшее из всех невероятных совпадений. В то время у Вацлава не было никаких проблем с мужской силой, и в Праге он содержал нескольких любовниц. Женщины знали свое место, не пытались лезть в его дела, не намекали на брак, не просили денег сверх того, что он давал – за единственным исключением, когда одной из них понадобилась большая сумма на жизненно важную операцию для маленькой дочери. Мария просила любовника выделить ей эту сумму в долг, Вацлав же полностью оплатил лечение ребенка и оставил еще столько же на реабилитацию, но отношения с Марией прервал – он почувствовал, что начинает испытывать к женщине какие-то чувства кроме влечения, что для него было совершенно недопустимой роскошью.

Кроме постоянных партнерш у полного еще сил мужчины случались и краткие связи в тех городах, где любовниц не было, – услугами проституток Вацлав брезговал, но сексуальную неудовлетворенность по праву считал вредной. Одной из таких случайных женщин стала Паула – румынка африканского происхождения. И с ней Пражски единственный раз в своей жизни ухитрился проколоться. Когда он в очередной раз приехал в Будапешт, Паула в письме попросила его о встрече. Вацлав отказался – он не хотел продолжать с ней отношения, но женщина написала повторно, добавив, что она всего лишь хочет задать один вопрос. Подумав, Пражски согласился – у него как раз выдался свободный обед.

Поздоровавшись, Паула не стала заводить ни к чему не обязывающий «этикетный» разговор – она сразу перешла к делу.

– У меня всего лишь один вопрос, Вацлав: тебе нужен твой ребенок? – спросила Паула, пригубив сок.

Вначале чех отметил, что женщина предпочла свежевыжатый апельсин любимому ею прежде белому сухому вину – и только потом осознал, что она сказала.

– Поясни, – холодно сказал он.

– Я беременна. От тебя – ты единственный мужчина, с которым я спала за последние два месяца. Если захочешь, любой генетический тест подтвердит твое отцовство.

– И что ты хочешь?

– Есть два варианта. Если тебе нужен этот ребенок, я согласна его выносить и родить, а также ухаживать за ним первый год – разумеется, не бесплатно. Если тебе ребенок не нужен – я буду благодарна, если ты устроишь меня в хорошую клинику, где мне сделают аборт. Ты, думаю, знаешь, что в Румынии медицина бывает двух видов – дорогая и плохая.

Вацлав с облегчением вздохнул – он боялся, что Паула попытается на него как-либо давить – требовать брака, или содержания, или признания ребенка, или еще чего-то в этом духе. Предложение женщины казалось ему вполне логичным и обоснованным, хорошая клиника на примете была…

И тут что-то дернуло его на мгновение рассредоточиться и взглянуть на Паулу другим взглядом.

Пражски ощутил нечто подобное тому, что чувствует человек, когда через его тело пропускают электрический ток не очень высокого напряжения. Такого потенциала он не видел никогда и ни у кого! В перспективе Паула могла стать сильнее его самого – точнее, могла бы, если бы ее обучением занялись хотя бы лет пятнадцать назад.

– После обеда поедем в клинику, – сказал он. – Если плод женского пола – ты останешься там же и вечером тебя прооперируют. Я все оплачу и оставлю тебе деньги на то время, что ты будешь приходить в себя. Если плод – мужского пола, то ты будешь рожать. Сколько ты хочешь за ребенка?

– Столько, сколько ты посчитаешь нужным заплатить, – пожала плечами женщина. – Ну и, если тебе несложно – я была бы благодарна за помощь в получении немецкого или франко-британского гражданства.

– Это не проблема.

– Хорошо. Можно еще один вопрос? – Она дождалась кивка и продолжила: – Твоя категоричность относительно пола ребенка – это что? Отчаянное мужское желание сына? Почему такое пренебрежение дочерью?

– Я хочу сына, а дочь мне без надобности, – солгал Вацлав.

На самом деле причина была другой. Требование к потенциальной матери ребенка – принадлежность к белой расе – обуславливалось чистой генетикой. Ею же обуславливался и пол ребенка.

Диагностика показала, что ребенок – мужского пола. Вероятность погрешности – не более одной десятой процента. Паула поехала собирать вещи, а Вацлав заказал билет на самолет – ему нужно было лететь в Новую Ниццу, а свой личный самолет он оставил Пауле: сейчас она хранила в себе его самое главное богатство.

Спустя восемь месяцев, ровно в положенный срок, Паула родила. Пражски приехал в больницу на следующий день. Вошел в палату – и остановился, дурное предчувствие заставило его напрячься.

– Что случилось? – прямо спросил он женщину.

– Пан Пражски, позвольте, я вам все объясню, – появился словно бы из ниоткуда врач. Его Вацлав знал, профессиональному мнению доверял и потому согласился.

– Понимаете, пан Пражски… дело в том, что пани родила… не мальчика.

– У нее дочь? Но все обследования показывали, что плод – мужского пола, – нахмурился чех.

– Все не так просто. Дело в том…

– Говорите прямо, доктор. Я невпечатлительный папаша.

– Хорошо. Ребенок родился с внешними половыми органами обоих полов. Женские нормальные, мужские сильно недоразвиты. Анализ на кариотип показал наличие у ребенка Y-хромосомы. Генетически – это мальчик, но полноценным мужчиной он не вырастет. Гормональное развитие определит операция, которую мы должны сделать.

– Что будет, если прооперировать ребенка так, чтобы он стал мужского пола?

– Будет мальчик с недоразвитыми половыми органами, бесплодный. Если наоборот – будет девочка, физически полноценная, но, опять же, бесплодная.

Вацлав почти сказал – «делайте мальчика». Но в последний момент передумал.

Физическое уродство порождает комплексы. Сексуальная несостоятельность у мужчины порождает очень большие комплексы. Бесплодность для женщины – пусть не вариант нормы, но далеко не такая трагедия.

– Что вы как врач можете порекомендовать?

– Я бы оперировал и адаптировал ребенка в женский пол.

– Тогда так и делайте, – сказал Вацлав и вышел.

Вечером он ужинал с потенциальным поставщиком, обсуждал контракт, который в случае его подписания должен был уменьшить расходы на производство почти в полтора раза, но мыслями был далеко от собственного бизнеса.

Что делать теперь с ребенком? Если дитя унаследовало силу обоих родителей, то позволять ему расти где-то отдельно нельзя. Либо оставить у себя и обучать, либо обезвредить сейчас.

«Обезвредить» отдавало кислятиной и ложью, ложью самому себе. Вацлав долго подбирал это слово, а подобрав – скривился, будто наступил в вонючую лужу. Он не привык врать себе.

Ребенка надо либо оставить и воспитывать самому, либо убить.

Да, так звучало честнее. Но произнеся мысленно это «убить», осознав его, он понял, что убить не сможет. Даже приказать кому-то не сможет.

Если же девочка не имеет особой силы, то…

То ее все равно придется оставить. Ребенок, в котором течет кровь Вацлава Пражски – слишком лакомый кусочек для кого угодно. Если она не унаследовала силу – из нее можно вырастить неплохого специалиста. Плохо, что она мулатка, но это можно перебить правильным воспитанием и образованием.

После ужина он снова поехал в больницу – поговорить с Паулой. Женщина явно ждала его, ждала – и боялась. Когда Пражски вошел в палату, она вздрогнула, подалась вперед.

– Я не знаю, почему так получилось. В нашей семье не было ничего подобного, я узнавала…

– Я тоже узнавал. Успокойся. Это не твоя вина, что так вышло. Ты родила здорового ребенка, выполнив этим свою часть договора. И ты можешь не бояться, что я не выполню свою.

– А что будет с… ребенком?

– Первый год ей нужно грудное молоко, насколько я понимаю. Ты возьмешь это на себя или мне искать другую женщину? Косметическую операцию по восстановлению внешнего вида груди я оплачу, разумеется, кроме того, ты будешь получать жалованье за каждый месяц работы кормилицей и няней. Но ты должна забыть о том, что ты – ее мать.

– Понимаю. Но…

– Спрашивай.

– Почему ты так щедр? Гражданство, квартира, большие деньги – и это только за роды. Ты не обязан оплачивать мне подтяжку груди и все такое – но ты это делаешь. Почему?

Вацлав поймал ее взгляд, усмехнулся. Как и все, кто был до нее, Паула пыталась принять одно за другое.

– Не обманывайся. – Он покачал головой. – Я не влюблен в тебя. Но я хочу полной отдачи в том, за что плачу. Мне нужно высшее качество. И для его получения лучше не скупиться. Ты – наемная кормилица и няня. Если ты будешь знать, что по окончании своей работы ты получишь не только деньги, но и бесплатное восстановление твоей внешности, ты не станешь отлынивать лишний раз от кормления, к примеру.

– Прагматично, – сказала Паула.

– Да, – кивнул Вацлав и вышел.

Через несколько дней он впервые увидел ребенка. И испытал что-то вроде горького разочарования, не увидев в ней ни малейшего признака силы родителей. Но переигрывать что-либо было уже поздно.

– Как вы назовете ребенка?

Он посмотрел в окно, скользнул взглядом по крохотному зеленому скверику, за пределами которого сдержанно горели вывески. Кафе «Нуар», стрелковый клуб «Вильгельм Телль», салон цветов «Кира»…

– Кира.

Деревня лежала между двух холмов, тихая и темная. Спящая или мертвая? Стас тыльной стороной ладони стер выступившую на лбу испарину. Конечно же, спящая, как же иначе?

Солнечный всхрапнул, повернул голову, внимательно посмотрел на всадника – мол, ты чего? Ветровский натянуто улыбнулся, погладил коня по крутой золотистой шее и вновь перевел взгляд на деревню.

Шестнадцать дворов, пятьдесят восемь человек, если считать с маленькими детьми. А сорок лет назад был покосившийся домишко, выстроенный руками людей, хоть и привыкших работать, но совершенно не умеющих плотничать. Всеволод Владимирович и его сын, Руслан, вдвоем прожили здесь пять лет, выстроили дом, распахали два поля, вырастили на них первый урожай. Потом Руслан привел из города женщину с двумя детьми, брошенную мужем. Женился на ней… ну, как сказать, женился: пред ликом природы Всеволод Владимирович со своего отцовского благословения объявил Руслана и Елену мужем и женой. Еще через год Лена попросила приютить ее старую знакомую, которую она встретила на базаре, – после смерти мужа Катя оказалась выброшена на улицу свекровью. Юрку подобрал Всеволод Владимирович – бездомный подросток замерзал на улице. Виктора привел он же, пообещав закопать в ближайшем лесу, если не бросит пить. Что характерно, с тех пор Виктор прикасался к алкоголю только на празднике урожая, и то – чуть отпивал из общей чарки, и все. И пошло-поехало… Строились новые дома, возделывались поля, плодился скот. Создавались семьи, рождались дети – и если вдруг что случится, то всем миром бросались помогать. Да, жили вроде бы по отдельности – но в то же время все вместе, одной большой и дружной семьей. И не было такого, чтобы на кого-то наговаривать или пытаться получить больше, чем другие, или тем более – воровать… Случилось раз, один из пришедших, кто быстро женился, по злости руку на жену поднял – так Всеволод Владимирович его лично отметелил так, что неделю морда вся лиловая была, и сказал – предупреждение одно, последнее. А тот не понял всей серьезности и через полгода история повторилась – так гнали его взашей. Потом, правда, все не очень хорошо обернулось… но не в том суть!

Конь нетерпеливо переступил, мотнул головой.

Стас прикусил губу, чуть натянул повод.

Там, между двух холмов, был его дом. Дом, где его любили и ценили. Дом, где он был нужен. И все тут.

Отвернувшись, он ударил коня пятками – застоявшийся Солнечный с места взял крупной рысью, а спустя десяток тактов перешел в галоп – молодой человек не стал его сдерживать.

Он останется. Так будет правильно. Только почему тогда так больно?..

Против воли в памяти всплыла та ночь. Темный город за спиной, где-то в отдалении – истерический вой полицейской сирены. Ощущение жесткой, уверенной силы рядом.

– Скрыться, переждать – можно в городе. Не нужно уходить неизвестно куда. Я знаю места, тебя не найдут. Жди до осени, а там все стихнет.

– Я должен, понимаешь? Я хочу изменить этот мир, хочу сделать его лучше, хочу построить здесь настоящий Орден… но я ведь даже не знаю этого мира! Мне девятнадцать лет. Я знаю, как живут в трущобах, как учатся в институтах и каково рабам в корпорациях. Я знаю что-то – но только в пределах одного крупного города. Я не представляю, как живут люди в провинциях, в селах, я не знаю, чего они хотят и на что они способны. Я могу досконально изучить психологию, но это не поможет мне понять людей. Я могу изучить медицину, но это не даст мне знания о том, чем живут люди. Мне всегда кто-то помогал, защищал. Отец, потом Алик с Женькой, теперь ты… так я никогда ничего не пойму и не узнаю! А другой шанс может не представиться. Мне все равно надо исчезнуть из поля зрения властей хотя бы на полгода. Почему бы не побродить за это время по стране? Понимаешь, я же представления не имею о том, как строить этот самый Орден… Хочу – но не знаю даже, с чего начать! Может, я смогу что-нибудь понять, если…

– Я тебя не держу. Иди. Ты прав… наверное. Но возьми с собой деньги.

– Нет. Деньги – это слишком легко, это неправильно. Да и к тому же я их не заработал.

– На что ты будешь жить?

– Подработаю, где придется. Честно, вот об этом не беспокойся.

– Возьми хотя бы на первое время. Иначе я тебя не отпущу. Не для того из тюрьмы вытаскивал.

– Ты…

– …всегда такой упрямый. Да.

– Спасибо. Скажи, что будет с остальными?

– Две недели на восстановление. Потом документы. И свобода.

– Ты можешь сделать так, чтобы я потом смог их найти?

– Разумеется.

– Спасибо.

– Не благодари.

– Буду. Спасибо тебе… за все, что ты сегодня сделал для нас. И за то, что сделаешь, – тоже спасибо. Я вернусь…

– Естественно.

– Удачи…

– Успеха тебе.

Ударили по воздуху крылья, взметнулась тонкая пыль на дороге, и крылатый растворился в ночной тьме. Стас улыбнулся ему вслед, сунул в карман смятые купюры и пошел прочь от города – узнавать мир и набираться опыта…

– Вероника, сходи, скажи, что скоро сядем, – бросив взгляд на экран, сказал пилот.

Стюардесса молча кивнула и вышла из кабины.

Не открывая дверь, она заглянула в салон через маленькое окошко, снаружи казавшееся обычным зеркалом. Пассажирка сидела в кресле у окна, поглаживая пальцами стакан со свежевыжатым ананасовым соком, который она потребовала в начале полета, но до сих пор даже не прикоснулась к нему.

Вероника три года работала в компании «Ласточка», чьей специализацией были сверхсрочные перелеты на небольших, но очень быстрых самолетах бизнес-класса – такое своеобразное авиатакси. И за эти три года она насмотрелась самого разного – стюардесса сопровождала в рейсах поп-звезд, политиков, спортсменов, скучающих миллиардеров и многих других. Но никто из них не вызывал у Вероники таких смешанных чувств. Она одновременно восхищалась пассажиркой, ненавидела ее, боялась и… было что-то еще, практически неуловимое, но отравляющее сам воздух. Быть может, ледяная чуждость, ощущение которой оседало на коже всякий раз, когда Вероника вынуждена была оказаться в салоне?

Пассажирка была молодая, лет двадцати пяти на вид, мулатка с гладкими и тяжелыми черными волосами, молочно-шоколадной кожей, огромными, в пол-лица, темными глазами. Лицо ее странным образом сочетало в себе африканские и европейские черты: слишком тонкие для африканки губы, прямой и изящный нос, но в то же время – форма черепа и разрез глаз, не свойственные европейским женщинам. Она носила чешскую фамилию, интернациональное имя, деловой костюм и портативный комп в сумочке. Она была странная. И Вероника ее боялась.

– Наш самолет заходит на посадку, – сказала стюардесса, переборов себя и войдя в салон. – Через пятнадцать-двадцать минут вы будете на земле.

– Хорошо, – кивнула мулатка, не удостоив Веронику даже взглядом. – Заберите стакан.

Вероника выполнила приказ и поспешила покинуть пассажирку.

Холодный игольчатый свет проникал сквозь тонкую ажурную занавеску, дробясь на тонкие лучики. Высвеченные луной белесые пятна медленно-медленно ползли по белой ткани простыни, обрисовывавшей контур округлых бедер спящей Леси.

Стас, не шевелясь, лежал на спине и следил за мучительным в своей осторожности движением света. Первое пятнышко минут десять назад наползло на мизинец и до сих пор не добралось до промежутка между пальцами. Стас знал, что свет подвижен, но не мог различить взглядом его перемещение, и это странным образом успокаивало.

Когда пятнышко миновало указательный палец, застывшая тишина стала мучительной. Стас осторожно, стараясь не потревожить Лесю, встал, обернул простыню вокруг бедер и вышел на крыльцо.

Индиговое, темное почти до черноты небо искрилось мириадами звезд. Яркие лучистые, туманно-бледные, крохотные игольчатые, большие сияющие, едва различимые и запредельно далекие – они равнодушно смотрели на маленького человека, стоящего на крыльце своего маленького дома и с иррациональной надеждой взирающего на них.

Прикрыв глаза, Стас на мгновение представил себе то, о чем отказывался думать уже давно: полыхающее ослепительными огнями небо, звенящий, зовущий в неведомое голос…

– Нет, – прошептал молодой человек. – Нет…

Обессиленный эмоциональной вспышкой, на миг лишившей его воли, он опустился на ступеньку. Не глядя, протянул руку – за перилами крыльца лежала початая пачка сигарет и спички.

Горячий дым проник в легкие, Ветровский почувствовал, как кружится голова, и в очередной раз сказал себе, что эта сигарета – последняя в его жизни, но продолжил курить. Подлое подсознание немедленно подбросило образ: хмурый и задумчивый человек в инвалидной коляске, раскрытое окно, позабытая сигарета, дымящаяся в пальцах, пепел падает на пол, но человек не замечает этого – он смотрит в окно и не видит ничего за ним. Он просто ждет. Пока еще – ждет.

Стас нервно, в три затяжки, закончил сигарету, бросил окурок в кострище.

– Что мне делать, а? – горько спросил он у немых и равнодушных звезд.

Звезды молчали.

Тогда Ветровский встал и пошел на задний двор. Прошлую неделю все мужики с деревни собирались на вырубку деревьев за вторым полем – пора было заготавливать дрова на зиму, но он еще не брался за распил и колку огромных чурок.

Когда золотистые рассветные лучи расцветили облака нежными розовыми оттенками, Стас едва стоял на ногах от усталости, но половина дров, распиленная и поколотая, ровными рядами лежала в поленнице.

К озеру идти было лень, и молодой человек ограничился тем, что разделся и опрокинул на себя пару ведер холодной воды – смыть пот и взбодриться.

Леся хлопотала на кухне, на плите скворчала чугунная сковорода, исходили густым ароматом только что приготовленные сырники, горкой высившиеся на тарелке. Стас прошел в комнату, натянул свежие штаны, накинул, не завязывая, рубаху и только тогда сел за стол. Девушка даже не повернула к нему головы – она быстро-быстро орудовала длинным ножом, нашинковывая капусту тончайшими полосками.

– Лесь, садись завтракать, – как можно мягче сказал Стас. – Не убежит от тебя капуста.

– И правда, не убежит, – пробормотала она еле слышно. – Жаль, что ты – не капуста.

– В смысле?

– Неважно. Не обращай внимания.

Все так же не поворачиваясь к нему, Олеся дошинковала кочан и вышла из кухни. Через пять минут она вернулась, на лице поблескивали капельки воды – умывалась. Но покрасневшие и припухшие глаза никакое умывание не могло скрыть.

Стас хотел обнять ее, но поймал взгляд девушки – и передумал.

– Ты ложись, – сказала она после еды. – Полночи топором махал…

– Просто не спалось, – солгал Ветровский. – Лесь, ну какое «ложись»? Мы же за грибами хотели.

– Я лучше сегодня с девочками за ягодами схожу, а ты ляг, поспи хоть немного. Завтра пойдем за грибами.

Спать хотелось, и он не стал дальше возражать.

Но когда Леся, взяв ведро для ягод и сверток с блинами – перекусить в лесу – быстро поцеловала его в щеку и ушла за подругами, Стас почему-то не лег. Прошелся по дому, внимательно все оглядывая, заметил, что доска крышки погреба как-то криво лежит – снял крышку, подумал, отодрал все верхние доски, приладил заново, стараясь не наделать новых дырок гвоздями. Утеплил края погребного проема в полу, поставил на место крышку, огляделся в поисках новых дел. Может, ступеньку на лестнице заменить?

– Хозяйничаешь? – спросил неизвестно когда появившийся Дед.

Стас выдернул неподатливый гвоздь, бросил его в коробку, поднял взгляд на гостя.

– Угу. Ступенька протерлась, меняю.

Дед подошел, придирчиво разглядел ступеньку, лишившуюся пока что только одного гвоздя, хмыкнул. Взял из коробки гвоздь, забрал у Стаса молоток и двумя скупыми, точными движениями загнал его на место.

– Пошли, – сказал он.

Ветровский молча подчинился и только уже за воротами – надо столбик поправить, что-то он чуть покосился – спросил:

– А куда?

Дед тяжело вздохнул.

– Ко мне. Разговаривать. И не смотри ты так на этот столб, ровнее он стоять не будет.

– Почему?

– Потому что некуда ровнее!

Дома у Деда Стас бывал нередко и каждый раз поражался совершенно невозможному, на его взгляд, сочетанию стерильной чистоты и феерического бардака. Топор на столе, ящик с картошкой посреди кухни, неровный ряд глиняных горшков на подоконнике, кипа исписанной бумаги на холодной печке, придавленная сверху деревянной кружкой из-под кваса, – и при всем этом можно есть хоть с пола, нигде ни пылинки, ни пятнышка.

Одним движением скинув одеяло со стола на лавку и швырнув топор в угол, к печи, Дед, не оборачиваясь, бросил Ветровскому:

– Садись.

Стас молча сел, положил руки перед собой на стол. Дед посмотрел на него внимательно, вздохнул, вышел из комнаты. Через пять минут вернулся, держа в руках деревянный поднос с бутылкой, двумя стопками, миской квашеной капусты, неровно нарезанным салом и краюхой хлеба. Переставил нехитрую снедь на стол, сел напротив, тут же наполнил стопки.

– Пей.

– День же… – неуверенно возразил молодой человек.

Дед нахмурился.

– Пей давай.

Стас послушно выпил, тут же схватился за капусту – самогон был ядреный.

А Дед уже снова наливал.

– Между первой и второй… в общем, ты понял. Пей.

Стас выпил.

– А теперь рассказывай.

– О чем?

– Что с тобой творится.

– Все в порядке.

– Ты мне зубы не заговаривай. Ты дом когда строил? В прошлом году. Какая, к черту, ступенька протерлась? Вчера пахал, сегодня ночь не спал – приспичило, значит, среди ночи дрова порубить. Леська за ягодами пошла, так вместо того, чтобы спать лечь, – ты дом латать принялся, когда это на хрен не надо дому. Значит, надо тебе. Значит, не вымотавшись до предела, заснуть не можешь. Я прав или не прав?

– Правы, – уныло согласился Стас.

– Ты мне не выкай, знаешь, что не люблю этого, – нахмурился Дед, наполняя стопки. – Пей давай. Так вот, ты – молодой, сильный, здоровый парень. Откуда у тебя бессонница? В твоем возрасте парни по ночам не спят только по двум причинам: либо от неразделенной любви, либо от разделенной. Неразделенная – это всяко не про тебя, а если бы дело в разделенной – то ты не топором, а кое-чем другим всю ночь махал бы. Значит, третий вариант. Он вообще молодым здоровым парням, тем более – на свежем воздухе, не свойственен, но ты ж у нас особенный…

Сначала Стас хотел обидеться, но Дед молчал, и любопытство взяло верх.

– Какой еще третий вариант?

– Думаешь много! – рявкнул Дед и наполнил стопки. – Рассказывай давай, что там тебя гложет.

Ветровский выпил, закусил салом с хлебом, помолчал.

– Я не знаю, с чего начать. Даже не представляю.

– Когда не знаешь, с чего начать – начинай с начала. К примеру, как тебя на самом деле зовут?

– Станислав.

– Славка, значит?

– Нет, Стас. Станислав Вениаминович Ветровский.

– Приятно познакомиться. Всеволод Владимирович Меркурьев, – совершенно серьезно сказал Дед. – А чего Лешкой представился?

– Я не представлялся, я бредил. Вы решили, что меня так зовут, а я не стал переубеждать – хотел прошлое отрезать вместе с именем.

– Ну, я что-то в этом духе и предполагал. Почему именно Леша, кстати?

