Оживленные толпы стекались к Белому Дому. Отовсюду неслись смех, рев мужчин, пронзительные выкрики женщин. Недоставало лишь звонких ребячьих голосов: дети остались дома под присмотром старших, но еще не достигших зрелости, братьев и сестер. Им не подобало видеть то, что произойдет вечером. Да и не понять детям смысла этой церемонии, одной из самых священных среди устраиваемых в честь Великой Седой Матери.

К тому же им было бы и небезопасно присутствовать здесь. Несколькими столетиями ранее, а сейчас шел по старому стилю 2860 год, когда впервые проводились подобные торжества, детям разрешалось бывать на них, но было много случаев, когда толпа, безумствуя, разрывала их на части.

Сегодняшний вечер таил немало опасностей и для взрослых. Бывали нередкими случаи, когда калечили и убивали женщин. Мужчины тоже становились жертвами длинных женских ногтей и острых зубов. Одержимые с корнем отрывали то, что делало мужчин мужчинами, и, исступленно крича, носились по улицам, высоко подняв или держа в зубах свои трофеи, а после возлагали их на алтарь Великой Седой Матери в Храме Матери-Земли.

На следующей неделе, в пятницу, во время молений, одетые во все белое Глашатаи Матери, жрецы и жрицы, упрекнут оставшихся в живых в том, что они слишком далеко заходят в своем рвении. Однако суровыми словами все и ограничится. Разве можно всерьез наказывать тех, кто столь искренне одержим Богиней? Разве жрецы не ожидали этого? Разве не бывает так каждую ночь, когда рождается Герой — Солнце, Король — Олень? Глашатаи прекрасно понимали, что нужно просто успокоить народ, чтобы он мог вернуться к своим повседневным делам. Народ должен слушать, молиться и забывать. И дожидаться следующего праздника.

Да и жертвам не на что жаловаться. Их торжественно похоронят в святилище, над ними произнесут молитвы и принесут в жертву оленя. Души убитых напьются крови и трижды прославленные будут пребывать в вечном блаженстве.

Багровое солнце скользнуло за горизонт, шелестя черными холодными крыльями, пришла ночь. Толпа немного притихла, когда вдоль Пенсильванского авеню начали выстраиваться представители великих братств. Между главами братств Лося и Изюбра разгорелся ожесточенный спор, кому возглавить процессию. Ведь оба гордо носят рога, как и сам Герой — Солнце!

Раскрасневшийся Джон — Ячменное Зерню, затянутый в традиционное зеленое облачение, попытался уладить спор. Как обычно, он так хватил за ночь, что ему было все равно, что и как говорить. Несколько бессвязных фраз еще больше распалили спорщиков. Они тоже были изрядно пьяны и дошли до того, что схватились за ножи, не заботясь о последствиях.

Одно из отделений Почетной Стражи оставило свой пост, чтобы прекратить ссору. С крыльца Белого Дома сошли несколько девушек, сверкая остроконечными шлемами в свете факелов. У них были блестящие светлые одежды и длинные, до талии, волосы. В одной руке у каждой был лук, в другой — по стреле. В отличие от других девственниц города Вашингтон у них была обнажена только одна грудь, левая. Одежда скрывала другую, вернее ее отсутствие. По традиции, лучницы Белого Дома добровольно разрешали удалить одну грудь, ради удобства при стрельбе. Отсутствие одной груди ничуть не препятствовало удачному замужеству по окончании службы. Они сделают свой выбор после того, как сегодня ночью Герой — Солнце оплодотворит их божественным семенем. И мужья-избранники будут гордиться тем, что их жены — бывшие почетные Стражницы с одной грудью.

Командир девушек без обиняков осведомилась о причине спора. Выслушав спорщиков, она заметила:

— Впервые все так скверно подготовлено. Видимо, нам нужен новый Джон — Ячменное Зерно.

Острием стрелы она указала на главу братства Лося:

— Ты возглавишь процессию. Твои братья удостоены чести нести Героя — Солнце.

Старейшина братства Изюбря запротестовал — то ли из смелости, то ли по глупости:

— Я всю прошлую ночь пропьянствовал с Ячменным Зерном, и он лично обещал мне, что этой чести удостоятся Изюбри. Я требую объяснения, почему вместо нас избраны Лоси?

Командир бесстрастно взглянула на него и наложила стрелу на тетиву. Однако она была достаточно искушена в политике, чтобы стрелять в кого-либо из могучего братства Изюбря.

— В эту ночь Джона — Ячменное Зерно воодушевляло, видно, что-то другое, а не дух Великой Богини. То, что Лоси будут сопровождать Героя — Солнце по пути в Капитолий, было решено недавно. Как зовут Героя — Солнце? Стэгг. А как с незапамятных времен называют самца лося? Стэгг. И притом только лося. Самца изюбря всегда звали просто быком.

— Да, все так, — согласился глава Изюбрей, побледнев при виде стрелы. — Мне не нужно было слушать Джона. Но по традиции очередь была наша. В прошлом году была очередь Львов, в позапрошлом — Баранов. Следующими должны были быть мы.

— Так бы и случилось, если бы не это.

И она указала в направлении Пенсильванской авеню.

В шести километрах от Белого Дома проспект упирался в гигантское здание бейсбольного стадиона. Но еще выше подымалась в небо сверкающая игла корабля, который Земля не видела семьсот шестьдесят лет. Всего лишь месяц назад, в конце ноября, он с грохотом и пламенем опустился с неба и приземлился в центре игрового поля.

— Ты права, — кивнул глава Изюбрей. — Никогда прежде Герой — Солнце не спускался к нам с небес, как посланник самой Великой Седой Матери. Она, разумеется, сама дала понять, какое из братств удостоится высокой чести, дав ему имя Стэгг.

Как только Изюбрь со своими людьми отошел от ступеней Белого Дома, из Капитолия донесся крик, хорошо слышный за шесть кварталов, разделяющих два священных места. Толпа, будто парализованная, притихла, мужчины побледнели, глаза женщин загорелись нетерпеливым предвкушением. Некоторые упали на землю, корчась и издавая стоны. Вновь раздался вопль, и всем стало ясно, что это кричат молодые девушки, сбегая вниз по ступеням Конгресса.

Это были жрицы, недавние выпускницы семинарии в Вассаре. На них колыхались высокие конические шляпы с узкими полями, распущенные волосы свисали к бедрам, груди были обнажены, как и у других девственниц, лишь через пять лет служения смогут они прикрыть грудь, как подобает матронам. Не им этой ночью предназначалось семя Героя — Солнце, их участие сводилось к прологу торжества. Белые переливающиеся юбки в виде колокола чуть приоткрывали множество нижних юбок. Некоторые из них опоясались живыми светящимися гремучими змеями, у остальных гремучие змеи обвивали шеи и плечи. В руках они держали трехметровые плети из змеиной кожи.

Зазвучала барабанная дробь, пропели фанфары, зазвенели Цимбалы, пронзительно взвизгнули флейты.

Дико крича и безумно вращая глазами, молодые жрицы побежали по Пенсильванской авеню, расчищая путь кнутами. Вот они уже у решетки, окружающей двор Белого Дома. Последовала короткая притворная схватка. Почетная Стража только делала вид, что противится вторжению. Однако схватка эта была далеко не безобидной, так как и лучницы, и молодые жрицы имели заслуженную репутацию норовистых сучек. Они таскали друг друга за волосы, царапали и выкручивали обнаженные груди. Жрицы постарше, время от времени, ударами своих плеток по голым спинам остужали пыл не в меру разошедшихся. От ударов девушки с визгом отскакивали в разные стороны и продолжали схватку уже с меньшим рвением, уразумев ее символический смысл.

Многие жрицы вытаскивали из-за пояса маленькие золотые серпы и угрожающе размахивали ими, что также было частью ритуала. Внезапно, с преднамеренно обставленной торжественностью, в дверях Белого Дома показался Джон — Ячменное Зерно. В руке он держал полупустую бутылку виски. Не было сомнения куда девалось ее содержимое. Пошатываясь, Джон наощупь нашел свисток, висевший на шнурке вокруг шеи, вложил его в рот и пронзительно свистнул.

Сейчас же ему ответил вопль собравшихся на улице Лосей. Многие из них прорвали стражу и стали взбираться на крыльцо. Вся одежда Лосей — миниатюрные, торчащие в разные стороны рога, накидка, пояса, с которых свешивались оленьи хвосты, штаны в виде двух вздувшихся фаллосов — была изготовлена из оленьих шкур. Даже походка их, вприпрыжку на кончиках пальцев, напоминала бег оленей. Они угрожающе размахивали руками в сторону жриц; те, как бы испугавшись, отпрянули в сторону, открыв перед Лосями проход в Белый Дом.

Здесь, внутри огромного вестибюля, Джон — Ячменное Зерно еще раз свистнул и начал выстраивать их в соответствии с положением в братстве, а затем нетвердой походкой стал подниматься по широкой лестнице на второй этаж.

Однако он опростоволосился, потеряв равновесие и упав вниз, прямо на руки следовавшего за ним главы Лосей. Тот поймал его и отпихнул в сторону. При обычных обстоятельствах он бы не отважился так бесцеремонно обходиться со Спикером Дома, но то, что Джон совсем потерял форму, придало ему смелости.

Шатаясь, Джон — Ячменное Зерно привалился к перилам, затем перегнулся через них и упал головой вниз на мраморный пол приемной. Шея его торчала под необычным углом к туловищу, он не шевелился. К нему быстро подскочила молоденькая жрица, заглянула в остекленевшие глаза, прощупала пульс, а затем вытащила золотой серп.

Тотчас же по ее голым плечам и груди хлестнула плеть, оставляя за собой сочащийся кровью след.

— Что ты затеваешь? — закричала пожилая жрица.

Молодая жрица раболепно приникла к земле, отвернув голову в сторону, но не смея поднять руки, чтобы защититься от плети.

— Я хотела воспользоваться своим правом, — захныкала дева. — Великий Джон — Ячменное Зерно мертв. Я — воплощение Великой Седой Матери, я хотела пожать урожай.

— Я бы тебя не остановила, — сказала старшая жрица. — Оскопить его — твое право, если бы не одно обстоятельство: он умер случайно, а не во время Ритуала Посева. Ты знаешь это.

— Да простит меня Колумбия! — пролепетала жрица. — Я не могла удержаться. Сегодняшняя ночь — наступление зрелости Сына, коронование Рогатого Короля, лишение девственности девушек…

Суровое лицо пожилой жрицы расплылось в улыбке.

— Да простит тебя Колумбия! В воздухе впрямь что-то такое, что лишает нас рассудка. Это божественное присутствие Великой Седой Матери в образе Виргинии, невесты Героя — Солнце и Великого Стэгга. Я ощущаю ее присутствие. Она с нами…

В этот момент раздался рев на втором этаже. Обе женщины взглянули вверх. Вниз по ступеням спускалась толпа Лосей, водрузив на свои плечи Героя — Солнце.

На Герое — Солнце не было никакой одежды. Он был великолепно сложен и, несомненно, очень высок. Выпуклые надбровные дуги, длинный прямой нос и массивный подбородок сделали бы честь любому чемпиону-тяжеловесу. Нов этот момент все, что можно было бы описать такими словами как “красивый” или “уродливый”, исчезло с его лица. Его можно было бы определить как “одержимое”. Именно такое слово употребил бы любой из жителей города Вашингтон, столицы народа Ди-Си1 Его длинные огненно-золотистые волосы спадали на широкие плечи. Из волнистой копны волос прямо надо лбом возвышалась пара рогов. И это были не искусственные рога, которые одевали себе на головы мужчины из братства Лося. Они были живыми, имплантированными в череп Героя — Солнце.

Рога возвышались на 30 см над головой, а между наружными концами их было добрых полметра. Они были покрыты бледной лоснящейся кожей, пронизанной синими жилками кровеносных сосудов. У основания каждого рога пульсировала мощная артерия в такт с сердцебиением Героя — Солнце. Очевидно, их пересадили на голову человека совсем недавно. У основания рогов еще была запекшаяся кровь.

Лицо человека с рогами резко выделялось среди лиц жителей Ди-Си. И лица Лосей, и лица жриц — все они отличались друг от друга, но имели нечто общее, что говорило об их принадлежности своей эпохе и что можно было бы назвать оленьим выражением. Треугольные контуры, большие темные глаза, высокие скулы, маленький, но мясистый рот, тонкая шея — все эти отдельные черты свидетельствовали о том, что они сформированы своим своеобразным временем, на всех них прослеживался отпечаток сходства с животным — основой материального благополучия людей, живших в это время. От зоркого наблюдателя не ускользнуло бы, что человек, восседавший на плечах людей-оленей, человек с лицом, лишенным печати интеллекта, принадлежит более ранней эпохе. Как знаток портретов разных эпох мог бы отличить друг от друга лица античной эпохи, лица веков Возрождения, или мог бы сказать: “Этот человек жил в начале индустриальной эры”, гак этот же ученый сказал бы сейчас: “Этот человек родился, когда Земля кишела людьми. Есть что-то от насекомых в выражении его лица. Хотя имеется и небольшое отличие. Оно отражает неповторимость того времени — когда людям удавалось сохранять индивидуальность в человеческом муравейнике”.

И вот толпа вынесла человека с рогами на гигантское крыльцо Белого Дома. Появление его вызвало взрыв криков в толпе на улице. Снова загремели барабаны, пронзительно взвыли флейты, будто трубы Гавриила в судный день зазвенели горны. Жрицы на крыльце размахивали своими серпами прямо перед носом мужчин, изображавших оленей, но поранить их могли разве что случайно. Лоси, стоявшие поближе, легонько подталкивали жриц, и те, качаясь, падали на спину, да так и оставались лежать, задрав ноги кверху, вопя и извиваясь.

Героя — Солнце пронесли через железные ворота на середину Пенсильванской авеню и посадили на спину большого черного лося с обезумевшими глазами. Животное пыталось сбросить седока, но толпа крепко держала его за рога, хватала за длинные космы, свисавшие с боков и не пускала броситься вскачь по улице. Чтобы удержаться на спине лося, Герой — Солнце вцепился в концы его рогов. Спина человека выгнулась дугой. Лось дико мычал, фыркал, хрипел, безумием сверкали в свете факелов белки его глаз. В последний момент, когда уже казалось, что шея его сломается под напором вздувшихся мышц человека, зверь расслабился и стал мелко дрожать. Изо рта его капала слюна, в глазах появился страх. Наездник стал его повелителем.

Представители братства Лося построились позади наездника по 12 человек в ряд. За ними пристроился оркестр, все музыканты также принадлежали к этому братству. Еще дальше расположились Изюбры со своими музыкантами, за ними группа Львов в шлемах в виде черепов пантер и в плащах из шкур пантер. Длинные когти хищников волочились по мостовой. В руках Львов были веревки, прикрепленные к воздушному шару, поднявшемуся на четыре метра над их головами. Баллон был в форме сосиски с выпуклой красной оконечностью. В каждой из двух гондол сидели беременные женщины и разбрасывали цветы и зерна риса на толпы, окаймлявшие улицу. Еще дальше находились представители братства Петуха со своим тотемом, представлявшим из себя высоченную жердь с насаженной на нее огромной петушиной головой с высоким красным гребнем и длинным прямым клювом, заканчивавшимся шишковатым наростом.

Позади них расположились предводители остальных братств: Слонов, Мулов, Зайцев, Лосей, Козлов и многих других. Наконец, в самых задних рядах — представительницы великих женских сообществ: Диких Кошек, Оленьих, Пчел, Львиц, Ласточек. Вся процессия тронулась с места и начала постепенно продвигаться по Пенсильванскому авеню в направлении Капитолия.

Герой — Солнце не обращав внимания на шествующих следом. Взор его был устремлен на улицу, по обеим сторонам которой толпились жители Ди-Си. Они собрались здесь вовсе не случайно. Поближе к мостовой стояли девушки от 14 до 18 лет в блузках с высоким воротником и длинными рукавами. Широкий разрез впереди обнажал их грудь, ноги же скрывались под длинными белыми колоколообразными юбками со множеством нижних юбок. Ногти на ногах, обутых в белые сандалии, были выкрашены в красный цвет. Длинные волосы девушек не были подвязаны и спадали к талии. У каждой в руках — букет белых роз. Все они были крайне возбуждены и непрерывно кричали:

— Рогатый Король!

— Могучий Самец!

— Великий Сын и Любовник!

Матроны, стоящие за девушками, давали дочерям советы. На них были такие же блузы с высокими воротниками и длинными рукавами, как и у дочерей, но прикрывающие груди. Под верхней частью юбок топорщились турнюры, придавая им вид беременных. Из пышных причесок торчали красные розы — по одной на каждого ребенка.

Еще дальше, за матронами, стояли отцы девушек, облаченные в одежды своего братства. В одной руке каждый держал свой тотем, в другой — бутылку, к которой частенько прикладывался, время от времени передавая своей жене.

Все шумели и кричали, напирая вперед. Казалось, толпа вот-вот запрудит улицу и закроет проход. Предупреждая давку, почетная стража и выпускницы Вассара срочно выстроились впереди наездника и стали наконечниками стрел и плетьми сдерживать зрителей. Больше всех доставалось девственницам в первом ряду, но они при каждом ударе восторженно взвизгивали, как будто им нравился запах и вид собственной крови.

Внезапно наступила тишина. В дверях Белого Дома появились девушки, несшие на своих плечах трон, в котором покоилось тело Джона — Ячменное Зерно. Все они принадлежали к женскому сообществу Кукурузы и были одеты в традиционные одежды: длинные суконные платья и высокие желтые шляпы в виде кукурузного початка. Они несли единственного мужчину — члена своей общины. Мертвого… Толпа, впрочем, не догадывалась об этом, так как при виде его неподвижного тела раздался дружный хохот. В таком бессознательном состоянии ему уже не раз доводилось показываться народу, девушки же никому не сообщили о случившемся. Они заняли положенное им место сразу же за стражей и жрицами, чуть впереди Героя — Солнце.

Вновь раздалась барабанная дробь, взвыли трубы и флейты, еще громче стали крики мужчин и женщин.

Лось испуганно рванулся вперед. Человек у него на спине с трудом удержал равновесие, едва не свалившись в объятия девушек-подростков, выстроившихся вдоль прохода. Они выкрикивали такие советы, от которых мог бы покраснеть бывалый матрос. Наездник отвечал в таком же духе. Лицо его, еще на ступенях Белого Дома потерявшее интеллект, теперь стало демоническим. Он изо всех сил рвался к девушкам, и когда Лоси выталкивали его назад, на спину зверя, не церемонясь пускал в ход свои железные кулаки. Несколько Лосей рухнули, алея разбитыми лицами и были затоптаны своими же собратьями. Их место тут же заняли другие, удерживая Героя — Солнце на спине животного.

— Держись, Великий Стэгг! — кричали они. — Потерпи до Капитолия! Там мы тебя отпустим, и ты сможешь делать все, что тебе угодно! Там ждет тебя Верховная Жрица Виргиния — воплощение в образе девушки самой Великой Седой Матери! И там ждут тебя самые красивые девственницы Вашингтона, нежные, томные, преисполненные духа Колумбии и ее дочери Америки! Ждут, чтобы наполниться божественным семенем Сына!

Человек с рогами вряд ли слышал и понимал их, частично из-за того, что его родной язык, хоть и английский, существенно отличался от их языка, но главным образом из-за того, что был одержим, не принадлежал самому себе. Он был глух ко всему, кроме кипения собственной крови.

Процессия старалась идти медленно, но по мере приближения к месту назначения, ход ее все более ускорялся, возможно из-за угроз девушек разорвать Лосей на части, если они будут медлить. Все больше крови лилось под бичами и стрелами. Несмотря на это, девушки то и дело вливались в процессию. Одна из них умудрилась впрыгнуть прямо на плечи Лосей, державших Героя — Солнце на спине оленя. Ее стряхнули на землю, содрали одежду, тело ее мгновенно покрылось кровавыми пятнами. Один из мужчин попытался даже предвосхитить Героя — Солнце, но за такое святотатство ему разбили голову, девушку же отшвырнули в задние ряды зрителей.

— Жди своей очереди, красотка, — кричали Лоси, смеясь. — Если на тебя не хватит Большого Стэгга, маленькие утешат тебя чуть позже, малышка.

Когда процессия достигла подножия лестницы Капитолия, вновь возникла короткая свалка между девушками и отталкивавшими их жрицами и лучницами. Лоси сняли Героя — Солнце со зверя и понесли вверх по ступеням.

— Еще минуту, Великий Самец, — кричали они. — Потерпи, пока не поднимемся наверх. А там мы отпустим тебя.

Герой — Солнце иступленно взревел, но позволил нести себя. Он, не отрывая глаз, смотрел на статую Великой Седой Матери, установленную на верхней площадке лестницы у входа в здание. Высеченная из мрамора, она имела 15 метров в высоту. Великая Седая Мать кормила своего Сына из огромной груди, ногою же попирала бородатого дракона.

Толпа взорвалась неистовым криком.

— Виргиния! Виргиния!

Из-за колонн на огромный балкон, опоясывавший Капитолий, вышла Верховная Жрица.

Свет факелов заливал ее обнаженные плечи и грудь. На этом светлом фоне еще более темными казались золотисто-медовые волосы, спадавшие до лодыжек, загадочная темнота окружала алый, как свежая рана, рот ее, черными углями сверкали темно-синие при дневном свете глаза.

Герой — Солнце взревел, словно самец, учуявший самку во время гона. Он закричал:

— Виргиния! Больше ты уже не оттолкнешь меня! Ничто не остановит меня сейчас.

Темный рот открылся как распустившийся бутон, в свете факелов сверкнули белоснежные зубы. Длинная стройная рука простерлась к нему. Стэгг вырвался из цепляющихся за него рук и побежал вверх по ступеням. Он не обращал внимания ни на громовое крещендо музыки, ни на вторившие высоким нотам флейт похотливые крики девушек. Он не видел того, что бывшие его телохранители — Лоси сейчас изо всех сил боролись за свою жизнь, вырываясь из острых ногтей девственниц, рвущих их на части. Он не видел как смешались в одну кучу с упавшими на пол мужчинами белые юбки и кофты, сброшенные девушками, взбирающимися вверх по ступеням.

Лишь одно заставило остановиться его на мгновение — неожиданное появление девушки в стальной клетке, установленной у подножия статуи Великой Матери. Она была также молода, но одета совсем иначе: шапка с длинным козырьком, как у игроков в бейсбол, свободная рубаха с какими-то нашивками, широкие штаны до лодыжек и толстые чулки с туфлями на толстой подошве.

Над клеткой — большая надпись на языке Ди-Си:

Девушка бросила на него всего один преисполненный ужаса взгляд и отвернулась.

Недоумение исчезло с его лица, и Герой — Солнце бросился к Верховной Жрице, встретившей его простертыми руками, как бы благословляя. Она изогнула спину назад и широко раскрыла бедра, давая ясно понять, что долгое ожидание закончилось — она не будет противиться.

Он закричал так, будто крик шел из самых глубин его нутра, схватил ее за одежды и потянул к себе.

Такой же безумный крик исторгся из тысяч глоток за ним и, окруженный со всех сторон плотью, он исчез из виду собравшихся у подножия лестницы отцов и матерей прорвавшихся наверх девушек.

Звездолет совершал вокруг Земли один виток за другим.

Капитан Питер Стэгг оторвался от смотрового экрана.

— Земля сильно изменилась за 800 лет, не правда ли? Как объяснить то, что мы видим?

Доктор Кальторп почесал длинную седую бороду и повернул маховичок на панели под экраном. Поля, реки, леса приблизились и исчезли. Теперь телескоп показывал город по обеим сторонам реки, некогда называвшейся Потомак. Совсем небольшой, никак не более 10 квадратных миль.

Он был виден настолько отчетливо, словно корабль кружил не выше сотни метров над Землей.

— Что я думаю об этом? — переспросил Кальторп.

— Твои предположения могут быть столь же правильными, как и мои. Как старейший на Земле антрополог, я должен был бы тщательно проанализировать полученные нами данные, возможно даже объяснить, каким образом получилось многое из того, что мы видим. Но не могу. Нет необходимых данных. Я не уверен, что этот город — Вашингтон. Если даже это так, то он перестроен без всякого плана. Больше я ничего не знаю, и ты тоже. Поэтому надо сесть и все выяснить.

— Ничего другого не остается, — пожал плечами Питер Стэгг. — Топливо, считай, на нуле.

Неожиданно он хлопнул огромным кулаком по ладони.

— Ну, сядем, а что дальше? Я не вижу на Земле ни одного здания, внутри которого мог бы располагаться реактор, ни машин. Где техника? Возврат к лошадям и телегам — только вот лошадей тоже нет. Похоже, они исчезли, хотя появилась замена, эти самые безрогие олени.

— Рога-то есть, — сказал Кальторп, — да только это скорее рога молодого лося. Пожалуй, нынче американцы разводят оленей или лосей, а может быть и тех, и других, не только вместо лошадей, но и рогатого скота. Оленьих пород много. Ну и ясно: те, что побольше — для грузов и на мясо, которые поменьше — под седло. Но меня беспокоит… Даже не так отсутствие ядерного топлива, как…

— Как что?

— Прием, который ждет нас после посадки. Большая часть Земли превратилась в пустыню. Словно Господь решил побрить свое творение. Погляди: разве это наши старые добрые Штаты? Весь Запад усеян вулканами. Пламя, копоть. То же самое — в Азии, Австралии. Естественно, земной климат изменился. Полярные шапки тают, океан наступает, в Пенсильвании растут пальмы…

Доктор на мгновение умолк.

— Все-таки не верится. Сколько труда ушло, сколько адского труда — и вот Средний Запад перед нами, гигантская чаша выжженной пыли…

— Какое это имеет отношение к тому, как нас примут? — осведомился Стэгг.

— Самое прямое. Судя по всему, Атлантическое побережье понемногу приходит в себя. По крайней мере там — люди. Поэтому я рекомендую приземлиться там. Вот только уровень развития… Организация… То ли рабство, то ли община. Во всяком случае, побережье гудит похлеще улья. Сады, поля, оросительные каналы, дамбы, дороги. Почти вся деятельность, смысл которой нам удалось понять, направлена на восстановление почвы. Да и все эти церемонии, которые мы наблюдали на экране, думаю, связаны с культом плодородия. А отсутствие техники… Какая там техника, когда, судя по всему, именно науку эти люди обвиняют в катастрофе, постигшей Землю.

— Что же из этого?

— Да то, что эти люди напрочь забыли о космических кораблях. И поиск нетронутых планет для них — пустой звук. На нас они будут смотреть как на дьяволов или чудовищ. Мы для них — исчадие ада. Или еще хуже: представители той самой науки, которая в их понимании источник зла. Именно так, капитан. Изображения на стенах их храмов, статуи, некоторые пышные обряды, которые мы видели, отчетливо указывают на ненависть к прошлому.

Стэгг прошелся туда и обратно.

— Восемьсот лет, — пробормотал он. — Ради чего? Наше поколение, наши друзья, враги, жены, любовницы, дети, внуки, правнуки. Давно погребены и стали травой. И трава эта превратилась в прах. Пыль, которая носится вокруг планеты, это прах десяти миллиардов, живших вместе с нами. И это прах, один Бог знает, скольких еще десятков миллиардов. В том числе и девушек, на которых я не женился, потому что хотел принять участие в полете…

— И все-таки ты жив, — заметил Кальторп, — и по земному исчислению тебе 832 года.

— Но только тридцать два года физиологического времени, — отозвался Стэгг. — Как объяснить этим людям, что пока наш корабль полз к звездам, мы спали как рыба во льду? Известна ли им техника замораживания? Сомневаюсь. Как же им понять, что мы выходили из спячки только на время обследования планет земного типа? Что мы нашли десять планет, одна из которых открыта для массового заселения?

— Дай тебе поговорить, так мы никогда не сядем, — сказал Кальторп. — Командуй, капитан. От судьбы не уйдешь. Кто знает, возможно внизу тебя ждет женщина, похожая на ту, что осталась в прошлом.

— Женщины! — вскричал Стэгг. Апатию как рукой сняло.

Кальторп поразился внезапной перемене в поведении капитана.

— Женщины! Восемьсот лет не видел ни одной, единственной-разъединственной! Я проглотил 1095 сексоподавляющих пилюль — их бы хватило выхолостить слона! Но они уже не действуют! Я привык к ним! Я хочу женщину. Любую! Беззубую, слепую, хромую… собственную прабабку в конце концов!

— Поздравляю, — хмыкнул Кальторп. — Так лучше, Стэгг. Уж очень тебе не к лицу поэтическая меланхолия. Не мучайся. Скоро ты будешь по горло сыт женщинами. Из того, что мы видим на экране, можно заключить, что, скорее всего, женщины верховодят в этом обществе. Ты потерпишь женское превосходство?

Стэгг ударил себя кулаком в грудь, словно рассерженный самец гориллы.

— Не завидую женщине, которая попробует противостоять мне. — Он вдруг невесело улыбнулся, — на самом деле я боюсь этого. Я ведь так давно не разговаривал с женщиной… Кажется, даже забыл как обращаться с ними.

— Не думаю, что природа женщин изменилась. Каменный ли век, космический ли, знатная леди или Джуди О’Греди — они все те же.

Стэгг снова улыбнулся и ласково похлопал Кальторпа по спине. Отдал распоряжение на посадку. Однако во время спуска спросил:

— А может, все-таки, нам устроят славный прием?

Кальторп пожал плечами.

— Все может быть Может, повесят. А возможно, сделают королями.

Случилось так, что через две недели после их триумфального прибытия в Вашингтон Стэгг был коронован.

— Питер, каждый твой дюйм выглядит по-королевски, — сказал Кальторп. — Да здравствует Питер Шестой.

Каламбур д-ра Кальторпа был не лишен оснований.

Рост Стэгга достигал двух метров, весил он около 100 кг и имел обхват груди, талии и бедер соответственно 120, 80 и 90 см. У него были длинные рыже-золотые волнистые волосы. Лицо было красиво орлиной красотой. Только сейчас он больше напоминал орла в клетке, так как ходил туда-сюда, заложив руки за спину наподобие сложенных крыльев и наклонив голову вперед. Темно-синие глаза недобро поблескивали. Время от времени он хмуро поглядывал на Кальторпа.

Антрополог сидел, развалясь в огромном золоченом кресле, поигрывая длинным, усеянным бриллиантами мундштуком. Как и Стэгг, он был полностью лишен волос: вскоре после посадки им устроили роскошную баню — с душем, массажем и бритьем. И все бы хорошо, да только вскоре они обнаружили, что душистые кремы-умащения навсегда лишили их возможности отпускать усы и бороды по собственной воле.

Кальторп весьма скорбел по своей пышной бороде, но — увы! — иного выхода не было. Туземцы ясно дали понять, что бороды для них отвратительны и непереносимы, как нечто, противное обонянию Великой Седой Матери. Теперь доктор уже не напоминал патриарха и чувствовал себя весьма неуютно, ощущая непривычную наготу тщедушного подбородка.

Внезапно Стэгг остановился перед зеркалом, закрывавшим всю стену огромной комнаты и злобно посмотрел на свое отражение. Голову его венчала золотая корона с 14 зубцами, каждый из которых заканчивался крупным бриллиантом. На голой груди Стэгга было нарисовано лучезарное Солнце. Шею обвивало пышное зеленое жабо из бархата. С неодобрением смотрел он на широкий пояс из шкуры ягуара, придерживающий ярко-красную юбку с нашитыми на передней части большими фаллическими символами, на сверкающие белые кожаные сапоги. Из зеркала на него глядел король Ди-Си во всем своем великолепии. Рывком он снял корону и со злостью швырнул ее через всю комнату. Золотым метеором она пролетела десяток метров, ударилась о стену, упала и откатилась обратно к ногам короля.

— Так, коронованный я властитель Ди-Си или нет?! — вскричал Стэгг. — Король дочерей Колумбии или как они там называют их на своем дегенеративном английском? Какой же я монарх? Где моя власть? Уже две недели я властитель этой бабской земли и по горло сыт всякими праздниками в мою честь. Куда бы я ни шел со своей одногрудой стражницей, мне всюду поют дифирамбы. Меня посвятили в тотемическое братство Лося. Премного благодарен! Наконец меня избрали Великим Стэггом года.

— С таким именем, как Стэгг, немудрено, что тебя засунули к Лосям, — отозвался Кальторп. — Хорошо, что ты догадался не открыть им свое второе имя Лео. А то пришлось бы девочкам ломать головы куда тебя сунуть — к Лосям или ко Львам.

Стэгг не унимался.

— Мне говорят, я — отец этой страны. Если это так, почему же не дают стать им фактически? Ко мне близко не подпускают женщин. Понимаешь, эта прелестная сучонка, Верховная Жрица, говорит, что мне нельзя оказывать расположение какой-нибудь отдельной женщине. Я — Отец, Любовник, Сын каждой женщины в Ди-Си.

Кальторп все больше и больше хмурился. Он поднялся и подошел к огромному окну на втором этаже Белого Дома. Туземцы считали, что дворец назван так в честь Великой Седой Матери. Кальторп, правда, знал более точную причину, но у него хватило ума не спорить.

Глянув ненароком вниз, подозвал Стэгга к окну. Тот выглянул, потянул носом и сделал гримасу. Внизу несколько человек поднимали большую бочку на задок телеги.

— Когда-то этих парней называли золотарями, — сказал Кальторп. — Они приходили каждый день и собирали испражнения для удобрения полей. Этот мир таков, что все должно идти на пользу людям и для обогащения почвы.

— А ведь мы уже привыкли к этому, — сказал Стэгг. — Хотя запах, мне кажется, с каждым днем сильнее. Видно, прибавляется людей в Вашингтоне.

— Для этого города запах не нов. Хотя прежде он был не столько от человеческих испражнений, сколько от воловьих.

— Кто бы мог подумать, что Америка, страна домов с двумя ваннами, вернется к избушкам, да к тому же без дверей. И не потому, что они не знают канализации и водопровода. Водопровод есть во многих зданиях.

— Все, что приходит от Земли, должно вернуться в Землю. Они не грешат против природы, выбрасывая в океан миллионы тонн столь нужных почве фосфатов и других веществ. В этом они не похожи на нас, слепых глупцов, убивавших свою землю во имя санитарии.

Стэгг посмотрел на доктора — сверху вниз, очень выразительно.

— Для этой лекции ты пригласил меня к окну?

— Да. Я хотел объяснить корни этой культуры. Во всяком случае, попытаюсь. Видишь ли, пока ты резвился, я работал, изучая язык. Он английский по сути, но от нашего ушел дальше, чем наш от языка англосаксов. И в лингвистическом отношении выродился значительно быстрее, чем когда-то предсказывали. Вероятно, вследствие изолированности небольших групп после Опустошения. И еще потому, что большинство неграмотны. Грамотность — исключительная привилегия жрецов и “дирада”.

— “Дирада”?

— Аристократов. Слово произошло от “диирдрайвер”, так как только привилегированным позволяется ездить верхом на оленях. Аналогично испанским кабальеро или французским шевалье. Оба слова первоначально обозначали всадников. Давай еще раз взглянем на роспись.

Они подошли к дальней стене длинной комнаты и остановились перед огромной яркой фреской.

— На этой картине, — комментировал Кальторп очень серьезно, — изображена легенда из религии Ди-Си. Как видно, — он указал на фигуру Великой Седой Матери, возвышающейся над крохотными полями и горами и еще более крохотными людьми, — она очень разгневана. Сдернув голубое покрывало, которым некогда покрывала Землю от безжалостных стрел своего сына, Богиня помогала своему Сыну — Солнце сжечь земные создания.

Человек в своей слепоте, алчности и высокомерии осквернил землю, данную богиней. Его города-муравейники опорожняли свои нечистоты в реки и моря, превратив их в сточные канавы. Он отравил воздух зловонной копотью. Кстати, эта копоть, я полагаю, была не только результатом деятельности промышленности, но имела и радиоактивное происхождение. Сами Ди-Си, конечно, ничего не знают об атомных бомбах.

Тогда Колумбия, будучи уже не в состоянии терпеть отравление земли человеком и его отказ от поклонения ей, сорвала свое защитное покрывало с Земли и позволила Солнцу в полную силу осыпать своими стрелами все живое.

— Я вижу валяющихся по всей Земле мертвых людей и животных. На улицах, в полях, в морях, — подхватил Стэгг. — Завяли травы и высохли деревья. Люди и животные еще как-то укрывались от солнечных стрел.

— Но спастись им не удалось, — продолжил Кальторп. — Они не умерли от ожогов, но им надо было питаться. Животные выходили по ночам и поедали падаль и друг друга. Люди, покончив с запасами пищи, съели животных. А затем человек стал есть человека.

К счастью, смертоносные лучи падали сравнительно недолго. Возможно, меньше недели. Затем богиня смягчилась и вернула на место защитное покрывало.

— Так чем же на самом деле было Опустошение?

— Могу только предположить. Помнишь, незадолго до нашего взлета правительство заключило соглашение с одной из исследовательских компаний на разработку всепланетной системы передачи энергии? Предполагалось соорудить шахту такой глубины, с которой можно было бы отыскивать тепло, исходящее из ядра планеты. Эта энергия должна была преобразовываться в электричество и передаваться по всему миру, используя в качестве проводника ионосферу.

Теоретически, любая энергосистема могла бы подключиться к этому источнику. К примеру, весь Нью-Йорк извлекал бы из ионосферы энергию, необходимую для освещения и обогрева домов, питания телевизоров, а после установки электромоторов и питания всех средств передвижения.

Полагаю, этот проект был осуществлен через 25 лет после того, как мы покинули Землю. Я уверен, сбылись предупреждения некоторых ученых, в частности Кардена. Он предсказал, что первая же передача энергии в таких размерах разрушит часть озонового слоя.

— Боже, — сказал Стэгг. — Ведь, если уничтожить достаточное количество озона в атмосфере…

— То наиболее короткие волны ультрафиолетовой части спектра, не поглощаемые более им, будут доходить до поверхности Земли и каждого живого существа на ней. Животные и люди умирали от ожогов; растения, пожалуй, были более устойчивы. Но все равно — эффект был опустошающим, судя по гигантским пустыням, покрывающим всю Землю. Но этого, как будто, оказалось недостаточно. Природа, или если сказать иначе, Богиня, поразила еще раз только-только поднявшегося на трясущихся ногах человека. Утечка озона, по-видимому, продолжалась очень недолго. Естественные процессы восстановили его обычное содержание. Лет через 25 остатки человечества — жалкие остатки, не более нескольких миллионов — стали образовывать небольшие изолированные сообщества-поселения. И тогда по всей Земле начали извергаться потухшие ранее вулканы. Возможно, этот второй катаклизм явился запоздалой реакцией Земли на попытки пробить земную кору. Механизм Земли действует медленно, но верно.

Утонула почти вся Япония. Исчез Кракатау. Взорвались Гавайи. Раскололась надвое Сицилия. Манхеттен опустился на несколько метров под воду, а затем снова поднялся. Тихий океан был весь окружен извержениями. Ненамного легче было в Средиземном море. Приливные волны проникали далеко вглубь континентов, останавливаясь только у подножия гор. Горы тряслись, и те, кто спасся от цунами, были погребены под снежными лавинами.

Итог: человек низведен до уровня каменного века, атмосфера наполнена пылью и углекислым газом, что вызвало удивительные закаты и субтропический климат в Нью-Йорке, таяние полярных льдов.

Стэгг зябко передернул плечами.

— Неудивительно, что практически нет преемственности между нашим обществом и теми, кто уцелел после Опустошения, — сказал он. — Вот, например, порох. Он открыт заново или нет?

— Нет.

— Почему? Ведь сделать порох очень просто.

— Очень просто, — объяснил Кальторп. — Так просто и очевидно, что человечество потратило почти полмиллиона лет на то, чтобы открыть, что из смеси древесного угля, серы и селитры в должной пропорции можно получить взрывчатку. Только и всего.

Доктор помолчал. Пожевал губами.

— А теперь возьмем такой двойной катаклизм как Опустошение. Почти все книги погибли. Более ста лет ничтожная горстка уцелевших была настолько занята тем, чтобы выкарабкаться, что даже не обучала своих отпрысков грамоте. Результат? Бездонное невежество, почти полная потеря истории. Для этих людей мир начинается в 2100 г. н. э. или в 1 г. после Опустошения по их летоисчислению. Так говорят легенды.

И еще один пример — выращивание хлопка. Когда мы покинули Землю, его почти не сажали. Зачем такие хлопоты, если есть синтетика? Хлопок был заново открыт всего 200 лет назад, до этого люди одевались в звериные шкуры или ходили нагишом. В основном, нагишом.

Кальторп снова подвел Стэгга к открытому окну.

— Я отклонился, хотя делать все равно нечего. Взгляни, Питер. Вашингтон или Ваштин, как его теперь называют, совсем не тот город. Не наш. Дважды его равняли с землей, а нынешний город был основан на руинах 200 лет назад. Да, они пытались возродить древнюю столицу, но сами-то были другими! Вот в чем штука, Пит. Они его строили в соответствии со своими верованиями и мифами.

Кальторп ткнул пальцем в сторону Капитолия — чем-то здание напоминало знакомый им Капитолий, но теперь у него было два купола вместо одного, и на вершине каждого была красная башенка.

— Так сделано ради того, чтобы здание было похоже на грудь Великой Седой Матери, — сказал Кальторп. Затем он указал на Монумент Вашингтона, ныне расположенный левее Капитолия и взметнувшийся почти на 90 метров. Башня из стали и бетона, раскрашенная чередующимися спиралями красных, белых и голубых полос и увенчанная круглой красной надстройкой.

— Думаю, что тебе понятно, что именно он изображает. Согласно легенде, такой был у Отца всей страны. Предполагается, что сам Вашингтон похоронен под ним. Вчера вечером мне рассказал об этом с благоговением сам Джон — Ячменное Зерно.

Стэгг вышел на балкон, опоясывавший весь второй этаж. Кальторп вытянул руку по направлению к зданию за пышным садом во дворе Белого Дома.

— Видишь огромное здание со статуей женщины над ним? Это Колумбия — Великая Седая Мать, присматривающая за своим народом и оберегающая его. Для нас — ее людей, наших потомков — живая вездесущая сила, ведущая народ к его предназначению. И ведет она безжалостно. Любой, вставший у нее на пути, будет растоптан — раньше или позже.

— Я обратил внимание на этот храм сразу же, — заметил Стэгг. — Мы шли мимо него в Белый Дом. Помнишь, как Сарвант чуть не умер от стыда, когда увидел фрески на стенках?!

— А какое твое мнение?

Стэгг слегка покраснел.

— Я считаю себя закаленным, но эти фрески! Возмутительные, непристойные, абсолютная порнография! И украшают место, предназначенное для поклонения.

Кальторп покачал головой.

— Отнюдь нет. Мне довелось быть на двух богослужениях. Достоинство и красота — ничего более. Государственная религия — культ плодородия, и этим скульпторы иллюстрируют различные мифы. Их смысл, не предать забвению то, что когда-то человек в своей ужасной гордыне едва не уничтожил Землю. Он и его наука, вкупе с высокомерием, нарушили равновесие Природы. Но теперь оно восстанавливается, а человек должен сохранять смирение, работать рука об руку с Природой, которая является живой Богиней, чьи дочери совокупляются с Героями. Богиня и Герои, изображенные на стенах, своими позами отображают важность поклонения Природе и Плодородию.

— Так ли? Тут есть такие позы, в которых вряд ли можно кого-то оплодотворить.

Кальторп засмеялся.

— Колумбия — также и богиня эротической любви.

— Мне все время кажется, — сказал Стэгг, — ты хочешь рассказать о чем-то важном. Но все ходишь вокруг да около. Видно, чувствуешь, что мне может и не понравиться.

В комнате, откуда они вышли мелодично звякнул гонг. Стэгг, а за ним и доктор, поспешно вернулись — и навстречу им приветственно грянул оркестр. Барабаны и трубы. И музыканты — жрецы, капелла Джорджтаунского университета. Рослые, упитанные, оскопившие себя во имя служения Богине (а равно и ради пожизненных почестей и привилегий), они сверкали пестрыми женскими одеяниями: блузами с длинными рукавами и высокими воротниками, юбками до колен.

За ними шел мужчина — Джон — Ячменное Зерно. Впрочем, это имя было лишь титулом; подлинного имени и истинного положения “Джона” в обществе Стэгг не знал. Обитал “Джон” в Белом Доме на третьем этаже и имел какое-то отношение к административному управлению страной. Функции его отдаленно напоминали работу премьер-министра в древней Англии.

Во всяком случае, насколько мог судить Стэгг, Герои — Солнце в этой стране были скорее символами лояльности и традиции, царствовали, но не правили; подлинная власть сосредотачивалась в иных руках.

Высокий и совсем не старый Джон — Ячменное Зерно поражал своей худобой. Невероятен был синий набухший нос алкоголика. Длинные зеленые волосы и такого же цвета очки лишь усиливали впечатление. Волосы венчан зеленый же цилиндр, а шею обвивали волосы с кукурузного початка и юбка вокруг голых чресел усеяна была листьями кукурузы. В правой руке “Джон” держал эмблему своей должности — большую бутылку водки.

— Привет Человеку — Легенде! — воскликнул Джон, повернувшись к Стэггу. — Да здравствует Герой — Солнце! Да здравствует великий Лось из Лосей! Да здравствует Великий Муж, Отец своей страны, Дитя и Любовник Великой Седой Матери!

Он сделал большой глоток прямо из бутылки, облизнулся и протянул ее Стэггу.

— Мне это необходимо, — согласился капитан и сделал большой глоток. Через минуту, откашлявшись, отдышавшись и вытерев слезы, он вернул бутылку.

Ячменное Зерно повеселел.

— Великолепное зрелище, благородный Лось! В тебя, видно, вселилась сила самой Колумбии, столь сильно ударившей тебя белой молнией. Тем не менее, ты был божественен. Возьмем меня. Я — простой бедный смертный и, когда впервые выпил белую молнию, меня проняло. Должен признаться, что когда я заступил на эту должность совсем молодым парнем, то порою чувствовал присутствие Богини в бутылке и бывал сражен так же, как и ты. Но, человек, возможно, привыкает к божественности, да простит Она мое богохульство. Рассказывал ли я тебе легенду о том, как Колумбия впервые растворила удар молнии и закупорила ее? И как дала бутылку с молнией первому из людей, и не кому-нибудь, а самому Вашингтону? И как он опозорился и тем самым навлек гнев Богини?

Да? Ну тогда о самом главном. Я пришел к тебе раньше, чем Главная Жрица, чтобы передать, что завтра день рождения Сына Великой Матери. Ты — сын Колумбии, родишься завтра. И тогда случится то, что должно случиться.

Он еще раз отхлебнул спиртного, сделал глубокий поклон, едва не свалившись лицом вниз, и шатаясь, шагнул к выходу.

Стэгг окликнул его.

— Одну минуту. Я хочу знать, что с моей командой?

Ячменное Зерно заморгал.

— Я же сказал, что они были в Джорджтаунском университете.

— А где мои товарищи сейчас, в этот самый момент?

— С ними обращаются очень хорошо. У них есть все, что они пожелают. Кроме свободы. Ее им предоставят послезавтра.

— Почему только тогда?

— Потому что тебя освободят. Но увидеть их ты не сможешь. Ты будешь на Великом Пути.

— Что это такое?

— Узнаешь.

Ячменное Зерно повернулся к выходу, но Стэгг задержал его.

— Скажи мне, почему ту девушку держат в клетке? Ты знаешь, в клетке с надписью “Дева, пойманная при набеге на Кэйсиленд”.

— И это ты узнаешь, Герой — Солнце. Между прочим, в твоем ли положении опускаться до того, чтобы задавать вопросы? Великая Седая Мать в свое время все объяснит.

После ухода Ячменного Зерна Стэгг спросил у Кальторпа:

— Тебе не кажется, что парень темнит?

Кальторп нахмурился.

— Я бы сам хотел знать. Но мои возможности исследования социальных механизмов этой культуры весьма ограничены. Вот только…

— Что? — с беспокойством спросил Стэгг.

Кальторп выглядел очень уныло.

— Завтра зимнее солнцестояние — середина зимы — когда солнце светит меньше всего и занимает самое низкое положение. По нашему календарю — 22 декабря. Насколько мне помнится, это было важной датой в доисторические времена. С этой датой связаны разного рода церемонии, такие как… Ааа!

Это было не восклицание. Это был вопль ужаса. Кальторп вспомнил.

Стэгг еще больше встревожился. Он хотел спросить, что же такое вспомнил Кальторп, но ему помешали: грянул оркестр. Музыканты и служители обернулись к дверям и пали на колени, хором крича:

— Верховная жрица, живая плоть Виргинии — дочери Колумбии! Святая дева! Красавица! Виргиния, скоро ревущий олень — яростный, дикий, жестокий самец — лишит тебя твоей священной и нежной плевы! Благословенная и обреченная Виргиния!

В комнату вошла надменная высокая девушка лет восемнадцати. Несмотря на бледное лицо и широкую переносицу, она была очень красива. Ее полные губы были красны как кровь, голубые глаза излучали свет и не мигали, подобно кошачьим, вьющиеся волосы цвета майского меда спадали на бедра. Это была Виргиния, выпускница училища в Вассаре, жрица-прорицательница, и воплощение Дочери Колумбии.

— Приветствую смертных, — произнесла она высоким чистым голосом. И обернувшись к Стэггу, сказала: — Приветствую бессмертного!

— Здравствуй, Виргиния, — ответил он и почувствовал, как затрепетало все его естество, и волна боли сжала грудь и поясницу. Каждый раз при виде ее он испытывал мучительное, почти непреодолимое влечение. Он был уверен в том, что как только их оставят наедине, он овладеет ею, несмотря на любые последствия.

Виргиния ничем не выдала того, что сознает, как воздействует на него. Она смотрела на него равнодушным решительным взглядом львицы. Как и все девственницы она была одета в блузу с высоким воротником и юбку до лодыжек, но одежду покрывали крупные жемчужины. Треугольный вырез обнажал большую упругую грудь. Каждый сосок был напомажен и обведен белым и голубым кольцом.

— Завтра, бессмертный, ты станешь и Сыном, и Любовником Матери. Поэтому тебе необходимо подготовиться.

— А что я должен для этого сделать? — поинтересовался Стэгг. — Зачем мне готовиться?

Он взглянул на нее, и волна боли прокатилась по всему его телу.

Девушка дала знак, и сейчас же Джон — Ячменное Зерно, должно быть только и ожидавший этого за дверью, появился в комнате с двумя бутылками: с водкой и какой-то темной настойкой. Жрец-евнух протянул чашу. Джон наполнил ее темной жидкостью и вручил жрице.

— Только ты — Отец своей Страны, — имеешь право пить это, — сказала она, передавая чашу Стэггу. — Нет ничего лучше. Настоено на воде из Стикса.

Стэгг взял чашу. Не очень приятно выглядел напиток, но не хотелось быть неблагодарным.

— Не все ли равно из чего сделано. Пусть все видят, что Питер Стэгг может перепить кого угодно!

Зазвучали трубы и барабаны, служители захлопали и приветственно закричали.

И вот тогда он услышал протестующий возглас Кальторпа.

— Капитан, ты что, не понял? Она сказала на воде из Стикса. СТИКСА. Ясно?

Стэгг понял, но было уже поздно. Комната поплыла кругом, и кромешная черная мгла низринулась с высоты. Под звуки труб и приветствий он рухнул на пол.

— Ну и похмелье, — простонал Стэгг.

— Страшно смотреть, что они сделали, — отозвалась мгла и он с трудом узнал голос Кальторпа.

Стэгг приподнялся и застонал от боли и потрясения. Превозмогая себя, скатился с кровати, от слабости упал на колени, с трудом поднялся и, шатаясь, побрел к трем громадным зеркалам, расположенным под углом друг к другу. Зеркала отразили ужасное зрелище. Он был гол. Мошонка выкрашена в голубой цвет, член — в красный, ягодицы — в белый. Но не это потрясло Стэгга. Он увидел два рога, торчащих под углом сорок пять градусов из лба на добрый фут, затем разветвляющихся на множество отростков.

— Рога?! Зачем они здесь? Откуда? Дай бог только добраться до этого шутника…

Стэгг схватился за основания, дернул и вскрикнул от боли. Опустив руки, он снова взглянул в зеркало. У корня одного из рогов выступило кровавое пятно.

— Рога — не совсем точное слово, — тихо сказал Кальторп. — Это не твердые, омертвевшие рога. Скорее, это — панты. Они довольно мягкие, теплые и бархатистые на ощупь. Приложи к ним палец и под поверхностью кожи почувствуешь биение артерии. Станут ли потом они твердыми мертвыми рогами зрелого самца? Не знаю.

Капитан потемнел. Гнев и бессильный ужас искали выхода.

— Да-а, Кальторп, — прорычал он. — И ты участвовал в этой затее? Если да, то я оторву у тебя все, что торчит!

— Ты не только похож на зверя, ты и поступаешь по-звериному, — отпарировал Кальторп.

Стэгг весь сжался, сдерживая желание ударить маленького антрополога за неуместную шутку. Он увидел, что Кальторп бледен, и у него трясутся руки. И понял, что за шуткой кроется неподдельный страх.

— Так что же произошло? — спросил Питер, немного успокоившись.

С дрожью в голосе Кальторп рассказал, как жрецы понесли Стэгга, потерявшего сознание, к спальне. В коридоре на них набросилась толпа жриц и захватила тело. В какой-то момент Кальторпа охватил ужас от того, что эти две стаи разорвут Стэгга на куски. Однако борьба была ложной, всего лишь частью обряда. Согласно ритуалу жрицам полагалось добыть тело в бою.

Они отнесли бесчувственного капитана в спальню. Кальторп попытался последовать за ними, но его, буквально, отшвырнули.

— Они сделали это без зла. Просто не хотели, чтобы в комнате был хотя бы один мужчина, кроме тебя. Даже хирургами были женщины. Скажу честно: когда я увидел, как они идут со скальпелями, дрелями и прочим, то чуть не рехнулся. Особенно, когда увидел, что хирурги были пьяны. Что за дикая компания? Но Джон — Ячменное Зерно вытолкал меня. Он сказал, что в этот момент женщины готовы разорвать, в полном смысле этого слова, любого подвернувшегося под руку мужчину. И намекнул, что некоторые музыканты стали жрецами поневоле — им не хватило прыти убраться с дороги этих дам в вечер зимнего солнцестояния.

Джон — Ячменное Зерно спросил, являюсь ли я Лосем. Оказывается, только братья по тотему Великого Самца находятся в это время в относительной безопасности. Я ответил, что нет, но раньше был членом Львиного клуба, хотя уже давно не платил членских взносов. Он сообщил, что я буду в безопасности на следующий год, когда Герой — Солнце будет из Львов. Сейчас же мне находиться здесь опасно. И настоял, чтобы я убрался из Белого Дома, пока сын (он имел в виду тебя) не родится. Вернулся я рано утром. Все, кроме тебя, ушли. Ну, а я остался возле кровати ждать, когда ты проснешься.

— Я кое-что припоминаю, — задумчиво произнес Стэгг. — Все как в тумане, все перепутано, но помню, как очнулся после того пойла. Я был беспомощнее ребенка. Вокруг шумно. Женщины кричали, словно рожая.

— А ребенком был ты, — подсказал Кальторп.

— Я? Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Просто ситуация проясняется.

— Не оставляй меня во тьме, если видишь свет, — взмолился Стэгг. — Я едва соображал, что происходит. Я даже пробовал сопротивляться, когда меня укладывали на стол. Затем у изголовья поместили белого ягненка. У меня не было ни малейшего представления об их намерениях, пока ему не перерезали горло. Я с ног до головы был пропитан кровью.

Потом его убрали, а меня начали протаскивать через узкое треугольное отверстие. Что-то вроде металлического каркаса, обрамленного какой-то розоватой губкой. Две жрицы держали меня за плечи и протаскивали через отверстие. Остальные же кричали по-кошачьи, как безумные. Уж насколько я был в дурмане, а все равно кровь стыла. Ты за всю жизнь никогда не слыхал таких кошмарных криков.

— Слышал, слышал. Весь Вашингтон слышал. Все взрослое население стояло у ворот Белого Дома.

— Я застрял в отверстии, и жрицы яростно толкали меня. Мои плечи сдавило, как в тисках. Вдруг я почувствовал, как вода брызжет мне на шею — кто-то, должно быть, направил на меня струю. Даже помню, подумал, что у них должно быть что-то вроде насоса в доме, так как ударил сильный напор.

Наконец, я проскользнул сквозь отверстие, но не упал. Две жрицы подхватили меня на руки, подняли и перевернули вверх тормашками. И шлепали меня, здорово шлепали. От удивления я закричал.

— Именно этого они и захотели от тебя.

— Затем меня уложили на другой стол, прочистили нос, рот и глаза. Смешно, но до этого момента я не замечал, что у меня во рту и ноздрях был толстый слой похожего на слизь вещества. Это должно было затруднять мне дыхание, но я не сознавал этого. Затем… затем…

— Затем?

Стэгг покраснел.

— Меня отнесли к невообразимо толстой жрице, распластавшейся на подушках на моей кровати. До этого я не видел ее.

— Наверное, она приехала из Манхэттена. Ячменное Зерно сказал мне, что тамошняя жрица очень толстая.

— Чудовищная — вот верное слово, — продолжал Стэгг. — Эта женщина была крупнее всех, кого я когда-либо видел. Могу поспорить, рост у нее не меньше моего. И весила она, наверное, не меньше полтораста килограмм. Все ее тело было покрыто пудрой, должно быть добрую бочку потратили на это. Она была огромная, круглая, похожая на пчелиную матку, рожденную только для того, чтобы откладывать миллион яиц.

Он немного помолчал.

— Они положили меня так, что голова моя покоилась на одной из ее грудей. Клянусь, это была самая большая грудь в мире. Она казалась выпуклой, как сама Земля. Жрица взяла мою голову и повернула к себе. Я пробовал сопротивляться, но был очень слаб. Я ничего не мог поделать.

И тогда я почувствовал себя маленьким ребенком, и не был более взрослым. Я — Питер Стэгг — новорожденный. Это должно быть все еще пойло действовало. Клянусь, в нем был гипнотический компонент. И я был… я был…

— Голодным? — тихо подсказал Кальторп.

Стэгг кивнул головой. Затем, очевидно желая уйти от темы, он провел ладонью по одному из рогов и сказал:

— Гм. Рога укоренились прилично.

— Да. Среди Ди-Си замечательные биологи. Возможно, местные ученые не столь сильны в физике и электронике, но они превосходные скульпторы плоти. Между прочим, эти панты гораздо большее, нежели символ или украшение. Они действуют. Тысяча против одного — они содержат железы, которые выделяют в твою кровь гормоны всех видов.

Стэгг заморгал.

— Что заставляет тебя так думать?

— Во-первых, Ячменное Зерно сделал пару намеков, во-вторых, ты феноменально быстро оправился после такой сложной операции. Ведь необходимо было сделать два отверстия в черепе, поместить панты, соединить их кровеносные сосуды с твоими и бог знает что еще.

Питер проворчал:

— Кто-то еще заплатит за это. Здесь замешана эта Виргиния! Как только увижу ее, разорву на части. Мне надоели ее пинки.

Кальторп с беспокойством следил за ним.

— А сейчас ты чувствуешь себя хорошо?

Стэгг раздул ноздри и ударил себя в грудь.

— Нет. Но чувствую, что мог бы покорить весь мир. Единственное — я голоден, как медведь после спячки. Сколько я был без сознания?

— Почти тридцать часов. На дворе темнеет. — Кальторп приложил ладонь ко лбу своего капитана. — У тебя жар. Неудивительно. Тело бурлит, как доменная печь, создавая новые клетки, насыщая кровь гормонами. Для твоей печи нужен уголь.

Стэгг ударил кулаком по столу.

— Пить я тоже хочу! Весь пылаю!

Он стал бить кулаком в гонг, пока весь дворец не наполнился звоном. И, как бы ожидавшие этого сигнала, в дверь ринулись слуги, держа в руках подносы со множеством тарелок и бокалов.

Забыв все хорошие манеры, Стэгг вырвал поднос из рук слуги и начал нагружать быстро работающие челюсти мясом, останавливаясь только для того, чтобы запить съеденное громадными глотками пива. Пища и пиво падали на его голую грудь и ноги, но он, хотя раньше ел всегда очень аккуратно, не обращал на это никакого внимания.

Раз рыгнув так, что чуть не сшиб слугу, он прогремел:

— Могу всех перепить, перебить, пере…

Затем еще раз рыгнул с такой же силой и снова набросился на еду, как оголодавший боров на лохань.

Кальторпа тошнило не только от самого этого зрелища, но и от его подтекста. Он отвернулся. Очевидно, гормоны вымывали из психики Стэгга все ограничения и обнажали чисто животную часть человеческого естества. Что же будет дальше?

Наконец Стэгг поднялся, выпятив живот вперед, словно горилла, ударил себя кулаком в грудь и заявил:

— Ух, вот теперь мне хорошо, даже очень! Эй, Кальторп, ты обязан раздобыть себе пару рогов. Ах, да. Я забыл, у тебя уже есть пара. Именно поэтому ты и покинул Землю, не так ли? Ха! Ха!

Лицо антрополога вспыхнуло и исказилось, он вскочил и бросился на Стэгга. Тот рассмеялся, схватил его за рубаху и удержал на вытянутой руке. Кальторп ругался, беспомощно размахивая руками. Затем неожиданно почувствовал, как пол уходит из-под его ног, и ткнулся во что-то твердое сзади. Раздался громкий звон и до него дошло, что он угодил в гонг. Какая-то огромная рука обхватила его за талию, ставя на ноги. Испугавшись, что Стэгг собирается прикончить его, он сжал кулак и ударил смело, но беспомощно. Затем опустил кулак.

В глазах Питера стояли слезы.

— Великий Боже, что же со мной? Должно быть, я совсем тронулся, если позволил себе такое с тобой — моим лучшим другом! Что-то не так! Как я мог?

Он заплакал и с чувством прижал к себе Кальторпа. Тот вскрикнул от боли в ребрах. Стэгг виновато отпустил его.

— Ну хорошо, ты прощен, — сказал Кальторп, осторожно отодвигаясь от него подальше. Только сейчас он понял, что Стэгг уже не отвечает за свои действия. В чем-то он стал ребенком. Но ребенок не всегда абсолютный эгоист, он может быть добрым и мягкосердечным. И ему сейчас на самое деле было стыдно и жалко.

Кальторп подошел к окну.

— На улице полно народу и факелов, — сказал он. — Сегодня вечером у них еще один праздник.

Эти слова ему самому показались неискренними. Он знал точно, что жители Ди-Си сегодня собрались на церемонию, где почетным гостем и участником будет его капитан.

— Не задумали ли они содрать с кого-нибудь кожу? — спросил Стэгг. — Когда эти люди собираются повеселиться, они не останавливаются ни перед чем. Запреты отбрасываются, как прошлогодняя змеиная кожа. Их совсем не волнует, если кого-то покалечат.

Затем, к великому удивлению Кальторпа, он заявил:

— Надеюсь, праздник начнется вот-вот. И чем скорее, тем лучше.

— Почему, ради Бога? — вскрикнул Кальторп. — Разве твоя душа не натерпелась вдоволь всяких страхов?

— Не знаю. Но во мне сейчас есть что-то такое, чего раньше не было. Я чувствую такое влечение и такую силу, настоящую силу, какой не знал прежде, Я ощущаю себя… ощущаю себя… богом! Богом! Во мне кипит мощь всего мира! Я хочу взорваться! Не дано тебе знать, что я чувствую! Ни одному простому человеку не дано!

Снаружи донесся крик бегущих по улицам жриц.

Стэгг и Кальторп прислушивались. Они стояли, окаменев, слушая шум мнимой схватки между жрицами и Почетной Стражей. Затем схватка переросла в битву, когда в бой против жриц пошли Лоси.

И вот шаги в коридоре, с грохотом Лоси срывают двери с петель, берут Стэгга на плечи и выносят наружу. Всего мгновение он, казалось, понимал, что происходит. Потом обернулся и закричал:

— Помоги мне, Док! Помоги!

Кальторпу оставалось только всхлипывать.

Их было восемь: Черчилль, Сарвант, Ястржембский, Лин, Аль-Масини, Стейнберг, Гбве-Хан и Чандра.

Они, да еще отсутствующие Стэгг и Кальторп, составляли десятку уцелевших из тех тридцати, покинувших Землю 800 лет назад. Они собрались в большой гостиной здания, где их держали узниками шесть недель, и слушали Тома Табака.

Том Табак не было настоящим именем. Как звали его на самом деле, никто не знал. На этот вопрос он отвечал, что не имеет права называть свое имя и откликаться на него. Став “Томом Табаком”, он уже не был больше человеком. На языке Ди-Си он был полубогом.

— Если бы все шло как положено, — говорил он, — с вами разговаривал бы не я, а Джон — Ячменное Зерно. Но Великой Седой Матери было угодно прервать его жизнь до Праздника Посева. Состоялись перевыборы, и я, как глава великого братства Табака, занял принадлежавшее ему место правителя Ди-Си. И буду им пока не состарюсь и не ослабею, и тогда, что суждено, того не избежать.

В то короткое время, когда экипаж звездолета был в Вашингтоне, его члены изучали произношение, грамматику и словарный состав языка Ди-Си, хотя от акцента им избавиться было практически невозможно. Английский язык изменился сильно, появились многие звуки, которых никогда не было не только в английском, но и в древнегерманском, много новых слов пришло из других языков, ударения и интонации стали играть важную роль в значении фразы. К тому же, незнание культуры Ди-Си было серьезной помехой для понимания языка. Да и сам Том Табак плохо говорил на основном диалекте. Он родился и вырос в Норфолке, в Виргинии — самом южном городе Ди-Си. Язык его соплеменников отличался от языка жителей Вашингтона так же, как испанский язык от французского, или шведский от исландского.

Том Табак, как и его предшественник Джон — Ячменное Зерно был высок и очень худ, но в отличие от того, вся его одежда была коричневого цвета. Такими же были его длинные волосы, из коричневых зубов торчала толстая коричневая сигара. По ходу разговора он вытаскивал из кармана юбки сигареты и вручал членам экипажа. Кроме Сарванта никто не отказывался, и все находили их превосходными. Том Табак выпустил густое облако зеленого дыма и продолжил:

— Вас отпустят на свободу после моего ухода. И случится это очень скоро, так как я человек весьма занятой. Мне еще многое нужно решить, подписать немало бумаг и отдать много распоряжений. Все мое время принадлежит Великой Седой Матери.

Черчилль был первым помощником на “Терре” и теперь, когда Стэгга не было, он стал не только формальным вожаком, но, благодаря силе своей личности, и фактическим.

Он был невысок и коренаст, с мощной шеей, толстыми руками и массивными ногами. Лицо его имело несколько детское выражение, но в то же самое время оказалось волевым. Пышная курчавая шевелюра и розовое лицо в веснушках, а глаза были круглыми и прозрачно-голубыми, как у ребенка. И хотя с первого взгляда могло показаться, что он беспомощный ребенок, оказалось, что ему присущ природный дар командовать теми, кто был рядом. Голос его звучал уверенно и мощно.