– Так моего друга звали…

Стас начал вспоминать. Вспоминать – и рассказывать. Иногда он ненадолго умолкал, но Всеволод Владимирович тут же задавал какие-то уточняющие вопросы по уже рассказанному, и приходилось вспоминать что-то еще и еще, и еще… молодой человек сам не заметил, как поведал Деду все. Совсем все, ничего не утаив и, кажется, даже ничего не забыв. Когда он замолчал, солнце клонилось к закату, а бутылка опустела, хотя Стас совершенно не чувствовал себя не то что пьяным – даже слегка нетрезвым. Дед, заметив это, принес вторую бутылку и велел рассказывать дальше. И Стас рассказал про день в городе: про парня с девушками, избившего мать одной из них, про молодого человека, испугавшегося, когда Стас попросил у него сигарету, про роботов-уборщиков и неумолимую поступь прогресса, про десятки тысяч евро на праздник в честь гонщика Формулы-один и про урезание финансирования детских домов, про принудительную эвтаназию… И, конечно же, про Алика.

– Вот ты все говоришь – не хочу в город, не хочу уходить, не хочу еще чего-то… А хочешь-то ты чего?

– Любви, счастья и мира во всем мире, – совершенно искренне сказал Ветровский, отстраненно удивившись тому факту, что язык немного заплетается.

– Ну так вперед. Дерзай. Исходи не из того, чего ты не хочешь, а из того, чего хочешь. Сравнивай, что для тебя важнее. И поверь мне, гораздо проще делать то, что ты не хочешь, ради того, что хочешь, чем наоборот.

– Наоборот – это не делать то, что не хочешь, чтобы не делать того, что хочешь? – с трудом сообразил Стас.

Дед вздохнул.

– Да, примерно.

Здесь все пропиталось болью и смертью – стены, потолок, пол, двери и окна, мебель, одежда. Смертью и болью пахло, смерть и боль звучали в воздухе, смерть и боль ощущались кожей, смерть и боль бросались в глаза, куда ни взгляни, привкус смерти и боли прочно поселялся на языке, стоило только отворить тяжелую дверь и перешагнуть обшарпанный порог. На новичков это действовало угнетающе, но она давно привыкла – сложно не привыкнуть, проводя здесь двадцать четыре часа в сутки.

Тренькнул будильник, напоминая, что наступило время обхода. Тяжело вздохнув, она поднялась на ноги, накинула прозрачный от ветхости халат, некогда белый, а сейчас бледно-серый от частых стирок, взяла со стола распечатанный список и вышла из ординаторской. Строго говоря, список ей не был нужен: она помнила всех больных своего отделения в лицо, помнила, кого как зовут, и главное – у кого какой диагноз, а вся текущая информация, вроде результатов анализов и обследований, наносилась на доски в палатах. Но привычка – страшная сила, и идя на обход, она всегда засовывала в карман сложенный вчетверо лист бумаги.

В первой палате было тихо. Она осторожно толкнула дверь, уже зная, что увидит – последние три дня Алла Войнова кричала, не переставая, и тишина могла означать только одно.

Худенькое тельце скорчилось на продавленной железной сетке кровати. В широко распахнутых светлых глазах отражалась… радость. Спокойная, доверчивая радость ребенка, которому больше не было больно. Сорванная с руки в предсмертной судороге капельница медленно роняла на пол мутно-розовую жидкость – пальцы машинально нащупали зажим, ни к чему пропадать лекарству, пусть даже и такому бессмысленному. В конце концов, других все равно нет и не будет.

– Алка умерла, – тихо сказала Оля, садясь на кровати и глядя своими огромными темными глазищами. – Кричала, кричала, а потом умерла. Я тоже умру, да?

Прикусив губу, Мила подошла к девочке, погладила ее по лысой голове.

– Нет, Оленька. Ты не умрешь. Ты уже почти здорова и завтра тебя заберут домой.

– Правда?

– Ты же знаешь, я всегда говорю только правду.

– Вы обещали Алле, что за ней придет ангел. А она просто умерла, – тихо сказала девочка.

– Никто не умирает «просто». За всеми приходят – или ангелы, если человек хороший, или бесы, если плохой. Просто их нельзя увидеть – их видит только тот, за кем они приходят, понимаешь?

– А я увижу того, кто за мной придет?

– Конечно, увидишь. Лет через семьдесят. А пока ложись и спи – тебе нужны силы, чтобы окончательно выздороветь и поехать домой.

– А что будет с Аллой?

– Ей теперь будет только хорошо. Она же на небе…

– Я тоже хочу на небо… Там не будет больно, и там у меня снова будут волосы, и мама тоже там… наверное. Как вы думаете, ее забрал ангел или бес?

– Тебе лучше знать. Она была хорошая?

– Не знаю. Я не помню ее.

– Тогда ложись и спи, а мама тебе приснится. Это ничего, если ты утром не вспомнишь, это бывает – мы часто не помним свои сны. Но мама тебе обязательно приснится, и утром ты поймешь, где она. И… я думаю, что на небе.

Уложив Олю, Мила осторожно закутала мертвую Аллу в одеяло, взяла худенькое, совсем легкое тело на руки и вышла из палаты. Негоже детям спать в комнате с покойницей, а санитары придут только утром.

Закончив обход, Мила вернулась в ординаторскую. Сегодня была милосердная ночь – из восьмерых безнадежных ушли шестеро. И еще трое просто умерли, неизвестно от чего именно. Если бы было оборудование и реактивы для анализов, если бы была возможность нормально обследовать несчастных детей, если бы были хотя бы какие-нибудь лекарства – был бы шанс. А так…

Заперев дверь, врач открыла настенный шкафчик. Достала бутылку, стакан, не глядя плеснула граммов пятьдесят, подошла к зеркалу. На нее смотрела немолодая женщина с короткими седыми волосами, преждевременными морщинами, горьким изгибом губ и почти ничего не выражающим взглядом. Мила усмехнулась, коснулась краем стакана зеркала, залпом выпила, не чувствуя, как спирт обжигает горло. Это был ежедневный своеобразный ритуал – она не пьянела, просто становилось чуть-чуть легче.

В дверь постучали. Быстро закрыв шкафчик, она отперла дверь.

Николай Андреевич сумрачно кивнул в знак приветствия, сразу взял со стола обходной лист, пробежал глазами.

– Одиннадцать человек. Я надеялся, будет больше, – отрывисто сказал он.

Мила отвела взгляд. Слова, казавшиеся такими страшными, не пугали – она знала их настоящее значение. Одиннадцать детей отмучились, больше им не будет больно.

– Я пойду, – сказала она, вешая халат на гвоздик.

– Подожди, – он подошел к двери, запер, прислонился к ней спиной, взглянул на коллегу – пристально, в глаза. – Я хочу сегодня прооперировать Воронова.

– Он безнадежный. Даже если прооперировать, он не протянет и недели.

– Знаю. Но у него здоровые почки.

– Вы проверили?

– Да, еще вчера. Мы сможем спасти Алехина, которому поможет только пересадка. Материал подходит идеально. А Воронов все равно не жилец.

Мила зажмурилась, сжала кулаки, до крови прикусила губу – к этому она не могла привыкнуть до сих пор. Убивать одного ребенка, пусть и обреченного, для того, чтобы спасти другого, у которого еще есть шанс. Разумом она понимала необходимость подобного, но…

– Мне нужны твои руки и твой опыт, – сказал Николай Андреевич. – Я никогда не пересаживал почку.

– Хорошо, – кивнула женщина и, не прощаясь, вышла из ординаторской.

Она жила прямо здесь, в больнице. На верхнем этаже была старая, давно не используемая кладовка, где врач поставила узкую кушетку, стол, стул и тумбочку – а в большем она и не нуждалась.

У себя Мила быстро скинула верхнюю одежду, погасила свет и легла на кушетку. Спать не хотелось, но она знала, что нужно – вечером она должна быть отдохнувшей и сосредоточенной. Быть может, и правда удастся спасти хотя бы Алехина.

Если бы десять лет назад ей сказали, какую жизнь она будет вести сейчас, начальник хирургического отделения Санкт-Петербургского онкологического исследовательского центра только посмеялась бы. У нее было все – прекрасная должность, любимая работа, обожаемый муж, двое детей, старенькая, но бодрая и здоровая мама, хорошая квартира и возможность помогать людям. Три-четыре дня в неделю она проводила в центре, совмещая исследовательскую работу с операциями, день-два – с семьей, а еще двое суток – в муниципальной детской онкологической больнице. О ее второй работе никто не знал, даже муж и дети. Встав пораньше, Мила садилась в машину и ехала на окраину города, где за огромной помойкой ютилось старое пятиэтажное здание. Выйдя из автомобиля, она со всей возможной осторожностью вынимала из багажника контейнер с лекарствами, украденными в центре, и шла спасать тех, за чью жизнь не платили десятки тысяч евро, но кто заслуживал жизни ничуть не в меньшей степени. Иногда ей казалось, что даже в большей.

Гром грянул в две тысячи шестьдесят пятом.

Оставив машину на парковке, она шла к дому. Сегодня выдался тяжелый день, с раннего утра и до вечера Мила провела в лаборатории, а когда она уже собиралась ехать домой, ей позвонил ее коллега из детской больницы и сказал, что срочно требуется ее присутствие. Едва не попав в аварию и нарушив по пути половину правил дорожного движения, Мила примчалась в больницу, на бегу надевая халат, бросилась в операционную, боясь опоздать… Когда она подходила к своей парадной, стрелки часов показывали без четверти три. Смертельно уставшая, женщина не заметила двух человек на скамейке возле двери, и когда один из них заговорил, она вздрогнула и чуть не бросилась бежать – все же двойная жизнь прививала паранойю.

– Вы – Мила Леонидовна Жемчугова? – спокойно спросил мужчина лет сорока, обладатель совершенно незапоминающейся внешности и темного костюма неопределенного цвета.

– Да, но в чем…

– Пожалуйста, следуйте за нами. Вам не причинят вреда, если вы не станете сопротивляться.

– Кто вы такие? – Голос задрожал от страха.

– Нас послал Виктор Павлович Лейконский. Ему нужно с вами поговорить.

Услышав имя директора центра, Мила чуть успокоилась.

– Вы знаете, который час? Почему он не мог вызвать меня днем, когда я на работе?

– Пожалуйста, садитесь в машину и ни о чем не спрашивайте. Виктор Павлович все вам объяснит.

Виктор Павлович и правда объяснил. Очень коротко и доходчиво. Поздоровавшись с вошедшей, он сразу протянул ей средней толщины папку. Мила взглянула на первые же бумаги – и упала в кресло, держась за сердце. Это были отчеты людей, следивших за ней в течение двух месяцев. Где и с кем была, во сколько приехала, во сколько уехала, кого оперировала, сколько времени провела в бесплатной больнице… сколько и каких препаратов вывезла из центра.

– Вы ведь понимаете, что это ваш приговор? – спросил Виктор Павлович, отпоив Милу успокоительным. – Факта кражи и последующей перепродажи лекарств достаточно, чтобы как минимум со скандалом вышвырнуть вас из центра, лишив всех научных степеней и обеспечив волчий билет – после такого увольнения ни одна уважающая себя медицинская организация не возьмет вас на работу даже уборщицей.

– Я не продавала лекарства… – пролепетала сквозь слезы Мила. – Я просто хотела помочь детям…

– Это вы будете на суде рассказывать и доказывать. Если, конечно, мы не сможем договориться по-хорошему.

– Чего вы хотите? – В этот момент ей казалось, что она готова на все.

– Взаимовыгодного сотрудничества, только и всего. Я согласен уничтожить папку и никогда более не вспоминать об этом инциденте, больше того – не стану вам препятствовать в вашей деятельности, вне зависимости от того, чем она продиктована, нелепой благотворительностью, в которую я не верю, или же вполне понятным желанием заработать побольше. Вы же…

Мила слушала Лейконского, с каждым его словом холодея от ужаса и твердя себе, что это просто дурной сон, что она проснется и все это кончится, она спокойно пойдет на работу, а через пару дней кошмар вовсе сотрется из памяти. Но Виктор Павлович все говорил, а Мила все не просыпалась.

– Дети в этой бесплатной больнице никому не нужны. Их родители не могут даже оплатить им достойное лечение, и как бы ни старались энтузиасты – этих детей не спасти. Нет лекарств, нет оборудования, нет нормальных врачей – ничего нет. Они заранее обречены. В нашей же клинике лежат детишки из нормальных состоятельных семей, и их родители готовы платить большие деньги за спасение своих отпрысков. То, что я говорю, может показаться дикостью, но подумайте сами – вы будете заниматься все тем же, чем и раньше, только получать за это куда большие деньги. Все, что от вас требуется, это забирать здоровые органы ненужных детей и пересаживать их нужным.

У нее началась истерика. Мила кричала, отталкивала пытавшегося вколоть ей сильное успокоительное Лейконского, грозила судом… в конце концов Виктору Павловичу удалось сделать инъекцию. Спустя десять минут Жемчугова, отупевшая от препарата и страха, сидела все в том же кресле, а директор центра снова говорил:

– Я предлагаю один раз, Мила Леонидовна. Я не прошу вас дать ответ прямо сейчас – вы можете подумать до завтра и решить. Предложение очень щедрое, я вас уверяю. Вы получите хорошие деньги, спасете жизни – ну а дети из бесплатной больницы, они все равно обречены. Даже если случится чудо и они выживут сейчас – подорванное лекарствами и химиотерапией здоровье, жестокая жизнь, полуголодное существование, которое влачат их нищие родители… Эти дети все равно умрут. Так пусть их смерть послужит кому-то на пользу. Это ваш звездный час, Мила Леонидовна, это ваш шанс – так не упустите же его! Скандальное увольнение – или же работа, которая обеспечит вам безбедную жизнь?

За стеной разговаривали. Очень тихо, голоса едва можно было различить – но Стас даже не пытался расслышать, о чем идет речь. Во-первых, считал, что подслушивать личные разговоры друзей неэтично – равно как и вообще чьи-либо разговоры, а во-вторых, ему не нужно было слышать разговор для того, чтобы знать его содержание.

За стеной разговаривали о нем. Закрывая глаза, Стас мог в деталях представить себе, как это происходит: Инга сидит по-турецки на подоконнике, касаясь спиной окна, опершись локтями о колени, а подбородок опустив на переплетенные пальцы. Она внимательно смотрит на мужа, периодически сдувая падающую на глаза тонкую рыжеватую прядку, почти что незаметно кусает губы. Женька ходит от стола к стене и обратно, иногда подходит к холодильнику – глотнуть холодного молока, смачивая пересохшее горло, – и возвращается к вытоптанному уже маршруту. И говорит, говорит, говорит…

Говорит в пользу Стаса. Пытается его понять, пытается его оправдать. Не перед Ингой, нет – Инга взрослая и умная женщина, понимающая других людей получше, чем недоучившиеся психологи, она-то как раз понимает мотивы поступков Ветровского, понимает его бегство, его желание остаться в тихом пруду спокойной и стабильной жизни. Единственное, чего она не понимает, – почему он вернулся. Почему отказался от дома, семьи, покоя. Ради чего? Идеалы? Он отрекся от них слишком давно, чтобы теперь они могли казаться достойной мотивацией.

Инга почти все понимает и уверена, что остающееся за скобками «почти» еще поймет, причем в ближайшем времени. Она молчит, кусает губы, смотрит на Женьку. А Женька продолжает говорить, оправдывать, объяснять – конечно же, не Инге. Самому себе.

«Он не мог вернуться раньше – преследование, опасность, нужно было переждать».

Два с половиной года? Даже не смешно. Его перестали разыскивать еще весной семьдесят третьего, когда со дня побега не прошло и месяца. Как можно разыскивать беглеца, даже не зная, как его зовут и как он выглядит? Хакеры крылатого уничтожили всю информацию, касающуюся заключенных корпорации «Россия», хранившуюся на собственных серверах филиала. Больше того – взломав государственный сервер, они добрались до файлов рабов «России» и уничтожили данные не только на беглецов, но еще на полторы сотни выбранных случайно заключенных. И неизвестно каким путем, но эта информация, пусть даже в несколько искаженном виде, попала к рабам петербуржского филиала. Началась тотальная путаница и неразбериха, осужденные на долгий срок вырезали чипы и перевирали свои данные, выдавая себя за вообще несуществующих людей, требовали освобождения, уменьшения срока, компенсации за переработку… Филиал едва не закрыли из-за всего этого. О Станиславе Вениаминовиче Ветровском, сиречь заключенном номер четыре-шесть-два-два-ноль-восемь-один-три-один-пять, внутренний номер тридцать два-шестнадцать-семь, никто даже не вспоминал в этой суете. Руководство корпорации стремилось замять скандал, а не отлавливать беглых рабов, тем более что они не знали не только их имена, но и даже приблизительное количество. Так что Стас мог спокойно вернуться в Питер еще два года назад. Ну, пусть не так быстро – но уж осенью семьдесят третьего года точно. Он не вернулся.

«Он не знал, что его не разыскивают».

Знал. Коста четко разъяснил, что сделали нанятые им хакеры, и сам назвал время, необходимое для того, чтобы все успокоилось: несколько месяцев. Стас знал, что он может вернуться.

«Он боялся, что ему не к кому возвращаться».

Так легко утратить веру в тех, кто уже доказал, что верен ему? Даже не попытаться вначале навести справки, а потом уже решать, кто отрекся, а кто нет? Просто взять – и решить, что друзей больше нет, что все забыли про него, что он никому не нужен, и «возвращаться не к кому»? И снова – не смешно.

«Он не мог вернуться потому, что не было денег».

Стас с самого начала, с первого своего месяца в деревне знал, что, если он захочет уйти, его не будут держать. Знал, что, если он пойдет к Всеволоду Владимировичу и объяснит ему свою ситуацию, тот даже деньгами поможет. Как, собственно, в результате и получилось.

«Он не мог возвращаться, не имея документов».

Документы можно было получить максимум за три месяца, в чем совсем недавно удалось удостовериться.

«Он не мог оставить деревню потому, что его держал некий долг».

Да не было никаких долгов, кроме тех, которые он мог либо отдать, либо забыть! Разве что Леся… Но ведь он все равно бросил Лесю! Было бы только милосерднее сделать это раньше, намного раньше, пока юная влюбленность простой и искренней деревенской девушки не переросла в более серьезное и зрелое чувство. Можно еще сказать о долге людям, которые спасли его от гибели, – но с ними Стас сполна расплатился, вкалывая за двоих в первое же лето.

«Он пытался построить Орден там, где оказался».

И даже не дал знать тем, кто его любил, что с ним все в порядке, не попытался с ними связаться.

«В деревне не было связи».

Стасу хотелось удавиться. Кто хочет – тот найдет. Если бы он хотел связаться с Орденом – он бы нашел способ с ними связаться. Если Женя хочет оправдать беглого Командора в собственных глазах – он его оправдает. Вот только надолго ли хватит такого самообмана? Вот только может ли Стас выдерживать любящие взгляды, которым он позволял лгать самим себе – позволял только ради сохранения собственного авторитета в их глазах?

«Наверняка есть что-то, чего мы просто не знаем!»

Да, есть. Вся горькая истина, все объяснение поступка Стаса заключалось в том, что Стас струсил и отрекся. Заставил себя забыть Орден, отказаться от мечты, бросить тех, кто поверил ему, кто пошел за ним.

Он предал их. И за компанию – самого себя.

Женя не мог этого понять, он не смог бы в это поверить и он не способен был это даже представить. В отличие от Инги, которая прекрасно поняла Стаса на собрании Ордена после памятного разговора с ректором и которая ничуть не хуже понимала его теперь. Вернее, почти понимала.

Он невольно вспомнил события последних нескольких часов. Вспомнил, как пришел в детдом, как все медленнее и неслышнее билось сердце с каждым пройденным шагом, когда он приближался к двери кабинета Алика, вспомнил взгляд друга, в котором мгновенно обрел давно утраченные крылья – но не право на них. Десять минут тишины, когда он стоял на коленях возле инвалидного кресла, обняв Алика и боясь расцепить руки, боясь, что друг одумается, вспомнит, оттолкнет, прогонит и будет совершенно прав. Потом долгий разговор, тихие слова, опущенный взгляд – простишь ли? Уже простил. Но остальные… Как сказать правду? Нет, хуже того. Как сказать правду и быть правильно понятым? Осознание: если не примут, если не поймут, если отвергнут – то это конец. Стас черпал силы в доверии Алика, в несокрушимой, казалось, ничем вере в него – вере, которой был недостоин. Пока что этого хватало. Но если отвернутся все остальные, то Стас не выдержит. Выбор останется, вот только это будет выбор между пулей и веревкой. Потом была встреча с Грандом, потом Алик звонил Алфееву, коротко объяснял произошедшее, и Женька готов был в тот же миг ехать через полгорода, чтобы как можно скорее обнять Стаса, которого уже не чаял увидеть. Переднее сиденье старенького автомобиля, подаренного Жене отцом на позапрошлый день рождения, проносящийся за окном Питер, непрерывный треп Алфеева – об учебе, о работе, об Ордене, о том, что в прошлом году с Ингой поженились, о том, что подобрал с месяц назад бездомного щенка… И снова, снова, снова – как хорошо, что Командор вернулся! Казалось, Женя не замечал даже, какая мука отражалась на лице Стаса всякий раз, когда он слышал в свой адрес это ничем не заслуженное звание. Потом был большой праздничный ужин, приготовленный Ингой за то время, пока ее муж ездил за потерянным другом, торжественно откупоренная бутылка оставшегося еще со свадьбы хорошего вина, и…

И рассказ Стаса – сокращенный, без уточнения причин и мотиваций, сухое изложение фактов, да и то не всех. Раскаяние, перипетии получения новых документов, много ненужной, неважной, бессмысленной ерунды, и появляющееся понимание в глазах Инги, и появляющийся страх разочароваться в глазах Жени. Скомканное окончание разговора, боязнь поймать чужой взгляд – понимающий ли, прощающий ли, неловкое пожелание «спокойной ночи». Просторная, слишком просторная для боящегося оставаться в одиночестве человека, комната. Голоса за стеной – слишком тихие, чтобы их различить, но какая разница, если достаточно просто знать, кто разговаривает, чтобы понять, о чем?

Голоса смолкли, через минуту зашумела вода в ванной. Потом негромко хлопнула дверь спальни Алфеевых, снова зашумела вода, погас свет в кухне, чуть слышно скрипнула дверь – на этот раз Ветровский не разобрал, которая. Выждав для верности еще четверть часа, он встал, натянул футболку и шорты, вышел в кухню – ужасно хотелось пить, но он боялся лишний раз почувствовать на себе понимающий взгляд Инги или оправдывающий – Женьки.

Взяв из холодильника пакет сока, Стас вернулся в гостиную, где ему застелили диван. Открыл окно, сел на подоконник, свесив ноги на улицу, повертел в пальцах сигарету – курить хотелось все сильнее, но должна же быть хоть какая-то сила воли?

С двадцать восьмого – верхнего – этажа открывался великолепный вид, и чем дольше Стас смотрел на раскинувшийся перед ним город, тем ближе подкрадывались тени, которым он запретил приближаться в тот день, когда решил выжить. Тень убийства, тень предательства, тень бессердечности, тень подлости и еще многие, многие тени, от которых он отрекся, став в память одной из них Лешей. Тени принадлежали Стасу Ветровскому, и сегодня, когда он окончательно вернулся к себе, к нему вернулись и тени.

Стас бросил растерзанную сигарету вниз, ощутив укол совести – тоже мне, аарн, даже не мусорить не может. Достал из пачки новую, прикурил, но затягиваться не стал. По тонкой бумаге медленно ползло к пальцам рыжеватое горячее кольцо, оставляя за собой столбик мутного пепла, а Стас продолжал смотреть на город. Он вспоминал.

«Ты потом будешь жалеть о том, что сказал такое. Ты ведь даже не знаешь…»

«С чего ты взял? Я не буду ни о чем жалеть и слов своих назад не возьму! А зачем ты пришел и где пропадал – мне плевать!»

«Ты в самом деле считаешь меня такой мразью, что…»

«В самом деле! И в конце концов… чего еще ждать от такого, как ты? Педик долбаный!»

Смертельная бледность, заливающая лицо, в глазах – боль и неверие, но Стас ничего не видит, он не хочет видеть. Он встает, кричит: «Охрана! Мы закончили, отведите меня в камеру!»

И спустя несколько дней – суд, последнее заседание, на котором все решится. Да, его посадят, и он это знает. Ничего страшного, соберет всю волю в кулак, но все же выйдет на свободу – пусть через пару лет, но выйдет. Два-три года – это ужасно много, когда тебе всего восемнадцать, но вполне терпимо, если подумать о том, что вся жизнь еще впереди. Спокойная, уверенная решимость – он выкарабкается, не подставив больше никого, ну а тот, кто струсил, кто притворялся другом, а оказался мразью… что ж, Создатель ему судья. Стас не сдаст его, но и знать более не желает.

Но всю решимость, всю уверенность, всю волю к победе перекрывает звонкий, спокойный голос человека, вышедшего вперед с тем выражением лица, с каким командиры повстанцев ждали расстрела, перешучиваясь и раскуривая сигары.

«Уважаемый суд, я располагаю доказательствами невиновности обвиняемого по одному из пунктов… Я хочу сказать, что подсудимый невиновен в покушении… подсудимый не мог этого сделать по одной простой причине – это сделал я…»

«Почему вы решили признать свою вину?»

«Есть такое понятие, господин прокурор. «Совесть» называется».

«У вас есть адвокат?»

«Я в нем не нуждаюсь – я полностью признаю свою вину».

«Эта история кажется очень странной…»

«Я требую проверки с препаратом. Я имею на это право».

Когда Лешу уводили, он ни разу не оглянулся, не попытался поймать взгляд Стаса. Ему было очень, очень плохо – сказывались последствия препарата, заплетались ноги, взгляд не мог сфокусироваться, на лбу выступили крупные капли пота, но в глазах по-прежнему читалась уверенность в правильности принятого решения. Леше Канорову не в чем было себя упрекнуть.

А Стас даже не мог уже защищаться. И несправедливый приговор принял с покорностью и благодарностью человека, испытывающего потребность заплатить за собственную ошибку – страшную, преступную ошибку. Непростительную для того, кем Стас пытался быть. Командор Ордена Аарн может ошибиться в действиях, может ошибиться в оценке ситуации, может даже ошибиться в человеке, сочтя его лучше, чем есть, но ни в коем случае не наоборот!

«Надо разыскать того сержанта из отдела тестирования осужденных», – подумал Стас. Поблагодарить – и не за добрые советы, не за то, что благодаря его помощи при тестировании Ветровский попал на более-менее приличное распределение. Поблагодарить за то, что нагрузил сверх меры, и юноша уставал до такого состояния, что не мог думать вообще ни о чем. В том числе – о Лешке. Потом была перевозка, провокатор, сломанное ребро, корпорация, шестнадцатый барак, знакомство с сокамерниками и вскоре – инцидент с Четвертым, после которого стало и вовсе не до воспоминаний о Каноровом.

Стас вздрогнул, выронил обжегшую пальцы сигарету, прикурил новую. Тени за его спиной сжимали свои далекие пока еще объятия, с каждым вдохом подступая все ближе и ближе… Стас узнавал их, а они узнавали Стаса.

Четвертый. Не человек, не качества, не лицо, не поступки – один только безликий номер. Ветровский не помнил, как выглядел покойный старший барака, не помнил, чем он отличался, не помнил ничего – только дикий вопль, вырвавшийся из груди человека за мгновение до того, как разряд тока прошел через его тело, разорвав сердечную мышцу. Хотя нет – еще он прекрасно помнил предшествовавшую сцену. Помнил, как Четвертый хотел убить Десятого за отправленный с ошибкой отчет, помнил, как Четвертый едва не задушил его самого, как чуть не размозжил Восьмому голову монитором – просто за то, что они попались ему под руку. Самооборона, только самооборона.

«Ты его убил?»

«Нет. Я его только толкнул».

Только толкнул. Не убивал. Не виноват. Самооборона. Всего лишь самооборона. Не убийство.

Стас тихо застонал, вжимаясь плечом в стену – как будто стена могла защитить его от призраков!

Он спрятался от призрака Леши, укрывшись сперва в усталости, потом в страхе, потом в решимости выжить во что бы то ни стало и окончательно похоронил в себе тень преданного им человека, когда убил. Он прятал призрак Четвертого все в той же решимости выжить и не сломаться, стать тем, кто падает, но поднимается, гнется, но не ломается. Он прятал образы сохранивших верность ему друзей-аарн, раз за разом повторяя себе им самим же придуманную ложь: «Без меня им будет проще, я приношу беду, я навлеку опасность, им лучше быть самим, я испачкал руки в крови и не могу быть в Ордене, они могут сами, сами, сами…» Лгал себе – и оставался в деревне сперва до осени, потом перезимовать, потом до лета, а потом страда, уборка урожая, а потом надо достроить дом, а потом зарядили дожди, а потом снова зима…

Призраки молчали в глубине его души, и Стас в какой-то момент даже поверил, что они оставили его. Да, оставили – пока он платил за то, что совершил. Платил Канорову, нося его имя, платил Четвертому, не пытаясь бороться, подчиняясь обстоятельствам. Но теперь, когда Ветровский осмелился вернуться, вновь назваться своим именем, питать надежду вновь войти в Орден – нет, конечно же, не встать во главе его, но хотя бы просто делать то, что в его силах… Теперь он вернулся, и призраки вернулись к нему.

Самыми страшными были Леша и Четвертый. Тот, кого Стас предал, и тот, кого Стас убил. Но были и другие, много других… Отчетливее всех помнились те, кого он просто подвел, и те, кто пострадал из-за него. Бедная Вика, которая верила в него, но вынуждена была уйти из Ордена, чтобы не разрываться пополам, Антон, потерявший своих друзей и единомышленников по Ордену из-за того, что не поверил в виновность Стаса, и многие, многие другие. Еще была Леся, маленькая глупая девочка, влюбившаяся в красивого парня и решившая, что он не лжет, он и правда будет с ней, и на ближайшем празднике урожая они, краснея и держась за руки, подойдут к Деду, чтобы тот сказал, когда сможет объявить их семьей, а не только любовниками, ведущими совместное хозяйство. Да, еще был Дед. Дед, который, что бы он там ни чувствовал «с самого начала», все же надеялся, что сильный, работящий, честный парень, имеющий неплохие задатки лидера, останется в деревне – и как знать, быть может, даже займет его, Дедово, место, когда сам Дед уже не сможет руководить поселением.

И был Орден. Алик, Женя, Инга, Азамат, Виктор, Гранд, Саша и Саша. Восемь человек, которым он не имеет права смотреть в глаза. Восемь человек, и некоторые из них до сих пор считают, что он, вернувшись, возглавит Орден и все пойдет по-прежнему. Хуже всего, что в числе этих некоторых – Алик. Вот кто достоин повести за собой Орден! Но Алик верит в Стаса, Алик простил Стасу то, что прощать нельзя, и… И Алик не простит, если Стас откажется.

Тупик. Он не имеет права встать во главе Ордена, и не имеет права отказаться.

Пронзительно взвыла сигнализация внизу, Ветровский вздрогнул, едва не свалившись с подоконника. Посмотрел на давно погасшую сигарету, аккуратно убрал ее в пачку – завтра выкинет. Бросил взгляд в небо – тяжелое, затянутое мутными тучами.

– Что мне делать? – тихо спросил он.

Ответ пришел сам, естественный, страшный, простой. И Стас мгновенно понял – других вариантов нет просто потому, что их нет и быть не может. Истина – всегда разная, но иногда она одна. И ответ был истиной, единственной и абсолютной.

В последний раз вдохнув прохладный сентябрьский воздух, он вернулся в полную притихших призраков комнату, растянулся на диване.

Ответ был найден, и пока что больше не было ничего, о чем следовало бы беспокоиться. Завтрашний день решит все, а пока… пока можно просто отдохнуть.

Стас улыбнулся хмурому небу, закрыл глаза и почти мгновенно провалился в сон.

Чем ближе становилась цель, тем отчетливее он видел дальнейший к ней путь. С каждым прожитым не зря днем, с каждым пройденным отрезком долгой и тернистой дороги, с каждым переведенным на надежный, с отрицательными процентами, швейцарский счет миллионом, с каждым новым гражданином еще несуществующей страны он приближался к цели. И чем дальше – тем больше цель казалась ему не Раем, Землей Обетованной и Эльдорадо в одном флаконе, а жадным безжалостным зверем с разверстой пастью, способным поглотить в одно мгновение любого, кто встанет на пути ищущего Зверя.

Он гнал от себя эти мысли, и Зверь отворачивался, уходил, растворялся в тумане, позволяя вернуться золотой мечте о стране. Да, Олег все еще мечтал о ней – став целью, мечта не перестала быть мечтой. Страна, где каждый сможет все, где каждому дадут образование, которого он заслуживает, где каждый займет место, которого он достоин и на котором сможет раскрыть себя максимально полно. Страна, где не будет алкоголиков, наркоманов, моральных уродов, служителей культа потребления, безмозглых людей-свиней, одним словом – выродков. Страна, где каждый, желающий быть счастливым, сможет им стать. Мечта, к которой Олег Черканов шел каждый день и каждый миг своей пока еще недолгой жизни. Мечта, которая была совсем уже рядом и никак не теряла полупрозрачный ореол таинственности и бестелесности, свойственный мечтам. Не теряла, пока не приходил раз в неделю или две жадный Зверь, требующий пищи, и его зловонное дыхание не начинало вращать ветряную мельницу, на которую Олег должен был бросать кровавые подношения. Он не хотел – но тогда Зверь наклонял голову, смотрел на него очень светлыми глазами цвета чайной розы, а потом открывал пасть, и в оглушительном реве рассыпалась на куски прекрасная страна мечты.

Если бы Олег мог еще раз убить Дориана Вертаска, он, не задумываясь, сделал бы это.

Зверь приходил во снах, и Олег научился предсказывать его визиты – зная о скорой встрече со Зверем, он принимал сильное снотворное и выпивал несколько бокалов коньяка. Это средство давало три часа крепчайшего сна без сновидений, и Зверь не мог пробиться сквозь такую защиту – но Зверь умел ждать, и Олег три или четыре дня напивался перед тем, как лечь спать. Зверю надоедало ждать, он уходил – но через неделю или две возвращался.

И чем дальше, тем чаще он приходил.

Утром все было иначе. Утро стирало следы Зверя, и при дневном свете думать о нем становилось как-то смешно. Взрослый же человек, успешный – а по ночам от кошмаров шарахается. Сходить, что ли, к анонимному психоаналитику? В последнее время они стали популярными – многие готовы были выложить кругленькую сумму за возможность разобраться в своих проблемах при помощи профессионала, которому можно рассказать даже о том, что источник этих самых проблем – погибшая по неосторожности клиента проститутка. Профессионала, которому можно рассказать вообще все – ведь он не видит пациента, слышит искаженный прибором голос, не знает имени и фамилии пришедшего к нему человека. Хотя определенный риск все же имелся – ходили слухи, что некоторые из таких психоаналитиков сотрудничают с полицией.

Утром известный бизнесмен Олег Андреевич Черканов завтракал, просматривая новости – как города, страны и мира, так и новости своей компании. Потом ехал работать – не в офис, в офисе он почти не бывал. Нет, переговоры всегда лучше проводить на нейтральной территории. Олег никогда не ленился разузнать, чем интересуется потенциальный партнер, сотрудничество с которым было ему нужно, и приглашал собеседника именно туда, где тот мог бы получить максимум удовольствия. Конная прогулка в лесопарке, ленч на прогулочном катере по рекам и каналам Петербурга; обед в изысканном ресторане, знаменитом своей кухней; партия в теннис или бильярд; визит в один из лучших баров города, где могли смешать любой, даже самый сложный коктейль… Но никто и никогда не мог сказать, что ужинал вместе с господином Черкановым. Нет, ужин и ночь принадлежали его Делу, настоящему делу, ради которого только и затевалась вся возня с корпорацией. Олег встречался с теми, кто впоследствии должен был встать во главе нового, созданного им самим мира, с теми, кто уже шел по его пути, с теми, кто был для него ценнее всех миллионов на швейцарском счете.

В штабе организации «Мир» жизнь кипела круглые сутки. Здесь всегда работали, разговаривали, обсуждали, придумывали, изобретали, тут же проверяли, тестировали, реализовывали и пожинали плоды – или же расплачивались за ошибки. Многие оставались ночевать здесь же, в жилом блоке штаба, а некоторые и вовсе переезжали, не желая отвлекаться от работы. Конечно же, это были не простые исполнители – только ученые, программисты, управляющие из числа тех немногих, кому Олег доверял… насколько он вообще умел доверять.

А еще здесь бывал Кречет. Высокий, худой, молчаливый, с черными волосами и глазами, с огромным крючковатым носом и рваным шрамом на шее, его боялись – или хотя бы опасались – почти все. За исключением Олега. Олег в свое время немало постарался, чтобы превратить гордого и вольного горца в своего послушного цепного волка, и ему это удалось: Кречет скорее позволил бы порвать себе горло, чем не выполнил приказ. Кречета Олег вызывал редко – он не хотел кормить Зверя лишний раз. Но иногда приходилось. Иногда кто-нибудь вставал на его пути, не желая уступить дорогу, не поддаваясь ни на соблазны, ни на угрозы. Тогда Олег вызывал Кречета и называл ему имя. Кречет хищно улыбался, показывая сточенные желтые зубы, кивал, забирал заранее оставленный на краю стола пакет – он признавал оплату только наличными – и уходил. В течение недели, если не были поставлены другие сроки, Олег из новостей узнавал о разбойном нападении, или несчастном случае, или… в зависимости от ситуации. И главное – он точно знал, что ему за это ничего не будет. Даже если найдется особо смелый, наглый или просто глупый следователь, который догадается выстроить цепочку и понять, кому могли мешать умирающие бизнесмены, политики, общественные деятели, он не сможет вычислить главного заказчика.

Эту идею Олег почерпнул в той части полученной с дориановского блока информации, которую хакерам все же удалось вскрыть. Идея заключалась в том, чтобы создать не одну огромную, а несколько не очень больших конкурирующих между собой корпораций, которые на самом деле принадлежат одному человеку – по сути, являющемуся монополистом в выбранной отрасли. Видимая конкуренция позволит, во-первых, держать цены на продукцию на нужном уровне, во-вторых, подстегнет деятельность работников, вынужденных придумывать что-то новое для того, чтобы не остаться за бортом, а в-третьих, отведет подозрения от подставных владельцев любой из корпораций – ведь Кречет устранял мешавших каждому из них, таким образом, связать серию убийств в одну нить не представлялось возможным.

Сегодняшний день ничем не отличался от большинства таких же, обычных и даже обыденных дней. Вчера Олег до четырех часов утра вел переговоры с лондонским агентством по продаже в собственность земель в старых, заброшенных нынче франко-британских колониях, в частности в Южной Америке, на территории бывшей Бразилии. Сделка должна была состояться в условиях строжайшей секретности, в качестве места заключения договора стороны выбрали тихий, спокойный, надежный Берн, и уже на следующей неделе Олег должен был стать обладателем нескольких десятков тысяч гектаров земли, которые перейдут в его собственность полностью, то есть перестанут быть частью колонии другого государства. Закончив переговоры, Черканов отправился домой, где проспал три часа и в восемь утра был уже на ногах. Позавтракав и ознакомившись с новостями, он открыл электронный органайзер – и секунд десять не мог понять, в чем дело: страничка сегодняшнего дня была девственно чиста. Где-то два-три раза в год подобное случалось – дела, запланированные на этот день, Черканов успевал уже сделать, а другие задачи, которые умная машинка могла бы перенести на этот день, еще не требовали его непосредственного участия. Таким образом, у Олега возник незапланированный выходной – впрочем, других у него не бывало.

Редкий случай следовало использовать с максимальным результатом. Молодой миллионер умел отдыхать, хоть и не очень любил, предпочитая проводить время с пользой для дела. Но иногда тело и разум требовали отдыха, и тогда он звонил в один из своих любимых закрытых клубов. Сегодня оказался именно такой день, и Олег, допив свой кофе, потянулся за мобилом.

Через пятнадцать минут он вышел из дома.

– В «Water Club» на Михайловской, – бросил он шоферу, садясь на заднее сиденье флаера. – Поезжайте по набережной, и не очень быстро.

Опустив разделительную перегородку из прозрачного с одной стороны стекла, Черканов откинулся на обтянутую натуральной кожей спинку сиденья, коснулся сенсорной панели управления – перед ним вспыхнул голоэкран. Олег невольно вспомнил, в какую сумму обошлась ему вся эта роскошь, поморщился – он сам не нуждался во всем этом, но положение обязывало: дорогой флаер одной из последних моделей престижной германской марки, костюмы по пять тысяч евро, платиновые часы, квартира в историческом центре города, личный водитель…

Просмотрев биржевые новости, Черканов выключил экран, бросил взгляд в зеркало – оттуда на него смотрел светлокожий молодой человек, ухоженный и дорого одетый, на первый взгляд – настоящий представитель «золотой молодежи»… если не вглядываться в светло-голубые, прозрачные глаза, цвет которых резко контрастировал с иссиня-черным оттенком длинных, ниже плеч, волос. В этих глазах можно было прочитать злое презрение ко всему окружающему, твердую уверенность в себе и непоколебимую решимость добиться своей цели любой, абсолютно любой ценой.

Да, ради достижения мечты Олег был готов на все. Последний раз сомнения одолевали его перед тем, как он выстрелил в затылок Дориану Вертаску. Даже пугающий по ночам Зверь не мог отвратить Черканова от выбранного пути. Да, кто-то пострадает, да, кому-то придется умереть, кому-то оказаться на обочине жизни, кому-то лишиться всего. И, быть может, среди пострадавших даже найдется несколько ни в чем не виновных человек, но… лес рубят – щепки летят. Ради достижения благой цели Олег готов был идти на эти жертвы. И шел.

За окном флаера медленно плыл город, величаво текла Нева, скрывшая в своих водах тело Дориана. Черканов отвернулся – он любил эту реку, но только тогда, когда она не напоминала ему о самой первой принесенной его руками на алтарь Зверя жертве. Сегодня был не такой день, и сегодня он ненавидел Неву. И зачем только он сказал водителю, чтобы тот ехал по набережной?

Внезапно что-то привлекло внимание молодого человека. Он обернулся, вгляделся в смутно знакомое лицо – и улыбнулся. В конце концов… почему бы и нет? Как минимум это будет забавно. Как максимум…

– Вернитесь к перекрестку, высадите меня там и ждите звонка, – сказал он водителю.

День выдался отвратительный. После вчерашнего скандала Марина не пошла ночевать домой, осталась у знакомой, а та решила устроить вечеринку, позвала человек десять. Вся веселая компания, подогреваясь алкоголем, а может, и чем-то похуже, веселилась и шумела до самого утра. Марина с большим трудом отбилась от настояний приятельницы «пойти потусить с пиплом и найти себе наконец кайфового чувака», и всю ночь просидела на кухне, готовясь к учебе, благо на работе был выходной. Она уже не раз подумывала, что очень зря не удовольствовалась пятью годами обучения и осталась в аспирантуре, но семестр девушка уже оплатила, и терять деньги было бы очень обидно, да и попросту глупо.

Утром она отправилась в институт – только для того, чтобы узнать, что первых двух пар сегодня не будет, так как преподаватель заболел, а третья пара перенесена на четвертую. Подумав, Велагина поехала в центр: погулять, подумать, быть может – подготовиться к завтрашним занятиям, в конце концов, первые числа сентября выдались теплыми и вполне можно было сесть с ноутбуком на скамейке в Михайловском парке, к примеру.

Но ей не повезло и здесь: когда девушка вышла из метро у Нижнего моста, светило солнце, дул легкий ветерок, шаловливо треплющий выбившуюся из тугого «хвоста» на затылке прядку, по невероятно яркому для осени голубому небу проплывали небольшие белоснежные облака, темная лента Невы подернулась сеткой ряби, жирные раскормленные утки довольно крякали, клянча хлеб у прогуливающихся вдоль набережной прохожих… Но через полчаса, когда Марина была уже за Марсовым полем, налетел сильный и холодный ветер. Облака потяжелели, потемнели, закрыли солнце. Резко похолодало и, кажется, собирался дождь. С опаской косясь на сумрачное небо, Велагина заспешила обратно к метро – попасть под ливень ей совсем не улыбалось.

– Марина? – раздался вдруг за спиной смутно знакомый голос. Девушка обернулась – и изумленно распахнула глаза: перед ней стоял Олег Черканов, ушедший с очного обучения весной семьдесят второго, а в семьдесят третьем экстерном сдавший экзамены за пятый курс. С тех пор она его не видела.

– Олег? Не ожидала тебя тут встретить…

– Да я тоже… не ожидал, – проговорил молодой человек, окидывая собеседницу взглядом. Марина почему-то тут же вспомнила, что блузка слегка помялась, второй год ношеные туфли уже потерты и даже регулярное подкрашивание не придает им вид относительно новых, а маленькие искусственные кристаллы в сережках только самый неискушенный человек может принять за драгоценные камни.

Олег изменился разительно. Велагина помнила его болезненно-худым, всегда одетым в одни и те же брюки и рубашку, еще более старые, чем ее туфли, со слегка затравленным взглядом, вечно ожидающим удара в спину, голодным. Теперь же от того Олега осталась только худоба. Молодой человек был одет в костюм, стоимость которого превышала стоимость недорогого флаера, в перстне на руке сверкал, без сомнения, настоящий бриллиант, часы мерцали благородной платиной, а лаковые модельные туфли, словно только что купленные, ясно показывали, что их обладатель не ходит пешком, и тем более – не ездит на метро.

– Но я очень рад тебя видеть, – улыбнулся Черканов, и Марина уже автоматически отметила ослепительную белизну его зубов, которой можно добиться только в хорошей и дорогой стоматологической клинике. – Что-то погода совсем испортилась… быть может, позволишь угостить тебя кофе? Я знаю неподалеку одно небольшое заведение, там совершенно замечательные пирожные и очень приличный кофе.

Кофе Марина хотела, и даже очень – она успела продрогнуть на пронизывающем ветру, от которого совершенно не защищала тонкая курточка.

Кофейня оказалась очень уютной и безумно дорогой – Велагина вздрогнула, взглянув на один из ценников, но Олега, казалось, это совершенно не волновало: он наизусть продиктовал свой заказ, даже не заглядывая в меню, спросил свою спутницу, что предпочтет она, и, услышав неуверенное «эспрессо», заказал сам какой-то кофе со сложным французским названием и пирожные.

Черканов не обманул – нежный крем был сладким, но не приторным, суфле таяло на языке, сироп обладал приятной кислинкой, бисквит пропитался ровно настолько, насколько нужно, а кофе и вовсе оказался шедевром. Молодой человек легко поддерживал разговор, лишь однажды отвлекшись на звонок мобила, улыбался, шутил – словом, всячески создавал обстановку дружеской беседы. Марина согрелась, согласилась на бокал пряного глинтвейна, уже не думая ни о какой четвертой паре, смеялась вместе с собеседником над его шуточками, с удовольствием вспоминала первые годы обучения…

– А помнишь, как ты мне жизнь спасла? – вдруг очень серьезно спросил Олег.

– О чем ты? – искренне удивилась Марина.

– Начало первого курса. Я тогда сильно простудился, подхватил воспаление легких, лежал дома в бреду – у меня тогда не было денег даже на еду, не то что на врача. А ты приехала, ухаживала за мной, лечила, кормила…

– Конечно, помню, но… по-моему, называть это «спасением жизни» слишком громко, тебе так не кажется?

– Я привык называть вещи своими именами, – продолжил Черканов все так же серьезно. – Если бы не ты – я бы тогда умер. Следовательно, ты спасла мне жизнь. В самом буквальном смысле. И… я ведь так тебя и не отблагодарил. Да и как отблагодарить за такое…

– Перестань, пожалуйста! – возмутилась девушка. – Ты мне тогда тоже очень помог, и вообще…

– У меня есть одна идея, – легко перебил ее Олег. – Так вышло, что у меня сегодня выходной. Правда, случайно получилось, я сам удивился – у меня редко случаются свободные дни. И я хотел пойти отдохнуть в аквапарке. Там здорово, большой бассейн, горки, батут, водные лыжи, есть отдельный бассейн-аквариум, где можно понырять с аквалангом и поплавать среди рыб, и очень хороший бар. Я понимаю, что это звучит несколько нагло, но… может, ты согласишься составить мне компанию?

Конечно, сначала Марина пыталась отказаться. У нее даже не было с собой купальника и полотенца, какой уж аквапарк! Но каждое ее возражение Олег парировал непробиваемым аргументом. Нет купальника и полотенца? Сейчас зайдем в магазин и купим, пусть это будет подарок на день рождения, который был два месяца назад. Слишком дорого, она не может пойти в такой клуб? Олег уже оплатил день, и если Марина откажется, эти деньги пропадут впустую. Надо ехать к четвертой паре? Какая уже пара после глинтвейна, вина и такой замечательной беседы? Это же не экзамен, в самом деле.

Конечно, сначала Марина отказывалась.

Конечно, в конце концов Олег ее уговорил.

При виде подъехавшего к дверям кофейни флаера девушка изумленно вздернула брови. Поняв, что это личный транспорт с личным водителем, покачала головой. Увидев цены в магазине нижнего белья и аксессуаров для купания и пляжа, попыталась было отказаться, но было уже поздно: с твердостью, которой Велагина от него не ждала, Черканов настоял на том, чтобы она выбрала понравившийся ей купальник, и оплатил покупку платиновой картой Государственного банка.