— Возможно, Вы занятой человек, мистер Табак, но все-таки не настолько, чтобы уйти, не рассказав, что происходит. Нас взяли в плен. Нам не позволяют общаться ни с капитаном, ни с доктором Кальторпом. Есть все основания подозревать, что вокруг них затеяли какую-то нечистую возню. Когда же мы справляемся о них, нам спокойно отвечают: “Что суждено, того не избежать”. Очень успокаивающе!

Я требую, мистер Табак, ответов на вопросы. И не думайте, что мы побоимся Ваших телохранителей за дверью. Мы хотим, чтобы Вы ответили и притом сию же минуту!

— Возьмите еще сигарету и поостыньте, — с важным видом ответил Том Табак. — Конечно, вы обеспокоены и недовольны, но о правах не говорите. Вы не граждане Ди-Си, и положение ваше очень шаткое.

Но я все же отвечу на ваши вопросы. Ради этого и пришел сюда. Первое — вас освободят. Второе — вам будет дан месяц на то, чтобы вы могли прижиться в Ди-Си. Третье — если к концу месяца вы не оправдаете надежды стать хорошими гражданами, то будете убиты. Да, не изгнаны, а убиты. Если б мы выпроводили вас через границу в другую страну, это увеличило бы население враждебных нам государств. Мы этого делать не намерены.

— Ну что ж, теперь нам понятно наше положение, — задумчиво протянул Черчилль. — Хотя и весьма туманно. Мы сможем попасть на “Терру”? Ведь в этом корабле результаты десяти лет уникальных исследований.

— Нет, не сможете. Но ваше личное имущество вам возвратят.

— Спасибо. Только вот, вы знаете, что кроме нескольких мелочей у нас нет ничего личного? Откуда мы возьмем деньги, пока будем подыскивать работу? Возможно, что мы даже не сможем получить ее в вашем довольно примитивном обществе.

— Мне действительно больше нечего сказать, — ответил Том Табак. — Благодарите за то, что вас пока оставили в живых. Многие не хотели даровать даже этого.

Он приложил ко рту два пальца и свистнул. Появился слуга со шкатулкой в руках.

— Я должен сейчас уйти, господа. Дела, дела. Но для того, чтобы у вас не было причин нарушать законы нашей благословенной Родины по незнанию, и для уменьшения искушения украсть, этот человек расскажет вам о наших законах и даст взаймы денег, которых хватит на покупку еды в течение недели. Деньги вы вернете, когда у вас появится работа, если только она появится. Да благословит вас Колумбия!

Через час вся восьмерка беспомощно стояла на улице. Настроение было далеко не приподнятым.

Черчилль обвел товарищей взглядом и, хотя его чувства были такими же, сказал:

— Ради Бога, встряхнитесь! Что это с вами? Ведь мы бывали и не в таких переделках. Помните, на Вольфе-69111? Плот — и ничего больше. А вокруг юрское болото. Мы же не хныкали, а, парни? А помните похожих на баллоны тварей, что обступили нас, и то, как мы уронили в воду оружие и вынуждены были голыми руками расчищать себе обратный путь на корабль? Тогда нам было похуже, не так ли? Но никто не пищал! Что произошло? Разве мы сейчас другие, чем тогда?

— Боюсь, другие, — пробормотал Стейнберг. — Пожалуй, мужество мы не потеряли. Но от Земли ожидали слишком многого. Когда мы высаживались на неизвестную планету, то были готовы к любым неожиданностям и опасностям. Даже искали их. А здесь нас провели как котят. У нас даже не осталось оружия, и попади мы сейчас в передрягу, нечем расчистить себе путь, либо укрыться на корабле. Мы лишились опоры.

— Поэтому вы собираетесь ждать сложа руки в надежде на то, что все будет хорошо? — спросил Черчилль. — Ждите! Вы, мужчины, сливки человечества, отобранные от десятков тысяч кандидатов благодаря высокому интеллекту, образованию, изобретательности, физической закалке. А теперь вы среди людей, знаний у которых не больше, чем у вас в мизинце! Вы, мужчины, должны были бы быть богами, а вы — мышата!

— Хватит, — оборвал Лин. — Мы еще не пришли в себя. И не знаем, что делать! Именно неопределенность нас пугает…

— Я лично не собираюсь ждать тут, пока какая-нибудь добрая душа возьмет меня за руку, — решил Черчилль. — Я буду действовать, и сразу же!

— И что же ты собираешься делать? — заинтересовался Ястржембский.

— Поброжу по Вашингтону, погляжу что и как. Идемте со мной, кто хочет. Но если хотите идти своей дорогой — пожалуйста. Я могу быть предводителем, но поводырем не буду.

— Ты так и не понял кое-чего, — сказал Ястржембский, — шестеро из нас даже не с этого материка. Каждого тянет в родные места. Меня — в Сибирь, Гбве-Хан хочет вернуться в свою Дагомею, Аль-Масини — в Мекку, Чандра — в Индию, Лин — в Шанхай. Но это, пожалуй, невозможно. Стейнберг мог бы вернуться в Бразилию, но там сейчас пустыня, джунгли и дикари. Так что…

— Значит, нужно остаться здесь и попытаться, как советовал Табак, прижиться. Именно это я и собирался сделать. Кто со мной?

Дальнейшие препирательства были бесполезны. Черчилль решительно двинулся вперед по улице, но, обогнув угол, остановился, глядя на стайку мальчишек и девчонок, играющих в мяч.

Подождав минут пять, он тяжело вздохнул. Видимо, никто так и не пошел с ним.

Но он ошибся. Тронувшись с места, он услыхал голос Сарванта:

— Подождите минутку, Черчилль!

— А где остальные?

— Азиаты решили добираться до родных мест. Когда я уходил, они все еще спорили: угнать ли им корабль и пересечь Атлантику или похитить оленей и на них добраться до Берингова пролива, а оттуда морем до Сибири.

— Смелые люди, ничего не скажешь. И столь же безрассудные. Неужели они всерьез думают, что это им удастся? Или у них дома условия получше чем здесь?

— Они не понимают, что их ждет. Потеряли голову.

— Я бы хотел вернуться и пожелать им удачи. Все-таки, они храбрые парни. Я всегда знал это, даже когда назвал их мышатами. Хотелось их расшевелить, но, кажется, перестарался.

— Я благословил их, хотя все они атеисты, — сказал Сарвант. — Боюсь, что их кости на этом материке побелеют.

— А что же Вы? Будете пробираться в Аризону?

— Насколько я смог увидеть с корабля, там нет не только организованной власти, но и людей вообще. Юта выглядит ненамного лучше. Большое Соленое Озеро высохло. Возвращаться мне некуда. Ну, а здесь работы хватит на всю жизнь.

— Работы? Не собираетесь ли Вы проповедовать? — Черчилль недоверчиво посмотрел на Сарванта, словно впервые увидев его истинную сущность.

Нефи Сарвант был невысоким, смуглым, костистым человеком лет сорока с весьма характерной внешностью: вздернутый подбородок, казалось, был заострен на конце, тонкие губы, делающие рот узкой полоской, и загнутый крючком нос, направленный к подбородку. Спутники часто шутили, что в профиль он напоминает щипцы для орехов.

Его большие выразительные глаза прямо засветились сейчас изнутри. Вот так же они вспыхивали не раз во время полета, когда он превозносил достоинства своей церкви, как единственной истинной из сохранившихся на Земле. Нефи принадлежал к секте, называвшей себя Последними Хранителями ортодоксального ядра христианства. Правда, в конце концов, и члены этой секты стали отличаться от других христиан только тем, что посещали свои храмы. Религиозный пыл у них угас.

И лишь небольшая группа Хранителей, к которой принадлежал Сарвант, отказывалась смириться с пороками своих соседей. Организовав штаб-квартиру в штате Аризона, эта группа стала рассылать миссионеров в охладевший к религии мир.

Сарвант попал в экипаж “Терры” по той причине, что был крупнейшим авторитетом в своей области геологии. Ему пришлось дать обещание не заниматься обращением в свою веру членов экипажа. Он и не пытался делать это прямо, но предлагал Библию своей церкви и просил, чтобы ее прочли. После этого он пытался объяснить суть отдельных положений.

— Конечно, я намерен проповедовать! — сказал он. — Эта страна так же широко открыта для Священного Писания, как и во времена Колумба. Скажу Вам, Руд, что, когда я увидел опустошение родного Юго-Запада, меня охватило отчаяние. Мне казалось, что моя церковь исчезла с лица Земли. А если это так, то тогда моя церковь была ложной, ведь один из главных ее постулатов — ее вечность. Но я молился, и прозрение снизошло на меня. Ведь я еще существую! И, благодаря мне, наша вера вновь возродится и притом так, как никогда прежде, поскольку те языческие умы, которые убедятся в истине, станут первоапостолами. Наше учение распространится, как пламя. Мы — Последние Хранители — не имели большого влияния на остальных христиан, так как они считали, что уже давно обрели истинную веру и не хотели иной. А значила она для них едва ли больше, чем спортивный клуб. Но ведь главное — путь.

— Я понимаю Вас, — сказал Черчилль. — Только прошу одного — не приобщайте меня к своей вере. У нас и без этого трудностей достаточно. Пошли.

— Куда?

— Куда-нибудь, где мы сможем продать эти дурацкие костюмы и достать местную одежду.

Улица, по которой они шли, была направлена с севера на юг, и поэтому Черчилль предположил, что если все время идти к югу, она приведет их к гавани. Там, если не произошло больших изменений, должна быть одна лавка, где можно сменить одежду, и, возможно, даже не без выгоды. Пока что по обеим сторонам улицы были расположены аккуратные жилые дома и большие общественные здания. Жилые дома располагались в глубине ухоженных дворов и были построены из кирпича и цемента. В основном, это были одноэтажные, вытянутые по фасаду, строения, многие из них имели пристройки, расположенные под прямым углом. Дома, выкрашенные в разные тона, отличались разнообразием. Перед каждым домом стоял столб тотема. Столбы были большей частью высечены из камня, так как дерево берегли для изготовления судов, экипажей, оружия и как топливо.

Общественные здания располагались ближе к улице, были построены из кирпича и зачастую облицованы мрамором. Вокруг многих домов тянулись галереи из высоких колонн. Верхушки куполообразных крыш венчали статуи.

Сарвант и Черчилль шли по мостовой, так как тротуаров не было. Время от времени им приходилось отступать поближе к зданиям, чтобы избежать столкновения со всадниками на оленях или экипажами. Всадники были богато одеты и не обращали внимания на пешеходов; зачастую они неслись во весь опор, не сомневаясь о том, что пешеходы сами поостерегутся, чтобы их не затоптали.

Внезапно характер улицы изменился в худшую сторону. Однообразные обшарпанные дома теснились друг к другу, лишь изредка улицу прорезали узкие переулки. Скорее всего, это были некогда общественные здания, проданные частным владельцам под лавки, ночлежки, доходные дома. Перед ними прямо на улице в грязи копошились голые дети.

Черчилль отыскал нужную лавку и вместе с Сарвантом вошел в нее. Лавка представляла из себя небольшое помещение, заваленное различной одеждой. Цементный пол и стены были очень грязны, противно воняло собачьим калом. Два пса неопределенной породы бросились на вошедших.

Хозяин был невысок, лыс, с большим животом и двойным подбородком, с большими медными серьгами в ушах. Вид у него был такой же, как и у каждого лавочника из любого столетия, разве что на черты его лица время наложило некоторый отпечаток сходства с оленем.

— Мы хотим продать нашу одежду, — обратился к нему Черчилль.

— А она разве чего-нибудь стоит? — спросил лавочник.

— Как одежда — немного, — ответил Черчилль. — Как редкость — может быть и много. Мы с того корабля.

Маленькие глаза хозяина расширились.

— О, братья Героя — Солнце!

Черчилль не знал точного смысла этого восклицания. Что он знал — так это то, что Том Табак вскользь обронил, что капитан Стэгг стал Героем — Солнце.

— Я уверен, ты сможешь продать каждый предмет нашей одежды легко и недешево. Эти одежды были среди звезд в местах столь отдаленных, что идти к ним без остановки для еды и отдыха пришлось бы тысячи лет да еще целую вечность. Ткани этих костюмов хранят свет чужих солнц и запах экзотических миров, где, сотрясая землю, бродят чудища больше этого дома.

Однако на лавочника это не произвело сколь-либо благоприятного впечатления.

— А Герой — Солнце прикасался к этим одеждам?

— Много раз. Как-то он даже одел эту куртку.

— О-о!

Хозяин должно быть понял, что выдал свое нетерпение. Он потупил глаза, лицо его стало безразличным.

— Все это очень хорошо, но я бедняк. И у матросов, которые заглядывают в мою лавку, денег немного. Когда они проходят мимо таверн, они готовы продать собственную одежду.

— Возможно, что это так. Но я уверен, вы имеете дело и с теми, кто может продать эти вещи более состоятельным господам.

Хозяин вынул из кармана юбки несколько монет.

— За все я дам вам четыре колумба.

Черчилль взял Сарванта за руку и двинулся к выходу. Однако хозяин был ловок и преградил путь к выходу.

— Я мог бы предложить пять колумбов.

Черчилль показал на юбку и сандалии.

— Сколько это стоит? Или вернее, сколько Вы запрашиваете за это?

— Три рыбы.

Черчилль задумался. По золотому содержанию колумб был примерно равен пяти долларам 21-го века. Рыба была равна четверти доллара.

— Ведь я же отлично знаю, что Вы на нас заработаете 1000 процентов. Я отдам все за двадцать колумбов.

Хозяин в отчаянии всплеснул руками.

— Идемте отсюда, Сарвант. Я бы мог пройтись по домам богачей и по одной вещи все распродать. Но у меня нет времени. Даете двадцать или нет? Спрашиваю в последний раз.

— Вы вырываете хлеб из рта моих бедных детей, но я принимаю ваше предложение.

Через несколько минут оба звездолетчика вышли из лавки одетые в юбки, сандалии и круглые шляпы с отвислыми полями. Талии стягивали широкие кожаные пояса с ножнами для длинных стальных ножей. Убранство довершали сумки с накидками от дождя, а в карманах каждого еще оставалось по восемь колумбов.

— Следующая остановка — гавань, — сказал Черчилль. — Когда-то я ходил матросом на яхтах богачей во время летних каникул, чтобы заработать на оплату колледжа.

— Я знаю, что Вы умеете ходить под парусами, — подтвердил Сарвант. — Ведь Вы командовали краденным парусником, когда мы бежали из тюрьмы на планете Викса.

— Я хочу сначала посмотреть, сможем ли мы найти работу в порту, а еще лучше на судне. Потом попробуем выяснить, что случилось со Стэггом и Кальторпом.

— Почему именно на судне? Я знаю Вас достаточно хорошо и чувствую: у Вас что-то на уме.

— Я знаю, что Вы не сплетник. Если я подыщу подходящее судно, мы свяжемся с ребятами Ястржембского и двинем в Азию через Европу.

— Рад слышать это, — сказал Сарвант. — А то я уже подумал, что Вы умыли руки, бросив парней. Но как их разыскать?

— Вы что, притворяетесь? — засмеялся Черчилль. — Мне для этого достаточно спросить, где ближайший храм.

— Храм?

— Конечно. Совершенно очевидно, что власти будут присматривать за всеми нами. По сути, за нами хвост с того самого момента, как мы вышли из плена.

— Где же он?

— Не оглядывайтесь. Я покажу его вам позже. Пока что идите как ни в чем не бывало.

Они увидели группу людей, собравшихся в кружок и сидевших на коленях. Черчилль мог бы обойти их, но остановился и заглянул через плечи.

— Что они делают? — спросил Сарвант.

— Играют на деньги образца 29-го века.

— Наблюдать азартные игры против моих принципов. Надеюсь, Вы не имеете намерения присоединиться к ним?

— Именно это я и собираюсь сделать.

— Не надо, Руд, — попросил Сарвант, взяв Черчилля за руку. — Из этого не получится ничего хорошего.

— Отче, я не Ваш прихожанин. У них, наверное, есть правила. Это все, что мне нужно.

Черчилль вынул три колумба из кармана и громко спросил:

— Можно вступить в игру?

— Конечно, — ответил крупный загорелый мужчина с повязкой на глазу. — Можешь играть, пока деньги не кончатся. Только сошел с корабля?

— Недавно, — подтвердил Черчилль.

Он присел на колени и положил на землю один колумб.

— Моя очередь бросать, да? Ну, малютки, папе нужны деньги на водку.

Через тридцать минут Черчилль вернулся к Сарванту, ухмыляясь и тряся горстью серебряных монет.

— Плата за грех, — пояснил он.

Однако улыбка быстро сошла с его лица, когда он услышал громкие крики сзади. Обернувшись, он увидел, что игроки направляются к нему.

— Подожди минутку, дружище, у нас есть пара вопросов.

— Ну и ну, — произнес Черчилль как бы в сторону. — Приготовьтесь к бегству. Эти парни не умеют проигрывать.

— А вы не плутовали, нет? — спросил Сарвант.

— Конечно, нет! Вам следовало бы получше знать меня. Кроме того, разве можно плутовать с такими грубиянами?

— Послушай-ка, дружище, — сказал одноглазый, — ты как-то чудно разговариваешь. Откуда ты? Из Олбани?

— Манитовек, Висконсин, — ответил Черчилль.

— Не слыхал. Это что, какой-то городишко на севере?

— На Северо-Западе. А зачем вам знать?

— Нам не по нутру незнакомцы, которые даже говорить правильно не могут. У чужаков много всяких штучек, особенно когда они играют в кости. Только неделю назад нам попался один матрос из Норфолка, который заговаривал кости. Мы ему повыбивали все зубы и сбросили с причала с грузом вокруг шеи. Только его и видели.

— Если считаете, что я мошенник, нужно было сразу сказать об этом, пока мы играли.

Одноглазый моряк оставил без внимания реплику Черчилля и оскалился:

— Что-то не вижу на тебе тотема. Из какого ты братства?

— Лямбда Чи Альфа, — с вызовом ответил Черчилль и опустил руку на нож.

— Что это за тарабарщина? Ты имеешь в виду братство Льва?

Черчилль понял, что сейчас их с Сарвантом, как ягнят, принесут в жертву, если они не докажут, что находятся под опекой какого-нибудь могущественного братства. Он был бы не против солгать в такой ситуации как эта, лишь бы выпутаться из нее. Но чувство обиды, зревшее в нем все прошедшие шесть недель, вызвало неожиданную вспышку ярости.

— Я принадлежу к расе людей, чего вы не можете сказать о себе! — закричал он.

Одноглазый побагровел.

— Клянусь грудью Колумбии, я вырежу у тебя сердце! Чтобы какой-то вонючий чужеземец так со мной разговаривал!

— Давайте, вы, ворюги, — огрызнулся Черчилль и вытащил нож из чехла. Одновременно с этим он крикнул Сарванту:

— Бегите, что есть мочи!

Одноглазый также вынул нож и, выставив вперед лезвие, двинулся на Черчилля. Тот швырнул горсть монет в глаза моряка и сделал шаг вперед. Ладонью левой руки он ударил по запястью руки, державшей нож. Он выпал, и Черчилль воткнул острие своего ножа в живот моряка.

Затем выдернул его и отступил, согнувшись, чтобы встретить остальных. Но они, как и любые матросы, вовсе не собирались придерживаться каких-либо правил. Один из них схватил валявшийся в груде мусора кирпич и запустил им в голову Черчилля. Мир потускнел в его глазах, лицо залила кровь из раны на лбу. Когда он пришел в себя, нож уже забрали, и два дюжих парня скрутили ему руки.

Третий, маленький и сморщенный, вышел вперед, скалясь беззубым ртом, и направил лезвие в живот Черчилля.

Проснувшись, Питер Стэгг обнаружил, что лежит на спине на чем-то мягком. Над головой шелестели ветви огромного дуба. Сквозь листву пробивалось яркое безоблачное небо. Вверху в ветвях резвились птицы — воробьи, дрозды, на нижней ветке сидела огромная сойка, свесив вниз голые человеческие ноги.

Ноги были загорелыми, стройными, красивой формы. Остальные части тела были спрятаны в костюме гигантской птицы. Как только Стэгг открыл глаза, сойка сняла маску, открыв хорошенькое лицо смуглой большеглазой девушки. Она вытянула руку и подняла висевший на веревке за спиной рожок. Прежде чем Стэгг остановил ее, она издала протяжный дрожащий зов.

И сейчас же поднялся шум.

Стэгг сел и повернулся к источнику шума, исходившего от толпы людей, стоявших по другую сторону дороги. Это было широкое бетонное шоссе, вдоль которого тянулись поля. Он сидел в нескольких метрах от обочины на толстой кипе одеял, заботливо кем-то подложенных под него.

У него не было ни малейшего представления, как и когда он сюда попал. И вообще, где он находится. Отчетливо Питер помнил все события до самой зари, после этого — полное затмение. По высоте солнца можно было судить, что время где-то около одиннадцати.

Девушка-сойка спрыгнула с ветви и пропела:

— Доброе утро, благородный Стэгг. Как ты себя чувствуешь?

Стэгг тяжело вздохнул.

— Все мышцы затекли и ноют. И ужасная головная боль.

— После завтрака все будет в порядке. Должна сказать, что этой ночью ты был великолепен. Никогда не слыхала о Герое — Солнце, который мог бы сравниться с тобой. Я сейчас должна уйти. Твой друг Кальторп предупредил, что когда ты проснешься, тебе захочется некоторое время побыть наедине с ним.

— Кальторп! — произнес Стэгг и снова застонал. — Его-то я меньше всего хотел бы видеть.

Но девушка уже перебежала через дорогу и затерялась среди остальных людей.

Из-за дерева появилась седая голова Кальторпа. Он приближался с большим крытым подносом в руках и улыбался, но по всему было видно, что он отчаянно пытается скрыть беспокойство.

— Как ты себя чувствуешь? — закричал он.

Стэгг ответил, затем спросил:

— Где мы находимся?

— Я бы сказал, что мы находимся на дороге № 1 прежних США, но теперь это место называется Застава Мэри. Где-то в 15 километрах от окраины нынешнего Вашингтона, в трех километрах от небольшого крестьянского поселка под названием Фэйр Грэйс. Его обычное население — две тысячи, но сейчас в нем около пятнадцати тысяч. Здесь собрались фермеры и их дочери со всей округи. Все в Фэйр Грэйс с нетерпением ждут тебя. Но нечего сейчас к ним спешить. Ты — Герой — Солнце, поэтому можешь отдыхать сколько захочешь. Разумеется, только до захода солнца. Тогда ты должен дать такое же представление, как и прошлой ночью.

Стэгг осмотрелся и только сейчас понял, что он все еще обнаженный.

— Ты видел меня прошлой ночью? — он умоляюще посмотрел на Кальторпа.

Теперь наступила очередь Кальторпа уткнуться взглядом в землю.

— Место возле ринга, только на время. Я прокрался сквозь толпу в здание. Там и наблюдал за оргией с балкона.

— У тебя есть хоть на грамм благопристойности? — промолвил сердито Стэгг. — То, что я ничего не могу с собой сделать, плохо само по себе. Но еще хуже, что ты спокойно смотришь на мое унизительное поведение.

— Почему же унизительное? Да, я наблюдал за тобой. Я антрополог. В первый раз у меня появился шанс засвидетельствовать обряд оплодотворения с близкого расстояния. Кроме того, как твой друг, я беспокоился за тебя. Но причин для беспокойства не оказалось, ты сам о себе прекрасно заботился. И другие тоже.

Стэгг вспыхнул.

— Смеешься надо мной?

— Боже упаси, нет. Испытываю только изумление. Может быть даже зависть. Разумеется, это рога дают тебе такое влечение и способность. Мне вряд ли бы дали хотя бы малую часть тех веществ, которые вырабатывают панты.

Кальторп поставил поднос перед Стэггом и снял с него салфетку.

— Вот завтрак, какого у тебя не было.

Стэгг отвернулся.

— Забери его отсюда. Мне тошно. Тошно желудку и муторно на душе от всего, что я вытворял ночью.

— А мне казалось, что ты упивался этим.

Питер застонал с нескрываемой яростью, и Кальторп успокаивающе замахал рукой.

— Я не хотел тебя обидеть, просто видел тебя и не могу привыкнуть к этому. Давай, дружище, ешь. Смотри, что тебе приготовили! Свежеподжаренный хлеб, свежее мясо, масло и джем, мед, яйца, бекон, ветчина, форель, оленина и кувшин холодного свежего пива. И если захочешь, будет еще добавка.

— Повторяю тебе, меня мутит! Я ничего не могу есть!

Несколько минут он сидел молча, разглядывая расположенные через дорогу ярко раскрашенные палатки и снующих возле них людей. Кальторп присел рядом и раскурил большую зеленую сигару.

Порывистым движением Стэгг схватил кувшин и сделал глоток. Затем отложил кувшин, вытер пену с губ тыльной стороной кисти, икнул и схватил вилку и нож.

Он начал есть, как будто ел первый раз в жизни — или в последний.

— Я должен есть, — извинился он. — Я слаб, как новорожденный котенок. Смотри, как трясется моя рука.

— Ты должен поесть за сотню людей, — заметил Кальторп. — И в конце концов, ты выполнил работу целой сотни, двух сотен.

Стэгг поднял руку и прикоснулся к рогам.

— Все еще здесь. Эге! Они не торчат прямо и упруго, как вчера. Они мягкие. А вдруг они будут уменьшаться и отсохнут?

Кальторп покачал головой.

— Нет. Когда к тебе вернется сила, и давление крови повысится, они затвердеют снова.

— Чем бы эти рога не накачивали меня, — рассуждал Стэгг, — оно должно на некоторое время выводиться из организма. Если отбросить слабость и раздражительность, то я чувствую себя вполне сносно. Если бы только избавиться от этих рогов! Док, ты не сможешь их удалить?

Кальторп печально покачал головой.

Стэгг побледнел.

— Значит, мне предстоит пройти через все это опять?

— Боюсь, что да, мой мальчик.

— Сегодня ночью в Фэйр Грэйс? И следующей ночью в еще одном городе? И так пока… Когда?

— Питер, извини, но я не знаю, сколько это будет длиться.

Стэгг сжал его кисть своей огромной рукой так, что Кальторп взвыл от боли. Ослабил хватку.

— Извини, Док. Но я опять возбужден.

— Что ж, — Кальторп потирал кисть. — Есть одно предположение. Раз все это дело началось в зимнее солнцестояние, закончится оно, может быть, в летнее. То есть где-то около двадцать второго июня. Ты символизируешь солнце. По сути, этот народ смотрит на тебя буквально как на воплощение Солнца, особенно если учесть, что ты снизошел на пылающем железном коне с небесной выси.

Стэгг обхватил голову руками, размазывая слезы по лицу. Кальторп нежно гладил его голову и сам не мог сдержать слез. Он понимал, как тяжело его капитану, если он, человек стальной воли, плачет как ребенок.

Наконец Стэгг встал и направился через поле к протекавшему поблизости ручью.

— Я должен выкупаться. Я весь грязный. Если уж быть Героем — Солнце, то хотя бы чистым.

— А вот и они, — указал Кальторп на толпу, поджидавшую Стэгга в полусотне метров, — твои преданные почитатели и телохранители.

Питер сделал гримасу.

— Сейчас я ненавижу себя. Но прошлой ночью восхищался тем, что могу сделать. Мне было все дозволено, все внутренние запреты были сметены. Я переживал то, что является заветной и тайной мечтой каждого мужчины — получить неограниченные возможности и иметь неистощимую способность. Я был Богом!

Он остановился и снова схватил Кальторпа за руку.

— Вернись на корабль! Достань ружье и попробуй пронести его мимо охраны. Возвращайся и стреляй мне в голову, чтобы не нужно было проходить сквозь это снова.

— Извини, но, во-первых, я не знаю, где достать ружье. Том Табак сказал мне, что все оружие вынесено с корабля и заперто в укромном месте, а во-вторых, я не смогу тебя убить. Пока есть жизнь, есть надежда. Мы еще выпутаемся из этой переделки.

— Скажи мне, как?

Продолжить разговор не удалось. Толпа пересекла поле и окружила их. Прямо в уши ревели трубы и барабаны, визжали флейты и дудки. Мужчины и женщины старались перещеголять друг друга в пронзительности криков. Стайка молоденьких девушек настаивала на том, чтобы выкупать Стэгга, а затем растереть полотенцем и надушить. Напиравшая толпа оттеснила Кальторпа.

Постепенно самочувствие Стэгга улучшилось. Массаж, произведенный ловкими девичьими пальцами, развеял уныние, и, когда солнце подошло к зениту, силы стали возвращаться к нему. К двум часам жизнь в нем била через край, и он уже хотел приступить к делу.

К его неудовольствию наступило время сиесты. Толпа рассеялась в поисках тени. Несколько особенно верных почитателей остались возле Стэгга, но их сонный вид выдавал желание поваляться где-нибудь. Однако это им было запрещено, это были его стражи, надежные люди с копьями и ножами. В нескольких метрах поодаль дежурили несколько лучников. У них были странные стрелы, вместо широких острых стальных наконечников, завершающиеся длинными иглами. Без сомнения, кончики игл были смочены каким-то наркотиком, который бы на некоторое время парализовал Героя — Солнце, решись он сбежать.

Стэгг подумал о том, что выставлять стражу было глупо. Теперь, когда он чувствовал себя лучше, он уже нисколько не Думал о бегстве. Наоборот, даже удивился, как это он мог помышлять о таком глупом поступке. Зачем ему бежать и почти наверняка быть убитым, если есть столько всего, ради чего стоит жить.

Он прогуливался по полю, стража следовала за ним на почтительном расстоянии. На лугу было разбито около сорока шатров, вокруг которых спало более ста пятидесяти человек. Но не они в этот момент интересовали Стэгга. Ему захотелось поговорить с девушкой в клетке.

Едва попав в Белый Дом, он сразу же заинтересовался, кто она и почему ее держат пленницей. На вопросы окружающие неизменно отвечали одно и то же, приводившее его в ярость: “Что суждено, того не избежать”. Он вспомнил, что видел ее, когда неудержимо рвался к Виргинии — Верховной Жрице. Память напомнила ему о том стыде, который он испытывал в какой-то момент вчера, но это воспоминание быстро прошло.

Клетка стояла на тележке с колесами в тени платана, олень, таскавший ее, пасся рядом. Стражники, которые могли бы подслушивать, были далеко.

Девушка сидела на встроенной в одном из углов клетки параше. Рядом стоял крестьянин и спокойно курил сигарету, ожидая, когда она закончит. После того как она встанет, он заменит выдвижной ящик под парашей и отнесет его в поле, чтобы удобрить почву.

На ней была кепка с длинным узким козырьком, серая рубашка и штаны до лодыжек, какие носили все девственницы. Она наклонила голову, но Стэгг знал, что не от стыда справлять нужду на людях. Он уже был достаточно знаком с простым, естественным, как у животных (с его точки зрения), отношением этих людей к отжившим условностям. Они стыдились многого и многое запрещали, но не публичное опорожнение.

В одном из углов стояла метла, в противоположном — привинченный к полу шкафчик. Скорее всего в нем были туалетные принадлежности, так как на полке сбоку шкафчика лежали таз для мытья и полотенца.

Он вновь взглянул на надпись над клеткой, но, как и тогда, понял немногое.

— Здравствуй, — сказал он.

Девушка встрепенулась, как будто он нарушил ее дремоту, и подняла голову. У нее были большие темные глаза и правильные черты лица. И без того белая кожа побелела еще больше, когда она увидела его рядом с собой. Девушка отвернулась.

— Я сказал здравствуй. Ты не умеешь говорить? Я тебе не сделаю ничего плохого.

— Не хочу разговаривать с тобой, ты — зверь, — ответила она дрожащим голосом. — Уйди прочь.

Он хотел подойти еще ближе, но сдержался.

Разумеется, девушка была свидетельницей прошлой ночи. Даже если она отвернулась и закрыла глаза, все равно должна была все слышать. Да и любопытство заставило бы ее открыть глаза, хотя бы чуть-чуть.

— В том, что произошло, моей вины нет, — продолжал он, — вот что всему причина, — он притронулся к рогам. — Они что-то творят со мной. Я сам не свой.

— Уйди прочь. Не желаю говорить с тобой. Ты языческий дьявол.

— Потому что я не одет? Так я натяну юбку.

— Уйди прочь.

Один из стражей подошел к нему.

— Великий Стэгг, ты хочешь эту девушку? Она будет твоей потом, но не сейчас. Только в конце путешествия. Тогда Великая Седая Мать отдаст ее тебе.

— Я только хотел бы поговорить с ней. Страж улыбнулся.

— Поджарить бы слегка ее милую задницу, и она б заговорила. Увы, нам не разрешено пытать ее, во всяком случае, пока.

Стэгг отвернулся от клетки.

— Ничего, как-нибудь заставлю ее говорить, потом. Сейчас мне захотелось холодного пива.

— Минуточку, сир.

Страж, ничуть не заботясь о том, что разбудит весь лагерь, пронзительно засвистел. Из ближайшего шатра выбежала девушка.

— Холодного пива, — крикнул страж.

Девушка юркнула в шатер и вернулась с подносом, на котором стоял запотевший медный кувшин.

Стэгг схватил кувшин, не поблагодарив девушку, приложил ко рту и уже пустой отшвырнул в сторону.

— Хорошо! — рыгнул он громко. — Но от пива раздувается живот. Водка холодная есть?

— Конечно, сир.

Она вынесла из шатра серебряный кувшин, полный кусочков льда. Вылив водку в кувшин со льдом, она протянула его Стэггу.

Он выпил полкувшина. Это обеспокоило стражников.

— Великий Олень, если будешь так продолжать, то нам придется нести тебя до Фэйр Грэйс.

— Герой — Солнце способен выпить за десятерых, — хвастливо сказала девушка, — и все равно сможет переспать с сотней девушек за одну ночь.

Стэгг зычно рассмеялся.

— Что, смертный, ты не знал этого? А зачем быть Великим Оленем, если нельзя делать всего, что в голову взбредет?

— Прости меня, сир, — пролепетал стражник. — Просто я знаю, как людям в Фэйр Грэйс не терпится приветствовать тебя. В прошлом году когда Герой — Солнце был из Львов, он выбрал другую дорогу из Вашингтона, и в Фэйр Грэйс не смогли принять участие в празднествах. Поэтому их очень опечалит, если Герой — Солнце будет не в форме.

— Не дури, — строго заметила девушка. — Разве можно так говорить с Героем — Солнце? Он может разозлиться и убить тебя. Такое случается, чтоб ты знал.

Стражник еще раз извинился и побрел к своим товарищам, стоявшим в стороне в ожидании.

— Я снова голоден, — удивленно отметил Стэгг, — дайте еще еды. Побольше мяса.

— Да, сир.

Стэгг начал рыскать по лагерю. Подойдя к седому тучному мужчине, храпевшему в гамаке, натянутом между двумя шестами, он перевернул гамак и опрокинул толстяка на землю. Затем с хохотом начал будить спящих громко крича прямо в ухо. Когда и это ему надоело, он поймал за ногу одну из девушек и принялся щекотать ее подошву. Она тряслась от смеха, плакала и умоляла отпустить ее. Молодой человек, ее возлюбленный, стоял рядом, но не шелохнулся, чтобы освободить ее. Кулаки его были стиснуты, но вмешиваться в действия Героя — Солнце считалось святотатством.

Увидав парня, Стэгг нахмурился, отпустил девушку и вскочил на ноги. К счастью, в этот момент девушка, посланная за едой, вернулась с подносом, на котором стояли два кувшина с пивом. Стэгг взял один кувшин и вылил его на голову парня. Обе девушки расхохотались и, казалось, это стало сигналом для всего лагеря. Все стали дико смеяться.

Девушка с подносом схватила другой кувшин и вылила на толстяка, вывалившегося из гамака. Холодная жидкость живо привела его в чувство, он вскочил и побежал в палатку. Выйдя из нее с бочонком пива, он немедля вылил на девушку все его содержимое.

По всему лагерю начали обливаться пивом. На лугу не осталось никого, с кого бы ручьями не текло пиво, вино или виски. Исключением была только девушка в клетке. Даже Герой — Солнце был весь мокрый. В голову ему пришла новая мысль. Он начал опрокидывать шесты, поддерживающие палатки, и они накрывали тех, кто был внутри. Остальные последовали за ним, и скоро весь лагерь превратился в хаос копошащихся тел, пытающихся выбраться из-под материи, накрывшей их.

Стэгг схватил девушку, которая прислуживала ему, и девушку, которую щекотал.

— Вы обе, наверное, девицы. Иначе бы не были почти голыми. Как же это я прошел мимо вас прошлой ночью?

— Для первой ночи мы были недостаточно красивы.

— Судьи, видно, ослепли, — взревел, негодуя, Стэгг. — Вы две самые красивые и желанные девушки, которых я когда-либо видел.

— Спасибо тебе. Говоря честно, наша внешность не виновата в том, что нас не избрали невестами Героя — Солнце, сир. Мне страшно даже думать о том, что может случиться, если меня подслушают жрицы. Но правда в том, что если родители богаты и имеют связи, то такую девушку изберут невестой скорее, чем даже очень красивую.

— Тогда почему же вас приставили в мое окружение?

— Мы заняли второе место на конкурсах Мисс Америка, сир. Быть в Вашем окружении тоже великая честь, хотя и не такая, как дебютировать в Вашингтоне. И мы надеемся, что сегодня ночью в Фэйр Грэйс…

Обе смотрели на него, широко открыв глаза, тяжело дыша от вожделения. Их губы и соски набухли ожиданием.

— Зачем же ждать ночи?

— Обычно не принято начинать до начала праздника, сир. К тому же большинство Героев — Солнце приходят в себя после предыдущей ночи только к вечеру…

Стэгг расхохотался.

— Я — Герой — Солнце, какого у вас еще не было. Я подлинный Стэгг.

Он сгреб обеих девушек и на руках понес в шатер.

Черчилль отпрянул назад и попытался пустить в ход ноги, чтобы выбить еще пару зубов. Но удар кирпичом не прошел даром, и он едва поднял ногу.

Увидев угрожающее движение Черчилля, беззубый отскочил назад. Но поняв его беспомощность, он решительно бросился вперед, целясь ножом в солнечное сплетение.

Раздался крик, и невысокий человек оттолкнул Черчилля, рукой преградив путь лезвию. Острие прошло насквозь через ладонь.

Это был Сарвант, который прибег к столь неуклюжему, но действенному средству, чтобы спасти друга от смерти.

На мгновенье все оцепенели. Затем другой моряк толкнул Сарванта так сильно, что тот упал на спину вместе с торчащим из руки ножом. Беззубый вырвал его из ладони и обернулся к первоначальной мишени. Прямо над ухом у него прозвучал пронзительный свист. Беззубый замер. Свистевший размахнулся длинной пастушьей палкой и огрел концом ее беззубого по шее.

Свистевший был одет в светло-голубое. Такими же были его совершенно невозмутимые глаза.

— Эти люди находятся под защитой самой Колумбии, — объяснил он. — Расходитесь сейчас же, если не хотите, чтобы вас через десять минут вздернули. И не думайте даже мстить этим людям после. Поняли?

Моряки не стали дожидаться развития событий и побежали.

— Я обязан Вам жизнью, — поблагодарил Черчилль, все еще трясясь.

— Вы обязаны жизнью Великой Седой Матери, — ответил человек в голубом. — А ее пути и деяния неисповедимы. Я просто ее орудие. Еще четыре недели вы будете под ее покровительством. Будем надеяться, вы докажете, что достойны ее внимания.

Он взглянул на кровоточащую руку Сарванта.

— Думаю, вы обязаны жизнью и этому человеку. И хотя он тоже простое орудие Колумбии, он хорошо послужил ей. Идемте со мной. Мы исцелим руку.

Они последовали за человеком в голубом. Черчилль поддерживал стонущего от боли Сарванта.

— Вот этот парень шел за нами, — объяснил Черчилль. — К счастью для нас. И спасибо за то, что Вы сделали, Сарвант.

Лицо Сарванта засветилось удовольствием.

— Я был счастлив сделать это для Вас, Руд. И я бы сделал еще раз, даже зная наперед, что мне будет плохо. Сознание содеянного делает меня счастливым.

Черчилль не знал, что ответить на это, поэтому промолчал.

Они молча вышли из района гавани и подошли к храму, расположенному в глубине улицы. Проводник завел их в прохладное внутреннее помещение. Он что-то сказал жрице в длинном белом платье, которая повела Сарванта дальше в храм, а Черчилля попросила подождать, пока они не вернутся назад.

Он не возражал, так как был уверен, что у них не было дурных намерений, во всяком случае сейчас.

Почти час расхаживал он взад и вперед около больших песочных часов, стоявших на столе. В комнате было тихо, прохладно и полутемно.

Когда он переворачивал часы, появился Сарвант.

— Как рука?

Сарвант протянул ее к свету. На ней не было повязки. Отверстие было заклеено, и прозрачная пленка из какого-то вещества покрывала рану.

— Мне сказали, что я могу пользоваться ею для тяжелой работы даже сейчас, — восхищался Сарвант. — Руд, может быть эти люди и отсталые во многих отношениях, но что касается биологии, они не уступят никому. Жрица сказала, что эта тонкая пленка-псевдоплоть, которая будет расти и полностью затянет рану, будто ее и не было. Они сделали мне переливание крови, затем дали поесть, что, кажется, сразу придало мне силы. Но не даром, — закончил он, сделав гримасу, — они сказали, что пришлют мне счет.

— У меня такое впечатление, что эта культура не терпит лодырей и тунеядцев, — заметил Черчилль. — Нам нужно подыскать какую-нибудь работу и побыстрее.

Они покинули храм и на этот раз без происшествий вышли к берегу реки Потомак.

Гавань простиралась вдоль берега на добрых два километра. Некоторые суда были пришвартованы к причалам, многие стояли на якоре посреди реки.

— Перед нами панорама порта начала девятнадцатого века, — констатировал Черчилль. — Парусники любых типов и размеров.

Уверен, пароходов мы здесь не увидим, хотя неразумно полагать, что эти люди не умеют их строить.

— Запасы угля и нефти истощились задолго до того, как мы покинули Землю, — заметил Сарвант. — Они могли бы жечь дрова, но у меня сложилось впечатление, что, хотя деревья здесь нередки, их не рубят без надобности. И, очевидно, они либо забыли как производить ядерное топливо, либо сдерживают это знание.

— Сила ветра пусть и не обеспечивает большую скорость, — добавил Черчилль, — но зато всегда в избытке и доставит куда нужно вовремя. Смотрите, какой красивый корабль идет сюда!

Жестом он указал на одномачтовую яхту с белым корпусом и красными парусами. Она разворачивалась, чтобы пристать как раз к тому причалу, где они стояли.

Черчилль, таща за собой Сарванта, сбежал по длинной лестнице к берегу. Он любил поговорить с моряками, а люди на этой яхте очень напоминали тех, с кем он плавал во время летних каникул.

За рулем стоял седой плотный мужчина лет пятидесяти пяти. Двое других, по-видимому, были его сын и дочь. Сын был высоким, хорошо сложенным, статным блондином лет двадцати, дочь — невысокой, с хорошо развитой грудью и тонкой талией, Длинноногая, с необычайно красивым лицом и длинными светлыми волосами. Ей могло быть от шестнадцати до восемнадцати лет. На ней были свободные шаровары и короткая синяя куртка. Она вышла на ют и, видя, что двое мужчин стоят на пирсе, обратилась к ним, сверкнув белыми зубами:

— Держи конец, моряк!

Черчилль подхватил конец и подтянул яхту к пристани. Девушка перегнулась через борт и улыбнулась:

— Спасибо, моряк!

Юноша-блондин пошарил в кармане юбки и бросил Черчиллю монету.

— За твой труд, милейший.

Черчилль перевернул монету. Колумб. Раз эти люди дают столь щедрые чаевые за такую ничтожную услугу, с ними, должно быть, стоит познакомиться.

Он легко перекинул щелчком монету в сторону юноши. Тот, хотя и удивился, ловко поймал ее одной рукой.

— Спасибо, но я не слуга, — пояснил Черчилль.

Глаза девушки стали шире, и Черчилль увидел, что они темно-синие.

— Мы не хотим Вас обидеть, — произнесла она низким голосом.

— А я и не обиделся.

— По Вашему акценту можно судить, что Вы не из Ди-Си, — сказала она. — Вас не обидит, если я спрошу откуда Вы родом?

— Я родился в Манитовеке, городе, который больше не существует. Имя мое — Рудольф Черчилль, а товарища моего — Нефи Сарвант. Он из Мезь, в Аризоне. Нам по восемьсот лет, и мы на удивление хорошо сохранились для своего возраста.

У девушки перехватило дыхание.

— О, вы братья Героя — Солнце!

— Да, сотоварищи капитана Стэгга.

Черчиллю понравилось то, что он произвел такое сильное впечатление.

Отец протянул ему руку, и по этому жесту Черчилль понял, что он и Сарвант приняты как равные, во всяком случае, в данный момент.

— Я — Рес Витроу. Это — мой сын Боб, а это — моя дочь Робин.

— У Вас красивая яхта, — похвалил Черчилль, зная, что это лучший способ завязать непринужденный разговор.

Рес Витроу сразу же стал объяснять достоинства своего судна, его дети с воодушевлением дополняли его. Как только в разговоре бывалых яхтсменов наступила короткая пауза, Робин, едва дыша, сказала:

— Вы, должно быть, многое увидели — множество удивительных вещей, если это правда, что летали к звездам? Я бы так хотела послушать об этом.

— И я, — присоединился к ней Витроу, — также полон желания. Почему бы вам обоим не зайти вечером ко мне в гости? Конечно, если сегодняшний вечер у вас не занят.

— Мы польщены, — с достоинством ответил Черчилль. — Но, боюсь, мы не одеты надлежащим образом.

— Об этом не беспокойтесь, — сердечно возразил Витроу. — Я позабочусь, чтобы вас одели, как подобает братьям Героя — Солнце.

— А Вы можете сказать, что с ним?

— Вы не знаете? Охотно допускаю это. Мы сможем поговорить об этом вечером. Очевидно, есть многое такое, чего вы не знаете о Земле, на которой не были столь невероятно долго. Это правда? Восемьсот лет! Да хранит вас Колумбия!

Робин сняла куртку и стояла обнаженная по пояс. У нее была замечательная грудь, но, казалось, она сама не осознавала этого, так же как и других своих прелестей. Вернее, она знала, что у нее есть на что посмотреть, но не позволяла этому знанию препятствовать грации движений, либо побуждать к кокетству.

Сарвант был настолько потрясен, что не позволял себе смотреть на нее долго. Черчиллю это казалось странным. Нефи, хотя и порицал одежду и манеры девушек Ди-Си, казалось, нисколько не смущался при виде их, когда они шли по улицам. Пожалуй, из-за того, что на других девушек он смотрел отстраненно, безразлично, как на диких туземцев чуждой земли. Здесь же знакомство подразумевало возникновение другого отношения.

По ступеням они взобрались наверх, где уже ждал экипаж, запряженный парой крупных темно-коричневых оленей. На небольшой площадке позади возка стояли двое вооруженных парней. Спереди восседал возница.

Витроу с сыном пригласили Сарванта присесть здесь же. Робин, не задумываясь, расположилась рядом с Черчиллем, и притом очень близко к нему. Грудь ее почти лежала на его руке, и он чувствовал, как исходящее от девушки тепло поднимается к лицу. Ему даже стало немного не по себе от того, что он не в состоянии скрыть, насколько сильно она его волнует.

Олени быстро бежали по улице, возница не считал нужным обращать внимание на пешеходов, которые, по его убеждению, должны были сами вовремя убираться с дороги. Через пятнадцать минут они оказались в районе проживания знати и богачей, промчались по длинной мощеной аллее и остановились у большого светлого дома.

Черчилль спрыгнул и подал руку Робин. Она, улыбнувшись, поблагодарила его. Внимание его привлек громадный тотемный столб во дворе. На нем скалились стилизованные головы нескольких животных, но чаще всего попадались кошачьи.

Витроу догадался, что интересует Черчилля.

— Я из Львов. Моя жена и дочери принадлежат к Речным Кошкам.

— Мне известно, что тотем является могучей частью вашего общества. Но мне чужда сама идея.

— Я заметил, что у вас нет ничего, что свидетельствовало бы о принадлежности к какому-либо из братств, — отозвался Витроу. — Я мог бы посодействовать вам присоединиться к одному из них. Это совершенно необходимо. По сути, насколько мне известно, вы — первые, кто сам по себе.

Беседу прервали пятеро ребятишек, выскочивших из главного входа и с нежностью набросившихся на своего отца. Витроу поочередно представил гостям этих голых мальчишек и девчонок, а затем, когда подошли к крыльцу, познакомил со своей женой, полной женщиной средних лет, некогда, вероятно, очень красивой.

Пройдя небольшие сени, они вошли в просторную комнату, вытянувшуюся во всю длину дома, и представляющую сочетание столовой, гостиной и комнаты для отдыха.

Здесь Витроу поручил Бобу позаботиться о том, чтобы обоим гостям дали возможность вымыться. Приняв душ, они получили весьма пристойную одежду, которую, по настоянию Боба, могли оставить себе.

Вернувшись из ванной в гостиную, они встретили Робин с двумя бокалами вина.

— Я понимаю, это противоречит вашим принципам, — прошептал Черчилль, пытаясь упредить отказ Сарванта, — но если вы отвергнете угощение, то обидите хозяев. Хотя бы пригубите для вида.

— Стоит уступить в малом, потом не устоишь и в большом.

— Да не упрямьтесь, как осел, — сердито зашептал Черчилль. — Вы ведь не станете пьяным от одной рюмки.

— Я притронусь к бокалу губами, — пообещал Сарвант. — И все. На большее не рассчитывайте.

Черчилль рассердился, но не настолько, чтобы не оценить по достоинству изысканный букет вина. К тому времени, когда показалось донышко бокала, их пригласили к столу. Витроу предложил гостям почетное место по правую от хозяина руку, Черчилля усадил рядом с собой.

Робин оказалась, к удовлетворению Черчилля, прямо напротив него. Даже просто смотреть на нее — и то доставляло ему радость.

Жена Витроу, Анжела, сидела на другом конце стола. Хозяин произнес молитву, нарезал мясо и стал передавать его гостям и домочадцам. Хозяйка говорила много, но мужа не перебивала. Дети, хотя и перешептывались и хихикали, следили за тем, чтобы не рассердить отца. Даже два десятка котов, разгуливавших по комнате, вели себя вполне пристойно.

Стол ломился от яств, в этой стране явно не ощущалась нехватка продуктов. Кроме обычных овощей и фруктов здесь были жареная оленина и баранина, цыплята и индейка, ветчина, тушеные кузнечики и муравьи. Слуги непрерывно подливали в бокалы вино и пиво.

— Мне очень хочется послушать о вашем путешествии к звездам, — громко возвестил Витроу. — Но об этом потом, за столом я лучше расскажу о себе, о своей семье, чтобы вы лучше узнали, кто мы, и чувствовали себя посвободнее.

Витроу набрал полный рот пищи, но продолжал говорить, одновременно пережевывая еду. Родился он на небольшой ферме на юге Виргинии, неподалеку от Норфолка. Отец его был человеком уважаемым, поскольку выращивал свиней, а свиноводство, как это всем известно, кроме, пожалуй, звездолетчиков, весьма почетное занятие в Ди-Си.

Однако Витроу не был в ладах со свиньями. Ему нравились корабли, поэтому, по окончании начальной школы, он бросил ферму и ушел в Норфолк. Начальная школа, по-видимому, соответствовала семилетке во времена Черчилля. Из слов Витроу можно было понять, что учение не было обязательным и влетело отцу во внушительную сумму. Большинство людей оставалось неграмотными.

Витроу нанялся юнгой на рыбацкое судно. Через несколько лет, накопив достаточно денег, он поступил в навигационное училище в Норфолке. Из историй, касавшихся пребывания Витроу в этом училище, Черчилль понял, что компас и секстант все еще употреблялись моряками.

Витроу, хотя и стал моряком, не был посвящен ни в одно из матросских братств. С самой ранней юности он строил далеко идущие планы. Ему было известно, что наиболее могущественным из всех братств в Вашингтоне были Львы. Очень нелегко было вступить в это братство сравнительно небогатому юноше, но тут ему улыбнулось счастье.

— Сама Колумбия взяла меня под свое крыло, — произнес он, и трижды ударил кулаком по столу. — Я не хвастаюсь, Колумбия, просто хочу, чтобы люди знали о твоей доброте!

Да, я был простым матросом, хотя и закончил Математический колледж в Норфолке. Чтобы получить должность младшего офицера, мне нужен был состоятельный поручитель. И я нашел покровителя! Это случилось, когда я на купеческой бригантине шел в Майами, во Флориде. Жители Флориды незадолго до этого проиграли крупное морское сражение и вынуждены были просить мира. Мы оказались первым за десять лет кораблем с грузом из Ди-Си и поэтому рассчитывали, что рейс будет прибыльным. Жителям Флориды должны были понравиться наши товары, даже если не понравятся наши лица. В пути, однако, на нас напали карельские пираты.

Черчилль было подумал, что карелами зовут сейчас жителей Каролины, но некоторые подробности, упомянутые Витроу, наводили на мысль о том, что они родом из-за океана. Но если это так, то Америка вовсе не настолько изолирована, как он полагал.

Суда карелов протаранили бригантину, и пираты пошли на абордаж. Последовала жестокая схватка. Витроу спас одного состоятельного пассажира, которому грозило быть рассеченным надвое широким карельским мечом. С большим трудом и потерями нападение было отбито. В сражении пали все офицеры, и командование судном принял Витроу. Вместо того, чтобы вернуться, он привел судно в Майами и продал груз с большой выгодой.

С этого-то и началось его быстрое возвышение. Ему доверили судно. Как капитан, он получил большие возможности увеличивать собственное состояние. Кроме того, человек, жизнь которого он спас, хорошо разбирался в том, что происходит в деловых кругах Вашингтона и Манхеттена и направлял финансовую деятельность Витроу.

— Я часто бывал у него в гостях, — произнес Витроу, разделываясь с очередным, десятым по счету, бокалом вина. — Вот там я и познакомился с Анжелой. После того, как мы поженились, я стал компаньоном ее отца. И вот теперь, можете убедиться сами, я — владелец пятнадцати крупных торговых судов, множества ферм, и гордый отец этих крепких и красивых детей, да продлит Колумбия наше процветание!

— Выпьем за это! — воскликнул Черчилль и выпил тоже десятую по счету чарку. В начале обеда он пытался пить в меру, чтобы сохранить четкость восприятия. Однако Витроу настоял на том, чтобы гости пили, не отставая от него. Сарвант отказался. Витроу промолчал и больше уже к нему сам не обращался, только отвечал на те вопросы, которые ему задавал Сарвант непосредственно.

За столом стало очень шумно. Дети тоже пили вино и пиво, даже самый младший шестилетний сын. Теперь они уже не хихикали потихоньку, а хохотали вовсю, особенно, когда Витроу отпускал шутки, от которых пришел бы в восторг Рабле. Слуги, стоявшие за креслами хозяев, тоже хохотали до слез и держались за бока.

У этих людей, казалось, не было никаких сдерживающих начал. Они громко чавкали и разговаривали с набитыми пищей ртами. Когда отец громко рыгнул, дети попытались превзойти его.

Поначалу внешний вид Робин, расправлявшейся с едой как заправская хавронья, вызывал чувство отвращения у Черчилля. Ему еще более явной стала видна пропасть между ними, пропасть, гораздо большая, чем просто разница в возрасте. Но после пятой выпитой чарки он вдруг потерял отвращение к ее застольным манерам. И убедил себя, что отношение этих людей к еде более непосредственно и здорово, чем в его эпоху. Кроме того, застольные манеры сами по себе, по своей внутренней сущности, не могли характеризоваться такими категориями, как хорошие или плохие. Обычаи страны определяли, что допустимо, а что — нет.

Сарвант, казалось, был другого мнения. Он становился все более замкнутым и к концу обеда не поднимал глаз от тарелки.

Витроу же совсем разбушевался. Когда жена проходила мимо него, чтобы распорядиться по кухне, он сильно, но с любовью похлопал ее по широкому заду, рассмеялся и сказал, что вспомнил ту ночь, когда была зачата Робин, а затем пустился расписывать подробности той ночи.

Прямо посреди рассказа Сарвант поднялся и вышел из дома. После его ухода за столом воцарилась тишина.

— Ваш друг заболел? — спросил, наконец, Витроу.

— Некоторым образом, — ответил Черчилль. — Он вырос в стране, где сексуальные разговоры считаются непристойными, табу.

Витроу удивился.

— Однако… как же такое могло произойти? Что за странный обычай?

— Я полагаю, что и у вас есть свои запретные темы, и они могут показаться столь же странными ему. Извините меня, я должен пойти и выяснить, что он затевает. Я скоро вернусь.

— Передайте ему, чтобы он тоже вернулся. Мне хочется еще разок взглянуть на человека со столь извращенным мышлением.

Выйдя из дома, Черчилль увидел, что Сарвант попал в довольно своеобразное положение. Он забрался почти на половину высоты тотемного столба и тесно к нему прижался, чтобы не упасть. Увидев эту освещенную луной сцену, Черчилль стремглав бросился назад, в дом.

— Во дворе львица! Она загнала Сарванта на столб!

— Это Алиса, — пояснил Витроу. — Пума, которую мы отпускаем после захода солнца отпугивать бродяг. Я сейчас попрошу Робин унять ее. Она и ее мать умеют управляться с крупными кошками намного лучше меня. Робин, отведи Алису в клетку!

— А может ее лучше взять с собой? — спросила Робин. — Ты не возражаешь, если мистер Черчилль поведет меня на концерт? С тобой он успеет поговорить позже. Я уверена, он не откажется от предложения погостить у нас некоторое время.

Казалось, что-то промелькнуло между отцом и дочерью. Витроу понимающе улыбнулся и кивнул.

— Разумеется. Мистер Черчилль, не угодно ли вам быть моим гостем? Можете оставаться у нас столько, сколько вам заблагорассудится.

— Для меня это большая честь, — согласился Черчилль. — А Сарванта касается это приглашение?

— Если он пожелает. Только не уверен, что ему будет легко у нас.

Черчилль открыл дверь и пропустил Робин. Она вышла наружу и, не колеблясь, взяла пуму за ошейник.

— Спускайтесь, Сарвант, — позвал Черчилль. — Еще не пришло время бросать христиан ко львам на растерзание.

Сарвант неохотно спустился со столба.

— Мне, разумеется, следовало не трогаться с места. Но все произошло так неожиданно. Я меньше всего ожидал этого.

— Вас никто не осуждает за то, что вы спаслись, как могли, — приободрил его Черчилль. — Я бы поступил точно так же. Горного Льва нельзя не уважать.

— Подождите немного, — произнесла Робин. — Я должна пойти за поводком для Алисы.

Она погладила голову львицы и пощекотала за ухом. Большая кошка довольно замурлыкала, хотя издаваемые ею звуки напоминали, скорее, шум отдаленной грозы. Затем, по команде хозяйки, она последовала за нею в дом.

— Все в порядке, Сарвант, — сказал Черчилль. — Почему вы улизнули из-за стола? Неужели вам непонятно, что этим вы могли нанести смертельную обиду нашим хозяевам? К счастью, Витроу на меня не сердится. А вот из-за вас этот лучший взор Фортуны за все время нашего пребывания в Ди-Си мог от нас отвернуться.

Сарвант сердито посмотрел на Черчилля.

— Неужели вы хоть на миг допускаете, что я должен был спокойно переносить подобное скотское поведение? Эти его непристойные описания совокупления с женой?

— Полагаю, что в данное время и в данной стране в этом нет ничего предосудительного, — спокойно заметил Черчилль. — Эти люди, ну, как это сказать, люди вполне земные. Им по нраву хорошая возня в постели, и им нравится рассказывать об этом.

— Боже праведный, да ведь вы их защищаете!

— Сарвант, что-то я вас никак не пойму. Вы сотни раз сталкивались с обычаями гораздо более отталкивающими, совершенно омерзительными, когда мы были на Востоке. Но я никогда не замечал, чтобы вы отворачивались.

— То было совсем иное. Виксиане не были людьми.

— Они были гуманоидами. Нет, Сарвант, нельзя осуждать этих людей, исходя из наших этических норм.

— Вы хотите сказать, что получили удовольствие от анекдотов о его постельных радостях?

— Мне, разумеется, было не совсем по себе, когда он рассказывал о зачатии Робин. Но, полагаю, только из-за того, что сама Робин присутствовала при этом. Однако это нисколько ее не смущало — она смеялась вместе со всеми.

— Эти люди — выродки! Нет кары на их головы!

— А мне всегда казалось, что вы противник всякого насилия.

— Да? — Сарвант запнулся в недоумении. Затем произнес тихо: — Вы правы. Я поддался ненависти, хотя мне следовало бы возлюбить. Но ведь я только человек. И тем не менее, даже такой язычник, как вы, абсолютно прав, упрекая меня в том, что я заговорил о каре.

— Витроу предложил вам вернуться.

Сарвант покачал головой.

— У меня не хватит духа на это. Один бог знает, что может случиться, если я проведу там хотя бы одну ночь. Я бы не удивился даже, если бы он предложил мне свою жену.

Черчилль рассмеялся.

— Я так не думаю. Ведь Витроу не эскимос. Вы что, думаете, если эти люди развязаны в разговоре, так у них нет определенного кодекса сексуального поведения? Да он у них может быть даже более строгим, чем во времена королевы Виктории. Что вы намерены делать дальше?

— Я хочу подыскать какую-нибудь гостиницу и заночевать в ней. А вы?

— Робин, похоже, собирается взять меня в город. Ночевать буду здесь. От такой возможности не хочется отказываться. Такой человек, как Витроу, мог бы нам помочь занять приличное положение в Ди-Си. Во многих отношениях Вашингтон мало изменился — здесь во все времена неплохо иметь хорошую Руку.

Сарвант поднял руку в знак прощания. Лицо его было серьезным.

— Да поможет вам Бог, — прошептал он и шагнул в темноту улицы.

Из-за угла показалась Робин, держа в одной руке поводок, а в другой — большую кожаную сумку. Было ясно, что она была занята не только подготовкой львицы. И хотя единственным источником света была луна, от Черчилля не ускользнуло, что девушка переоделась и наложила свежую косметику, а также сменила сандалии на туфли с высокими каблуками.

— А куда делся ваш друг?

— Ушел куда-то, где можно переночевать.

— Вот и хорошо! Мне он не очень понравился. И я опасалась показаться грубой, не пригласив его с нами.

— Не представляю себе, что вы можете быть грубой. Не стоит из-за него расстраиваться. По-моему, ему нравится страдать. Так куда мы идем?

— Что-то меня уже не тянет на концерт, не люблю долго сидеть на одном месте. Можно пойти в парк, там много всяких развлечений. А в ваше время как было?

— Было по-всякому. Интересно, как изменились за эти годы развлечения? Но вообще-то, мне все равно куда идти. Лишь бы с вами.

— Мне показалось, что я вам понравилась, — улыбнулась Робин.

— А какому мужчине вы бы не понравились? Но, как ни странно, мне кажется, что и я вам по душе. Ведь во мне нет ничего особенного, просто рыжий борец с лицом ребенка.

— А я люблю детей, — ответила Робин. — Почему это вы удивились? Да у вас, наверное, была добрая сотня девушек, с которыми вы спали.

Черчилль заморгал от неожиданности. Зря Сарвант посчитал, что он уже привык к открытым манерам жителей Ди-Си. У него хватило ума обойтись без хвастовства.

— Могу поклясться, что вы — первая женщина, к которой я притронулся за восемьсот лет.

— Великая Колумбия, как же это вас не разорвало от переполнения! — весело воскликнула Робин.

Черчилль покраснел и был рад, что в темноте этого не видно.

— Есть идея, — предложила Робин. — Почему бы нам не покататься сегодня вечером на яхте? Сейчас полнолуние, и Потомак очень красив. Да и жара на реке не такая. Скоро вечерний бриз.

— Отлично, но придется долго ждать.

— Храни Вас Виргиния! Вы думаете, мы пойдем пешком? А коляска для чего?

Она вынула из кармана юбки свисток и тихо свистнула.

Тотчас же послышалось цоканье копыт и треск гравия под колесами. Черчилль помог ей взобраться в экипаж. За ними туда же прыгнула пума и легла на полу у их ног. Возница прикрикнул на оленей, и коляска покатилась по залитой лунным светом улице. За возком, так же, как и днем, стояли двое вооруженных слуг. Черчилля заинтересовала причина, по которой Робин взяла с собой Алису, но он тут же понял, что ее присутствие значительно усилит охрану — в схватке она стоила пятерых.

В гавани Робин велела слугам ждать их возвращения, и вся троица, включая Алису, спустилась к воде.

— Слугам не наскучит нас ожидать? — спросил Черчилль, когда они подошли к яхте.

— Не думаю. У них есть бутылка белой молнии и кости.

Алиса первая прыгнула на палубу и улеглась в маленькой каюте, надеясь, что туда не попадет вода. Черчилль отвязал яхту, оттолкнул ее от причала и сам прыгнул на борт.

Прогулка удалась на славу. Полная луна светила им более, чем достаточно, бриз дул ровно, яхта прекрасно шла вперед против ветра. Отсюда, с речки, город казался черным чудовищем с тысячей мерцающих глаз — факелов прохожих. Держа в руке руль, Черчилль рассказывал сидевшей рядом с ним Робин о том, как выглядел Вашингтон в его время.

— Башни здесь громоздились одна на другую, к тому же они соединялись между собой множеством мостов по воздуху и туннелями — под землей. Башни возвышались на добрую милю вверх и на милю вгрызались в землю своими подземными этажами. В этом городе ночи не было, такими яркими были огни.

— А теперь это все исчезло, рассыпалось в прах и покрылось грязью, — вздохнула Робин. Она поежилась, как будто ей стало холодно от мысли, что теперь уже нет всего этого великолепия бетона, стали и миллионов людей. Черчилль обнял ее и, не видя сопротивления, поцеловал.

Сейчас самое время, подумал он, свернуть паруса, бросить якорь. Ему не терпелось выяснить, не будет ли ему помехой львица, но он полагался на то, что Робин знает, как она ведет себя в подобных обстоятельствах. Наверное, им лучше бы спуститься в каюту, хотя он предпочел бы оставаться на палубе, а в каюте запереть львицу.

Но вышло все совсем иначе. Когда он без обиняков заявил Робин о том, что хочет сбросить паруса, она ответила, что этого делать не нужно. Во всяком случае, не сейчас.

Робин говорила очень нежно и все время ему улыбалась. Она даже просила у него прощения.