Потом был «Water Club», безукоризненно вежливый администратор, галантно поклонившейся девушке, небольшие отдельные раздевалки, оснащенные по последнему слову гидротехники душевые кабины, огромный бассейн неправильной формы, в дальней и глубокой части которого располагались вышки для прыжков, чуть ближе – горки, отдельной полосой – трамплины и трос для катания на горных лыжах. Отдельно слегка пенилась огромная джакузи, в стороне – что-то вроде водного сада с диковинными растениями, возле джакузи – оплетенная лианами стойка бара…

И ни одного человека, кроме них двоих.

Марина, от удивления забывшая про стеснение, хотела было спросить, почему никого нет, но Олег позвал ее отведать выдержанного испанского вина, потом предложил искупаться, потом показал, как надо стоять на водных лыжах, чтобы не падать – сам при этом он только плавал, и то не очень много, а потом она просто забыла о том, что хотела спросить…

Спустя три часа, наплававшись, напрыгавшись, накатавшись и нанырявшись, уставшая, но безумно довольная, девушка с удовольствием согласилась на предложение немного согреться и отдохнуть в джакузи. Олег вел себя безукоризненно, не позволил ни одного лишнего прикосновения, и даже когда поддерживал Марину за талию, помогая сохранить равновесие при пробном вставании на лыжи, был осторожен и деликатен, явно не желая, чтобы она неверно истолковала его намерения.

Вода в джакузи оказалась теплой и слегка пахла зелеными яблоками, мелкие пузырьки приятно щекотали кожу, а холодное шампанское пощипывало язык. В голове слабо шумело – то ли от плавания на глубине и прыжков с вышки, то ли от выпитого…

Олег расположился рядом, на расстоянии вытянутой руки. Покачивал в руке бокал, на донышке которого плескалось немного коньяка, улыбался в ответ на улыбку Марины, о чем-то говорил… И Велагина вдруг вспомнила свое удивление.

– Никогда не думала, что в аквапарке почти четыре часа может никого не быть, – сказала она.

Черканов рассмеялся.

– Обычно здесь не протолкнуться от посетителей, в любой день недели и в любое время – это лучший водный клуб города.

– А почему тогда сегодня – никого?

– Потому что я арендовал этот зал на весь день, – пожал плечами молодой человек.

Марина потеряла дар речи.

– Но ведь это безумно дорого, – только и смогла она пробормотать спустя полминуты.

– Я очень много работаю, очень хорошо зарабатываю и очень редко отдыхаю. Когда же я все-таки отдыхаю – я не экономлю на отдыхе. Да и в любом случае надо же куда-то деньги девать, – пошутил он, но девушка шутку не оценила.

– Тебе некуда девать деньги? – приподняла она бровь.

Олег на мгновение нахмурился.

– Не то чтобы некуда. Но свободные деньги у меня есть.

– И ты тратишь их на такие развлечения?

– И на них – тоже, хоть и редко. Марина, я вижу, что ты хочешь что-то сказать, но боишься меня задеть. Так вот, я прошу тебя – говори напрямую, – спокойно сказал Черканов, отставляя бокал. – Я не люблю играть в слова и я не обидчив. А твое мнение для меня очень важно.

– Напрямую? Хорошо. – Она на несколько секунд задумалась, формулируя. – Ты помнишь, как ты жил пять лет назад? Голодая, не имея денег даже на лекарства, экономя на всем, на чем только можно…

– Конечно, помню.

– Если у тебя сейчас есть такие огромные деньги, почему бы тебе не тратить хотя бы малую их часть на то, чтобы помочь тем, кто нуждается в помощи? – напрямую сказала Велагина.

– Хороший вопрос, – хмыкнул Олег. – Я попробую ответить. Судя по тому, что ты сейчас привела в пример, ты помнишь, что я был практически нищим. И, предупреждая твой следующий вопрос – нет, я не получил наследство и не выиграл в лотерею. Я поставил себе цель – выбраться из этой отвратительной нищеты – и выбрался из нее. Это было очень сложно, я несколько лет работал по двадцать часов в сутки, не отдыхая месяцами, недосыпая, отдавая всего себя достижению цели. И в итоге – я добился своего. Но если бы тогда, на первом курсе, ко мне пришел добрый дядя и дал бы мне достаточно денег, чтобы более-менее нормально жить, – я вряд ли смог бы так многого достичь. Не было бы достаточного стимула. Знаешь, бывает так, что ко мне приходит кто-то из старых знакомых и просит помочь – дескать, Олег, ты зарабатываешь в год не один миллион, что тебе стоит дать мне в долг на десяток лет пару тысяч евро? Первому, кто пришел за помощью, я дал деньги. И второму тоже. Потом первый пришел опять. Потом в третий раз. Когда он пришел в четвертый раз, я предложил ему работу – хорошую, высокооплачиваемую работу в молодой, динамично развивающейся компании: место, более чем хорошее для человека, даже не закончившего институт. Он тут же начал жаловаться на здоровье, на проблемы, которые не позволяют ему сейчас работать, мол, вот через месяц… Я сказал – хорошо, приходи через месяц, я найду тебе должность с хорошим окладом. Он поблагодарил и спросил: ну, а сейчас-то ты дашь мне денег? Я дал ему денег, но предупредил, что больше не дам ни цента – только работу. И с тех пор я его не видел. Когда ко мне пришел третий проситель, я с ходу предложил ему работу и три тысячи в беспроцентный кредит с погашением от зарплаты. Сейчас он руководит отделом одного из моих предприятий и получает двенадцать тысяч в месяц. Ему – я помог. Первому – только навредил. Понимаешь?

– Да, вполне. Но ты не учитываешь одного.

– Чего же?

– Есть те, кому нужна помощь и кто не имеет возможности помочь себе сам. Например, тяжелобольные люди, у которых нет денег на то, чтобы оплатить дорогостоящее лечение – а лечение сейчас бывает либо дорогостоящим, либо вредным для здоровья. Или дети из бедных семей, в которых нет средств на оплату школы и учебников, – Марина была так увлечена своей речью, что не заметила, как побледнел Олег при этих ее словах. – Или еще один пример, самый банальный, но от этого не менее актуальный: детские дома. Ты не представляешь себе, в каких условиях живут там дети, но, наверное, можешь себе представить, какими они оттуда выходят. Ну, те, кто выживает. Хорошо еще, что хотя бы некоторым из них помогают.

– Помогают?

– Да. К примеру, возле ВИПа есть детдом, на Институтском. Там работает компания, да ты их знаешь – наши бывшие сокурсники. Гонорин, Алфеев, еще кто-то с ними. Компания Стаса Ветровского. Правда, после того как Стаса посадили, у них там все плохо стало… но сейчас вроде бы наладилось более-менее.

– Ну да, точно. А я как-то и забыл, – помрачнев, сказал Олег.

– Тебе простительно, – мягко улыбнулась Марина. – Такой бизнес, как у тебя, он, наверное, требует очень много времени и сил. Но все же… не хочу, чтобы ты подумал, что я тебя подталкиваю, но мне кажется, что ты вполне мог бы немного помочь тем, кто действительно нуждается в помощи.

– Ты права. Я… я помогу. Хотя бы тому же детдому. Только… у меня несколько напряженные отношения с этими ребятами. Ты помнишь, наверное, мы с Ветровским враждовали. И я не исключаю, что они подозревают меня в том, что это я на него донес.

– Но ведь это был не ты?

– Не я, – солгал Олег и сам удивился тому, как сложно было это сделать. – Слушай, а ты с ними общаешься?

– Изредка. Иногда денег приношу или покупаю чего-нибудь, но редко – у меня аспирантура и работа, очень сложно все совмещать, если честно.

– А кем ты работаешь?

– Помощником бухгалтера. По специальности сложно устроиться без опыта работы, да еще и совмещая с учебой. Так что я в позапрошлом году закончила курсы бухучета и подрабатываю, как получается.

– Переходи ко мне работать, – предложил Олег. Предложил раньше, чем подумал, что он говорит, что делает и какие это будет иметь последствия. – По специальности. Так получилось, что помимо прочего, мне принадлежит несколько отелей, и… – Он замялся, но все же продолжил: – Понимаешь, отели – это всегда девочки «на ночь». Если не держать своих – будут какие-нибудь другие. Я оформляю их как горничных. Но… люди разные бывают. И я взял за правило в штате каждого отеля держать психолога. Понимаешь?

– Да, вполне… – ошарашенно сказала Марина. Что угодно она ожидала услышать, но не такое. – То есть ты предлагаешь мне работать психоаналитиком проституток?

– И это тоже, – честно ответил Олег, спокойно выдерживая ее взгляд. – Но, как показывает практика, к психологу обращаются чаще настоящие горничные и другая обслуга. Отель дорогой, постояльцы люди очень состоятельные и частенько с причудами. Случается разное. Из-за проституток я задумался о том, что нужен психолог, а потом понял, что психолог нужен в принципе. Я не тороплю, просто подумай, и если надумаешь – я возьму тебя на работу. Зарплаты у нас везде хорошие, плюс премиальные и все такое. Да и по специальности, что тоже немаловажно – всяко лучше, чем помощником бухгалтера.

– Знаешь, Олег… – Марина чуть помедлила. – Знаешь, а я, пожалуй, соглашусь.

Он не знал, зачем сделал девушке такое предложение. Ведь хотел просто затащить в клуб, напоить, вскружить голову деньгами, попользоваться ее телом, а потом презрительно оттолкнуть – в качестве мести за то, что отвергла его влюбленность тогда, на первом курсе. Да, потом Велагина говорила, что Олег «все неправильно понял», но Черканов не верил женщинам, и тем более он не верил женщине, в которую был влюблен. Сегодня он просто хотел отомстить, но вместо этого провел замечательный день с привлекательной девушкой, оказавшейся еще и интересным собеседником, и теперь искренне хотел ей помочь, насколько мог. Предложил ей работу… значит, сегодняшний день продолжит продолжение.

– Вот и замечательно. Давай сделаем так: в отеле я буду послезавтра. Ты приедешь, я покажу тебе, как там что устроено, обговорим условия, и если тебя все устроит – оформим твое трудоустройство.

Она не знала, зачем согласилась. Причем даже не на такую неоднозначную работу, а вообще, еще с самого начала. Зачем согласилась пойти пить кофе, зачем согласилась на глинтвейн и вино, зачем согласилась на подарки, зачем согласилась на аквапарк… Сначала она хотела просто пообщаться с бывшим однокурсником, вспомнить старое и разбежаться, чтобы больше никогда не встретиться. А потом понесло-закружило, и девушка чувствовала, как возвращается давняя симпатия, едва было не переросшая во что-то большее, но, казалось, убитая грубостью и нечуткостью Черканова. Не совсем убитая, как выяснилось. А в конце концов… почему бы не попробовать? Работа по специальности, нормальная зарплата, да и возможность получше узнать Олега…

– Спасибо тебе, – улыбнулась Марина.

– Не за что. Пойдем, еще поплаваем?

После аквапарка они поужинали в небольшом ресторанчике на Васильевском острове. Как и в кофейне и водном клубе, в этом заведении все оказалось на высшем уровне – Марина никогда еще не ела такой вкусной семги и никогда не пила такого великолепного вина. После ужина Олег отвез ее домой, проводил до дверей квартиры, обнял на прощание. Девушка ждала поцелуя, но Черканов только легко коснулся губами ее щеки и быстро ушел. Глядя ему вслед, Марина улыбалась.

Стремительно сбегая вниз по лестнице, Олег думал о том, что он совершает, наверное, самую страшную ошибку, которую только мог допустить.

Костер полыхал жарко, щедро рассыпая вокруг маленькие, беззлобные искорки. Виктор метнул шишку – прицельно, с другого конца поляны – крохотные огненные мушки взвились вверх из пламени, а через несколько секунд затрещало, и к небу рванулся густой сноп искр. Виктор хмыкнул, наклонился за новой шишкой.

– Почти готово, – преувеличенно радостно объявил Гранд, в последний раз переворачивая шампуры на мангале.

– Это хорошо, я уже проголодался, – странно-неестественным голосом отозвался Алик, прикуривая сигарету от уголька предыдущей и отправляя окурок в костер.

Стас скрипнул зубами, медленно оглядел поляну, стараясь не задерживать взгляд ни на одном из присутствующих. Они чувствовали его смятенное состояние, ощущали висящее в воздухе напряжение, понимали его причину, но не торопились разряжать атмосферу. Они ждали ответа – и они имели право его требовать. Вот только пока что никто не мог решиться озвучить вслух то, что терзало всех восьмерых в той или иной степени, хоть и всех по-разному. Женя Алфеев перестарался, пытаясь оправдать Стаса в собственных глазах – он перестал верить себе самому и теперь против собственной воли видел, насколько же шатки его аргументы в защиту друга. Инга Алфеева определила для себя все, что могла определить, – но по давней своей привычке допускала, что просто не знает чего-то, что сможет все объяснить. Азамат Зулкарнов – единственный из всех готов был озвучить вслух все претензии, но, уже делая шаг вперед и открывая рот, он ловил умоляющий взгляд Алика – и отступал. Виктор Галль, в течение двух лет лелеявший надежду на возвращение Стаса, а потом всего за полтора месяца взрастивший обиду на отказавшегося от них Командора, был полон решимости, ему нужен был только катализатор – но катализатора не было. Саша Годин, раз за разом сбиваясь, пытался четко определить состав преступления, учесть все обстоятельства – как смягчающие, так и отягчающие – и вынести справедливый приговор, но как только ему удавалось перейти к стадии этого самого вынесения приговора, как оказывалось, что он опять забыл что-то учесть. Саша Лозаченко, как и всегда, держалась в стороне – толком не зная подробностей произошедшего, она просто радовалась возвращению Стаса и так же просто обижалась на то, что его так долго не было – вне зависимости от того, были ли причины отсутствия молодого человека уважительными или же нет. А Алик Гонорин… Алик просто все заранее простил, ни на что не обижался, ничего не собирался высказывать, и от понимания этого в душе прочно поселилась обжигающая горечь вины.

А еще был Гранд, и как раз с ним оказалось проще всего. Они встретились в тот же вечер, когда Ветровский приехал к Алику…

Серые будни легко и радостно окрашиваются осенне-ярким кленовым цветом, когда жизнь, еще недавно тоскливая и каждый день одинаково тошная, внезапно делает резкий поворот. Уже почти забытое прошлое подходит на перекрестке, приветливо улыбается и предлагает сказку – современную, в которую можно поверить здесь и сейчас. Интересная, хоть и несколько неоднозначная, работа по специальности, достаточно высокооплачиваемая, чтобы можно было снять небольшую квартирку в общежитии и еще оставалось бы на жизнь. Привлекательный, умный, обеспеченный молодой человек, во взгляде которого читается не только дружеский и профессиональный интерес, но который при этом не позволяет себе ничего выходящего за рамки приличия. О чем еще может мечтать молодая девушка, не склонная влюбляться без памяти, решившая если и строить отношения с мужчиной, то исключительно серьезные и долгие?

К встрече с Олегом Марина готовилась обстоятельно. Надела лучший – и, по правде сказать, единственный – строгий костюм с приталенным пиджаком и прямой юбкой до колена, серебристо-серую блузку из искусственного шелка, и даже разорилась на покупку новых туфель на невысоком каблуке. Заглянула к приятельнице-парикмахеру, за символические деньги сделавшей ей симпатичную стрижку. Почти час Марина посвятила макияжу, пытаясь максимально замаскировать собственную некрасивость. Выходя из дома, она бросила быстрый, но придирчивый взгляд в зеркало и улыбнулась – пожалуй, так хорошо она выглядела разве что на собственное шестнадцатилетие, и то лишь потому, что семь лет назад девушка просто была привлекательнее.

Когда Велагина подходила к отелю, в котором ей предстояло работать, позвонил Олег. Извинился, предупредил, что задержится минут на десять, и попросил подождать его в вестибюле.

С первого взгляда отель Марине понравился. Сразу же бросалось в глаза то, что здесь поработал талантливый дизайнер – изысканная и непошлая роскошь завораживала взгляд; чувствовался грамотный подбор кадров – все работники были естественны и приветливы, но без подобострастия, и каждый был занят делом.

Олег появился ровно через десять минут. Он не скрывал, что рад видеть девушку, хотя держался почему-то довольно отчужденно. Еще раз попросил прощения за опоздание и предложил не тянуть с делом. Для начала показал Марине ее будущий кабинет. Это была небольшая, уютная комната с французским окном во всю стену, из которого открывался вид на Неву – при необходимости окно затягивала песочно-золотистая штора, сквозь которую почти не пробивался свет. У окна стоял стол с проекционным блоком компа, напротив него – удобное кресло, чуть дальше у примыкающей к окну стены – кушетка. Кабинет был оснащен великолепной стереосистемой, обеспечивающей объемный звук. Еще одна стена, за столом, была полностью закрыта разделенным на две части – для одежды и для документов и книг – шкафом. Мебель, ковер, стены – все оформлено в мягких песочных тонах, не раздражающих взгляд и успокаивающих сознание.

Потом обсудили условия. Олег готов был платить начинающему психологу сразу же четыре тысячи в месяц, что составляло чуть больше двух зарплат на ее прежнем месте работы. График – тридцать и более часов в неделю, которые можно распределить по собственному выбору на четыре и более дня. Все «более» оставались полностью на усмотрение Марины, главное, соблюсти минимум. Испытательный срок – один месяц, который не пойдет в зачет в случае ее отрицательного решения по его истечении, но будет засчитан, если девушка согласится продолжить работу.

Видя, что Велагина уже практически согласна, Олег познакомил ее с частью персонала – в первую очередь, с управляющим отеля, серьезным молодым человеком, просившим называть его просто Михаил, без отчества, Динарой, полной светловолосой женщиной лет сорока, заведовавшей «девочками», и шестидесятилетней Ириной Витальевной, старшей горничной. Пообщавшись с ними – о возможной работе, о коллективе, в котором ей предстоит трудиться, о клиентах и сотрудниках и, заодно, просто о жизни, Марина все-таки согласилась. Через полчаса они с Олегом подписали предварительный трудовой договор, и Велагина получила работу.

Дальше последовали занявшие почти час подробные инструкции, от которых у девушки пошла голова кругом, и она мысленно сделала себе пометку – перечитать специальную литературу. А потом Олег, глубоко вдохнув и выдохнув, внезапно улыбнулся так, как улыбался при их предыдущей встрече – легко и искренне, – и сказал:

– Ну что же, с делами покончено. Могу я теперь пригласить тебя поужинать со мной?

– Разумеется, можешь, – недоуменно посмотрела на него Марина.

– Тогда я приглашаю, – Черканов улыбнулся уголками губ.

В чешском ресторанчике на Адмиралтейской набережной оказалось очень уютно, хоть и несколько шумновато, но главное – шеф-поваром этого заведения уже десять лет был немолодой чех, до того долго работавший на той же должности в Праге.

– Единственное в Петербурге место, где можно отведать настоящую чешскую кухню, – рассказывал Олег. – Есть еще очень неплохие рестораны, но там не то. Не знаю, как местным поварам это удается, но вкус блюд, что здесь подают, ничуть не отличается от аналогичных блюд, поданных в Праге. Это ресторан для настоящих ценителей чешской кухни.

– А ты – настоящий ценитель? – лукаво уточнила Марина, аккуратно отрезая кусочек свиного окорока и утаскивая его с деревянной доски на тарелку.

– Если честно, то не совсем. Мне больше по душе французская и итальянская кухня, но иногда их изыски надоедают и я иду, к примеру, сюда.

– А я не понимаю французской кухни. Эти лягушачьи лапки и гусиные печенки, крохотные кусочки еды в обрамлении тонких листьев салата на огромных тарелках… зачем это все? Зачем придумывать какие-то непонятные изыски и возводить в ранг национального блюда этих… лягушек? Главное, потом сами ведь обижаются, когда их лягушатниками называют.

Олег рассмеялся, разлил по высоким кружкам темное пиво из пузатой глиняной бутыли.

– В следующий раз пойдем во французский ресторан, если ты не против. Я покажу тебе, что такое настоящая французская кухня.

– Следующий раз? Ты так уверен в том, что он будет?

Черканов пригубил пенный напиток, поставил бокал на стол. Взгляд его стал серьезным.

– Нет. Мы встречаемся с тобой всего лишь второй раз и я уже начинаю бояться, что ты откажешь мне в следующем совместном ужине. Тем более что у тебя на это есть целая куча причин, начиная с того, что я, наверное, слишком развязно себя веду, и заканчивая тем, что у тебя есть гордость, которая мешает тебе спокойно принимать мои подарки и ходить со мной в рестораны, к которым я привык, потому что это все, по твоим меркам, очень дорого. А я… я просто устал ужинать либо в одиночестве, либо с деловыми партнерами. Иногда хочется просто пообщаться с интересным и близким мне человеком, только и всего. При этом я избалован своим статусом, вернее – тем, чего требует этот статус, и совершенно не желаю портить хороший вечер дрянной кухней в дешевой забегаловке.

– У меня складывается такое ощущение, что ты считаешь, будто бы хорошо и приятно отдыхать можно только за большие деньги, – покачала головой Марина.

– Или же дома, – согласился Олег. – Но если я приглашу тебя к себе домой, ты это сможешь правильно понять?

– У меня есть идея получше, – Велагина улыбнулась, пряча за этой улыбкой собственное смущение от осознания: если бы Олег позвал ее к себе домой, она согласилась бы, даже понимая это приглашение неправильно. – И потребует оно от тебя двух вещей: свободного дня и соответствующей одежды.

– Любую нужную одежду я куплю, это не проблема, а вот свободный день… – Он задумался. Потом достал планшет, открыл ежедневник, около минуты листал его, ввел несколько команд. – Хорошо, свободный день тоже есть – следующий четверг. Насколько я помню, в этот день у тебя три пары, с одной из которых ты легко отпросишься, на второй не проверяют посещаемость, а на оставшуюся можно просто забить.

– Ты так хорошо знаешь мое расписание? – смеясь, спросила Марина.

– Я знаю его наизусть, – совершенно серьезно ответил Олег и поднял бокал. – Ну что ж, за твою идею, пусть я ее пока что и не знаю!

Наверное, город сейчас спал. Где-то далеко, за негласной чертой границы, которая разделила жилища людей, имеющих право на существование, и людей, обреченных умереть, спали первые. Вторые не могли позволить себе такой роскоши – спать, когда просыпались и выходили на охоту обитатели трущоб. Хотя бы потому, что они сами были этими охотниками – безжалостными, беспринципными, обреченными.

Где-то неподалеку заливалась отчаянным, срывающимся на визг лаем бродячая псина. Быть может, брехала на проехавший с заглушенными огнями грав, а может, кто-то привязал ее в подвале старого дома на съедение крысам или, возможно, недавно попавший в этот свободный ад человек пытался впервые в жизни убить животное ради собственного пропитания. Через несколько минут собака захлебнулась воем, и на мгновение все стихло, но только на мгновение – потом проступили, ощутились, наполнили мир вокруг все те звуки, которые до того момента перекрывал плачущий лай. Тихий шелест битого камня под подушкой грава, яростная ругань двух подростков, не поделивших бутылку пива, далекий, но все равно очень резкий звук выстрела, протяжный вой, на этот раз человеческий, еще один выстрел – и снова тишина на мгновение.

Зашла за тучу луна, и Стас рискнул поднять голову. Осторожно осмотрелся, прислушался – никого. Тогда он сел на край крыши, в тени, отбрасываемой развалинами мансардного этажа, прислонился спиной к гнилым остаткам некогда огораживавшей край решетки, закурил, прикрывая огонек сигареты ладонью.

Когда жизнь ставит перед тобой цель, которой ты либо достигаешь, либо падаешь на самое дно, оставшись без всего, ты не видишь вокруг себя ничего, кроме этой цели. Каждый вдох, каждую мысль, каждый миг своей жизни посвящаешь ей, рвешься вперед, не думая ни о чем. Потом достигаешь последней черты, прыгаешь вперед, пытаясь ухватить эту цель, как редкую тропическую бабочку за основание крыльев, и внезапно осознаешь, что все позади. Все! Ты достиг цели, ты добился того, к чему стремился и чего желал. И замираешь в растерянности, сжимая бабочку в руке, уже не заботясь о том, чтобы не переломать хрупкие крылышки… Ты не понимаешь, что делать с ней дальше, как с ней дальше жить.

Стас знал, что так бывает, но не подозревал, что так случится с ним. Сначала он не думал, что вернуться окажется настолько сложно, потом – наоборот, не допускал мысли, что Орден примет его вновь, хоть и приложил к тому все усилия. А потом совершенно неожиданно для себя он вновь стал тем, кому доверяла и доверялась небольшая, но сплоченная группа людей, готовых пойти за ним, следовать его идеям. Стас не представлял, как не переломать этой бабочке крылья своим простым незнанием. Несколько дней после памятных шашлыков он провел взаперти в одной из пустовавших комнат детского дома, выходя только на ужин, на котором только молчал над тарелкой, глядя в никуда. В комнате же он занимался четырьмя вещами: курил, работал на выделенном ему ноутбуке, старом, но все еще функционирующем, часами сидел на полу, прижавшись спиной к стене и глядя в одну точку, и еще трижды спал по три-четыре часа каждый раз – больше не получалось почему-то. Он перебирал имеющиеся варианты, изобретал новые, снова перебирал, некоторое, найденное ранее, отбрасывал, перекапывал инфосеть, находил еще что-то, и так по кругу час за часом. К исходу второго дня Стас наконец понял, что подходит не с того конца, и до утра сидел над раскиданными по полу бумагами, исчерканными вдоль и поперек схемами, записями, планами, обведенными и перечеркнутыми вариантами…

Что теперь делать? Не Стасу – Ордену. Так просто решить: будем строить честное и доброе общество, где все будут вежливы друг с другом, все будут заниматься полезным и любимым делом, каждый будет получать от жизни удовольствие, и еще будет, будет, будет… Так просто решить, так сложно понять: каким образом построить этот рай на Терре? Детские дома, работа с подрастающим поколением, благотворительно-просветительские вечера, и все такое прочее – это очень хорошо, это прекрасно, но как же этого мало! Для самого начала – да, подходило идеально: проверить свои силы и убеждения, отсеять непригодных, утвердиться в правильности принятого решения, увидеть воочию результаты работы. К сожалению, для дальнейшего развития Ордена это даже не основа – это исключительно опыт, и не более. Нужно что-то другое. Но что?

Нужна возможность что-то менять. Кто они такие, аарн из Ордена на Терре? Никто. Студенты, начинающие психологи, юристы, врачи, пиарщики, айтишники, пока что способные только заработать себе на жизнь и помочь одновременно с тем сотне детишек в детском доме. Но разве от них зависит хоть что-то, что могло бы изменить жизнь миллионов людей? Конечно же, нет. Они не в силах даже повлиять на утверждаемые прямо сейчас, в эту самую минуту законопроекты, которые уже через месяц станут полновесными законами, приказывающими, к примеру, убивать стариков, неспособных оплатить свое право на жизнь, или инвалидов, невзирая на то что некоторые из этих инвалидов потеряли здоровье на службе своей стране.

Нужна власть. Идти в политику? Заманчивый был бы вариант, будь Стас готов рисковать кем-либо из аарн. Он нашел немало информации по этому поводу: полные идей, энтузиазма, сил и желания что-то изменить молодые люди собирали свои партии, находили сторонников и финансирование, представляли проекты, начинали их реализовывать, получали голоса на выборах, даже проходили в городской Совет. Но всегда все заканчивалось по одному из обкатанных за несколько десятков лет сценарию: либо, почувствовав вкус власти, руководство партии постепенно скатывалось до уровня своих коллег, становясь очередным куском политической помойки, грызущейся за каждый кусочек бюджета страны, за каждый рычаг влияния, за каждую возможность ухватить себе еще немножко власти и денег, либо же партия быстро и незаметно исчезала с политического горизонта, оставив в память о себе только заголовки в нескольких газетах – «трагически погиб», «несчастный случай», «скончался от болезни», – ну, или же вдруг всплывала какая-то кошмарная и шокирующая «правда» о руководителях партии, которые внезапно оказывались педофилами, убийцами, террористами. Нет, Стас совершенно не хотел подвергать своих людей такой опасности и такому соблазну. Быть может, сам он и пошел бы, но человек без прошлого – слишком лакомая добыча для конкурентов и слишком плохая рекомендация для молодой политической партии. Нужно что-то другое.

Еще один вариант приобретения достаточной власти – деньги, причем большие деньги. Даже не приказ, всего лишь просьба директора Санкт-Петербургской Строительной Компании зачастую весила не меньше требования лидера небольшой политической партии, а уж прямо высказанное желание главы корпорации «Россия» – в которую, к слову, входила и СПСК – могло быть приравненным к приказу министра. Но такие деньги не заработать честным трудом… вернее, заработать-то можно, если тщательно изучить все, касающееся управления и рационализации производства, выбрать перспективную отрасль, найти действительно хороших специалистов, грамотно выстроить имидж и политику компании, вовремя найти покровителей и вовремя от них избавиться, а главное – иметь солидный стартовый капитал. Который, опять-таки, можно заработать честным трудом, но за много лет отказа от всех радостей жизни. Сам Стас на это готов был пойти, но считал себя не вправе приказывать следовать его примеру остальных. Кроме того, теряемого на зарабатывание этого стартового капитала времени было очень жаль. Нет, и это не подходит. Нужно найти другой способ получить власть… или же другой подход к добыванию стартового капитала.

Еще три дня Стас искал, как молодой, здоровый и крепкий молодой человек, не имеющий специального образования, но готовый учиться и работать в любых условиях, может заработать за несколько лет большие деньги легальным способом. И на четвертый день он нашел. Нашел – и тут же столкнулся с очередным непреодолимым препятствием. На этот раз – в лице непосредственно Ордена, который черта с два отпустит вновь обретенного «Командора» на два с половиной года неизвестно куда. Или не таким уж и непреодолимым? Да к черту! Это нужно уже не Стасу, это нужно Ордену! Узнают тогда, когда уже поздно будет что-то менять. Так лучше всего.

Приняв решение, Ветровский почувствовал себя так, будто бы до сих пор у него на шее висела чугунная гиря, а теперь кто-то вдруг взял и снял ее. Он прекратил свое добровольное отшельничество. В конце концов, оставалось не так много времени и его требовалось потратить с максимальным КПД. И прежде всего – связаться с Костой. Тогда, весной семьдесят третьего, крылатый сказал, что, когда Стас вернется, он сам его найдет, однако молодой человек приехал в Питер больше половины месяца назад, а Коста так и не появился. Конечно, за два с половиной года могло случиться все, что угодно, но Стас гнал от себя эти мысли, пока не сообразил, что за эти самые две недели он почти не показывался нигде, проведя несколько дней у Алфеева, а потом неделю с лишним безвылазно просидев в своей комнате в детдоме. Посмеявшись над собой, Ветровский отправился в город. Несколько часов бродил по улицам и проспектам, набережным и мостам, иногда останавливаясь у памятных мест, потом, подустав, сел в метропоезд, заснул, вышел на конечной станции…

И с высоты станции увидел незримую границу между Питером и трущобами. Поезд улетел обратно в сторону центра, а Стас все стоял у металлического поручня и сквозь бронированное стекло смотрел в мир, когда-то давно, кажется, в прошлой жизни, бывший и его миром.

Хотелось курить, и молодой человек направился к лифтам, потом передумал и спустился по лестнице – медленно, словно борясь с самим собой за каждый сделанный шаг. Спустя десять минут он был уже на улице, вдыхал густой, пропитанный запахами газа и гари туман, подставлял голову мелкому, грязному дождику и всем собою ощущал сжимающиеся объятия ностальгии…

Он опомнился лишь тогда, когда старые, обшарпанные, местами покосившиеся, но все-таки еще жилые дома остались позади, а перед ним, за серой полосой бывшей автомагистрали, мрачно громоздились руины заброшенного завода, словно бы предупреждающие всем своим видом – не ходи сюда, чужак, тебе здесь не рады! Стас замер, пытаясь вспомнить, что он знал когда-то про зону этого завода, а в следующее мгновение прожектор полицейского флаера ударил по глазам, ослепляя, и из динамика прогремело:

– Стоять! Руки за голову, не двигаться!

Инстинкты сработали прежде, чем Ветровский вспомнил, что он – законопослушный гражданин, имеющий чип и пластиковую карточку, удостоверяющую личность, и максимум, что ему грозит – несколько неприятных минут, пока полицейские не проверят его документы. Все это он осознавал, уже бросившись зигзагом через полосу автомагистрали. Ударила по асфальту пуля, за ней еще одна, распорол воздух выпущенный из плазмера заряд, а Стек уже распластался в прыжке, отчаянно надеясь, что сейчас его не зацепят. Через секунду он приземлился, больно ударившись плечом, перекатился через голову, замер за вывороченным из земли огромным обломком бетона, вжался в серую пыль, пытаясь слиться с ней. Он помнил, что пограничные полицейские патрули никогда не искали тех, кто ломился в трущобы, гораздо больше уделяя внимание тем, кто пытался из трущоб выйти.

Спустя несколько минут свет погас, зашуршали обломки асфальта под подушкой патрульного грава, но Стек выждал для верности еще почти четверть часа и только потом рискнул осторожно высунуться.

Полицейские и правда ушли, но возвращаться в «цивилизованную» часть здесь было слишком рискованно: одно дело – заблудившийся гражданин, просящий у стражей порядка помощи и охотно предъявляющий к досмотру чип, карточку, вещи, и совсем другое – когда такой удивительно сговорчивый гражданин вылезает из трущоб ровно там, где с полчаса назад скрылся некий человек, оказавший сопротивление полицейским. Значит, придется провести несколько часов здесь и желательно за это время пройти к месту дежурства какого-нибудь другого патруля.

Выключив тихо игравшую в аудиосенсорах музыку – не то место, чтобы позволять собственному слуху отвлекаться на что-либо, – Стек проверил карманы. Ничего, способного послужить оружием в случае возникновения конфликта, не нашлось, только документы, сигареты и мобил, который был тут же отключен и убран во внутренний карман куртки. Ну что ж… придется ориентироваться по ситуации. В конце концов, нарываться на драку в любом случае не входило в его планы.

Внимательно оглядываясь по сторонам, Стек направился в глубь Свободного города – в этом районе граница трущоб делала изгиб вдоль автомагистрали, и проще было пройти насквозь, чем прятаться от прожекторов полиции у самого шоссе.

Минут пятнадцать он шел быстрым, но экономным шагом, каждую секунду ожидая нападения или какого-нибудь другого подвоха, но время шло, а Свободный город вокруг оставался спокоен. Немного расслабившись, Стас перестал следить за дорогой, частью себя отдавшись воспоминаниям. Где-то здесь он познакомился с Сивым и Тайгером, а вот за тем перевернутым автобусом они с Ниндзей – кстати, интересно, как там она? – прятались от банды Кривого… Трущобы не менялись, оставаясь такими же, как и прежде, и сейчас молодой человек совершенно не ощущал, что прошли долгие пять лет, наполненные событиями, всякий раз менявшими его жизнь. Вениамин Андреевич, отказ от наркотиков, поступление в институт, первые друзья и первые «мирные» враги, первая женщина и ее смерть, почти стершиеся из памяти, но почему-то воспрянувшие сейчас… Гибель приемного отца, боль и ненависть, поддержка соорденцев, первый благотворительный вечер, первая улыбка замкнутого, озлобленного детдомовца, Катя Годзальская и портрет крылатого убийцы, «самоубийство» хорошего парня Кирилла Бекасова, похороны и знакомство с Лешей, сумасшедшая мгновенная схватка у фонтана, лето, наполненное страхом и заботой о едва не сходящем с ума друге, долгая и спокойная осень, холодная зима и ударившая в спину неожиданным арестом и жутким обвинением весна… Суд, трагедия, случившаяся с Аликом по его вине, визит Канорова, ссора, появление Леши на суде – удар, выбивающий почву из-под ног куда надежнее нависших обвинений. Корпорация, первое убийство и первое наказание, принятое за миг до того, как он готов был сдаться, решение не сдаваться никогда, зарождающаяся дружба с Игорем, побег, весенний лес, деревня…

Стек тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Да, прошло пять лет, и он снова здесь – но на сей раз как случайный гость, и он не позволит трущобам вновь пустить корни в его душе. Свобода этого города – не его свобода и никогда не станет таковой.

Вышедшая из-за туч луна высветила контуры почти что целого здания – ни о чем не думая, Стек вошел в разверстую пасть скалящегося обломками лестницы дверного проема, осторожно и беззвучно ступая, поднялся на крышу. В последний момент сообразил, что яркий свет ночного солнца делает его идеальной мишенью, привлекающей к себе слишком много ненужного внимания, отступил в тень, пригибаясь к покрытому толстым слоем пыли бетонному полу. Наконец почти полная луна вновь скрылась за облаком, похоже – надолго. Стек поднял голову, осторожно осмотрелся, прислушался – никого. Тогда он сел на край крыши, в тени, отбрасываемой развалинами мансардного этажа, прислонился спиной к гнилым остаткам некогда огораживавшей край решетки, закурил, прикрывая огонек сигареты ладонью.

Принятое решение не давало покоя. Сможет ли он, справится ли? Слишком сложно, слишком опасно, а ведь ставка в этой игре – ни много ни мало, его собственная жизнь. Но другого варианта нет. И пусть слишком много «против», слишком мало «за» – но эти немногочисленные «за» с лихвой перевешивают десятки «против». Значит, так и будет. Главное – правильно подготовить себя.

Занятый своими мыслями, Стек не заметил приближающуюся опасность. Только тогда, когда отступать было уже поздно, он расслышал чужое дыхание, скрип обломков бетона под толстыми подошвами тяжелых ботинок, почуял запах жажды наживы. Вскочил, резко оборачиваясь.

В лишенном двери проеме стояли четверо. Совсем юные, даже старшему не исполнилось и шестнадцати, но уже превратившиеся в шакалов, пусть и трусливых, но хитрых и злых.

Стас, наверное, попытался бы решить дело миром, даже зная, что шансов нет. Стек не раздумывал – шакалы трусливы и сильны лишь тогда, когда нападают скопом, когда чувствуют за собой существенный перевес. Они способны выйти впятером против одного, но даже один может дать им отпор, если покажет собственную силу и не проявит страха. Стек сам едва не стал одним из таких шакалов, он знал их повадки и их слабости, и потому Стек бросился вперед.

Неожиданность – первый козырь. Шакалы ждали, что жертва будет бояться, они были готовы, что жертва попытается оказать сопротивление, но скорее станет просить о пощаде, но шакалы даже не допускали мысли, что жертва оскалится, демонстрируя клыки охотника, и нападет первой, на полную используя фактор внезапности.

Парень, стоявший ближе всех, получил первый удар – не мудрствуя, Стек пробил в пах и тут же обернулся к следующему. Перехватил правую кисть, сжал, выворачивая – неправильно удерживаемый нож со звоном упал на бетон, а Стек уже дожимал, вынуждая противника продолжать начатое движение. Осталось только подставить колено, и второй шакал упал в пыль, взвыв от боли в вывернутом запястье. Свистнула цепь, рассекая воздух в опасной близости от лица Стека, он пригнулся, мазнув рукой по полу, отпрыгнул в сторону, вновь наклонился, сгребая горсть пыли и каменного крошева, не глядя, швырнул в глаза противнику…

Им хватило. Четвертый не стал даже пытаться нападать – матерясь, ринулся к лестнице, оступился, покатился по ступенькам, не прекращая орать, за ним бросился обладатель цепи, пытаясь на бегу выцарапать из глаз песок, согнувшись, уковылял самый первый, а второму пришлось задать ускорение пинком. Не прошло и минуты, как Стек снова остался на крыше один.

– Терпимо, – прозвучал знакомый голос. – Но будь они самую малость смелее – ты бы не вышел из трущоб.

Вновь вышедшая луна бледными всполохами заиграла на поверхности стальных перьев. Коста стоял у края крыши, белесый свет высвечивал контуры чуть разведенных крыльев, окрашивал сединой падающие на грудь пряди темных волос.

Стек не смог сдержать ликующей улыбки. Он не понимал, когда слепая, не рассуждающая ненависть превратилась во что-то вроде симпатии или даже дружеской привязанности, да и не хотел понимать.

– Я рад тебя видеть, – искренне сказал он.

Крылатый чуть склонил голову набок, окинул визави пристальным взглядом.

– Взаимно. Я знал, что ты вернешься.

– А я в какой-то момент думал, что не вернусь.

– Такие, как ты, всегда возвращаются. Если выживают. А ты должен был выжить, – сказал Коста и тут же, без перехода, спросил: – Что будешь делать дальше?

– То же, что и раньше – строить Орден, – пожал плечами Стек. – Только по-другому. И мне нужна твоя помощь.

– В чем?

– Во-первых, я не знаю, как и где искать моих бывших сокамерников.

– Вот номера их мобилов и адреса электронной почты, – он протянул сложенный в несколько раз листок бумаги. – Это не проблема. Что еще?

Стек поблагодарил, спрятал листок в карман. Замялся, пытаясь сформулировать свою просьбу так, чтобы крылатый одновременно и понял его правильно, и при этом не стал бы отговаривать. Достал очередную сигарету, щелкнул зажигалкой. Попросить, не рассказывая, зачем – не представлялось возможным. Придется объяснять, причем с начала.

– Чтобы выжить в этом мире и получить возможность реально что-то менять, необходима власть. А власть – это либо политика, либо деньги. Есть еще множество побочных вариантов, но все они проистекают от одного из первых двух. Я не хочу рисковать своими, вынуждая их лезть в политику. Так что Ордену нужны деньги, и деньги немалые. Причем не через двадцать лет, а в ближайшие года три хотя бы. Я нашел один вариант, но… без должной подготовки мне не то что не заработать, но даже и не выжить.

– Рассказывай, – спокойно сказал Коста. Темные глаза внимательно наблюдали за собеседником, не оставляя без внимания ни единого жеста, ни одной отображающейся на лице эмоции.

Собравшись с силами, Стек начал рассказывать. С самого начала, не упуская ни одной мало-мальски важной подробности, ни одного из обдуманных и отвергнутых вариантов. По мере его рассказа взгляд крылатого, обычно спокойный и даже несколько отрешенный, становился все тяжелее, а бесстрастное лицо – мрачнее.

– Ты понимаешь, на что подписываешься? – негромко спросил он, когда Стек наконец замолчал.

– Да, – кивнул парень, в очередной раз прикуривая.

Он не успел даже заметить движения – крыло ударило по кисти, выбивая сигарету.

– Самонадеянный маленький идиот, – холодно, чеканя слова, проговорил Коста. – Ты даже в страшном сне себе не смог бы этого представить. Ты знаешь, каково смотреть в глаза смерти даже не каждый день – каждую секунду? Знаешь, как кричит раненый человек, которого ты не смог убить одним ударом и теперь должен добивать? Знаешь, как воняет дерьмом от распоротого живота?

С каждым «знаешь» он делал шаг, приближаясь к Стеку, с каждым «знаешь» в его глазах вспыхивали кажущиеся дьявольскими искры, с каждым «знаешь» сердце пропускало один удар, но в то же время с каждым «знаешь» росла решимость юноши поступить именно так, как он решил.

– Мне сложно однозначно ответить на твой вопрос, – сказал он, с трудом удерживаясь, чтобы не отвести взгляд. – Я знаю, каково смотреть в глаза смерти, пусть даже и не каждую секунду. Я знаю, как кричит человек, получивший очередь из автомата в живот, и знаю, как становится страшно, когда после сухого щелчка он замолкает – навсегда, потому что полицейским надоело слушать его вой. А этот человек – он был не врагом, и даже не каким-то абстрактным парнем, он был моим близким приятелем. Я не знаю, как воняет от распоротых кишок, но зато я знаю, как остаться человеком, будучи погребенным по самые уши в выгребной яме. Я многого не знаю, очень многого, и я это понимаю. Но не надо считать меня тепличным растением, беззаботным студентом или кем там еще. Я знаю, что я представить себе не могу всего того, о чем ты говоришь, – в том ракурсе, о котором ты говоришь. Потому я и прошу тебя о помощи.

Его голос, срывающийся в начале речи, к концу ее окреп и приобрел странно сочетающуюся со стальной уверенностью горячность.

Коста отступил.

– Неужели ты хочешь стать такой же тварью, как я? – тихо, спокойно спросил он. Но Стек прекрасно чувствовал горечь за этим напускным спокойствием.

– Я гордился бы, если мог стать таким, какой ты сейчас, – уверенно ответил молодой человек. – Что бы там ни было в прошлом…

– Если ты хочешь, чтобы я тебе помог – ни слова о моем прошлом, – оборвал его крылатый. – Я не желаю слышать об этом от тебя и не желаю помнить, что ты это знаешь.

– Как скажешь.

– Теперь о деле. То, что ты придумал, – бред. У тебя нет ни подготовки, ни времени на нее, ни связей. Тебя просто пустят на мясо. Запомни это хорошенько и поищи другие варианты. Если же не найдешь… Послезавтра к тебе придет курьер, принесет пакет. В пакете будет чип. Изучи информацию, прочитай все, просмотри видео. Подумай еще десять раз. Если не хватит ума передумать – приходи в понедельник к семи утра по адресу, который найдешь на том же чипе. Я буду ждать тебя ровно пять минут.

Стек хотел сказать «спасибо», но не успел – резко развернувшись, Коста шагнул с крыши семиэтажного дома, в падении расправляя крылья и исчезая в ночной тьме.

Ему всегда нравились именно такие женщины: уверенные, властные, циничные, представления не имеющие о всяческих сантиментах, свойственных обычным самкам человека. Он ненавидел мамаш с детьми, способных говорить только о своей ненаглядной крошке, визжащей из коляски, ненавидел гламурных дур, часами треплющихся о косметике и клубах, ненавидел уродливых недотрог в очках, сутками зубрящих свои конспектики, ненавидел заносчивых «золотых» девочек с папиными деньгами, ненавидел шумных и крикливых «пацанок», корчащих из себя не пойми что… словом, он ненавидел женщин – за исключением некоторых. Таких, как, например, та, что сидела сейчас напротив него. Безжалостная, умная, уверенная стерва. Власть, деньги, достижение цели – вот и все, что ее интересует.

– Вот список препаратов, которые мы можем предложить по обоим пунктам нашей договоренности. В таблице вы найдете основную информацию: название, описание, тип воздействия, скорость действия, стоимость, время изготовления партии.

Холеные руки, аккуратный неброский макияж, платиновое кольцо с рубинами – смотрится просто и элегантно, стоит примерно столько же, сколько новый флаер не самой дешевой марки.

– В данный момент меня интересуют долговременные препараты. Мне нужны подробности.

– Технические или общие?

– Общие. Я очень поверхностно разбираюсь в химии и медицине, этими деталями будут заниматься другие люди.

– Хорошо. Есть три варианта, для удобства мы означили их «альфа», «бета» и «гамма». Альфа – самое сильное и надежное средство: принявший его однажды пациент получает гарантию результата. Сам результат достигается примерно через пять суток. Бета – сложнее, необходим прием в течение нескольких дней – в случае единовременного принятия всей дозы высока вероятность немедленного летального исхода. Результат – спустя месяц. Гамма, на мой взгляд, лучший из вариантов. Достаточно одного приема минимальной дозы препарата, чтобы обеспечить результат.

– Достижение результата?

– По-разному. От недели до двух месяцев, в зависимости от изначального состояния организма. Пациент, имеющий проблемы с сердцем, язву желудка и больные почки, достигнет…

– Черт, да говорите же вы нормально! – не выдержала Кира. – Вы знаете, о чем речь, я знаю, о чем речь, так зачем нужны эти «пациенты», «результаты» и прочее?

– Как скажете. Человек, имеющий проблемы с сердцем, язву желудка и больные почки, получит осложнения на весь комплекс в течение недели, умрет примерно на десятый день. Причина смерти будет совершенно естественной. Полностью здоровый человек в течение месяца заработает тахикардию и аритмию, а также сильнейшую гипертонию, носящую приступообразный характер: в спокойном состоянии тонометр покажет идеальное давление, но при малейшем эмоциональном напряжении давление подскочит до двухсот. Еще от силы месяц – и гипертонический криз, сердечный приступ, труп.

– А как будут выглядеть смерти от первых двух ядов?

– Альфа – инфаркт. Причину смерти от беты установить невозможно – выглядит как беспричинная остановка сердца. После гибели мозга остатки яда распадаются в организме в течение пяти часов.

– Хорошо. Мне нужна подробная документация на все три типа, а также образцы. Окончательный ответ я дам через две недели, сейчас же предварительно могу сказать, что в случае положительного решения мы отдадим предпочтение бете – гамма хороша, но слишком дорога, ее мы тоже приобретем, но в меньшем количестве, как и альфу.

– Все требуемое вам доставят завтра же.

– Хорошо, – в который раз сказала Кира. – Теперь о препарате для эвтаназии. Я посмотрела ваш список – думаю, мы остановимся на четвертом варианте.

– Если вас это интересует, первый и третий не менее надежны, но гораздо более дешевы.

– Это так. Но они не мгновенны и достаточно болезненны.

– Четвертый тоже действует не мгновенно.

– Да, он действует усыпляюще, а сердце останавливается уже у спящего человека.

– Как и в первом варианте.

– Первый вызывает весьма болезненные судороги.

– И что?

– Только то, что нам совершенно ни к чему мучить людей, когда мы можем просто безболезненно их усыпить, – раздраженно сказала Кира.

– Ради этого вы готовы потратить лишний миллион? Это же… это же всего лишь старики и инвалиды, бесполезные, ненужные, неспособные даже оправдать свое существование!