— Ты не представляешь, Руд, что ты для меня значишь. Мне кажется, что я в тебя влюбилась. Но я еще не вполне уверена люблю ли я тебя, или люблю брата Героя — Солнце. Для меня ты больше, чем простой мужчина. Во многих отношениях ты, как полубог. Ты родился восемьсот лет назад и был в таких далеких местах, что от одной мысли об этом дух захватывает. Мне кажется, что даже днем вокруг тебя сияет ореол. Но я — девушка порядочная. Я не могу себе этого позволить — хотя Колумбия знает, что хочу — даже с тобой. Пока не буду знать точно… Я понимаю твои чувства сейчас. Почему бы тебе завтра не зайти в храм Готью?

Черчилль не понимал, о чем это она говорит. Единственное, что его волновало — не обидел ли он ее чем-то так, что она больше не захочет его видеть. Его к ней тянуло не только вожделение. В этом он был совершенно уверен. Он полюбил эту красивую девушку. И желал бы только ее, будь у него даже дюжина женщин.

— Давай вернемся, — предложила Робин. — Боюсь, у тебя испортилось настроение. Я сама виновата. Не надо было с тобой целоваться. Но мне так хотелось.

— Значит, ты на меня не сердишься!

— А почему я должна сердиться?

— Что ж, я снова счастлив.

Когда они подошли к лестнице, ведшей с причала наверх, он остановил ее.

— Робин, а сколько пройдет времени, когда у тебя появится уверенность?

— Завтра я собираюсь в храм. Смогу сказать, когда вернусь.

— Ты хочешь попросить совета? Или что-то вроде этого?

— Я буду молиться. Но это не главное, ради чего я собираюсь посетить храм. Я хочу, чтобы жрица меня проверила.

— И после этой проверки ты узнаешь, хочешь или не хочешь выходить за меня замуж?

— Да нет же. Прежде, чем решиться выйти замуж, я должна гораздо лучше узнать тебя. Нет, я хочу пройти проверку, чтобы узнать — можно мне или нет ложиться с тобой в постель.

— Что же это за проверка?

— Если ты не знаешь этого, то тебе и беспокоиться незачем. А мне станет известно завтра…

— Что известно?

— А то, что можно будет перестать вести себя так, будто я еще девственница.

Лицо ее зарделось в экстазе.

— Я узнаю, ношу ли я под сердцем дитя Героя — Солнце!

Утром того дня, когда Стэгг должен был возглавить шествие в направлении Балтимора, пошел мелкий дождик. Стэгг и Кальторп отсиживались под широким навесом и для согревания прихлебывали теплую белую молнию. Стэгг был недвижим, как статуя, пока ему, как обычно по утрам, подкрашивали половые органы и ягодицы, поскольку за ночь краска стиралась. Он молчал и не обращал внимания на смешки и комплименты трех девушек, вся работа которых заключалась в ежедневном наведении лоска на Герое — Солнце. Кальторп, обычно много говоривший для поднятия духа Питера, был также угрюм.

Первым нарушил молчание Стэгг.

— Ты знаешь, Док, прошло уже десять дней, как мы покинули Фэйр Грэйс. Десять дней и десять городов. Пора нам разрабатывать планы побега. По сути, если мы все еще остаемся теми же людьми, что были прежде, то нам давно уже надо было бежать в леса, подальше отсюда. Но думать об этом я в состоянии только утром, а по утрам я настолько разбит и опустошен, что ничего стоящего не могу придумать. К полудню же ничего не стою. Я себе нравлюсь таким, какой я есть!

— А я неважный тебе помощник, не так ли? — отозвался Кальторп.

— Я напиваюсь вместе с тобой и утром настолько сдаю, что могу только разве гладить собаку, которая меня кусает.

— Ну, а что получается из-за этого? Ты понимаешь, ведь мне до сих пор ничего неизвестно о том, куда меня ведут, и что со мною будет в конце пути. Я даже не знаю по-настоящему, кто же такой Герой — Солнце!

— В основном, тут я виноват, — тяжело вздыхая, произнес Кальторп и пригубил водку. — Мне никак не удается собраться с духом.

Стэгг посмотрел на одного из своих стражников, стоявшего у входа в ближайшую палатку.

— Хочешь, я припугну его, что сверну шею? Может быть, он тогда расскажет все, что мне необходимо знать.

— Попробуй. Стэгг поднялся.

— Подай мне плащ, пожалуйста. Не думаю, что они станут возражать, если я буду в плаще, пока идет дождь.

Говоря так, он имел ввиду случившийся вчера инцидент, когда он натянул юбку и намеревался поговорить с девушкой в клетке. Прислужницы были потрясены этим и позвали стражу, которая окружила Стэгга и, прежде чем он успел выяснить, что же их так возмутило, один из стражников сорвал с него юбку и убежал с нею в лес.

В тот день он уже больше не показывался на глаза, опасаясь, по-видимому, гнева Стэгга, но урок Герою — Солнцу был преподан. Ему все ото время полагалось демонстрировать своим почитателям все великолепие своей наготы.

Теперь Питер завернулся в плащ и побрел босиком по мокрой траве. Стражники вышли из своих палаток и последовали за ним, не отваживаясь подойти ближе.

Он остановился перед клеткой. Девушка подняла на него глаза, затем отвернулась.

— Можешь, не стыдясь, смотреть на меня, — горько произнес Стэгг. — Я одет.

Ответа не было. Тогда он взмолился:

— Поговори со мною, ради бога! Я такой же пленник, как и ты! И клетка у меня ничуть не лучше!

Девушка обхватила руками прутья и прижалась к ним лицом.

— Ты сказал “Ради бога”?! Что это значит? Что ты тоже из Кэйсиленда? Не может этого быть. Ты говоришь совсем не так, как мои соплеменники. Правда, ты не говоришь и на Ди-Си. Не так, во всяком случае, как остальные. Скажи мне, ты — почитатель Колумбии?

— Помолчи немного, я все тебе объясню. Главное, что ты, слава богу, заговорила со мною.

— Ты опять помянул имя божье. Значит, ты не почитаешь эту гнусную суку-богиню. Но если это так, то почему ты — Рогатый Король?

— Я надеюсь ты кое-что мне разъяснишь. Если не сможешь, то хотя бы расскажи о других вещах, интересующих меня. — Он протянул ей бутылку. — Может быть, выпьешь?

— Мне бы хотелось, но я не имею права брать из рук врага. И у меня нет уверенности, что ты не враг.

Стэгг понимал ее с большим трудом. То, что она употребляла достаточно много слов, похожих на слова языка Ди-Си, давало ему возможность ухватить основную мысль сказанного. Но произношение, особенно гласных, очень сильно отличалось, да и интонации были совсем не такие, как в языке Ди-Си.

— Ты разговариваешь на Ди-Си? — спросил он. — Мне трудно разбирать язык твоего Кэйсиленда.

— Я неплохо владею Ди-Си, — ответила девушка. — А какой твой родной язык?

— Язык американца двадцать первого века.

У нее перехватило дыхание, большие глаза сильнее округлились.

— А как это может быть?

— Я родился в двадцать первом веке, 30 января 2030 года н. э. Это должно составлять…

— Не стоит утруждаться, — ответила девушка на его родном языке. — Это будет… гм… так, Первый год — это 2100. Значит, ты родился в 70 году до Опустошения, по стилю, принятому в Ди-Си. Мы у себя в Кэйсиленде пользуемся старым стилем. Только не все ли равно по какому стилю.

Питер наконец перестал на нее пялиться и произнес:

— Ты говоришь на английском языке, очень близком к языку 21 века!

— Да. Обычно только жрецы могут, но мой отец — человек состоятельный. Он направил меня в Бостонский Университет, и я там изучала церковно-американский.

— Ты хочешь сказать, что его употребляют при богослужениях?

— Да. Латынь пропала во время Опустошения.

— Мне кажется, нам надо выпить, — предложил Стэгг. — Ты первая.

Девушка улыбнулась и ответила:

— Мне многое непонятно из того, что ты сказал, но я все равно выпью.

Он просунул бутылку между прутьями.

— До сих пор я знаю только твое имя. — Мэри из Маленького Рая Кэйси. Но это все, что мне удалось вытянуть из моих стражников.

Мэри возвратила бутылку.

— Вот замечательно! А то у меня давно уже пересохло горло. Ты сказал, стражники? Разве тебе нужна стража? Я была уверена в том, что все Герои — Солнце — добровольцы.

Стэгг пустился в длительный рассказ о себе. Однако вдаваться во все подробности у него не было времени, хотя по выражению лица Мэри можно было заключить, что она понимала не более половины из рассказанного. И время от времени ему приходилось переходить на Ди-Си, так как было очевидно, что хотя Мэри и изучала церковно-американский, владеть им свободно она не могла.

— Теперь ты видишь, — закончил он, — что я — жертва этих рогов. Я не отвечаю за то, что творю.

Мэри покраснела.

— Я не хочу говорить об этом. От этого меня тошнит до глубины души.

— Меня тоже, — произнес Стэгг. — По утрам, то есть. А вот позже…

— А ты можешь убежать?

— Могу. Но прибегу назад еще быстрее.

— Ох, эти гнусные Ди-Си! Должно быть они заколдовали тебя. Только дьявол в твоих чреслах мог бы так повелевать тобою! Если бы только мы убежали отсюда в Кэйсиленд, тамошние жрецы могли бы изгнать дьявола.

Стэгг оглянулся вокруг.

— Лагерь начинает сворачиваться. Через минуту мы двинемся. До Балтимора! Слушай! Я рассказал о себе все. Но я не знаю ничего о тебе. Откуда ты, как попала в плен? И есть вещи, которые ты бы могла мне объяснить. Что означает этот Герой — Солнце, и тому подобное.

— Мне непонятно, почему Каль…

Она прикрыла рот рукой.

— Каль…! Ты имеешь ввиду Кальторпа! Он-то здесь причем? Уж не хочешь ли ты сказать, что беседовала с ним об этом? Он мне говорил, что ему ничего неизвестно!

— Я ему все рассказала и считала, что он тебе передаст.

— Он ничего мне не сказал! Фактически, он убеждал меня в том, что ему известно ничуть не больше, чем мне…

Потеряв дар речи, он развернулся и побежал прочь.

И только, пробежав добрых полполя, начал выкрикивать имя антрополога.

Все, кто ему встречались, торопились убраться подальше с его пути. Они считали, что Великий Стэгг опять обезумел. Выскочивший из палатки Кальторп, едва завидев, что Король — Олень бежит к нему, с разгона махнул через шоссе. Забор не остановил его. Кальторп подтянулся на одной руке и перебросил тело. И дальше, по другую сторону забора, он бежал во всю прыть своих ног, подальше в поля за фермой.

— Если я поймаю тебя, Кальторп, — кричал ему вслед Стэгг. — Я переломаю тебе все кости! Как ты посмел так поступить со мною?

Постояв некоторое время, задыхаясь от ярости, он повернул назад, бормоча про себя:

— Почему? Почему?

Дождь прекратился. Еще через несколько минут небо прояснилось, и засияло полуденное солнце.

Стэгг сорвал с себя плащ и швырнул его на землю.

— К черту Кальторпа! Мне он не нужен и никогда нужен не был! Предатель!

Подозвав к себе одну из прислужниц, Сильвию, он велел принести ему еду и питье. Ел он и пил, как всегда, днем. Управившись, свирепым взглядом посмотрел на окружающих. Панты, которые раньше свободно болтались при каждом движении головы, теперь выпрямились и затвердели.

— Сколько километров до Балтимора? — взревел он.

— Два с половиною, сир. Вызвать вам экипаж?

— К черту экипаж! Колеса будут меня лишь задерживать! Я намерен бежать до Балтимора! Я хочу взять город врасплох. Я буду там раньше, чем меня ждут! Пусть трепещут, когда Великий Стэгг из всех Стэггов шквалом пройдется по ним! Я уложу их всех до единой, как ураган! Я теперь не стану брать только то, что мне подсовывают! Не только конкурсанток мисс Америка! Сегодня — весь город!

Сильвия в ужасе отпрянула.

— Но, сир… так не годится! Испокон веков…

— Герой — Солнце я или нет? Кто здесь Рогатый Король? Я поступлю, как пожелаю!

Он схватил бутылку с подноса в руках девушки и помчался по дороге.

Поначалу он бежал прямо по бетону. Но хотя теперь пятки его стали твердыми, как железо, он решил, что мостовая все-таки слишком тверда, и поэтому побежал по мягкой траве, покрывавшей обочину дороги.

“Так лучше, — отметил он про себя. — Чем ближе к Матери — Земле, тем лучше, тем больше она мне понравится. Возможно, это всего лишь суеверная болтовня — что непосредственный контакт с землей придает человеку новые силы. Но я склонен верить этим Ди-Си. Я чувствую, что черпаю силу прямо из лона Матери — Земли, что эта сила, подобно электрическому току, заряжает и перезаряжает мое тело. И ощущаю, что сила эта вливается в меня столь мощно, ошеломляюще мощно, и мое тело уже недостаточно велико, чтобы вмещать ее всю. А избыток ее хлещет из короны на моей голове и пламенем вздымается к небесам. Я чувствую это!”

На какое-то мгновение Стэгг приостановился, чтобы откупорить бутылку и отхлебнуть глоток. При этом он заметил бегущих к нему стражников, но они отставали от него, по крайней мере, метров на двести. Им недоставало его силы и быстроты. В придачу к силам собственных мускулов у него еще была добавочная сила, сообщаемая разбухшими от крови рогами. Он был, отметил Пит про себя, по всей вероятности, самым быстрым и сильным человеческим существом за все время бытия человечества. Он отхлебнул еще. Стражники несколько приблизились, но они задыхались, и бег их замедлился. Они держали наготове луки и стрелы, но Стэгг не думал, что они будут стрелять, пока он придерживается дороги в Балтимор. У него не было намерения убежать от них, только желание бежать и бежать по выпуклой груди Земли и ощущать, как ее сила захлестывает тело и приводит в исступленный восторг мысли.

Вот он побежал быстрее, часто и высоко подпрыгивая и издавая дикие выкрики. В них смешивались беспредельное восхищение, буйство жизни, безымянные вожделения и уверенность в их удовлетворении. Они присутствовали еще в самых первых словах, произнесенных первобытным человеком, в его ломаной хаотической речи, еще не умевшей передавать оттенки чувств, охватывавших его, еще не придумавшей наименования предметов, его окружающих. Стэгг тоже уже не пытался называть предметы. Он пытался выразить словами чувства. И столь же мало преуспевал в этом, как и его предки сто тысяч лет тому назад.

Но он, как и они, испытывал наслаждение от этих попыток. И в нем росло сознание чего-то ранее неиспытанного, чего-то нового для существ его рода и, пожалуй, для всего живого на свете.

Впереди себя он увидел мужчину, женщину и ребенка, которые шли по дороге. Они остановились, увидев его, и пали на колени, поняв кто перед ними.

Питер, не останавливаясь, пробежал мимо.

— Кому-то может показаться, что я бегу один! — прокричал он. — Но я не один! Со мною Земля, мать и ваша и моя! Она — моя невеста, и следует за мною, куда бы я ни шел. И я не могу уйти от нее. Даже в космосе, в местах столь далеких, что туда даже свету нужно добираться многие годы. Она всегда была со мной. И доказательство этому в том, что я вернулся и теперь выполняю данное ей восемьсот лет назад обещание жениться на ней!

К тому времени, когда он закончил свою тираду, люди остались далеко сзади. Его не волновало, слышали ли они его. Все, что он хотел — это говорить, говорить, говорить. Кричать, кричать, кричать. Пусть даже от этого лопнут легкие, но он должен, обязан выкричать истину.

Вдруг он остановился. В поле зрения попал крупный красавец-лось, который пасся на лугу за забором. Он был единственным самцом в стаде крестьянина, и внешность у него была поистине величественная: массивное туловище, короткие ноги, могучая шея, глупые, но похотливые глазки. Это был, по-видимому, тщательно подобранный самец, высоко ценимый производитель.

Стэгг легко перемахнул через забор, хотя ограда была больше полутора метров в высоту и сложена из грубого камня, который бы устоял перед попытками его повалить. Приземлившись, он рванулся к животному. Самец замычал громко, но с места не сдвинулся. Его самки сбились в кучу в углу загона и оттуда взирали на происходящее. Их громкие, похожие на собачий лай, крики подняли такой шум, что из расположенного рядом амбара выскочил хозяин.

Король — Олень смело подбежал к могучему самцу. Зверь ждал, пока человек не приблизится на расстояние двадцати метров от него. Тогда он опустил рога, протрубил боевой клич и ринулся вперед.

Питер засмеялся радостно и подбежал еще ближе. Тщательно рассчитав шаги, он разогнался и подпрыгнул вверх как раз в тот момент, когда огромные ветвистые рога со свистом рассекли воздух там, где он был долей секунды раньше. Стэгг поджал колени к туловищу так, чтобы рога его не задели, а затем выпрямил ноги и оказался точно на холке зверя, сразу же за основанием рогов. Секундой позже самец запрокинул голову, пытаясь все-таки достать человека рогами и подбросить в воздух. Но ему удалось лишь стать подкидной доской для наездника, протолкнув его вдоль собственного хребта. Питер оказался верхом на широкой спине лося.

Затем, вместо того, чтобы спрыгнуть на землю, он резко развернулся и подался вперед, намереваясь оседлать шею зверя. Однако нога его соскользнула, и он, скатившись с лося, упал рядом с ним. Самец развернулся, протрубил еще раз, наклонил рога и бросился снова. Но его противник уже был на ногах. Он отпрыгнул в сторону, ухватился рукой за огромное ухо зверя и швырнул свое тело на спину оленя.

В течение следующих пяти минут изумленный фермер наблюдал за тем, как обнаженный человек скачет верхом на ревущем, бросающемся в разные стороны, брыкающемся, брызжущем слюной звере, и не падает с его спины, несмотря на все бешеные маневры животного. Вдруг лось замер. Глаза его были выпучены, из открытого рта текла слюна, он мучительно хватал воздух.

— Отвори ворота! — закричал Стэгг фермеру. — Я на этом звере войду в Балтимор, как подобает Рогатому Королю.

Фермер молча открыл ворота. Возражать он не смел. Он не мог препятствовать Герою — Солнце забрать его призового самца. Он не стал бы возражать даже когда Герой — Солнце возжелал бы его дом, жену, дочерей, а также его собственную жизнь.

Стэгг вывел лося на дорогу, ведущую в Балтимор. Далеко впереди он увидел экипаж, мчавшийся к городу. Даже с этого расстояния он сумел разглядеть, что это Сильвия, проехавшая вперед, чтобы предупредить жителей Балтимора о том, что Рогатый Король прибывает раньше, чем рассчитывали, и чтобы несомненно посвятить жителей в намерения Рогатого Короля изнасиловать весь город.

Он хотел было пуститься в погоню и ворваться в Балтимор буквально у нее на пятках, но лось все еще тяжело дышал, поэтому ему пришлось пуститься ровным шагом, пока не восстановится дыхание.

В полукилометре от Балтимора Стэгг ударил голыми пятками зверю под ребра и стал кричать в уши. Тот перешел на рысь, затем, непрерывно понукаемый наездником, — в галоп. Промчавшись между двумя невысокими холмами, он неожиданно оказался на главной улице города, ведущей прямо к центральной площади, находившейся в 12 кварталах, где спешно собиралась огромная толпа. Едва Стэгг очутился в черте города, оркестр грянул “КОЛУМБИЯ — ЖЕМЧУЖИНА ОКЕАНА” и группа жриц вышла навстречу Герою — Солнце.

За ними плотной массой выстраивались девственницы, кому повезло попасть в число невест Героя — Солнце. В своих белых колоколообразных юбках и белых кружевных накидках они очень хорошо смотрелись. У каждой был букет белых роз.

Стэгг позволил зверю перейти на рысь, чтобы поберечь его силы для финишного броска. Он кланялся и приветственно размахивал руками, проезжая мимо выстроившихся вдоль улицы мужчин и женщин. Девочкам-подросткам, которым не удалось занять первые места на конкурсе “Мисс Америка” и которые заныло стояли рядом со своими родителями, он громко обещал:

— Не плачьте! Сегодня я не пренебрег и вами!

Грохот труб, барабанов и флейт заполнил улицу. К нему приближалась процессия жриц, одетых в светло-голубые платья. Это был любимый цвет богини Мэри, покровительницы Мэриленда. Согласно легендам, Мэри была внучкой Колумбии и дочерью Виргинии. Именно она обратила обитателей этой местности в истинную веру и взяла их под свое покровительство.

Пятьдесят жриц церемониальным маршем приближались к Стэггу. Они пели и разбрасывали вокруг себя цветы. Время от времени они издавали протяжные дрожащие вскрики.

Стэгг подождал, пока расстояние до них не составило пяти — десяти метров. Затем ударил животное по ребрам и стал барабанить кулаком по голове. Лось взревел и галопом ринулся прямо на жриц. Те прекратили пение и остановились в изумлении. Внезапно осознав, что Герой — Солнце вовсе не намерен сдерживать могучего зверя, а наоборот, разгоняет его, они закричали и ринулись в стороны. Здесь они уткнулись в толпу, сбившуюся в единую непреодолимую массу. Когда же они развернулись и начали убегать от скачущего оленя, то стали натыкаться друг на друга, сбивая с ног и кувыркаясь.

Только одна жрица не обратилась в бегство. Это была Главная Жрица, женщина пятидесяти лет, сохранившая свою девственность в честь богини — своей покровительницы. Смелость словно припечатала ее к тому месту, где она находилась. Она вытянула вперед руку, как бы благословляя появление Героя — Солнце и всем своим видом показывая, словно ничего особого не произошло. Она бросила ему навстречу букет цветов и стала рисовать в воздухе священные символы своим золотым серпом.

Цветы упали под копыта лося, были им растоптаны, а затем и сама жрица была брошена наземь. Голова ее раскололась, как орех под могучим копытом зверя.

Тело жрицы вряд ли могло задержать весившего более полутонны зверя. Выставив голову вперед, он тараном пошел на плотно спрессованную толпу, состоявшую из дико кричавших и упирающихся женщин.

Пробить эту живую, но прочную, как камень изгородь, зверь не смог и остановился. А вот тело наездника продолжало движение.

Он по инерции перелетел через опущенные рога и шею лося и на мгновение как бы завис в воздухе над затянутыми во все голубое жрицами. Тела их разлетались во все стороны, катились кувырком, увлекаемые другими телами, волочились по земле. Рога зверя уткнулись в чей-то подбородок и вырвали голову из туловища. Теперь эта голова, вращаясь, летела рядом со Стэггом.

Он пронесся над голубым месивом из гибнущих жриц и мягко опустился на поле, образованное белыми накидками, розовыми ртами, белоснежными юбками и голыми девственными грудями.

Из этой западни из кружев и плоти выбраться он уже никак не мог и исчез из виду.

Проснулся Питер Стэгг только к вечеру следующего дня. Из всей своей группы он поднялся первым, за исключением доктора Кальторпа, который уже сидел у ложа своего капитана.

— Ты давно в Балтиморе? — спросил Стэгг.

— Я следовал за тобой по пятам и видел, как ты напустил зверя на жриц — и все, что было после.

Питер сел и застонал.

— Мне кажется, что каждый мускул моего тела натянут, как струна.

— Так оно и должно быть. Ты лег спать аж в девять часов утра. Но у тебя должны болеть не только мышцы. Разве спина у тебя не болит?

— Немного, как будто легкий ожог в районе поясницы.

— И это все? — Кальторп удивленно поднял брови. — М-да, все что я могу сказать — так это то, что твои рога насыщают кровь не только гормонами. Они также способствуют самозаживлению клеток.

— Что все это означает?

— Ну так вот. Прошлой ночью тебя пырнули ножом в спину. Но тебе это нисколько не помешало, а рана, кажется, совсем зажила. Разумеется, лезвие вошло не более, чем на дюйм. Мышцы у тебя очень твердые.

— Да, да, что-то припоминаю. Правда очень смутно. — Стэгг поморщился. — И что же произошло с этим человеком потом?

— Женщины разорвали его на куски.

— Почему он меня ранил?

— Выяснилось, что у него помутился разум. Его возмутило то, что ты сильно заинтересовался его женой, и он ударил тебя ножом. Безусловно, он совершил ужасное преступление, непростительное святотатство. Чтобы покарать его, женщины пустили в ход зубы и ногти.

— Ты тоже считаешь, что он психически неуравновешен?

— Да. По крайней мере, с точки зрения этой культуры. Никто в здравом уме не стал бы возражать против того, что его жена совокупляется с Героем — Солнце. По сути — это великая честь, так как Герои — Солнце обычно не посвящают свое время никому, кроме девственниц. Вот только вчера ночью ты сделал исключение… для всего города. Во всяком случае, пытался сделать.

Стэгг тяжело вздохнул.

— Прошлая ночь была хуже всех. Не покалечил ли я больше народу, чем обычно?

— Вряд ли стоило упрекать в этом жителей Балтимора. Ты с самого начала затеял все в грандиозных масштабах, еще когда затоптал тех жриц. Что тебя побудило к этому?

— Не знаю, просто тогда это мне показалось неплохой идеей. Но, как мне кажется, именно подсознание подтолкнуло меня к тому, чтобы отомстить виновникам, организовавшим подобное.

Он притронулся к рогам, затем пристально взглянул на Кальторпа.

— Ты — Иуда! Почему ты многое от меня скрываешь?

— Кто это тебе сказал? Та девушка?

— Да. Но это не имеет значения. Давай, док, выкладывай. Как бы это ни было горько для меня, все равно, выкладывай. Я тебя пальцем не трону. Мои рога — лучший индикатор того, в здравом ли я уме или нет. Видишь, как они обвисли?

— Я начал догадываться об истинной сути событий, как только стал понимать язык, — начал Кальторп. — Однако уверен не был до тех пор, пока тебе не пожаловали эти рога. Но я не хотел говорить об этом до тех пор, пока не придумаю какой-нибудь способ бегства. Я боялся, что ты раньше времени совершишь такую попытку и тебя пристрелят. Вскоре, однако, я понял, что даже если ты убежишь утром, то все равно вернешься вечером, если не раньше. Этот биологический механизм на твоем лбу не только обеспечивает тебя более, чем неистощимой способностью извергать свое семя — он еще и неодолимо понуждает тебя поступать так. Он овладевает тобою всецело — ты становишься невменяем. Ты представляешь из себя величайший в истории случай сатириазиса.

— Я сам знаю, как они воздействуют на мое поведение, — нетерпеливо произнес Стэгг. — Я хочу понять, какую все-таки роль я играю при всем при этом. Ради какой цели? И зачем вся эта кутерьма с Героем — Солнце и все прочее?

— Может быть выпьешь сначала?

— Нет! Я не намерен топить в вине свои печали. Мне еще нужно кое-что совершить сегодня. Лучше бы хороший глоток холодной чистой воды. И еще смертельно хочется искупаться, чтобы смыть с себя весь этот пот и другую дрянь, которой я покрыт. Но я готов терпеть. Пожалуйста, начинай. И как можно быстрее!

— У меня нет сейчас времени на то чтобы вдаваться в мифологию и историю Ди-Си. Мы сможем это сделать завтра, — начал повествование Кальторп. — Лучше я пролью свет на то, какая сомнительная честь тебе предоставлена.

Если говорить коротко, то ты сочетаешь в себе несколько религиозных персонажей из пантеона народа Ди-Си, а именно: Героя — Солнце и Короля — Оленя. Герой — Солнце — это мужчина, которого выбирают каждый год, чтобы в символической форме разыграть прохождение солнца вокруг Земли. Да, мне известно, как известно и жрецам Ди-Си, что вокруг солнца вращается Земля. Об этом знают даже самые неграмотные. Но для всех практических целей принимается будто солнце вращается вокруг Земли. Так думает любой ученый, если только в это время не размышляет о науке.

Итак, избирается Герой — Солнце и рождается он символически во время церемонии, имеющей место где-то около 21 декабря. Почему именно тогда? Потому что это дата зимнего солнцестояния. Когда солнце занимает самое низшее положение над горизонтом и в полдень находится в самой южной точке.

Вот почему разыгрывалась сцена твоего рождения.

И именно поэтому сейчас ты совершаешь путешествие в северном направлении. Тебе предназначено повторять путь солнца после зимнего солнцестояния, к северу. И подобно солнцу, с каждым днем ты становишься сильнее и сильнее. Ты, наверное, уже ощутил, что с каждым днем воздействие, оказываемое на тебя рогами, становится все более могучим. Доказательство тому — сумасбродство, которое ты отколол, взнуздав лося и затоптав жриц.

— И что же случится, когда я достигну самой северной точки своего маршрута? — спросил Питер тихо. Он хорошо владел собой, но здорово побледнел, несмотря на густой загар.

— Это случится в городе, который мы когда-то называли Олбэни в штате Нью-Йорк. Это крайний север государства Ди-Си. И именно там живет Богиня — Свинья по имени Альба. Альба — это Колумбия в ипостаси Богини Смерти. Ей посвящаются свиньи, поскольку они, подобно смерти, всеядны. Альба является также Белой Богиней Луны, еще одним символом смерти.

Кальторп замолчал, не в состоянии продолжать разговор дальше. В глазах его стояли слезы.

— Продолжай, — скомандовал Стэгг. — Я переварю это. Кальторп тяжело вздохнул.

— Север, в соответствии с религией Ди-Си, это то место, где Лунная Богиня забирает в плен солнце. Иными словами, оно…

— Умирает, — закончил за него Питер.

— Да. Намечается, что Герой — Солнце завершит свой Великий Путь во время летнего солнцестояния — двадцать второго июня.

— А как насчет другой его ипостаси — Великого Стэгга, Рогатого Короля?

— Ди-Си не были бы сами собой, если бы и тут не экономили. Они сочетают роль Героя — Солнце с ролью Короля — Оленя. Король — Олень символизирует человека. Рождается слабым и беспомощным ребенком, вырастает в страстного зрелого мужа, любовника и отца. Но и он заканчивает Великий Путь и должен, хочешь не хочешь, встретить Смерть. К тому времени он уже слепой, лысый, слабый, бесполый. И… он борется до последнего вздоха, но… Альба безжалостно лишает его жизни.

— А если излагать простым языком, а не языком символов, док? — спросил Стэгг. — Изложи мне голые факты, на чистом английском языке.

— В Олбэни состоится грандиозная церемония, апофеоз. Там ты овладеешь не юными нежными девственницами, а седовласыми, вислогрудыми жрицами Богини Свиньи. Твое естественное отвращение к старухам будет подавлено тем, что тебя будут держать в клетке до тех пор, пока похоть не дойдет до такой степени, что ты рад будешь любой женщине, даже столетней прапрабабке.

— А потом?

— Потом тебя ослепят, оскальпируют, оскопят и, наконец, повесят. Будет объявлен всеобщий траур на целую неделю, а затем похоронят в позе зародыша под дольменом, под сводом из огромных глыб. В твою честь будут вознесены молитвы, а перед местом погребения будет принесен в жертву самец лося.

— Слабое утешение, — произнес Стэгг. — Скажи мне, док, почему именно меня избрали для этой роли? Разве не верно, что Героями — Солнце обычно бывали добровольцы?

— Мужчины жаждут славы, так же, как девушки мечтают стать невестами Рогатого Короля. Мужчина, которого подбирают на эту роль — самый сильный, самый красивый, самый жизнетворный юноша страны. Но твое несчастье заключается в том, что ты не только соответствуешь всем этим требованиям, но и возглавляешь людей, поднявшихся в небо на огненной колеснице, а затем возвратившихся на Землю. У них есть легенда, согласно которой именно таким был настоящий Герой — Солнце. Как я полагаю, правительство Ди-Си решило избавиться от тебя и тем самым дезорганизовать весь остальной экипаж. Более того, уменьшится опасность, что благодаря нам может возродиться старая и столь теперь ненавистная наука. Питер, погляди-ка. Мэри Кэйси машет тебе рукой. Мне кажется, она хочет поговорить с тобою.

— Почему ты все время отводишь глаза в сторону, когда говоришь со мной? — спросил Питер Стэгг.

— Потому что мне трудно отделить Вас одного от другого, — ответила Мэри Кэйси.

— Как это одного от другого?

— Питера, которого я знаю утром, и Питера, кого я знаю ночью. К сожалению, я бессильна что-либо поделать. Ночью я закрываю глаза и пробую думать о чем-нибудь другом, но не могу заткнуть уши. И хотя понимаю, что ты тоже бессилен что-либо сделать, я все равно тебя ненавижу. Извини, но иначе я не могу.

— Тогда зачем же ты подозвала меня к себе?

— Потому что понимаю, что делаю это вовсе не без задней мысли. Потому что знаю, что ты хотел бы вырваться из своей клетки, прутья которой из плоти, так же, как и я из своей железной. Потому что еще не потеряла надежды на то, что можно придумать какой-нибудь способ бегства.

— Мы с Кальторпом обсудили несколько вариантов побега, но так и не знаем, каким образом предотвратить мое возвращение. Как только рога начинают свое воздействие на меня, я тотчас же бегу назад, к женщинам.

— Неужели у тебя такая слабая сила воли?

— Даже святой не смог бы противиться рогам.

— Тогда надежды никакой нет, — грустно произнесла Мэри.

— Не совсем так. Я не собираюсь пройти весь путь до Олбэни. Лучше погибнуть в борьбе, чем идти как вол на бойню.

Давай лучше сменим тему. Расскажи мне о себе и о своем народе. Мое невежество очень мешает мне. У меня недостает многих необходимых данных, чтобы выработать план побега.

— Буду рада тебе помочь, — сказала Мэри Кэйси. — Мне все равно нужно поговорить с кем-то, даже если это… Извини.

Весь следующий час Стэгг простоял возле ее клетки, слушая ее рассказ о себе и о Кэйсиленде. Все это время она не подымала глаз от пола. Несколько раз он перебивал ее вопросами, ибо она пропускала многое, считая это общеизвестными фактами.

…Кэйсиленд располагался на территории, некогда называвшейся Новой Англией. Он не был ни столь же густо населен, как Ди-Си, ни столь же богат. Все его население было занято восстановлением плодородия почвы, а основными источниками пищи были разведение свиней и оленей и промысел рыбы. Даже воюя с Ди-Си на юго-западе, карелами на севере и ирокезами на северо-западе, жители Кэйсиленда, сокращенно кэйси, продолжали торговать со своими противниками. Существовало особое установление, известное как Договорная Война. По всеобщему соглашению количество воинов, участвовавших в набегах на территорию противника в течение года, строго ограничивалось, так же регламентировался и порядок ведения боевых действий. Ди-Си и ирокезы эти правила соблюдали неукоснительно, зато карелы то и дело их нарушали.

— Каким же образом любая из воюющих сторон собирается одержать победу над противником? — недоумевая, поинтересовался Питер.

— А никто и не собирается. Как я полагаю, Договорная Война была придумана нашими предками для того, чтобы давать выход излишней энергии наиболее агрессивной части населения, позволяя большинству продолжать заниматься восстановлением почвы. Думаю, когда население какой-либо из стран станет слишком большим, война пойдет без всяких правил. Но пока что ни одно государство не имеет достаточно сил, чтобы воевать по-настоящему. Карелы же нарушают договоренности просто потому, что почти полностью живут за счет военной добычи.

Затем она приступила к краткому изложению истории своего народа. Существует несколько легенд происхождения нынешнего названия — Кэйсиленд. Согласно одной из них, после Опустошения организации под названием “Рыцари Колумба” удалось основать город — государство неподалеку от Бостона. Оно, подобно некогда крохотному Риму, стало постепенно расширяться за счет поглощения своих соседей. Назывался этот город-государство Колумб-Сити. Со временем сокращенное (по первым буквам) его название трансформировалось в имя мифического предка, символизирующего этот народ — Кэйси.

Согласно другой легенде, на самом деле существовала семья по фамилии Кэйси, которая и дала название основанному этой семьей городу. Родоначальник города основал также существующую и поныне родовую систему, по которой все жители страны имеют одну и ту же фамилию — Кэйси и различаются средним именем.

Есть еще и третья версия, но очень распространенная, и состоящая в том, что истина заключается в сочетании обоих мифов. Человек по имени Кэйси был предводителем “Рыцарей Колумба”.

— Скорее всего, все эти легенды — вымысел, — подытожил Питер.

Такое предположение, похоже, не вызывало особого энтузиазма у Мэри, но будучи беспристрастной, она просто сказала, что и это возможно.

— И как это согласуется с притязаниями Ди-Си на то, что вы позаимствовали имя своего бога у богини Колумбии? — спросил он. — Ди-Си утверждают, что Вы поклоняетесь богу-отцу по имени Колумб, сделав мужским как само божество, так и его имя.

Это правда, что у Вашего бога два имени: Иегова и Колумб?

— Ничего подобного! — возмутилась Мэри. — Ди-Си путают имя нашего бога с именем Святого Колумба. Верно, мы часто молимся Св. Колумбу с просьбами заступиться за нас перед Иеговой. Но мы не поклоняемся ему.

— А кто это святой Колумб?

— Всем известно, что он приплыл с востока, из-за океана и высадился в Кэйсиленде. Именно он обратил жителей города — родоначальника нашего государства в истинную веру и основал орден Рыцарей Колумба. Если бы не Св. Колумб, мы все были бы язычниками.

Питеру все труднее было поддерживать разговор, но прежде, чем уйти, он нашел в себе силы задать еще один вопрос.

— Скажи, почему и вы, и жители Ди-Си так почитают девственниц?

— Считается, что девственница — что-то вроде талисмана, приносящего удачу, — гордо ответила она, впервые глядя прямо на него. — Ты, наверное, видел, как Ди-Си при любой возможности стараются дотронуться до волос достигшей зрелости девушки. Потому что именно таким путем к притрагивающемуся иногда может снизойти удача. И, разумеется, каждый отряд воинов, собираясь совершить набег на территорию противника, обязательно берет с собой девушку в качестве талисмана. Я как раз участвовала в экспедиции на Пьюкипси2 когда меня взяли в плен. Надпись лжет, утверждая, что я была поймана при набеге Ди-Си на Кэйсиленд. Совсем наоборот. Но разве можно ждать правды от людей, поклоняющихся Ложному Богу.

Питер окончательно понял, что жители Кэйсиленда столь же невежественны и суеверны, как и жители Ди-Си. С ними бесполезно спорить или пытаться отделить мифы от истории.

Пульсация в крупных артериях у основания рогов усилилась, сами рога стали затвердевать.

— Сейчас мне пора уходить, — успел сказать Стэгг. — До завтра. — Он повернулся и быстро пошел прочь. Только усилием воли он сдерживался, чтобы не побежать.

Так прошло еще несколько дней и ночей. Утром — слабость и разработка планов побега. Днем — еда, пьянство и дикие необузданные выходки, иногда заканчивающиеся яростными скачками. Ночью — кромешное марево исступленно кричащей белой плоти, слияние в единый огромный организм, пульс которого, казалось, бился в такт с глубоко упрятанным сердцем самой земли, превращение каждого отдельного человека в силу природы. Безумное исступление тела, послушного воле Первейшего закона жизни. Он становился орудием природы, у которого не оставалось иного выхода, как только повиноваться тому, что всецело им владело.

Великий Путь из Вашингтона поначалу пролегал по Коламбиа-Пайк, некогда бывшей Трассой № 1 США. В Балтиморе он сворачивал на некогда Трассу № 4 США, теперь называвшуюся Дорогой Мэрио. В Вимлине (Уайлмингтон, штат Дэлавер) он переходил на бывшую Магистраль Нью-Джерси. Этой дороге было присвоено имя еще одной дочери Колумбии, Ньюджи.

Целую неделю Стэгг находился в Кепте (Кэмдене) и обратил внимание на большое количество воинов, находившихся в городе. Ему объяснили, что скопление войск связано с тем, что по другую сторону реки Двэй (Дэлавер) расположена Филадельфия, столица враждебного государства Пантс-Эльф (Восточная Пенсильвания).

Воины сопровождали Стэгга по выходе его из Кэмдена, по бывшей Трассе № 3 США до тех пор, пока он не оказался на достаточном удалении от границы. Здесь они повернули назад, а он со своей свитой продолжал свою миссию в городишке Берлин.

После пышной церемонии и последовавшей за ней оргии Великий Путь продолжался все по той же Трассе № 30 до Таланта (Атлантик-Сити).

В Атлантик-Сити Король — Олень задержался на две недели. Население этого города, а составляло оно обычно тридцать тысяч, увеличилось пятикратно за счет сельских жителей, устремившихся в него, чтобы принять участие в ритуале. Отсюда процессия проследовала по некогда Бульвару Гарден-Стэйт, пока не перешла на федеральное шоссе № 72. Пройдя еще по шоссе № 70 и Трассе № 206, они прибыли в Тринт (Трентон), где снова их встречала многочисленная охрана.

Выйдя из Трентона, Герой — Солнце снова очутился на Коламбиа-Пайк, некогда бывшей Трассой № 1 США. Сделав положенные остановки в сравнительно крупных городах Элизабет, Ньюарк и Джерси — Сити, он на пароме переправился на остров Манхэттен. Здесь его пребывание было наиболее длительным, так как в Манхэттене было пятьдесят тысяч жителей и множество жителей окружавших его городов, составляющих Великий Нью-Йорк.

Кроме того, именно здесь начинались игры Большой Серии.

Стэгг должен был не только открыть первый матч сезона, но и посещать каждую игру. Он сразу же обнаружил, что за восемьсот лет игра изменилась очень сильно.

Насколько он помнил, в Америке прошлого бейсбольные матчи проводились на ровном поле, на середине которого разбивалась квадратная площадка с длиной сторон по 90 футов (27,3 метра). Площадка располагалась “ромбом”, т. е. так, чтобы ее углы были направлены к сторонам поля. В углах квадрата устраивались базы, одна из которых называлась “домом”. Принадлежностями для игры являлись бита, набитый волосом кожаный мяч и перчатки-ловушки. В игре участвовали две команды по девять человек каждая, причем каждый игрок имел свои обязанности. Игроки “атакующей” команды по очереди, стоя у “дома”, должны отбивать битой бросаемый им мяч и во время его полета перебегать от одной базы к другой. Полный пробег по квадрату давал выигрыш очка. Игроки “защищающейся” команды старались поймать мяч и “запятнать” им перебегающих противников. Если это удавалось три раза подряд, команды менялись ролями. Выигрывала та команда, у которой оказывалось больше очков после девяти таких смен. Бейсбол прошлого требовал от игроков большой ловкости, быстроты, силы и согласованности действий всех игроков.

Теперь же игра велась так, что считался необычным матч, в котором бы не было серьезных увечий и нескольких смертельных исходов в каждой из команд.

Первая часть Большой Серия состояла из игр между чемпионами различных областей Ди-Си. В финале встретились Великаны Манхэттена и Вашингтонские Странники. Победили Великаны, но при этом потеряли столько игроков, что вынуждены были пригласить полкоманды Странников в качестве резерва для предстоящих международных встреч.

Международная часть Большой Серии состояла из игр между чемпионами Ди-Си, Пантс-Эльфа, Кэйсиленда, Ирокезской Лиги, карельских пиратов, Флориды и Буффало. Последнее государство занимало территорию, прилегающую к городу Буффало и часть побережья озер Эри и Онтарио.

Финальная игра Большой серии вылилась в кровавую бойню между командами Ди-Си и Кэйсиленда. Одной из отличительных черт формы игроков Кэйсиленда были ярко-красные гетры, но к концу игры игроки команды были красными с головы до ног от крови. Уныние царило не только среди игроков, но и среди их болельщиков. На стадионе за Кэйси был забронирован отдельный сектор, отгороженный от других секторов высоким забором из колючей проволоки. Кроме того, полиция Манхэттена выделила специальный наряд для их защиты на тот случай, если страсти зайдут слишком далеко.

К несчастью, рефери-карел, который, как предполагали, должен был быть нейтральным, поскольку ненавидел обе стороны в равной степени, принял решение, приведшее к очень печальным последствиям.

Шла девятая подача, и счет был 7:7. Отбивали мяч Великаны. Один игрок из их команды был уже в третьей базе, и хотя на шее у него была глубокая рана, сохранял достаточно сил, чтобы перебежать в “дом”, представься такая возможность. Два игрока были вне игры — в самом буквальном смысле. Один, прикрытый простыней, лежал там, где его сразили, между второй и третьей базами. Другой сидел в траншее для запасных и тихо стонал, пока лекарь скреплял разрывы кожи у него на голове.

Игрок с битой в руке был сильнейшим отбивающим, бэтменом команды Ди-Си. Ему противостоял в центре ромба сильнейший подающий из команды Кэйсиленда. Форма бэтмена мало чем отличалась от формы, принятой еще в девятнадцатом столетии, щека его оттопыривалась от большого кома жевательного табака. Он энергично размахивал битой. Отблески солнца сверкали на ее металлических боковицах, так как верхняя часть биты была покрыта тонкими продольными полосками меди. Отбивающий ждал, когда судья объявит “Мяч в игру”. Услыхав эту фразу он не сразу шагнул к своей площадке, а повернулся навстречу выбежавшей к нему из траншеи девушке.

Это была хорошенькая миниатюрная брюнетка в бейсбольной форме, единственным отступлением от правил в которой был треугольный вырез в майке, обнажавший небольшую, но упругую грудь.

Бэтмен по прозвищу Билл — Большая Яблоня потер суставы пальцев о черные волосы девушки, поцеловал ее в лоб, и, когда она повернулась бежать назад, в траншею, игриво шлепнул ее по ягодицам. После этого вошел в очерченную мелом площадку, квадрат со стороной около метра, и принял традиционную, древнюю позу отбивающего, готового принять подачу.

Лэнки — Джон — Через — Речку — Через — Лес — Могучий — Кэйси выплюнул табак и замахнулся. В руке у него был мяч стандартного размера, из которого торчали четыре симметрично расположенных стальных шипа. Поэтому ему приходилось держать мяч осторожно, чтобы не порезать пальцы при броске. С точки зрения древнего подающего — это весьма затрудняло хорошее выполнение подачи, но зато теперь он стоял на шесть метров ближе к бэтмену, что с лихвой компенсировало неудобства, возникающие при метании мяча.

Лэнки также подождал, пока девственница из команды Кэйсиленда не подошла к нему и не дала потереться о свою голову. Затем он развернулся и метнул мяч.

Снабженный шипами мяч просвистел в дюйме от лица Билла — Большая Яблоня. Яблоня зажмурился, но не уклонился.

Толпа дружным ревом приветствовала такую демонстрацию мужества.

— Первый мяч, — прокричал рефери.

Болельщики из Кэйсиленда взвыли от негодования. С того места, где они сидели, казалось, что мяч пролетел точно по прямой линии, совпадающей с границей очерченного мелом квадрата, и поэтому должен быть засчитан как мяч, пропущенный отбивающим.

Яблоня попытался отбить следующую подачу, но промахнулся.

— Первый промах!

На третьей подаче Яблоня замахнулся битой и попал по мячу. Однако мяч взмыл высоко влево, за пределы поля. Разумеется, и он был пропущенным.

— Второй промах!

На следующей подаче мяч со свистом летел прямо в живот Яблони. Он втянул его и отпрянул назад, но так, чтобы не зацепить мяч и при этом не выйти из квадрата. Иначе был бы засчитан промах.

При очередной подаче Яблоня взмахнул битой, но не попал по мячу. А вот тот угодил в цель. Игрок рухнул на землю, один из шипов мяча впился в его бок.

Толпа вскрикнула и сразу же притихла, так как рефери открыл счет.

У Яблони было всего десять секунд на то, чтобы подняться и отбить мяч, иначе будет засчитано решающее очко.

Вторая девушка — талисман команды Ди-Си, высокая красивая блондинка с потрясающе длинными ногами и роскошными волосами, спадавшими на круглые и твердые, как яблоки, ягодицы, бегом направилась к нему, высоко поднимая колени, как и подобало бежать девственницам в подобных случаях. Подбежав к лежащему, она опустилась на колени и пригнула голову так, что роскошная рыжая копна ее волос упала ему на лицо, и он мог их гладить. Считалось, что при этом к нему перейдет сила девушки, посвятившей себя Великой Седой Матери. Но этого, по-видимому, оказалось недостаточно. Он что-то шепнул ей, и она поднялась, расстегнула клапан в его форме, располагавшийся ниже пояса, и снова склонилась над ним. Толпа взвыла от досады, ибо это означало, что их игрок настолько сильно ранен, что ему нужна двойная порция духовной и физической энергии. При счете восемь Яблоня, радостно приветствуемый толпой, встал на ноги. Даже болельщики из Кэйсиленда устроили ему овацию — человека с такой силой духа чествовали все.

Яблоня вытащил из бока шип, взял у девушки пластырь и наложил его на рану. Пластырь пристал к телу без липучки, так как псевдо-плоть сразу же выпускала большое число загнутых, как крючки, усиков, которые удерживали ее.

После этого он кивнул рефери в знак того, что готов.

— Мяч в Игру!

Так как мяч остался у Ди-Си, им разрешалась одна попытка на то, чтобы поразить подающего. Попав в него, он мог спокойно перейти в первую базу.

Яблоня размахнулся и метнул мяч. Джон Кэйси стоял внутри используемого в таких случаях крошечного квадрата. Выйдя из него, уклоняясь от мяча, он бы покрыл себя несмываемым позором — его бы забросали камнями, — а его оппонент мог бы столь же беспрепятственно перейти во вторую базу.

Он крепко стоял на ногах и только покачивал туловищем, слегка подогнув колени.

Бросок оказался техническим промахом, хотя кончик одного из шипов при вращении мяча слегка резанул правое бедро Кэйсилендера.

Джон Кэйси подхватил мяч и замахнулся.

Болельщики из Ди-Си молились молча, скрестив пальцы или перебирая волосы ближайших девственниц. Кэйсилендеры хрипло орали. Жители Пантс-Эльфа, Ирокеза, Флориды и Буффало выкрикивали оскорбления в адрес той команды, которую ненавидели сильнее.

Игрок из Ди-Си, находившийся в третьей базе, подался вперед, готовый бежать к “дому”, если представится шанс. Кэйси это заметил, но угрожающего движения не сделал. Не желая рисковать, так как своим четвертым промахом он бы позволил противнику занять первую базу, Кэйси спокойно и точно подбросил мяч высоко над площадкой, внутри которой стоял отбивающий. Яблоня попал по мячу точно, но, как часто случается, задел один из шипов. Мяч взвился высоко над линией перехода из “дома” в первую базу, а затем стал падать как раз посредине между первой базой и “домом”.

Бросив биту в подающего, на что он имел право, Яблоня рванулся к первой базе. Ровно на полпути к ней на его голову обрушился отбитый им же самим мяч. Его противник, карауливший первую базу, бросился на перехват мяча, но тоже врезался прямо в него. Яблоня сильно ударился о землю, несколько раз отскочил от нее как резиновый мяч, пробежал еще несколько шагов и юзом на животе скользнул к первой базе.

Однако первый базовый защитник из команды Кэйси все-таки поймал мяч и, не выпуская его из рук, сделал выпад в сторону ползущего игрока Ди-Си, который был рядом. Сразу же после этого, решив, что запятнал Яблоню, он высоко подпрыгнул и бросил мяч другому защитнику из своей команды, который прикрывал “дом”. Мяч звонко шлепнулся в огромную и толстую перчатку-ловушку защитника ровно за мгновенье до того, как игрок команды Ди-Си из третьей базы должен был проскочить в “дом”.

Рефери справедливо определил у игрока Ди-Си положение “вне игры” и пригласил вернуться в третью базу. С этим никто не спорил. Но первый базовый из команды Кэйсиленда подошел к судье и громко заявил о том, что он запятнал Яблоню, когда тот рвался к первой базе. Поэтому тот тоже должен быть объявлен в положении “вне игры”.

Яблоня категорически это отрицал. Тогда защитнику первой базы заявил, что имеет доказательство. Он зацепил кончиком шипа правое колено Яблони сбоку. Рефери велел Яблоне снять защитный чулок.

— Свежая, еще кровоточащая рана, — объявил судья. — Вы тоже “вне игры”.

— Почему это? — взревел Яблоня, выплюнув жеванный табак прямо в лицо судье. — Это кровь из двух порезов на бедре, и это было еще на предыдущей смене! Этот почитатель бога-отца — лжец!

— А почему же он был уверен в том, что мне надо осмотреть правое колено? Только потому, что он именно это колено зацепил мячом, — гаркнул в ответ рефери. — Здесь судья — я, и я говорю — аут!

Затем он еще громче повторил по буквам: — А-У-Т!

Решение это пришлось не по вкусу болельщикам Ди-Си. Они засвистели и стали громко выкрикивать традиционное “УБИТЬ СУДЬЮ”.

Карел побледнел, но решения своего не отменил. К несчастью, его смелость и твердость не принесли ему ничего хорошего, ибо толпа выплеснулась на игровое поле и повесила беднягу на балке в проходе. После этого началось массовое избиение игроков из команды Кэйсиленда. Они, наверное, все погибли бы под ударами кулаков, если бы вовремя не вмешалась полиция Манхэттена, окружив взбесившихся болельщиков и оттеснив их тыльной стороной своих мечей. Карела также удалось спасти, так как кто-то успел перерезать веревку до того, как петля свершила свое дело.

Болельщики из Кэйсиленда тоже сделали попытку прийти на помощь своей команде, но не сумев пробиться к полю, сцепились с болельщиками из Ди-Си.

Стэгг некоторое время внимательно следил за свалкой. Сначала ему захотелось броситься в самую гущу отчаянно дерущихся тел и раздавать удары направо и налево своими могучими кулаками.

Он ощутил нарастающую жажду крови и даже приподнялся, чтобы броситься в бушующую под ним толпу. Но в это же самое время огромная толпа женщин, тоже возбужденная зрелищем драки, но в совсем другом смысле, захлестнула его целиком.

Черчилль плохо спал в эту ночь. Он никак не мог избавиться от воспоминания, каким восторженным было лицо Робин, когда она с гордостью призналась, как надеется на то, что забеременела от Героя — Солнце.

Сначала он ругал себя за то, о чем мог бы и сам догадаться: она должна была быть среди ста девственниц, избранных дебютировать на открытии праздника. Ведь она очень красива, а отец — достаточно богат, чтобы ее отвергли.

Затем он стал искать оправдание себе в том, что до сих пор очень плохо знает культуру Ди-Си и относится ко многим ее проявлениям с предубеждениями, свойственными морали его времени. Никак нельзя относиться к ней, как к девушке из начала двадцать первого века.

Наконец, он корил себя, что влюбился в Робин. Его отношение к ней напоминало больше реакцию пылкого двадцатилетнего юноши, а не мужчины тридцати двух лет — нет, восьмиста тридцати двух лет; мужчины, который пропутешествовал миллиарды километров и покорение космоса сделал основным своим занятием, а теперь влюбившегося в восемнадцатилетнюю девчонку, которой знакома была крохотная часть Земли на крохотном отрезке времени!

Однако Черчилль был человеком практичным. Факт есть факт. А фактом было то, что он действительно хотел, чтобы Робин Витроу стала его женой, или, по крайней мере, хотел до того самого момента прошлого вечера, когда она ошарашила его своим признанием.

Какое-то время он ненавидел Питера Стэгга. У него и раньше часто возникала некоторая обида на своего капитана: слишком уж тот был красив и высок, да и занимал должность, которую, по мнению Черчилля, он мог бы занимать сам. Он любил и уважал шефа, но будучи честен перед самим собою, признавался в том, что ревнует.

Было почти невыносимо думать о том, что тот, как всегда, обошел его. Стэгг всегда был первым.

Почти непереносимо.

А ночь все не кончалась. Черчилль поднялся с постели, закурил сигару и стал шагать по комнате, заставляя себя не кривить душой.

Во всем происшедшем нет вины ни Питера, ни Робин. И, конечно же, Робин ничуть не любит Стэгга, который, вот бедный дьявол, обречен на короткую, но полную чувственных наслаждений, жизнь.

Самое главное, что лишало его покоя — это то, что он хочет жениться на женщине, которая намерена родить от другого. Несомненно, в этом нельзя упрекать ни ее, ни отца ребенка. Важнее было другое: хочет ли он сам жениться на Робин и растить ее дитя, как свое собственное?

Наконец, лежа спокойно в постели и прибегнув к технике йогов, он все-таки смог заснуть.

Проснулся он примерно через час после восхода солнца. Слуга сообщил ему о том, что Витроу уехал по делам и что Робин с матерью отправились в храм и должны вернуться через два часа, а может быть и раньше.

Черчилль осведомился о Сарванте, но тот еще не появлялся. Позавтракал он вместе с детьми. Они просили рассказать что-нибудь из его путешествия к звездам, и он описал происшествие на планете звезды Вольфа, где команда была атакована летающими осьминогами. Случилось это во время бегства от преследовавших их местных жителей, когда пришлось пересекать болото на плоту.

Это были гигантские твари, летавшие с помощью наполненного легким газом мешка и добывавшие пищу при помощи длинных свисающих щупалец. Щупальца могли наносить электрические удары, вызывая паралич у жертвы или убивая ее, после чего осьминог разрывал добычу острыми когтями, которыми заканчивались его восемь мускулистых конечностей.

Дети сидели молча, широко раскрыв рты, пока он рассказывал, а к концу повествования смотрели на него, как на полубога. К концу завтрака настроение поднялось, особенно когда Черчилль припомнил, что именно Питер Стэгг спас ему жизнь, отрубив схватившее его щупальце.

Когда он поднялся из-за стола, дети умоляли рассказать еще. Только дав обещание продолжить, когда вернется, ему удалось от них освободиться.

Черчилль велел слугам передать Сарванту, чтобы подождал его, а Робин, что он пошел искать товарищей по команде. Слуги настояли, чтобы он воспользовался каретой и взял охрану. Ему не хотелось быть в еще большем долгу перед Витроу, однако отказ мог, вероятно, оскорбить хозяина. Карета мигом примчала его к стадиону, где стояла “Терра”.

Ему пришлось столкнуться с немалыми трудностями в поисках нужных чиновников. Однако в некоторых отношениях Вашингтон почти не изменился. Маленькие взятки то здесь, то там помогли ему раздобыть нужные сведения, и вот он уже в кабинете чиновника, ведающего звездолетом.

— Я бы хотел узнать, где сейчас находится экипаж? — спросил Черчилль.

Чиновник, извинившись, вышел минут на пятнадцать. Он, должно быть, выяснил местонахождение бывшего персонала “Терры”. Вернувшись, он сказал, что все, кроме одного, находятся в Доме Заблудших Душ. Это, объяснил он, дом, где можно поесть и переночевать иностранцам и путешественникам, которые не могут найти гостиницу, принадлежащую их братству.

Если вы не посвящены в какое-либо из братств, пояснил чиновник, вам придется искать прибежище в общественных или жилых домах, если только удастся. Это весьма нелегко сделать.

Черчилль поблагодарил и вышел из кабинета. Следуя наставлениям чиновника, он отправился в Дом Заблудших Душ.

Здесь оказались все, с кем он расстался вчера. Они были в одеждах туземцев. Не один Руд догадался продать свою.

Обменявшись последними новостями, Черчилль справился о Сарванте.

— Не слышали о нем ни слова, — сказал Гбве-Хан и добавил. — А мы до сих пор не пришли к какому-либо решению.

— Если наберетесь немного терпения, — обнадежил Черчилль, — то, возможно, еще отплывете домой.

Он поведал им все, что удалось разузнать о мореплавании в Ди-Си и о шансах заполучить корабль, заключив:

— Если я добуду корабль, то уж позабочусь, чтобы каждому из вас на нем досталось по койке. Прежде всего, вам нужно быть готовыми заменить моряков. Это означает, что придется присоединиться к какому-либо из морских братств, а затем походить в море для тренировки. Осуществление этого плана требует времени. Если же вас это не устраивает, то всегда можете попробовать добраться по суше.

После двухчасового бурного обсуждения все члены экипажа решили следовать за Черчиллем.

— Вот и прекрасно, — заключил он, поднимаясь из-за стола. — Пока не последует дальнейших указаний, оставайтесь здесь, как в нашей штаб-квартире. Вы знаете, как связаться со мной. До скорого! Удачи вам!

Черчилль не стал гнать оленей, позволив им идти тем шагом, который им по душе. Он все еще опасался того, что выяснится, когда он вернется в дом Витроу, а ведь он до сих пор еще не решил, как ему поступить.

Наконец, карета остановилась перед домом. Слуги выпрягли оленей. Черчилль заставил себя войти в дом. Робин и ее мать сидели за столом и стрекотали как пара счастливых сорок.

Робин соскочила со стула и подбежала к нему. Глаза ее сияли, она восторженно улыбалась.

— О, Руд, это случилось! Я ношу ребенка Героя — Солнце, а жрица сказала, что это будет мальчик!

Он попытался изобразить улыбку, но это ему не удалось. Даже, когда Робин обняла его и расцеловала, а затем стала весело танцевать, ему все еще не удалось справиться с собой.

— Хотите холодного пива? — предложила мать Робин. — У вас такой вид, будто вы получили плохие вести. Надеюсь, это не так. Сегодняшний день должен быть днем веселого праздника. Я сама дочь Героя — Солнце и дочь моя — дитя Героя — Солнце. А вот теперь и внук мой будет сыном Героя — Солнце. Трижды благословение Колумбии простерлось над этим домом! Мы должны отблагодарить ее весельем и смехом.

Черчилль сел и выпил кружку пива. Вытер пену с губ и произнес:

— Вы должны простить меня. Я выслушивал жалобы моих товарищей. К вам это не имеет никакого отношения. Меня сейчас больше всего интересует дальнейшая судьба Робин.

Анжела Витроу понимающе посмотрела на него, как бы ощущая, что сейчас происходит в его душе.

— Что ж, она возьмет себе в мужья какого-нибудь удачливого молодого человека. Похоже на то, что ей самой будет весьма трудно сделать выбор, так как не менее десятка мужчин питают серьезные намерения по отношению к ней.

— Предпочитает ли она кого-нибудь в большей мере? — как ему самому показалось, не очень-то тактично спросил Черчилль.

— Она ничего не говорила мне об этом, — ответила мать Робин. — Но будь я на вашем месте Черчилль, я бы спросила у нее об этом прямо здесь и сейчас — пока не объявились другие соискатели.

Он смутился, но ничем не выдал волнение.

— Вы прямо читаете мои мысли.

— Вы ведь мужчина, не так ли? И я знаю, что вы нравитесь Робин. Я уверена в том, что вы будете ей наилучшим из мужей.

— Благодарю вас, — пробормотал Черчилль.

Некоторое время он сидел молча, барабаня пальцами по столу. Затем встал и подошел к Робин, которая ласкала одну из своих кошек. Обхватив Робин за плечи, он спросил:

— Пойдешь за меня, Робин?

— Да, да! — закричала она и упала в его объятия.

Вот и все, пожалуй.

Как только Черчилль принял решение, его уже нисколько не беспокоило, что Робин не девушка и что она зачала ребенка от капитана Стэгга. Ведь могло, в конце концов, быть так, что она была замужем за ним и родила сына, а затем Стэгг умер, и поэтому у Черчилля не может быть ни малейших оснований в чем-либо обвинять ни его, ни Робин. Эта ситуация ничуть не отличалась от той, которую он так мучительно исследовал, где Робин всего одну ночь была замужем за его бывшим командиром, а Питер Стэгг, хотя еще и жив пока, все равно обречен.

Он понял окончательно, что его душевное равновесие нарушилось только тем, что он рассматривал происходящее, исходя из системы оценок в данном случае неприемлемых. Ему хотелось, чтобы его невеста была девушкой, но она ею уже не была, и с этим ничего не поделаешь.

И все же, где-то в самой глубине души у него то и дело возникало ощущение, что в чем-то его обманули.

Но предаваться подобным мыслям все время было просто невозможно — жизнь продолжалась. Витроу вызвали домой из его конторы. Он разрыдался и обнял дочь и своего будущего зятя, а затем напился вдрызг. Тем временем служанки увели Черчилля, чтобы помыть его и постричь, сделать массаж и надушить. После того, как его туалет был завершен, он увидел, выйдя из ванной, что Анжела Витроу с несколькими подругами занята приготовлениями к праздничному гулянью, которое должно было состояться сегодня же вечером.

Гости стали собираться сразу после ужина. К этому времени успели изрядно набраться и оба старшие Витроу и суженый младшей из них, но гостей это вовсе не смущало. Казалось, другого они и не ожидали и вовсю стремились их догнать.

В доме Витроу воцарилась атмосфера буйного веселья, шумных разговоров, открытого хвастовства. Общее настроение не испортил даже прискорбный инцидент, когда один из парней, ранее ухаживавших за Робин, непристойно прошелся по адресу чужеземного акцента Черчилля и затем вызвал его на поединок, дуэль на ножах, причем оба должны быть привязаны за талию к тотемному столбу. Робин доставалась победителю.

Освоившись с простыми нравами Ди-Си, Черчилль, не долго думая, заехал парню в челюсть. Друзья его, смеясь и громко икая, отнесли неподвижное тело своего незадачливого приятеля в одну из своих колясок, а сами вернулись продолжать веселье.

Около полуночи Робин оставила друзей и взяла Черчилля за руку.

— Идем в постель, — шепнула она.

— К-куда? С-сейчас?

— Ко мне в комнату, глупенький. И, разумеется, сейчас.

— Но, Робин, мы ведь еще не поженились? Или я такой пьяный, что даже не заметил?

— Ну и что? Свадьба будет в Храме в конце следующей недели. Только какое отношение это имеет к нашему желанию завалиться в постель?

— Никакого, — признался он, пожимая плечами. — Другие времена — другие нравы. Веди, Макдуф.

Робин хихикнула и спросила:

— Что это ты там бормочешь?

Воздержавшись от объяснений, кто был Шекспир и когда он жил, он задал встречный вопрос:

— Слушай, а что ты будешь делать, если я дам задний ход до того, как мы поженимся?

— Ты шутишь, разумеется?

— Верно. Просто ты должна понять, Робин, дорогая, что я плохо знаком с обычаями Ди-Си и к тому же очень любопытен.

— Я-то сама ничего не буду делать. Но это будет смертельным оскорблением моему отцу и брату. Им придется тебя убить.

Следующая неделя была до предела заполнена различными делами, в дополнение к обычным приготовлениям к свадебной церемонии Черчилль должен был решить, к какому из братств он намерен примкнуть. Было бы немыслимым, чтобы Робин вышла замуж за мужчину без тотема.

— Я бы предложил свой собственный тотем Льва, — посоветовал Витроу. — Но тебе лучше было бы примкнуть к братству, непосредственно связанному с твоим занятием и именно такому, которое было благословлено духом-хранителем в образе животного, с которым ты будешь иметь дело.

— Вы имеете в виду одно из рыбацких братств, Рыбы или Дельфина?

— Нет, ничего подобного. Я имею ввиду тотем Кабана. Неразумно разводить свиней и в то же самое время иметь в качестве своего тотема Льва — зверя, который на них охотится.

— Но, — запротестовал Черчилль, — какое мне дело до свиней?

Наступила очередь Витроу удивляться.

— Разве ты еще не обсуждал это с Робин? Ну, впрочем, это неудивительно. У нее так мало было времени для болтовни. Правда, вы оставались одни каждую ночь от полуночи до утра. Но в это время, я не сомневаюсь, вы больше занимались соответствующими постельными упражнениями. Вот бы снова стать молодым! Так вот, мой мальчик, положение таково. Я унаследовал несколько ферм от отца, который тоже был не промах, когда дело касалось денег. Мне нужно, чтобы ты заведовал этими фермами по нескольким причинам.

Во-первых, я не доверяю нынешнему управляющему. Думаю, он меня обманывает. Докажи мне это, и я его вздерну.

Во-вторых, на мои фермы совершают регулярные набеги карелы, воруя лучший скот и женщин с хорошей внешностью. Дома и хлевы они не сжигают и не оставляют батраков голодными, так как они умные люди и не хотят убивать гусыню, несущую золотые яйца. Ты должен прекратить набеги.

В-третьих, я понимаю, что ты — человек образованный и немного смыслишь в селекции. Ты сможешь улучшить свой скот.

В-четвертых, когда я вершась в лоно Великой Седой Матери, ты унаследуешь несколько ферм. Торговый флот достанется моим сыновьям.

Черчилль встал.

— Я должен поговорить с Робин.

— Поговори, сынок. Но ты увидишь, что она согласна со мной.

Витроу оказался прав. Робин не хотела, чтобы ее муж был капитаном судна. Она бы не смогла выдержать частых разлук.

Черчилль опроверг этот довод, сказав, что она могла бы уходить в плавание вместе с ним.

Робин возразила, что это невозможно. Жены моряков не могут сопровождать своих мужей. Они бы мешали на судне, увеличивали расходы, и что хуже всего, навлекали бы на корабль беду. Даже, когда на судно берут за плату пассажира-женщину, требуется, чтобы жрец особо благословил корабль, дабы не навлечь на него несчастье.

Черчилль уколол ее, сказав, что если она любит своего мужа, то смирится с его продолжительными отлучками.

Робин и здесь не осталась в долгу. Если он по-настоящему ее любит, то не захочет оставлять ее одну даже ненадолго. Кроме того, а как же дети? Всем известно, что дети, выросшие в семьях, где отец более или менее часто отсутствует, обычно вырастают с извращенной психикой. Детям нужен сильный отец, который всегда рядом для ласки и для поддержания дисциплины.

Черчилль призадумался на минуту.

Возьми он назад обещание жениться, неизбежен поединок с Витроу и его сыном. Кто-то будет убит, и Черчилль не сомневался в том, что, скорее всего, это будет он. Но даже если он не уступит двум мужчинам Витроу и сразит их, то ему придется тогда сражаться с ближайшими их родственниками, а таковых у Витроу было множество. Конечно, он мог бы вынудить Робин, чтобы она сама его отвергла. Но он не хотел ее терять.

В конце концов он сдался.

— Ладно, дорогая. Буду свиноводом. Только хочу попросить об одном. Мне хочется прежде, чем осесть, совершить одно последнее морское путешествие. Мы можем отправиться в Норфолк на судне, а затем добраться к фермам сушей.

Робин вытерла слезы, улыбнулась и поцеловала его. Затем сказала, что была бы бессердечной дрянью, если бы отказала ему в этом.

Черчилль ушел, чтобы предупредить своих товарищей о том, что им придется оплатить билеты на то судно, на котором он будет с Робин. Он позаботился о том, чтобы им хватило на это денег, и договорился с ними о том, что как только корабль выйдет в открытое море, они его захватят и попытаются пересечь Атлантику. Очень плохо, что у них не было возможности приобрести навыки кораблевождения и учиться придется на ходу.

— А твоя жена не рассердится? — поинтересовался Ястржембский.

— Еще как! Но если она любит меня, то пойдет за мной. Если же не любит, то мы высадим на берег ее и команду перед отплытием в океан.

Но экипажу “Терры” так и не представился случай захватить корабль. На второй день плаванья на них напали пираты-карелы.

У входа в Вассарское училище Стэгг услышал те же гимны или вариации песнопений, которые слышал всегда, когда ему вручали ключи от городов. В данном конкретном случае ему вручили диплом почетного профессора. Здесь, однако, приветственные гимны исполнялись не огромными толпами, а хором из новеньких послушниц. Женщины постарше, жрицы и преподавательницы, разодетые в голубое и алое, полумесяцем располагались за одетым во все белое хором. Пока послушницы пели, остальные кивали от великой радости лицезрения Рогатого Короля.

Боевой отряд Пантс-Эльфов застал Вассарское училище совершенно врасплох. Участники набега неизвестно откуда получили сведения о том, что Герой — Солнце должен посетить неофициальную церемонию во дворе семинарии в полночь. Они узнали также, что жителей близлежащего городка Пюкипси предупредили: не мешать проведению церемонии. Единственным мужчиной на территории семинарии был Стэгг, жриц было около сотни.

Воины прямо из окружавшей семинарию темноты ворвались в освещенный факелами двор. Женщины настолько увлеклись пением и созерцанием Короля — Оленя, что не заметили врагов. Жрицы опомнились только тогда, когда Пантс-Эльфы издали боевой клич и начали рубить головы тем, кто был в первых рядах.

Питер ничего не помнил из того, что было после. Когда он поднял голову, услышав шум, то только и успел увидеть прыгнувшего на него мужчину, который и оглушил его, ударив плоской стороной меча.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что висит, как забитый олень, на жерди, которую несли на плечах двое мужчин. Руки и ноги его онемели из-за нарушения кровообращения, так как за них он был привязан к жерди ремнями из сыромятной кожи. Ему казалось, что голова вот-вот расколется; она болела не только от удара, но и от прилива крови, вызванного положением его тела.

Высоко в небе стояла полная луна. В ее ярком свете он мог видеть только голые ноги и грудь человека, шедшего сзади. Повернув голову, Питер различил отсвет луны на сильно загоревших спинах мужчин и белой одежде жриц.

Внезапно его грубо опустили на твердую землю.

— Старый Рогач пришел в себя, — услышал он низкий мужской голос.

— Давайте развяжем этого ублюдка, пусть идет сам, — послышалось в ответ. — Я устал тащить этого никчемного зверя. Жердь на дюйм впилась мне в плечо.

— Хорошо, — послышался третий голос, принадлежавший, по-видимому, вожаку. — Развяжите его. Но спутайте руки за спиной и накиньте петлю на шею. Если попытается бежать, мы его придушим. Эй, поосторожней с ним. На вид он силен, как лось.

— Ох, какой сильный! А как хорошо сложен! — воскликнул четвертый. Голос был намного выше, чем у остальных. — Мальчик просто прелесть!

— Ты что, добиваешься, чтоб я приревновал? — грозно произнес один из мужчин. — Если так, голубь мой, то это у тебя получается. Только не переборщи, не то я вырежу из тебя печенку и скормлю ее твоей мамаше.

— Не смей ничего говорить о моей матери, ты волосатый! — отпарировал высокий голос. — Ты, что-то перестаешь мне нравиться!

— Во имя Колумбии, Матери нашей Благословенной! Прекратите эту ссору влюбленных! Мне уже тошно от них! Мы в военном походе, а не на гулянке в тотемном зале. Давай, освободи его. Но смотри в оба.

— Я при всем желании не смог бы охранять его, — вновь раздался высокий голос.

— Ты хочешь пересадить его рога на мой лоб? — спросил мужчина, только что угрожавший печенке. — Только попробуй, и я так разукрашу твою морду, что ни один мужчина больше на тебя не глянет.

— Последний раз говорю, заткнись! — резко прикрикнул вожак. — Еще раз, и я перережу глотку тому, кто первый начнет препираться, поняли? Вот и прекрасно! Тогда пошли. Нам еще чертовски долго идти по вражеской территории, и, наверное, совсем скоро по нашим следам пустят гончих.

Стэгг весьма свободно разбирал то, о чем говорили похитители. Язык их был близок к языку Ди-Си, примерно, как датский к немецкому. Ему доводилось слышать такой и раньше, в Кэмдене, когда в его честь были перерезаны глотки у группы пленных пантс-эльфов на грандиозном празднестве. Многие из пленников были храбрецами: они выкрикивали непристойности в адрес Героя — Солнце, даже захлебываясь собственной кровью.

Ныне он был не против того, чтобы глотки перерезали всем мужчинам Пантс-Эльфа. Ноги и руки онемели и ныли все больше. Ему захотелось закричать от боли, но понимая, что пантс-эльфы вышибут из него дух, он сдержался. Да и не хотелось доставлять им удовольствие, выдавая, насколько ему плохо.

Налетчики связали ему руки за спиной, затянули петлю на шее и пригрозили проткнуть ножом спину при первом же подозрительном движении. Затем Питера толкнули вперед.

Поначалу ему показалось, что он не в состоянии идти. Каждый раз, споткнувшись, он чувствовал, как петля стягивает шею и перехватывает дыхание. Но через некоторое время, по мере того, как восстанавливалось кровообращение и утихала боль, он мог идти быстрее. Это ему показалось добрым знаком.

Сейчас отряд спускался с пологого холма по редколесью; человек сорок, построенных по два, и у каждого широкие мечи, короткие копья, дубины, луки и стрелы. На них не было никаких доспехов, по-видимому, чтобы не ограничивать подвижность. Воины Пантс-Эльфа не отращивали длинные волосы, как жители Ди-Си, а подрезали их очень коротко. Широкие темные усы делали их лица весьма необычными в этом мире — пантс-эльфы оказались первым народом, из виденных им, оставляющим растительность на лице.

Когда отряд вышел из леса и стал спускаться к берегу реки Гудзон, Питеру удалось лучше рассмотреть пантс-эльфов и он обнаружил, что усы вытатуированы или нарисованы.

Более того, на голой груди каждого большими буквами было выведено слово “МАТЕРЬ”.

Пленников оказалось семеро: он сам, пять жриц и — сердце его слегка дрогнуло — Мэри Кэйси. Их руки также были связаны за спинами. Питер попытался нагнуться к Мэри, чтобы шепнуть что-то, но веревка вокруг шеи оттянула его назад.

Отряд остановился. Несколько воинов раздвинули кусты, стали разгребать груду веток, и вскоре показались несколько крупных каноэ, укрытых в небольшом углублении в земле. Их перенесли к самой воде.

Пленников посадили в каноэ по одному в каждое, и флотилия направилась к противоположному берегу.

После переправы каноэ столкнули вниз по течению, и отряд быстрым шагом двинулся через лес. Время от времени кто-либо из пленников, споткнувшись, падал на колени или навзничь. Пантс-эльфы пинали их и угрожали перерезать горло тут же, если они не перестанут плестись, как неуклюжие коровы.

Один раз упала и Мэри Кэйси. Кто-то пнул ее под ребра, и девушка скорчилась от боли. Стэгг взревел от ярости и громко сказал:

— Стоит только мне высвободиться, пантс-эльф, я оборву твои руки и ими же тебя придушу!

Пантс-эльф рассмеялся и ответил:

— Давай, дорогуша. Одно удовольствие побывать в объятиях такого мужика, как ты.

— Матери ради, помолчи-ка! — вскричал вожак. — Это война или гулянка?

Остаток ночи прошел спокойно. Некоторое время шли быстро, затем продвижение замедлилось. К утру было пройдено немало миль, хотя и меньше, чем если бы шли напрямик. Приходилось все время петлять среди крутых склонов.

Едва только стала светлеть восточная кромка горизонта, вожак объявил привал.

— Надо укрыться где-нибудь и поспать до обеда. Затем, если вокруг будет достаточно безлюдно, двинемся вперед. Днем можно уйти гораздо дальше, пусть даже будет больше шансов на то, что нас засекут.

Они подыскали удобную выемку под нависшим карнизом обрыва, расстелили одеяла прямо на земле и улеглись. Через несколько минут все спали, кроме четырех часовых, оставленных для присмотра за пленниками и на тот случай, чтобы объявить тревогу в случае появления Ди-Си.

Стэгг тоже был исключением.

— Эй! — обратился он к одному из часовых. — Я не в состоянии уснуть! Я голоден!

— Поешь вместе с остальными, — буркнул часовой. — То есть, если что останется.

— Тебе этого не понять. У меня ненормальная потребность в еде. Если я не буду есть каждые четыре часа и притом вдвое больше, чем обычный человек, то мое тело начнет пожирать само себя. Тому виной рога. Они так воздействуют на меня, что для выживания я должен есть, как самец лося.

— Сейчас я принесу тебе охапку сена, — тихо заржал часовой.

Кто-то другой тихо шепнул Стэггу сзади:

— Не беспокойся, красавчик мой. Я что-нибудь тебе раздобуду. Не могу себе позволить, чтобы такой чертовски красивый мужик помер с голоду. Это было бы такой утратой!

Послышался шорох завязок заплечного мешка. Часовые с любопытством посмотрели на доброхота, затем осклабились.

— Похоже, ты совсем свел с ума Абнера, — хмыкнул один из них, обращаясь к Стэггу. — Вот только это вряд ли понравится его дружку, Люку, когда он проснется.

Другой добавил:

— Хорошо еще, что голоден не Абнер. А то он мог бы тебя съесть с потрохами. Ха, ха, ха!

Шептавший, наконец, возник перед Питером. Это был невысокий юноша, тот самый, что не стесняясь, восхищался им прошедшей ночью. В руках у него были полбуханки хлеба, два больших ломтя ветчины и фляга.

— Сиди тихонько, малыш. Мама покормит большого Рогатика.

Часовые тихо засмеялись. Стэгг покраснел, но был слишком голоден, чтобы отказаться от пищи. Ему чудилось, что внутри него пылает огонь, плоть пожирает плоть.

Тонкоголосому на вид было не более двадцати лет. Красавчик с очень стройными бедрами, длинными в отличие от остальных пантс-эльфов вьющимися кудрями цвета спелой пшеницы. Женщины, пожалуй, сочли бы его миловидным, если б не нарисованные усы, портившие нежное лицо, придавая владельцу несколько шутовской вид. Зато большие карие глаза, окаймленные длинными пушистыми ресницами, очень красили юношу, зубы были настолько белы, что казались вставными, а язык был неестественно красен, по-видимому, из-за злоупотребления какой-то жвачкой.

Стэгга передернуло от омерзения. Невыносимо оказаться в должниках у подобной мрази. Но рот его, вопреки мыслям, открывался, казалось, сам собой, заглатывая пищу.

— Вот и славно, — проворковал Абнер, ласково поглаживая панты Стэгга. Затем провел длинными нежными пальцами по волосам.

— Рогатику сейчас лучше? Как там насчет хорошего поцелуя, в знак благодарности Рогатика?

— Рогатик вышибет из тебя дух, только сунься поближе, — отрезал Питер.

Абнер удивленно выпучил глаза, отступив назад, его нижняя губа искривилась в негодовании.

— Разве так обращаются с дружком, который спас тебя от голодной смерти? — спросил он обиженно.

— Разумеется, не так, — ответил Стэгг. — Я просто хотел, чтобы ты понял, если попытаешься затеять свои штучки, я прибью тебя.

Абнер засмеялся, ресницы его встрепенулись.

— О, ты должен стать выше этого глупого предрассудка, малыш. Кроме того, я наслышался о том, что вы, рогатые люди, сверхчувственны и когда возбуждены, вас уже ничто не может остановить. Что же ты намерен предпринять, если вокруг не окажется женщин?

Его губы насмешливо искривились, когда он упомянул женщин. “Женщины” были весьма вольным переводом слова, которое он употребил, слово, которое во времена Стэгга применялось в самом унизительном физиологическом смысле. Позже Питер узнал, что мужчины Пантс-Эльфа всегда прибегают к этому словечку в разговорах между собой, хотя в присутствии женщин они обращаются к ним, употребляя слово “ангел”.

— Будущее покажет, — пробормотал он, закрыл глаза и уснул.

Ему показалось, что проспал он не более минуты, но солнце уже стояло в зените. Пит присел и стал искать взглядом Мэри Кэйси. Девушка ела, руки ее были развязаны, но рядом стоял часовой с мечом наготове.

Вожака банды звали Раф. Это был крупный, широкоплечий мужчина с узкой талией и потрясающе красивым, но холодным лицом и светлыми волосами. Таким же холодом веяли и его бледно-голубые глаза.

— Мэри Кэйси говорит, что тыне Ди-Си, — сказал он. — Она утверждает, что ты сошел с неба на огненном железном корабле и покинул Землю восемьсот лет назад ради исследований звезд. Она лжет?

Питер вкратце рассказал свою историю, внимательно наблюдая за Рафом. Он надеялся, что Раф решит обращаться с ним не так, как обычно обращаются пантс-эльфы с Ди-Си, оказавшимися в их власти.

— Да, тебе можно позавидовать, — произнес Раф с энтузиазмом, хотя его бледно-голубые глаза оставались такими же бесстрастными, как и всегда. — А эти бешеные рога! Они придают тебе вид настоящего мужика! Я слышал, что когда вы, Рогатые Короли, в силе, то можете заменить полсотни застоявшихся кобелей.

— Это общеизвестно, — подтвердил Стэгг спокойно. — Я хотел бы узнать другое: что нас ждет дальше?

— Это мы решим, когда покинем территорию Ди-Си и переправимся через Дэлавер. У нас впереди еще два дня усиленного хода, мы будем в безопасности, как только перевалим через Шаванганские Горы. За Шаванганками простираются земли кочевников, где повстречаться можно только с небольшими вооруженными отрядами как своими, так и противника.

— Почему бы меня не развязать? — спросил Стэгг. — Теперь я уже не могу вернуться в Ди-Си, и моя судьба отныне крепко повязана с вашей.

— Ты что, смеешься? Я бы скорее выпустил на волю взбесившегося лося! Я — человек чертовски добрый, крошка, но не хотел бы оказаться с тобой наедине. Нет, с тобою лучше не связываться. Так и оставайся связанный. Вернее будет.

Отряд двинулся в путь быстрым шагом. Двое разведчиков бежали впереди, чтобы предупредить о засаде. Преодолевая Шаванганские Горы, воины очень осторожно вышли на перевал, подолгу прячась в ожидании сигналов дозорных. В полночь отряд, наконец, сделал привал по другую сторону высокого каменистого кряжа.

Стэгг несколько раз пытался заговорить с Мэри Кэйси, успокоить ее. Девушка выглядела совсем измотанной. Всякий раз, когда она начинала отставать, ее ругали и били. Особенно суров с нею был Абнер — казалось, он ненавидел ее.

Вечером третьего дня они пересекли вброд Дэлавер, заночевали на другом берегу, поднялись на заре и к восьми часам утра триумфально вступили в небольшое пограничное селение Хай Квин.

В Хай Квин жило человек пятьдесят. Дома каменные, уродливой прямоугольной формы, с заборами из камня и бетона, возвышались на добрые восемь метров. Стены строений были безоконными, войти можно было только через двери, упрятанные в глубоких нишах. Окна домов выходили во двор.

Ни дворов, ни лужаек, стены шли заподлицо с улицей. Однако между домами располагались поросшие бурьяном пустыри, на которых паслись козы, копошились куры и возились грязные голые дети.

Толпа, приветствовавшая отряд, состояла в основном из мужчин. Несколько случайно оказавшихся женщин быстро ушли, подчинившись грубому приказу. Их лица скрывала вуаль, длинная одежда укрывала тела с головы до самой земли. Очевидно, здесь женщины были существами низшего сорта, несмотря на то, что единственным идолом в городе была гранитная статуя Великой Седой Матери.

Позже Питер узнал, что пантс-эльфы тоже поклоняются Колумбии, но Ди-Си считали их еретиками. В религиозных канонах пантс-эльфов каждая женщина была живым воплощением Колумбии и, следовательно, священным сосудом материнства. Но мужская половина Пантс-Эльфа также понимала, что плоть слаба. Поэтому мужчины делали все, чтобы лишить женщин малейшей возможности осквернить чистоту этого сосуда.

Им полагалось быть хорошими служанками и добрыми матерями, но не более. Их внешность должна была быть как можно сильнее скрыта, показываться на людях они должны были как можно реже, чтобы не вводить мужчин в искушение. Мужчины вступали в половой контакт со своими женами только ради продолжения рода. Другие контакты, как в личной, так и в общественной жизни, сводились в минимуму. Процветало многоженство, полезность которого подкреплялась доводом, согласно которому полигамия — отличное средство для быстрого заселения пустующих земель.

Женщины, отгороженные от мужчин и предоставленные обществу себе подобных, зачастую становились лесбиянками. Такое поведение даже поощрялось мужчинами, но тем не менее женщинам предписывалось ложиться в постель с мужчиной по меньшей мере три раза в неделю. Это возлагалось на мужа и жену как святая обязанность, сколь бы неприятна она ни была для обоих. Результатом была почти непрекращающаяся беременность.

Это и было то состояние женщины, которого жаждал мужчина. Согласно их еретическому учению беременная была ритуально нечистой, прикасаться к ней могли только жрицы и другие нечистые.

Пленников заперли в одном из самых больших каменных домов. Прислужницы принесли им пищу, но перед этим Стэгга заставили одеть юбку, чтобы не смущать женщин. Участники набега и жители поселка отпраздновали возвращение повальной пьянкой.

Около десяти часов вечера хмельная толпа вломилась в камеру и выволокла Питера, Мэри и жриц на главную площадь поселка, к статуе Колумбии. Изваяние окружали большие груды дров, а в центре каждой торчал столб.

К каждому столбу привязали по жрице. Стэгга и Мэри не тронули, но заставили стоять и смотреть.

— Этих злых ведьм необходимо очистить огнем — пояснил Раф. — Поэтому мы не поленились привести сюда этих девушек. Нам жаль тех, кто пал от меча. Их души навсегда потеряны и обречены вечно блуждать неприкаянными. Но этим повезло. Очищенные огнем, они отойдут в блаженные края.

— Конечно, плохо, — добавил он, — что в Хай Квин нет священных медведей; всем известно — лучше бы скормить нечистивиц медведям. Медведи, понимаете, такое же орудие, как и огонь.

За себя, Олень, и за девку пока не беспокойся. Жаль пускать тебя в расход в таком вшивом селении. Мы отведем вас в Филу, пусть правительство решает, как с вами поступить.

— Фила? Филадельфия, город братской любви?

В последний раз за этот вечер Питер попытался поддержать себя шуткой.

Костры были подожжены, и начался ритуал очищения.

Стэгг какое-то мгновение смотрел, затем закрыл глаза. На его счастье криков слышно не было, так как несчастным перед казнью заткнули рты. Жрицы, сгорая, имели обыкновение низвергать потоки проклятий на пантс-эльфов. Кляпы уберегали суеверных зрителей от этого.

Увы, запах горелой плоти заткнуть было невозможно, им с Мэри стало дурно. К тому же приходилось еще и переносить веселый смех мучителей.

Когда костры догорели, обоих пленников увели назад, в тюремную камеру. Несколько стражников схватили Мэри за руки, а двое других раздели ее догола, одели на бедра железный пояс целомудрия и сверху натянули юбку.

Стэгг пытался воспротивиться, но на него посмотрели с удивлением.

— Что? — возмутился Раф. — Оставить ее незащищенной перед искушением? Позволить, чтобы этот чистый сосуд Колумбии был загрязнен? Ты, должно быть, сошел с ума. Если оставить ее наедине с тобой, Рогатый Король, то результат очевиден. А учитывая твою неистощимость, он для нее будет роковым. Вы должны благодарить нас за это. Ведь ты прекрасно знаешь, что сотворил бы с нею!

— Если вы меня и дальше будете так кормить, — отрезал он, — то я ни на что не буду годен. Я умираю от истощения.

По правде говоря, в некотором отношении ему совсем не хотелось есть. Скудная диета заметно ослабила воздействие рогов на его организм. Но он продолжал страдать от неудовлетворенного желания, что стало постыдно заметно и оказалось мишенью многочисленных насмешек и восхищенных замечаний тюремщиков. Однако вожделение, испытываемое сейчас, не шло ни в какое сравнение с сатириазисом, который овладевал им в Ди-Си.

Сейчас Питер опасался того, что, поев, он набросится на Мэри Кэйси независимо от того, в поясе целомудрия ли она или без него. Но не менее его пугало и то, что если он не подкрепится, то к утру будет мертв.

Наверное, подумалось ему, не помешает все-таки подкрепить немного свое тело и рога, но не в такой мере, чтобы влечение стало неуправляемым.

— Почему бы не поместить нас в разных помещениях, если вы так уверены, что я на нее наброшусь? — предложил он.

Раф сделал вид, будто удивился такому предложению. Но Стэгг догадался, что он исподволь подталкивал пленника к тому, чтобы тот сам высказал такое пожелание.

— Разумеется! Просто я так устал, что плохо соображаю! — горячо откликнулся Раф. — Мы запрем тебя в другой комнате.

Эта комната была в том же доме, но по другую сторону внутреннего двора. Из окна ему было видно окно комнаты Мэри. Освещения там не было, но луна хорошо освещала двор. В ее свете Питер отчетливо видел бледное лицо Мэри, плотно прижавшееся к стальным прутьям.

Ожидание длилось минут двадцать. Затем раздался долгожданный звук ключа, вставляемого в замок обитой железом двери.

Скрипнули несмазанные петли, и дверь отворилась. Вошел Абнер с большим подносом в руках. Он поставил чашу на стол и крикнул часовому, что позовет его в случае надобности. Часовой попробовал возразить, но осекся, увидев свирепый взгляд Абнера. Он был из местных и имел причины бояться этих филадельфийских головорезов.

— Смотри, Рогатик, — промурлыкал Абнер, — какую чудесную еду я принес! Ты догадываешься о том, что за это будешь у меня в небольшом долгу?

— Разумеется, буду, — ответил Питер. Он был уже готов на все, что угодно ради еды. — Ты принес более, чем достаточно. Но если позже я захочу еще, ты мог бы легко достать?

— На спор. Кухня чуть дальше по коридору. Кухарка ушла домой, но я ради тебя охотно выполню женскую работу. Как насчет поцелуя в знак благодарности?

— Только после еды, — сказал Стэгг, принуждая себя улыбнуться Абнеру. — Там посмотрим.

— Не скромничай, Рогатик. И, пожалуйста, скорее ешь. У нас не так уж много времени. Я уверен, эта сука Раф намеревается заглянуть сюда ночью. Да и Люк, мой приятель… Не дай Колумбия, если он узнает, что я здесь, с тобой наедине…!

— Я не могу есть с руками, завязанными за спиной.

— Не знаю, не знаю… — нерешительно протянул Абнер. — Ты такой большой, такой сильный. У тебя такие огромные руки — ты бы мог меня разорвать на куски голыми руками.

— Это было бы очень глупо с моей стороны. Кто бы тогда таскал мне еду? Я бы умер с голоду.

— Верно. Значит, ты не причинишь вреда своему маленькому дружку? Я такой слабый и беззащитный. И похоже, тебе чуточку нравлюсь, не правда ли? Ты ведь не думаешь на самом деле сделать со мною то, о чем говорил во время перехода?

— Разумеется, это я просто так, — промычал Стэгг, пережевывая ветчину, хлеб с маслом и соленья. — Я сказал лишь для того, чтобы твой дружок Люк ни о чем не догадался.

— Так ты не только сногсшибательно красив, ты еще и умница к тому же, — восхищенно сказал Абнер. Лицо его слегка вспотело. — Ты уже чувствуешь себя достаточно сильным?

Питер хотел было сказать, что должен съесть все до конца, прежде чем к нему вернется сила, но вспомнил о необходимости воздержания. Его выручил шум снаружи. Питер приложил ухо к железу двери.

— Это твой дружок, Люк. Ему известно, что ты у меня и он требует, чтобы его пропустили.

Абнер побледнел.

— О, Матерь! Он убьет меня, и тебя тоже! Такая ревнивая сука!

— Позови его. Я беру это на себя. Я не стану его убивать, просто задам небольшую взбучку. Пусть знает, как обстоят дела у нас с тобой.

Абнер взвизгнул от восторга.

— Это будет божественно!

Ох схватил руку Питера и в умилении закатил глаза.

— Матерь! Что за бицепс! Такой большой и такой твердый!

Стэгг постучал кулаком по двери и сказал часовому:

— Абнер просит пропустить!

— Да, да, — пролепетал Абнер, прячась за спину Стэгга. — Именно так. Пусть Люк пройдет.

Он поцеловал Питера в затылок.

— Воображаю, какая у него будет рожа, когда ты ему скажешь о нас. Я чертовски устал от его ревнивых выходок.

Дверь скрипнула, и в комнату с мечом в руке ворвался Люк. Часовой захлопнул за ним дверь, и все трое оказались взаперти.

Стэгг не стал терять время зря. Он рубанул ладонью по шее Люка. Тот свалился, меч его зазвенел, ударившись о пол.

Абнер слегка вскрикнул от восторга. Затем увидел лицо повернувшегося к нему пленника и открыл рот, чтобы закричать. Но прежде, чем легкие наполнились воздухом, тоже рухнул на пол. Голова оказалась под каким-то непривычным углом к туловищу. Удар кулака был столь силен, что сломал шейные позвонки.

Стэгг отволок тела вглубь комнаты, чтобы их не было видно с порога, взял меч Люка и резким ударом отсек ему голову.

Затем легонько постучал по двери и позвал, подражая голосу Абнера:

— Часовой! Иди сюда и заставь Люка прекратить издеваться над пленником!

Ключ повернулся, и часовой с мечом в руках вошел внутрь. И тотчас же напоролся на меч. Голова часового на полметра отлетела от тела, из разрубленной шеи брызнул поток крови.

Стэгг засунул за пояс кинжал часового и вышел в коридор, тускло освещенный факелом в дальнем конце. Рассудив, что именно там находится кухня, он не мешкая направился туда. Дверь вела в большую комнату, полную всякой еды. Питер нашел вещевой мешок и, наполнив его пищей и несколькими бутылками вина, снова вышел в коридор.

Как раз в это время в коридоре появился Раф.

Шел он, крадучись, и, вероятно, из-за охватившего его волнения не заметил отсутствия часового. При нем не было никакого оружия, кроме ножа в чехле у пояса.

Стэгг стремглав ринулся к нему. Раф поднял голову и увидел бегущего прямо на него рогатого человека с поднятым над головой окровавленным мечом в одной руке и большим мешком в другой.

Он повернулся и побежал к выходу. Поздно! Лезвие прошло насквозь через его шею.

Стэгг переступил через труп, из которого все еще хлестала кровь, и вышел во двор. Здесь он наткнулся на двух охранников, спавших прямо на каменной дорожке. Как и большинство обитателей Хай Квин они были пьяны до потери сознания. Ему не хотелось оставлять ни малейшего шанса на то, чтобы его преследовали и двумя быстрыми ударами по шее, он устранил эту возможность. К тому же, у него возникло желание убивать всех пантс-эльфов, сколько их ни попадется под руку.

Питер быстро пересек двор и вошел в другой коридор, точно такой же, как и тот, откуда он вышел. Возле двери в комнату, где была заперта Мэри, сидел часовой, приложив к губам бутылку.

Он заметил Стэгга только тогда, когда тот уже был рядом. Какое-то мгновенье он был парализован от изумления и не мог даже пошевелиться. Этого мгновенья вполне хватило, чтобы метнуть в него меч острием вперед.

Острие ударило стражника прямо в букву “А” вытатуированного на его голой груди слова “Матерь”. Часовой от удара отшатнулся назад, рука его вцепилась в поразившее грудь лезвие. К удивлению Питера, другая его рука продолжала крепко держать бутылку.

Острие вошло в тело неглубоко, но Стэгг сбросил с плеча мешок, прыгнул к мечу, схватил его за рукоятку и с силой толкнул эфес. Лезвие проткнуло насквозь внутренности до самого позвоночника.

Мэри Кэйси едва не потеряла сознание, когда открылась дверь, и в комнату вошел окровавленный рогатый человек. Затем она все поняла.

— Питер Стэгг! Как это…?

— Потом, — бросил он. — Нет времени на разговоры!

Вместе они перебегали из тени одного дома в тень другого, пока не достигли стены и высоких ворот, через которые попали в поселок. У ворот стояли двое часовых и еще двое — в небольших будках над ними.

К счастью все четверо отсыпались после попойки. Стэггу не составило особого труда перерезать кинжалом горло обоим часовым внизу. Затем он неслышно поднялся по ступеням, которые вели к смотровым будкам, и покончил еще с двумя. Без всякого труда он вытащил огромный дубовый болт, удерживавший две половины ворот вместе.

Они вышли на ту же тропу, по которой их вели сюда. Сотню шагов пробежали, сотню прошли быстрым шагом, опять пробежали сотню, снова перешли на ходьбу.

Подойдя к реке Дэлавер, они перешли ее вброд в том же месте, что и утром. Мэри запросила отдых, но он возразил — останавливаться нельзя.

— Когда в поселке проснутся и обнаружат все эти обезглавленные трупы, то бросятся в погоню. Они не остановятся, пока нас не перехватят, если только мы не доберемся до Ди-Си раньше, чем они. Но от Ди-Си тоже не приходится ждать добра. Нам нужно пробираться в Кэйсиленд.

Пришло время, когда им все-таки пришлось перейти на медленную ходьбу — Мэри уже не могла идти так быстро, как он.

В девять часов утра она села.

— Не могу больше сделать ни шага. Я должна хоть немного передохнуть.

Они нашли ложбинку в сотне метров от тропы. Здесь Мэри сейчас же уснула. Питер сначала поел и выпил, затем тоже прилег. Ему хотелось остаться на страже, но он понимал, что все равно через несколько часов отдых понадобится ему тоже. Следовало восстановить силы, потому что не исключено, что придется нести Мэри.

Он проснулся раньше Мэри и снова перекусил.

Когда она открыла глаза несколькими минутами позже, то увидела склонившегося над ней Стэгга.

— Что ты делаешь?

— Молчи. Пробую снять твой пояс целомудрия.

Контуры лица в профиль у Нефи Сарванта полностью отражали его характер. Они напоминали щипцы для раскалывания орехов. И Нефи был верен своему лицу: вцепившись во что-то, уже не отпускал.

Покинув дом Витроу, Сарвант поклялся больше не переступать порог дома, столь погрязшего в пороках. Он также поклялся посвятить свою жизнь, а если будет надо, то и отдать ее, делу несения Истины этим заблудшим язычникам.

Он прошел пять километров к Дому Заблудших Душ, провел там бессонную ночь и сразу же после восхода ушел. Несмотря на раннее время, на улицах было полно фургонов с грузами, моряков, купцов, детей, торговок. Сарвант заглянул в несколько харчевен, счел их слишком грязными и решил позавтракать фруктами прямо на улице. Он разговорился с хозяином фруктовой лавки относительно возможностей подыскать работу. Тот рассказал, что есть место уборщика в храме богини Готью. Хозяин знал это наверняка, так как только вчера с этой работы прогнали его зятя.

— Там платят немного, но зато предоставляют стол и жилье. Есть и другие преимущества, особенно, если у вас много детей, — сказал хозяин и подмигнул Сарванту. — Моего зятя уволили как раз за то, что он пренебрегал уборкой ради этих преимуществ.

Сарвант не стал уточнять, что это за преимущества, узнал, как пройти к храму, и распрощался с хозяином.

Эта работа, если только удастся ее заполучить, может стать отличным местом для изучения религии Ди-Си. А также и первоклассным полем боя за обращение в свою веру. О, это может оказаться опасным занятием, но какой миссионер, достойный своей веры, отступал перед опасностями?

Оказалось, что к храму пройти не просто, Сарвант сбился с пути и забрел довольно далеко в район обитания знати и богачей, где не у кого было справиться о дороге, кроме пассажиров карет или всадников на оленях. Однако на это рассчитывать не приходилось, вряд ли кто остановился бы перед пешеходом, ибо это само по себе указывало на низкое происхождение.

Он решил вернуться в район гавани и начать сначала. Но не прошел и квартала, как увидел женщину, вышедшую из большого дома. Она была как-то странно одета — в длинный, до самой земли, балахон с капюшоном, натянутым на голову. Сначала Нефи подумал, что это кто-нибудь из прислуги, сознавая, что аристократка никогда не опустится так низко, чтобы идти пешком, когда можно ехать в экипаже. Приблизившись к ней, он увидел, что балахон сшит из слишком дорогой для низших классов ткани.

Нефи проследовал за ней несколько кварталов, не рискуя вступить с ней в разговор из опасения, что это может оскорбить аристократку. Наконец, все-таки решился.

— Госпожа, можно вам задать скромный вопрос?

Женщина, обернувшись, высокомерно посмотрела на него. Она была высока, лет двадцати двух, лицо ее можно было бы, пожалуй, назвать красивым, не будь черты его слишком заостренными. У нее были большие темно-синие глаза, из-под капюшона выбивались желто-золотистые локоны.

Сарвант повторил вопрос, и незнакомка утвердительно кивнула. Тогда он спросил, как пройти к храму Готью.

Женщина вспыхнула и сердито бросила:

— Вы что, смеетесь надо мной?

— Нет, нет, — опешил Нефи. — Что вы! Мне непонятно, почему вы так решили.

— Поверю вам, — сказала женщина. — Вы говорите, как чужеземец. Скорее всего, у вас нет причин преднамеренно меня оскорблять. Не то мои люди убили бы вас — даже если бы я и заслуживала упрека.

— Клянусь, у меня не было дурных намерений. Если же я и обидел вас чем-то, то я приношу свои извинения.

Она улыбнулась и сказала:

— Я вам извиняю. Только откройте, почему вы хотите посетить храм Готью? Ваша жена столь же несчастна и отвергнута Богиней, как и я?

— Она давно умерла, — признался Сарвант. — И я не понимаю, что вы имеете ввиду, предполагая, что она несчастна и отвергнута? Нет, я хочу наняться уборщиком в храме. Видите ли, я один из тех, кто вернулся на Землю…

И он, хотя и очень коротко, поведал свою историю.

— Думаю, вы можете разговаривать со мною, как равный, хотя и трудно представить себе, чтобы знатный человек подметал полы. Настоящий аристократ, “дирада”, скорее бы умер с голода. И я вижу, что у вас нет символа вашего тотема. Если бы вы принадлежали к одному из высоких братств, то могли бы подыскать более достойную работу. Может быть, у вас нет покровителя?

— Тотемизм — проявление суеверного идолопоклонства. Я никогда не нацеплю на себя такой знак.

Она подняла брови.

— Вы какой-то чудной. Не знаю даже, как оценить ваше положение. Как брат Героя — Солнце, вы — “дирада”. Но ваш внешний вид и поведение совершенно не соответствует вашему высокому происхождению. Я бы посоветовала вам вести себя так, как и подобает “дирада”. В этом случае мы могли бы что-нибудь придумать, чтобы помочь вам.

— Благодарю вас. Но я должен оставаться тем, кто я есть. И все же, будьте любезны, подскажите мне, как пройти к этому храму.

— Просто следуйте за мной.

Сбитый с толку, он плелся в нескольких шагах позади нее. Ему очень хотелось, чтобы она пояснила свои слова, но что-то в ее отношении к нему отбивало охоту задавать вопросы.

Храм Готью располагался на границе между районом гавани и районом, где обитала знать. Это было внушительное здание из бетона в форме гигантской полуоткрытой устричной раковины, покрытое чередующимися красными и белыми полосами. Широкие ступени из гранитных плит вели к нижней половине раковины. Внутри было полутемно и прохладно. Верхняя часть раковины поддерживалась несколькими стройными каменными колоннами, представляющими собой подобие Богини Готью, хорошо сложенной женщины с печальным вытянутым лицом и открытым углублением в том месте, где должен был быть ее живот. В этих нишах помещались большие каменные скульптуры куриц, окруженных яйцами.

У основания каждой кариатиды-богини сидели женщины. Все они были одеты примерно так же, как и дама, за которой он следовал. Только у одних одежда была поношенная, у других — новая и дорогая. Богатые и бедные сидели рядом.

Женщина, не колеблясь, подошла к группе, сидящей на цементном полу далеко в тени. Вокруг кариатиды уже было двенадцать женщин и они, должно быть, поджидали эту высокую блондинку, поскольку заранее заняли ей место.

Сарвант нашел жреца с очень бледным лицом, стоящего за рядом больших каменных киосков, и справился у него насчет работы. К его удивлению, оказалось, что он говорит с управляющим храмом — он ожидал, что придется иметь дело со жрицами.

Настоятель Энди заинтересовался странным произношением Сарванта и задал ему уже ставший привычным вопрос. Тот подробно ответил, ничего не скрывая, и вздохнул с облегчением, когда у него так и не спросили, является ли он почитателем Колумбии. Настоятель отослал Сарванта к младшему жрецу, который объяснил ему, что входит в его обязанности, сколько он будет получать, где будет питаться и когда спать. В заключение он спросил:

— Вы отец многих детей?

— Семерых, — ответил Нефи, не упомянув, однако, что все они умерли восемьсот лет тому назад. Не исключено было, что и сам жрец является одним из его потомков. Было даже возможно, что все, находящиеся под этой крышей, могли считать его своим дедом в тридцатом с лишним колене.

— Семерых? Отлично, — сказал жрец. — В таком случае у вас будут привилегии, как и у любого другого мужчины, доказавшего свою плодовитость. Однако, проверку придется пройти, так как в столь ответственном случае мы не можем верить на слово. Но хочу вас предупредить. Не злоупотребляйте привилегиями. Ваш предшественник был уволен за то, что пренебрегал своей метлой.

Подметать Сарвант начал с тыльной части храма. Дойдя до колонны, под которой сидела блондинка, он обратил внимание на мужчину, разговаривавшего с ее соседкой. Он не слышал, о чем они говорили, но вскоре женщина встала и распахнула свой балахон. Под ним у нее ничего не было.

Мужчине, по-видимому, пришлось по вкусу то, что там увидел, так как он одобрительно кивнул. Женщина взяла его под руку и повела к одному из киосков. Они вошли в него, и женщина задернула занавеску над входом.

Сарвант потерял дар речи. Прошло несколько минут, прежде чем он снова смог взяться за метлу. За это время он успел убедиться, что подобные действия совершаются всюду вокруг храма.

Первым его побуждением было швырнуть метлу, бежать из храма и больше никогда сюда не возвращаться. Но он напомнил себе, что, куда ни пойдешь в Ди-Си, всюду найдешь Зло. С таким же успехом можно остаться здесь и посмотреть, можно ли что-нибудь совершить во имя Истинной Веры.

Затем ему довелось увидеть нечто такое, от чего его едва не вырвало. К блондинке подошел верзила-матрос и заговорил с нею. Она поднялась и распахнула балахон. И тут же оба ушли в киоск.

Сарвант затрясся от ярости. С него было уже более, чем достаточно того, что другие занимались этим, но то, что она, она…!

Усилием воли он заставил себя стоять спокойно и думать.

Почему ее поступок потряс его больше, чем подобные же действия других? Потому что — Нефи вынужден был признаться в этом — он ощущал к ней влечение. Очень сильное влечение. У него возникли такие чувства, каких не было в отношении любой другой женщины с того дня, когда он познакомился со своей женой.

Он поднял метлу, прошел в помещение, где сидел жрец, и потребовал, чтобы ему рассказали, что здесь происходит.

Жрец искренне удивился.

— Вы настолько плохо знакомы с нашей религией, что на самом деле не знаете о том, что Готью является покровительницей бесплодных женщин?

— Нет, не знаю, — ответил с дрожью в голосе Сарвант. — А какое касательство это имеет к… — тут он запнулся, так как, насколько это было ему известно, в языке Ди-Си не было слов, обозначающих проституцию или блуд, затем продолжал. — Почему эти женщины предлагают себя незнакомцам, какое отношение к этому имеет почитание Готью?

— Самое прямое, разумеется! Это несчастные женщины, заклейменные бесплодием. Они приходят к нам после года бесплодных попыток зачать от своих мужей, и мы их тщательно обследуем. У некоторых женщин имеются такие дефекты, которые мы в состоянии определить и устранить. Но не все. Во многих случаях, а это относится именно к этим женщинам, мы бессильны что-либо сделать.

Поэтому, когда не помогает знание, нужно полагаться на веру. Эти несчастные приходят сюда каждый день — кроме святых дней, когда надо посещать церемонии в честь Богини, — и молятся… Молятся о том, чтобы Готью послала им мужчину, семя которого оплодотворило бы их мертвое чрево. Бели в течение года на них не снизойдет благословение в виде зачатого дитя, они уходят в особый монашеский орден, где могут посвятить свою жизнь служению богине и народу.

— А что же Арва Линкон? — Сарвант упомянул имя блондинки. — Немыслимо, чтобы женщина ее внешности и аристократического происхождения ложилась в постель с каждым встречным, который ее поманит.

— Но, но, мой дорогой друг! Не с каждым встречным. Вы, наверное, не обратили внимания на то, что те мужчины, которые прошли сюда, сначала должны были посетить боковой притвор. Там мои братья проверяют их, удостоверяясь в том, что они переполнены здоровым семенем. Там же отвергается любой человек, который болен или по каким-то причинам не подходит к роли отца. Что же касается уродства или красоты, то на это мы не обращаем никакого внимания. Семя и чрево — вот, что главное. Личность и предпочтения здесь не принимаются во внимание. Кстати, почему бы вам самим не провериться тоже? Зачем эгоистично ограничивать себя потомством только от одной женщины? Вы в таком же долгу перед Готью, как и перед любым другим воплощением Великой Седой Матери.

— Пора возвращаться к уборке, — пробормотал Сарвант и поспешно вышел.

Немалых усилий ему стоило закончить уборку первого этажа. Он не мог удержаться, чтобы время от времени не поглядывать в сторону Арвы Линкон. Она ушла в обеденное время и больше уже не появлялась.

Ночью Нефи почти не спал. Ему все виделась Арва, то, как она заходит со всеми этими мужчинами в киоск. Их оказалось десять — он сосчитал. И хотя умом Сарвант понимал, что должен возлюбить грешников и возненавидеть грех, он люто ненавидел всех десятерых.

Когда наступило утро, он поклялся, что не будет ненавидеть мужчин, с которыми Арва сегодня пойдет. Но даже произнося клятву, понимал, что не в силах следовать ей.

В этот день он насчитал семерых. Когда уходил последний, ему пришлось убежать в свою каморку, чтобы не погнаться и не вцепиться ему в горло.

В третью ночь он молил небо, чтобы хватило мужества принять хоть какое-нибудь решение.

Следует ли покинуть этот храм и подыскивать другую работу? Оставшись, он косвенно одобрит и непосредственно поддержит это непотребство. Более того, еще, возможно, отяготит свою совесть ужасным грехом убийства, обагрит руки человеческой кровью. Он не хотел этого! Но страстно жаждет этого! Он не должен желать такого! Но он обязан…

А если он уйдет, то так ничего и не совершит для искоренения зла, сбежит, как трус. Более того, уже никогда не сумеет заставить Арву осознать, что она фактически плюет в лицо божье, осуществляя такую омерзительную пародию на святой обряд. Ничего сейчас не желал он более, чем вытянуть ее из этого храма — даже более, чем тогда, когда на борту отправлявшейся “Терры” мечтал нести слово божье невежественным язычникам, обитавшим на других планетах.

За все восемьсот лет Сарвант так никого и не обратил в свою веру. Но старался, как мог. Лез из кожи вон. И нет его вины в том, что уши их остались глухи к Слову, глаза — слепы к свету Истины.

На следующий день Нефи подождал, пока Арва не собралась уходить из храма, приткнул метлу к стенке храма и последовал за нею по залитой солнцем и бурлящей жизнью улице столицы Ди-Си.

— Госпожа Арва, — позвал он. — Я должен переговорить с вами.

Она остановилась. Лица почти не было видно в глубине капюшона, но ему казалось, что в глазах ее выражение глубокого стыда и страдания. Может быть, выражение лица было совсем иным, но Сарвант страстно желал, чтобы было именно таким, какое ему показалось.

— Можно вас проводить домой? — спросил он.

— Зачем? — удивилась Арва.

— Потому, что я сойду с ума, если не пойду рядом с вами.

— Не знаю. Правда, вы — брат Героя — Солнце, поэтому я не уроню своего достоинства, позволив вам идти рядом. С другой стороны, у вас нет тотема, и вы выполняете работу, приличествующую только самым низким слугам.

— А кто вы сами, чтобы от имени всех говорить мне, что я пал столь низко! — резко отчитал ее Сарвант. — Вы, которая уводит с собой всех первых встречных!

Ее глаза расширились.

— Что я совершила дурного? Как вы смеете так говорить с одной из Линконов?

— Вы… вы… продажная девка! Блудница! — выкрикнул Нефи английское слово, значение которого, как он сам понимал, она не знает.

— О чем это вы?

— Проститутка! Женщина, которая продает себя за деньги!

— Я никогда не слышала о чем-либо подобном, — сказала она. — Интересно, из какой это такой страны вы родом, где позволяют так бесчестить святой сосуд Великой Матери?

Сарвант попробовал взять себя в руки. Он заговорил тихим, но дрожащим голосом.

— Арва Линкон, я просто хочу переговорить с вами. Я должен сказать вам нечто такое, что станет самым важным из всего слышанного за всю вашу жизнь. В самом деле, это крайне важно.

— Не знаю, что и сказать. Мне кажется, что вы немного не в своем уме.

— Клянусь, что даже в помыслах у меня нет желания причинять вам зло!

— Поклянитесь святым именем Колумбии!

— Нет, этого я не могу сделать. Но клянусь именем своего Бога, что даже не притронусь к вам рукой.

— Бога? Какого это бога? Вы почитаете бога Кэйсилендеров?

— Нет, нет! Не их бога! Своего! Истинного бога!

— Теперь мне уже совершенно ясно, что вы безумны! Иначе не поминали бы этого бога в нашей стране и, тем более, в разговоре со мною. Я не намерена слушать эти мерзкие богохульства, извергаемые из порочных уст.

Она ушла. Сарвант сделал один шаг за нею. Затем, осознав, что сейчас не время продолжать разговор, и то, что он ведет себя совсем не так, как следовало бы, повернул назад, сжав кулаки и сцепив зубы. Он брел как слепой, натыкаясь на прохожих. Его осыпали бранью, но Нефи не обращал внимания. Вернувшись в храм, он подобрал свою метлу.

Наступила очередная бессонная ночь. Сотни раз он мысленно представлял себе, как спокойно и разумно поговорит с Арвой. Он раскроет ошибочность ее веры, сделает это настолько логично, что она не сможет его опровергнуть. И станет первой обращенной им в новую веру.

Бок о бок они дружно примутся за работу, которая сделает всю страну чистой от греха, как очистили Рим первые христиане.

Однако, на следующий день Арва не появилась в храме. Сарвант был в отчаянии. А вдруг она больше никогда сюда не вернется?

И тут вдруг до него дошло, что именно этого он и добивался, хотел, чтобы она это сделала. Наверное, подумал Нефи, ему сопутствует больший успех, чем он предполагал.

Но как все же встретиться с нею снова?

Утром следующего дня Арва, одетая, как обычно, в балахон бесплодной женщины, пришла в храм. Когда Нефи поздоровался с нею, она ничего не ответила и отвела глаза в сторону. Помолившись на обычном месте под колонной, она прошла вглубь храма и оживленно заговорила с настоятелем.

Страх обуял Сарванта. Он опасался разоблачения. Да разве разумно ожидать от такой женщины, что она будет хранить молчание? Ведь в ее глазах он совершает святотатство одним фактом присутствия в столь священном для нее месте.

Через некоторое время, когда Арва вернулась на свое привычное место, настоятель вызвал Сарванта к себе.

Нефи отложил метлу и пошел к нему. Неуверенность сковала ноги. Неужели вся его миссия закончится здесь и сейчас, до того, как он успеет бросить в благодатную почву хоть одно семя веры, пусть даже прорастет оно тогда, когда его уже не станет. Если он потерпит неудачу сейчас, то Слово будет потеряно навеки, так как он последний представитель своей церкви.

— Сын мой, — произнес настоятель храма. — До сих пор только высшее жречество знало, что ты не являешься последователем нашей веры. Ты должен был помнить о том, что такая великая привилегия была тебе дарована лишь потому, что ты брат Героя-Солнце. Будь ты кем-нибудь другим, тебя бы уже давным-давно повесили. Но вам был дан месяц, чтобы отрешиться от пороков прежней жизни и засвидетельствовать постижение истины. Твой месяц еще не истек, но я должен предупредить тебя о том, чтобы ты держал язык за зубами, когда дело касается твоей прежней фальшивой веры. Иначе срок сократится. Я очень расстроен, так как искренне надеялся, что твоя просьба поработать здесь означает намерение в скором времени известить о своем желании посвятить себя всецело служению Матери Всех Нас.

— Значит, Арва рассказала вам?

— Да снизойдет благословение на эту поистине благочестивую женщину! Обещаешь, что ничего подобного тому, что ты совершил позавчера, больше не повторится?

— Обещаю, — произнес Сарвант.

Он легко дал это обещание, ведь настоятель не просил прекратить попытки обращения в новую веру. Он только просил не повторять то, что произошло позавчера. А позавчера он не делал попытки. С этого момента придется быть хитрым, как лис, и коварным как змея.

Но уже через пять минут он начисто позабыл о своем решении.

Он увидел, как высокий красавец, судя по манерам и дорогой одежде, аристократ, приблизился к Арве. Она улыбнулась ему, встала и повела к киоску.

Все решила ее улыбка.

Никогда раньше она не улыбалась мужчинам, делавшим ей предложение. Обычно лицо ее было бесстрастным, будто высеченным из мрамора. Сейчас же, увидев ее улыбку, Сарвант почувствовал как что-то в нем пробудилось. Это возникло в чреслах, поднялось в груди, прокатилось по горлу, перехватив дыхание. Оно наполнило его мозг и там взорвалось. Вокруг сгустилась тьма, он перестал что-либо слышать.

Он не знал, как долго находился в трансе, но когда чувства частично к нему вернулись, обнаружил, что стоит перед жрецом-медиком.

— Нагнитесь, чтобы я мог сделать массаж предстательной железы и взять пробу, — попросил жрец.

Нефи повиновался как автомат. Пока жрец рассматривал пробу в микроскоп, он стоял окаменев, словно глыба льда. Внутри него пылал настоящий пожар. Он был переполнен такой неистовой радостью, какой никогда не знал прежде, и, зная, что собирается сделать, не противился этому. В это мгновенье он был готов бросить вызов любому существу или божеству, которое пыталось бы его остановить.

Выбежав через несколько минут от медика, он решительно подошел к Арве, которая только что вышла из киоска и собиралась сесть.

— Я хочу, чтобы ты пошла со мною! — произнес он громко и отчетливо.

— Куда? — спросила она, но все поняла, увидев выражение его лица.

— А что ты говорил обо мне в тот день? — спросила она с презрением.

— Тогда было не сегодня.

Он взял ее за руку и потянул к киоску. Она не сопротивлялась, но когда они очутились внутри киоска и он задернул занавеску, заявила:

— Теперь я знаю! Ты решил принести себя в жертву Богине!

Она отшвырнула балахон и восторженно улыбнулась, глядя при этом не на него, а куда-то выше.

— Великая Богиня, благодарю тебя за то, что ты позволила именно мне стать орудием, которое обратит этого человека в истинную веру!

— Нет! — прохрипел Сарвант. — Не говори этого! Я не верю в твоих идолов. Я только… Помоги мне, Боже… Я только хочу тебя! Я не в состоянии спокойно стоять, когда ты заходишь с любым мужчиной, стоит ему только попросить. Арва, я люблю тебя!

Какое-то мгновенье она с ужасом смотрела на него, затем нагнулась, подняла свой балахон и выставила его, как щит, перед собой.

— Ты думаешь, что я позволю осквернить себя твоим прикосновением? Язычник! И это под святой-то крышей!

Она поднялась, чтобы выйти. Сарвант набросился на нее и развернул лицом к себе. Арва открыла рот, чтобы закричать, но он заткнул ей рот краем балахона. Оставшуюся часть балахона Нефи обмотал вокруг ее головы и толкнул ее назад на кровать, а сам навалился на нее.

Она корчилась и извивалась, пытаясь высвободиться из мертвой хватки, но Сарвант держал ее так крепко, что пальцы глубоко впились в ее тело. Она пыталась сжать колени вместе, но он как гигантская рыба обрушился на нее, дико работая бедрами. Это взломало замок ее ног.

Тогда Арва стала отползать на спине назад, извиваясь по-змеиному, но голова ее уперлась в стенку. Внезапно она прекратила сопротивление.

Сарвант застонал и обхватил руками ее спину, пытаясь прижаться лицом к балахону, прикрывшему ее лицо. Он искал ее губы, но там, где был заткнут рот, материя одежды была двойной толщины, и он ничего не ощущал.

Мелькнула в его мозгу искра благоразумия, мысль о том, что он так всегда ненавидел жестокость и особенно насилие, а вот теперь сотворил такое над женщиной, которую любил. И что было хуже, гораздо хуже — это то, что она добровольно отдалась по меньшей мере доброй сотне мужчин за последние десять дней, мужчин, которым была абсолютно безразлична, и которые просто желали выплеснуть на нее свою похоть, а вот ему сопротивляется, как дева-мученица в Древнем Риме, брошенная на милость императора-язычника! Это было бессмысленно, совершенно непостижимо!

Он вскрикнул от неожиданного высвобождения того, что копилось в нем восемьсот лет.

Он не сознавал того, что кричит. Он вообще уже совершенно не воспринимал окружающее. Он не был в состоянии постигнуть происходящее и тогда, когда в киоск ворвались настоятель и жрец, и Арва, всхлипывая, рассказала о насилии. Только тогда понял Нефи, что происходит, когда храм запрудила толпа разъяренных мужчин, и кто-то притащил веревку.

Но уже было слишком поздно.

Слишком поздно пробовать объяснить им свои побуждения. Слишком поздно, даже если бы они были в состоянии понять, о чем он говорит. Слишком поздно, даже если бы его не повалили и не били ногами до тех пор, пока не выбили все зубы, а губы распухли так, что он вообще уже не мог ничего сказать больше.

Настоятель попытался было вмешаться, но толпа отпихнула его в сторону и вытащила Сарванта на улицу. Здесь его волокли за ноги, голова больно билась о цемент, и так было до самой площади, где стояла виселица. Виселица в форме отвратительной богини-старухи Альбы, погубительницы Духа Человеческого. Ее стальные руки, окрашенные смертельно-белой краской, простирались так, будто она хотела схватить и задушить каждого, кто проходит мимо.

Веревку перебросили через одну из рук и конец завязали вокруг запястья. Из какого-то дома поблизости притащили стол и поставили под свисающей с руки веревкой. Миссионера-насильника подняли на стол и завязали руки за спиной. Двое мужчин крепко держали его, пока третий набрасывал на шею петлю.

Когда крики разъяренных людей прекратились, и они перестали дубасить его и рвать богохульную плоть, на какое-то время наступила тишина.

Сарвант попытался осмотреться. Что-либо увидеть отчетливо он уже не мог — глаза заливала кровь из глубоких ран на голове. Он что-то прошамкал.

— Что он сказал? — спросил кто-то из державших.

Повторить Нефи уже не мог. Он думал о том, что ему всегда хотелось стать мучеником. Ужасным грехом было его желание. Грехом гордыни. Но он продолжал жаждать мученичества. И всегда рисовал в воображении свой будущий конец в ореоле достоинства и мужества, которые придаст ему знание, что ученики будут продолжать его дело, пока оно окончательно не восторжествует.

Сейчас же все было совсем не так. Его вешали как преступника самого низкого пошиба. Не за проповедь Слова, а за изнасилование.

Так никого и не обратил он в свою веру. И умрет не оплаканным, безвестным, безымянным. Тело его швырнут свиньям. Но не судьба тела его волновала. Мучила мысль о том, что имя его и деяния умрут вместе с ним — и вот это как раз и заставляло его взывать к небесам в отчаяньи. Кто-нибудь, пусть хоть одна живая душа, но несет Слово дальше.

Никакая новая религия, мелькнуло у него в голове, не добьется успеха, пока сперва не ослабеет окончательно старая. А эти люди верят без тени какого-либо сомнения, которое могло бы ослабить слепоту заблуждений. Они верят так истово, как уже давно не верили люди — его современники.

Он что-то прошамкал снова. Теперь он уже стоял на столе один, покачиваясь из стороны в сторону, но преисполненный решимости не выказывать страха.

— Слишком рано, — произнес Сарвант на языке, который был непонятен его слушателям, даже если бы он говорил разборчиво, — слишком рано я вернулся на Землю. Следовало бы подождать еще восемьсот лет, когда люди, возможно, начали бы терять веру и тайно глумиться над нею. Слишком рано!

Затем стол вышибли из-под него.

Две шхуны с высокими мачтами, вынырнувшие из утреннего тумана, оказались рядом с бригантиной раньше, чем впередсмотрящий успел выкрикнуть предупреждение. Однако у матросов на борту “Священного Дельфина” не было сомнений в отношении того, кто на них напал. Со всех концов бригантины раздался одновременно крик “Карелы!”, и все смешалось.

Один из пиратских кораблей подошел вплотную к “Дельфину”. Ободранные крючья с карельского судна притянули борта друг к другу. Короткое мгновение, и пираты уже на палубе.

Это были высокие полунагие люди, одетые лишь в ярко раскрашенные короткие штаны, стянутые широким кожаным поясом, обвешанные оружием. Тела их с головы до ног покрывала татуировка, они размахивали саблями и увесистыми дубинами с острыми шипами. Пираты свирепо вопили на своем родном финском наречии и орудовали саблями и дубинами, как берсеркеры, то и дело обрушивая их в слепой ярости на своих же воинов.

Ди-Си были захвачены врасплох, но сражались мужественно. Они и не думали сдаваться — плен означал рабство и непосильный труд до самой смерти.

Экипаж “Терры” сражался в рядах защищающихся. Хотя у звездолетчиков отсутствовали навыки боевого фехтования, они рубили и кололи нападающих, как могли. Даже Робин схватила меч и дралась бок о бок с Черчиллем.

Вторая шхуна прижалась к “Дельфину” с другого борта. Карелы, как муравьи, ринулись с нее в битву и напали на Ди-Си раньше, чем те успели повернуться к ним лицом. Гбве-Хан, дагомеец, пал первым среди звездолетчиков. Удачным ударом он сразил одного пирата, ранил еще одного, но подкравшийся сзади карел ударил дагомейца по руке, державшей меч, а затем срубил голову. Следующим пал Ястржембский, истекая кровью из раны на лбу.

В пылу сражения Робин и Черчилль не заметили, как их сверху накрыли сеткой, сброшенной с реи, после чего они были избиты до беспамятства.

Очнувшись, Черчилль обнаружил, что руки его связаны сзади. Робин валялась на палубе рядом с ним, тоже связанная. Звон мечей прекратился, не слышно было и криков умирающих. Тяжело раненных Ди-Си карелы повыбрасывали за борт, а тяжело раненные карелы сдерживали стон.

Перед пленниками стоял капитан пиратов, Кирсти Айнундила, высокий загорелый моряк с повязкой на одном глазу и шрамом через всю левую щеку. На Ди-Си он говорил с сильным акцентом.

— Я ознакомился с судовым журналом, — сказал он, — и знаю, кто вы. Отпираться бессмысленно. Так вот, вы двое, — он показал на Черчилля и Робин, — стоите большого выкупа. Я уверен, что Витроу раскошелится, чтобы заполучить невредимыми дочь и зятя. Что касается остальных — за них тоже дадут приличную цену на базаре в Айно.

Айно, Черчилль знал это, был удерживаемый карелами город на побережье в районе прежней Северной Каролины.

Кирсти велел отвести всех пленников в трюм и приковать цепями к переборкам. Среди них оказался и Ястржембский, так как карелы вовремя заметили, что он оправился от раны.

После того как, посадив на цепь, пираты оставили их одних, первым заговорил Лин.

— Теперь я понимаю, что было глупо рассчитывать на то, что нам удастся добраться до родных мест. И не из-за пленения, а потому, что у нас уже больше нет родных мест. Там нам было бы ничуть не лучше, чем здесь. Мы обнаружили бы, что наши потомки столь же чужды нам и враждебны, сколь здесь потомки Черчилля. Я сейчас долго думал о том, что мы позабыли из-за нашего страстного желания возвратиться на Землю. Что случилось с землянами, которые находились в колониях на Марсе?

— Не знаю, — ответил Черчилль, — но мне кажется, что уцелей они так или иначе, давным-давно бы послали на Землю свои корабли. Ведь они жили на самообеспечении и владели собственным космофлотом.

— Видимо, что-то им помешало, — вступил в беседу Чандра. — Но я понял, куда клонит Лин. На Марсе есть радиоактивные минералы. Есть средства для добычи руды, пусть даже людей там больше нет.

— Насколько я понял — произнес Черчилль, — вы предлагаете, направить туда “Терру”? У нас действительно хватит топлива, чтобы добраться до Марса, но слишком мало, чтобы потом вернуться. Значит, вы предлагаете использовать оборудование, оставшееся в марсианских куполах, для того, чтобы изготовить недостающее количество топлива? А затем еще раз улететь в дальний космос?

— Мы обнаружили планету, где аборигены слишком отстали, чтобы угрожать нам, — сказал Лин. — Я говорю о второй планете Веги. Там четыре крупных материка, каждый почти с Австралию, разделенные океанами. Один из них заселен гуманоидами: развитие примерно на уровне древних греков. Два заселены людьми с камнями и палками. Четвертый необитаем. Если нам удастся добраться до Веги, мы сможем осесть на четвертом материке.

Все притихли.

Черчилль понимал, что в предложении Лина есть резон. Дело за малым: как его осуществить? Во-первых, нужно освободиться. Во-вторых, завладеть “Террой”, — а она столь надежно охраняется, что им пришлось отвергнуть эту мысль, обсудив ее после того, как их освободили из заточения в Вашингтоне.

— Даже если нам удастся захватить корабль, — рассуждал он, — а это — маловероятно, мы должны лететь на Марс. Вот в чем главный риск этой задумки. Что, если условия там таковы, что не удастся пополнить запасы топлива?

— Тогда придется застрять на Марсе надолго и начать производство необходимого оборудования, — предложил Аль-Масини.

— Ладно, предположим, на Марсе мы раздобудем все, в чем нуждаемся, и долетим до Веги, но нам понадобятся женщины. Иначе раса вымрет. А это означает, что волей-неволей, но я должен взять Робин. А также и то, что нам придется похитить женщин Ди-Си.

— Когда они очнутся на Веге после глубокого замораживания, им останется только смириться, — улыбнулся Стейнберг.

— Насилие, похищение, изнасилование — какой великолепный старт прекрасного нового мира, — воскликнул Черчилль.

— А существует другой выход? — спросил Лин.

— Вспомним сабинянок, — ответил Стейнберг.

Черчилль не стал отвечать на это предложение, а привел еще один довод:

— Нас так мало, что через совсем небольшое время начнется кровосмешение среди наших потомков. Мы ведь не собираемся стать основоположниками расы кретинов.

— Мы похитим вместе с женщинами и детей и возьмем их с собою в морозильнике.

Черчилль нахмурился. Казалось, нет никаких способов избежать насилия. Но так ведь всегда и было на всем протяжении человеческой истории.

— Предположим, мы заберем с собою младенцев, еще не умеющих говорить и забывших Землю, но нам придется набрать еще и достаточное количество женщин, чтобы их вырастить. И тут еще одна проблема: полигамия. Не стану ручаться за других женщин, но уверен, что Робин будет крепко возражать.