Пражски посмотрела собеседнику в глаза. Надо же, он и в самом деле не понимал…

– Я сказала: в качестве препарата для эвтаназии мы будем использовать четвертый вариант – трамидол. Решения здесь принимаю я, вы их только выполняете.

– Но компания потеряет большие деньги на изготовлении этого препарата в нужном количестве…

– Во-первых, «не потеряет», а «не заработает». Во-вторых, повторяю – решения здесь принимаю я. Если вы настаиваете на своей правоте, я могу немедленно, не выходя из этого кабинета, позвонить господину Пражски, и он подтвердит мое решение. Правда, заодно он может подтвердить и ваше увольнение, а если учитывать то, чем вы здесь занимались, это будет увольнение не только с работы, но и из мира живых. Я доступно объясняю?

– Вполне. Простите мою резкость, я всего лишь пекся об интересах нашей компании. Значит, завтра я запускаю в производство трамидол?

– Да. Для начала – десять тысяч ампул.

– Как скажете. Документация на яды долгого действия будет у вас завтра.

– Хорошо. Удачи.

Он проводил ее полным бессильной злости взглядом. И эта такая же, как они все… людей ей жалко! А денег не жалко? Одно слово – стерва!

– Что-то случилось? – И как она каждый раз ухитряется угадывать?

– Можно и так сказать.

– Не хочешь об этом говорить? – плавно поднялась со стула, подошла, обняла за плечи… да, так было гораздо спокойнее. Странное ощущение окружающей его защиты, нелепое и глупое, но от того не менее надежное.

– Не знаю. Не хочу об этом думать.

– Но само думается?

– Да.

– Может быть, расскажешь? Иногда помогает…

Он глубоко вдохнул, запрокинул голову, собираясь с мыслями и формулируя.

– Есть один человек. Еще совсем молодой парень. Он хочет изменить мир. Изменить кардинально, полностью. Научить людей доброте, взаимопомощи и взаимоуважению, стремлению и самосовершенствованию. Причем так, чтобы такое мировоззрение стало нормой для всех.

– Как Кирилл?

– Примерно, хотя все же несколько иначе. Так вот, этому молодому человеку нужны деньги. Довольно большие деньги. Он хочет создать корпорацию, чтобы приобрести власть, которая даст ему возможность что-либо менять на глобальном уровне.

– И он попросил деньги у тебя?

– Нет. Он понимает, что я откажу. В этой жизни никогда нельзя принимать подачки. Особенно, если ты преследуешь высокие цели. Легко доставшееся – не ценится, понимаешь? Если я дам ему пару сотен тысяч – это будет неправильно, хотя я могу. Но он хочет добиться всего сам, и это правильно.

– И в чем проблема?

– В том, что есть только один вариант более-менее быстро заработать такие деньги, не связываясь при этом с наркотиками, торговлей людьми или, к примеру, органами и всей прочей грязью. Нет, есть и другие варианты, но они ему недоступны. Для игры на бирже нужно быть финансовым гением, чтобы заработать требуемую сумму в краткие сроки. Для того чтобы изобрести что-то, на чем можно хорошо заработать, нужно быть гением-изобретателем, и так далее. Он не обладает какими-либо особенными талантами. Многому может научиться, но все упирается во время, которым он не располагает в нужном количестве.

– А тот единственный вариант…

– Тяжелейшая учеба. Потом – ежечасная смертельная опасность на протяжении пары лет. Жизнь, калечащая психику, тело и душу. Калечащая неотвратимо и необратимо. У него есть шанс справиться, он действительно сильный, хоть сам этого не осознает в полной мере. Несмотря на условия, в которых он жил, – он все еще остается чистым. Понимаешь? Он убивал, но только защищая свою жизнь и жизнь тех, кто был ему дорог. Трущобы, потери, тюрьма – все это не сломало его, только закалило. И он остался чистым. Там же… Боюсь, там запачкается даже он.

– Ты играешь в этом какую-то роль?

– Самую непосредственную. Именно я отправлю его туда, где он сможет действительно чего-то добиться, выжить, заработать деньги. Если пойдет сам – его пустят на мясо, только и всего. Я натаскаю его, обучу, чему смогу. Натренирую хотя бы до среднего уровня. Дам шанс выжить. Но только выжить! Я не могу дать ничего, что помогло бы ему остаться человеком.

– Отказаться ты не можешь, да?

– Он упрямый. Помнишь, как он меня преследовал?

– Подожди, ты о…

– Да, именно. Я о Стасе Ветровском.

– Но его же посадили два или три года назад…

– Два с половиной. Полтора года назад он бежал.

– Когда был массовый побег, о котором по всей интерсети трубили?

– Да. Его организовал я.

Она поперхнулась чаем, изумленно распахнула глаза.

– Интересно, чего я еще о тебе не знаю?..

– Ты знаешь все самое главное. Остальное – мелочи.

– Ничего себе, мелочи… Ладно, не будем об этом. Вернемся к Ветровскому.

– Хорошо. Так вот, он упрямый. Откажу я – он полезет сам. Закончится такая самодеятельность плачевно.

– Тогда я не понимаю, что тебя терзает.

– То, что я своими руками бросаю его в ад.

– Нет, не путай! – отбросив волосы за спину, она забралась к нему на колени, обняла за шею одной рукой. – В ад он кидается сам. Добровольно и осознанно… ну, почти осознанно. Ты же даешь ему шанс выжить в этом аду.

– Лучше бы я смог его отговорить. Лучше потерять десяток лет жизни, чем всю жизнь целиком.

– Но ты не можешь его отговорить. Так сделай то, что можешь, раз хочешь ему помочь!

– Сделаю. Если он не передумает. Утром все должно решиться. Он наверняка уже ознакомился с информацией, которую я ему передал, и наверняка определился, готов он на это или нет. Через шесть часов мы встретимся… или не встретимся. И видит Создатель, я бы предпочел, чтобы мы не встретились!

– А чему ты будешь его учить?

– Всему. Рукопашный бой, стрельба, психологическое давление, экстремальные техники допроса, выживание в любых условиях… всему, что знаю сам. Всему, что можно делать, имея человеческое тело – я в любом случае не научу его регенерации, к примеру. Еще управление собственной энергией, если он потянет.

– Если ты будешь учить его тому же рукопашному бою, то ты можешь заставить его передумать… – задумчиво протянула она, осторожно разбирая спутавшуюся прядь волос.

– Не уверен. Но я попробую.

– Только не перегни палку. Я уверена, ты быстро поймешь, способен он пройти через то, про что ты говоришь, и остаться человеком, или нет. Если способен – то нужно ли ему мешать?

– Я в любом случае не буду ему мешать. Я должен ему помочь, не более.

– Должен?

– Да. Разве ты забыла, что я убил его приемного отца? – спросил он жестко.

Она опустила голову.

– Нет. Я никогда не забываю о том, кто ты, что ты делаешь и что ты сделал. Но это не отменяет того, что я…

Он накрыл ее губы своими, в тысячный раз ловя признание.

Дождь упрямо боролся со снегом за право существовать. Уже вторую неделю Петербург просыпался под невесомой моросью, обедал под аккомпанемент ливня, разъезжался по домам под недовольное шлепанье мокрого снега, а засыпал под мягкий беззвучный снегопад, чтобы утром снова проснуться под дождем. Иногда периодичность менялась, но борьба оставалась неизменной – ноябрь не желал сдавать позиции подступающему декабрю, зима не хотела давать осени лишние дни жизни.

Грея замерзшие пальцы о кружку, полную крепкого горячего чая, Марина невидяще смотрела в окно, на кружащиеся в замысловатом танце снежинки. Ей было жаль их хрупкой красоты, обреченной на слякотную смерть под ногами безразличных прохожих, ей было жаль замерзающего, но до последнего сражающегося с неизбежной льдистостью дождя. А больше всего ей было жаль себя, вынужденную сейчас покидать кабинет и идти через слякоть к остановке корпоративного рейсового флаера, каждый час курсирующего между ближайшей метростанцией и отелем. В кабинете было сухо и тепло, а пальцы мерзли просто по привычке, на улице же холодно, сыро, промозгло, и именно сегодня почему-то страшно одиноко. Хотелось позвонить Олегу, попросить его сегодня позвать ее ужинать или даже просто заехать в магазин и купить продукты – она сама сумеет приготовить что-нибудь интересное и вкусное на его обустроенной по последнему слову техники кухне. Потом можно будет ужинать при свечах в гостиной, задернув предварительно шторы, а после еды – постоять у окна с горячим глинтвейном, смотреть, как умирают в лужах льдинки, и греть себя знанием о том, что как бы ни старался дождь – снежинки выстоят, победят и укутают город белоснежным покрывалом. И снова грустить о дожде, зная, что не пройдет и полугода, как он вернется и наполнит город своей ликующей песней весны. Грустить, зная, что все поправимо, – это немножко больно, но вселяет надежду.

А после можно будет, закутавшись в один на двоих огромный плед, сидеть перед занимающим полкомнаты голографическим экраном и смотреть какой-нибудь из любимых ими обоими фильмов. Когда же фильм закончится, спохватиться, что через пять часов надо вставать, со смехом выпутываться из пледа, наперегонки бежать в душ, смеяться на возмущенный крик – душевых кабин в квартире целых две, но им достаточно и одной, вполне достаточно. Вытирать друг друга большими махровыми полотенцами, целоваться – нежно, нежадно, цепляться за пальцы по пути к кровати, падать на мягкий матрас, споря, кто будет спать у стенки, строить планы по покупке круглой кровати, которую можно будет поставить посреди комнаты, проваливаться в сон, в последний миг спрашивая друг друга «ты поставила будильник? Нет, это ты должен был поставить!», искать на ощупь хоть один мобил на тумбочке, и засыпать уже всерьез, до самого утра, даже во сне пытаясь не выпустить пальцы… сказать бы – «чужие», да только какие же они на самом деле чужие?

Чай в кружке неумолимо остывал, стрелка часов приближалась к одиннадцати, и последний рейсовый флаер отправлялся буквально через пятнадцать минут. Тяжело вздохнув, Марина поставила кружку на стол, задернула штору, приласкав взглядом алеющий на подоконнике букет оранжерейных тюльпанов. Мелкие капельки воды алмазной крошкой покрывали багряные лепестки весенних цветов, искусственно призванных жить и умереть в безжалостной войне на уничтожение между снегом и дождем…

– Да что со мной сегодня такое? – прошептала девушка, до боли прикусывая губу.

Что такое, что такое… обыкновенная осенняя депрессия, просто смягченная наладившейся внезапно личной жизнью. Что же еще.

Хорошо быть психологом – всегда можешь определить, почему находишься в том или ином состоянии. Плохо быть психологом – при желании найдешь у себя все что угодно, начиная от маниакально-депрессивного психоза и заканчивая обострением шизофрении. А хуже всего быть молодым и не очень опытным психологом, когда еще плохо различаешь грань между первым и вторым и, пытаясь диагностировать депрессию, вдруг находишь шизофрению.

Вернуть бы сентябрь…Золото и багрянец, листопады и лесные зеркала, серая змея пустынной трассы и шутки про марш-бросок до станции, и неподдельная радость при виде остановившегося грузовика выпуска года этак сорокового, и веселое сочувствие пожилого водителя-грузина, и щедро предложенная им небольшая фляжка коньяка, жгущего горло и разливающего по венам сладкий жар… Ловкие пальцы Олега, «случайно» роняющие между сиденьями пятисотенную купюру, и радость за него, сегодняшнего, начинающего понимать – еще вчерашний Олег попытался бы расплатиться за сделанное для них доброе дело, только огорчив водителя, а сегодняшний еще не научился благодарить улыбкой, но зато уже умел оставить свою благодарность незаметно… Подлетающая к станции за мгновение до того, как разверзлось небо, «стрелка», попытки отряхнуть прилипшие к перепачканной смолой куртке листья в тамбуре, игра в «города» и быстро вскакивающий с заговорщическим шепотом «Контра!» Олег, и бег под проливным дождем вдоль вагонов, закрывающиеся перед носом автоматические двери, и дикий, во все горло, хохот, и скидывание ненужных капюшонов – зачем прятаться от дождя, когда дождь уже внутри, осенний, но все еще полный жизни и силы! Растворимый кофе в жестяной банке и метания по всему вокзалу в поисках расписания, и сумасшедший бег к станции, и двери «стрелки», закрывающиеся за спинами, и смех чуть ли не до колик при виде входящих в тамбур контролеров, и с трудом набранная по карманам мелочь… Наконец, город, попытка зайти в кофейню неподалеку от вокзала, грубо оборванная верзилой-охранником, настороженным мокро-потрепанным видом посетителей, и едва не испорченное им настроение, и полное неясной надежды и усталости «может, ко мне?», и дрожащее, но все равно смеющееся «куда угодно, где есть горячий чай», и округлившиеся глаза того самого охранника, когда выставленная им парочка погрузилась в такси-флаер, помахав на прощание рукой… И первое знакомство с навороченной душевой кабинкой, и с третьей попытки полившаяся из душа вода, холодная, холоднее, чем дождь, и прибежавший на вопль Олег, и трогательное смущение на его лице, и нежелание отпускать, нежелание расставаться даже на несколько минут, и никакого секса – только нежность и ласка, и объятия, согревающие не хуже текущей с потолка огромной кабины воды… Запах гари с кухни, непривычная брань Олега, совместное торжественное провожание невинно сожженной курицы в мусоропровод, звонок в пиццерию и шутливая ругань: «Каприччозу! Нет, гавайскую! Я не могу больше видеть курицу! А я не хочу грибы! Черт, о чем мы говорим? Девушка, нам, пожалуйста, «Каприччозу», гавайскую, и давайте еще ту, которая «Четыре сыра», пожалуйста». И, наверное, первый в жизни звонок Олега секретарю: «Отмените утренние встречи, я буду свободен только после обеда».

Утром было холодно и дождливо, Олег прятал глаза, пока Марина не спросила напрямую: «Ты жалеешь?» Он молчал, долго молчал, пил кофе, думал и сказал: «Нет». И они снова целовались, а потом Олег отвез ее в институт, а когда она собиралась выйти из флаера, попросил подождать минутку, достал из бумажника полторы тысячи евро и сказал, что эту сумму он потратил бы вчера, если бы они развлекались в городе, а поскольку Марина убедила его провести вечер на природе… в общем, он не хочет лишний раз пересекаться с бывшей компанией старого врага, а она все равно их знает и заходит, и не сложно ли ей будет… Марина улыбнулась, убрала деньги в сумочку, поцеловала его на прощание и побежала на пару, опаздывая, но все равно улыбаясь всему миру.

Полторы недели Олег не появлялся вовсе, но Марина была спокойна, она больше не боялась, что он исчезнет, она просто знала, что так быть не может. И спустя неделю он постучался в дверь ее кабинета, попросил разрешения войти, лег на кушетку и начал говорить: «Доктор, мне очень нравится одна девушка, она очень хорошая, умная, добрая, честная, справедливая, и я боюсь, что я ей не нравлюсь, и я уже десять дней от нее бегаю, как вы думаете, у меня есть шансы?» – «Это зависит от вас, но если вы постараетесь больше от нее не бегать, то я скажу вам по секрету, что вы девушке тоже очень нравитесь и она без вас скучает».

Олег был бледный и, казалось, еще более исхудавший, но он сказал, что освободил себе послезавтра – Марина поняла, что всю эту неделю он работал, пытаясь переделать все возможные дела так, чтобы оправдать потерянную половину той пятницы и вырвать себе еще полтора свободных дня, которые он хотел провести с ней. Это было в понедельник, и к среде девушка подготовилась, как ни к чему раньше не готовилась, – встретилась и поговорила со знакомым спелеологом, рассказавшим ей, в какую систему Саблинских пещер можно сунуться двум новичкам, нашла подробнейшие карты, выучила все техники безопасности наизусть…

Олег согласился на все, но при одном условии – пещеры пещерами, но лучше сэкономить некоторую часть времени, и в Саблино они поехали на его флаере. Потом были темные переходы, сломавшийся в самый неподходящий момент фонарик, запутавшаяся веревка, и никакого страха – да, глупо, но что толку бояться? Они сидели в зеркальной пещере, стены которой были уставлены небольшими зеркалами еще лет сто назад, жгли свечки, ели бутерброды, запивая их горячим чаем из термоса, и придумывали, какой можно было бы замок построить в этих залах. Потом долго бродили по коридорам, промочили ноги в подземном озере, а потом страх начал подбираться к горлу, Олег несколько минут молча стоял у развилки, закрыв глаза, и вдруг сказал «туда» и через десять минут они вышли в первую пещеру, протиснулись сквозь узкую щель входа, и Марина сказала, что было здорово, но больше она ни ногой в пещеры без опытного проводника, Олег неопределенно пробормотал что-то вроде «мне и так понравилось», но Марина прекрасно видела, что он согласен с ней целиком и полностью. Потом они поехали к нему домой, Марина пошла греться и мыться, а когда вышла, Олег уже вымылся и переоделся, а в гостиной был накрыт ужин, заказанный из ресторана. Французская кухня и впрямь оказалась лучше, чем Марина ожидала, но в следующий раз она хотела приготовить что-нибудь сама, а потом был забавный фильм-ужастик про заблудившихся в пещерах подростков, обвал, пещерных чудищ и все тому подобное, и Марина тихо взвизгивала, вжимаясь в объятия Олега, хотя уже смотрела этот фильм и тогда он совсем не показался ей страшным, но это было до того, как они сами заблудились в пещерах. А наутро оба они едва встали с кровати, потому что болели абсолютно все мышцы, даже те, о существовании которых они вчера еще даже не догадывались, но Олег все равно поехал на работу, а Марина – на учебу.

Следующие две недели они общались только по мобилу, и у Олега каждый раз был такой уставший голос, что Марине даже становилось немножко стыдно, но желание видеть его и быть с ним всякий раз оказывалось сильнее. Снова наступила среда, и еще одна среда, но теперь уже Олег сказал, что у него есть сюрприз, они поехали на флаере куда-то за город, причем без водителя – Олег вел сам. Сюрпризом оказалась небольшая частная конюшня, и немолодая женщина-тренер полтора часа занималась с девушкой, обучая ее правильно сидеть, держать поводья, управлять лошадью, не разводить руки, держать шенкель, а потом Олег сказал, что он берет ее под свою ответственность. Был солнечный день и их солнечно-рыжие лошади с длинными струящимися гривами казались золотыми в догорающих закатных лучах, а потом были скачки наперегонки, и Олег никак не отрывался вперед, постоянно держась рядом и страхуя неопытную всадницу, в результате она выиграла право на ужин по своему выбору, и сама приготовила дома что-то неожиданное даже для нее, но на удивление вкусное, и они смотрели фильм про лошадей, и Олег постоянно комментировал несостоятельность актеров как наездников. А наутро Марина опять не могла встать, с завистью глядела на вполне бодрого Олега, и обиженно говорила, что хочет брать уроки верховой езды, потому что ей не нравится сковывать его во время конной прогулки в полях, а хочется ездить наравне, а Олег только улыбнулся, отвез ее домой, на снятую три недели назад квартирку, и сказал сегодня отлежаться. На следующий вечер он зашел к ней после работы, принес огромный букет лилий, извинился, что не может сегодня поужинать с ней и уехал дальше работать, а в букете оказался полугодовой абонемент на единственную городскую конюшню.

И много еще всего было, очень много, хоть и странно – ведь всего-то шесть встреч, но каждая из них была настолько наполнена ощущениями, что казалась длящейся вечность и занимала в воспоминаниях куда больше места, чем будние дни, перемежающиеся работа и учеба, занятия на конюшне…

Выбранный методом тыка бар оказался на удивление приличным, хоть и достаточно дорогим. Негромкая и ненавязчивая музыка, немногочисленные посетители спокойно сидят за своими столиками, пиво вкусное и слабое – как раз то, что надо. Единственным раздражающим элементом была сидевшая на другом конце барной стойки девушка, ярко накрашенная и вызывающе одетая, периодически громко болтающая по мобилу то с подружками, то со своими «котиками» и «пупсиками», коих за последние полчаса Стас насчитал уже троих.

Впрочем, девушка хоть и вызывала своим присутствием некоторое раздражение, Ветровского гораздо больше заботило другое: придет ли Игорь? Стас почти сутки мучился вопросом: писать, звонить или же не делать ни того, ни другого? Возможно, талантливый программист, получив документы, а с ними – возможность начать жизнь с чистого листа, предпочел забыть то кошмарное существование, которое влачил до побега, и появление «старого знакомого» не обрадует его. Когда невозможность принять решение довела до состояния, близкого к нервному срыву, Стек плюнул, выбрал первый попавшийся бар на левом берегу Невы и написал Игорю короткое письмо на электронную почту:

«Сегодня, с восьми до девяти вечера, я буду в баре «Аллегория» на Дмитриевской набережной. Если хочешь – приходи. Если желания нет – удали это письмо и забудь. Я не обижусь.

Седьмой»

Он отправил письмо ровно в семь вечера, а через сорок минут был уже в баре. Мобил лежал рядом на стойке, лениво мигая индикатором доступности интерсети, но Стас боялся проверить почту. Он предпочитал просто ждать.

Часы показывали двадцать пятнадцать, первая кружка пива закончилась, и бармен уже поглядывал на безденежного клиента с некоторым сомнением. Вздохнув, Ветровский заказал еще.

Тренькнул висящий у входа колокольчик. Стас машинально обернулся, окинул вошедшего коротким взглядом. Тут же скривился – едва ли такая шумная личность даст возможность и дальше сидеть в тишине и покое.

Это был сухощавый парень среднего роста, одетый в кожаную куртку-косоворотку и облегающие черные джинсы – и то, и другое украшала алая шнуровка. На ногах – окованные металлическими накладками сапоги – «казаки», прямые волосы чуть ниже плеч выкрашены в малиновый цвет, а несколько прядей – в черный. «Прямо как металлист из конца двадцатого века», – подумал Стас.

Тем временем «металлист» окинул зал быстрым взглядом и зашагал к стойке, негромко позвякивая при каждом шаге. Вернее, даже не к стойке, а прямиком к Стасу. Остановился, пригляделся, кивнул бармену:

– Литр темного немецкого, пожалуйста, – сказал он, протягивая бармену банковскую карту. В ярких направленных лучах светодиодов блеснул серебряный перстень с вычерненной римской «VIII». Через несколько секунд «металлист» повернул голову, усмехнулся: – Неужели правда не узнаешь?

– Теперь – узнаю, – медленно проговорил Ветровский, чувствуя себя идиотом.

Казалось бы, хороший вечер, заслуженно оканчивающий тяжелый день. Ночевка в другом городе, утром – не очень благополучный перелет, днем – много сложной работы, несколько важных и, что скрывать, опасных встреч, необходимость быстрого принятия решения, от которого зависело непредставимо многое… и наконец вечер. Крохотный, невероятно уютный ресторанчик с великолепной кухней, приятной и ненавязчивой живой музыкой, безупречным обслуживанием. Вкусный ужин, старое вино, интересный разговор с любимой женщиной…

Любимой? Да. Олег сомневался долго и сопротивлялся упорно, но в этот раз чувства взяли верх над разумом. В конце концов, чего плохого в том, что он позволит себе немного душевного тепла? Работе это не помешает, долг – в любом случае превыше всего, а свое личное время он волен проводить так, как ему заблагорассудится. Кроме того – и это объективный факт – с тех пор как Черканов позволил себе влюбиться, он заметил, что его самочувствие заметно улучшилось, он стал не таким нервным, быстрее успокаивался, легче принимал решения, по-прежнему не ошибаясь. Любовь, как выяснилось, оказалась полезной штукой!

И все сегодня было хорошо… Было бы. Но Марина, хоть и пыталась поддерживать разговор, смеяться над шутками, интересоваться рассказом собеседника, в то же время словно была в каком-то другом мире. Когда Олег обращался к ней, девушка порой вздрагивала, в ее глазах появлялось затравленное выражение. Она мало ела, но много пила, нервно кусала губы, веки слегка опухли, а белки глаз покраснели – Марина явно плакала, и плакала немало. Большую часть времени ее взгляд был совершенно отсутствующим, она словно не слышала того, что он ей говорил…

– Что случилось? – не выдержал Черканов, когда бокал любимой опустел в пятый раз, а еды на тарелке не стало меньше. – Тебя кто-то обидел?

– Нет, что ты… все в порядке, – тяжело вздохнула Велагина. – Просто… давай считать, что я просто устала, хорошо? Плохо себя чувствую, и оттого настроение плохое, хотя причины на самом деле вроде бы и нет.

– Как скажешь… но если тебе вдруг нужна помощь или еще что-то – только скажи. Я сделаю все, что нужно.

– Спасибо, Олег, но я и правда в порядке. Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим. И налей мне вина, пожалуйста.

– Это уже пятый бокал, а ты так ничего и не съела, – тихо заметил молодой человек.

– Правда? Ой, и в самом деле… Ничего, я сейчас поем. Не обращай внимания, пожалуйста. Может, поговорим о чем-нибудь отстраненном, а?