— Объяснить ей, что это временная мера, — сказал Ястржембский. — В любом случае, для тебя можно сделать исключение. Оставайся с одной женой, если тебе так хочется, и нам оставь удовольствие. Я предлагаю напасть на одну из деревень в Пантс-Эльфе. Мне рассказывали, что тамошние женщины привычны к полигамии и, судя по тому, что я слышал, будут очень довольны, заимев мужей, обращающих на них внимание. Им чертовски не по душе так называемые мужики, которые достались им сейчас.

— Порядок, — произнес Черчилль. — Согласен. Осталось одно, что меня беспокоит.

— Что же именно?

— Как освободиться из плена?

Наступила угрюмая тишина.

— Как ты считаешь, — спросил Ястржембский, — Витроу выложит деньги, чтобы выкупить нас всех?

— Вряд ли. Его кошелек серьезно отощает, когда он раскошелится, чтобы вырвать меня и Робин из рук этих головорезов с огромными кулаками.

— Ну что же, хотя бы вы окажетесь на свободе, — сказал Стейнберг. — А что же будет с нами?

Черчилль поднялся и громко звякнул наручниками, требуя капитана.

— Что ты затеял? — спросила Робин, до этого не участвовавшая в разговоре, так как могла разобрать не больше двух — трех слов на английском языке 21-го века.

— Я намерен попытаться подбить капитана на что-то вроде сделки, — ответил он на Ди-Си. — Кажется, я нашел выход. Но все зависит от того, насколько буду красноречивым я и насколько понятлив он.

В люк трюма просунул голову один из матросов-карелов и спросил, с чего это поднят такой чертов шум.

— Передай своему капитану, что я знаю способ, с помощью которого он мог бы заработать в тысячу раз больше денег, чем рассчитывает, — заявил Черчилль. — И такую славу, которая сделает его героем.

Голова исчезла. Через пять минут в трюм спустились два матроса и освободили Черчилля.

Он даже представить себе не мог, насколько верными окажутся его слова, произнесенные почти что в шутку.

Прошел день, и он не вернулся. Робин была близка к истерике. Ей представилось, что капитан разгневался на ее мужа и убил его. Другие пытались ее успокоить разумными доводами, рассуждая, что такой делец, как капитан пиратов, не станет губить столь крупное помещение денег. Тем не менее, несмотря на все доводы, остальных пленников тоже понемногу охватило беспокойство. Черчилль мог совершенно непреднамеренно оскорбить чем-то капитана, и тому не осталось ничего другого, как убить его, чтобы смыть позор. А может быть, его просто прирезали при попытке к бегству.

Некоторые из узников задремали. Робин продолжала бодрствовать, безостановочно молясь Колумбии.

Наконец, почти на заре, люк открылся. По лестнице, сопровождаемый двумя матросами, сошел Черчилль. Пошатнулся, еле удержался на ногах и стал громко икать. После того, как его приковали, все наконец-то поняли в чем дело. От него несло перегаром, и он едва ворочал языком, глотая слова и обороты.

— Напился, как верблюд перед уходом каравана, — пролепетал Черчилль. — Весь день, всю ночь. Переговорить мне его удалось, но перепить — вряд ли. Многое разузнал об этих финнах. Они меньше других пострадали во время Опустошения, а затем заполнили всю Европу, подобно древним викингам. Смешались с остатками скандинавов, поляков и прибалтов. Сейчас они удерживают северо-запад России, восток Англии, почти весь север Франции, побережье Испании и Северной Африки, Сицилию, Южную Африку, Исландию, Гренландию, Лабрадор и Северную Каролину. Бог знает, что еще, так как они выслали несколько экспедиций в Индию и Китай…

— Все это очень интересно, но расскажешь как-нибудь позже, — перебил его Стейнберг. — Лучше выкладывай, о чем договорился с капитаном. Заключили сделку?

— Он очень хитрый парень и ужасно подозрительный. Убедить его было чертовски трудно.

— Что с тобою? — спросила Робин.

Черчилль попросил ее на Ди-Си не беспокоиться, скоро они все будут на свободе. Затем снова переключился на родной язык.

— Вы пробовали объяснить действие антигравитационных генераторов и двигателей человеку, который даже не ведает о том, что есть такие штучки, как молекулы или электроны? Между прочим, мне пришлось прочесть целую лекцию по основам теории атома и…

Его голос ослабел, голова упала на грудь. Он спал. В отчаянии женщина трясла его, пока он не переборол дурман.

— А, это ты, Робин, — пробормотал он. — Робин, тебе ужасно не понравится моя затея. Ты возненавидишь меня. — Он снова заснул. Все попытки разбудить его на этот раз оказались тщетными.

— Жаль, что у меня нет возможности самой снять этот пояс, — пожаловалась Мэри Кэйси. — Он так мне натер кожу, что я едва хожу. И он очень негигиеничен. В нем есть два небольших отверстия, но мне приходится наливать туда воду, чтобы смыть грязь.

— Сочувствую, — нетерпеливо произнес Питер, — но не это меня сейчас беспокоит.

Мэри взглянула на него.

— О нет, только не это!

Рога его перестали свободно болтаться и стояли ровно и упруго.

— Питер, — сказала она, пытаясь сохранить спокойствие. — Пожалуйста, не надо. Ты не имеешь права. Ты погубишь меня.

— Нет, не погублю, — ответил он, едва сдерживая рыдания — то ли от владевшего им желания, то ли от мук, которые ему приносила невозможность владеть самим собой. Точную причину Мэри определить не смогла.

— Я буду нежен, насколько это возможно. Обещаю, что для тебя это будет совсем немного.

— Даже один раз — слишком много! — возразила она. — Нас не повенчал жрец. Это грех.

— Какой же грех, если ты сделаешь это не по своей воле, — прохрипел он. — У тебя нет выбора. Поверь мне, нет выбора!

— Я не хочу этого! Не хочу! Не хочу!

Она продолжала протестовать, но Стэгг не обращал внимания. Он был слишком занят, сосредоточившись на открывании пояса. Это оказалось проблемой, разрешить которую мог только ключ или напильник. Поскольку ни того, ни другого под рукой не было, казалось, все его старания окажутся тщетными. Но напор гормонов был столь велик, что он уже не мог рассуждать трезво.

Пояс состоял из трех частей. Две, облегавшие талию, были из листовой стали. На спине они соединялись петлями. Одеть эти створки можно было открытыми, а затем защелкнуть замок впереди. Третья часть пояса состояла из множества небольших звеньев, как у кольчуги, и пристегивалась к поясу вторым замком. Благодаря такому устройству третья часть предоставляла телу определенную степень свободы. Как и бандаж вокруг талии, она была изнутри подбита толстой тканью, чтобы предотвратить натирание кожи и порезы. Однако, в целом, приспособление неизбежно было весьма тесным, иначе носящая его, могла бы выскользнуть, либо стащить его силой, всего лишь немного поцарапав поверхность кожи.

Пояс был очень тесен, и Мэри жаловалась на затрудненность дыхания.

Стэггу удалось просунуть руку под переднюю часть пояса.

На ее протесты и стоны он не отвечал и пытался, двигая туда и сюда две части пояса, перегнуть их до такой степени, чтобы оторвать замок.

— О боже! — рыдала Мэри. — Не надо! Не надо! Ты раздавишь мне внутренности! Ты убьешь меня. Не надо, не надо!

Неожиданно он отпустил ее. Казалось, на мгновенье ему удалось овладеть собой. Он тяжело дышал.

— Мэри прости меня, прости. Я не ведаю, что творю. Наверное, мне нужно бежать, куда глаза глядят, пока эта штука во мне не повернет меня и не заставит снова тебя искать.

— Но тогда мы, может быть, уже больше никогда не найдем друг друга, — она старалась говорить как можно спокойнее. — Мне будет недоставать тебя, Питер. Ты мне очень нравишься, пока не испытываешь действия рогов. Только не нужно кривить душой. Даже если ты одолеешь себя сегодня, завтра все начнется сначала.

— Лучше я уйду сейчас, пока владею собой. Вот положение! Оставить тебя здесь умирать в одиночестве или остаться, но тогда ты все равно погибнешь.

— У тебя нет другого выхода, — сказала Мэри.

— Ну, видишь ли, есть еще… — начал он медленно и нерешительно. — Этот пояс совершенно не мешает мне получить то, что я хочу. Существуют другие способы…

Она побледнела и закричала:

— Нет! Нет!

Он повернулся и со всех ног побежал по тропе.

Но через некоторое время в голове его мелькнула мысль о том, что она может пойти этой же дорогой, и они снова встретятся. Питер сошел с тропинки и углубился в лес. Лес здесь не был густым, скорее это была пустошь, медленно возрождающаяся после катастрофы. Почву никто не засевал и не орошал, как это делали на территории Ди-Си. Деревьев было сравнительно немного. Растительность, в основном, состояла из кустарников и сорняков, да и тех было не густо. Тем не менее, там, где, влага была доступна круглый год, лес рос погуще. Стэгг убежал не очень далеко, когда дорогу преградил небольшой ручеек. Он лег прямо в него, надеясь, что струи холодной воды остудят огонь, пылавший в нижней части его туловища, но вода в ручье оказалась теплой.

Он поднялся, пересек ручей и побежал снова. Внезапно, обогнув одно из деревьев, Питер оказался лицом к лицу с медведем.

С ночи побега из Хай Квин он все время остерегался встречи с таким зверем.

Ему было известно, что в этой местности медведи сравнительно многочисленны, так как жители Пантс-Эльфа имели обыкновение оставлять связанных пленников и взбунтовавшихся женщин на съедение священным медведям.

Медведь оказался крупным темным самцом. Неизвестно, был ли он голоден. Возможно, неожиданное появление человека, напугало его не меньше. Будь у зверя возможность, он наверняка бы отступил, но Стэгг возник настолько внезапно, что тот, должно быть, принял это за нападение. А раз уж на тебя напали, то лучше всего атаковать самому.

По привычке, выработанной своим опытом с беспомощными человеческими жертвами, зверь поднялся на задние лапы и занес необъятную переднюю лапу над головой Питера. Попади он по черепу, тот раскололся бы, как сброшенная на пол мозаика.

Но удар не достиг цели, хотя лапа и прошла настолько близко к голове, что когти слегка скользнули по коже. Стэгг повалился наземь — частично от удара, частично от инерции, нарушившей равновесие тела.

Медведь опустился на все четыре лапы и двинулся на человека. Питер вскочил, выхватил меч и с криком бросился на медведя. Зверь, не обращая внимания на крик, снова поднялся на дыбы. Стэгг взмахнул мечом, и край его лезвия полоснул по протянутой лапе.

Медведь взревел от боли, но перестал теснить своего противника. Стэгг замахнулся вновь, но на этот раз лапа с такой силой обрушилась на лезвие, что меч выскользнул из рук и полетел в траву.

Питер прыгнул вслед, нагнулся, чтобы поднять клинок и оказался погребенным под огромной тушей. Голова его была прижата к земле и, казалось, все тело расплющено гигантским утюгом.

Наступило короткое мгновенье, когда даже медведь оказался в некотором замешательстве и слегка приподнялся, чтобы перевести дух. Стэгг оказался прижатым только задней четвертью туши. Он воспользовался этим и, приподнявшись, выскользнул из-под зверя, но не успел сделать и двух шагов, как медведь снова встал на задние лапы и облапил его передними.

Питеру вспомнилось: когда-то он читал, что медведи не душат своей жертвы до смерти. В данный момент он подумал, что ему повстречалось животное, ничего не ведавшее о том, что пишут о нем естествоиспытатели. Зверь продолжал удерживать его и одновременно пытался разодрать ему грудь.

Но это не удалось, так как Стэгг вырвался из объятий. Имей он время оценить гераклов подвиг, позволивший ему раздвинуть могучие объятия, то понял бы, что эту сверхъестественную силу ему придали все те же рога.

Питер отпрыгнул в сторону и снова повернулся лицом к своему противнику. Он понимал, что как бы быстро он не бежал прочь, зверь слишком близко от него. На отрезке в пятьдесят метров он сможет обогнать даже олимпийского чемпиона в спринте.

Медведь снова бросился на него. Стэгг сделал единственное, до чего был в состоянии додуматься: изо всей силы ударил животное кулаком по черному носу.

Человеческая челюсть сломалась бы от этого удара. Медведь с шумом выдохнул воздух и оторопел. Кровь бежала из его ноздрей, глаза налились яростью.

Стэгг не стал восхищаться своей работой. Он метнулся к клинку и попытался его поднять, но правая рука не повиновалась и висела безжизненно, парализованная ударом косматой лапы. Тогда он перехватил его левой рукой и обернулся. На счастье, вовремя. Медведь пришел в себя настолько, что сделал еще один бросок в сторону человека, хотя скорость его уже была не та, что в начале схватки.

Стэгг хладнокровно поднял меч и в тот момент, когда зверь оказался рядом, нанес сокрушительный удар по короткой могучей шее.

Последнее, что он видел, было лезвие, глубоко вошедшее в черный мех, и алая струя, ударившая из раны.

Когда Питер пришел в себя, то обнаружил, что все его тело мучительно болит, рядом с ним лежит мертвый медведь, а над ним плачет Мэри.

Затем боль стала невыносимой, и он потерял сознание.

Когда он снова пришел в чувство, голова его покоилась на ее коленях и в открытый рот текла вода из фляги. Голова все еще мерзко болела и, пытаясь выяснить причину такой боли, он обнаружил на голове повязку.

Вся правая ветвь его рогов отсутствовала начисто.

— Должно быть, это медведь сорвал, — объяснила Мэри. — Я издали услыхала шум схватки. Слышала, как ревел медведь и как кричал ты. Я старалась бежать как можно быстрее, хотя и была напугана.

— Если бы не ты, — прошептал Питер, — я бы умер.

— Наверное, — промолвила она, как нечто само собой разумеющееся. — Ты жутко истекал кровью из раны на голове, у основании сорванного рога. Я оторвала часть своей юбки и остановила кровотечение.

Горячие слезы упали на лицо Стэгга.

— Теперь, когда все позади, — сказал он, — можешь плакать, сколько захочешь. Но я рад, что ты так смела. Я бы не посмел тебя упрекнуть, даже если бы ты убежала отсюда.

— Я бы не смогла убежать, — продолжала всхлипывать Мэри, — Я… Я, кажется, люблю тебя. Разумеется, и любого другого не бросила бы умирать в одиночку. Кроме того, я испугалась, что останусь одна.

— Я не ослышался? — спросил Питер. — Не понимаю, как такая девушка может любить подобное чудовище. Но если от этого тебе лучше, а не хуже, то, признаюсь, я тебя люблю тоже — даже если раньше это проявлялось несколько иначе.

Он притронулся к поврежденной части основания рогов и поморщился.

— Может быть… от этого мое влечение наполовину уменьшится?

— Не знаю. Хорошо было бы. Только… мне кажется, если у тебя совсем удалить рога, ты умрешь от потрясения.

— Мне тоже так кажется. А может быть, жрица солгала. Возможно, смерть наступит при полном удалении рогов. Ведь пока что у меня еще остались костное основание и один рог, который действует.

— Лучше бы ты перестал думать об этом, — посоветовала она. — Как ты считаешь, тебе можно есть? Я приготовила немного медвежатины.

— Слушай, это от меня такой запах? — спросил он, потянув воздух ноздрями. Затем увидел мертвую тушу медведя. — Сколько времени я был без сознания?

— Весь день, всю ночь и часть утра. А о дыме можешь не беспокоиться. Я знаю, как надо разводить небольшой костер без дыма.

— Кажется, я поправлюсь быстро. У рогов очень сильная заживляющая способность. Я даже не удивлюсь, если отрастет оторванный рог.

— Буду молиться, чтобы этого не произошло, — сказала она и сняла с деревянного вертела два куска медвежатины. В одно мгновенье он проглотил и их, и полбуханки хлеба.

— Мне, похоже, становится лучше, — признался Питер. — Я вдруг стал таким голодным, что мог бы проглотить всего медведя.

Эти слова, сейчас произнесенные со смехом, он вспомнил через два дня, ибо к тому времени он на самом деле съел медведя. От медвежьей туши ничего не осталось, кроме шкуры, костей и внутренностей. Даже мозги были поджарены и съедены.

Он был готов двинуться в путь. Мэри сняла повязку с раны, обнажив чистый заживший шрам точно над костным основанием рогов.

— По крайней мере, рог не собирается отрастать, — заметил Стэгг, и глядя в сторону девушки, добавил. — Мы там же, где и раньше, когда я решил от тебя убежать. Я снова начинаю ощущать то же самое влечение.

— Это означает, что нам снова придется расстаться? — по тону ее голоса трудно было разобрать, хочет ли она, чтобы он ушел, или нет.

— Я о многом передумал, пока выздоравливал, — сказал Питер. — Первое, о чем я думал, это то, что когда пантс-эльфы вели нас в Хай Квин, я чувствовал ощутимое уменьшение влечения. Причиной тому, кажется, было недоедание. Предлагаю не разлучаться, а перейти на жесткую диету. Я буду есть ровно столько, сколько нужно для того, чтобы идти дальше, но недостаточно, чтобы возбуждать это… это желание. Будет трудно, но у меня хватит сил терпеть.

— Просто замечательно, — воскликнула Мэри, затем покраснела и нерешительно произнесла. — Мы должны еще кое-что сделать. Я должна избавиться от этого пояса… Нет, нет, вовсе не для того, о чем ты, может быть, думаешь. Он меня сводит с ума. Все время так натирает кожу и впивается в тело, что я едва дышу.

— Как только мы доберемся до территории Ди-Си и найдем какую-нибудь ферму, — сказал он, — я украду напильник. Тогда мы и освободимся от этой дьявольской выдумки.

— Ладно, только не вздумай превратно истолковать мои побуждения, — предупредила Мэри.

Он поднял мешок, и они пустились в путь. Пояс существенно мешал их попытке увеличить скорость. К тому же нужно было проявлять осторожность, приходилось прислушиваться к каждому необычному звуку. В равной степени они могли нарваться как на неизбежную погоню из Хай Квин, так и на разведчиков из ненавистной им Ди-Си.

Перейдя Шаванганские Горы, они увидели на одной из лесных прогалин тех, кто вышел вслед за ними из Хай Квин отомстить за смерть своих друзей. Пантс-Эльфы, видимо, настолько увлеклись погоней, что были захвачены врасплох засадой Ди-Си. Теперь некоторые из них еще висели, привязанные к стволам деревьев до того, как им перерезали горло, кости же других валялись внизу, у корней. То, что не успели съесть медведи, довершили лисицы, а что проглядели они, теперь растаскивали вороны.

— Следует быть поосторожнее, — сказал Питер. — Вряд ли Ди-Си прекратили поиски.

В его голосе уже не было прежней силы. Рог безвольно болтался при каждом движении головы, он изрядно похудел, под глазами появились черные круги. Когда они садились перекусить, он быстро расправлялся со своей скудной долей, а затем жадно взирал на порцию Мэри. Иногда даже оставлял ее одну во время еды, а сам где-нибудь прятался, чтобы не видеть, как она ест.

Хуже всего было то, что он никак не мог позабыть о еде, даже во сне. Ему снились столы, гнущиеся под тяжестью изысканных яств и множества кувшинов, наполненных холодным темным пивом. А если его не мучали видения пищи, то снова снились девушки, снился Великий Путь. И хотя влечение значительно уменьшилось вследствие скудного питания, оно все еще было сильнее, чем у большинства мужчин. Бывали времена, когда после того, как засыпала Мэри, ему приходилось бежать в лес и там сбрасывать избыток вожделения. После этого ему было до глубины души стыдно, но это было лучше, чем овладеть девушкой силой.

Он до сих пор не осмеливался поцеловать Мэри. Она, казалось, понимала его состояние, поскольку тоже не делала попыток. И больше не повторяла, что любит. Наверное, думал он, она меня и раньше не любила, просто сильно расчувствовалась, когда увидела, что остался жив. Слова ее, скорее всего, выражали радость облегчения.

После встречи с останками пантс-эльфов они сошли с тропы и двигались прямо через перелески. Продвижение замедлилось, но они себя чувствовали в большей безопасности.

Так вышли к берегам Гудзона. В этот вечер Питер взломал сарай и нашел напильник. Ему пришлось придушить сторожевого пса прежде, чем тот гавкнул более двух раз. После этого они вернулись в лес, где Стэгг более четырех часов возился с поясом. Сталь была твердая, напильник — не очень подходящим орудием для такой работы, и к тому же ему приходилось быть очень осторожным, чтобы не поранить Мэри. Освободив ее от пояса, он дал ей мазь, найденную в том же сарае, и она ушла за кусты, чтобы смазать раны и потертости. Он только пожал плечами, глядя на такую неуместную скромность. Ведь они уже много раз видели друг друга без одежды. Правда, тогда, разумеется, это от нее не зависело.

Когда девушка вернулась, они двинулись вдоль берега, пока не наткнулись на привязанную к деревянному настилу лодку. Отвязали ее и на веслах переправились на другую сторону реки, после чего пустили лодку вниз по течению, и возобновили свой путь на восток. Они шли две ночи, прячась и отсыпаясь днем. На одной из ферм неподалеку от Пьюкипси Питер украл немного еды и, вернувшись в лес к Мэри, за один присест съел в три раза больше того, что мог себе позволить. Девушка встревожилась, но он попытался успокоить ее, сказав, что должен был плотно поесть, так как почувствовал, что клетки его тела начали пожирать друг друга.

Съев половину принесенного и выпив целую бутылку вина, он на некоторое время успокоился. Затем обратился к Мэри:

— Прости меня, но я не в силах терпеть более. Я вынужден вернуться на ферму.

— Зачем? — спросила она встревожившись.

— Потому, что мужчин там нет, ушли, наверное, в город, и остались три женщины, причем две из них — привлекательные девушки. Мэри, ты можешь меня понять?

— Нет! — сказала Мэри. — Не могу. Но даже если б могла, все равно была бы против, потому что ты не понимаешь, какой опасности подвергаешь нас, возвращаясь на ферму. Когда вернутся мужчины, эти несчастные обо всем им расскажут, и жрицы в Вассаре будут уведомлены, что ты где-то здесь неподалеку. Можешь не сомневаться — нас выследят и поймают.

— Да, ты права, я понимаю. Но больше я уже не в силах терпеть. Слишком много съел. Или эти две женщины, или ты.

Мэри вскочила. У нее был такой вид, будто она собирается сделать что-то, что очень ей не нравится, но сделать это было необходимо.

— Если ты отвернешься на мгновение, — произнесла она с дрожью в голосе, — мне кажется, я смогу облегчить твое положение.

— Мэри, в самом деле? — восторженно вскрикнул Стэгг. — Ты сама не представляешь, что это для меня значит!

Он отвернулся и, несмотря на почти непереносимое страстное нетерпение, вынужден был улыбнуться. Насколько это в ее духе, проявлять подобную благопристойность, раздеваясь самой перед тем, как лечь с ним!

— Я могу повернуться? — спросил он, услышав какое-то движение у себя за спиной.

— Еще нет. Я еще не готова.

Он услышал, как она к нему приближается.

— Ну? Все в порядке? Уже можно? — в нем нарастало нетерпение.

— Еще нет, — ответила она и встала позади него.

— Я больше уже не в состоянии ждать, как ты…

Что-то тяжелое обрушилось на его затылок, и он лишился чувств.

Когда он очнулся, то обнаружил, что лежит на боку со связанными за спиной руками и перетянутыми возле лодыжек ногами. Для этого ей пришлось перерезать надвое тонкую веревку, которую он бросил в мешок перед бегством из Хай Квин. Рядом лежал крупный обломок, сваливший его.

Увидев, что он открыл глаза, она сказала:

— Прости меня, Питер, но я вынуждена была так поступить. Если бы ты навел Ди-Си на наш след, мы бы уже не могли скрыться.

— У меня в мешке две бутылки виски, — сказал Стэгг. — Обопри меня о ствол дерева и приложи бутылку к губам. Я хочу выпить весь литр. Первое, мне нужно хоть как-то убить боль в голове. Второе, если я не напьюсь до бесчувствия, то сойду с ума от безысходности. Третье, я постараюсь забыть, какой бессердечной сукой ты оказалась!

Она молча повиновалась.

— Прости меня, Питер.

— Убирайся к чертям! Зачем только я связался с такой, как ты? Неужели я не мог убежать с настоящей женщиной? Спаивай меня, спаивай!

Два часа длилась эта странная попойка. К концу он совсем притих, устремив перед собой неподвижный взор. Затем застонал и уснул.

Утром сразу же почувствовал, что развязан. На похмелье не жаловался и вообще ни о чем не говорил с Мэри. Молча смотрел, как она поставила перед ним его порцию. После завтрака, в течение которого он выпил очень много воды, они молча отправились на восток.

Был уже почти полдень, когда Мэри заговорила.

— Лес становится все реже, появились скалы. За последние два часа не видно ни одной фермы. Мы в пустоши между Ди-Си и Кэйсилендом. Здесь надо быть острожнее вдвойне, так как легко нарваться на вооруженный отряд с любой стороны.

— А что плохого, если мы повстречаемся с твоими соплеменниками? — спросил Питер. — Именно они нам и нужны, не так ли?

— Они сначала нас пристрелят, а только после этого начнут разбираться, кто мы, — объяснила Мэри, явно нервничая.

— Ну и что? — резко бросил он. — Мы ведь можем покричать им с безопасного расстояния. Скажи мне, Мэри, ты уверена, что со мной не будут обращаться, как с пленником из Ди-Си? Эти рога могут им не понравиться.

— Я расскажу им, как ты спасал мне жизнь. И что ты не по своей воле стал Героем — Солнце. Разумеется…

— Что разумеется?

— Тебе придется вытерпеть операцию. Не знаю, есть ли в моей стране достаточно искусные медики, чтобы удалить твой рог, не убив тебя при этом, но придется рискнуть. А не то тебя запрут. И ты сойдешь с ума. Разгуливать на свободе с этой штуковиной на голове тебе никто не позволит. И, естественно, я и не подумаю выйти за тебя замуж, пока у тебя будет этот рог. Кроме того, тебе следует сначала креститься. Я ни за что не выйду замуж за язычника. Не смогу, даже если бы захотела. Язычников мы убиваем.

Стэгг не знал, то ли рычать от ярости, то ли плакать от досады, то ли заливаться хохотом. Опыт подсказал ему, что лучше всего вообще не показывать свои чувства. Поэтому он спокойно произнес:

— Я что-то не припоминаю, чтобы просил тебя выходить за меня замуж…

— О, а тебе и не нужно просить, — ответила она. — Достаточно того, что мы провели хотя бы одну ночь вместе без свидетелей. В моей стране это означает, что мужчина и женщина обязаны пожениться. Зачастую это единственный способ объявить о своей помолвке.

— Но ты же не совершила ничего такого, что оправдывало бы вынужденный брак. Ты все еще девственница. Во всяком случае, насколько мне известно.

— Ну, а как же! Только это не имеет никакого значения. Считается само собой разумеющимся, что мужчина и женщина, проведя ночь вместе, обязательно уступят зову плоти, сколь бы ни была у них сильная воля. Если только они не святые. Но святые никогда не допустят, чтобы возникло такое положение.

— С какой же это стати-разстати ты изо всех сил старалась мне показать, какая ты паинька? — громко сказал он. — Раз уж попалась, так чего же мешкать?

— Потому что я воспитана так, а не иначе. Потому что, — добавила она самодовольно, — не имеет никакого значения, что люди думают. Главное, что видит Мать. Вот что засчитывается.

— Временами ты такая ханжа, что я с удовольствием свернул бы твою прелестную шейку! Я здесь исхожу от изнеможения, такого, что тебе век не знать, а ты все это время могла бы облегчить мои страдания, нисколько не запятнав свою репутацию — да заодно и провести время так, как мало кому из женщин удавалось!

— Не надо сердиться, — попросила Мэри. — Все гораздо сложнее. Если бы такое случилось у меня на родине, нас бы убили еще до свадьбы. Для меня это было бы большим грехом. Кроме того, разве ты сейчас нормален? У тебя этот рог. А это уже особый случай. Я уверена, что понадобится очень умудренный жрец, чтобы разобраться во всех этих сложностях.

Стэгг затрясся от гнева.

— Мы ведь еще не в Кэйсиленде, — только и сказал он.

День клонился к вечеру. Стэгг съел гораздо больше, чем мог себе позволить. Мэри ничего не сказала об этом, только стала внимательно следить за ним. Она отступала каждый раз, когда он подходил к ней близко. Они упаковались и тронулись в путь. Воздействие еды на самочувствие Питера стало очевидным. Верхняя, мясистая часть рога стала набухать и распрямляться. Глаза блестели, он шел вприпрыжку, кряхтя от едва сдерживаемого самодовольства.

Мэри стала потихоньку отставать. Его настолько захватила волна нарастающего желания, что он этого не замечал. Отстав метров на двадцать девушка юркнула в кусты. Он прошел еще метров двадцать и только тогда, обернувшись, увидел, что она исчезла. Стэгг взревел и бросился в заросли, потеряв всякую осторожность и громко выкрикивая ее имя.

Он отыскал ее след по примятой траве, прошел по нему к руслу небольшого, почти высохшего ручья, и вошел в дубовый подлесок. Подлесок быстро кончился. Питер очутился на обширной поляне.

Прямо в лицо ему целилась более, чем дюжина, широких мечей, за поднятыми вверх остриями которых он увидел хмурые лица кэйсилендеров.

Из-за их сомкнутых спин выглядывала девушка лет двадцати.

Девушка-талисман была одета точно так же, как Мэри, когда он впервые увидел ее в клетке. Мужчины были в форме чемпионов Кэйсиленда по бейсболу. Неуместным предметом их одежды были лишь треугольные адмиральские шляпы с плюмажами вместо кепи с длинными заостренными козырьками.

Чуть поодаль стояли олени: девятнадцать для основных и запасных игроков, один для девушки-талисмана и четыре, груженные едой и снаряжением.

Капитан команды Майти, носивший титул “Могучий”, как и все остальные капитаны команд Кэйси, был высок и мускулист, с узким длинным лицом, одна щека его вздувалась от комка табака. Увидев Стэгга, он издал дикий смех.

— Привет, Рогатый! Ты надеялся найти мягкую юную плоть? Вместо этого тебя ждет закаленное острое лезвие! Ты разочарован, зверь? Не стоит. Мы позволим тебе побыть в объятиях женщины, только вот руки ее будут худыми и костлявыми, грудь сморщенной и отвислой, а дыхание будет пахнуть свежей могилой.

— К чему такая торжественность, Майти? — хрипло закричал один из мужчин. — Повесим его, и ладно. Нас ждет игра в Пьюкипси.

Теперь Питер понял, что они здесь делают. Это был не военный отряд, а бейсбольный клуб, приглашенный на соревнования в Ди-Си. Только в таком случае им гарантирована безопасность при переходе на территорию Ди-Си от засад, которые могут им повстречаться.

С другой стороны, такая гарантия означала, что ими дано обещание не причинять вреда кому-либо из Ди-Си, кого они повстречают в этих малонаселенных местах.

— Нечего говорить о веревке, — сказал Стэгг, обращаясь к Майти. — По правилам вы не имеете права причинить вред Ди-Си, если он только сам на вас не напал.

— Что верно, то верно, — согласился глава Кэйси. — Но тебе не повезло. Мы наслышались от своих шпионов, что ты не уроженец Ди-Си и, следовательно, наше обещание тебя не касается.

— Зачем же тогда меня вешать, — спросил Питер, — если я не Ди-Си? Я же вам не враг? Скажите, вы не видели женщину, бежавшую впереди меня? Ее зовут Мэри Кэйси. Она скажет, что вы должны обращаться со мной, как с другом.

— Рассказывай, — вмешался тот, кто предлагал повесить пленника. — Ты один из этих одержимых дьяволом рогатых! Нам этого вполне достаточно.

— Помолчи, Лонзо, — сказал Майти. — Здесь я командую.

Он обратился к Стэггу.

— Жаль, что я не перерезал тебе глотку до того, как ты смог открыть рот. Тогда у меня не было бы сомнений. Но мне хочется услышать от тебя больше об этой Мэри Кэйси. — Неожиданно он спросил. — А какое у нее полное имя?

— Мэри из Маленького Рая Кэйси! — выпалил Питер.

— Да, так зовут мою двоюродную сестру. Только мне кажется, что это само по себе еще ничего не доказывает. Ее таскали вместе с тобой по всему Великому Пути. У нас хорошая сеть осведомителей, и нам известно, что вы исчезли после налета этих мужеложцев на Вассар. Но тамошние ведьмы подобрали другого Рогатого Короля, а затем разослали вооруженные дозоры искать вас.

— Мэри где-то поблизости, в этом лесу, — сказал Стэгг. — Разыщите ее, и она подтвердит, что я помогал ей вернуться на родину.

— А что же вы это делали порознь? — подозрительно спросил Майти. — Почему это ты так бежал?

Он молчал.

— Я вот, что скажу, — произнес брат Мэри. — Одного взгляда на тебя достаточно, чтоб любой мог сказать, почему это ты ее преследовал. Вот что я скажу тебе, Рогатый Король. — Я намерен проявить к тебе снисхождение. Если бы мы не спешили, то я бы сначала поджарил тебя на медленном огне, потом вырвал бы глаза и заткнул ими твою же глотку. Но у нас впереди игра, мы не можем тратить время, поэтому смерть твоя будет быстрой. Свяжите ему руки, ребята, и вздерните.

Через ветку дуба перебросили веревку и накинули петлю пленнику на шею. Двое игроков схватили его за руки, третий приготовился вязать. Стэгг не сопротивлялся, хотя мог бы легко всех расшвырять.

— Погодите! Я вызываю вас на игру по правилам “Один против пяти” и призываю бога быть в том свидетелем!

— Что? — не веря своим ушам произнес Майти. — Ради Колумба, мы и так опаздываем. С чего бы это нам принимать вызов? Нам неизвестно, ровня ли ты нам. Мы все “дирада”, видишь ли, и вызов человека низкого происхождения для нас неприемлем. По сути, ты что, не понимаешь этого? Просто немыслимо!

— Вы зря меня унижаете. Вы разве не слышали, что Героев — Солнце выбирают только из аристократов?

— Верно, — согласился Майти и почесал затылок. — Что ж, ничего не поделаешь. Отпустите его, ребята. Думаю, игра не затянется.

У него в голове не могла даже мимолетно проскочить мысль о том, чтобы не обратить внимание на вызов и повесить Питера, ибо у него имелся свой кодекс чести и нарушать его было немыслимо. Тем более, когда Стэгг призвал в свидетели его божество.

Начинавшая игру первая пятерка игроков Кэйси сняла свои адмиральские шляпы и одела кепи с продолговатыми козырьками. Распаковав снаряжение из мешков, что висели по бокам оленей, они стали размечать ромб на ближнем лугу. Для этого они сыпали какой-то тяжелый белый порошок из кожаной сумки, обозначив им трассы от базы к базе и от каждой базы к площадке подающего. Они нарисовали маленький квадрат возле каждой базы, согласно правилам “Один против пяти”. Стэггу разрешалось в процессе игры отбивать, находясь в любой из баз. Несколько больший квадрат они начертили для подающего.

— Не возражаешь, если судьей будет наша девушка? — спросил Майти. — Она поклянется перед Отцом, Матерью и Сыном, что не будет нам подсуживать. Если же сплутует, пусть поразит ее молния. Хуже того, пусть останется бесплодной.

— У меня нет другого выбора, — согласился Питер, примеряясь к обитой медью бите, которую ему дали. — Я готов.

Сейчас у него прошло влечение к женщинам, его заменило страстное желание пролить кровь этих людей.

Девушка, в хорошо защищенной форме и в маске из стальной сетки на голове, вразвалку направилась к своему месту позади защищающего первую базу.

— Мяч в игру!

Стэгг приготовился к приему подачи. Майти находился всего лишь в тридцати девяти метрах от него, держа в руке тяжелый кожаный мяч с четырьмя острыми стальными шипами. Он посмотрел в сторону противника, затем размахнулся и бросил.

Мяч, как ядро, летел прямо в голову Питера. Приближался столь быстро и точно, что вряд ли человек с нормальными рефлексами мог бы уклониться от него. Стэгг, однако, успел присесть. Мяч просвистел на дюйм выше его головы.

— Первый мяч! — высоким чистым голосом объявила девушка.

Защитник даже не пытался его поймать. В этом варианте игры его главной обязанностью было бегать за мячом и возвращать его подающему. Разумеется, он также охранял “дом” и попытался бы поймать мяч в свою огромную ловушку, если бы их соперник предпринял попытку в него проскочить.

Майти Кэйси размахнулся снова и пустил мяч, целясь на этот раз чуть ниже груди.

Питер взмахнул битой, но вместо ожидаемого резкого звука попадания биты по мячу услышал глухой стук. Мяч отскочил влево и выкатился за пределы ромба, оказавшись за штрафной линией, откуда им уже нельзя было играть.

— Первый промах!

Защитник вернул мяч подающему. На сей раз Майти Кэйси сделал ложный выпад, а затем метнул его одним неуловимым движением.

Эта подача застала Питера почти врасплох. Отклониться он уже не успевал, у него лишь хватило времени прикрыться битой. Мяч угодил в ее плоскую сторону и на мгновенье как бы прилип к ней, смяв медь обшивки своих шипов.

Стэгг рванулся к первой базе, прижав к себе биту, так как правила разрешали это, если мяч прилипал к ней. Майти Кэйси побежал вслед за ним, надеясь, что по дороге мяч свалится с биты. В противном случае, если бы Стэгг добежал до первой базы, продолжая им владеть, то становился подающим, а Майти — отбивающим.

Мяч свалился с биты на полпути к первой базе. Вот он швырнул свое тело головой вперед и по траве юзом проскользнул в первую базу. Бита, которую он держал перед собой на вытянутой руке, ударила первого базового защитника в голень, повалив его с ног.

Что-то сильно ударило Стэгга в плечо. Он взвыл от боли, ощутив, как шип вонзился ему в тело, но подпрыгнул, развернулся в воздухе и схватил мяч, не обращая внимания на теплую струю, полившуюся из раны, откуда он вытащил шип.

Теперь, по правилам, выдержав удар мяча и сохранив достаточно сил, он мог бросить его либо в подающего, либо в первого базового.

Первый базовый сделал попытку бежать, но его нога была слишком сильно повреждена битой. Поэтому он вынул собственную биту из футляра, висевшего за спиной, и изготовился отбить мяч, если Стэгг бросит в него.

Первый базовый с искаженным от боли в ноге лицом встретил бросок.

Раздался глухой звук. Защитник покачнулся несколько раз, затем рухнул на землю. Шип вонзился ему в горло.

Теперь у Питера появилось две возможности: либо остаться в безопасности в первой базе, или попытаться прорваться ко второй. Он решил бежать. Так же, как и при перебежке в первую, он сделал перед самой базой бросок вперед, пытаясь проскользнуть в нее. Второй базовый защитник, в отличие от первого, посторонился. Перед падением Питер разогнался настолько сильно, что по инерции проехал юзом базу, но сразу же перевернулся и вкатился в нее.

В это время раздался хлопок — это второй базовый поймал мяч в ловушку.

Теоретически Стэгг был в безопасности, находясь во второй базе. Но он не расслабился, видя ярость на лице второго базового, вскочил на ноги и изготовился ударить защитника по голове, если тот настолько забудет правила, что посмеет попытаться “запятнать” своего соперника прямо в базе.

Второй базовый, увидев занесенную для удара биту, выронил мяч на землю. Кровь капала с его пальцев в тех местах, где их рассекли шипы при поспешной выемке мяча из ловушки.

Был объявлен перерыв. Над телом первого базового защитника произнесли слова прощания, после чего тело накрыли одеялом.

Питер попросил еду и воду, чувствуя, что начинает слабеть от голода. Он имел на это право, так как тайм-аут брал противник.

Как только он закончил есть, раздался выкрик девушки:

— Мяч в игру!

Теперь Стэгг, находясь в крохотном квадрате возле второй базы, снова стал отбивающим. Майти размахнулся и метнул мяч. Питер отбил его влево от себя, но мяч остался внутри ромба, не долетев до штрафной линии. Он рванулся к третьей базе, но на этот раз игрок, заменивший погибшего первого базового, бросился за мячом тотчас же, стоило тому коснуться земли. Стэгг на миг остановился, не зная, то ли бежать к третьей базе, то ли вернуться во вторую.

Первый базовый неуловимым движением перебросил мяч Майти, который теперь, выгнув спину дугой, поджидал противника почти на линии между второй и третьей базами, находясь практически у него на пути. Продолжи Питер перебежку, его спина была бы не защищена. Он развернулся на ходу, босые ноги скользнули по траве, и он упал на спину.

Вот и конец, пронеслось в объятом ужасом сознании. Майти стоял совсем рядом и уже распрямился, чтобы бросить мяч в распростертое тело.

Но Стэгг не выпустил биту из рук. В отчаянии он поднял ее перед собой. Мяч звонко ударился о биту, выбил ее из рук и, подпрыгивая, остановился в метре от него.

Питер торжествующе взревел, вскочил на ноги, поднял биту и, не сходя с места, стал угрожающе ею размахивать. Поскольку он ни разу не был “запятнан” во время перебежки, то не имел права подобрать мяч и бросить его в кого-либо из противников. Не мог он и сойти с белой полосы-трассы, чтобы помешать кому-либо из противников подобрать мяч. Но, поскольку тот лежал на земле совсем близко, он мог, не сходя с места, бить битой игроков, пытающихся завладеть мячом.

Над поляной раздался звонкий девичий голос, начавший отсчет до десяти. У игроков Кэйси было десять секунд, чтобы принять решение — либо попытаться овладеть мячом, либо пропустить его без помех в третью базу.

— Десять! — объявила девушка, и Майти повернул назад, решив не связываться с битой, которой размахивал чужак.

Он снова подал мяч. Питер замахнулся, но не попал. Майти улыбнулся и метнул мяч, целясь в голову отбивающегося. Тот занес биту, но снова промахнулся. Однако мяч не коснулся Стэгга.

Капитан Кэйси по-волчьи оскалил зубы. Теперь, по правилам, раз уж Стэгг замахнулся битой, но не попал по мячу, то должен был отшвырнуть биту в сторону и стоять неподвижно, пока Майти не сделает попытку “запятнать” его пусть даже ударом мяча между глаз.

С другой стороны, если сейчас пронесет, у него появилась бы возможность попасть в “дом” и, тем самым, самому стать подающим. Правда, он все равно будет в невыгодном положении. Будучи сам себе командой, он не имел помощников, но зато огромная сила и быстрота реакции делали его совсем неплохим “коллективом”.

В наступившей тишине было слышно только, как молятся игроки из команды Кэйси. Затем Майти с силой метнул мяч.

Мяч летел точно в живот Стэгга, и оставалось либо отбить его голыми руками, либо отклонить туловище, не выходя при этом за пределы крохотного квадрата. Сделай он шаг в сторону или упади за переделы квадрата, ему было бы засчитано очко.

Питер предпочел слегка отклонить туловище. Мяч соскользнул по телу, вращающийся шип прочертил кровавую полосу на животе.

— Первый мяч!

Майти снова прицелился в живот. Питеру почудилось даже, что он чудовищно разбух, неся в своем чреве собственную судьбу, словно гигантская падающая планета.

Он широко замахнулся, молниеносно описав битой дугу и держа все время параллельно земле. Кончик ее соприкоснулся с мячом, сила удара отклонила биту вниз, она раскололась на две части, а мяч отлетел назад к Майти.

Подающий опешил. Он не мог поверить в то, что тяжелый мяч может так далеко отлететь. Затем, когда Стэгг во всю прыть мчался к “дому”, он стремглав бросился вперед, навстречу мячу, и поймал его в свою ловушку. Одновременно другие игроки, также оправившись от сковавшего их изумления, бросились наперехват.

Между бегущим человеком-командой и “домом” оказались два игрока, по одному с каждой стороны белых линий, обрамлявших трассу между базой и “домом”. Оба умоляли Майти перебросить им мяч. Но он оставил себе честь перехватить соперника.

В отчаянии Питер отбил мяч обрубком биты. Он воткнулся в землю прямо у его ног.

Один из игроков Кэйси нырнул к нему.

Стэгг обрушил чудовищный удар на шлем и череп под шлемом. Остальные игроки оцепенели.

Девушка закрыла лицо руками, чтобы не видеть второго сраженного. На мгновенье она опустила руки и умоляюще взглянула на своего капитана. Майти колебался, не дать ли сигнал всем броситься на убийцу и порешить его, отбросив ко всем чертям правила.

Затем сделал глубокий вдох и громко крикнул:

— Ладно. Кэйси, начинай отсчет. Мы все-таки “дирада”. Не к лицу нам мошенничать.

— Раз! — пронзительно вскричала девушка.

Остальные игроки смотрели на Майти. Он осклабился и скомандовал:

— О’кей. Выстраивайтесь за мной. Попробую первым. Я не имею права просить вас, ребята, делать то, что является моей обязанностью.

Один из игроков предложил:

— Может быть, пропустить его в “дом”?

— Что? — вскричал Майти. — Чтобы потом всякий подбашмачник, всякий юбочник, всякий идолопоклонник из Ди-Си смеялся над нами? Нет! Если мы и должны умереть, умрем как подобает мужчинам!

— Пять, — объявила девушка. Казалось, сердце ее вот-вот разорвется.

— У нас нет ни единого шанса! — простонал кто-то. — Он вдвое быстрее каждого из нас. Мы для него, что ягнята на алтаре.

— Я — не ягненок, — взревел Майти. — Я — Кэйси. Мне не страшно умереть! Я-то попаду на небо, а этот парень будет жариться в аду!

— Семь!

— Ну, давайте! Давайте! — кричал Стэгг, размахивая обрубком биты. — Подходите, господа, испытайте свою удачу!

— Восемь!

Майти изготовился к прыжку, губы его беззвучно шевелились в молитве.

— Девять!

— ОСТАНОВИТЕСЬ!

Из-за деревьев выбежала Мэри Кэйси, протестующе размахивая руками. Она обняла Майти и стала его целовать, слезы хлынули из ее глаз.

— О, брат, брат, я уже думала, что никогда тебя не увижу!

— Возблагодари Мать за свое спасение, — сказал он. — Значит, все, о чем говорил этот рогатый, правда? — Он немного отстранил ее от себя и внимательно осмотрел. — Он тебя не обижал?

— Нет, нет! Он не прикасался ко мне. Он все время был истинным “дирада”. И он не поклоняется Колумбии. Он клянется богом и сыном. Я это слышала множество раз! А ты ведь знаешь, ни один Ди-Си так бы не поступил.

— Жаль, что я этого не знал, — сказал Майти. — Мы бы не потеряли зазря двух хороших парней.

Он повернулся к Питеру.

— Если то, о чем она говорит, правда, то нет смысла, дружище, продолжать игру. Разумеется, если ты настаиваешь, то мы продолжим.

Стэгг швырнул наземь обрубок биты.

— Я с самого начала хотел пробраться в Кэйсиленд и провести там остаток своей жизни.

— У нас нет времени на болтовню! — сказала Мэри. — Нужно убираться отсюда! И побыстрее! Я вскарабкалась на дерево, чтобы осмотреться и увидела свору гончих, а за ними — скопище мужчин и женщин на оленях. И черных кабанов смерти!

Кэйсилендеры побледнели.

— Кабаны смерти! — произнес Майти. — Это едет Альба. Только что она здесь делает?

Мэри указала на Стэгга.

— Они, должно быть, узнали, что он находится поблизости и выследили его. Нельзя мешкать, они приближаются слишком быстро.

— Ну и дела, — пробурчал Майти. — Нас-то она вряд ли тронет. У нас есть пропуск. Хотя от Альбы можно ожидать чего угодно… Она выше таких мелочей, как договор.

— Верно, — согласилась Мэри. — Но даже если вам она и не причинит вреда, то что будет со Стэггом и со мной? На меня ведь ваш пропуск не распространяется.

— Я мог бы отдать вам пару лишних оленей. Вы могли бы бежать в направлении реки Хаусатоник. На другом ее берегу вы будете в полной безопасности. Там у нас укрепление. Но Альба может поймать вас по дороге.

На лице его застыла маска крайней сосредоточенности. Затем он произнес:

— Нет, это все не то. Надо поступать благородно. Мы не имеем права допустить, чтобы двое правоверных попали в грязные лапы Альбы. Особенно, если среди них моя сестра!

— Так, вот, мужики! Что скажете? Плюнем на пропуск и будем драться за этих двоих? Или спрячемся в зарослях, как цыплята, завидев ястреба?

— Мы живем, как Кэйси, и умрем, как Кэйси! — Дружно вскричала вся команда.

— Значит, деремся, — сказал Майти. — Но сперва попробуем убежать как можно дальше. Пусть они попотеют, если уж так жаждут нашей крови.

Как раз в это мгновенье послышался лай гончих.

— По седлам! В путь!

Мэри и Стэгг отвязали тюки с оленей, которых им дали, взобрались на их голые спины и взялись за поводья.

— Женщины пусть идут первыми, — сказал Питер. — Мы немного сзади.

Мэри огорченно взглянула на Стэгга.

— Если ты останешься сзади, я буду рядом с тобой.

— Не время спорить, — сказал Майти. — Будем держаться все вместе.

Они поскакали по неровной и извилистой тропе. Лай позади усилился — это гончие почуяли запах. Едва беглецы покинули прогалину, как из зарослей выскочили первые гончие. Питер, обернувшись, увидел огромного пса, сложением напоминавшего помесь гончей и волка. Шерсть его была белоснежной, а уши — рыжеватые, словно у волка. За ним вылетела свора — двадцать таких же псов.

Затем внимание его обратилось на управление оленем на усеянной камнями тропе, и он уже больше не рисковал оборачиваться, тем более, что испуганное животное никак не хотело бежать с наибольшей скоростью.

Только через полкилометра бешеной скачки Стэгг обернулся еще раз. Теперь он увидел около двадцати всадников на оленях. Впереди на белом лосе с окрашенными в ярко-алый цвет рогами восседала нагая старуха, только черная коническая шляпа и живая змея вокруг шеи составляли ее наряд, длинные седые волосы развевались по ветру, а обвислые плоские груди подпрыгивали при каждом движении животного.

Вид ее испугал бы кого угодно. Рядом со всадниками, не отставая от оленей, бежало стадо свиней — высокие, длинноногие мускулистые твари, привыкшие к бегу. Все они были черного цвета, их длинные клыки жутко багровели, они омерзительно визжали на бегу.

В то самое мгновенье, когда он повернул голову, раздался оглушительный треск, и олень, бежавший впереди него, закричал от боли.

Питер глянул вперед. Двое оленей бились на земле, рядом лежали их всадники. Случилось самое худшее. Олень с девушкой-талисманом оступился и упал. Мэри ехала сразу же за ним и не успела увернуться.

Стэгг остановил своего оленя и спрыгнул на землю.

— У вас все в порядке? — крикнул он.

— Немножко тряхнуло, — ответила Мэри. — А вот олень Кэйси, похоже сломал ногу. И мой удрал в заросли.

— Залезай на спину моего, — велел он. — Кто-нибудь другой пусть подберет Кэйси.

Мэри поднялась с места, где лежала Кэйси, и подошла к нему.

— Она не в состоянии двигаться. Кажется, у нее сломан позвоночник.

Кэйси, должно быть, понимала, о чем идет речь.

— Убейте меня, — взмолилась она. — Сама я не могу совершить этот грех! Но если меня убьете вы, я знаю, бог простит это. Разве Матери хочется, чтобы я попала в руки Альбы?

— Никто тебя не собирается убивать, Кэйси, — сказал Майти. — Пока в живых будет хотя бы один из нас, мы будем защищать тебя.

Он отдал отрывистые распоряжения, и остальные Кэйси спешились.

— Располагаемся в две линии. Сначала на нас нападут собаки — отбивайтесь мечами. Затем хватайтесь за копья. Сами знаете, следующими ударят кабаны или всадники.

Кэйси едва успели построиться в две шеренги, заслонив девушек, как на них бросились псы. Это были не охотничьи собаки, обученные повисать на боку у загнанной дичи. Это были злобные твари, натасканные на то, чтобы убивать. С грозным рычанием они взвились в воздух, стараясь вцепиться в глотки защищавшихся.

На мгновенье все смешалось, так как псы посбивали многих с ног. Но через две минуты, несмотря на отчаянный лай, визг, хрип, рычанье, с ними было покончено. Четыре тяжело раненных пса ползли подыхать в заросли. Остальные валялись мертвыми с наполовину отсеченными головами или отрубленными лапами.

Один из Кэйси лежал на спине с обращенным к небу взором. У него было разорвано горло. Еще пятеро были сильно искусаны, но могли держать в руках меч.

— А вот и остальные! — вскричал Майти. — Плотнее ряды и приготовьтесь метать копья!

Ди-Си натянули вожжи. Седоволосая карга выехала чуть вперед остальных и закричала пронзительно:

— Люди Кэйсиленда! Вы нам не нужны. Отдайте нам нашего Рогатого Короля, и все вы, даже девушка, которая была пленницей, сможете невредимыми вернуться на родину. Если же не отдадите, я напущу на вас моих вепрей — и вы все погибнете!

— Сама подыхай, — проревел в ответ Майти. — Я уверен в том, что ты здесь единственная подходящая для этого, ты, вонючая, высохшая коза!

Альба затряслась в бешенстве. Она повернулась к своим жрецам и жрицам и сделала знак рукой.

Те отстегнули с привязи огромных клыкастых зверей.

— Пользуйтесь копьями, будто вы на охоте на свиней, — закричал Майти. — Мы охотимся на диких свиней с детства, едва научившись держать в руках копье! Не поддавайтесь панике!

Стэггу же сказал:

— Бери меч. Я видел, как ты дрался с псами. Ты быстрее и сильнее любого из нас настолько, что можешь и мечом биться с кабанами… Ребята, готовы? Вот и они!

Майти вколотил свое копье в шею огромного борова. Тот припал к земле. Сразу же из-за него на Майти набросилась громадная свинья. Стэгг перепрыгнул через тушу мертвого кабана и с такой силой обрушил на нее меч, что перерубил хребет сразу же за шеей.

Затем таким же ударом сразил еще одну свинью, сбившую с ног одного из Кэйси и зубами рвавшую его ноги.

Раздался крик Мэри, и он увидел, что она с трудом удерживает копье, вонзившееся в бок вепря. Рана оказалась незначительной, только еще больше разъярила кабана, и он пытался добраться клыками до девушки. Она же, вцепившись в конец копья, кружилась вокруг мечущегося в центре зверя.

Питер издал воинственный крик и одним прыжком оказался на спине вепря. От удара ноги кабана подкосились, и он скатился наземь. Животное, поднявшись на ноги, с быстротой молнии рванулось к нему. Стэгг прикрылся острием меча. Оно вошло в открытую пасть зверя до самой глотки.

Затем он вскочил и бросил взгляд в сторону Мэри, чтобы удостовериться, что она хотя и напугана, но не ранена. Тут же он заметил свинью, набросившуюся на Кэйси. Защищавший ее соплеменник тоже валялся на земле, корчась от боли. Ноги и туловище его были сплошь искромсаны, из порванной плоти торчали ребра.

Питер запоздал с помощью. К тому времени, когда он отрубил одну из задних ног свиньи и рассек шейную артерию, девушка уже скончалась.

На мгновенье он остановился, оценивая положение. Оно было скверным. Из шестнадцати кэйси, уцелевших после собачьей резни, кабаны оставили в живых только десять, да и то на ногах держались лишь пятеро.

Стэгг помог расправиться еще с четырьмя кабанами. Оставшиеся израненные, четверо из двух десятков, с диким визгом умчались в лес.

— Теперь очередь Альбы, — тяжело дыша, произнес Майти, — и с нами будет покончено. Только знай, Стэгг, что еще долго будут воспевать эту битву по всему Кэйсиленду!

— Мэри они не получат! — взревел Питер. Глаза его пылали безумием, на лице не осталось ничего человеческого. Он снова был одержим — но не женщин он теперь жаждал, а крови.

Он повернулся лицом к окружению Альбы. Ее дружинники шли рядами по пять, сверкая на солнце наконечниками длинных копий.

— Альба! — зарычал Стэгг и побежал к ней.

Поначалу она не заметила его, но, услышав предупреждение своих приверженцев, направила своего белого оленя навстречу.

— Я убью тебя, гнусная старая сука! — кричал Питер. Он, как берсеркер, описал широкие круги мечом у себя над головой. — Я убью всех вас до единого!

А затем произошло нечто странное.

С детства жрецов и жриц приучали относиться к Герою — Солнце, как к полубогу. Теперь все они оказались в необычном, не укладывавшемся в их сознание положении. Их вела непобедимая Богиня-Смерть. Вела против человека, о котором все догматы говорили, что он также непобедим. Все легенды, связанные с Героем — Солнце, подчеркивали его неизбежное торжество над противниками. Одна из легенд повествовала даже о его победе над самой смертью.

Более того, они стали свидетелями расправы над гончими и кабанами, животными, посвященными Альбе, и видели сверхчеловеческую быстроту и наводящие ужас удары меча. Поэтому, когда воплощение Богини-Смерти приказало им изготовить копья и напасть на Рогатого Короля, они замешкались.

Смятение длилось всего лишь несколько секунд, но этого оказалось достаточно, чтобы Питер встал лицом к лицу с Альбой.

Он коротким замахом перерубил деревянное древко копья, стальной наконечник упал на землю. В то же самое время олень, на котором сидела Альба, встал на дыбы.

Старуха упала с его спины, как кошка, приземлившись на ноги. Какое-то мгновенье казалось, что, пользуясь оленем, как прикрытием от Стэгга, она еще сумеет скрыться среди своих приспешников.

Стэгг хлестнул мечом по оленю, и животное отпрянуло.

Какую-то секунду он смотрел прямо в ее блекло-голубые глаза. Перед ним была высокая женщина со скрюченной спиной, старая, очень-очень старая. На вид ей было не менее двухсот лет, таким изборожденным морщинками и ссохшимся было ее лицо. Длинные поредевшие седые волосы свешивались с подбородка, такие же белые волосы образовали подобную молочную пленку над ее верхней губой. Глаза ее, казалось, видели множество давно умерших поколений, и их спокойствие как бы утверждало, что увидят еще больше. Она была сама Смерть!

Мурашки пробежали по телу Стэгга, будто он стоял лицом к лицу с неизбежной Погубительницей всего сущего.

Гремучая змея, шипя и извиваясь вокруг ее шеи, еще более подчеркивала зловещий облик рока.

Затем он стряхнул с себя оцепенение, напомнив себе, что она, в общем-то, всего лишь человек, и бросился на нее.

Но ему так и не удалось ее поразить.

Лицо старухи перекосилось от боли, она схватилась за грудь и упала замертво.

Среди ее прислужников началась паника, паника, которою не преминул воспользоваться Стэгг. Бросившись прямо в толпу, он разил направо и налево. Сейчас он был берсеркером, нечуветвительным к ранам, наносимым копьями и саблями жрецов.

Он одинаково рубил и пеших, и всадников. Олени вздымались на дыбы и сбрасывали мужчин и женщин, а Стэгг поражал их прежде, чем они успевали стать на ноги.

Казалось, он в состоянии уничтожить весь отряд. Он убил или ранил, по меньшей мере, шестерых верховых и, опрокинув еще четверых, добил их на земле. И тогда одна из всадниц, хранившая до того невозмутимое спокойствие, погнала своего оленя вперед. Она правила прямо на него. Он поднял взгляд как раз вовремя — она уже склонилась над ним.

Он увидел прелестное лицо Виргинии, прежней главной девственницы Вашингтона, женщины с волосами цвета меди и точеным носом, губами алыми, как кровь, и высокой выпуклой грудью. Сейчас ее грудь и живот были прикрыты одеждой, так как она несла в своем чреве его ребенка. Ей оставалось всего лишь четыре месяца до родов — и тем не менее она сидела верхом на олене.

Стэгг поднял меч, чтобы поразить и ее.

Затем, узнав ее — и поняв, что с нею его дитя, остолбенел.

Этого мгновения ей оказалось достаточно. Не меняя невозмутимого и бесстрастного выражения лица, она взметнула остро отточенную саблю. Лезвие просвистело и распороло его рог. И это стало концом Питера Стэгга.

Осуществление плана потребовало несколько месяцев тщательной подготовки.

Прежде всего, шпионы, замаскированные под Ди-Си из различных сословий, просочились в Вашингтон. Они прибегали к любым средствам, чтобы узнать о судьбе оборудования, оставшегося на “Терре”. Они также делали все возможное, чтобы выяснить, что же случилось с Героем — Солнце. Данные разведки показывали, что доктора Кальторпа вернули в Вашингтон.

Сразу же с ним связались и через несколько дней переправили на лодке по реке Потомак в Чесапикский залив и далее в открытое море, где его подобрал карельский двухмачтовик и доставил в порт Айно.

Он был счастлив воссоединиться с Черчиллем и остальными членами экипажа “Терры”, хотя и глубоко опечалился известием о смерти Сарванта и Гбве-Хана и неизвестностью судьбы капитана Стэгга. Черчилль изложил ему суть сделки, заключенной с карелами. Кальторпу план понравился. Почему бы и нет, сказал он, задумано неплохо. А если и нет, то мы во всяком случае не сидели сложа руки. Доктор стал надежнейшим источником сведений о состоянии дел на борту “Терры”. Он-то наверняка знал, что осталось на корабле, а что еще нужно разыскать.

Наконец, все было готово.

Они вышли из Айно на быстроходной бригантине с капитаном Кирсти Айнундила во главе, имея по три карела на каждого из членов команды “Терры”. При первом же подозрительном шаге звездолетчиков карелы пустили бы в ход кинжалы, с которыми никогда не расставались.

Вслед за ними должна была выйти флотилия судов, принадлежавших карельским поселениям по всему побережью Атлантики южнее территории Ди-Си и из колоний к северу вплоть до мест, некогда называвшихся Новой Шотландией и Лабрадором.

Бригантина смело вошла в Чесапикский залив и на небольшой парусной лодке высадила передовой отряд в устье Потомака. Замаскировавшись под рыбацкую лодку из Ди-Си, они вечером причалили к одной из пристаней в Вашингтоне.

В полночь десант двинулся к зданию, где хранилось оружие с “Терры”.

Были без лишнего шума перерезаны несколько глоток, взломано помещение для оружия. Скорострельные автоматы звездолетчики взяли себе, остальное раздали карелам. Те никогда прежде не держали в руках такое оружие, но тренировались в Айно, используя макеты, изготовленные по указаниям Черчилля.

Черчилль вооружил звездолетчиков также реактивными гранатами. Без задержек отряд подошел к огромному бейсбольному стадиону, превращенному нынче в святилище Героя — Солнце. На его поле “Терра” все еще вздымала заостренный нос к звездам, которые она покинула.

Часовые окликнули отряд. Последовала короткая схватка, вернее, бойня. Тридцать лучников были убиты из автоматов, и еще сорок — тяжело ранены. Налетчики, не заработав и царапины, взорвали настежь ворота стадиона.

Звездолет был сконструирован так, что управлять им мог даже один человек. Черчилль занял место пилота, Кирсти и два карела с кинжалами в руках стояли рядом.

— Вы сейчас убедитесь, на что способен этот корабль, — гордо сообщил первый помощник. — Он может уничтожить весь Вашингтон, просто проутюжив здания своим корпусом. После этого ваша флотилия может без всяких помех разграбить город. А затем мы можем полететь в Кэмден, Балтимор, Нью-Йорк и повторить то же самое. Если бы его сразу же не захватили вероломные Ди-Си, мы не попали бы ни за что к ним в плен. Но мы позволили им убаюкать себя сладкими речами, и они выманили нас из корабля, провозгласив капитана Стэгга своим королем.

Рудольф проверил работу органов управления, изучил показания приборов. Все функционировало вполне нормально. Он закрыл главный вход, а затем глянул на часы на приборной панели.

— Пора переходить к делу, — громко сказал он.

По этому условному сигналу все звездолетчики задержали дыхание.

Черчилль нажал какую-то кнопку. Не прошло и шестидесяти секунд, как все карелы были без сознания. Черчилль нажал другую кнопку и провентилировал рубку.

Это был трюк, к которому они уже один раз прибегали, когда попали в подобное положение, спасаясь от авиатропов на планете Викса.

— Поместить их в камеру глубокого холода? — спросил Стэйнборг.

— Временно, — ответил Черчилль. — Позже мы их высадим. Если этих ребят взять с собой на Вегу-2, они могут поубивать нас.

Он отвел один из рычагов, и “Терра” плавно оторвалась от земли. Ее антигравитаторы легко подняли корпус весом в пятьдесят тысяч тонн.

— Из-за сопротивления атмосферного воздуха, — сказал Черчилль, — мы будем в Айно через пятнадцать минут. Заберем там ваших жен, и мою тоже и айда в Пыокипси!

Под женами он подразумевал женщин-карелок, завезенных Ястржембским и Аль-Масини во время их пребывания в Айно.

— Они не ожидают этого. Неизвестно, как они себя поведут на борту.

— Дайте им газ — и в камеру глубокого холода, — посоветовал Черчилль. — Это, разумеется, грязный трюк, но у нас нет сейчас времени на разговоры.

— Страшно подумать, что они скажут, когда оттают на Веге.

— Им придется смириться, — сказал Черчилль и тут же нахмурился, вспомнив острый язычок Робин.

Однако все обошлось без особых неприятностей. Робин и две женщины взошли на борт, и корабль покинул Айно. Женщины-карелки слишком поздно поняли, что их похитили, но брань уже никому не могла принести вреда, так как их просто никто не слушал. На всякий случай, снова прибегли к газу и поместили женщин в камеры охлаждения.

По пути в Пьюкипси Черчилль обратился к Кальторпу:

— Исходя из того, о чем сообщили шпионы, Стэгга видели несколько дней тому назад в деревушке на восточном берегу Гудзона. Это означает, что он сбежал из Пантс-Эльфа. Не знаю, где он находится сейчас.

— Наверное, пробирается в Кэйсиленд, — сказал Кальторп. — Но он попадет из огня да в полымя. Чего я не пойму, так это откуда у него взялись силы не возвращаться на Великий Путь. Этот человек одержим тем, чему не смог бы сказать “нет” ни один мужчина.

— Мы совершим посадку неподалеку от Пьюкипси, — сказал Черчилль. — Вблизи Вассар. Там есть большой детский приют, в котором заправляют жрицы. Сирот там держат до тех пор, пока не найдется семья, согласная усыновить ребенка. Мы заберем ребятишек и заморозим их. И разузнаем, где все-таки может быть Стэгг.

Этой же ночью они зависли над приютом. Дул легкий ветерок, поэтому корабль продвинулся немного против ветра, прежде чем был пущен усыпляющий газ.

Размещение спящих шестидесяти младенцев заняло почти час. После этого была приведена в чувство старая жрица приюта, женщина примерно пятидесяти лет.

Звездолетчики не стали утруждать себя, заставляя ее говорить добровольно. Ей сделали инъекцию и через несколько минут узнали, что Альба со своей охотничьей свитой покинула Пьюкипси прошлой ночью и напала на след Героя — Солнце.

Затем ее отнесли назад в дом и уложили в кровать.

— Когда рассветет, — сказал Черчилль, — мы прочешем окрестности. Инфракрасные приборы вряд ли сейчас помогут, так как с их помощью трудно обнаружить тех, кто находится под прикрытием листвы.

На заре корабль покинул укромную долину, в которой скрывался, и поспешил на восток на высоте тридцати метров. Как только показалась река Хаусатоник, Черчилль повернул корабль назад на запад. По его расчетам, Стэгг не мог еще достигнуть этой реки и должен был находиться где-то на ничейной территории.

Вернувшись, они несколько раз задерживались, чтобы разобраться, что за люди замечены в лесу. Раз они увидели мужчину и женщину, которые исчезли в пещере, и звездолетчики высадились, чтобы допросить их. Оказалось не так-то просто выудить их из извилистых туннелей, остатков заброшенной шахты. Пока было выяснено, что этим двоим ничего неизвестно о местонахождении Стэгга, они потеряли несколько часов.

Опять достигнув Гудзона, корабль повернул на несколько миль к северу, а затем возобновил поиски в восточном направлении.

— Если Стэгг увидит “Терру”, он выйдет из укрытия, — предположил Кальторп.

— Мы сейчас поднимемся повыше и включим полное увеличение, — ответил Черчилль. — Мы обязаны разыскать его!

Корабль плыл километрах в пяти от реки Хаусатоник, когда увидели беспорядочно скачущих по тропе всадников на оленях. Спустившись пониже и увидев одинокую фигуру, шагавшую рядом с оленем в километре позади всадников, они решили допросить отставшего.

Это была Виргиния, бывшая главная жрица-девственница Вашингтона. Обремененная плодом, она утомилась от езды и спешилась. Попытка укрыться в зарослях не удалась: с корабля пустили облако газа, и она повалилась на землю. Когда ее привели в чувство, сделав укол противоядия, жрица не стала молчать.

— Да, я знаю, где находится так называемый Герой — Солнце, — сказала она злобно. — Он лежит на тропе в двух с половиной километрах отсюда. Но вам уже не нужно спешить. Он подождет. Он мертв.

— Мертв?! — Черчилль задохнулся от боли. Так близко к успеху. На полчаса раньше, и мы бы могли спасти его — промелькнуло у него в голове.

— Да, мертв! — произнесла Виргиния и плюнула. — Я убила его. Я срезала оставшийся рог, и он умер от потери крови. И я рада этому! Он не был настоящим Героем — Солнце. Он был предателем и святотатцем, и погубил Альбу.

Она умоляюще посмотрела на Черчилля и жалобно попросила:

— Дайте мне нож, чтобы я могла себя убить. Когда-то я очень гордилась тем, что ношу под сердцем ребенка Рогатого Короля. Но мне не нужно отродье ложного бога! И я не хочу умереть от стыда, вынашивая его.

— Вы хотите сказать, что если мы вас отпустим, вы убьете и себя, и неродившееся дитя?

— Клянусь священным именем Колумбии, что именно так я и сделаю!

Черчилль кивнул Кальторпу, и тот ввел иглу шприца ей в руку. Нажав на кнопку, он впрыснул в кровь крупную дозу анестезирующего вещества, жрица обмякла, и двое мужчин отнесли ее в камеру глубокого холода.

— Мы ни в коем случае не должны позволять ей убить ребенка Питера, — сказал Кальторп. — Если он мертв, пусть хоть живет его сын.

— На вашем месте я бы не беспокоился о том, будут ли у него потомки, — сказал Черчилль. Он не стал развивать свою мысль, но подумал о Робин, замороженной в резервуаре с жидким азотом. Примерно через пятьдесят лет она родит ребенка от Стэгга.

Бессильный изменить что-либо, он просто перестал об этом думать. Сейчас следовало думать о своем капитане и решать его судьбу.

Черчилль поднял корабль и направил его точно на восток. Внизу узкой коричневой лентой, окаймленной зеленью, вилась проселочная дорога. Она огибала небольшую гору, холм, затем еще один холм… и вот уже показалась сцена разыгравшейся здесь битвы.

Мертвые тела собак, оленей и кабанов. Несколько человеческих трупов. А где же остальные, которых, судя по словам Виргинии, должно быть немало?

Корабль коснулся земли, сев точно на тропу и повалив множество деревьев. Из главного выхода вышли звездолетчики, вооруженные автоматами, и стали осматривать поле боя. Стейнберг остался в кресле пилота.

— Мне кажется, — сказал Черчилль, — мертвых кэйси убрали с проселка в лес. Возможно, их похоронили. Обратите внимание на то, что все трупы в одежде Ди-Си.

— Может быть, похоронили и Питера? — спросил Кальторп.

— Надеюсь, нет, — печально ответил Черчилль.

Ему стало вдруг очень жаль погибшего капитана, который успешно провел “Терру” через столько опасностей. Однако он понимал, что есть одна причина, по которой он не смог бы заставить себя оплакивать Стэгга слишком долго. Будь тот жив, какие только трудности не возникнут по достижении Веги? Вряд ли он поддержал бы только умеренный интерес к ребенку Робин. Всякий раз, когда Черчилль поощрял бы или наказывал ребенка, у его настоящего отца могло возникать желание вмешаться в действия. А он, Черчилль, все хотел бы знать, считает ли еще Робин Стэгга более, чем простым человеком.

Что если она захочет остаться верна своей вере?

Звездолетчики разделились в поисках похоронной команды. Вскоре прозвучал свисток, который кэйси не могли бы услышать, так как частота звука была слишком высокой для восприятия человеческим ухом. У звездолетчиков же в одном ухе был прибор, понижающий частоту, но при этом не мешающий восприятию обычных звуков.

Они бесшумно, украдкой собрались вокруг подающего сигнал Аль-Масини. Здесь, внутри круга, образованного деревьями они увидели наихудшее: девушку и четырех мужчин, выравнивавших холм, ставший, по-видимому, братской могилой.

Черчилль вышел из-за деревьев и произнес:

— Не пугайтесь. Мы друзья Питера.

Кэйси всполошились, но услышав еще раз заверение Черчилля, несколько успокоились, впрочем, не выпуская оружия из рук.

Черчилль приблизился на несколько шагов, остановился и объявил, кто он и почему сюда пришел.

У девушки были красные глаза, по лицу размазаны слезы. Услышав, что Черчилль интересуется судьбой Стэгга, она вновь разрыдалась.

— Он мертв, — всхлипывала она. — Если бы вы только пришли немного раньше!

— Давно он умер?

Один из кэйси взглянул на солнце.

— Около получаса тому назад. Он еще долго истекал кровью и не сдавался без борьбы.

— Прекрасно! Стэйнборг, — произнес Черчилль в микрофон переносной рации. — Гони корабль сюда и спускай несколько механических лопат. Нам нужно как можно быстрее откопать тело Стэгга. Кальторп, как ты считаешь, шансы есть?

— Воскресить его? Очень неплохие. А вот на то, что мозг его останется без повреждений — практически никаких. Но можно восстановить поврежденные клетки и ткани, а там посмотрим, что получится.

Они не открыли кэйсилендерам истинных причин необходимости извлечь из могилы тело Стэгга. Теперь им уже стали известны чувства, которые питала к нему Мэри, и они не хотели возбуждать ложных надежд. Ей сказали лишь, что хотят забрать капитана назад, к звездам, где он желал быть захороненным.

Остальные трупы остались в могиле. Они были очень сильно повреждены, да и жизнь покинула их гораздо раньше.

Уже находясь внутри корабля, Кальторп, управляя сверхнежным робохирургом, вырезал костное основание рогов и поднял черепную крышку Стэгга.

Была вскрыта грудная клетка, в сердце и мозг имплантированы электроды. К системе кровообращения подключили насос. Затем специальное устройство подняло тело и поместило в ванну для оживления.

В ванне пульсировал биогель, идеальная питательная среда для помещенных в нее клеток. Клеток было два вида. Один выедал из трупа поврежденные или распавшиеся клетки. Другой вид состоял из множества воспроизведенных собственных клеток тела Питера Стэгга. Здесь, в ванне, эти клетки, соприкасаясь с различными органами, замещали клетки, отторгнутые от тела первым видом клеток.

Повинуясь электростимулятору, начало биться сердце. Поднялась температура тела. Постепенно сероватый цвет кожи сменялся здоровым, розовым.

Почти пять часов делал свое дело биогель. Кальторп снова и снова проверял показания приборов и форму кривых на экранах осциллографа. Наконец он произнес:

— Можно больше не держать его здесь.

Он повернул переключатель на приборной панели робохирурга, и тело Стэгга было осторожно извлечено из ванны и перенесено на операционный стол. Здесь с него были смыты остатки биогеля, извлечены электроды из сердца и головного мозга, зашита грудь, установлена на свое место черепная коробка, натянута кожа на кости черепа и наложены швы.

Теперь руки товарищей отнесли его в постель. Спал он как новорожденный.

Черчилль вышел из корабля к кэйси, которые наотрез отказались пройти внутрь корабля, будучи преисполнены суеверного ужаса.

Мужчины тихо переговаривались между собой. Мэри Кэйси сидела, прислонившись к стволу дерева, лицо ее походило на маску из древнегреческой трагедии.

Услышав шаги Черчилля, она подняла голову и произнесла безжизненно:

— Мы можем теперь уходить? Я бы хотела остаться со своими.

— Мэри, — сказал Черчилль. — Вы можете идти, куда пожелаете. Но сначала я должен рассказать, почему просил подождать эти несколько часов.

Мэри слушала его рассказ о намерении слетать на Марс для пополнения запасов топлива, а затем направиться на планету звезды Вега, где они собираются обосноваться. Поначалу казалось, что выражение ее лица стало не таким печальным, как раньше, но через некоторое время к ней снова вернулось безразличие.

— Я рада, что у вас есть цель, к которой стоит стремиться, — сказала она, — хотя все это и отдает слегка богохульством. Однако, меня это, в сущности, не касается. Для чего вы рассказываете об этом?

— Мэри, когда мы покидали Землю, в 2050 году было широко распространено возвращение умерших к жизни. Это не колдовство и не черная магия, это приложение знаний, которые…

Она вскочила и схватила его за руку.

— Неужели вы хотите сказать, что возвратили Питеру жизнь?

— Да, — ответил Черчилль. — Он сейчас спит. Вот только…

— Только что?

— Когда человек бывает мертв столь долго, как он, неизбежно повреждается какая-то часть мозга. Обычно ее удается восстановить. Но бывают случаи, когда человек остается слабоумным.

Улыбка сошла с ее лица.

— Значит, до утра ничего не будет известно? Почему же вы сразу же не сказали о том, чтобы подождать до утра?

— Потому что вы могли бы отправиться домой, если бы я не предупредил об этом. Есть еще кое-что с этим связанное. Каждый из членов экипажа “Терры” знает, что может случиться, если он умрет и будет воскрешен после. Все из нас, кроме Сарванта, договорились о том, что если выйдут из ванны для оживления идиотом, то его снова убьют. Кому хочется жить слабоумным?

— Его убийство будет чудовищным грехом! — воскликнула Мэри. — Это будет крайне жестоко!

— Не буду тратить время на спор с вами, — пожал плечами Черчилль. — Я только хочу, чтобы вы знали, что может произойти. Тем не менее, если это хоть немного вас утешит, я могу рассказать, как на планете Викса погиб Аль-Масини. Ядовитое растение, стреляющее крохотными отравленными иглами при помощи сжатого воздуха, дважды попало в него. Он умер на месте, а растение затем раскрылось и из него выскочило около двадцати похожих на сороконожек насекомых, более полуметра длиной и вооруженных огромными клешнями. По-видимому, они намеревались затащить тело Аль-Масини внутрь, где все — в том числе и растение — поделили бы его плоть между собой.

Мы находились вне пределов досягаемости игл и уничтожили насекомых ружейным огнем, а растение — гранатой. Затем переправили тело Аль-Масини на корабль и, изгнав яды из его системы крообращения, воскресили его. Он совершенно не пострадал — ни физически, ни умственно. Но случай со Стэггом намного сложнее.

— Я смогу повидаться с ним утром?

— Обязательно, каков бы ни был исход.

Ночь тянулась медленно. Никто из команды не спал. Не спала и Мэри, хотя остальные кэйси залегли в кусты и сладко храпели. Кто-то спросил у Черчилля, почему они торчат на месте, ожидая пока проснется Стэгг. За это время они могли усыпить еще одну или две деревни, заложить в камеры глубокого холода еще больше женщин и детей и отправиться на Марс.

— Из-за этой девушки, — объяснил Черчилль. — Питер, возможно, захочет забрать ее с нами.

— Тогда почему бы просто не отправить ее тоже в азот? — заметил Ястржембский. — Что за мелкое чистоплюйство? Такая трогательная забота о ее чувствах на фоне похищения нескольких дюжин женщин и младенцев!

— Мы их не знаем. И делаем одолжение детям и пантс-эльфским женщинам, вытаскивая их из этого дикого мира. Но ее-то мы знаем. И знаем, что они собирались пожениться. Подождем и поглядим, что Стэгг скажет об этом.

Наконец наступило утро. Команда позавтракала и занялась различными подготовительными работами, пока всех не созвал Кальторп.

— Время! — произнес он, зарядил шприц и воткнул иглу в огромный бицепс Стэгга, после чего приложил тампон и предусмотрительно отошел в сторону.

Черчилль вышел к Мэри и сообщил ей, что Питер вот-вот проснется. Мерой ее любви к Стэггу стало то, что она набралась смелости пойти внутрь корабля. Она старалась не глядеть по сторонам, пока ее вели по коридорам, заполненным тем, что ей казалось колдовскими и зловещими устройствами. Девушка смотрела прямо перед собой на широкую спину Черчилля.

Увидев Питера, она разрыдалась.

Он что-то невнятно пробормотал, веки его слегка дрогнули и замерли. К нему возвращалось дыхание.

— Проснись, Питер! — громко сказал Кальторп и похлопал капитана по щеке.

Глаза Стэгга открылись. Он обвел взглядом всех собравшихся вокруг него — Кальторпа, Черчилля, Стэйнборга, Аль-Масини, Лина, Ястржембского, — и на лице его показалось недоумение. Когда же он увидел Мэри Кейси, то совсем опешил.

— Что за дьявольщина? — попытался он рявкнуть на своих подчиненных, но звуки эти скорее напоминали кудахтанье. — Я, что, потерял сознание? Мы на Земле? А где же еще? Иначе, откуда на борту женщина. Если только вы, Дон-Жуаны, не прятали ее, как зайца, все это время.

Черчилль первым ухватил, что произошло со Стэггом.

— Капитан, — спокойно произнес он. — Что ты помнишь последнее?

— Последнее? Странный вопрос. Вы, что, не знаете, какое я дал распоряжение перед тем, как потерял сознание? Садиться на Землю!

С Мэри Кэйси случилась истерика. Черчилль и Кальторп вывели ее, и доктор дал ей успокоительное. Через две минуты она уже спала. Затем Кальторп с первым помощником ушли в навигационную.

— Пока еще рано что-то утверждать, — сказал док, но не Думаю, что у него пострадал интеллект. Он явно не идиот. Вот только часть мозга, которая хранила воспоминания последних пяти с половиною месяцев, претерпела некоторые изменения. Физически она восстановилась, будет функционировать не хуже, чем прежде. А вот содержание памяти в ней пропало. Для него мы только-только возвратились с Виксы и готовимся к посадке на Землю.

— И я так полагаю, — произнес Черчилль. — Только как нам теперь поступить с Мэри Кэйси?

— Объясним ей положение и пусть сама решает. Может быть, она захочет попытаться заставить его влюбиться в нее еще раз.

— Мы должны рассказать ей о Виргинии. И о Робин. Может быть, это повлияет на ее решение.

— Сейчас не время, — сказал Кальторп. — Я сделаю укол, чтобы она проснулась, и все расскажу ей. Она должна сделать выбор сейчас, не мешкая. У нас нет времени на всякие трали-вали.

Он вышел из навигационной.

Черчилль сел в кресло пилота и задумался. Что же, все-таки их ждет в будущем? Что-что, но скучать им не придется. У него будет по горло собственных неприятностей, но он ни за что не хотел бы очутиться в шкуре Стэгга. На самом деле, стать отцом многих сотен детей, участвуя в самых разнузданных и длительных оргиях, о которых только мог бы мечтать любой мужчина, и в то же самое время оставаться в душе невинным, ничего не ведая об этом! Отправиться на Вегу-2 и там получить в подарок двух младенцев от разных женщин, а возможно — и трех, если Мэри его не покинет. Слушать о том, что происходило — и быть абсолютно неспособным представить себе это визуально, и, скорее всего, неспособным даже поверить этому, несмотря на клятвенные заверения доброй дюжины свидетелей. Разбираться в конфликтах, о которых он не имеет ни малейшего представления, но отзвуки которых будут возникать во время неизбежных впоследствии семейных ссор.

Нет, решил про себя Черчилль, не хотел бы он быть на месте Стэгга. Он доволен тем, что он — Черчилль, хотя и ему будет несладко, когда проснется Робин.

Он поднял глаза. Вернулся Кальторп.

— Ну и каков вердикт? — спросил Черчилль.

— Не знаю, смеяться или плакать, — ответил Кальторп. — Она остается с нами.

Молния, гром, ливень.

Небольшая таверна на ничейной земле на границе Ди-Си и Кэйсиленда. За столом в отдельной комнате с тыльной стороны таверны сидят три женщины. Их тяжелые одеяния с капюшонами висят на деревянных колышках, забитых в стену. На всех троих высокие черные конические шляпы.

Первая Виргиния, младшая сестра девы, оставшейся на борту “Терры”. Сейчас она, как и ее старшая сестра во время появления Стэгга в Вашингтоне, главная жрица священного города Высокая, красивая, волосы цвета меда, темно-синие глаза, точеный, чуть хищный нос, губы, как разверстая рана, открытая грудь, полная К упругая.

Другая, настоятельница женской общины Кэйсиленда. Возраст — тридцать пять лет, седеющие волосы, тяжелая, отвислая грудь выпирающий живот, а под длинным платьем — набухшие вены на ногах, признак многих деторождении, хотя она и давала обет безбрачия. На людях она молится Колумбу — Отцу, Сыну и Матери. Оставшись одна, славит Богиню Колумбию, Великую Седую Мать.

Третья, Альба, вся седая, беззубая, высохшая старуха, преемница Альбы, сраженной Королем — Оленем.

Из высоких бокалов они медленно потягивают вино. А может быть, и не вино?

Виргиния, девственница, спрашивает, не потерпели ли они поражение Ведь звездные люди убежали от них, забрав с собою Героя-Солнце и ее любимую сестру, понесшую от него.

Седоволосая матрона отвечает ей: они никогда не терпят поражений. Неужели она думает, что ее сестра позволит зачахнуть мысли о Богине в душе своего ребенка? Никогда!

Но ведь Стэгг, протестует дева, забрал с собою также и благочестивую девушку из Кэйсиленда, почитающую Отца.

Альба, старая ведьма, кудахчет — так она смеется — и говорит что даже если он и приобщится к вере Кэйси, молодой и красивой, но невежественной девушки, они, сидящие с нею, должны знать, что Богиня уже победила в Кэйсиленде. Люди оказывают весьма слабое почтение Отцу и Сыну в своих субботних рождениях, но именно Матери молятся истово и ежечасно. Ее статуи заполняют их землю. Ею полнятся их помыслы. Разве имеет какое-либо значение, зовут ли Богиню Колумбией или иначе. Если она не может войти через парадный вход, она пройдет в заднюю дверь.

— Но Стэгг ускользнул от нас, — не унимается дева.

— Нет, — отвечает матрона, — он не ушел ни от нас, ни от Великого Пути. Родился он на юге и держал путь на север. Встретил Альбу и был умерщвлен. Не имеет никакого значения, что он сразил человеческое существо, называемое Альбой, поскольку она осталась среди нас в старой телесной оболочке и сидит сейчас с нами. И был он убит, и погребен, и вновь восстал, как о том и гласят легенды. А сейчас он, как новорожденный ребенок, ибо слышала я, что не осталось у него памяти о днях жизни, проведенных на Великом Пути.

Обрати, дитя, внимание на то, что говорит Альба о Богине, которая всегда в выигрыше, даже тогда, когда она терпит поражение! И не имеет никакого значения, отвергнет ли он Виргинию или предпочтет ее Мэри. Он наш. Мать Земля шествует с ним к звездам.

Они говорят и о других вещах, строят планы на будущее. Затем, несмотря на неистовство грома и молний, несмотря на продолжающийся ливень, покидают таверну. Теперь их лица в тени капюшонов, и никто не сумеет распознать, кто они. Они останавливаются на мгновенье, прежде чем разойтись: одной — на юг, другой — на север, третьей — оставаться на полпути между ними.

Дева спрашивает: когда мы все трое встретимся снова?

Зрелая женщина отвечает: когда человек родится и умрет, и снова родится.

Старуха отвечает: когда битва и проиграна, и выиграна.

— Этот тип с фабрики игрушек был здесь сегодня утром, — сказала Гамми. — Пока ты уходила ловить рыбу.

Она уронила кусок металлической сетки от насекомых, которую пыталась шнурком подвязать над отверстием, образовавшимся в окне. Чертыхаясь, хрюкая, как свинья в грязной луже, она наклонилась и подняла его. Выпрямившись, она хлопнула со злостью по своему голому плечу.

— Проклятые мошки! Их там, наверное, миллионы, и все стремятся подальше убраться от этого горящего мусора.

— С фабрики игрушек? — спросила Дина. Она отвернулась от обшарпанной керосиновой плиты, на которой жарила картошку вместе с окуньками и бычками, выловленными в реке Иллинойс, в километре отсюда.

— Да! — прорычала Гамми. — Ты слышала, что сказал Старик. Сумасшедший дом. Так вот… этого котяру с фабрики игрушек зовут Джон Элкинс. Он устроил Старику всю эту проверку, когда его держали взаперти в прошлом году. Он такой тощий и невзрачный! Да еще с усами. Никогда не смотрит прямо в глаза и ухмыляется, как кот, слизавший сметану. Этот котяра забрал у Старика шляпу и не хотел ее отдавать, пока Старик не пообещал, что будет хорошим. Теперь вспомнила?

Дина, высокая, худая, одетая только в белый купальный махровый халат, выглядела так, будто ее удлиненная голова была отрезана и насажена на пику. Большие лиловые родинки на щеке и шее выглядели отвратительно на ее бледной коже.

— Они его снова собираются упрятать в больницу? — спросила Дина.

Гамми, глядя на себя в потрескавшееся высокое зеркало, прибитое к стенке, рассмеялась, показав два зуба. У нее были короткие подстриженные светло-коричневые вьющиеся волосы. Голубые глаза глубоко запали в глазницах, нос был очень длинным, чрезмерно большим, его выпуклый кончик был густо испещрен вздутыми венами. У нее почти отсутствовал подбородок, и поэтому создавалось впечатление, что ее голова все время падает вниз. На ней была когда-то белая, а теперь грязная нижняя юбка, которая даже не прикрывала опухшие колени. Когда она смеялась, ее огромные груди, покоившиеся на вздутом животе, начинали колыхаться, как чашки с жидкими сливками. Судя по выражению ее лица, было очевидно, что она не испытывает какой-либо неудовлетворенности от того, что видит в разбитом зеркале.

— Не, теперь они пришли не затем, чтобы забрать его, — рассмеялась она, — Элкинс просто хотел познакомить с ним одну промокашку, которая приехала к нему. Смазливенькую брюнеточку с большими карими глазами позади настоящих толстых очков. У нее такой вид, будто она студентка, впрочем так оно и оказалось. У этой промокашки ученая степень или что-то вроде этого по сексологии.

— Психологии? А может быть, по социологии?

— Гм. Возможно. Так или иначе, эта четырехглазая должна что-то сделать для попечительского совета. Она хочет побродить со Стариком, посмотреть, как он собирает свой утиль, по каким переулкам он проезжает, какие у него привычки, и узнать, что же, собственно, довело его до того, что он стал…

— Старик ни за что не согласится! — взорвалась Дина. — Ты же знаешь, что он ни за что не потерпит, чтобы за ним следил кто-то из Неправильных!

— Гм. Может быть. Так или иначе, но я сказала им, что Старик не намерен обшаривать трущобы вместе с ними, а они быстро ответили, что утиль им не нужен и что они это делают ради науки. И они заплатят ему за неудобства. Они получили деньги от совета. Тогда я объяснила, что, может быть, Старик и согласится, и они вышли из дома.

— Ты пустила их в дом? А клетку ты спрятала?

— А зачем ее прятать? В ней не было его шляпы.

Дина повернулась назад, к сковороде, и бросила через плечо:

— Не думаю, что Старик согласится. Это довольно унизительно.

— Ты что, смеешься? Кто еще ниже Старика? Змея, ползающая на брюхе. Уверена, что он согласится. Он положит глаз на эту очкастую, будь уверена.

— Не глупи, — фыркнула Дина. — Ведь он грязный, вонючий мужик, не первой молодости, самый уродливый на свете.

— Что да, то да. Уродливее его не найти. И воняет от него, как от козла, вывалявшегося в нужнике. Но запах-то и привлекает таких. Он привлек меня, он привлек тебя, привлек многих других, в том числе и ту великосветскую даму, которую он заставлял таскать хлам из…

— Заткнись! — рявкнула Дина. — Та девушка в высшей степени чистая и интеллигентная. Она смотрела на Старика почти как на обезьяну.

— А разве это не так? — усмехнулась Гамми и подошла к древнему холодильнику. Вытащив из него литровую банку пива она ловко открыла крышку и опрокинула содержимое в рот.

Она приканчивала уже шестую по счету банку, а Старик все еще не возвращался домой. Рыба остыла и покрылась жиром. В небе взошла полная июльская луна. Дина, подобно тощей нервной кошке на дворовом заборе, как часовой охраняла утлую хибару. Гамми сидела на скамейке, сколоченной из деревянных ящиков, и, ссутулившись, тянула пиво. Наконец она вскочила и включила обшарпанный телевизор. Однако, заслышав лязг и тарахтенье мотора на холостом ходу где-то там вдали, она поспешно выключила его.

Резкие выхлопы и урчание превратились в подлинный рев. Раздалось неожиданное могучее хрипение, подобное кашлю старого проржавевшего робота, страдающего двусторонним воспалением своих стальных легких. Затем наступила тишина.

Но ненадолго. Обе женщины застыли как парализованные, со страхом прислушиваясь к голосу, напоминавшему раскаты далекого грома.

— Не обращай внимания, малышка.

Послышался другой голос, мягкий, вялый, нерешительный.

— Где… мы…

Громоподобный голос произнес:

— Дома. В нашем чудном домике, где мы отдыхаем от трудов.

Неистовый кашель заглушил последние слова.

— Это все дым от горящего мусора, малышка. От него любого может стошнить, не так ли? Присмотрись-ка! Дым поднимается к луне как призраки людей, настолько гнусных, что даже их духи несут инфекцию, сидевшую в них. Эй, цыпленочек, ты не представляешь себе, что Старику известны такие ученые слова, как инфекция, а? Вот каким становишься в глазах других, когда живешь на городской свалке. Я слышал это слово много раз от всяких важных шишек, которые снисходили до того, что исследовали эту вонь здесь, чтобы потом разводить вонь в мэрии. Я не такой уж малограмотный. У меня есть телевизор.

Наступила пауза, и обе женщины поняли, что он стал на колени и, отклонив туловище назад, стал смотреть на небо.

— О, моя прелестная, любимая Луна, невеста Старого Приятеля в Небе! Настанет день, настанет день, я клянусь, Старая Подруга и Старый Приятель в Небе, и вы поможете мне найти давно потерянный шлем короля Пэли, который я и мои предки ищут уже пятьдесят тысяч лет. Помогите мне, а Старик Пэли окропит для вас землю свежепролитой кровью девственницы Неправильных, чтобы вы могли лечь на нее, как на красный ковер, или укутаться в новые красные одеяния. И тогда вам не придется морщить свои прекрасные сияющие носы при одном моем виде и сплевывать на меня свое серебристое выделение. Старик обещает это, и это так же верно, как и то, что его здоровая рука сейчас гладит дочь одного из Неправильных, как мне кажется, девственницу. И он привел ее к себе в дом, чтобы мы смогли увидеть, что никакой он не униженный…

— Он совсем рехнулся, — прошептала Гамми.

— Боже мой, он ведет сюда девушку! — сказала Дина. — Девушку!

— Наверное, ту студентку?

— Неужели этот идиот хочет, чтобы его линчевали?

Мужчина снаружи взревел:

— Эй, вы, бабы! Поднимите свои жирные задницы и откройте дверь, пока я ее не вышиб! Дом Старика набит долларами и пивом! Как и подобает дому завоевателя, который хочет, чтобы с ним соответственно обращались!

Неожиданно встрепенувшись, Дина открыла дверь.

Из темноты возникло нечто столь приземистое и несуразное, что казалось скорее ожившим пнем, чем человеком. Оно остановилось, и из-под низко надвинутой уродливой шляпы, черной, фетровой, сверкнул стеклянный взгляд. Даже огромная шляпа не смогла скрыть вытянутую и в то же время приплюснутую форму его черепа. Лоб был ненормально низким, над глазами нависали толстые надбровья. Нос был очень длинным и очень широким, он заканчивался выпуклыми ноздрями. Губы у него были тонкими, но выпяченными наружу из-за торчащих вперед челюстей. Подбородка не было вовсе, а голова постепенно переходила в плечи без какого-либо намека на шею. Так, во всяком случае, казалось. Из открытого ворота рубахи рвались наружу целые заросли курчавых ржаво-красных волос.

На плече его, поддерживаемом широкой и узловатой, как ветка кораллов, рукой, восседала стройная фигурка молодой женщины.

Он проковылял в комнату странной походкой на полусогнутых косолапых ногах. Неожиданно он остановился, глубоко втянул в себя воздух и улыбнулся, показав широкие и желтые зубы, предназначенные для того, чтобы кусать.

— Ух, какой хороший запах. Он даже забивает застаревшую вонь от мусора. Гамми! Ты обрызгала себя теми духами, которые я нашел в груде золы на обрыве?

Гамми хихикнула, изображая саму скромность.

— Не будь дурой, Гамми! — резко сказала Дина. — Он пытается подмазаться к тебе, чтобы ты забыла, что он привел домой эту девушку.

Старик Пэли хрипло рассмеялся и опустил посапывающую девушку на армейскую койку. Она неуклюже вытянулась на ней, я ее юбка задралась выше колен. Гамми хихикнула, однако Дина поспешила одернуть юбку и снять толстые очки в роговой оправе.

— Боже! — прошептала она. — Как это случилось? Что ты ей сделал?

Он взял литр пива из холодильника и вцепился в пробку своими широкими, как древние надмогильные камни, зубами и проскрежетал:

— Ничего я ей не делал.

Сорвав пробку, он откинулся назад, поднял высоко бутылку, и в его глотку, булькая и клокоча, полилась янтарная жидкость. Он рыгнул и прорычал:

— Вот я, Старик Пэли, занимаюсь своими делами, пакую связку газет и журналов, которые нашел, и тут подъезжает голубой “форд-седан”, модель пятьдесят первого года, а в нем Элкинс, тронутый доктор с игрушечной фабрики. И эта четырехглазая цыпочка, Дороти Сингер. И…

— Да, — подтвердила Дина. — Мы знаем, кто они, но мы не знали, что они поехали за тобой.

— Кто тебя спрашивает? Здесь говорю только я. Они сказали мне, что им нужно, и я уже собирался ответить “нет”, но эта бабеночка объяснила, что если я подпишу бумаги и дам согласие на то, чтобы она ездила со мною и даже могла остаться в нашем доме на пару вечеров, а мы будем жить, не обращая на нее никакого внимания, то она заплатит мне пятьдесят долларов. Я сказал “да”! Дружище Старый в Небесах! Это сто пятьдесят литров пива! У меня есть принципы, но их смыло пенящимся потоком пива!

Я сказал “да”, и эта милашка сунула мне бумагу на подпись, затем дала авансом десять долларов и объяснила, что остальные я получу через семь дней. Десять долларов у меня в кармане! Она залезла на сиденье моего грузовика. Но тут этот несуразный Элкинс припарковал свой “форд” и стал утверждать, что ему нужно ехать с нами и проверить, чтобы все было о’кей.

Но Старика не проведешь. Он волочится за малюткой-четырехглазкой. Каждый раз, как он на нее посмотрит, из его глаз бежит любовный сок. Так вот, я собираю утиль еще парочку часов, говорю без передыху. Сначала она меня побаивается, я на вид такой странный и страшный. Но чуть погодя она начинает уже посмеиваться. Тогда я загоняю грузовик в переулок возле таверны Джека на Амес-стрит. Она спрашивает, что я собираюсь делать? Я отвечаю, что остановился, чтобы пропустить несколько глотков пива, что я делаю так каждый день. Она говорит, что тоже не против одной кружечки. И вот…

— И ты на самом деле вошел с ней в таверну? — изумилась Дина.

— Не. Я попытался уже было, но меня начало трясти. Пришлось сказать, что я не могу этого сделать. Она у меня спрашивает, почему. Я отвечаю, что не знаю. Не могу с тех пор, как был еще совсем молодым. Она назвала это… э… неврозом, но я называю это просто табу. Тогда Элкинс и эта малышка идут к Джеку и берут шесть бутылок холодного пива, несут сюда, и мы уезжаем.

— Что дальше?

— Вот так мы и ездили с одного места в другое, хотя и оставались всегда в переулках или тупиках. Она сказала мне тогда, что это очень смешно, набраться на задних дворах пивных баров. Тогда я осмелел и направился пропустить двойное в Серкл-бар. Они за мной. Там мы ввязались в драку с одним деревенским парнем с бакенбардами, одетым в кожаную куртку. Он пытался подцепить четырехглазку и забрать ее с собой.

Обе женщины раскрыли рот от удивления.

— Приехала полиция?

— Если и приехала, что было уже поздно. Я схватил этого чурбана за кожаную куртку своей рукой — самой сильной рукой во всем мире — и швырнул его через всю комнату. А когда ко мне подступились его дружки, я стал колотить себя по груди, как разъяренная горилла и делать страшное лицо. Тогда они плюнули на все это и стали слушать свою деревенскую музыку. А я подхватил цыпочку — она так смеялась, что чуть не поперхнулась, — и был таков. Бледный, как простыня после прачечной. Элкинс бежал за мной, и вот мы здесь!

— Да, дурак старый, вот вы и здесь! — закричала Дина. — Приводишь сюда девчонку в таком состоянии! Когда она проснется и увидит тебя, то подымется такой крик, что у тебя голова отвалится!

— Смотри, чтоб у тебя не отвалилась, — прохрипел Пэли. — Сначала она меня побаивалась и старалась держаться подальше. Но потом я ей понравился. Можно так сказать. Да и запах мой перестал ей быть противен. Я знал, что он ей обязательно понравится. А кому, скажите, он не нравился? Женщины этих Неправильных не в силах сказать “нет”, стоит им только хоть чуть-чуть к нему принюхаться. У нас, у Пэли, этот дар в крови!

Дина рассмеялась:

— Ну когда ты перестанешь хвастать, как бык на ярмарке? Совсем обезумел!

Пэли нахмурился.

— Я, кажется, уже говорил тебе, чтобы ты никогда не называла меня чокнутым. Говорил? — и он хлестнул ее по щеке. Она отпрянула назад и ударилась о стенку, держась за лицо и крича:

— Ты, старая, вонючая обезьяна, ты ударил меня, дочь людей, ботинки которых ты недостоин лизать! Ты посмел меня ударить!

— Да, и ты разве не рада, что я это сделал? — умиротворенным тоном промычал Пэли и положил руку на спящую девушку.

— Ух, какая плотная. И ничего не отвисает.

— Зверюга! — вскричала Дина. — Пользуешься беззащитностью девчонки.

Она как кошка прыгнула на него, выставив вперед когти.

Хрипло засмеявшись, он схватил ее руки за запястья и так скрутил, что она упала на колени и вынуждена была сцепить зубы, чтобы не закричать от боли. Гамми хихикнула и протянула Старику бутылку. Чтобы взять ее, ему пришлось отпустить Дину. Она поднялась, и все трое, как будто ничего не случилось, уселись за столом и начали пить.

Где-то на заре гортанный звериный рев разбудил девушку. Она открыла глаза, но смогла различить только какие-то три фигуры, так как все плыло у нее перед глазами. Она протянула руку за очками, но не нашла их.

Старик, чей рев разбудил ее, взревел снова.

— Говорю тебе, Дина, еще раз говорю, не смейся над Стариком, не смейся над Стариком. Скажу тебе еще раз — не смейся над Стариком!

Его невероятный бас просто завывал от ярости.

— Твои мозги набиты соломой, что ли? Я привожу тебе одно за другим доказательства, а ты все сидишь на своих яйцах, как глупая квочка, и согласна скорее разбить их, чем понять, что ты их уже высидела. Я, Пэли — Старик Пэли, — могу доказать то, что я сказал, а я сказал, что я — Настоящий!

Он неожиданно, рывком вытянул свою руку через стол по направлению Дины.

— Пощупай кости моей руки! Вот эти две кости не прямые и тонкие, как у вас, Ненастоящих! У меня они толстые, как флагштоки, и они изогнуты, как спины двух котов, готовых подраться за рыбью голову на куче. Они устроены так, что служат по-настоящему крепкими опорами моим мускулам, которые толще, чем у Ненастоящих. Ну-ка, давай, попробуй. И посмотри на мои надбровья. Они такие же, как и у очков, которые носит эта девушка.

И пощупай форму моего черепа. Это не мяч, как у вас, а буханка хлеба.

— Ископаемого хлеба! — подразнила его Дина. — Твердого как камень, куда ни ткни.

Старик совсем взъерепенился.

— Пощупай кости у меня на затылке, если у тебя достаточно силы для того, чтобы подавить мои мышцы. Они наклонены вперед, а не…

— О, я и без этого знаю, что ты — обезьяна. Ты не можешь запрокинуть голову, чтобы посмотреть, что падает тебе на башку — птичий помет или просто капля дождя, не сломав себе при этом спину.

— Что? Обезьяна? Черт побери! Я, я — настоящий человек! Взгляни на мою ногу! Она совсем не такая, как у Ненастоящих!

— Вот поэтому ты, Гамми и все ваше отродье ковыляете, как шимпанзе.

— Смейся, смейся.

— А я и смеюсь! Только потому что ты — ошибка природы, чудище, кости которого еще в материнском чреве стали расти совсем не туда, куда положено. Ты же выдумал для себя фантастический миф, будто бы ты происходишь от неандертальцев!

— Неандертальцев… — прошептала Дороти Сингер. Стены закружились перед ее глазами.

— И все эти бредни о потерянной шляпе Старого Короля, — продолжала Дина, — и о том, что, если тебе удастся ее найти, ты сумеешь снять проклятие, из-за которого вы, так называемые неандертальцы, обречены прозябать на черных дворах, среди отбросов…

— Нарываешься! — заорал Пэли во всю мощь своих легких. — Нарываешься, паршивка, чтобы я опять отколотил тебя.

— Она этого только и хочет, — пробормотала Гамми. — Давай. Отлупи-ка ее хорошенько. Хватит ей насмехаться. И эту милашку пора уже будить.

— У этой красавицы будет такое пробуждение, какого еще никогда не было. Вот только Старик положит на нее свои ручки… — пробурчал Пэли. — Приятель в Небе, скажи, ведь она не просто так встретилась со мной и очутилась в этом доме? Клянусь своим запахом, она не сможет от меня отцепиться. Гамми, послушай, может быть, она родит мне ребенка? У нас здесь нет детей уже лет десять. Мне как-то недостает моих ребят. Ты подарила мне шестерых, которые были Настоящими, хотя я не совсем уверен в Джимми. Он был так сильно похож на О’Брайена. А теперь ты высохла, стала такой же бесплодной, какой всегда была Дина, но ты еще в состоянии растить детей. Хотела бы ты воспитать ребеночка от этой студенточки?

Гамми хмыкнула и глотнула пива из щербатого кофейника. Отрыгнув, она пробормотала:

— Не знаю. Ты сошел с ума больше, чем я всегда думала. Неужели ты думаешь, что эта четырехглазая крошка захочет что-нибудь иметь от тебя? И даже если она спятит с ума и пойдет на это, что за жизнь ждет ее отродье? Расти в канаве? Иметь старых, уродливых папочку и мамочку? Вырасти таким безобразным, что никто никогда не захочет иметь с ним дело? Он будет таким вонючим, что все кобели будут кусать его!

Она неожиданно разрыдалась.

— И не только неандертальцам приходится жить на свалках. Многим калекам, больным, дурным или убогим приходится жить здесь. И они становятся такими же неандертальцами, как и мы, Настоящие. Никакой разницы. Никакой разницы! Мы все — уроды, потерявшие надежду, заживо гнием здесь. Мы все неандер…

Старик ударил кулаком по столу.

— Не произноси при мне этого слова. Я, Пэли, Я — Настоящий, а все Ненастоящие называются Г’Яга. И чтоб я больше никогда не слыхал этого ненавистного слова! Оно обозначает не человека, а что-то вроде высокоразвитой гориллы!

— Да взгляни на себя в зеркало! — взвизгнула Дина.

Беседа и дальше продолжалась в таком же причудливом и жутком духе, но Дороти закрыла глаза и снова уснула.

Впервые за всю историю морская пехота США была обращена в бегство всего лишь водяными пистолетами.

Экран вздрогнул. Появился новый сюжет. Однако то, что я увидел, не выходило у меня из головы.

Полк морских пехотинцев, в касках, в полном боевом облачении, с карабинами и автоматами, спотыкаясь, отступал перед беспорядочной толпой обнаженных мужчин и женщин. Нудисты, смеясь и дурачась, стреляли в них из игрушечных ковбойских шестизарядных кольтов и водяных пистолетов, таких же, как и в сериале “Повелитель Орбиты”. Они разбрызгивали из узких дул струйки жидкости, которые по крутой дуге перелетали через поднятые в отчаянии автоматы и растекались по лицам пехотинцев.

Затем закаленные ветераны побросали свое оружие и пустились наутек. Некоторые, правда, остались стоять с глупым видом, недоуменно моргая и облизывая мокрые губы. А победители брали под руки свои жертвы и уводили по ту сторону нестройных рядов голых людей.

А огнеметы, минометы, безотказные орудия? Толку от них было не больше, чем от дубинок.

Экран погас. Зажегся свет. Майор Алиса Льюис отложила пульт дистанционного управления.

— Так что, господа, есть вопросы? Нет? Мистер Темпер, вам, наверное, не терпится рассказать нам, почему вы уверены, что добьетесь успеха там, где провалились многие другие. Мистер Темпер, господа, изложит нам “голые факты”. Он хорошо разбирается во всем, что голо. Здесь он большой специалист.

Я встал. Лицо мое раскраснелось, ладони вспотели. Мне нужно было бы рассмеяться над неуместной шуткой майора по поводу отсутствия волос у меня на голове, но четверть века не убили во мне неловкости, которую я испытывал от своей яйцеобразной головы. Когда мне было двадцать лет, я подцепил лихорадку, которую доктора так и не смогли распознать. А ведь я от нее чуть не умер. Когда я поднялся с постели, я был как остриженный барашек, да так и остался ободранным. Более того у меня оказалась аллергия к парикам. Поэтому меня немного смутила необходимость встать перед аудиторией, после того, как прекрасная майор Льюис продемонстрировала свое остроумие на счет моей сверкающей башки.

Я приблизился к столу, где она стояла, бойкая и, черт побери, хорошенькая. Но, подойдя еще ближе, я увидел, как дрожит ее рука, держащая указку, и поэтому решил пропустить мимо ушей ее дерзкое замечание. Ведь в конце-то концов нам вдвоем придется выполнять одну работу, и с этим ни она, ни я ничего не можем поделать. К тому же у нее была причина нервничать. Пришла пора испытания для всех, и тем более для военных.

Я оглядел заполнивших помещение офицеров, высокое начальство и высшие чины. Через окно виднелась часть покрытого снегом городка Гэйлебург, находящегося в штате Иллинойс. Заходящее солнце светило как обычно. Люди сновали по улицам как ни в чем не бывало, будто они привыкли, что в долине реки Иллинойс сосредоточены пятьдесят тысяч солдат, а необычные создания бродят среди фантастически роскошной растительности уже долгое время.

— Л-леди и д-джентльмены, — заикаясь, начал я, — вчера на б-берегу я видел Сюзи.

Вы понимаете, что произошло дальше. Даже если б таким же тоном я поведал о вспышке чумы в Нью-Орлеане, мои слушатели не могли бы сдержать улыбку и не рассмеяться втихомолку. Я же чувствовал себя полным идиотом.

Мне не следовало столь долго приводить в порядок свои нервы, ибо майор заговорила снова, скривив свои прекрасные в любых обстоятельствах губки.

— Мистер Темпер уверен, что владеет ключом к решению нашей проблемы. Возможно, так оно и есть… Должна, однако, предупредить вас, что его рассказ сочетает такие, казалось бы, не имеющие друг к другу отношения события, как бегство быка из скотопригонного двора, пьяные похождения профессора университета, известного своей непреклонной трезвостью, не говоря уже об исчезновении вышеупомянутого профессора классической литературы и двоих его студентов в ту же самую ночь.

Я подождал, когда стихнет смех. Когда я заговорил, то даже не обмолвился о двух других невероятных фактах, связанных между собой. Я не упомянул о бутылке, приобретенной мною в одной ирландской забегаловке и посланной профессору два года назад. Не сообщил я и о том, что, по моему мнению, изображено на снимке, сделанном одной из камер, установленной на армейском воздушном шаре над городом Онабак. На этой фотографии явно просматривалась огромная статуя быка, выполненная из красного кирпича. Бык стоял посреди футбольного поля Фрайбеллского университета.

— Господа! — произнес я. — Прежде чем я расскажу о себе, я должен остановиться на причинах, побудивших Управление по делам пищи и наркотиков послать агента-одиночку в местность, где до сих пор объединенная мощь всей армии, ее военно-воздушных сил и морской пехоты не смогла ничего сделать.

Лица присутствующих вспыхнули багрянцем, словно цветы осени.

— УДПН по необходимости принимает участие в этом “Деле Онабака”. Как вы знаете, в реке Иллинойс, от Чилликута до Паваны, вместо воды теперь течет пиво.

Никто не засмеялся. Это давно уже перестало забавлять всех. Что же касается меня, то я терпеть не могу любые спиртные напитки или наркотики. И для этого у меня есть веские причины.

— Мне следует внести некоторые уточнения. В реке Иллинойс — хмельная вода, однако те из наших добровольцев, которые пили из реки это не то пиво, не то воду, реагировали на алкоголь не так, как должны были реагировать на обычное спиртное. Они сообщили, что после выпитого они впали в эйфорию, а потом ощутили абсолютное отсутствие внутренних запретов. И это состояние длилось даже после того, как весь алкоголь был выведен из системы кровообращения. Напиток действует как возбуждающее, а не как успокоительное. После него нет похмелья. И больше всего нас удивляет, что ученые не могут найти в воде, взятой на анализ, никаких неизвестных веществ.

Тем не менее почти все это вам уже известно, так же как и известно, почему привлечено УДПН. Главные причины, по которым именно меня сюда прислали, заключаются в том, что я родился и вырос в Онабаке, и мое начальство, включая и президента Соединенных Штатов, находится под глубоким впечатлением от моей гипотезы об отождествлении лица, ответственного за это безобразие. Кроме того, — добавил я не без ехидного взгляда в сторону майора Льюис, — все убеждены, что поскольку я первый выдвинул тезис о необходимости психологической подготовки против соблазна, который представляет собой вода реки, то и первым таким агентом должен быть я.

После того как ситуация привлекла внимание УДПН, мне поручили заняться этим делом. Поскольку так много федеральных агентов исчезли в окрестностях Онабака, я пошел в библиотеку Конгресса и начал читать выходившие в Онабаке газеты “Морнинг стар” и “Ивнинг джорнел”, начиная с того дня, когда библиотека перестала получать экземпляры этих газет. Таким образом, я как бы постепенно возвращался к событиям двухгодичной давности. И только здесь, в номерах от тринадцатого января, я наткнулся на нечто существенное. Я подчеркиваю: тринадцатое января два года назад.

Я замолчал. Теперь, когда я должен был изложить свои доводы перед этими тупоголовыми воротилами, мне захотелось выяснить их реакцию на мои слова. Ровно никакой! Тем не менее я осмелел и решил козырнуть.

— Господа! В номерах от тринадцатого января среди всего прочего сообщалось об исчезновении в предыдущую ночь доктора Босуэлла Дархэма из Трабеллского университета вместе с двумя слушателями его обзорного курса античной литературы. Сообщения были противоречивыми, однако все сходились в следующем. Первое: днем тринадцатого студент Эндрю Поливайносел отпустил весьма пренебрежительное замечание об античной литературе. Доктор Дархэм, известный своей кротостью и снисходительностью, обозвал Поливайносела ослом. Поливайносел, дюжий футболист, встал и сказал, что он вышвырнет профессора из здания университета, схватив его за задницу. Однако, если верить свидетелям, робкий худосочный мужчина, каковым и является Дархэм, сграбастал рослого Поливайносела одной рукой и вышвырнул его через дверь в коридор.

После этого Пегги Рурке, чрезвычайно привлекательная сокурсница и “возлюбленная” Поливайносела, уговорила его не бросаться на профессора. Однако спортсмена, казалось, вовсе не надо было уговаривать. Ошеломленный, он без всяких возражений позволил мисс Рурке увести себя.

Студенты решили, что теперь у Дархэма появилась отличная возможность добиться исключения Поливайносела из университета, несмотря на то что он входил в юношескую сборную страны. Профессор, однако, ничего не сообщил декану о происшедшем. Слышали, как он ворчал, что Поливайносел — осел и что это видно всем. Один из студентов поведал, что ему показалось, будто от профессора попахивает спиртным. Но затем он решил, что, должно быть, ошибся, ибо то, что профессор не прикладывался к бутылке, стало уже притчей во языцех по всему университету. Немалую роль в этом, казалось, играла его жена. Она была ревностной сторонницей воздержания от спиртных напитков, современной последовательницей теории Уилларда.

Возможно, господа, это покажется вам совершенно не относящимся к делу. Но я заверяю вас, что вы не правы. Рассмотрим показания еще двух студентов. Оба клянутся, что видели горлышко бутылки, торчащей из кармана пальто профессора, висевшего у него в кабинете. Пробки в ней не было. И хотя на дворе морозило, у профессора, известного своей нелюбовью к холоду, оба окна были открыты. Вероятно, для того, чтобы выветрился запах из бутылки.

После этой стычки доктор Дархэм пригласил Пегги Рурке в свой кабинет. Мисс Рурке вышла оттуда через час, вся в слезах, с раскрасневшимся лицом. Она сказала, что профессор вел себя как безумный, что он признался ей, что влюбился в нее с того самого дня, когда она впервые переступила порог его аудитории, но он понимает, что он слишком старый и некрасивый, чтобы даже подумать о том, чтобы сбежать с ней. Но теперь, когда многое изменилось, он хочет увезти ее. Рурке объяснила, что профессор всегда ей нравился, но она даже на секунду не представляла себе, что может в него влюбиться. Тогда он обещал ей, что к вечеру он будет совсем другим человеком и что он ей покажется неотразимым.

Несмотря на это, все казалось тихим и спокойным в тот вечер, когда Поливайносел привел Пегги Рурке на вечер второкурсников. Ответственный за вечер Дархэм поздоровался с ними, будто ничего не произошло. Жена его тоже, казалось, как будто не ощущала чего-либо неладного. Это само по себе странно, ибо миссис Дархэм была одной из тех жен преподавателей, мимо ушей которой не могла пройти ни одна университетская сплетня. Более того, женщина в высшей степени нервная, она не была из тех, кто умеет скрывать свои чувства. Над профессором посмеивались у него за спиной, потому что он был явно под башмаком у жены. Миссис Дархэм частенько делала из него посмешище и водила его как быка с продернутым в носу кольцом. Однако в тот вечер…

Майор Льюис прочистила горло:

— Мистер Темпер, вы бы не могли пропустить такие подробности? Эти джентльмены очень заняты, и им нужны только голые факты. Голые факты, повторяю.

— А голые факты таковы, — улыбнулся я. — Позднее, когда танцы закончились, миссис Дархэм в истерике позвонила в полицию и сообщила, что ее муж сошел с ума. О том, что он, может быть, выпил, даже говорить не приходилось. Такое для нее было абсолютно немыслимым, он бы не осмелился…

Майор Льюис еще раз прочистила горло. Я с досадой посмотрел на нее. По-видимому, она никак не могла уразуметь, что все эти подробности необходимы.

— Один из полицейских, который ответил на ее звонок, потом рассказал, что профессор, шатаясь, бродил по снегу в одних только брюках, из кармана которых торчала бутылка, и обрызгивал красной краской прохожих. Показания другого полицейского были несколько иными. Он уточнил, что профессор брызгал краской из ведра, орудуя кистью.

Чем бы он ни пользовался, он покрасил свой собственный дом и дома некоторых соседей от крыши до фундамента. Когда прибыла полиция, он вымазан краской машину и залепил глаза полицейским. Пока они прочищали их, он смотался. Еще через полчаса он исполосовал краской женское общежитие и напугал до смерти немало его обитательниц. Затем он проник внутрь, проскользнул мимо возмущенной дежурной, пробежался по всем коридорам, обрызгивая краской, казалось, из бездонной банки всех, кто высовывался из комнат, а затем, не найдя Пегги Рурке, исчез.

Я мог бы добавить, что все это время он хохотал как безумный и кричал, что перекрасит в этот вечер весь город в красный цвет. Мисс Рурке ушла вместе в Поливайноселом, несколькими своими земляками и их друзьями в ресторан. Позже Рурке и Поливайносел распростились со своими друзьями возле их домов, а затем предположительно направились в женское общежитие. Однако туда они не добрались. Ни их, ни профессора больше не видели. Не видели в течение двух лет, которые прошли между инцидентом и тем временем, когда перестали выходить газеты в Онабаке. Наиболее популярной была гипотеза о том, что безумно влюбленный профессор убил и похоронил студентов, а затем исчез неизвестно куда. Но я предпочитаю, и не без веских оснований, верить совсем иному.

Поспешно, ибо я уже видел, что моя аудитория утомилась, я рассказал о появившемся в нижней части Мэйн-Стрит будто бы ниоткуда быке. Позже со всех скотных дворов пришли сообщения, что не пропал ни один бык. Тем не менее слишком многие видели быка, чтоб отмахнуться от этого факта. К тому же все свидетельствовали, что видели быка, плывущего через реку Иллинойс с голой женщиной на спине. Женщина эта размахивала бутылкой. Затем бык и, естественно, женщина, устремились к лесу, где и исчезли.

Здесь поднялся целый тарарам. Командующий береговой охраной высказался первым:

— Неужели вы пытаетесь, мистер Темпер, доказать мне, что воплотился миф о Зевсе и Европе?

Продолжать дальше было бы бесполезно. Эти люди ничему не поверят, пока не увидят воочию. Я решил, что самое время дать им это увидеть.

Я взмахнул рукой. Мои ассистенты притащили большую клетку на колесах. Внутри ее, припав к полу, сидела очень большая, похожая на человекообразную, обезьяна в маленькой соломенной шляпке, в розовых нейлоновых штанишках. Мордочка ее выражала грусть. В дырке, вырезанной в штанишках, виднелся длинный хвост. Строго говоря, как я полагаю, ее нельзя было классифицировать как человекообразную. У человекообразных обезьян нет хвоста.

Антрополог с первого взгляда увидел бы, что это вообще не обезьяна. У нее действительно была морда с далеко выступающими челюстями, длинные волосы, покрывавшие все тело, длинные руки и хвост. Но ни у одной обезьяны не могло быть ровных, высоких бровей или такого большого крючковатого носа… или ног, столь длинных по сравнению с туловищем.

Когда клетку установили рядом с трибуной, я проговорил:

— Господа, если все, что я сказал, покажется вам не относящимся к делу, то я уверен, что через несколько минут мне удастся убедить вас, что я вовсе не напрасно лаю на луну.

Я повернулся к клетке, поймав себя на том, что едва не поклонился, и произнес:

— Миссис Дархэм, будьте любезны, расскажите этим господам, что с вами случилось.

И я стал ждать, предвкушая тот позор, который испытают эти важные господа, уяснив, что одному маленькому агенту УДПН удалось больше, чем всем этим солдафонам. Я ждал этой минуты со вчерашнего вечера, когда мои ребята изловили ее в окрестностях города.

Я ждал…

Ждал…

Миссис Дархэм отказалась вымолвить хотя бы одно слово. Ни единого слова, как я ни уговаривал ее. Мне оставалось еще только встать перед ней на колени и умолять. Я пытался объяснить ей, какие гигантские силы приведены в действие и что в своей розовой безволосой ладони она держит судьбу всего мира. Но она не желала открывать рот. Кто-то оскорбил ее достоинство, и единственное, до чего она снизошла, — это дуться на нас, повернувшись к нам спиной и помахивая хвостом над розовыми панталонами.

Более злющей женщины мне не доводилось видеть. Неудивительно, что муж сделал из нее обезьяну.

Вместо триумфа полное фиаско. Важных шишек вовсе не убеждала записанная на магнитофонную ленту моя с нею беседа. Они все решили, что мозгов у меня еще меньше, чем волос, и не стеснялись демонстрировать это, когда молчали в ответ на мои настойчивые требования задавать вопросы. Майор Льюис презрительно улыбалась.

Что ж, все это не имело особого значения для выполнения моей миссии. Приказ, который был отдан мне, они не могли отменить.

В половине восьмого того же вечера я был уже в окрестностях города с группой офицеров и своим боссом. Хотя луна только всходила, света ее казалось достаточно, чтобы читать. Всего в десяти метрах от нас заканчивались снег и холод и начинались зелень и тепло.

Генерал Льюис, отец майора Льюис, объявил:

— Мы даем вам два дня, мистер Темпер, чтобы наладить контакт с Дархэмом. В четырнадцать часов в среду мы начинаем наступление. Морские пехотинцы, вооруженные луками и стрелами и пневматическими ружьями, в кислородных масках будут посажены в планеры с герметическими кабинами. Планеры отцепятся от самолетов-буксировщиков на большой высоте и сделают посадку на федеральном шоссе номер двадцать четыре к югу от окраины города. Там, где два огромных луга. Пешим строем морские пехотинцы двинутся по Адамс-стрит, пока не войдут в центр города. К тому времени, я надеюсь, вы обнаружите и ликвидируете источник этой заразы.

“Ликвидируете”, насколько я понял, означало “убьете”’. Чувствовалось, что генерал полагал, что я не смогу этого сделать. Я не понравился генералу Льюису не только потому, что был штатским, облаченным полномочиями самим президентом, но еще и потому, что мне с его дочерью вскоре предстояло оказаться в ситуации, далекой от общепринятых стандартов. Алиса Льюис была не только майором и женщиной — для ее звания она была в высшей степени привлекательной и молоденькой.

И вот она стояла, дрожа, в одном бюстгальтере и трусиках, пока я сам раздевался до трусов. Как только мы окажемся в лесу, то снимем с себя и остальное. В чужой монастырь со своим уставом…

А в помощь нам скоро придут морские пехотинцы с луками и стрелами. Неудивительно, что вояки выглядели такими жалкими. Однако на территории, контролируемой профессором и его Варевом, огнестрельное оружие переставало действовать. А вот Варево действовало вовсю. И у всех, кто его пробовал, сейчас же вырабатывалось к нему пагубное пристрастие.

У всех, кроме меня.

Я был единственным, кто считал, что не подвержен его воздействию.

Доктор Дуэрф задал мне несколько вопросов, пока кто-то пристегивал десятилитровый баллон с дистиллированной водой к моей спине. Доктор был психиатром из Колумбийского университета. Он, как считалось, подготовил меня к тому, чтобы я сумел устоять перед этим чертовым Варевом.

Неожиданно, прямо посреди какой-то фразы, он обхватил мою голову. В другой руке у него неизвестно откуда появился стакан. Он попытался силой протолкнуть его содержимое между моими сжатыми губами. Я всего лишь один раз понюхал и тотчас же вышиб стакан из его руки, а потом врезал ему по голове кулаком.

Он отпрыгнул назад, держась за скулу.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Я-то отлично, — усмехнулся я. — Но на какое-то мгновение почудилось, что я вот-вот задохнусь: мне хотелось убить вас за то, что вы пытались сделать.

— Я просто хотел провести окончательную проверку. Вы ее прошли на “отлично” с плюсом. У вас выработан условный рефлекс против Варева.

Отец и дочь Льюисы молчали. Их раздражало то, что я, гражданский, придумал этот способ борьбы с Варевом. Тысячу морских пехотинцев, которые по графику должны последовать за мной через два дня, придется одеть в кислородные маски, чтобы избавить от искушения. Что касается моей спутницы, то она прошла спешную подготовку под гипнозом, проведенную тем же Дуэрфом, но он не знал, насколько успешную. К счастью, ее миссия будет длиться не так долго, как моя. В задачу Алисы Льюис входило добраться до источника Варева и принести назад пробу. Если, однако, мне понадобится помощь, то я мог бы взять ее с собой. С другой стороны, хотя об этом открыто не говорилось, я должен был удержать ее от искушения вкусить Варева.

Мы пожали всем собравшимся проводить нас руки и пошли прочь. Теплый воздух как завеса окутал нас. Еще мгновение назад мы дрожали от холода, теперь мы вспотели. И это было плохо. Это означало, что мы быстро выпьем свой запас воды.

Я посмотрел вокруг. Было полнолуние. Два года изменили обычный ландшафт Иллинойса. Деревьев стало гораздо больше, причем таких, какие раньше было трудно встретить так далеко на севере. Кто бы ни был виноват в переменах, он должен был завезти сюда множество семян и саженцев, готовясь к потеплению климата. Я это знал, ибо еще в Чикаго проверил все почтовые заказы и обнаружил, что некто Смит через две недели после исчезновения Дархэма начал оформлять доставку из тропических стран различных саженцев. Посылки шли в один из домов в Онабаке, а затем исчезали в почве окружающей местности. Дархэм, очевидно, понял, что речная долина не сможет прокормить проживавших здесь триста тысяч человек, как только железная дорога и грузовики перестанут возить сюда консервы, свежее молоко и другие продукты питания. Вся округа будет до корней объедена голодными ордами.

Но когда вы увидите, что вокруг полно фруктовых деревьев: банановых, вишневых, яблонь, слив и других, и все они плодоносят в совсем неподходящее время года, когда вы найдете чернику, бруснику, голубику, дыни, помидоры и картофель и все это таких размеров, что могло бы получить призы на ярмарках, то вы, несомненно, поймете, что здесь не ощущается нехватки пищи. Все, что остается, — это подобрать и съесть.

— Мне это напоминает, — шепнула Алиса, — райский сад.

— Прекратите предательские речи, Алиса! — сердито отрезал я.

Она холодно посмотрела на меня:

— Не будьте глупым. И не называйте меня Алисой. Я — майор морской пехоты!

— Пардон! — извинился я. — Но нам лучше отбросить звания. Туземцы могут удивиться, но что еще важнее — пора уже сбросить эти одежды, пока не наткнулись на кого-нибудь.

Она попробовала возражать, но приказ есть приказ. Несмотря на то что нам придется провести вместе не менее тридцати шести часов и все это время мы должны быть в чем мать родила, она настояла на том, чтобы раздеваться мы ушли в кусты. Я не стал спорить.

Зайдя за дерево, я сбросил трусы. И в это самое время почуял запах сигары. Я сбросил ремень, державший на спине баллон с водой, и пошел по узкой тропе. То, что я увидел, потрясло меня.

Опершись о ствол дерева сидело какое-то чудище, закинув одну коротенькую ногу на другую. Из его хищного рта торчала гаванская сигара, а большие пальцы своих, так сказать, рук оно держало так, словно они были засунуты в воображаемый жилет.

И я не столько испугался, сколько удивился. Это существо прямо-таки сошло со страниц знаменитых комиксов. Ростом оно было более двух метров, у него была ярко-зеленая шкура и желто-коричневые пластины на груди и животе. Ноги казались очень короткими, зато туловище очень длинным. Лицо его чем-то напоминало человеческое, а чем-то — морду аллигатора. На голове у него были две огромные шишки и большие, величиной с тарелку, глаза. Выражение его лица свидетельствовало одновременно о доброте, глупости и наивности. Оно было само совершенство, хотя у него вместо пяти пальцев было всего четыре.

Мой шок был вызван не только неожиданным его появлением. Я сразу понял разницу между забавным рисунком и плотью. На картинках эта тварь казалась привлекательной, забавной и даже милой. Воплотившись, она стала чудовищем!

— Не пугайтесь, — сказало чудовище. — Скоро я понравлюсь вам гораздо больше.

— Кто вы? — удивился я.

В этот момент из-за кустов вышла Алиса. Она разинула рот и схватила меня за руку.

Существо помахало сигарой:

— Я — Аллегория, эмблема на банках штата Иллинойс. Добро пожаловать, незнакомцы, во владения Великого Махруда.

Я не понял, что означали последние несколько слов. И целая минута ушла на то, чтобы осознать, что его имя было игрой слов, происходившей от фамилии известного карикатуриста и миссис Маланпрон, героини Шеридана.

— Альберт Аллегория — мое полное имя, — объяснил он. — То есть в данном воплощении. В других случайных формах — соответственно и другие имена. Понятно? А вы двое, я полагаю, новенькие, которые хотят жить на берегах Иллинойса, пить Варево и поклоняться Быку.

Он вытянул ладонь. Два его средних пальца оказались прижатыми к ладони, а большой и мизинец были оттопырены (жест, хорошо знакомый любителям выпить).

— Это жест, который каждый подлинно верующий делает, встречаясь с другим, — произнес он. — Запомните его, и вы избавитесь от многих лишних хлопот.

— Откуда вы знаете, что я извне? — поинтересовался я. Сейчас не имело смысла врать. Было непохоже, что он может причинить какой-нибудь вред.

Он рассмеялся, его огромный рот гремел, как мегафон. Алиса, уже больше не офицер морской пехоты, крепко вцепилась в мою руку.

— Я нечто вроде полубога, — объяснило существо. — Когда Махруд, бык, стал богом, он написал мне письмо — воспользовавшись, разумеется, почтой США. И пригласил меня сюда, чтобы я был полубогом при нем. Мне всегда было наплевать на весь остальной мир, поэтому я проскользнул через армейские оцепления и принял на себя обязанности, которые Махруд, бык, возложил на меня.

Я также получил письмо от моего бывшего профессора. Оно пришло еще до того, как началась вся эта заваруха, и я ничего не понял из его приглашения жить вместе с ним и быть его полубогом. Тогда мне показалось, что у него в голове внезапно стало не хватать каких-то очень нужных роликов.

Не зная, что еще спросить, я поинтересовался:

— А каковы ваши обязанности?

Он снова помахал сигарой.