– Поэзия Серебряного века? Архитектура Ренессанса? Музыка Вагнера? – Он с улыбкой протянул ей наполненный едва ли на треть бокал.

– Нет, нет, на такое я сейчас не способна. Это же надо даты и имена вспоминать, произведения, смысл… не в таком состоянии, – ее улыбка вышла натянутой и вымученной. – Давай лучше о чем-нибудь более эфемерном и отвлеченном.

– К примеру?

– К примеру, этика. Этика большой политики. Или даже нет, не так – этика большого бизнеса. Тебе это все-таки ближе.

– Думаешь, стоит? – с сомнением сказал Олег, но, видя некоторую оживленность девушки, вздохнул. – Хорошо, давай попробуем.

– Возьмем, к примеру, тебя. Тебе двадцать три года, пять лет назад ты не имел ничего, кроме таланта, фантастической работоспособности и непробиваемого упрямства. Сейчас ты – владелец и руководитель крупной корпорации, также тебе принадлежит несколько немаленьких отдельных компаний, все это имеет миллиарды годового оборота и приносит многомиллионный доход. Ты сам, только своим трудом, добился этого за какие-то три года…

– Четыре с половиной, – поправил Олег. – Я начал строить свое будущее еще на первом курсе.

– Хорошо, за четыре с половиной года. Ты не получал наследство, не выигрывал в лотерею, не грабил банк – только сам. Скажи, только честно – возможно ли достичь подобного, не нарушая закон?

– Нет, – совершенно спокойно ответил он. – Во-первых, я проявлял чудеса бухгалтерии, укрывая от государства большую часть своих доходов в первые три года, что позволило сэкономить немалую сумму – налогообложение у нас совершенно запредельное. Больше того, я и сейчас недодаю в казну страны пару миллионов в год. И, раз уж мы говорим об этике большого бизнеса, я попробую предупредить твой вопрос: угрызения совести меня не мучают совершенно. Я слишком хорошо знаю, как это все устроено, и не испытываю желания наполнять с таким трудом заработанными мною деньгами карманы чиновников. Во-вторых, поначалу я проворачивал дела… скажем, так: достаточно сомнительные с точки зрения законов. Не прямой криминал, но что-то очень близкое. Я оставался как будто бы чист – ничего не знал, ничего не видел, ничего не понимал, доказательств нет. Но в то же время надо быть идиотом, чтобы не понимать, что проданная за треть цены на перепродажу партия новых флаеров, у которых отсутствует блок электроники, определенно имеет что-то общее с захваченным и ограбленным составом, перевозившим – вот ведь совпадение! – точно такие же флаеры из Берлина в Москву. Я идиотом не был никогда. Понимаешь?

– Ну… это, конечно, незаконно…

– Смотря для кого. Мне продали – я продал. Я – чист. Доказательств того, что флаеры украденные, нет. А если и есть – пострадаю не я, пострадают те, кто мне эти флаеры продал. И, опять же, предугадывая, что ты спросишь – да, если бы меня приперли к стенке, я легко и без лишних угрызений совести сдал бы своих поставщиков. Это бизнес. Он жесток. Говорить об этике бизнеса – все равно, что говорить о духовности денег. Кто сильнее, смелее, умнее – тот и в выигрыше. Слабаку-идеалисту в мире большого бизнеса места нет – сожрут и не подавятся. Я же и сожру, если встанет на пути и не захочет решать дело миром, – жестко сказал Олег, глядя Марине в глаза. – Я не хочу, чтобы ты пыталась меня идеализировать, хотя я в каком-то смысле тоже идеалист. У меня есть цель-мечта, но для ее реализации нужны большие, нет, огромные деньги. Огромные, по моим меркам. Я, если можно так выразиться, идеалист в перспективе.

– Я не пытаюсь тебя идеализировать, – тихо сказала девушка. – Я просто хочу знать… не делал ли ты чего-нибудь действительно страшного. Мне нужно это знать от тебя, чтобы потом не узнать от кого-то другого.

Черканов на минуту задумался.

Могла ли она подслушать его злополучный разговор с Березинским? Нет, в номере идеальная звукоизоляция. Хотя в любом случае больше нельзя допускать никаких встреч с представителями «теневого» бизнеса там, где кто-то может увидеть, услышать, узнать. Быть может, его кто-то сдал? Нет, в таком случае Марина здесь не сидела бы. Значит, она просто опасается? Скорее всего… Но что же делать? Говорить правду нельзя ни в коем случае: во-первых, Велагина не сможет понять, что все, им совершенное, оправдывается целью, ради достижения которой действительно хороши любые средства, а во-вторых, ей просто не нужно знать этого кошмара. Ни к чему впутывать любимую женщину в собственную грязь.

– Когда я строил первую компанию, то делал много всего, что можно охарактеризовать, как «страшное», – наконец медленно проговорил он. – В какой-то момент я, хоть и не по своей воле, вляпался в дела с наркотиками, но при первой же возможности вышел из дела. Я был связан с «черной» продажей недвижимости и именно на ней заработал свой первый миллион – после чего, опять же, бросил. Несколько раз мне приходилось отдавать приказы об устранении конкурентов – разными методами, от угроз и подтасовок документов и до оплаты заказного убийства. В то же время не сосчитать случаев, когда покушались на меня. Я живу с волками и вою по-волчьи – иначе меня загрызут.

– То есть тебе постоянно угрожает опасность? – изумление и отторжение в глазах Марины сменились страхом. Она боялась не Олега – она боялась за Олега.

«Из всего, вами сказанного в монологе, собеседник отчетливее всего запоминает последнюю фразу».

– Нет, не все время, – как можно мягче сказал Черканов, беря девушку за руку – она не попыталась освободиться. – У меня очень хорошая служба безопасности. Кроме того… не уверен, что ты хочешь это знать.

– Хочу, – твердо сказала Велагина.

– Каждый раз, когда на меня покушались, моя служба безопасности находила того, кто оплачивал киллера. Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет, верно? Я держу в штате охранников великолепного снайпера. Меня просто боятся трогать, понимаешь? Если бы не это, я давно был бы мертв. И мне совершенно не стыдно. Да, я убиваю тех, кто пытается убить меня, но первый шаг делают всегда они.

– А если тебе кто-то мешает? Ну, как ты мешаешь тем…

– Да как тебе сказать, – Олег напряженно рассмеялся. – Дело в том, что мне сейчас проще купить конкурента, чем застрелить его. Я не люблю кровь, мне не нравится, когда кто-то умирает, я не хочу связываться с тем, что приносит объективный вред людям – я не работаю даже с алкоголем, не говоря уже о наркотиках, работорговле, продаже органов, «черных» порностудиях…

– А это что такое?

Черканов прикусил язык. Черт, надо же было такое ляпнуть! Теперь придется объяснять…

– Если вкратце, то это студии, изготавливающие порнографические фильмы с настоящими пытками, расчленениями, убийствами… редчайшая мерзость. Кстати, если тебе интересно – одну из таких студий уничтожили по моему приказу. Там крутятся огромные деньги, но я даже на грани банкротства к этому не притронусь, – честно сказал он.

– Какой ужас… А откуда они берут… ну, девушек?

– Не только девушек, – уточнил Олег. – Есть немало тех, чье исчезновение не вызовет большого шума. Недавно выпустившиеся из детских домов – и не выпустившиеся, кстати, тоже. Проститутки. Просто одинокие. Еще те, кто попадается на завлекающие объявления «работа няней за границей за десять тысяч евро в месяц». Ты уверена, что хочешь об этом говорить?

– Нет, я уверена, что не хочу! – смертельно бледная, Марина залпом осушила бокал красного вина, одна капелька сорвалась с хрустального ободка, упала на подбородок. Олег протянул руку, осторожно стер рубиновый брызг.

– Тогда не будем. Я просто хотел тебе объяснить, что я действительно не делаю сейчас чего-либо «страшного», если меня не принуждают обстоятельства. Но если кто-то попытается покуситься на мою – или, тем более, твою – жизнь, я отвечу предельно жестко.

– Я поняла… прости, что заговорила об этом. Просто…

– Марина, я понимаю. Бизнес – такая штука… Если мы доверяем друг другу, мы должны быть друг с другом откровенны. Могу я спросить тебя?

– Да, конечно.

– Почему ты заговорила обо всем этом? Я вижу, что есть какая-то причина, больше того – я почти уверен, что эта причина связана с твоим состоянием.

Она колебалась всего несколько минут. Олег все это время терпеливо ждал, нежно поглаживая ее пальцы, не торопил, молчал. И Марина рассказала обо всем – о девочке-горничной, изнасилованной постояльцем, о плохо закрытой дверце шкафа-купе, о подслушанном ею разговоре насильника с Черкановым…

С каждым словом Велагиной Олег мрачнел. Дослушав до конца, кивнул.

– Ясно. Позволь, я сделаю несколько звонков.

– Э… Да, конечно…

– Спасибо.

Не рассчитывай на многое. Я научу выживать. Я научу убивать. Я научу уничтожать. Но я не научу ни жить, ни спасать жизнь, ни создавать и сохранять. Не надейся – я не сделаю из тебя машину смерти, универсального солдата, непобедимого супергероя – слишком поздно, а у нас слишком мало времени. Я всего лишь сделаю из тебя того, кто сможет выжить там, куда ты отправляешься, не больше и не меньше.

Но выжить – это четверть дела. Даже уцелеть – четверть дела. Вернуться живым, не покалеченным, свободным, с деньгами и некоторым полезным грузом – полдела. Для любого другого было бы достаточно, и для любого из твоих собратьев по оружию будет достаточно, но не для тебя. Слушай меня внимательно и запоминай: если ты вернешься таким, какими оттуда обычно возвращаются, – здесь тебя буду ждать я. И поверь мне: крыло не дрогнет. Для тебя же смерть окажется лучшим выходом. Помни об этом, помни об этом всегда и везде. Ты должен выжить, заработать свои деньги и остаться человеком. Иначе я уничтожу тебя, уничтожу так же легко, как сотни других нелюдей до тебя.

Цель оправдывает средства, цель не оправдывает средства – все слова, только слова. Всегда смотри в суть, умей расставлять приоритеты, умей понять, какая цель каких средств стоит. И не забывай: за все, что ты делал, делаешь и сделаешь, на самом деле платить будет только один человек – ты. И если награду за твои добрые поступки я обещать не могу, то приговор за совершенное зло – гарантирую.

А теперь вставай. Достаточно разговоров. Нет, ребра не сломаны. Тебе только так кажется. Вставай!

Вокруг лежал снег.

Марина удивленно оглянулась – ведь последнюю неделю температура воздуха уверенно держалась выше нуля даже ночью, а днем, на солнце, иногда даже поднималась до плюс пятнадцати. Да и вообще, бескрайняя снежная равнина в середине апреля – это как-то… странно, что ли?

Несмотря на лежащий снег, холод совершенно не ощущался. Может, это ненастоящий снег? Велагина наклонилась, подхватила горсть колких снежинок. Они были… нет, нетеплыми, но примерно той же температуры, что и ее кожа, хоть и таяли, как положено нормальным снежинкам.

Стоп. А откуда вообще взялась бескрайняя снежная равнина, если Марина сейчас, вообще-то, в городе? Больше того, она у себя дома, и буквально полчаса назад легла спать. Легла, почитала немного перед сном, потом погасила свет, закрыла глаза, устроившись поудобнее, и…

Все правильно. Заснула.

– То есть я во сне? – задумчиво пробормотала девушка. – Забавно… Интересно, что здесь можно делать?

– Все, что угодно. Ведь это ваш сон, – раздался незнакомый голос.

Она резко обернулась.

Синеглазый блондин лет тридцати пяти – сорока, среднего роста, хорошо сложенный, с резкими чертами лица и очень бледными губами. Темный кожаный плащ старинного покроя распахнут, под ним черная рубашка и брюки, на поясе – ножны с кинжалом. Охарактеризовать его можно было буквально двумя словами – странный тип.

– Что вы имеете в виду? – уточнила Марина, отступая на шаг. Только сейчас она заметила, что стоит на снегу в модельных городских сапожках на тонком и относительно высоком каблуке, но не проваливается. Заметила, удивилась – и тут же провалилась по колено.

– Только то, что я сказал. В данный момент вы спите в своей кровати. Здесь – пространство вашего сна, которое вы можете менять по своему усмотрению и которое само меняется в соответствии с вашим восприятием. Кстати, если бы вы не осознали, что стоять на снегу, не проваливаясь, невозможно, вы так и не провалились бы.

– И я могу сделать здесь, к примеру, лето? Траву, солнце, озеро…

– Просто представьте, как все меняется.

Марина закрыла глаза. Представила, как за считаные мгновения истаивает снег, стекаясь ручейками в низину между тремя холмами, обнажая черную, плодородную землю, как оживают в прогретой солнцем почве семена трав и полевых цветов, пробиваются наружу, к свету. Черная долина покрывается мягким зеленым ковром, по которому в беспорядке разбросаны желтые, синие, красные, фиолетовые, оранжевые, розовые, голубые островки простых полевых цветов. Меняется и она сама: вместо блузки, юбки, сапог и куртки – джинсы, летние сандалии и майка, уложенные в прическу волосы превращаются в удобный и практичный хвостик, исчезает косметика с кожи… Закончив, Марина открыла глаза.

Вокруг, сколько хватало зрения, расстилалась зеленая долина. Невдалеке сверкало на солнце чистейшее озеро, а у ее ног, касаясь сандалий и джинсов, голубел кустик незабудок.

– Ничего себе… – ошарашенно проговорила девушка. – И в самом деле работает…

И просто так, из чистого озорства, представила, как кожаный плащ незнакомца превращается в голубиные крылья.

Ничего не произошло.

Незнакомец улыбнулся.

– Я – не часть вашего сна, Марина. На меня вам не удастся воздействовать – все же я опытный сноходец и умею защищаться даже в чужом сне.

– То есть вы пришли специально?

– Разумеется. Возникла необходимость с вами встретиться и поговорить. К сожалению, подойди я к вам на улице или в кафе – боюсь, вы очень быстро указали бы мне конкретный, хоть и не очень точный, адрес, по которому мне, на ваш взгляд, необходимо отправиться.

Велагина округлила глаза.

– Никогда не слышала, чтобы такое заворачивали вместо обычного «послать на», – с некоторым уважением сказала она.

Незнакомец рассмеялся – сухо, колко, но невраждебно.

– Все же я разговариваю с дамой и считаю необходимым вести себя соответствующе. – Он галантно поклонился, и девушка вспыхнула до корней волос. – Так вы не откажете мне в разговоре и заодно прогулке к вашему чудесному озеру?

– Не откажу, – растерялась Марина.

– Вот и хорошо. Позвольте предложить вам руку?

Ей казалось, что она сошла с ума. Но все вокруг ощущалось совершенно реальным, естественным, правильным – даже этот странный человек со странными, старомодными манерами.

– О чем же вы хотели со мной поговорить?

– Вы себе даже не представляете, сколь о многом мне хотелось бы говорить. Но придется, к сожалению, о деле. Хотя сначала я попросил бы вас ответить на один вопрос, который может показаться вам отвлеченным, хотя на самом деле таковым не является.

– И что же это за вопрос?

– Представьте себе, что у вас есть друг. Нет, не надо вспоминать кого-либо из реально существующих друзей, лучше придумайте некоего абстрактного друга. Близкого вам по духу человека, которого вы, по вашему мнению, хорошо знаете, которого очень цените и любите, уважаете за его поступки, сходитесь – опять же, по вашему мнению – во взглядах, и так далее. В общем, хорошего друга. Представили? Хорошо. А теперь представьте, что вы узнали о нем какую-то страшную тайну. Страшную не в том смысле, что очень тайную, а в том, что очень страшную. Как вы станете к нему относиться?

Марина размышляла недолго.

– Если мы действительно друзья, это никак не отразится на моем к нему отношении, – ответила она.

– Вы в этом уверены? А если эта тайна – ну, к примеру – его маленькая страсть к жестокому убийству девочек двенадцати-четырнадцати лет, с предшествующим и последующим изнасилованием? Причем страсть, которую он время от времени удовлетворяет – соответственно, насилуя и убивая. Вы сможете относиться к нему по-прежнему? Учтите, я имею в виду не эпизод из прошлого, в котором он раскаивается, а увлечение в настоящем. Увлечение, в котором он не видит ничего предосудительного. – Велагина вздрогнула, а незнакомец продолжал: – Вот как вы к такому отнесетесь? «Он мой друг, и я буду на его стороне в любом случае» или все же есть что-то, что нельзя простить даже самому близкому человеку?

– Я думаю, что все же есть такие вещи, – после минутного раздумья сказала Марина. – Человек, для своего развлечения убивающий детей, не может быть моим другом. Если он был моим другом, а я не знала о его… увлечении – это значит только то, что моим другом был другой человек, не существующий в реальности. Я, наверное, путано объясняю…

– Что вы, я прекрасно вас понимаю. А если речь не о таких крайностях? Например, разработка и продажа нового наркотика, вызывающего привыкание со второй дозы и обеспечивающего летальный исход в течение максимум года? Это не так страшно, как убивать девочек, но…

– Я бы не сказала, что это не так страшно, – перебила его Марина. – Продажа наркотиков – это даже хуже убийства. Человек, продающий наркотики, убивает практически каждого, кто у него эту дрянь покупает. Если смотреть по причинно-следственной связи, именно продавец наркотиков будет причиной преступлений, совершенных теми наркоманами, которых подсадил он. Они будут грабить, убивать – по его вине, пусть и косвенной. Конечно, в первую очередь виноваты они сами – но они такими стали тоже потому, что кто-то когда-то дал им попробовать первую дозу.

– Браво! – совершенно серьезно сказал незнакомец. – Вы меня восхищаете. То есть друга-наркоторговца вы не простите точно так же, как друга-маньяка.

– Даже в большей степени. Маньяк – он ненормальный. Больной. Его преступления – не полностью его сознательный выбор, его толкает на убийство его неправильность. Конечно же, есть случаи, в которых не наблюдается патологического…

– Простите, что перебиваю, но, быть может, обойдемся без лекций по психиатрии? – Он улыбнулся. – Честно говоря, я не очень хорошо в ней разбираюсь.

– Хорошо. Я просто хотела сказать, что маньяк, убивающий девушек, может быть виновен в своих преступлениях меньше, чем продавец наркотиков. Я не говорю про наркоманов, для которых распространять отраву – единственный способ добыть дозу, они сами такие же жертвы, хоть это их и не оправдывает. А вот тот, кто производит и продает оптовые партии наркотика – он виновен в большей степени, чем кто-либо еще.

– Прекрасно. Повторюсь, я восхищен. Вы делаете на удивление верные выводы, – незнакомец поклонился. – Я не мог ждать от встречи с вами большего. Теперь же прошу меня простить – мне пора. Полагаю, мы с вами еще встретимся.

– А как же второй вопрос?

– В нем отпала необходимость. До свидания, Марина. Разговор с вами оказался настоящим удовольствием.

Он растворился в воздухе. Быстро и бесследно.

Марина протерла глаза, но ничего не изменилось.

А через мгновение она проснулась в своей кровати. За окном был слякотный простуженный апрель, солнце в последний раз выглядывало из-за облаков недели полторы или две назад, зеленая трава обещала покрыть газоны и лужайки в лучшем случае через месяц, и сандалии из шкафа следовало доставать никак не раньше.

– Чертовщина какая-то, – пожаловалась девушка растрепанному отражению в зеркале и пошла умываться. Все равно через минуту должен зазвонить будильник, требующий идти постигать тонкости патологической психиатрии.

Холодно. Черт, до чего же холодно…

Мокрый, фальшивый снег ложится на руки, влажно растекается каплями по обнаженной спине и плечам, слепляет волосы. Слабый, но пугающе-ледяной ветер пронизывает насквозь, гуляет будто бы под кожей, вымораживая до костей – но это не холодно, вовсе нет. Он давно привык не воспринимать температуру, он не мерзнет и ему не бывает жарко. Холод гораздо глубже, даже не в душе – еще глубже, так глубоко, что и представить себе невозможно. Сердце, верная и надежная машина, пропускает удар за ударом, сжатое ледяными тисками ужаса.

Стиснув зубы, Коста только сильнее цеплялся за шершавый облицовочный камень. Это не в первый раз, это сейчас пройдет. Он уже почти привык, хотя до сих пор не мог понять, откуда берется эта поглощающая разум паника. Крылатый привык не бояться ничего, он забыл, что такое страх в тот самый день, когда принес свою преступленную уже клятву Закону – но в последние три месяца раз в несколько дней сознание заволакивала мутная инистая пелена, ноги становились ватными, крылья отказывались держать в воздухе, и четыре-пять минут Коста оказывался целиком во власти ужаса.

Но как же сейчас не вовремя! Сейчас, когда он должен быть готов к… нет, не сражению – что эти люди могут противопоставить крылатому палачу? Не к сражению, но к казни. Он должен быть собран, сосредоточен, спокоен, а вместо этого трясется от страха непонятно перед чем.

Неслышно завибрировал мобил на ремне штанов, крылатый встряхнул волосами, выныривая из бездны кошмара.

А в следующее мгновение понял, чего он боится. Вернее, за кого.

Катя.

Если кому-то придет в голову помешать Косте или тем паче – взять его под контроль, нет лучшего способа, чем давить на него через возлюбленную. Ну почему, почему она не хочет понимать, как опасно быть с ним, знать его?

Крылатый привычно подавил разумное стремление оборвать вызов, выбросить чип-карту в реку, навсегда забыть адрес и нажал кнопку приема. Тихо пискнул аудиосенсор в ухе, мигнул беспроводной микрофон на запястье.

– Я не могу сейчас говорить.

– Тогда зачем ответил? – удивилась Катя. На мгновение прикрыв глаза, Коста представил, как она сидит сейчас у себя на кухне, забравшись с ногами на табуретку и греет руки о чашку с каркаде.

– Хотел услышать твой голос, – честно ответил он.

– Рискуешь ради нескольких секунд разговора?

– Я рискую только тем, что придется потратить чуть больше времени. Ты рискуешь гораздо больше…

– Не начинай опять, пожалуйста… Лучше скажи, мне ждать тебя сегодня?

– Скорее всего да.

– Я буду ждать.

– Я тоже.

Завершив разговор, Коста прислушался – не засекли ли? Нет, вроде все тихо.

Все было легко до тошноты. Охранника у окна он снял дистанционным парализатором – на ближайшие несколько часов не опасен. Еще двоих в холле пришлось убить, они успели его увидеть. Последнему, у входа в раздевалку, повезло – он стоял к Косте спиной. Подхватив обмякающее тело, крылатый уложил его на пол, толкнул дверь. Быстро оглядевшись, пересек небольшое помещение, вошел в наполненную горячим влажным воздухом душевую, еще раз огляделся и направился к двери, ведущей в помещение с бассейном.

Большая чаша пустовала, и это Косте не понравилось – объект имел привычку плавать часа три подряд, но с момента его прибытия в бассейн прошло не более половины этого времени. Он перевел взгляд на исходящую паром ванну-джакузи, находящуюся слева от чаши, – в джакузи, запрокинув голову, сидел человек. Светлые, наполовину седые волосы потемнели от воды, но это определенно был именно тот человек, за которым пришел крылатый.

Вот только почему не оставляет чувство опасности, почему кажется, что где-то – ошибка?

Неслышно ступая, он приблизился к жертве. Вслушался в биение сердца – и ничего не услышал.

Уже понимая, что обманут, Коста ударил крылом, разнося вдребезги голову пластикового манекена.

Хлопнула, закрываясь на замки, толстая металлическая дверь, через которую он вошел. Выступили из тени вооруженные плазмерами люди.

Пятнадцать человек с дистанционным оружием, замкнутое помещение, окон нет, двери заблокированы и так просто их не выбьешь. Идеальная ловушка для крылатого – выстрелы разорвут его в клочья до того, как он доберется даже до половины нападающих.

Разорвала полумрак первая вспышка плазмера.

Не раздумывая, Коста метнулся в бассейн, рухнул на самое дно – несколько секунд вне досягаемости стрелков, несколько секунд на то, чтобы осознать происходящее и выработать план отступления.

Наверху шипела и испарялась от соприкосновения с раскаленной плазмой вода, и крылатый отстраненно подумал – хорошо, что у них нет достаточно энергии, чтобы просто вскипятить бассейн.

Сейчас он на двенадцатом этаже, всего этажей в комплексе тридцать. Уходить через низ нерационально. Сколько этажей они могли перекрыть? Да все, при желании, а желание явно было. Где есть окна, которые не могут быть заблокированы? Черт его знает, он не изучал планировку здания так детально. Впрочем, и ладно, сейчас главное – выбраться из помещения с бассейном.