— Работа моя, которая, кстати, совсем необременительна, заключается в том, чтобы встречать новичков и предупреждать их, чтобы они пошире раскрывали свои глаза. Им необходимо понять, что не все является таким, как кажется, и что они должны смотреть в корень, дабы под поверхностью каждого деяния видеть символ.

Он сделал затяжку, выдохнул дым и продолжал:

— У меня есть к вам вопрос, я не хочу, чтобы вы отвечали на него сейчас же, я предлагаю, чтобы вы подумали и дали мне ответ позже. Вопрос мой таков — куда вы хотите сейчас пойти?

И он прекратил дальнейшие объяснения.

— До скорого, — произнес он только и зашагал прочь по тропинке. Со стороны казалось, что его короткие ножки движутся совершенно независимо от длинного туловища. Я посмотрел ему вслед и вернулся к дереву, за которым я оставил баллон с водой. Забросив его себе за спину, мы двинулись в путь.

Шли мы довольно быстро. Алиса была настолько ошеломлена увиденным, что, казалось, не сознавала своей наготы. Через некоторое время она сказала:

— Это страшно пугает меня. Разве может человек принять такой вид?

— Но ведь мы обнаружили его, — ответил я с наигранным оптимизмом. — Думаю, что будет лучше, если мы приготовимся к чему угодно.

— Вероятно, история, которую поведала вам миссис Дархэм там, на базе, соответствует истине.

Я кивнул. Жена профессора рассказала мне, что незадолго до того, как была оцеплена эта местность, она пошла к утесу через реку, где, как уже она убедилась, находится ее муж. И хотя тогда он объявил себя богом, она не боялась его.

Миссис Дархэм на всякий случай взяла с собой двух адвокатов. Толком она не могла рассказать, что с ней произошло на другом берегу. Но какая-то неведомая сила, по-видимому управляемая доктором Дархэмом, превратила ее в огромную хвостатую обезьяну и заставила бежать. Оба адвоката, превращенные в скунсов, также куда-то разбежались.

Размышляя над этими странными событиями, Алиса произнесла:

— Чего я не могу понять, так это то, каким образом Дархэм сумел все это проделать. Откуда у него такое могущество? Какого рода машиной он располагает?

Хотя было очень жарко, по телу моему пробежали мурашки. Вряд ли я был в состоянии рассказать ей, что, по всей видимости, во всей создавшейся ситуации почти на все сто процентов виноват я. Я и без слов достаточно ощущал свою вину. Более того, если бы я рассказал ей то, что было правдой — я, во всяком случае, уверен в этом, — то она просто решила бы, что я сошел с ума. Но тем не менее так оно и было, и именно поэтому я добровольно взялся выполнить это поручение. Я заварил эту кашу. И я должен был расхлебывать.

— Я хочу пить, — внезапно призналась Аписа. — Как насчет того, чтобы выпить, папаша? Может, нам не скоро представится еще такая возможность?

— Черт побери, — сказал я, снимая баллон. — Не называйте меня папашей. Меня зовут Даниэль Темпер, и я не настолько стар, чтобы мог быть…

Я замолчал. Я все же достаточно стар, чтобы быть ее отцом. В южных штатах, во всяком случае.

Понимая, о чем я думаю, она улыбнулась и протянула небольшую кружку, которую отстегнула от баллона.

— Мужчина стар настолько, насколько он себя чувствует, а я чувствую, что мне не больше тридцати.

В это мгновение я поймал глазом какую-то тень на тропе.

— Ныряйте! — успел я крикнуть Алисе.

Она как раз вовремя скрылась в траве, что же касается меня, то у меня на пути стоял баллон, и я решил оставаться на месте в надежде как-нибудь выкрутиться.

Когда я увидел, что двигалось по тропе, то пожалел, что поленился убраться с нее. Неужели в этой забытой богом местности совершенно нет человеческих существ? Сначала Аллегория, теперь вот Осел.

— Хэлло, братец! — приветствовал он меня, и прежде чем я придумал какой-нибудь предлог для отступления, он откинул назад свою причудливую голову и чудовищно расхохотался, смех его состоял из звуков “ха-ха” и “и-а”.

Но мне это смешным не показалось, я был слишком напряжен, чтобы притворяться, что мне весело. Кроме того, от него несло Варевом. Меня едва не стошнило, прежде чем мне удалось сделать пару шагов назад.

Осел был высок и покрыт, в отличие от большинства ослов, короткими светлыми волосами. Он стоял на двух почти человеческих ногах, заканчивающихся широкими копытами. У него были длинные волосатые уши, но во всем остальном он походил на человека. А звали его, если он не врал, Поливайносел.

— Зачем вы тащите этот баллон? — спросил он.

— Я занимаюсь контрабандой Варева на ту сторону. Он улыбнулся, обнажив длинные лошадиные зубы.

— Незаконная торговля, да? А что они вам за это платят? Деньги ни к чему почитателю Сверх-Быка!

Он поднял правую руку, показав мне знакомый характерный жест. Я не ответил ему сразу, и взгляд его стал суровым. Когда же я воспроизвел этот знак, то он сразу подобрел.

— Я таскаю контрабандой Варево из любви к искусству, — замялся я. — А также чтобы распространять Истину.

Откуда взялась последняя фраза, я не имел никакого представления. Возможно, интуитивно я ответил на слово “почитателю”, осознав, что в изображаемый им знак Осел вкладывал почти религиозный фетишизм.

Он протянул большую волосатую руку и повернул кран на моем баллоне. Прежде чем я успел пошевелиться, он уже наполнил ладонь жидкостью, затем поднял руку к губам и громко сплюнул.

— Тьфу! Да это же вода!

— Конечно! — сказал я. — После того как освобождаюсь от Варева, я наполняю емкость простой водой. Если меня поймают патрули, то я говорю, что таскаю тайком в наши места чистую воду.

Снова раздался громоподобный хохот.

— Но это еще не все, — продолжал я. — Я даже договорился кое с кем из начальства, чтобы оно дало команду пропускать меня, если я буду носить им Варево.

— Коррупция, братец, не так ли? Все ржавеет, даже медь пуговиц и погон. Уверяю, пройдет совсем немного времени, и Варево распространится повсюду. Пройдусь-ка я с вами километра два. Мои почитатели местного культа Осла сегодня отмечают Праздник Плодородия. Присоединитесь к нам?

Я вздрогнул.

— Нет, спасибо, — быстро ответил я.

Я уже наблюдал одну из этих оргий через полевой бинокль в один из вечеров. Вот как это происходило. Огораживалась территория диаметром в двести метров, и в центре ее разводился огромный костер. На фоне этого адского пламени виднелись белые, по-дурацки скачущие тела мужчин и женщин, отбросивших абсолютно все сдерживающие начала. Еще очень долго эта сцена не выходила из моей головы. Она мне снилась по ночам.

Когда я отклонил предложение, Поливайносел снова издал свой специфический крик и хлопнул меня по спине, вернее, по баллону, который я успел уже надеть. Я плюхнулся на четвереньки в высокую траву, я был вне себя. Я понял, что не только оскорбил его. Я еще боялся, что он погнул тонкостенную емкость и она станет протекать.

Но не потому я поднялся не сразу. Я не мог пошевелиться, так как на меня в упор глядели большие голубые глаза Алисы.

Поливайносел издал громкий крик, подпрыгнул и опустился рядом со мной. Став на четвереньки, он уткнулся своим безобразным лицом с ослиными ушами прямо в Алису и заревел:

— Вот это белая коровка! Отменная закуска перед обедом!

Он схватил Алису за талию и высоко поднял ее, одновременно поднимаясь сам. Некоторое время он вертел ее, рассматривая в лунном свете, будто это был какой-то необычный жук, которого он поймал в траве.

Извиваясь, она кричала:

— Черт вас побери, бугай здоровый! Уберите свои грязные лапы!

— Я — Поливайносел, местный бог Плодородия! — с ослиными нотками в голосе закричал он. — Это моя обязанность — и привилегия — проверять, на что ты способна. Скажи мне, дочь моя, молилась ли ты о ниспослании тебе сына или дочери? И каков твой урожай? И твои курочки несут достаточно яиц?

Вместо того чтобы испугаться, Алиса рассердилась:

— Все у меня в порядке, Ваша Ослиность. Извольте отпустить меня на землю! И не смотрите на меня своими большими блудливыми глазами! Если вы желаете того, о чем я догадываюсь, — желайте, но поспешите на собственную оргию. Ваши почитатели ждут не дождутся именно вас!

Он развел руками, и она упала на землю. К счастью, она была ловкой и упала на ноги. Затем она попыталась убежать, но он протянул руку и снова сгреб ее за талию.

— Не в ту сторону идешь, моя хорошенькая дурочка! Нечестивцы охраняют границу всего лишь в нескольких сотнях метров отсюда, ты же не хочешь, чтобы тебя поймали. Ты тогда не сможешь больше пить божественное Варево. Ведь ты же не хочешь этого, да?

— Спасибо, я сама о себе позабочусь! — резко ответила Алиса. — Только оставьте меня в покое. Это ж надо, девушка уже не может вздремнуть в траве без того, чтобы какой-то мелкий божок не захотел с ней покувыркаться!

Алиса быстро усваивала местный жаргон.

— Что ж, дочка, за это ты нас, богов, не упрекай. Особенно, когда сама сложена, как богиня.

Он издал громогласный ослиный крик, от которого мы едва не попадали, затем подхватил нас и поволок по тропинке.

— Пойдемте же, мои дорогие, я познакомлю вас со всеми. У нас будет роскошный вечер на Пиршестве Осла. — Снова он испустил оскорбительный ослиный крик. Теперь я понял, почему Дархэм придал этому парню именно этот облик.

Я стал размышлять дальше. Весь вопрос заключался в том, каким образом он это проделывал? Я не верил, разумеется, в сверхъестественные силы. Если бы они и существовали, то не человеку владеть ими. А если что и происходило в этой материальной Вселенной, то оно должно было повиноваться законам физики.

Возьмем хотя бы уши и копыта Поливайносела. У меня была прекрасная возможность хорошенько рассмотреть их, пока он тащил нас вперед. Уши его были изменены и стали походить на ослиные. Но у того, кто это сделал, не было перед глазами эталона. В основном это были человеческие уши, только удлиненные и покрытые тонкими волосками.

Что же касается ног, то они тоже были человеческими, а не ослиными. Ступни, правда, отсутствовали, но его светлые блестящие копыта, по форме похожие на лошадиные, были, очевидно, из того же материала, что и ногти на пальцах. И кроме того, можно было различить контуры пяти пальцев.

Было очевидно, что какому-то биоскульптору пришлось переделывать уже готовый человеческий материал по другому шаблону.

Я взглянул на Алису. Она была великолепна в своем гневе. Хоть Поливайносел весьма неуклюже похвалил ее, фигура у нее действительно была превосходной. Она была как раз из тех девушек, которые всегда председательствуют в женских клубах своего колледжа, избираются королевами балов и выходят замуж за сынков сенаторов. Именно такие девушки не обращали на меня внимания, когда я пыхтел в Трабеллском университете. Поливайносел вдруг остановился и проревел:

— Послушай-ка, ты, а как тебя зовут?

— Даниэль Темпер, — ответил я.

— Даниэль Темпер? ДТ? О-хо-хо! И-а! Послушай, старина ДТ, выбрось к чертям эту жестянку, тебе тяжело ее нести, и вид у тебя, как у осла, ну, с этой штукой на спине. И я не хочу, чтобы здесь кто-то еще был похож на меня, понимаешь? Ха-ха, и — а! Усек?

Он ткнул меня под ребра твердым, как камень, большим пальцем. Я, как мог, пытался сдержаться, чтобы не броситься на него. Ни одного человека — или божества — я не ненавидел столь яростно. Дархэм, видимо, ошибся, думая, что наказал его. Поливайносел, казалось, гордился своим превращением и, если я понял его правильно, извлекал для себя огромную пользу из того, что был объектом поклонения. Разумеется, не он первый сделал религией свои недостатки.

— А как же я потащу Варево назад, если повсюду буду с вами? — спросил я.

— А кому какое дело? — нахально заявил он. — Твои пустячные хлопоты мало помогут распространению божественного Пойла. Оставь это рекам и Махруду, быку.

Он снова сделал характерный знак.

Я не стал с ним спорить. Чтобы он не сорвал с моей спины баллон, я осторожно стал снимать его сам. Но он все же помог мне, схватив баллон и швырнув его в темноту леса.

Мне сразу же так сильно захотелось пить, что я едва держался.

— Ты же не хочешь пить эти грязные помои! — ревел по-ослиному Поливайносел. — Идем со мной в Поселок Осла! Там у меня чудесный маленький храм — не особенно роскошный, не как Цветочный Дворец Махруда, быка, — но тоже довольно милый. И мы прекрасно проведем там время.

И все это время он бесстыдно строил глазки Алисе и совершенно не скрывал своих намерений. Как и у всех выродков в этой местности, абсолютно ничто не сдерживало его. Будь у меня пистолет, я тут же пристрелил бы его на месте. То есть, если бы порох мог в этой местности воспламениться.

— Послушайте, — резко оборвал я его, отбросив всякую осторожность. — Мы идем туда, куда сами желаем. — Я схватил девушку за руку. — Пошли, Алиса, оставим здесь этого прославленного осла.

Поливайносел как скала встал у меня на пути.

— Даже и не мечтайте, — проикал он, — что вы доведете меня до того, что я причиню вам вред и вы сможете пойти к своему духовнику и пожаловаться на меня Махруду! Вам не удастся ввести меня во гнев! Это же смертный грех, смертный!

Крича о том, что мне не потревожить его олимпийского спокойствия, он обвил одной рукой меня за шею, а другую запустил мне в рот и выдернул верхнюю вставную челюсть.

— Надоел ты мне со своим щелканьем! — вскричал он. Он ослабил свою хватку вокруг моей шеи и швырнул челюсть куда-то во тьму. Я бросился к кустам, в которых, как мне показалось, приземлились мои зубы. Я упал на карачки и стал лихорадочно ощупывать землю, но найти мне их не удавалось.

Поднял меня на ноги крик Алисы. Быстро выпрямившись, я больно стукнулся головой о ветку. Не обращая внимания на боль, я повернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, и бросился сквозь кусты. Теперь я больно зацепился ногами обо что-то и упал лицом вниз так сильно, что чуть не потерял сознание.

Когда я поднялся, я понял, что споткнулся о собственный баллон. Не останавливаясь, чтобы отблагодарить каких угодно богов за столь удачную находку, я схватил баллон и, подбежав к Поливайноселу и Алисе, с размаху треснул осла по затылку. Он беззвучно свалился наземь. Я отбросил жестянку в сторону и подошел к Алисе.

— У вас все в порядке?

— Д-да, — произнесла она, всхлипывая и опуская голову на мое плечо.

Я понял, что она не столько пострадала, сколько испугалась. Я погладил ее по плечу — у нее была роскошная гладкая кожа — и погладил длинные черные волосы. Но она не переставала хныкать.

— Какая грязная скотина! Сначала он губит мою сестру, а теперь пытается проделать то же со мной.

— Что?

Она подняла голову, чтобы взглянуть на меня. Вернее, опустила — ибо была почти на пять сантиметров выше.

— Пегги — моя сводная сестра, дочь отца от первого брака. Ее мать вышла замуж за полковника Рурке. Но мы всегда были близки.

Мне хотелось послушать ее, но создавшееся положение потребовало немедленно переключить внимание.

Я перевернул Поливайносела. Сердце его билось, но из раны на затылке текла кровь, которая вряд ли бы появилась, если б он на самом деле был богом.

— Нулевой группы, — сказала Алиса. — Такая же, как и раньше. И не беспокойтесь о нем. Он заслуживает смерти. Он просто здоровенный кусок мяса, который причинил столько зла моей сестре…

Она замолчала, в ужасе открыв рот. Я проследил за ее взглядом и увидел, что вся вода из баллона вылилась. Теперь я снова ощутил внезапный приступ жажды. Разумеется, жажда была чисто воображаемая, но от этого легче не стало.

Она приложила руку к горлу и сипло произнесла:

— Мне вдруг ужасно захотелось пить.

— С этим мы ничего не можем поделать, пока не найдем источник незараженной воды, — объяснил я. — И чем дольше мы станем говорить, тем больше нас будет мучить жажда.

Жестянка была пуста. Наклонившись, чтобы окончательно убедиться в этом печальном факте, я увидел что-то светлое, мелькнувшее под кустом. Там я нашел свою верхнюю челюсть. Повернувшись к Алисе спиной, я водрузил ее на место и, чувствуя себя теперь несколько увереннее, сказал ей, что нам лучше всего побыстрее уходить отсюда.

Однако проблема воды не давала ей покоя.

— Конечно же здесь должны быть колодцы и ручьи, которые не загрязнены. Только река наполнена Варевом, не так ли?

— Если бы я был в этом уверен, то не брал бы с собой эту жестянку, — со злостью подчеркнул я.

Она открыла рот, чтобы ответить, но тут мы услышали голоса на тропе и увидели свет приближающихся факелов.

Мы быстро спрятались в кустах.

Группа людей шла, распевая что-то по-латыни на мелодию “Боевого гимна республики”. Сомневаюсь, чтобы они понимали, что пели.

Они обогнули поворот и остановились перед своим богом, лежавшим на земле без сознания и истекавшим кровью.

— Давайте уйдем отсюда, — шепнула Алиса. — Если толпа поймает нас, они разорвут нас на куски.

Мне хотелось понаблюдать за толпой, чтобы определить по их поведению, как нам следует вести себя среди туземцев. Я предложил Алисе остаться, и она согласилась. Несмотря ни на что, что я должен был признать, что она умна и храбра. Если же она и нервничала, то уж для этого были веские основания.

Эти люди вели себя совсем не так, как я думал. Вместо того чтобы плакать и стенать, они собрались кучей поодаль от него, не зная, что предпринять. Сначала я не понимал, чем вызвано такое поведение. Затем я понял по их выражению лиц и шепоту, что они боялись вмешиваться в дела полубога, даже такого ущербного, как Поливайносел.

Их нерешительность объяснялась также и их молодостью. Там не было ни одного мужчины или женщины, которым на вид было бы больше двадцати пяти, и все они превосходно выглядели.

На тропе позади нас раздался громкий треск. Алиса и я от неожиданности даже подпрыгнули, так же как и толпа перед нами. Вид у всех был, как у перепуганных кроликов. Мне и самому захотелось к ним присоединиться. Но я устоял, хотя и взмолился, чтобы это не было еще одним жутким чудовищем.

Но это был простой туземец, высокий и худой, с длинным, тонким носом. Вид у него был такой, будто он собирался преподавать в каком-то колледже. Этот вывод подкреплялся тем, что шел он, уткнувшись носом в книгу. Как я уже говорил, луна светила так ярко, что можно было читать, но я никак не ожидал, что кто-нибудь этим воспользуется.

Его ученая внешность совсем не вязалась с дохлой белкой, здоровенной, как овчарка, наброшенной вокруг его шеи и свисавшей на плечи. Я думаю, что он недавно охотился, хотя я никогда не слыхал об охоте на белок в темноте. К тому же у него не было оружия.

Все это, за исключением размеров белки, меня удивило. Мне уже приходилось видеть фотоснимки огромных животных, сделанные в этих местах.

Я внимательно наблюдал за ним, так как мне было интересно узнать, что он станет делать, увидев Поливайносела. Но он меня разочаровал. Когда он подошел к распростертому телу, то, не колеблясь, не выказывая удивления, что увидел распростертого бога, просто переступил через вытянутые ноги Поливайносела и пошел дальше, не поднимая носа от книги.

Я взял Алису за руку.

— Идемте. Мы последуем за ним.

Мы шли за любителем чтения примерно километр. Когда я решил, что можно не опасаясь остановить его, я окликнул незнакомца. Он остановился, положил свою белку на землю и стал нас поджидать.

Я спросил у него, заметил ли он лежавшего на тропинке Поливайносела.

Он в изумлении покачал головой.

— Но я видел, как вы переступили через него, — настаивал я.

— Ни через что я не переступал, — упорствовал Длинный Нос. — Тропинка была совершенно чистой. — Он пристально посмотрел на меня. — Вы, я полагаю, новичок. Возможно, вы только что впервые попробовали Варево. Иногда оно вначале создает странные ощущения. И видения. Нужно немного времени, понимаете, чтобы привыкнуть к нему.

Я ничего не сказал по этому поводу, однако еще раз упомянул Поливайносела и его хвастовство. Он улыбнулся, глядя как бы свысока на меня.

— О, дорогой мой, понимаете, вы не должны верить всему, что слышите. Только из-за того, что большинство, которое всегда бывает невежественным и простодушным, предпочитает объяснять новые явления, основываясь на древних суевериях, у разумного человека, такого, как вы, нет никаких оснований брать что-либо на веру. Я предлагаю, чтобы вы отбросили все, что слышали, за исключением, разумеется, того, что говорю я, и воспользовались теми способностями к рациональному мышлению, с которыми вам повезло родиться и развить которые вам удалось в каком-нибудь университете, при условии, что он не был просто тренировочной площадкой для различных…

— Но я видел Поливайносела собственными глазами! — раздраженно оборвал его я. — И если бы вы не подняли свою ногу, вы бы, несомненно, споткнулись о его тело!

Он снова свысока посмотрел на меня.

— Тихо, тихо! Самогипноз, массовая галлюцинация или что-то в этом роде. Возможно, вы жертва внушения. Поверьте мне, в этой долине еще многое не упорядочено. Вы не должны позволять, чтобы первый встречный шарлатан мог обманывать вас, предлагая легкое, если не фантастическое, объяснение всего происходящего.

— А каково ваше объяснение? — вызывающе спросил я.

— Доктор Дархэм изобрел что-то вроде машины, производящей неизвестное химическое вещество, которым он наводняет реку Иллинойс. И со временем, мы надеемся, насытит им воды всей планеты. Одно из свойств этого вещества — разрушение многих социальных и психологических условных рефлексов, которые кое-кто называет внутренними запретами, нравственностью или же неврозами. И это очень хорошее свойство. Доктор Дархэм научился получать это вещество, которое сочетает свойства антибиотиков и тонизирующих средств. И кое-что еще, правда не все эти вещества я одобряю.

Тем не менее должен признать, Дархэм покончил с такими социальными и политико-экономическими структурами, как заводы, магазины, врачи, больницы, школы. А ведь вся их деятельность была направлена на превращение нас в полуобразованных идиотов. Бюрократия, автомобили, церкви, кино, реклама, спиртные напитки, мыльные оперы, армия, проституция и многое другое — во всем этом нет здесь необходимости.

К несчастью, в человеке очень трудно подавить как инстинкт рационального мышления, так и инстинкт обладания властью. Поэтому развелось множество пророков, шарлатанов, учреждающих новые религии. Они привлекают людей идиотской упрощенностью объяснений всего неизвестного.

Мне хотелось этому верить, но я знал, что у профессора не было знаний и денег, чтобы соорудить такую машину.

— Как же простой люд объясняет Варево? — поинтересовался я.

— Да никак, за исключением того, что оно из Бутылки! — произнес Рациональный. — Они клянутся, что Дархэм черпает свою силу из этой Бутылки, которая, судя по описаниям, всего-навсего обычная бутылка из-под пива. Некоторые заявляют, что на ней изображен бык.

— А кто такой Махруд? — спросил я.

— Да это просто имя профессора, если прочесть с конца, правда, несколько искаженное. Разве вам не известно, что в каждой из религий можно проследить тенденцию упоминать Истинное Имя? Вот и этим простофилям кажется, что так его имя звучит с некоторым восточным оттенком, а следовательно, для толпы и более загадочно.

Я получил так много новых данных, что все в моей голове перемешалось еще больше, чем раньше.

— А вы когда-нибудь видели Махруда?

— Нет, и никогда не увижу. Эти так называемые боги просто не существуют, так же как Аллегория или Осел. Никто с рациональным складом ума не поверит в них. К несчастью, Варево, несмотря на многие достойные восхищения качества, способствуют становлению нелогичной, нерациональной и подверженной внушению личности, причем действует в этом направлении оно очень сильно.

Он похлопал по своему высокому лбу и улыбнулся:

— Но я воспринимаю только все хорошее и отвергаю остальное. И поэтому я вполне счастлив.

Вскоре после этого разговора мы вышли на сельскую дорогу, которую я узнал.

— Мы вскоре придем к моему дому, — сказал Человек Рациональный. — Вы не хотели бы остановиться у меня? На обед у нас будет эта белка и сколько хочешь Варева из колодца за домом. Ко мне заходят друзья, и, перед тем как начать оргию, мы наслаждаемся интеллектуальными беседами. Вам они будут очень близки по духу — все они атеисты либо агностики.

У меня вспотел лоб. Значит, это все-таки мой подарок! А я то думал, что сыграл маленькую безвредную шутку со своим любимым, хотя и сумасбродным старым профессором античной литературы!

— История эта, возможно, коренится в его имени, — поспешно сказал я. — Ведь студенты часто называли его “быком”. И не потому что его фамилия Дархэм3 а потому, что жена водила него, как быка за кольцо, продетое сквозь ноздри и…

— В таком случае он одурачил своих студентов, — усмехнулся Человек Рациональный. — Ибо под кроткой и мягкотелой…

— В таком случае он одурачил своих студентов, — усмехнулся Человек Рациональный. — Ибо под кроткой и мягкотелой внешностью таился призовой бык, настоящий жеребец, похотливый старый козел. Не знаю, известно ли вам, сколько нимф содержится в его так называемом Цветочном Дворце, не говоря уже о красавице Пегги Рурке, ныне известной как…

— Значит, она живая! — воскликнула Алиса. — И с Дархэмом?!

Он поднял брови:

— Все зависит от того, прислушиваться или нет к этим шарлатанам. Как утверждают одни, она перевоплотилась каким-то туманным магнетическим способом — они это называют “размножилась” — и является каждой и любой и всеми сразу нимфами в гареме Махруда, хотя другие утверждают, что она не является ни одной из них и существует лишь как образ. — Он покачал головой: — Ох уж эти умники, они-то и изобретают, должно быть, догмы и богов!

Я содрогнулся от одной мысли, что меня попросят выпить ненавистное Варево.

— Простите! — произнес я. — Нам необходимо идти дальше. Но скажите мне просто для удовлетворения моего любопытства, как вы поймали эту белку? Ведь у вас нет никакого оружия.

— Понимаете, Варево необычно способствует росту некоторых животных. Более того, я уверен, что оно воздействует и на их головной мозг. Они кажутся более разумными, чем раньше, вероятно, это следствие увеличения размеров мозга и усложнения нервной системы. Особенно разительные перемены произошли с грызунами. И это тоже очень неплохо. Они стали, понимаете, прекрасными источниками мяса.

Я обнаружил, что не нужно ни ружей, которые в этой местности теперь больше не стреляют, ни лука со стрелами. Все, что необходимо, это найти местечко, изобилующее белками, сесть там и читать вслух. Пока таким образом ублажаешь себя, белка, привлеченная монотонным голосом, поспешно опускается с дерева и устраивается поблизости. Не обращая на нее никакого внимания, читаешь дальше. Зверюшка садится поближе, медленно помахивая своим пушистым хвостом, не сводя черных глаз с книги. Тогда встаешь, закрываешь книгу и забираешь белку, которая полностью загипнотизирована и так и не приходит больше в себя, даже когда приносишь ее домой и перерезаешь горло.

Из опыта я определил, что наилучших результатов я добиваюсь, читая “Критику Чистой Логики” Канта. Абсолютный транс! Кроликов, однако, легче соблазнить, читая “Тропик Козерога” Генри Миллера. Во французском переводе, разумеется. Один из моих друзей утверждает, что лучшей книгой для птиц являются “Воспоминания о будущем” Дэникена. Каждый, естественно, расхваливает свое литературное оружие. Я всегда ловлю гусей и фазанов с помощью “Трех дополнений к теории Секса”.

Мы приблизились к его дому и распрощались с ним. Ускорив шаг, мы прошли еще несколько километров по грейдерной дороге мимо ферм. Некоторые из них сгорели, но их обитатели просто переехали в сараи. А если пламя сожрало и их, то они устроили себе легкие навесы.

— Фотографии, сделанные с воздушных шаров, показывают, что в городе сгорело довольно много домов, — объяснил я. — И это еще не все. Улицы буквально заросли травой. Я удивлялся, где же теперь живут погорельцы, но теперь понятно, как они устроились. Они живут, как дикари.

— А почему бы и нет? — спросила Алиса. — Похоже, что им теперь не приходится усердно трудиться, чтобы жить в достатке. Я обратила внимание, что нас совсем не кусают комары. Это значит, что, должно быть, вредные насекомые уничтожены. Санитарное состояние тоже не должно их беспокоить — Варево убивает все болезни, если верить этому чтецу и любителю белок. Этим людям не нужно выбрасывать консервные банки, бумагу и тому подобный мусор. Все они кажутся счастливыми и гостеприимными. Нам все время только и приходится отказываться от предложений перекусить и попить Варева. И даже, — добавила она, — поучаствовать в оргиях. — Это было сказано с довольно ехидной ухмылкой.

— Теперь это как будто вполне респектабельное слово, — продолжала Алиса. — Я заметила, что там, на последней ферме, одна красивая блондинка пыталась стащить вас с дороги. Вам придется признаться, что такого не могло бы случиться за границей этой местности.

— Может, я и лысый, — огрызнулся я, — но не такой уж противный, чтобы в меня не могла влюбиться ни одна внешне привлекательная девушка. Жаль, что у меня нет с собой фотографии Бернадетты, чтобы показать вам. Ей всего лишь тридцать лет, и она…

— У нее все зубы?

— Да, все, — снова огрызнулся я. — Ее не ударяло по лицу осколком мины, и она не потеряла после этого остальные зубы из-за инфекции, потому что не доставили антибиотики, так как огонь противника удерживал ее в траншее в течение пяти дней.

Я настолько был зол, что прямо трясся.

Алиса тихо произнесла:

— Дэн, извините меня за то, что я сказала. Я не знала.

— И не только это, — распетушился я, не слыша ее извинений. — Что вам не нравится во мне, кроме моих зубов и волос? И того, что я додумался до этого условного рефлекса, и того, что мое начальство — включая президента — сочло мои способности достаточными, чтобы послать меня сюда без поддержки десяти тысяч морских пехотинцев, прокладывающих мне дорогу? А вот почему со мной послали вас? Скорее всего, потому, что у вас отец генерал и ему захотелось прихватить немного славы для вас и для него, славы, добытой благодаря мне! Если это не военный паразитизм, так что это? И еще…

Я буйствовал, и каждый раз, когда она пыталась открыть рот, я оглушал ее своим ревом. Я не понимал, насколько громко я кричу, пока не увидел, что впереди на дороге стоят мужчина и женщина и пристально смотрят на меня. Я тотчас же заткнулся, но поправлять положение было уже поздно.

Как только мы с ними поравнялись, мужчина спросил:

— Незнакомец, вы, должно быть, ужасно рассердились? — С этими словами он протянул мне бутылку. — Вот, выпейте. И все ваши неприятности позабудутся. Здесь, на земле Махруда, мы не произносим ни одного бранного слова.

— Нет, спасибо, — покачал я головой и попытался пройти мимо, но женщина, брюнетка, похожая на Сильвану Пампанини и Джину Лолобриджиду одновременно, обхватила меня за шею и закричала:

— О, пойдем с нами, кожаная твоя голова! Ты такой милый. Выпей и пошли. Мы двигаем на Праздник Плодородия на ферме Джоунем. Сам Поливайносел будет там. Он соизволил побаловаться с нами, смертными, сегодня ночью. И ты можешь со мной побаловаться, чтобы урожай был хорошим. Пойми, я одна из любимых нимф Поли.

— Извините, — произнес я, — но мне нужно идти.

Я почувствовал, что что-то мокрое и теплое потекло по моей голове. Какую-то долю секунды я не мог догадаться, что это. Но когда я унюхал хмельной запах Варева, то понял все! И отреагировал со всей яростью и свирепостью, которые возбуждало во мне это пойло. Прежде чем мужчина успел вылить еще хоть немного жидкости мне на голову, я вырвался из цепких объятий женщины и толкнул ее прямо на ее спутника. Они оба упали.

Пока они поднимались, я схватил Алису за руку и побежал с ней по дороге, подальше от греха.

После того как мы пробежали добрых полкилометра, я вынужден был перейти на ходьбу. Сердце мое стучало так, будто хотело выскочить из груди, а голова, казалось, разбухла до космических размеров. Даже мои занятия гимнастикой не предусматривали таких перегрузок.

И все же я чувствовал себя не так уж плохо, потому что увидел, что Алиса, хотя и была более молодой и прекрасно подготовленной, дышала так же тяжело, как и я.

— Они не гонятся за нами, — объяснил я. — Вы знаете, мы настолько легко проникли в глубь этой территории, что даже интересно, как далеко может зайти колонна морской пехоты, если выйдет ночью. Может, именно и нужно попытаться атаковать.

— Мы уже пытались четыре раза, — отметила Алиса. — Два раза днем и два раза ночью. После первых трех попыток никто не вернулся, а что произошло с четвертой попыткой, вы сами знаете прекрасно.

Некоторое время мы шли молча. Затем я предложил:

— Послушайте, Алиса, несколько раз мы уже могли нарваться на неприятности. Поэтому я предлагаю не обращать внимания на прежние обиды. Давайте начнем все сначала, как добрые приятели.

— Ни за что! Я буду воздерживаться от пререканий, но о панибратстве не может быть и речи. Может, если мы напьемся этого Варева, то, как знать, вы и понравитесь мне. Впрочем, я сомневаюсь, чтобы это произошло даже в этом случае.

Я ничего не сказал, решив не открывать рта, как будто меня лишили языка.

Ободренная — или разъяренная — моим молчанием, она уточнила:

— Пожалуй, мы могли бы покончить со всем этим, напившись Варева. Вода наша пропала, и если вас мучит жажда, так же как и меня, то вы словно в огне. Мы будем без воды по меньшей мере еще часов четырнадцать, может, даже двадцать. И все это время нам придется шагать. Что случится, если нам придется все-таки попить Варева, так как пить больше неоткуда, как только из этой реки? Ведь не отравлена же она? По сути, мы знаем, что от этого мы, вероятнее всего, будем только счастливы. И это самое наихудшее. Это вещество ИКС, или Варево, или как вы там хотите его называть, является самым коварным из всех когда-либо применяемых наркотиков. Приверженцы его кажутся не только постоянно счастливыми, они получают от него много другой пользы.

Молчать дальше я уже был не в силах.

— Это опасные речи!

— Вовсе нет, мистер Темпер. Просто факты.

— Мне это не нравится.

— К чему такая страстность?

— Что? — Мой голос стал суров. — У меня нет причин для стыда. Да. Мои родители были наркоманами. Отец умер в государственной больнице. Мать излечили, но она сгорела во время пожара в ресторане, где работала поварихой. Когда я был помоложе, я по ночам навещал их могилы и выл на луну за то, что несправедливый бог позволил им умереть такой позорной и низкой смертью. Я…

Голос ее стал тише, но был тверд и спокоен, когда она произнесла:

— Извините, Дэн, мне очень жаль, что с вами это случилось. Но вы становитесь несколько мелодраматичным, не кажется ли вам?

Я сразу же притих.

— Вы правы. Это только из-за того, что мне показалось, что вы решили подколоть меня, чтобы я захотел…

— Обнажить передо мной свою душу? Нет, спасибо. С меня достаточно и того, что нам пришлось обнажить наши тела. Я не хочу причинить вам боль, но старые наркотики и это Варево нельзя сравнивать.

— А разве не становятся дегенератами те, кто пьет Варево? Посмотрите на их тела! Откуда вы знаете, что этого не происходит? Разве все это длится достаточно долго, чтобы можно было определенно что-нибудь сказать? И если все такие здоровые, невинные и счастливые, то почему Поливайносел пытался вас изнасиловать?

— Я разумеется, ничуть не пытаюсь защищать этого болвана — ответила Алиса. — Однако разве вы не уловили здесь совсем другую нравственную атмосферу? Здесь как будто не существует барьеров между мужчинами и женщинами, и они делают друг с другом все, что только им заблагорассудится. И не ревнуют друг к другу. Разве вы не заключили из слов этой брюнетки из неореалистических фильмов, что Поливайносел берет себе любую, какую только захочет, и никто не возражает против этого? Он, вероятно, считал само собой разумеющимся, что я захочу летать с ним в траве.

— Хорошо, хорошо, — замахал я руками. — Но ведь это омерзительно, и я никак не могу понять, почему Дархэм сделал его богом Плодородия, когда он, кажется, сам должен был его ненавидеть?

— А что известно вам о Дархэме? — парировала она.

Я сказал ей, что Дархэм был невысоким, лысым и пузатым человечком с лицом, как у ирландского гнома, что жена держала его под каблуком, что у него была душа поэта, что он имел склонность цитировать древних греков и римлян, что он восторженно любил словесные каламбуры и что он не мог подавить в себе желание когда-нибудь издать книгу своих эссе под названием “Золотой век”.

— Но вы не сказали, что у него был мстительный характер, — констатировала она.

— Насколько я знаю, у него был мягкий и терпеливый характер.

— Так вот, моя сводная сестра Пегги написала, что ее возлюбленный Поливайносел терпеть не может Дархэма, потому что сдавал ему курс несколько раз, чтобы получить зачет по гуманитарным наукам. И не только это. Было очевидно, что Дархэм прямо-таки сохнет по Пегги. Поэтому Поливайносел досаждал профессору при каждом удобном случае. Она упомянула об этом в своем последнем письме ко мне как раз перед тем, как исчезла. И когда я прочла в газетах, что Дархэм подозревается в их убийстве, я подумала: а не таил ли он в себе ненависть к ним уже давно?

— Нет, профессор не таков, — возразил я. — Он мог потерять голову, но ненадолго.

— Но вот все и сходится, — торжественно сказала Алиса. — Он превратил Поливайносела в осла, а затем ему стало его жаль, и он его простил. А почему бы и нет? Ведь теперь у него была Пегги.

— Тогда почему же Поливайносел снова не превратился в человека?

— Судя по тому, что мне известно, он специализировался по сельскому хозяйству, и если верить письмам Пегги, то у него была натура Казаковы.

— Неудивительно, что вы так саркастически относитесь к моей информации, — отметил я. — Вы знали об этих двоих гораздо больше, чем я. Но это вовсе не извиняет вас, а эти ваши колкости в адрес моей лысины и вставных зубов…

Она отвернулась.

— Не знаю, почему я это говорила. Все, в чем я уверена, так это то, что ненавидела вас, потому что вы были в штатской одежде и вам были даны такие широкие полномочия.

Мне хотелось спросить у нее, не изменила ли она свое мнение. Кроме того, я был уверен, что она сообщила еще далеко не все, что знала обо всем этом, но мне не хотелось давить на нее. Поэтому я продолжал рассказывать Алисе то, что знал о Дархэме. Правда, я утаивал наиболее важное. Я должен был прощупать ее, прежде чем упомянуть об этом.

— Значит, вы считаете, — произнесла она, — что все здесь происшедшее, соответствует представлениям этого доктора Босуэлла Дархэма о гипотетическом Золотом Быке?

— Да, — кивнул я. — Он часто жаловался нам на лекциях, какую возможность упустили древние греки. Он говорил, что если бы они удосужились взглянуть на своих смертных подопечных, то увидели бы, как покончить с болезнями, нищетой, несчастьями и войнами. Он утверждал, что древние боги были реальными людьми, которые каким-то тем или иным способом приобрели сверхчеловеческие способности и которые не знали, как воспользоваться ими, так как были несведущи в философии, этике и науке. Дархэм частенько поговаривал, что он смог бы управиться получше, и затем прочел нам лекцию “Как быть богом и полюбить ЭТО”. Его мысли всегда вызывали у нас смех, так как трудно было представить себе что-либо менее божественное, чем Дархэм.

— Мне известно об этом, — призналась Алиса. — Пегги писала мне об этом. Она говорила, что именно это-то и раздражало Поливайносела. Он не понимал, что профессор просто проецирует придуманный им мир на аудиторию. Вероятно, он мечтал о нем как о месте, куда бы он смог сбежать от придирок своей жены. Бедняга.

— Хорош бедняга! — фыркнул я. — Он сделал как раз то, что предполагал сделать, не так ли? Многие ли другие могут похвастаться тем же самым в таком масштабе?

— Никто, — признала она. — Но скажите мне, каков был главный тезис Дархэма в его “Золотом веке”?

— Он утверждал, что история доказывает, что так называемый обычный человек, мистер Человек Вообще, — это хороший малый, который хочет, чтобы его оставили в покое, и что он вполне удовлетворен только в том случае, если его земная жизнь течет тихо и гладко. Его идеалом является жизнь без болезней, без беспокойства об уплате счетов, при изобилии еды, развлечений, секса и привязанностей, чтобы труда было немного, чтобы кто-нибудь думал вместо него. Большинство взрослых хотят, чтобы какого-либо рода бог все для них сделал, пока они будут заниматься только тем, что им приятно.

— Дархэм ничем не лучше Маркса и коммунистов! — воскликнула Алиса.

— Тут дело совсем другое… — возразил я. — Он сумел создать рай прямо здесь, стоит нам только посмотреть вокруг себя. И он не проповедовал какую-то особую идеологию. Он…

Я замолчал, рот мой остался раскрытым. Я защищал профессора.

Алиса хихикнула.

— Вы изменили свое мнение?

— Нет, — покачал я головой. — Отнюдь нет. Потому что у профессора, должно быть, изменился склад ума. Он стал диктатором. Он применяет силу. Поглядите на Поливайносела.

— Это не пример. Он всегда был ослом, таким и остался.

Ответить я не успел. Горизонт на востоке осветился огромной вспышкой света. Секундой-другой позже звук взрыва дошел до нас.

Мы были ошеломлены. Ведь мы пришли к выводу, что подобные химические реакции никак не могут иметь место в этой долине.

Алиса схватила меня за руку и резко сказала:

— Может, это досрочно началось наступление? Или атака, о которой нам ничего не сообщили?

— Не думаю. Почему именно в это место должна быть направлена атака? Давайте пойдем и посмотрим, что произошло.

— Понимаете, я сперва подумала, что это молния. Только… это была вроде бы молния наоборот.

— Отрицательная молния, вы это имели в виду? — спросил я.

Она кивнула.

— Да. Ствол ее был черным.

— Я видел разрывы молний, которые разветвлялись, как деревья, — начал я. — Но это первое дерево из всех… — я замолчал и пробормотал: — Нет, это безумие. Нужно подождать, пока мы не попадем туда. Только тогда можно будет сказать что-либо определенное.

Мы сошли с проселочной дороги и повернули направо, на асфальтированное шоссе. Я знал, что эта дорога вела из аэропорта в Мелтонвил, находившийся в двух с половиной километрах отсюда. Еще один взрыв озарил восточную часть неба, но на этот раз мы увидели, что он гораздо ближе к нам, чем мы посчитали в первый раз.

Мы поспешили вперед, готовые сразу же броситься в заросли, если нам будет что-нибудь угрожать. Мы прошли меньше километра, когда я остановился так неожиданно, что Алиса стукнулась в меня.

— Что это? — прошептала она.

— Я что-то не припомню, чтобы здесь когда-то пролегало русло ручья, — медленно ответил я. — Фактически, я абсолютно уверен, что его здесь не было. Я тут очень много бродил, когда был бойскаутом.

Но теперь русло было здесь. Оно шло с востока, со стороны Онабака, и сворачивало на юго-запад, в сторону от реки. Русло пересекало шоссе, оставив на нем полосу в десять метров. Кто-то притащил два длинных дерева и уложил их поперек расщелины, а затем покрыл их поперечными планками. Получилось что-то вроде грубого моста.

Мы пересекли ручей и двинулись по шоссе дальше, но еще один взрыв слева от нас подсказывал нам, что мы пошли не в том направлении. Этот последний взрыв произошел очень близко, на краю большого луга, который, насколько я помнил, был когда-то стоянкой грузовиков.

Алиса потянула воздух носом и спросила:

— Вы чувствуете запах горящих растений?

— Да, — я указал ей на противоположную сторону ручья, где луна освещала берег. — Послушайте-ка.

Там повсюду валялись разбросанные метров на пятнадцать обгоревшие стволы и ветки деревьев, скорее всего, это были сосны. Некоторые лежали на берегу, некоторые попадали в ручей.

Что это все значило? Единственный способ узнать — хорошенько изучить местность. Когда мы подошли поближе, то там уже собралось около сотни людей, и нам пришлось проталкиваться локтями, чтобы посмотреть на то, что нас интересовало.

Нам это так и не удалось сделать, потому что внезапно раздался пронзительный женский вопль:

— Он положил внутрь слишком много Варева!

Тут же взревел какой-то мужчина:

— Спасайся кто может!

Шестая ночь на Марсе. Лейн плакал.

Он громко всхлипывал, а слезы бежали по его щекам. Кулаком правой руки он трахнул по ладони левой, так что обожгло плоть. И завыл от одиночества, изрыгая самые непристойные и богохульные ругательства, какие только знал.

После этого он перестал рыдать, вытер глаза, сделал глоток шотландского виски и почувствовал себя много лучше.

Он не стыдился того, что рыдал, словно женщина. После того, что произошло здесь, мужчина мог не стыдиться плача. Он должен был растворить в слезах царапающие душу камни; ему следовало быть тростинкой на ветру, тростинкой, а не дубом, который буря ломает или выворачивает с корнем.

Сейчас боль и тяжесть в груди ушли. Чувствуя себя почти утешенным, он отправил с помощью передатчика рапорт на судно, вращающееся по круговой орбите вокруг Марса на расстоянии пятисот восьми миль. И решил, что люди должны занять свое место во Вселенной. После всего этого он лег на койку и открыл единственную личную книгу, которую ему было позволено взять с собой, — Антологию шедевров мировой поэзии. Он читал то тут, то там, выхватывал то строчку, то две и закончил словами, которые шептал тысячекратно. Эти избранные места он читал, словно смаковал волшебный нектар:

Он читал о любви, о мужчине и женщине, пока почти не забыл о своих проблемах. Его веки опустились, книга выпала из рук. Но он заставил себя подняться, опустился на колени, выбравшись из кровати, и молился о том, чтобы его богохульство и отчаяние были поняты. И о том, чтобы четверо его пропавших товарищей нашли защиту и обрели безопасность.

На рассвете он с неохотой проснулся от звонка будильника. Тем не менее он не погрузился обратно в сон, а поднялся, повернулся к передатчику, наполнил чашку водой и опустил в нее нагревающуюся таблетку. Он только закончил пить кофе, когда услышал из передатчика голос капитана Строянски. Строянски говорил с едва заметным славянским акцентом:

— Кардиган Лейн? Вы проснулись?

— Более или менее. Как дела у вас?

— Если бы не беспокойство обо всех вас, все было бы прекрасно.

— Я знаю. Какие будут распоряжения?

— Необходимо сделать только одну вещь, Лейн. Вы должны отправиться на поиски других. Иначе вы не сможете вернуться к нам. Необходимо не менее двух человек, чтобы пилотировать ракету.

— Теоретически и один человек может управлять, — заметил Лейн. — Но это ненадежно. Как бы то ни было, я отправлюсь на поиски остальных. И сделаю это, даже если вы прикажете мне что-то иное.

Строянски хмыкнул. Затем заревел, словно тюлень:

— Успех экспедиции более важен, чем судьба четырех человек. Теоретически, конечно. Но если бы я был в вашем положении — а я рад, что это не так, — то поступил бы так же. Что ж, счастья, Лейн.

— Спасибо, — ответил Лейн. — Мне нужно нечто большее, чем счастье. Мне нужна помощь Бога. Я надеюсь, Он здесь, даже если местность эта выглядит покинутой Богом.

Лейн посмотрел сквозь прозрачные двойные стены дома.

— Ветер достигает примерно двадцати пяти миль в час. Пыль заносит следы вездеходов. Я должен двинуться до того, как они будут скрыты полностью. Мои запасы упакованы: воды, пищи и воздуха хватит на шесть дней. Это внушительный багаж: баллоны с воздухом и спальный тент выглядят громоздко. На Земле это весило бы сотни фунтов, здесь же — всего около сорока. При мне веревка, нож, кирка, ракетница, полдюжины ракет. И уоки-токи4 Пройти тридцать миль — на это потребуется около двух дней; но именно там в последний раз видели следы. Два дня на осмотр окрестностей. Два дня — на возвращение.

— Вы должны вернуться через пять дней! — выпалил Строянски. — Это приказ. Он дает вам не более одного дня на разведку окрестностей. И никакого своевольства. Пять дней!

И затем добавил смягчившимся голосом:

— Счастливо, и если здесь есть Бог, да поможет он вам! Лейн попытался придумать ответ что-то вроде: “Доктор Ливингстон осмелится…” Но все, что он сумел сказать, было: “Пока”.

Двадцатью минутами позже он закрыл за собой дверь шлюзового отсека дома, влез в лямки солидного тюка и двинулся. Но когда он был примерно в пятидесяти ярдах от базы, то почувствовал непреодолимое желание повернуться и бросить взгляд на то, что он мог больше никогда не увидеть. Там, на желто-красной равнине, стоял приплюснутый пузырь, который должен был служить домом для пяти человек в течение года. Поблизости укоренился глайдер, что доставил их вниз. Его гигантские крылья широко распластались, тормозные башмаки были покрыты принесенной издалека пылью.

Прямо перед Лейном была ракета. Она стояла на своих амортизаторах, устремив нос в темно-голубое небо, и в ее блеске чувствовалась сила, возможность бегства с Марса, возвращение к орбитальному кораблю. Ракета была опущена на поверхность Марса на горбу глайдера. Скорость при посадке достигала ста двадцати миль в час. После приземления два вездехода на гусеничном ходу весом в шесть тонн каждый позаботились о ней — стащили с глайдера и установили вертикально, использовав лебедки, которыми были оснащены. Сейчас ракета ждала его и других четверых людей.

— Я вернусь, — прошептал он ей. — И если сделаю это, то подниму тебя сам.

Он двинулся в путь, следуя по широкой двойной колее, оставленной вездеходом. Колеи были неглубокими — двухдневной давности, и нанесенная ветром кремневая пыль почти засыпала их. Колеи, оставленные первым вездеходом три дня назад, уже полностью исчезли.

След вел на северо-запад. Он пересекал равнину шириной в три мили между двух холмов и скрывался в коридоре шириной в четверть мили между двух рядов растительности. Ряды бежали прямо от горизонта к горизонту.

Лейн, приблизившись к одному из рядов, увидел, что же это за растительность. Основанием служила труба высотой в три фута, основная масса которой, как у айсберга, была погружена в грунт. Изгибающиеся стенки ее были покрыты зелено-голубым подобием лишайников, которые облепляли каждый выступ трубы. Из этих выступов в трубе, которые следовали через равные интервалы, росли стволы растений. Стволы эти были блестящими, гладкими, зелено-голубыми колоннами двух футов толщиной и шести в высоту. С их вершин расходились во все стороны, словно пальцы летучих мышей, многочисленные ветви с карандаш толщиной. Между ветвями была натянута зелено-голубая мембрана — единственный гигантский лист дерева умбреллы.

Когда Лейн впервые увидел все это из глайдера, то подумал, что они походят на армию гигантских рук, поднятых, чтобы схватить солнце. Они были очень длинными — каждая поддерживающая прожилка простиралась на пятьдесят футов. И они действительно были руками, протянутыми в мольбе, дабы схватить золото крошечного солнца. В продолжение дня прожилки на стороне, ближайшей к движущемуся солнцу, опускались прямо к поверхности планеты, а на дальней — поднимались вверх. Естественно, что эти ежедневные маневры проистекали из стремления подставить всю поверхность мембраны под свет, не оставив ни дюйма в тени.

Считалось, что здесь будут найдены новые формы растительной жизни, но обнаружение структур, построенных животными формами, не предполагалось. Особенно когда они так велики и покрывают восьмую часть планеты.

Этими структурами были трубы, из которых поднимались стволы умбреллы. Лейн пытался просверлить похожую на скалу поверхность. Она была настолько твердой, что он сломал одно сверло и привел в негодность второе, прежде чем отколол маленький кусочек. На время удовлетворенный этим, он захватил его в дом, чтобы исследовать под микроскопом. Бросив взгляд на образец, он изумленно присвистнул. В цементоподобную массу были запрессованы частицы растений. Некоторые были разрушены, некоторые — целы.

Дальнейшие исследования показали, что эта штука представляет собой смесь целлюлозы, различных нуклеиновых кислот и незнакомых материалов.

Он доложил о своем открытии и предположениях на орбитальный корабль. Когда-то некие формы животной жизни пережевывали и частично переваривали древесину, а затем использовали эту массу как связующий элемент — цемент. Из этой разновидности цемента и были сделаны трубы.

На следующий день Лейн хотел вернуться к трубе и проделать в ней дырку. Но двое отправились на полевые исследования. Лейн, бывший радиооператором в этот день, остался в лагере. Он поддерживал контакт с этими двумя, которые выходили на связь каждые пятнадцать минут.

Вездеход двигался около двух часов и должен был пройти примерно тридцать миль, когда связь прервалась. Двумя часами позже второй вездеход еще с двумя людьми проследовал по следам первой машины. Они прошли около тридцати миль от базы и поддерживали с Лейном непрерывный радиоконтакт.

— Впереди небольшое препятствие, — сказал Гринберг. — Эта труба идет направо под прямым углом к той, параллельно которой мы двигаемся. Из дальней трубы не растут деревья. Чуть приподняться, потом опуститься с другой стороны. Мы с легкостью сделаем это…

Затем он закричал — страшно, пронзительно.

И все.

Сейчас, днем позже, Лейн пешком следовал по заносимому пылью следу. Позади остался базовый лагерь, расположенный поблизости от пересечения двух каналов, известных как Авернус и Тартарус. Лейн находился между двумя рядами растительности, которые формировали Тартарус, и направился на северо-запад, в сторону так называемого Моря Сирен. Море, как он предполагал, должно было представлять собой совокупность труб, порождающих деревья.

Он шел ровным шагом, а солнце поднималось все выше, и воздух стал теплее. Лейн давно отключил подогрев своего костюма. Было лето, и он находился вблизи от экватора. В полдень температура здесь должна была достичь семидесяти градусов по Фаренгейту.

В сумерках, когда температура сухого воздуха упала до нуля, Лейн уже был в своем спальном мешке. Этот кокон имел форму колбасы и был немногим длиннее, чем тело Лейна. Мешок был надут воздухом, так что в нем можно было снять шлем, что Лейн и сделал. Он отогревался у нагревателя на батареях, ел и пил. Мешок был также очень гибким — кокон согнулся под углом, пока Лейн сидел на складном стуле, к которому крепился пластиковый мешок, и делал то, что должен делать каждый человек.

За целый день он не успел использовать спальный мешок для этого. Его костюм был сконструирован так, что он мог отстегнуть нижнюю секцию и выставить наружу необходимую часть, не выпуская воздуха и не изменяя давления в оставшейся части костюма. Но о том, чтобы поступать так ночью, не могло быть и речи. Конечно, и мысли не было, что тем самым он спровоцирует чье-то нападение, но нельзя было вводить в искушение марсианскую ночь. Шестидесяти секунд в полночь было достаточно, чтобы жестоко обморозить то место, на котором он сидел. Оставались только сумерки.

Лейн спал еще с полчаса после рассвета, потом поел, спустил мешок, сложил и упаковал его, батареи, нагреватель, контейнер с пищей, засунул в свой тюк стул, выбросил пластиковый пакет, взвалил тюк на плечи и возобновил движение.

К полудню следы пропали полностью. Но это уже не имело значения, так как здесь был один только путь, по которому мог двигаться вездеход. Коридор между трубами и деревьями.

Наконец Лейн увидел то, о чем сообщали оба вездехода. Деревья с правой стороны выглядели мертвыми. Стволы и листья были коричневыми, прожилки поникли.

Он пошел быстрее, и сердце его сильно забилось. Прошел час, линия мертвых деревьев все уходила вдаль, насколько он мог видеть.

— Это, должно быть, здесь, — сказал он себе громко.

Затем он остановился. Впереди было препятствие.

Это была труба, о которой говорил Гринберг. Она шла под прямым углом к двум другим и соединяла их.

Лейн посмотрел на нее и подумал, что может вновь услышать отчаянный крик Гринберга.

Эта мысль, казалось, открыла в нем сдерживающий клапан. И бесконечное давление одиночества, которое он сдерживал до того момента, наконец прорвалось. На темно-голубое небо сошла тьма и базграничность самого космоса, а он был крошкой плоти в этой безграничности, крошкой, которая знала об окружающем его мире не больше, чем о нем знает новорожденный.

Крошечный и беспомощный, словно дитя.

Нет, шепнул он себе, не дитя. Крошечный — да. Беспомощный — нет. Не дитя. Я человек. Человек, землянин…

Землянин Кардиган Лейн. Гражданин США. Родился на Гавайях, в пятидесятом штате. Смешение предков: немцы, датчане, китайцы, японцы, негры, индейцы-чироки, полинезийцы, португальцы, русские, евреи, ирландцы, шотландцы, норвежцы, финны, чехи, англичане и уэльсцы. Возраст тридцать один год. Пять футов шесть дюймов. Сто шестьдесят фунтов. Шатен. Голубоглазый. Ястребиные черты лица. Доктор медицины и доктор философии. Женат. Детей нет. Методист. Общителен. Плохой радиоспециалист. Воспитывает собаку. Охотник на оленей. Любитель поэзии. Все это сконцентрировано в его коже, да еще любовь окружающих и жизнь, наполненная пытливым любопытством. И храбрость. И сейчас он очень боялся потерять что-либо, исключая одиночество.

Некоторое время он стоял неподвижно, словно статуя, перед стенкой трубы трехфутовой высоты. Наконец он покачал головой, отряхивая свой ужас, как собака воду. Легко, несмотря на огромный мешок на спине, он вспрыгнул на трубу и посмотрел на другую сторону, но там не было ничего, что бы он не видел до этого прыжка.

Открывшаяся перед ним картина отличалась от того, что осталось позади, только одним количеством маленьких растений, покрывавших грунт. До этого, подумал Лейн, посмотрев еще, он никогда не видел растений таких размеров. Они были высотой в целый фут и походили на высокие умбреллы. Но они не были разбросаны случайным образом, как можно было бы ожидать, если бы они проросли из семян, разнесенных ветром. Нет, они росли ровными рядами: верхушки растений одного ряда отстояли от другого примерно на два фута.

Сердце Лейна забилось быстрее. Такое расположение означало, что они были высажены разумной формой жизни. И все же разумная жизнь здесь казалась слишком невероятной, учитывая особенности марсианской среды. Возможно, какие-то природные условия могли вызвать кажущуюся искусственность этого сада. Он обязан понаблюдать.

Но делать это надо осторожно. От него сейчас зависит так много: жизни четверых людей, успех экспедиции. Если она провалится, то может оказаться последней. Многие люди на Земле громко стонали по поводу издержек на космические исследования, но это не помешает им разразиться воплями восторга, если добытые результаты станут означать деньги и могущество.

Поле, или сад, простиралось примерно на три сотни ярдов. На его дальнем конце находилась другая труба, идущая под прямым углом к двум другим. И там гигантские умбреллы обретали свой живой, сверкающий зелено-голубой цвет.

Внимательный осмотр рассказал Лейну о многом. Прямоугольник из высоких труб задерживал ветер и основную массу пыли. Стены удерживали тепло внутри прямоугольника.

Лейн осмотрел поверхность трубы в поисках голых мест, то есть тех, где металлические траки гусеничных вездеходов ободрали марсианский эквивалент лишайника. Он не нашел ничего, но не удивился. Эти растения росли феноменально быстро под летним солнцем.

Он глянул вниз, на поверхность сада, в сторону от трубы — скорее всего, вездеходы спускались именно здесь. Но тут не было и признаков прохода вездеходов; маленькие умбреллы росли всего в двух футах от основания трубы, и они оказались неповрежденными. Проверив еще раз, он так и не обнаружил никаких следов.

Он остановился поразмыслить над следующим шагом и с удивлением обнаружил, что дышит очень тяжело. Быстрая проверка давления показала, что причина этого вовсе не кроется в иссякшем баллоне. Нет, это просто опасение, чувство сверхъестественного, чего-то неправильного, что заставляло его сердце биться так быстро, что ему требовалось больше кислорода.

Куда могли деться два вездехода? Что могло послужить причиной их исчезновения?

Может, их остановила какая-либо форма разумной жизни? Если это случилось, неизвестные создания унесли шеститонные вездеходы или увели их прочь, или заставили людей вести их.

Куда? Как? Кто?

Он почувствовал, как встают дыбом волосы у него на затылке.

— Это, должно быть, случилось здесь, — прошептал он. — Первый вездеход доложил, что видит эту трубу, преграждающую путь, и что следующее сообщение от него будет через десять минут. Но больше связи не было. Второй отключился, когда переваливал через трубу. Итак, что же случилось?

На поверхности Марса нет городов и не обнаружено никаких признаков подземной цивилизации. Орбитальный корабль нашел бы такие места с помощью телескопа.

Лейн завопил так громко, что был почти оглушен собственным голосом, отразившимся от внутренней поверхности его шлема.

Затем он замолчал, наблюдая за вереницей голубых шаров размером с баскетбольный мяч, поднимавшихся из почвы в дальнем конце сада.

Он задрал голову вверх, насколько позволил шлем, и наблюдал за взлетающими шарами, которые, оторвавшись от поверхности, разбухали, казалось, до сотен футов.

Внезапно, словно мыльный пузырь, исчез самый верхний шар.

Второй шар, когда достиг размеров первого, также исчез. Другие тоже постепенно исчезали.

Он насчитал сорок девять шаров, когда те перестали появляться.

Лейн подождал пятнадцать минут. Уже стало казаться, что больше ничего не случится, и он решил, что должен исследовать то место, где шары, казалось, вылуплялись из почвы. Сделав глубокий вдох, он согнул колени и прыгнул в сад, легко приземлившись в двенадцати футах от края трубы между двух рядов растений.

Секунду он не мог понять, что случилось, хотя и отметил, что происходит нечто странное. Затем он повернулся. Вернее, попробовал это проделать. Одна нога немного поднялась, но другая погрузилась глубже.

Он сделал шаг вперед: передняя нога тоже исчезла в топком веществе под красно-желтой пылью. Другая нога погрузилась слишком глубоко, чтобы можно было вытащить ее.

Затем он погрузился по бедра и ухватился за стволы растений по обе стороны от себя. Они легко, с корнем, вылезли из почвы — в каждой руке у него оказалось зажатое растение.

Он отбросил их и рванулся вперед в надежде освободить ноги, лег, вытянувшись на желеподобное вещество. Возможно, так он сможет избежать погружения. Тогда он сумеет продолжить попытки проложить путь к трубе. Там, рядом с трубой, он надеялся, поверхность станет тверже.

Его усилия увенчались частичным успехом. Ноги вынырнули из липкой топи. Лейн лежал на спине, распластавшись, словно орел, и смотрел в небо сквозь прозрачный свод шлема. Солнце было слева от него; повернув голову, он смог увидеть его. Солнце опускалось из зенита с меньшей скоростью, чем на земле, так как марсианский день был длиннее земного. Лейн надеялся, что если не сможет выбраться на твердый грунт, то будет пребывать во взвешенном состоянии до наступления вечера. Вечером эта трясина замерзнет достаточно, чтобы он смог подняться и выбраться из нее. При условии, что встанет он до того, как сам замерзнет намертво.

А пока он должен испробовать испытанный метод самостоятельного спасения пойманного зыбучими песками. Он должен быстро перевернуться один раз и затем распластаться вновь. Повторяя этот маневр, он сможет постоянно достичь голой полоски почвы у трубы.

Мешок на спине помешает ему перевертываться, но лямки на плечах можно отстегнуть.

Так Лейн и поступил. И сразу же почувствовал, как ноги его начали погружаться. Вес тянул их вниз, в то время как воздушные баллоны в мешке и баллоны, пристегнутые к его груди, а также шлем, наполненный воздухом, придавали плавучесть верхней части тела.

Он перевернулся на бок, ухватился за мешок и втащил себя на него. Мешок, конечно, ушел вниз. Но его ноги, покрытые тонким слоем жидкости и пятнами грязи, освободились. Он устроился на верху узкого островка, оставшегося от мешка.

Густое желе поднялось до колен, пока он рассматривал два возможных варианта действий.

Он мог скорчиться на мешке и надеяться, что тот не погрузится слишком глубоко, так как его остановит слой вечной мерзлоты, который должен здесь существовать…

Как глубоко? Он погрузился до бедер и не почувствовал под ногами ничего твердого. И… Он застонал. Вездеход! Теперь он знал, что случилось с ними. Они перевалили через трубу и нырнули в сад, не подозревая, что выглядевшая твердой поверхность сада скрывает эту трясину. И тут они начали погружаться. Это осознание происшедшего привело в ужас Гринберга и заставило его закричать. Вскоре топь сомкнулась над вездеходом и его антенной, и трансмиттер, без сомнения, вырубился.

Лейн понял, что должен найти другой вариант. Необходимо попытаться выбраться на узкую полоску почвы возле трубы. Но и это может оказаться бесполезным. Почва может оказаться такой же вязкой, как и поверхность сада. Ведь вездеходы должны были опуститься именно на нее.

Лейну пришла еще одна мысль: вездеходы должны были нарушить порядок в рядах маленькой умбреллы рядом с трубой. Но все было цело. Следовательно, кто-то должен был спасти растения или высадить их вновь.

Это означало, что кто-то мог появиться вовремя и спасти его.

“Или убить”, — подумал он.

В любом случае его проблема будет решена.

К этому времени он окончательно решил, что было бы бессмысленно прыгать с мешка на полоску почвы рядом с трубой. Единственно возможным оставалось держаться наверху мешка и надеяться, что он не погрузится слишком глубоко.

Как бы то ни было, но мешок погружался. Желе мягко поднялось до колен Лейна, затем темп погружения начал замедляться. Он молился, но надеялся не на чудо, а на то, что плавучесть мешка плюс плавучесть баллона на его груди смогут удержать его от полного погружения.

До окончания молитвы погружение прекратилось. Липкое вещество не поднялось выше груди и оставило его руки свободными.

Он вздохнул с облегчением, но не почувствовал безграничной радости. Менее чем через четыре часа запас воздуха в его баллоне истощится. Не имея возможности достать другой баллон из мешка, он погибнет.

Лейн с силой оттолкнулся от мешка и выбросил свои руки вверх, в надежде, что тем самым освободит ноги и сможет какое-то время продержаться, слегка нагнувшись, словно орел в полете. Если он сможет так сделать, мешок, освобожденный от его веса, всплывет. И он сумеет извлечь из него другой баллон.

Но его ноги, удерживаемые вязкой субстанцией, не поднялись достаточно высоко, а тело, сместившееся в сторону в результате толчка, несколько отодвинулось от мешка. И все же этого оказалось достаточно для того, чтобы его ноги, не найдя опоры, начали погружаться вновь. Сейчас Лейн полностью зависел только от подъемной силы своего баллона с кислородом.