Несколько ударов крыльями – и он на середине бассейна, глубина – не более четырех метров, этого вполне достаточно, чтобы защититься от плазмеров, но и не так много, чтобы было сложно преодолеть водную преграду. Мгновение – стальные крылья, помогавшие уйти как можно быстрее на самое дно, становятся бесплотными, мгновение – ноги свободны от тяжелых ботинок, мгновение – короткий метательный нож перекочевывает из чехла на поясе в руку.

Максимально сильно оттолкнувшись от дна, он взметнулся вверх. Распространяя вокруг себя кучу брызг, вылетел из воды, тут же метнул нож в обшитую деревянными лакированными панелями стену – туда, где располагался распределительный щит. Вспышка, искры – лампы гаснут, и материализовавшего крылья Косту уже не увидеть, в то время как он прекрасно видит противников. Несколько ярких молний плазменных выстрелов разрезают темноту, но сейчас нападающим проще перестрелять друг друга, чем попасть в оказавшуюся им не по зубам жертву.

Плечо ожгло болью – кто-то все же рискнул выстрелить наугад и попал, но это уже не имело никакого значения. Выбив дверь в подсобную комнату, Коста в два взмаха расправился с поджидавшими там врагами, разбил лампу. Тут же ударил крылом в стену, разнося тонкую перегородку, рванулся к коридору – за спиной гулко топали тяжелые ботинки нападающих.

Инстинкты, как всегда, помогали выжить – крылатый бросился на пол, пропуская над собой несколько выстрелов, перекатился, метнулся за угол. Коснулся панели вызова лифта – лестница слишком далеко. Ему повезло, кабина находилась на этом же этаже, двери тут же гостеприимно раскрылись.

Предпоследний этаж – чем выше, тем лучше, но на последнем наверняка засада.

Металлические створки бесшумно разъехались, Коста тут же прыгнул вперед, опережая выстрелы – пять человек, все близко, нестрашно, он справится. Взмах крыльев, двое тут же лишаются голов, третьему отсекает руку с плазмером, четвертый бросается в сторону, пытаясь избежать смерти, но Коста быстрее, он всегда быстрее, и стальные кромки перьев пробивают бронежилет, грудную клетку – не обязательно добраться до сердца, с такой раной он все равно не выживет.

Пятый успевает трижды выстрелить, навскидку, не целясь и не попадая, – Коста наугад бьет крылом, и нападающий падает, роняя плазмер и пытаясь зажать руками разорванный живот.

Напротив лифта – окно. О большем нельзя было и мечтать, но атакующих не пятеро, их шестеро, просто последний притаился за углом, не дыша и не обнаруживая своего присутствия до последнего момента. Резкая, непривычно сильная боль пронзает спину в районе лопатки и вырывает крик, левое крыло безжизненно обвисает, удерживаясь только на обрывке кожи…

Коста рухнул на пол, нечеловеческим усилием воли подавляя боль, рукоять чужого плазмера удобно легла в ладонь. Выстрел – шестой противник упал, даже не дернувшись в агонии. Но острый слух уже различал топот на лестнице, а табло второго лифта показывало – двадцать шестой, двадцать седьмой, двадцать восьмой…

Не раздумывая, крылатый вскочил, оставляя крыло на полу, кинулся в кабину, в которой приехал, ее безуспешно пытались вызвать с тринадцатого этажа, но один из убитых очень удачно упал, его голова не давала дверям закрыться. Коста коснулся кнопки в тот момент, когда распахнулись двери второго лифта, и с мстительным удовольствием расслышал грязные ругательства, вырвавшиеся у кого-то при виде мертвых и умирающих соратников.

Четвертый этаж. Слишком высоко для полноценной защиты, достаточно низко, чтобы можно было спрыгнуть, обойдясь минимальными и быстро регенерирующими повреждениями. Как ни странно – на этаже никого. Видимо, силы неведомого врага все же ограничены – не смог перекрыть действительно все входы и выходы. Все это пронеслось в голове за те две секунды, что крылатый преодолевал отделявшие его от окна метры, выбивал прочное стекло собственным телом, падал на асфальт, помогая себе единственным оставшимся крылом. «Интересно, полностью утраченное крыло регенерирует или нет?» – мелькнула полная панического ужаса мысль, но тут же была задавлена инстинктом самосохранения.

Приземлился Коста на удивление удачно – в десятке метров от него оказалась транспортная стоянка. Несколько автомобилей, десятка два флаеров, три гравицикла, служитель парковки – то, что надо!

Служитель застыл столбом, с непониманием глядя на окровавленного, обнаженного по пояс мужчину, за спиной которого виднелось крыло. Коста выстрелил из парализатора, быстро обыскал потерявшего сознание парковщика, нашел ключ-карту от какого-то гравицикла…

Через несколько минут он был уже в нескольких километрах от места событий, но не сбавлял скорость. Погони пока что не было, но это ничего не значило. Нужно добраться до безопасного места, запустить регенерацию, убедиться в том, что все в порядке и крыло восстановится…

Убежище – на другом конце города. Здесь есть несколько чердаков и подвалов, где можно отлежаться, но там нет никакой еды, а без энергии он не сможет даже начать регенерацию. Зато в двух километрах – квартира Кати.

Чудовищный выбор. Отправиться сейчас к ней – подставлять ее под удар, допустить, что враг узнает ее адрес, вообще узнает о ее существовании. Искать убежище – шансы выжить снижаются почти до нуля. Но в голове звенел ее голос, звучали совершенно спокойно, без истерики и надрыва, сказанные слова – не угроза, не шантаж, только констатация факта, в который пришлось поверить полностью и безоговорочно: «Если не станет тебя, не будет и меня. Мы связаны, так получилось. Прости…»

Через десять минут он был на самой близкой к дому Кати точке набережной. Огляделся, спустился на граве к самой воде, заглушил двигатель и спихнул тяжелую машину в непроглядную темноту. Нева в этом месте глубокая, он знал это точно. Флаер найдут, но нескоро, и к тому времени никто уже не станет искать его самого в этом районе.

Одиннадцать километров, отделявших его от дома Годзальской, Коста преодолел бегом за полчаса. Дверь парадной открыл своим магнитным ключом, поднялся на лифте до нужного этажа, машинально готовясь к атаке в момент открытия створок, и осторожно надавил кнопку дверного замка.

Катя открыла через несколько секунд. Ее взгляд скользнул по окровавленной груди, девушка тихо вскрикнула, отшатываясь и закрывая рот ладонью. Коста шагнул в прихожую, стараясь не показывать возлюбленной спину.

– Закрой дверь, – прохрипел он. – Я скоро вернусь…

На то, чтобы добрести до ванной комнаты, сил еще хватило. Крылатый кое-как стянул с себя штаны, забрался в чашу простенькой джакузи, включил воду, а потом перед глазами все потемнело, и он успел только подумать – лишь бы очнуться до того, как Катя забеспокоится…

Пришел в себя он от резкого, неприятного запаха. Застонал, попытался отодвинуться – по всему телу тут же растеклась боль, разнообразная и въедливая, местами колючая, местами ноющая, местами острая, а там, где недавно было второе крыло – почти невыносимая.

– Никогда бы не подумала, что нашатырь на тебя подействует, как на обычного человека, – спокойно сказала Катя, убирая источник запаха. – Я промыла раны и перенесла тебя в комнату. Я помню, ты говорил, что если ты ранен и без сознания, тебя надо привести в чувство, чтобы ты мог начать восстанавливаться…

– Спасибо, – прошептал он. – А есть…

– Конечно, – ее голос дрогнул. – Вот, бульон и жареный фарш с гречкой – можно не жевать, а сразу проглатывать.

Он выпил две кружки бульона и съел полкастрюли гречи с фаршем за несколько минут. Все это время Катя сидела рядом, бледная, но внешне спокойная, смотрела на него огромными глазами, в которых не было слез, но Коста знал – она просто не хочет их ему показывать, чтобы не усугублять его чувство вины.

– Наелся?

– Да. Больше не влезет. – Он попытался улыбнуться. Кажется, вышло довольно скверно.

– Коста… это ведь восстановится? В смысле, крыло… оно вырастет заново?

Он хотел соврать, но почему-то не смог.

– Не знаю. Раньше такого не было. Через несколько часов станет ясно. Катя, я сейчас должен спать. Проспать я могу очень долго, вплоть до нескольких суток, но так нельзя – организм истощится.

– Через сколько часов тебя разбудить?

– Через шесть.

– Что приготовить?

– Без разницы. Главное, чтобы это было что-то мясное, мягкое и можно было съесть быстро. Можно то же самое, что сейчас – вкус я все равно не почувствую.

– Хорошо, я все сделаю. Тебе здесь удобно?

– Мне все равно, главное, чтобы на животе можно было лежать.

– Тогда спи… Все будет хорошо, обязательно…

– Если придет кто-то, кого ты не ждешь – немедленно буди меня, – пробормотал он уже сквозь сон.

По набережной шла девушка. В этом районе даже днем найти полицейский патруль оказывалось сложной задачей, ночью же копы обходили набережную и остров десятой дорогой. Здесь легко было встретить как крутых мафиози, рассекающих на флаерах стоимостью миллион евро, так и банды отморозков, способных запросто зарезать человека ради его бумажника и собственного удовольствия – безотказная Нева принимала очередной труп в объятия темных вод, а новостные сводки сухо и вскользь упоминали, что неподалеку от Елагина острова снова пропал человек. Одиноким женщинам не рекомендовалось даже выходить на улицу в темное время суток, не то что прогуливаться в час ночи по набережной, но твердо шагавшую к своей цели девушку это не останавливало. Наверное, именно ее решимость, отрешенный взгляд словно бы сквозь человека и абсолютное отсутствие какого-либо страха заставляли очередного бандитского принца проглатывать привычное: «Эй, цыпка, пошла сюда быстро!» – и переходить на другую сторону улицы. Может, конечно, так действовал камуфляжный костюм и твердая походка человека, имеющего право, вот только местных отморозков сложно было напугать.

Девушка шла быстро, решительно, не оглядываясь по сторонам – так, как идет тот, кто точно знает свою цель. Ее ближайшей целью был мост, ведущий на остров, и она двигалась к нему с упорством боевого робота.

Когда до моста оставалось от силы метров сто пятьдесят, от узорчатой ограды набережной отделилась тень. Среднего роста человек в плаще старинного покроя сделал пару шагов навстречу девушке и остановился. Остановилась и она.

– Снова вы, – не вопрос – утверждение.

– Да, снова я.

– Вы приходили ко мне во сне. Говорили о дружбе, наркотиках, о том, что можно и что нельзя простить.

– Да, это был я.

– И вы же были в оружейном магазине. Посоветовали мне кинжал с кленовыми листьями.

– Да.

– И вы же, тогда же, там же, подкинули мне в сумку чип, пока я расплачивалась.

– Да. Так все и было. И, судя по тому, что вы здесь и настроены более чем решительно – все получилось именно так, как должно было получиться.

– Информация на чипе…

– Настоящая, к сожалению.

– Зачем вы подкинули ее мне?

– Это, наверное, странно прозвучит, но я надеюсь на силу любви, – улыбнулся знакомый незнакомец. Его темно-синие глаза странно сверкнули в свете единственного фонаря.

– Поясните.

– Не могу, к сожалению. Но я уверен, что вы все сделаете правильно.

– Зачем вы здесь?

– Помочь. Одна вы не уйдете дальше моста, при всем моем уважении.

– А что можете вы?

– Поверьте, очень, очень многое. Вы сейчас сами увидите. – Он снова загадочно улыбнулся.

– Последний вопрос: зачем это вам?

– Непростой вопрос, но я отвечу: Олег Черканов – человек, способный изменить этот мир, изменить его до неузнаваемости. И если он выживет – он сделает это. Весь вопрос в том, в какую сторону. Сейчас, когда он окажется между вами и, кхм, частью своего бизнеса – он должен будет сделать выбор.

– Что будет со мной, если он выберет бизнес?

– Вы умрете, к сожалению. Но, если я правильно понимаю, вы за этим сюда и шли.

– Верно… Что ж, пойдемте.

Не глядя больше на собеседника, Марина спокойно направилась к мосту.

– Проход запрещен, – оповестил ее охранник – здоровенный лоб в форме. На поясе у него висел плазмер, а на плече – автомат.

– Спи, – небрежно бросил из-за плеча Марины незнакомец. – И ты тоже спи, – сказал он второму охраннику.

Глаза громил помутнели, они синхронно зевнули, опустились на асфальт и заснули – причем второй успел подложить себе под голову автомат.

Мужчина наклонился, снял с поясов плазмеры, протянул девушке.

– Стрелять умеете?

– Только из пистолета.

– Здесь все предельно просто. Предохранитель, заряд, потом целитесь и стреляете. Если необходимость стрелять отпадает – сброс, предохранитель.

– Хорошо.

На второй пост незнакомец не стал даже тратить слова – остановился на середине моста, прикрыл на секунду глаза и пошел дальше. Из будок никто не высунулся.

Спустя десять минут они были у ограды нужного особняка.

– Собак и внешнюю охрану я отвлеку, – сказал он. – Остальное – на вас.

– Я справлюсь, – кивнула Марина.

– Успеха вам.

– Спасибо.

– Пожалуйста, распишитесь вот здесь в бумагах и поставьте вашу цифровую подпись на файл. Благодарим, что выбрали нашу компанию, приходите к нам еще, – заученно протараторила девушка на стойке регистрации. – Вот распечатка всех результатов с комментариями специалистов, вот все то же самое на чипе, как вы и просили.

– Спасибо, – кивнул Стас, убирая бумаги в пластиковую папку и закидывая туда же чип.

Медицинское обследование, поначалу неприятно напомнившее первые дни в отделе тестирования осужденных, уже к середине дня начало приятно забавлять – давно, очень давно вокруг него не носилось столько людей, в глазах каждого из которых горело дружелюбное желание обязательно выполнить все, что в его силах для хорошего клиента. Конечно, все это объяснялось стоимостью обследования – сам Стас едва ли выложил бы такую сумму за подобную ерунду, но Коста категорически запретил экономить и едва ли не силком отправил подопечного в хорошую клинику, самостоятельно оплатив все обследование.

Отойдя от стойки, Стас еще раз пролистал все собранные документы. Справки о семейном положении и отсутствии родственников, справка о несудимости, медицинские справки, заключение психолога, справка с характеристикой с места работы – в общем-то, не так много. Плюс еще общегражданские документы, но они требовались вообще везде.

Все. Осталось только съездить по указанному Костой адресу и подписать договор. Отправление – в течение суток. Неустойка за разрыв подписанного договора – астрономическая. Впрочем, суммы, обещанные в качестве гонораров, впечатляли ничуть не меньше.

Выйдя из здания клиники, Ветровский поежился, натянул капюшон куртки на голову – ледяной ветер пронизывал насквозь, кидая в лицо комья мокрого снега.

– Вот так апрель, – пробормотал он, быстрым шагом направляясь к метростанции. По дороге вытащил мобил из кармана, набрал номер: – Алик, здравствуй. Слушай, я могу минут на десять задержаться, предупредишь ребят? Спасибо. Все ведь будут, верно? Вот и хорошо. Ну все, до встречи.

Подписать договор о поступлении на службу в военную организацию? Ерунда. Сказать Ордену, что Стас снова покидает их на два года – вот это действительно страшно.

Но выбора нет. У молодого человека было полгода на то, чтобы все обдумать, и наставник, всячески пытавшийся его отговорить. Раз он пронес свое решение через все это, то отступать уже просто глупо. Да и… все равно ведь нет другого варианта. Увы.

Стандартный бизнес-центр, обычная офисная дверь из белого пластика, такой же, как на других таких дверях, звонок. Простая табличка с названием – «Цепеш».

Вот теперь Стасу стало несколько не по себе. Он простоял перед дверью около минуты, прежде чем решиться и нажать кнопку звонка.

Внутри оказалось такое же стандартное офисное помещение. Две девушки-секретарши за компами, охранник, скучающе пялящийся в планшет, рядок стульев для посетителей.

– Здравствуйте, – спокойно произнес Ветровский, окинув обстановку быстрым взглядом. От него не укрылась скорость, с которой рука охранника почти неуловимо переместилась к поясу, равно как не остались незамеченными отсутствие окна, замененного голографической заставкой, и на вид такая же пластиковая, как и входная, дверь – наверняка способная выдержать очередь из пулемета. – Я хочу устроиться к вам работать на пару лет.

Фраза была условная – с улицы в «Цепеш» не брали, только по рекомендации. Охранник поднялся, откладывая планшет, и Стас отметил его грацию крупного и мощного, но в то же время быстрого зверя.

– Визитную карточку, пожалуйста, – прямой, жесткий взгляд в глаза.

Не отводя взгляда, молодой человек протянул плотный пластиковый прямоугольник, переданный ему Костой вместе со списком необходимых документов, адресом организации и кодовой фразой, без которой с посетителем не стали бы даже разговаривать.

На карточку охранник сперва едва взглянул – но уже через мгновение словно прикипел к ней взглядом. Несколько секунд он внимательно разглядывал кусок пластика, потом нажал пальцем – из уголка прямоугольника с тихим хрустом выпал микрочип.

– Давайте ваши документы, – коротко бросил охранник, подходя к визитеру ближе. Внезапно его правая рука метнулась к плазмеру, но Стас уже был сбоку, перехватывая и заламывая запястье. Тяжелая металлическая рукоять оружия удобно легла в ладонь и тут же будто вросла в нее.

Выждав секунду, Ветровский отступил, выпуская противника – тот спокойно разогнулся, полноватые губы кривило подобие улыбки. Стек усмехнулся, протягивая плазмер рукоятью вперед.

– Недурно, – сказал охранник. – И все же документы. А теперь идите со мной.

За неприметной дверкой оказался крохотный холл, из которого вели еще четыре двери. Толкнув одну из них, Стас оказался в просторном тренировочном зале.

– Разуваться или раздеваться требуется? – поинтересовался он.

– На твое усмотрение, – охранник отстегнул кобуру. Подумав, Ветровский ограничился избавлением от куртки – все равно только движения стесняет.

Спарринг длился минут двадцать, и в каждую из этих минут Стас откровенно наслаждался тренировкой и благодарил небо за то, что ему достался такой наставник, как Коста. За полгода сделать из обычного парня, способного разве что гопнику в зубы дать, того, кем теперь был Ветровский, державшийся почти на равных с противником, – этого можно было добиться только при способностях и жестокости крылатого. Сейчас Стас прекрасно видел, что в происшествии с плазмером ему дали фору, и немалую – охранник был умелым, а главное, опытным бойцом, у самого же молодого человека было достаточно умения, но ничтожно мало опыта.

– Достаточно. Молодец, парень! – «достаточно» спарринг-партнер сопроводил отбрасыванием Ветровского на маты через ползала. – Ну, что, не передумал? Сейчас еще есть возможность отказаться и уйти. Через десять минут не будет.

– Хоть один отказался на этом этапе? – ответил вопросом на вопрос Стас. Дождался отрицающего жеста и продолжил: – Вот и я не стану исключением.

Дальше было скучно. Снулый мужик в плохо сидящем костюме, длинный контракт, который пришлось прочитать внимательно и вдумчиво, еще более длинный тест, подписи – обычная и цифровая, еще какая-то ерунда.

– Завтра в шесть утра быть на Северном[14] вокзале. В шесть двенадцать отправляется аэро до Выборга – сесть в первый вагон, ехать до предпоследней станции, там выйти и ждать у начала платформы. Ценностей не брать, средства связи запрещены. Надеть то, что не жалко – все равно все сожгут. Вопросы?

– Можно ли взять с собой блокнот и ручку?

– Зачем?

– Для личных записей. Обыкновенный блокнот, бумажный, толстый, и ручку с запасными стержнями.

– Можно попробовать. Но могут тоже отобрать. Еще вопросы?

– Нет вопросов.

– Свободен.

Стас тихо усмехнулся – меньше всего он теперь ощущал себя свободным.

Выйдя на улицу, поймал себя на давно забытом желании покурить – Коста категорически запретил ученику употреблять никотин и алкоголь, причем если для последнего могло быть сделано оговоренное исключение, то на сигареты было наложено строжайшее табу. Впрочем, теперь Стас не был учеником – а с завтрашнего утра курить ему никто и не даст. Купив в ближайшем маркете пачку, он быстро распечатал ее, прикурил, прикрывая сигарету ладонью от мокрого снега, с удовольствием затянулся.

Теперь, когда все было решено и лично от него ничто уже не зависело, принятое решение почему-то перестало тяготить. Все стало ясно и понятно, четко и определенно. И потому Стас стоял у края тротуара, курил, наслаждаясь каждой затяжкой, и улыбался каким-то своим мыслям, путаным и забавным, и совершенно не имеющим отношения к жестокой реальности.

Он даже не сразу обратил внимание на то, что на противоположной стороне вдруг резко остановился блестящий черный флаер какой-то престижной германской марки. Флаер привлек его только тогда, когда поднялась дверца и на мокрый асфальт, тут же закрываясь широким зонтом, вышел пассажир – вышел и застыл, не отрывая взгляда от Ветровского. Теперь Стас заметил необычное внимание богача к своей персоне, присмотрелся к нему – и тут же отвел взгляд, пытаясь поглубже спрятаться в капюшон куртки и поднимая руку, чтобы остановить летящее мимо флаер-такси.

Такси тормозило нестерпимо медленно, а Черканов спокойно стоял, глядя на заклятого врага, и на тонких губах его играла странная улыбка. Стас успел проклясть свое предательское желание покурить, свою неосторожность и глупость – как он мог забыть про этого противника, люто ненавидевшего его еще в институте и вряд ли полюбившего после того, как Ветровский сумел сбежать?

Внезапно Черканов покачал головой, сложил зонт и сел во флаер, немедленно сорвавшийся с места. Как раз в этот момент такси остановилось возле Стаса.

Он машинально нырнул в теплый салон, бросил водителю адрес и застыл на заднем сиденье, судорожно прокручивая в голове варианты. Что Черканов будет делать теперь, зная, что Стас на свободе? Будет ли преследовать или оставит в покое?

Внезапная мысль озарением вспыхнула в мозгу, и Ветровский тихо, нервно рассмеялся. Какая разница, решит Черканов что-нибудь предпринять или нет? Завтра утром, в шесть часов двенадцать минут аэро увезет его из этого города на два года, и пусть бывший однокурсник хоть на части разорвется, пытаясь отыскать недруга.

Оставшуюся дорогу Стас посвятил мыслям об Ордене. За полгода многого удалось добиться, на удивление многого – и все же, этого было недостаточно. Открылись две фирмы – небольшая охранная компания «Серга» и рекламное агентство, которое соорудили «на троих» Алфеевы и Зулкарнов. Алекс занимался репетиторством и зарабатывал примерно столько же, сколько те две фирмы, именно он на данный момент осуществлял основное финансовое обеспечение Ордена. Бизнес приносил очень мало, пока что хватало только на жизнь, но это было уже что-то, тем более что Алекс привлек к рекламе одного из своих учеников, очень талантливого пиар-менеджера, к сожалению – хоть и неплохого, но совершенно приземленного человека, работавшего за зарплату, зато не гнушавшегося обучить тому, что умел, новоявленных «коллег». Также Серг проводил тренировки для всего состава Ордена, обучая ребят, по крайней мере, защищать себя от гопников в темной подворотне. Игорь продолжал заниматься своей компьютерной фирмочкой, параллельно активно общаясь с Виктором. Два месяца они о чем-то секретничали, а под Новый год предъявили на встрече Ордена план создания рок-группы – оставалось только найти недостающих музыкантов, то есть барабанщика, бас-гитариста и неплохо бы еще клавишника. Вскоре музыканты нашлись – Саша Лозаченко, краснея, призналась, что умеет играть на фортепиано и может переучиться на синтезатор, Гранд в рекордные сроки освоил базу игры на басе, а Артема посадили за ударную установку. Сейчас группа активно репетировала, пытаясь немножко сыграться, начать ребята решили с переигровки песен знаменитых в двадцатом веке рокеров и металлистов. Саша Годин работал в небольшой, но довольно известной юридической компании, успешно набираясь опыта и делая карьеру, в следующем году он планировал открыть собственный консультационный центр. Гранд скрипел зубами, учился, как проклятый, пытался помогать везде, где только можно, и подрабатывал переводами с испанского, который знал так же хорошо, как русский. Митя Миронин тоже учился, подрабатывая где придется – но, помимо того, занимался в институте примерно тем же, чем и Стас когда-то: искал потенциальных Аарн. Параллельно с этим разрабатывались проекты на будущее: идея, варианты исполнения, все возможные подробности – учитывалось все, чтобы, когда придет время приступить к реализации, не требовалось судорожно додумывать на ходу.

А еще все проводили как можно больше времени вместе, обязательно встречались раз в неделю и хотя бы полдня просто общались, зимой ходили на каток, кататься на лыжах и с горок на санях, устраивали пикники в снегу, и многое, многое другое…

И теперь Стас мог с уверенностью сказать, что Орден – есть. И будет. Обязательно. Жаль, что придется оставить друзей на целых два года, но зато когда он вернется – можно будет начать серьезную работу.