Она оказалась недостаточной, чтобы удержать его на прежнем уровне: на этот раз он погрузился вместе с руками, плечи тоже готовы были скрыться, и только его шлем выступал наружу.

Лейн был беспомощен.

Спустя несколько лет вторая экспедиция или еще кто-нибудь, возможно, смогут увидеть отражающиеся от его шлема солнечные лучи и найдут его тело, увязшее, словно муха в клее.

“Если это случится, — подумал он, — я принесу хоть какую-то пользу: моя смерть предостережет их от этой ловушки. Но я сомневаюсь, что они обнаружат меня. Думаю, что Кто-то или Что-то извлечет меня и спрячет”.

Затем, испытывая приступ отчаяния, он закрыл глаза и прошептал несколько стихотворных строк, которые читал в последнюю ночь на базе. Впрочем, он знал их настолько хорошо, что было неважно, читал ли он их недавно или нет.

Повторение этих слов не сняло бремени безнадежности. Он ощущал абсолютное одиночество, его покинул даже его Создатель. Такова была безлюдность Марса.

Но когда Лейн открыл глаза, то понял, что он не одинок. Он увидел марсианина.

Отверстие открылось в отсеке трубы слева от него. Это оказалась круглая секция около четырех футов в диаметре, и она открывалась внутрь, как если бы это была затычка, вывернутая, когда в этом появлялась необходимость.

Секундой позже из дырки вылупилась голова. Размером с арбуз из Джорджии, очертаниями она напоминала футбольный мяч и была розового цвета, словно попка ребенка. Каждый из двух его глаз, величиной с кофейную чашку, имел по два вертикальных века. Он открыл два клюва, похожие на клювы попугая, облизнулся очень длинным трубчатым языком, после чего клювы с щелчком захлопнулись. Затем он выскочил из отверстия, демонстрируя тело, тоже похожее на футбольный мяч, только в три раза больше головы.

Розоватое тело держалось в трех футах от поверхности, опираясь на десять веретенообразных паучьих лап, по пять с каждой стороны шара. Эти лапы оканчивались широкими округлыми подушечками, на которых тело бегало по желеобразной поверхности, только слегка погружаясь в нее. За ним высыпало, по крайней мере, пятьдесят других таких розовых шариков.

Они подняли маленькие растения, которые Лейн выворотил, борясь за жизнь, и чисто вылизали их своими узкими, сворачивающимися в трубку языками, которые высовывались по меньшей мере на два фута. Лейну показалось, что они и между собой общаются, касаясь друг друга языками, как это делают насекомые, которые общаются с помощью усиков.

Так как Лейн оказался между двумя рядами растений в этой суете, связанной с пересадкой, на него почти не обращали внимания. Несколько существ пробежали языками по его шлему, но это было единственное доказательство, что его заметили. В результате он перестал опасаться, что они атакуют его своими весьма мощно выглядевшими клювами. Теперь Лейна бросало в пот при мысли, что они могут полностью игнорировать его.

Это как раз и произошло. После возвращения тонких корешков растений в вязкое вещество существа помчались наперегонки к отверстию в трубе.

Лейн, переполненный отчаянием, закричал им вслед, хотя и знал, что шлем и разреженный воздух не позволяет им услышать его, даже если у них есть слуховые органы.

— Не оставляйте меня здесь умирать!

Без сомнения, именно так они и поступали. Последний из них проскочил в отверстие, и вход закрылся, уставившись на Лейна подобно круглому черному глазу самой Смерти.

Он неистово завозился, пытаясь вырваться из трясины, не задумываясь, что тем самым он только истощает себя.

Внезапно он прекратил борьбу и уставился на отверстие.

Оттуда выползла фигура. Фигура в защитном костюме.

Теперь он закричал от радости. Марсианин это или нет, но появившийся был скроен как представитель хомо сапиенс. Он, несомненно, был разумен, а следовательно, любопытен.

Лейну не пришлось разочаровываться. Появившийся встал на две полусферы из блестящего красного металла и скользящими движениями направился к нему. Добравшись до Лейна, он вручил ему конец пластиковой веревки, прикрепленной к его руке.

Лейн чуть не отшвырнул веревку. Скафандр его спасителя оказался прозрачным. Лейн даже немного испугался, увидев строение тела этого создания, но зрелище двух голов под шлемом заставило его побледнеть.

Марсианин, скользя, направился к трубе, через которую перепрыгнул Лейн. Он ловко подскочил и пристроился на верху трубы в три фута высотой. Потом он начал вытягивать Лейна. Тот выползал медленно, но неуклонно, изо всех сил сжимая веревку. Когда Лейн достиг трубы, его тянули вверх до тех пор, пока он не смог поставить ноги в два полушария. С них прыгнуть и устроиться рядом с марсианином оказалось легко.

Существо сняло два больших полушария со своей спины, передало их Лейну, а затем спустилось на те два, что остались в саду. Лейн последовал за ним через топь.

Проникнув в отверстие, Лейн очутился в столь узкой камере, что был вынужден согнуться. Она явно была сконструирована не для его спутника, так как и тот согнул свою спину и колени. Лейн оказался прижатым к стене этого шлюза. Они подняли тяжелую затычку, сделанную из того же серого материала, что и стены трубы, и заделали ею отверстие. Оказавшиеся здесь десятиногие существа нить за нитью вытягивали из своих ртов серое паутинообразное вещество и закрепляли им затычку.

Двуногий жестом приказал Лейну следовать за ним и скользнул в туннель, который уходил в почву под углом в сорок пять градусов. Неизвестный освещал проход фонарем, который висел на его поясе. Вскоре они достигли большой камеры, куда сходились туннели не менее чем от пятидесяти шлюзов. Двуногий, как бы почувствовав любопытство Лейна, стянул перчатку и подержал руку перед несколькими маленькими отверстиями в стене. Лейн тоже снял свою перчатку и ощутил теплый воздух, дующий из дырок.

Несомненно, это была переходная камера, построенная десятиногими существами. Но это вовсе не означало, что эти существа обладали индивидуальным разумом. Это могло означать и групповой разум, каким обладают земные насекомые.

Тем временем камера наполнилась воздухом. Была вытащена еще одна затычка. Лейн и его спаситель покинули переходную камеру и попали в другой туннель, который шел вверх под углом в сорок пять градусов.

Лейн прикинул, что окажется внутри трубы, из которой первоначально пришел двуногий. И оказался прав. Через очередное отверстие он пролез в нее.

И клацнули два клюва, ударив его в шлем!

Автоматически он оттолкнул это существо, и от его толчка многоножка покатилась по полу клубком, из которого торчали молотящие пространство ножки.

Лейн не беспокоился, что причинил ему вред. Многоножка весил немного, а тело его было достаточно прочным, чтобы выдержать переход от плотного воздуха внутри трубы к почти стратосферным условиям снаружи.

Тем не менее Лейн схватился за нож у пояса. Но двуногий положил свою руку на его и покачал одной из своих голов.

Позже он обнаружил, что кажущийся пустяк обернулся несчастным случаем. С тех пор, без единого исключения, многоножки игнорировали его.

Он также понял, что ему страшно повезло. Многоножки выбирались проверять свой сад, так как, используя какие-то неизвестные методы обнаружения, они знали, когда растения оказывались потревоженными. Двуногие обычно не сопровождали их. Однако сегодня двуногого привело в сад любопытство: за последние три дня многоножки выбирались наружу три раза: надо было проверить, что там происходит.

Двуногий выключил свой фонарик и жестом предложил Лейну двигаться. Тот неуклюже повиновался. Свет был тусклый, сумеречный. Его источником служили многочисленные существа, свисавшие с потолка трубы. Их длина была около двух футов, толщина — шесть дюймов. Были они цилиндрические, розовокожие, безглазые. Их червеобразные тела постоянно колыхались, и это их движение поддерживало циркуляцию воздуха в туннеле.

Их холодное, как у светлячков, мерцание исходило из двух шарообразных органов, свисающих по обе стороны их округлого, широкого, беззубого рта. Липкая слюна текла изо рта и капала на пол или в узкий канал, который проходил по самой нижней части пола. По каналу шестидюймовой глубины бежала вода — первая местная вода, которую Лейн увидел. Она подхватывала слюну и какое-то время несла ее, прежде чем слюну проглатывало с жадностью одно из животных, лежавших на дне канала.

Глаза Лейна уже приспособились к сумеркам, так что он различил живущих в воде животных. Существа были торпедообразной формы, без глаз и плавников; их тела имели два отверстия: одно, очевидно, всасывало воду, другое — выбрасывало.

Лейн быстро в этом разобрался. Лед Северного полюса Марса таял в летнее время, превращаясь в воду, втекающую в отдаленный конец системы труб. Под влиянием гравитации и перекачивающего действия цепи животных вода доставлялась с полюса на экватор.

Многоножки пробегали мимо него с таинственными поручениями. Некоторые, однако, останавливались под свисающими вниз организмами. Они поднимались на задних пяти ногах, их языки высовывались и вонзались в открытые рты червяков между светящимися шарами. Тут же огромный червь — так определил Лейн этих существ — начинал дико бить своими ресничками и вытягивался чуть ли не на удвоенную длину своего тела. Его пасть встречалась с клювом многоножки, и между их ртами происходил обмен веществом.

Двуногий нетерпеливо дернул Лейна за руку. Тот последовал за своим проводником в глубь трубы. Вскоре они добрались до секции, где бледные корни чего-то спускались из отверстий с потолка и струились по изгибающимся стенам, охватывая их, а затем переходили в сеть корешков толщиной с нить; сеть эта стелилась по полу и опускалась в воду канала.

То тут, то там многоножки жевали корни, а затем торопились предложить часть жвачки ртам светящихся червей.

После нескольких минут ходьбы двуногий перешагнул через поток. И затем пошел, держась так близко к стене, насколько это было возможно, он опасливо поглядывал время от времени на противоположную сторону туннеля, по которому они шли только что.

Лейн также смотрел в том направлении, но не увидел ничего, что могло бы представлять опасность. Там было лишь отверстие в стене, которое явно вело в другой туннель. Можно было предположить, что он ведет в подземную комнату или комнаты, потому что множество многоножек носилось по нему туда и обратно. И еще около дюжины многоножек, больших, чем обычные, вышагивало взад и вперед перед отверстием, словно часовые.

Когда они отошли от отверстия примерно на пятьдесят ярдов, двуногий расслабился. Еще минут десять вел он Лейна вперед, после чего остановился. Его обнаженная рука коснулась стены. “Рука маленькая и нежная, словно женская”, — подумал Лейн.

Секция стены отошла. Двуногий нагнулся и прополз в отверстие, представив Лейну ягодицы и ноги приятной формы, тоже напоминавшие женские. Лейн заметил, что думает о своем проводнике, как о женщине. Однако бедра, словно обитые мягкой тканью, не казались широкими. Кости таза не были достаточно раздвинуты, чтобы можно было выносить ребенка.

Заслонка позади них закрылась. Двуногая не включила свой фонарик, так как в конце туннеля было освещение.

Пол и потолок здесь были не из знакомого Лейну прочного серого материала и не из уплотненной местной поверхности. Они выглядели остекленевшими, словно оплавленные жаром.

Двуногая ждала его, пока он соскользнул с выступа трехфутовой высоты в большую комнату. На минуту он ослеп от яркого света. После того как глаза его привыкли, он осмотрелся в поисках источника освещения, но не обнаружил его. Но заметил, что в комнате не было теней.

Двуногая сняла свой шлем и костюм и повесила их в стенной шкаф. Дверь открылась при ее приближении и закрылась, когда она отошла.

Она показала знаком, что он может снять свой костюм. Он не колебался. Хотя воздух мог оказаться ядовитым, у Лейна не было выбора. Его баллон вскоре Опустеет. Тем более похоже, что атмосфера здесь содержит достаточно кислорода. Конечно же листья умбреллы там, наверху, собирают солнечный свет и то небольшое количество углекислого газа, которое содержится в здешней атмосфере. Внутри туннелей корни вместе с водой вытягивали и растворенный в ней диоксид углерода, выделяемый многоножками. Энергия солнечного света преобразовывала углекислый газ и воду в глюкозу и кислород, выделяющийся в туннель.

Даже здесь, в этой глубокой камере, которая лежала ниже трубы, толстый корень пронизывал потолок и стлал свою белую паутину по стенам.

Лейн стоял как раз под мясистым отростком дерева, когда снял свой шлем и первый раз наполнил легкие марсианским воздухом. И сразу же отпрыгнул: что-то мягкое упало на его лоб. Глянув вверх, он увидел, что корень выделяет жидкость, Лейн вытер каплю пальцем и попробовав ее: она была липкой и сладкой.

“Да, — подумал он, — корни дерева должны понижать содержание сахара в своем соке до нормального”. Но процесс этот, казалось, шел ненормально быстро, потому что на отростке уже сформировалась другая капля.

Но затем Лейн понял, что это происходит из-за того, что снаружи стало темно и, следовательно, холодно. Деревья умбреллы спешили выкачать воду из своих стволов в теплые туннели. Таким образом, во время жестокой морозной ночи они избегали замерзания, опухания и разрушения при расширении.

Эта теория показалась ему разумной.

Он осмотрелся. Место это было наполовину жилым помещением, наполовину биологической лабораторией. Здесь стояли кровати, столы, кресла и много предметов, назначение которых он не смог понять. Одним из них был большой черный металлический ящик в углу. Из него с регулярными интервалами вытекал поток крошечных голубых шариков. Увеличиваясь в размерах, они поднимались к потолку. Достигнув потолка, они не останавливались и не лопались, но просто пронизывали стеклянное покрытие, как если бы оно не существовало.

Теперь Лейн определил источник голубых шаров, которые появлялись из почвы в саду. Но назначение их оставалось ему непонятным.

Лейну не дали возможности долго наблюдать за шарами. Двуногая взяла из шкафа большую керамическую чашку и поставила на стол. Лейн с любопытством ожидал, что она будет делать. И тут он увидел, что вторая голова принадлежит другому существу. Его тело четырехфутовой длины, покрытое скользкой розовой кожей, обвивалось вокруг ее шеи и торса; крошечная головка с плоским лицом повернулась к Лейну, змеиные светло-голубые глазки блестели. Внезапно рот его открылся и явил беззубые десны; ярко-красный язык, язык млекопитающего, а не рептилии, потянулся к нему.

Двуногая, не обращая внимания на действия червя, сняла его с себя. Проворковав несколько слов на нежном, изобилующем гласными языке, она мягко положила его в чашу. Существо затаилось внутри, свернувшись кольцами, как змея.

Двуногая взяла кувшин с вершины ящика из красного пластика, который, хотя и не был связан с каким-либо силовым источником, выглядел печкой. В кувшине была теплая вода, которую она вылила в чашу, наполнив ту до половины. Под струей воды червь прикрыл свои глаза; казалось, он беззвучно мурлыкает в экстазе.

Затем двуногая сделала то, что ужаснуло Лейна.

Она склонилась над чашей и ее вырвало.

Он шагнул к ней и, забыв, что она не сможет понять его, спросил:

— Вам плохо?

Она продемонстрировала почти человеческую улыбку, успокаивая его, и отошла от чаши. Лейн посмотрел на червя, который погрузился головой в вонючую массу, и внезапно тоже ощутил тошноту. Но ведь наверняка она кормит так червя регулярно! Но он все равно испытывал отвращение и подумал, что он не должен реагировать на происходящее, как землянин. Ведь Лейн знал, что это существо совершенно чужое, следовательно, некоторые его поступки неизбежно должны вызывать у него отвращение и даже шокировать. Разумом он это понимал. Но если разум говорил, что надо понять и простить, живот утверждал: “Не хочу и отвергаю”.

Его отвращение немного уменьшилось, когда она принимала душ в кубической установке, устроенной в стене. Она, марсианка, была около пяти футов ростом, изящная, какой может быть женщина с хрупкими костями под округлой плотью. Ее ноги были человеческими; в нейлоне и на высоких каблуках они действовали бы возбуждающе. Все остальные части тела тоже походили на человеческие. Однако, если бы ее туфли были без носков, ее ноги вызвали бы немало комментариев. На них было всего четыре пальца.

На длинных руках прекрасной формы было по пять пальцев. Они, казалось, как и пальцы ног, не имели ногтей, хотя позже, при более близком знакомстве, Лейн увидел, что рудименты ногтей имелись.

Она вышла из куба и начала вытираться полотенцем, но прежде жестом предложила ему снять костюм и вымыться под душем. В ответ он лишь бесцельно таращился на нее. Она засмеялась и вроде бы смутилась. Да, она была женственна, но чего-то ей не хватало. Потом она заговорила. Лейн закрыл глаза и, слушая, думал о том, что не слышал женского голоса все эти годы. Ее голос был необычным: хрипловатый и в то же время медовый.

Но когда он открыл глаза, то рассмотрел наконец, кем она была на самом деле. Не женщина. Не мужчина. Что? Э т о? Нет. Лейн предпочел считать, что это — женщина.

И это несмотря на некоторые особенности строения ее тела. У нее была грудь, но без сосков. Грудь ее была мужской, мускулистой. Под тонким слоем жира, казалось, вырисовываются очертания… зарождающейся женской груди.

Нет, совсем нет. Она никогда не будет кормить грудью своего ребенка. Она даже не родит его живым, если эти рожают. Ее живот был гладким, без пупка.

Гладкой была также кожа на ее бедрах, безволосой, нетронутой, такой же невинной, как если бы она была нимфой из какой-нибудь викторианской детской книжки. Эта бесполость ужаснула Лейна. “Словно белый живот лягушки”, — подумал Лейн, содрогнувшись.

В то же время его любопытство стало еще сильнее. Как же это существо может совокупляться и воспроизводиться?

Она вновь засмеялась и улыбнулась полными бледно-красными по-человечески очерченными губами, сморщила короткий, слегка вздернутый нос и провела рукой по густому, прямому, красно-золотому меху. Это был именно мех, а не волосы, и он казался слегка маслянистым, как у животных, обитающих в воде.

Само лицо, хотя и странное, походило на человеческое, но только походило. Ее скулы были очень высокими и слишком выступали вперед. Глаза казались темно-голубыми и совершенно человеческими. Но это ничего не означало. Такими были и глаза осьминога.

Она подошла к другому шкафу, и когда отошла, он увидел, что бедра ее не колышатся при ходьбе, как у земных женщин.

Дверь дрогнула и открылась, демонстрируя тела нескольких многоножек, висящие на крюках. Она сняла одну, положила на металлический стол, взяла из шкафчика пилку и несколько ножей и начала разделывать тушу.

Так как его интересовала анатомия многоножки, Лейн приблизился к столу. Она махнула в сторону душа. Лейн стал снимать свой костюм. Когда он дошел до ножа и кирки, то заколебался, но, боясь, что недоверчивость может произвести на нее плохое впечатление, он повесил пояс со всем оружием рядом с костюмом.

Однако одежду свою он не снял, так как решил посмотреть на внутренние органы животного. Он собрался принять душ позже.

Многоножка не была членистоногим, несмотря на свою паучью внешность. Не была она и панцирным. Гладкая безволосая кожа походила на кожу млекопитающих и оказалась лишь слегка пигментирована, как у шведа-блондина. Существо имело эндоскелет, но срединного костяка не было. Кости тела составляли округлую клетку. Его узкие ребра отходили радиально от хрящевого ошейника, который соединялся с низом головы. Ребра выгибались наружу и потом почти сходились сзади. Внутри клетки были открывающиеся наружу мешки легких, относительно большое сердце, а также органы, похожие на печень и почки. Из сердца выходили три артерии вместо двух, как у млекопитающих. Лейн не был уверен в своих выводах, но все это выглядело так, словно аорта здесь служила и для очищенной крови и для крови с примесями.

Заслуживали внимания и некоторые другие моменты. Самым необычным было то, что, насколько Лейн мог различить, многоножка не имела пищеварительной системы. Кишки и анус, казалось, отсутствовали, то, что можно было определить как кишечный мешок, начиналось прямо от глотки и оканчивалось в теле на полпути к противоположному концу тела. Кроме того, внутри не оказалось ничего, что можно было бы идентифицировать как воспроизводящие органы, хотя это и не означало, что существо не обладает ими. Длинный трубчатый язык существа, вырезанный хозяйкой, имел канал, идущий по всей длине, от его кончика до пузыря в основании. По-видимому, это составляло часть выводящей системы.

Лейн не мог понять, что дает многоножке возможность выдерживать большую разницу давлений внутри трубы и на марсианской поверхности. Этот факт удивлял его. В то же время он отметил, что эта способность не более удивительна, чем биологический механизм, дающий китам и тюленям возможность выдерживать колоссальные давления на глубине полумили от поверхности моря.

Двуногая посмотрела на него круглыми и очень милыми голубыми глазами, рассмеялась, а затем сунула пальцы во вскрытый одним ударом череп и извлекла небольшой мозг.

— Хауайми, — произнесла она медленно. Затем показала на свою голову и повторила: — Хауайми. — Указала на его голову: — Хауайми.

Он в свою очередь ткнул пальцем в свою голову:

— Хауайми. Мозг.

— Мозг, — сказала она и снова засмеялась.

Она продолжала называть органы многоножки, соответствующие ее органам. Вскоре подготовка туши к стряпанью была закончена, и они перешли к другим объектам, находящимся в комнате.

За то время, пока она жарила мясо и варила дольки мембранообразных листьев умбреллы, добавляя из банок какие-то экзотические специи, она объяснила ему по крайней мере сорок слов. Часом позже он мог вспомнить двадцать.

Необходимо было узнать еще одну вещь. Он указал на себя и сказал:

— Лейн.

Затем он указал на нее.

— Марсийяа, — сказала она.

— Марсия? — переспросил он. Она поправила его, но он был настолько поражен этим словом, что впоследствии всегда звал ее именно так. После этого она еще немного поучила его правильному произношению.

Марсия вымыла руки и налила ему полную чашу воды. Он воспользовался мылом и полотенцем, которые она дала ему, а затем подошел к столу, где его ожидала Марсия. Там стояла чаша густого супа, тарелка с жареными мозгами, салат из сваренных листьев, блюдо с ребрами многоножки, сваренные вкрутую яйца и маленькие булочки хлеба.

Марсия жестом предложила ему садиться. Несомненно, ее кодекс поведения не позволял ей сесть раньше гостя. Он обошел свое кресло, приблизился к ней, положил руку на ее плечо, слегка нажал, а другой рукой пододвинул к ней кресло. Она, улыбаясь, повернула голову. Ее мех отошел в сторону, открыв одно остроконечное, без мочки, ухо. Он почти не обратил внимания на это отличие, так как был слишком захвачен полуотталкивающим, полуволнующим ощущением, которое испытал, когда коснулся ее кожи. И не сама кожа вызвала это чувство, а то, что она была мягкой и теплой, как у молодой девушки. Это хорошо, что он коснулся ее.

Сев, он понял, что его взволновала и ее нагота, и именно потому, что она позволяла увидеть ее всю, как она есть. Ни грудей, ни сосков, ни пупка, ни половых складок или выступов. Отсутствие их казалось нелепым, очень нелепым.

Самым постыдным было то, что она не имела ничего, чего можно было стыдиться.

Эта странная мысль овладела им. И без причины Лейн ощутил краску на своем лице.

Марсия, не предупреждая, налила из высокой бутылки полный стакан темного вина. Он попробовал его. Вино было приятным, не лучше, чем известнейшие сорта, предлагаемые Землей, но очень хорошим.

Марсия взяла одну булку, разломила ее на два куска и протянула ему. Держа стакан вина в одной руке, а хлеб в другой, она склонила голову, закрыла глаза и запела.

Он уставился на нее. Это была молитва — молитва, произносимая перед едой. И было это вступлением к духовному общению — обряд, так напоминающий Землю.

Да если бы так и было, он не был бы удивлен. Плоть и кровь, хлеб и вино — символизм был прост и логичен. С другой стороны, вполне могло случиться, что он проводил параллели, которых не существовало. Марсия могла выполнять ритуал, происхождение и значение которого не имели ничего общего с тем, что пришло ему на ум.

Но то, что она сделала дальше, было абсолютно ясным. Она откусила от хлеба, отхлебнула вина, а затем явно пригласила его поступить так же. Он ото сделал. Марсия взяла третью, пустую чашку, сплюнула кусочек смоченного вином хлеба в чашку и показала, чтобы он повторил ее действия.

После того как он сделал это, он ощутил спазмы в желудке. Она перемешала содержимое чашек своим пальцем, после чего предложила и ему сделать так же. Конечно, он сунул туда палец и потом облизал его.

Во всем этом был большой смысл. Хлеб и вино были плотью и кровью любого божества, которому она поклонялась. Она как бы говорила: “Я ем твое, ты ешь мое. Сейчас мы входим друг в друга”.

Лейн был возбужден. Он знал, что нашлось бы немало христиан, которые отвергли бы ее предложение, так как ритуал не имел христианских корней. Они могли бы даже подумать, что Лейн сейчас преклоняется перед чужим богом. Такая мысль представлялась Лейну не только ограниченной и негибкой, но и алогичной, злой, смехотворной. Может быть только один Создатель: имена, которые дают Создателю те, кто им создан, неважны.

Лейн искренне верил в собственного бога, единственного, кто отмечал его как индивидуальность. Он также верил, что человечество нуждается в искуплении и что Искупитель был послан на Землю. И если другие миры нуждаются в искуплении, тогда и они получили или получат искупителя. Он, возможно, продвинулся дальше, чем большинство его собратьев по религии, так как он действительно сделал попытку пропагандировать любовь к человечеству. Это создало ему репутацию фанатика среди его знакомых и друзей. Однако Лейн был достаточно сдержанным, чтобы не доставлять себе слишком много неприятностей, и его искренняя сердечная теплота делала его везде желанным гостем.

За шесть лет до этого Лейн был агностиком. Его первое путешествие в космос преобразило его. Сильные переживания заставили его осознать, насколько незначительным был он, какой внушающей благоговение сложной и необъятной была Вселенная и насколько сильно он нуждался в конструкции, внутри которой мог бы существовать, соответствуя ей.

Однако один из его товарищей по первому путешествию, возвратясь на Землю, стал полным атеистом.

Лейн вспомнил об этом, когда взял ее палец в рот и обсосал с него месиво.

Затем, повинуясь ее жестам, он погрузил в чашку свой палец и вложил его между ее губами.

Она закрыла глаза и мягко обхватила палец ртом. Когда он начал вытаскивать его, то почувствовал ее руку у себя на запястье. Он задержал палец у нее во рту, потому что опасался оскорбить ее. Возможно, определенный интервал времени был частью обряда.

Но выражение ее лица казалось таким нетерпеливым и в то же время таким восторженным, словно у ребенка, которому дали соску! Через минуту он медленно, но твердо освободил палец. Она открыла глаза и вздохнула, но не сделала замечания. Вместо этого она начала подавать ужин.

Горячий густой суп был восхитительным и бодрящим. Он напоминал чем-то суп из планктона, ставший популярным на голодной Земле, но не имел привкуса рыбы. Коричневый хлеб походил на ржаной. Мясо многоножки напоминало зайца, хотя было слаще и имело довольно резкий привкус, который он не сумел определить. Лейн попробовал также салат из листьев, взяв в рот совсем небольшое количество его, и был вынужден с максимально возможной скоростью вылить в глотку вино, чтобы смягчить жжение. Слезы выступили из глаз, он кашлял, пока она не обратилась к нему встревоженным тоном. Он улыбнулся ей в ответ, но прикоснуться к салату еще раз отказался. Вино не только охладило рот, но и воспламенило его. Он сказал себе, что не должен больше пить. Тем не менее он прикончил вторую чашку до того, как вспомнил о своем решении пить умеренно.

Но было слишком поздно. Крепкий ликер ударил ему в голову; он ощутил головокружение, ему захотелось рассмеяться. События дня, недавнее спасение от смерти, реакция на известие о гибели его товарищей, напряжение, испытанное при встрече с многоножками, его неудовлетворенное любопытство относительно происхождения Марсии и присущих ей качеств привели его в возбужденное состояние.

Он поднялся из-за стола и предложил Марсии помочь вымыть тарелки. Она покачала головой и положила тарелки в мойку. Тем временем Лейн решил, что ему необходимо смыть пот и устранить запах тела после двух дней путешествия. Открыв дверь в кубическую камеру душа, он обнаружил, что там нет места, чтобы повесить его одежду. Вино и усталость ослабили тормозящие рефлексы, и теперь, окончательно уверившись, что Марсия не была женщиной, он снял свою одежду.

Марсия наблюдала за ним, и глаза становились шире с каждой сброшенной частью одежды. Под конец она открыла от изумления рот, отступила назад и побледнела.

— Это неплохо, — проворчал он, все же удивляясь, что же вызвало такую реакцию.

Она дрожащим голосом спросила его о чем-то.

Хотя это был только его воображение, но он мог поклясться, что она использует те же склонения, что и говорящий по-английски.

— Ты болен? Ростки злокачественные?

Он не произнес ни слова, не попытался ничего объяснить. Вместо этого он закрыл за собой дверцу куба и нажал пластинку, открывающую воду. Тепло душа и ощущение мыла, смывающего грязь и пот, успокоили его настолько, что он смог подумать о вещах, так интересовавших его.

Во-первых, он должен выучить язык Марсии или обучить ее своему. Вероятно, то и другое будет происходить одновременно. Только в одной вещи он был уверен: ее намерения по отношению к нему были, по крайней мере в данный момент, мирными. Когда она разделяла с ним пищу, она была искренней. У Лейна не сложилось впечатления, что она это сделала, собираясь его убить.

Чувствуя себя лучше — правда, немного утомленным и слегка хмельным, — он вышел из куба. С неохотой направился к своим грязным шортам. И улыбнулся. За то время, что он принимал душ, они были вычищены. На его возглас удивления Марсия, однако, не отреагировала, но с мрачным лицом жестами приказала ему ложиться на кровать и спать. Однако вместо того чтобы лечь самой, она взяла ведро и начала выбираться в туннель. Он решил последовать за ней. Когда она увидела его, то пожала плечами.

Нырнув в трубу, Марсия включила фонарик. Туннель был погружен в абсолютную тьму. Луч пробежал по потолку, показав, что огненные черви выключили свое освещение. В поле зрения не было многоножек.

Марсия направила луч света в канал, и он смог увидеть реактивную рыбу, которая, оставаясь неподвижной, продолжала гнать через себя воду. Прежде чем Марсия отвернула луч в сторону, Лейн положил руку на ее запястье, а другой рукой поднял рыбу из канала. Поднял он ее свободно, несмотря на сопротивление, оказываемое рыбой-торпедой. Когда Лейн перевернул торпедообразное создание и увидел столбик плоти, свисающий с живота, то понял, почему отдача гонимой воды не отталкивала рыбу назад. Выступающая “нога” служила присоской, удерживающей животное на дне канала.

Несколько нетерпеливо Марсия вырвалась и легко пошла назад по туннелю. Он следовал за ней, пока она не приблизилась к отверстию в стене, которого раньше так опасалась. Согнувшись, она проникла в отверстие, предварительно обойдя на некотором расстоянии спутавшихся в кучу многоножек. Здесь были только большие, с огромными клювами — таких он видел, когда они охраняли вход. Сейчас они спали на полу.

Если так, предположил он, то существо, которое они охраняли, тоже должно спать.

А как же Марсия? Как вписать ее в окружающую картину? Возможно, она вообще сюда не вписывается. Она была абсолютно чужой, чем-то, к чему их инстинктивный разум не был готов и что они поэтому игнорировали. Этим можно объяснить и то, почему они не обратили на него внимания, когда он тонул в саду.

Тем не менее здесь были возможны и исключения из правила. Ведь Марсия явно не хотела привлекать внимания стражей, когда пробиралась в отверстие.

Секундой позже Лейн все понял. Они вступили в просторную камеру. Там было так же темно, как и в трубе, но в оживленное время суток здесь должно было быть очень светло, так как потолок был забит огненными червями.

Луч фонаря Марсии обежал камеру, высвечивая груды спящих многоножек. Затем внезапно замер. Лейн взглянул, и сердце его забилось, а волосы встали дыбом.

Перед ним был червь в три фута высотой и двадцати футов длиной.

Без раздумий он схватился за Марсию — удержать ее от приближения к чудовищу. Но, коснувшись ее, сразу же убрал руку: она должна знать, что делает.

Марсия направила свет на свое лицо и улыбнулась, как бы говоря, что бояться не следует. И коснулась Лейна робким, нежным жестом.

Какую-то минуту Лейн не мог понять почему. Затем он осознал, что она благодарна ему за внимание. Более того, ее реакция показала, что она оправилась от шока, испытанного, когда она увидела его без одежды.

Лейн отвернулся от нее, чтобы осмотреть монстра. Тот лежал на полу и спал, его большие глаза были закрыты вертикальными веками. У него была большая голова, формой напоминающая футбольный мяч, как и у маленьких многоножек. Его рот был тоже очень большим, а клювы очень маленькими — словно бородавчатые рожки на его губах. Тело, однако, напоминало гусеницу, за исключением волосков. Десять маленьких неиспользуемых ног болтались по сторонам; они были настолько короткими, что не касались пола камеры. Бока червя раздулись, словно их накачали газом.

Марсия зашла за монстра и позвала своего спутника. Здесь она подняла одну из складок кожи чудовища. Под ней оказалась кучка из дюжины обтянутых кожей яиц, удерживаемых на местах густыми выделениями.

— Теперь понятно, — пробормотал Лейн. — Яйцекладущая королева. Специализирована на воспроизводстве. Вот почему другие не имеют воспроизводящих органов, или же они настолько рудиментированы, что я не смог их обнаружить. Многоножки во многих отношениях напоминают земных насекомых. Правда, это не объясняет отсутствия пищеварительной системы.

Марсия положила яйца в свое ведро и пошла к выходу из камеры. Он остановил ее и жестом показал, что хотел бы осмотреть все это. Она пожала плечами, но повела его по камере. Шли они осторожно, опасаясь наступить на многоножек, которые лежали повсюду.

Они подошли к открытому бункеру, сделанному из того же серого вещества, что и стены. Его внутреннее пространство было поделено на множество полок, на которых лежали сотни яиц. Полосы из паутиноподобного вещества удерживали яйца от выпадания.

Поблизости был и другой бункер, залитый водой. На его дне тоже лежало множество яиц. Над ними в воде парили маленьких размеров рыбки торпедообразной формы.

Глаза Лейна расширились при виде всего этого. Рыбы не были представителями другого вида, они являлись личинками многоножек. И они должны были находиться в канале не только для перекачивания воды, текущей с Северного полюса, но и ради собственной безопасности, пока не превратятся во взрослую особь.

Однако сразу же после этого Марсия показала ему еще один бункер, который частично изменил его первоначальную теорию. Этот бункер был сухой, яйца в нем лежали на полу. Марсия достала одно, разрезала жесткую кожистую оболочку ножом и вывалила содержимое в руку.

Вновь глаза Лейна широко раскрылись. Это создание имело тонкое цилиндрическое тело, присоску на одном конце и два округлых органа, свисающих по обе стороны рта. Молодой огненный червь!

Марсия взглянула на Лейна, проверяя, понимает ли он. Лейн развел руками и пожал плечами, показывая, что он не понимает. Кивнув, она подошла к еще одному бункеру и показала на находящиеся там яйца. Некоторые были расколоты, и многоножки, виновники этого, так как это их твердые клювы раскололи яйца, ходили по бункеру, слегка покачиваясь на десяти ножках.

Марсия энергично постаралась разрешить для него серию загадок. Наблюдая за ней, он начал кое-что понимать.

Эмбрионы, находящиеся в яйцах, до своего полного развития претерпевали три основные метаморфозы: стадию реактивных рыб, стадию огненных червей и в конце — стадию детенышей многоножек. Если яйца вскрывались во время какой-либо стадии, эмбрион не развивался дальше в другую форму, хотя и делался больше.

— А как же королева? — жестами спросил он у нее, указывая на чудовищно опухшее от яиц тело.

Вместо ответа Марсия подняла одного из новорожденных. Он сучил своими лапками, но не выражал другого протеста, будучи, как и все представители его рода, немым. Марсия перевернула его и показала небольшую складку на заднем конце его тела. Затем указала на то же самое у одной из взрослых особей. Зад взрослой особи был гладкий, без складки.

Марсия сделала жевательное движение. Лейн кивнул. Существа эти рождались с рудиментарными половыми органами, и те не развивались дальше. Они атрофировались полностью и без следа в результате специальной диеты для молодняка, иначе бы они превратились в яйцекладущих.

Но картина была неполной. Если есть женщины, то должны быть и мужчины. Было сомнительно, чтобы такие высокоорганизованные животные самооплодотворялись или воспроизводились партеногенетически.

Тогда он вспомнил о Марсии и почувствовал, что начинает сомневаться. У нее не было заметных воспроизводящих органов. Мог ли ее род быть самовоспроизводящимся? Или она — марсианка, и ее нынешнее состояние вызвано диетой?

Лейну очень хотелось удовлетворить свое любопытство. Несмотря на то что Марсия собиралась покинуть камеру, он исследовал пять маленьких многоножек. Все пять особей оказались потенциальными самками.

Внезапно Марсия, которая с серьезным видом наблюдала за ним, улыбнулась, взяла его за руку и повела в дальний угол помещения. Когда они приблизились к какому-то сооружению, он ощутил сильный запах, напомнивший ему запах хлорной извести.

Приблизившись к сооружению, он увидел, что это был не бункер, а полусферическая клетка. Ее прутья были из твердого серого вещества; они начинались от пола и, изгибаясь, сходились в центральной точке.

Клетка не имела дверцы. Очевидно, она была построена вокруг существа, находившегося в ней, и ее хозяин должен был оставаться внутри до самой смерти.

Марсия незамедлительно продемонстрировала ему, почему этому существу не предоставляется свобода. Хозяин клетки спал, но Марсия просунула руку сквозь прутья и стукнула существо по голове кулаком. Оно не отреагировало, пока Марсия не ударила его раз пять. Тогда оно открыло свои расходящиеся в стороны веки, показывая огромные, глядящие в упор глаза, яркие, словно свежая артериальная кровь.

Марсия поднесла одно из яиц к голове существа. Его клюв мгновенно открылся, яйцо исчезло, клюв закрылся, и последовал быстрый глоток.

Пища пробудила его к жизни. Существо вскочило на свои десять ног, щелкнуло клювом и бросилось на прутья клетки. Вновь и вновь бросалось оно на преграду.

Марсия, хотя и находилась в безопасности, отпрянула назад. Лейн мог понять ее. Это был гигант, его спина была на одном уровне с головой Марсии, а в клюве могла целиком поместиться голова Марсии.

Лейн обошел вокруг клетки, чтобы хорошенько рассмотреть существо сзади. Озадаченный, он сделал еще круг, не обнаружив ничего мужского. Только дикая ярость — ярость жеребца, запертого в сарай в период течки самки, делала существо похожим на мужскую особь. За исключением размеров, красных глаз и свирепости, оно выглядело как один из стражей возле бункера “Королевы”.

Он постарался передать Марсии свое разочарование. Казалось, она вполне поняла, что он хотел сказать. Она показала ему целую пантомиму, некоторые движения которой были настолько энергичны и комичны, что он не мог не улыбнуться.

Сначала она продемонстрировала ему два яйца, лежавших на ближайшем выступе. Они были больше, чем другие, и испещрены красными пятнышками. Несомненно, они содержали мужские эмбрионы.

Затем она объяснила ему, что случится, если взрослый самец освободится. Состроив гримасу, которая должна была изображать свирепость, и немало позабавив Лейна, она, клацая зубами, имитировала бешенство самца. Стало ясно, что он захочет уничтожить каждого, попавшегося ему на глаза. Каждого — всю колонию, царицу, рабочих, охранников, личинок, яйца. Оторвать им головы, искалечить, съесть их всех, всех, всех. И после бойни в камере он попытается атаковать всех находившихся в трубе, уничтожать каждую многоножку, которую встретит, пожрать реактивных рыб, сорвать огненных червей с потолка, разорвать их на части, сожрать их, сожрать корни деревьев. Убивать, убивать, убивать, пожирать, пожирать, пожирать!

— Это понятно, — показал Лейн. — Но как же?..

Марсия продемонстрировала и это. В какой-то день рабочие подкатывают — буквально подкатывают! — царицу к клетке. Там они располагают ее так, чтобы ее зад находился в нескольких дюймах от прутьев и взбешенного самца. В такой ситуации самец, хотя он и не хочет ничего, кроме как вонзить свои клюв в ее плоть и разорвать ее на части, не управлял собой. Природа берет верх, его желание находится под контролем нервной системы.

Лейн кивнул, показывая, что он понял. В его памяти еще существовала картина разрезанной многоножки. У нее был мешочек на конце языка. Самец, видимо, имел два таких мешочка: один для вывода вредных веществ, другой — для семенной жидкости.

Внезапно Марсия замерла, держа руки перед собой. Фонарь она положила на пол, чтобы иметь возможность двигаться свободно, и сейчас луч света бил прямо на нее.

— Что случилось? — спросил Лейн, делая к ней шаг.

Марсия отодвинулась, по-прежнему держа руки перед собой. Она явно выглядела испуганной.

— Я не причиню тебе вреда, — объяснил Лейн. Тем не менее он остановился так, чтобы она могла видеть, что он не пытается приблизиться к ней.

Что обеспокоило ее? В камере ничто не шелохнулось, кроме самца, и Лейн не представлял опасности.

Тогда она показала сначала на него, потом на взбешенного многоножку. И Лейн все понял. Она догадалась, что он, как и существо в клетке, был самцом, и сейчас она поняла особенности его строения и — функции определенных органов.

Однако Лейн так и не осознал, почему Марсия так испугалась его. Он выглядел отталкивающим? Да! Ее тело, лишенное видимых признаков пола, вызывало у него чувство отвращения, граничащее с тошнотой. Было бы естественно, что и она так же реагировала на его тело. Однако она, казалось, только теперь испытала шок.

Откуда это необъяснимое изменение? Откуда эта боязнь его? Позади клацнул клюв самца, когда он в очередной раз бросился в ярости на прутья.

Это клацанье многое объяснило.

Конечно, именно желание монстра убивать так напугало Марсию.

Пока она не встретила Лейна, она знала только одно существо мужского пола. Это было то самое, заключенное в клетку создание. Сейчас, возможно, она приравняла его к монстру. Самец был убийцей.

Осторожно, так как он боялся, что она в панике убежит из помещения, он пытался знаками разубедить ее. Он вовсе не похож на монстра! Он покачал головой: нет, нет, нет! Он не будет, не будет, не будет!

Марсия, внимательно наблюдавшая за ним, начала расслабляться. Ее кожа вновь приобрела розоватый оттенок. Глаза стали нормальной величины. Она даже с усилием улыбнулась.

Изгнав из ее разума мысль об убийстве, Лейн показал, что хочет узнать, почему царица и ее супруг имеют пищеварительную систему, которой лишены рабочие. В ответ она подошла к свешивающемуся вниз ртом червю, прикрепленному к потолку. Ее вытянутая рука покрылась выделениями. Понюхав свою ладонь, она дал понюхать и ему. Он взял ее руку, игнорируя слабое и, вероятно, непроизвольное вздрагивание, когда она ощутила его прикосновение. Вещество имело такой запах, как если бы ему предложили понюхать извергнутую обратно пищу.

Затем Марсия подошла к другому червю. Два его органа света оказались не красными, как у других, а зеленоватого оттенка. Марсия пощекотала его язык пальцем и подставила сложенные чашечкой ладони. В них закапала жидкость.

Лейн понюхал выделившуюся субстанцию. Никакого запаха. Он коснулся жидкости языком и обнаружил, что это была насыщенная сахаром вода.

Так Марсия доказала ему, что огненные черви действуют как пищеварительная система для рабочих. Они забирают у них пищу. Рабочие получают часть их энергии из глюкозы, выделяемой корнями деревьев. Протеины и растительные материалы они получают из яиц и листьев умбреллы. Жесткие полосы листовых мембран доставляются в трубы специальными группами, которые отваживаются выходить наружу в дневное время. Черви переваривают яйца, мертвых многоножек и возвращают вещества обратно в виде супа. Суп, как и глюкозу, рабочие глотали, он проходил сквозь стенки из глотки или попадал в длинный вытянутый мешок, который соединял глотку с большими кровеносными сосудами. Отработанные продукты выделялись через канал в языке.

Лейн кивнул и зашагал к выходу из помещения. Успокоившись, Марсия последовала за ним. Когда они вползли обратно в ее жилище, она положила яйца в холодильник и наполнила вином два стакана. Она окунула свой палец в оба стакана, а затем коснулась им своих и его губ. Он слегка дотронулся кончиком языка до ее пальца. Лейн пришел к выводу, что это — многозначительный ритуал, который означал, что они едины и в мире. Возможно, это имело даже более глубокое значение, но если это так, то Лейн этого не понял.

Марсия проверила безопасность и удобство червя в чаше. К тому времени тот съел всю свою пищу. Она достала червя из чаши, вымыла его, вымыла чашу, наполнила ее наполовину сладкой водой, поставила на столику кровати и снова положила червя в чашу. Затем легла в кровать и закрыла глаза. Она не накрылась сама и, по-видимому, не предполагала, что ему требуется одеяло.

Лейн, хотя и устал, не мог отдыхать. Как тигр в клетке, ходил он взад и вперед по комнате. Его не покидали мысли о загадке Марсии и проблеме возвращения на базу и на орбитальный корабль. Земля должна узнать о том, что произошло.

Через полчаса Марсия села. Она твердо смотрела на него, как бы стараясь определить причину его бессонницы. Затем, очевидно чувствуя, что что-то здесь не так, она поднялась и открыла шкафчик, выступающий из стены. Внутри были книги.

Лейн сказал:

— А! Вот теперь я, может быть, получу какую-то информацию! — И он начал их перебирать. С диким нетерпением он выбрал три и бросил их в груду на кровати. Затем сел и начал внимательно их просматривать.

Конечно, он не мог прочесть текст, но в этих трех книгах было много рисунков и фотографий. Первый том выглядел похожим на мировую историю для детей.

Лейн просмотрел несколько первых страниц. Затем сказал хрипло:

— Боже! Вы такие же марсиане, как я!

Марсия, пораженная его изумлением, поднялась со своей кровати и села рядом с ним. Она наблюдала, как он листал страницы, пока Лейн не добрался до определенной фотографии. Неожиданно она спрятала лицо в ладонях, и ее тело сотрясли неутешные рыдания.

Лейн был удивлен. Что могло быть причиной такого горя? Вероятно, фотография демонстрировала панораму ее родной планеты — или какой-то планеты, где жил ее народ. Возможно, это был город, в котором она — каким-то образом — была рождена.

Как бы то ни было, прошло долгое время, прежде чем Марсия, все еще опечаленная, шевельнулась. И тогда он тоже заплакал.

Теперь он знал. Это было одиночество, пугающее одиночество, которое он до определенной меры познал, когда перестал получать сообщения от людей в вездеходах и посчитал себя единственным человеком, оставшимся на поверхности этого мира.

Постепенно слезы высохли. Он почувствовал себя лучше и заметил, что она тоже вроде бы испытывает облегчение. По-видимому, она ощутила его симпатию, так как улыбнулась ему сквозь слезы. А потом в непреодолимом порыве признательности она поцеловала его руку, после чего сунула два его пальца в свой рот. “Должно быть, это ее способ выражения дружеских отношений, — подумал он. — Или может, благодарность за участие. Или такая игра”.

— Бедная Марсия, — прошептал он. — Это, должно быть, ужасная вещь — остаться лицом к лицу с таким чужим и странным существом, каким я должен казаться. Особенно если совсем недавно ты была уверена, что оно сожрет тебя.

Он вытащил свои пальцы, но видя ее осуждающий взгляд, импульсивно взял ее пальцы в свой рот.

Странно, но это вызвало еще один приступ рыданий. Однако он быстро осознал, что это были слезы радости. Затем все прошло, она мягко засмеялась, как бы благодаря его.

Лейн взял полотенце и вытер ее глаза, а потом заставил ее высморкаться.

Теперь, успокоившись, Марсия была уже способна показывать ему иллюстрации и знаками пояснять то, что они значат.

Эта детская книжка начиналась с зарождения жизни на ее планете. Планета вращалась вокруг звезды, находившейся в соответствии с прилагаемой простейшей картой в центре Галактики.

Жизнь зарождалась так же, как и на Земле. На своих ранних стадиях она развивалась теми же путями. Но было там нечто слегка беспокоившее Лейна. Это нечто содержалось в рисунках примитивных рыб. Лейн не был уверен в своей интерпретации. Хотя она и казалась очевидной: на планете Марсии, в отличие от Земли, эволюция шла на основе биологических механизмов.

Зачарованный, он проследил переход от рыб к амфибиям, потом к рептилиям, к теплокровным созданиям, которые, однако, не были млекопитающими, и затем осуществлялся переход к прямоходящим обезьяноподобным существам, а потом к таким, как Марсия.

Далее рисунки освещали различные аспекты доисторической жизни этих существ. Открытие земледелия, обработки металлов и так далее.

Историю цивилизации отражала серия рисунков, смысл которых он редко мог уловить. Однако одно бросалось в глаза — отсутствие войн. Рамзесы, чингисханы, атиллы, цезари и гитлеры, казалось, отсутствовали. Хотя технология казалась высокоразвитой, было ясно, что не войны тому причина. Кроме того, Лейн понял, что народ Марсии стартовал раньше, чем его народ. И своего теперешнего состояния он достиг — такое у Лейна сложилось впечатление — много раньше, чем хомо сапиенс.

Было ли это так или нет, но сейчас они явно обошли людей. Они могли путешествовать со скоростью света, а может быть, и быстрее. Они совершали межзвездные перелеты.

Лейн убедился в этом, когда Марсия дошла до страницы, на которой были помещены несколько фотографий Земли, очевидно сделанных с космических кораблей и с различных расстояний. Под ними художник нарисовал темную фигуру полуобезьяны-полудракона.

— Земля означает для вас это? — спросил Лейн. — Опасность? Не прикасаться?

Он поискал другие фотографии Земли. В книге было много страниц, заполненных изображениями видов других планет, но только одна содержала фото его родины. Этого оказалось для них достаточно.

— Почему вы держите нас под постоянным наблюдением? — спросил Лейн. — Вы настолько обогнали нас, что с технологической точки зрения мы выглядим как австралийские аборигены. Чего вы боитесь?

Марсия подняла к нему лицо. Внезапно, без предупреждения, она зарычала, клацнула зубами и скрючила руки.

Он ощутил озноб. Это была та же самая пантомима, которую она продемонстрировала ему, объясняя назначение заключенного в клетку безмозглого, помешанного на убийстве самца.

Он склонил голову:

— Я действительно не могу обвинить вас. Вы абсолютно правы. Если вы войдете с нами в контакт, мы похитим ваши секреты. И тогда глядите! Мы заполним весь космос!

Он замолчал, закусив губу. Потом заговорил снова:

— У нас есть некоторые признаки прогресса. За последние пятнадцать лет не было войн и революций; с помощью ООН аннулируются проблемы, которые могли бы привести к мировой войне. Вооружение продолжается, но уровень конфронтации сейчас не сильнее, чем был, когда родился я. Хотя…

Знаешь, я готов держать пари, что ты никогда раньше не видела землянина во плоти. Возможно, вы никогда не видели и рисунков наших людей, или видели, но на них все были одеты. В этой книге нет фотографий землян. Может, ты знала, что мы делимся на мужчин и женщин, но это не означало для вас ничего, пока ты не увидела меня принимающим душ. И внезапно возникшая параллель между самцом многоножек и мною ужаснула тебя. И ты поняла, что представляет собой существо, составляющее тебе компанию. Ах, если бы я потерпел кораблекрушение, оказался на острове и обнаружил, что другой его обитатель — тигр, я отреагировал бы так же.

Но это не объясняет мне, что ты делаешь здесь, живя в этих трубах среди местных марсиан. О, как хотел бы я поговорить с тобой!

— “Беседуя с тобой”, — произнес он затем строку, которую прочел в последнюю ночь на базе.

Она улыбнулась ему, и он проговорил:

— Хорошо и то, что ты, по крайней мере, справилась со своим испугом. После всего я не такой уж плохой парень, а?

Она улыбнулась снова, подошла к шкафчику, достала из него бумагу и ручку. Один за другим делала она беглые наброски. Наблюдая за Марсией, Лейн постепенно постигал то, что случилось.

Ее народ давным-давно основал базу на обратной стороне Луны. Но когда ракеты с Земли впервые проникли в космос, народ Марсии уничтожил следы этой базы. Новая база была основана на Марсе.

Затем, когда стало ясно, что на Марс может быть послана земная экспедиция, от этой базы тоже пришлось отказаться. Очередную базу построили на Ганимеде.

Однако пятеро ученых остались в этих трубах, чтобы продолжить изучение многоножек.

Хотя народ Марсии и изучал этих существ некоторое время, они до сих пор не могли разобраться в одном важном вопросе: как тела многоножек могут выдерживать переход от давления в трубе к разреженной атмосфере вне ее. Пятеро полагали, что они на пороге открытия секрета, и получили разрешение остаться, хотя прибытие землян близилось.

Марсия, конечно, была местной — в том смысле, что она родилась и выросла здесь. Семь лет провела она тут. Лейн понял это из наброска Марсии.

“Примерно четырнадцать земных лет”, — прикинул Лейн. Видимо этот народ быстрее достигал зрелости, чем его. Это так, если она действительно достигла зрелости. Трудно ответить на этот вопрос.

Ужас исказил лицо Марсии и расширил ее глаза, когда она показывала Лейну, что случилось в ночь перед отправкой на Ганимед.

Спящая исследовательская группа была атакована освободившимся из клетки самцом многоножек.

Освобождение самца было редкостью. Но он случайно сумел бежать. Проделав это, он уничтожил всю колонию в трубе, в которой жил. Он даже сожрал корни деревьев, так что те погибли, и эту часть туннеля начала заполнять углекислота.

Существовал только один способ, каким предупрежденная колония могла победить хитрого самца. И способ опасный. Нужно было вырастить собственного самца. Они выбрали несколько своих соотечественников, которые должны были остаться здесь в тылу и прикрыть их своими телами, пока остальные будут спасаться бегством. Они же обязывались вырастить нового самца. Царица, которая двигаться не могла, также погибла. Однако было взято достаточно ее яиц, чтобы вырастить другую царицу и другого супруга.

Между тем теплилась надежда, что самцы или убьют друг друга, или, если победит прежний самец, он будет настолько ослаблен, что его смогут прикончить охранники с планеты Марсии.

Лейн кивнул. Единственным природным врагом многоножек был сбежавший самец. Если бы не это, они вскоре заполнили бы трубы, исчерпав запасы пищи и воздуха. Это казалось зловещим: сбежавший самец как единственное, спасающее марсиан от голода и полного вымирания.

Итак, самец напал на группу Марсии. Трое были убиты спящими, но потом проснулись остальные. Один бросился на зверя и дал Марсии возможность бежать.

Почти обезумевшая от страха, Марсия все же не поддалась панике. Вместо этого она бросилась за оружием.

“Оружие! — подумал Лейн. — Хотелось бы найти что-нибудь из оружия”.

Марсия продолжала показывать, что происходило. Она открыла дверь в бункер и искала оружие, когда почувствовала, что клюв хитрого самца вцепился ей в ногу. Хотя клювы глубоко проникли в ткань, разрывая кровеносные сосуды и мышцы, она уже в состоянии шока направила ствол оружия на тело самца. Оружие сделало свое дело, самец повалился на пол. К несчастью, клювы не разжались, мертвой хваткой впились они в ее бедро, несколько выше колена.

Здесь Лейн попытался прервать ее: ему хотелось узнать, как выглядит оружие, каков его принцип действия. Марсия, однако, игнорировала его просьбу, показав, что не понимает вопроса. Однако он не был уверен в этом; возможно, она просто не желала отвечать. И как он мог осуждать ее? Она была бы идиоткой, если б расслабилась и сообщила все неизвестному. И вообще, хотя она не знала его лично, она знала людской род, из которого он происходил, знала, чего можно от них ожидать. Удивительно, что она не оставила умирать его в саду. И еще более удивительно, что она разделила с ним общность хлеба и вина.

Хотя, подумал он, причиной вполне могло быть одиночество, а любая компания лучше, чем ничего. Могло быть и так, что она в своем духовном различии была много выше большинства землян, а потому не могла вынести и мысли о том, чтобы оставить разумное существо умирать, даже если он представлялся ей как кровожадный дикарь.

Или у нее были другие планы относительно него. Например, она мечтала пленить его.

Марсия продолжала свой рассказ. Она потеряла сознание, но некоторое время спустя очнулась. Самец начал шевелиться. Она прикончила его окончательно.

Лейн получил чуть больше информации. Стало быть ее оружие обладает способностью регулировать силу действия.

Когда Марсия наконец высвободилась, она дотащилась до медицинского бокса и вылечила себя. Уже через два дня она поднялась и даже походила немного, сильно хромая. Шрамы начали исчезать.

“Они, должно быть, опередили нас во всем, — подумал Лейн. — Если верить ей, ее мускулы были основательно порваны. И они срослись за один день”.

Марсия объяснила, что лечение требовало ненормального количества еды в продолжение всего периода выздоровления. Регенерация, проходящая в ускоренном темпе, требует много энергии.

Вскоре тела самца и ее товарищей начали разлагаться. Она собралась с силами, расчленила их и засунула в печь для уничтожения отходов.

Слезы показались из ее глаз, и она зарыдала.

Лейн хотел спросить ее, почему она не похоронила их, но передумал. Вероятно, было просто не принято среди ее народа хоронить мертвых, но более вероятным казалось то, что она хотела уничтожить следы их пребывания до того, как земляне прибудут на Марс.

Знаками он спросил ее, как самец проник в помещение, ведь дверь в туннеле обычно закрыта. Оказалось, что дверь открыл один из них, собирая яйца в камере царицы. Как раз в это время появился самец и убил ученого. Затем, после умерщвления спокойно спавшей колонии многоножек, он выбрался в трубу и здесь увидел свет, идущий из открытого туннеля. Конец истории Лейн уже знал.

Почему же, показал он жестами, сбежавший самец бодрствовал? Тот, которого они видели в клетке, спал, как и его собратья. И охранники царицы тоже спали в полной уверенности, что на них некому напасть.

— Не так, — объяснила Марсия. — Самец, освободившийся из клетки, не знает ничего, кроме усталости. Когда он устает убивать и пожирать, то ложится спать. И не имеет значения, подходящее ли для этого время или нет. Когда он отдохнет, то снова начинает бесноваться и не останавливается до тех пор, пока вновь не устанет двигаться.

В таком случае становилось ясно, почему на трубе рядом с садом оказались мертвые деревья. Новый сад заложила и вырастила другая колония многоножек, перебравшаяся сюда из другой части Марса.

Лейн удивился, почему ни он, ни другие из его группы на протяжении шести дней их пребывания на Марсе не увидели многоножек снаружи.

Для каждой колонии должна была быть по крайней мере одна переходная камера и один выход наружу. Здесь, в трубах, вероятно, как минимум, пятнадцать колоний. Вероятнее всего, что сборщики листьев не рисковали лишний раз выбираться наружу. Ни Лейн, ни кто-нибудь другой не заметили отверстий в листьях умбреллы. Это означало, что деревья были обрезаны некоторое время назад и теперь были готовы к очередному сбору урожая. Если бы экспедиция подождала еще немного, прежде чем посылать людей на вездеходах, они могли бы увидеть многоножек и проследить за ними. И все сложилось бы иначе.

У Лейна появились и другие вопросы. Как насчет корабля, который должен был доставить их на Ганимед? Был ли он спрятан снаружи, или кто-то должен был прибыть и забрать их? Если это так, то как можно связаться с базой на Ганимеде? Радио? Или какой-нибудь — для него — непостижимый метод?

“Голубые шары! — подумал он. — Могут ли они иметь отношение к передаче сообщений?”

Разузнать или даже просто поразмыслить об этом Лейн не смог, так как усталость накатилась на него, и он заснул.

Когда он нехотя проснулся, его мускулы ныли, а во рту было сухо, как в марсианской пустыне. Он поднялся вовремя, чтобы увидеть Марсию, выныривающую из туннеля с ведром яиц в руке. Увидев это, он застонал. Следовательно, она снова ходила в питомник, а он проспал больше часа.

Спотыкаясь, Лейн поднялся и прошел в кубическую кабину душа. Выйдя немного освеженным, он обнаружил завтрак уже на столе. Марсия провела обряд общности, и они поели. Он пожалел, что нет кофе. Горячий суп был хорош, но не мог служить приемлемой заменой. На столе стояла чаша со смесью каких-то злаков и фруктов, извлеченных из консервных банок. Они, должно быть, были очень калорийны, потому что заставили его полностью проснуться.

Потом он проделал несколько приседаний, пока она собирала посуду. Хотя он и занял свое тело делом, он продолжал думать и о том, что ему предстояло.

Каким должно быть его следующее действие? Долг требовал, чтобы он вернулся на базу и доложил обо всем. Какие новости пошлет он на орбитальный корабль! Его рассказ передадут с корабля на Землю. Будет пометь вся планета.

Лейн собирался взять с собой Марсию, но понимал, что она не захочет.

Совершая глубокий наклон, он замер на полпути. Какой он идиот! Он слишком утомился и не понимал, что если она открыла ему, что база ее народа находится на Ганимеде, то она, конечно, не позволит ему передать никакой информации. Было бы идиотизмом с ее стороны рассказывать ему об этом, если бы она не была абсолютно уверена, что он не сможет ни с кем связаться.

Это означало, что корабль ее народа уже в пути и должен скоро прибыть. И корабль этот заберет не только Марсию, но и его, Лейна. А если ему суждено быть убитым, то это произойдет в ближайшее время.

Лейн не был бы членом первой марсианской экспедиции, если бы ему недоставало решимости. Пятью минутами позже он принял решение. Его обязанности ясны. Поэтому он должен выполнить их, даже если это потребует насилия над его лучшими чувствами к Марсии и причинит ей неприятности.

Сначала он свяжет ее. Затем упакует их костюмы-скафандры, чтобы их можно было изучить на Земле, книги и все достаточно мелкие вещи. Он заставит ее идти впереди себя по трубам, пока они не окажутся напротив ее базы. Там они наденут защитные костюмы и перейдут в помещение базы. Затем, по возможности быстрее, отправятся на ракете к орбитальному кораблю. Этот шаг был наиболее рискованным, так как одному человеку чрезвычайно сложно пилотировать ракету. Но теоретически это могло быть проделано. Значит, так оно и будет.

Лейн сжал челюсти и напряг мускулы, останавливая дрожь, пробежавшую по его телу. Мысль о нарушении законов гостеприимства мучила его. До сих пор Марсия принимала его настолько хорошо, насколько возможно, правда не из чистого альтруизма. Она что-то замышляла. Это ясно.

В одном из шкафчиков лежала веревка, та самая эластичная веревка, с помощью которой она вытащила его из трясины. Он открыл дверцу шкафчика и достал ее. Марсия стояла в центре комнаты и наблюдала за ним, одновременно почесывая голову голубоглазого червя, обвившегося вокруг ее плеч. Лейн надеялся, что червь не пошевелится, пока он не подойдет поближе. Было очевидно, что на Марсии нет оружия или еще чего-нибудь опасного, только ее любимец обнимал ее. С тех пор как она сняла костюм, она не носила ничего.

Видя, как Лейн приближается к ней, Марсия обратилась к нему встревоженным тоном. Не надо было быть слишком догадливым; чтобы понять ее вопрос. Ее интересовало, что он собирается делать с веревкой. Лейн постарался улыбнуться, но не смог этого сделать.

Моментом позже он замер. Марсия произнесла одно слово, и Лейн почувствовал себя так, словно это слово ударило его в низ живота. На него накатилась непереносимая тошнота, рот наполнился слюной. Как только он, бросив веревку, добежал до душа, он изрыгнул полупереваренную массу на пол.

Десятью минутами позже он почувствовал полное очищение. Но когда он попробовал добраться до постели, ноги отказались двигаться. Марсия поддерживала его.

Он зверски ругался в душе. Такая реакция на чужую пищу в такой критический момент! Счастье было не на его стороне.

Да, если это дело случая. Но было что-то странное в том ее слове. Возможно ли, что она внедрила в него — гипнотически или еще каким-то образом — условный рефлекс на это слово? Если так, то она владела более могущественным оружием, чем пистолет.

Лейн, правда, не был в этом уверен. Однако ведь он уже ел эту пищу, и с ним ничего не случалось. Нет, это гипноз, но как можно было так легко ввести Лейна в гипнотическое состояние, если он знал более двадцати слов на ее языке?

Язык? Слова? Они не были необходимы. Если она дала ему наркотическое вещество в пище, а затем разбудила его во время сна, то она вполне могла внушить ему ключевое слово и затем вновь отправить его спать.

Он был достаточно сведущ в гипнозе, чтобы знать, что это возможно. Были его подозрения верны или нет, однако он лежал распластавшись на спине. День все же не был потерян зря. Лейн выучил более двадцати слов, и она нарисовала ему множество картинок. Он обнаружил, что когда прыгнул в трясину сада, то буквально угодил в суп. Субстанция, в которую высаживали молодую умбреллу, являлась зооглеей, клейкой массой одноклеточных растений и различных животных форм жизни, этими растениями питавшимися. Тепло, выделяемое этими удерживающими воду организмами, поддерживало постоянную температуру садовой грязи и предохраняло нежные ростки от замерзания даже при сорока градусах ниже нуля по Фаренгейту.

Потом деревья пересадят на трубы, или заменят погибшие зрелые особи, а зоогея будет постепенно убрана в трубу, потом она попадет в канал, где реактивные рыбы отфильтруют часть ее, а часть съедят, перекачивая воду от полярного конца трубы к экваториальному.

К концу для Лейн попробовал съесть немного супа из зоогеи и сумел пропихнуть его в желудок. Чуть позже он съел немного злаков.

Марсия настойчиво предлагала ему пищу с ложки. В ее заботливости было что-то настолько женственное и нежное, что он не смог протестовать.

— Марсия, — сказал он, — конечно, я могу ошибаться. Но между нашими народами могут быть хорошие отношения и взаимопонимание. Вам нужно взглянуть на нас. Если бы ты была настоящей женщиной, я бы полюбил тебя. Конечно, ты можешь в любое время заставить меня почувствовать тошноту. Но если ты так поступишь, то, значит, это так и надо в данный момент, а не потому, что ты зла. И сейчас ты заботишься обо мне, своем враге. Любишь этого врага. Хотя ты и не можешь мне сказать об этом, но наверняка знаешь, что делаешь.

Она, конечно, не поняла его. Однако ответила ему на своем языке, и Лейну показалось, что в ее голосе звучит тоже чувство симпатии.

Когда он засыпал, то подумал о том, что он и Марсия должны быть двумя послами, несущими своим народам мир. В конце концов, оба они были высокоцивилизованными представителями Вселенной, в основе своей мирными и искренне религиозными. Существовала же такая вещь, как братство. И не только людей, но всех разумных существ в космосе.

Тяжесть в мочевом пузыре разбудила его. Он открыл глаза. Потолок и стены пульсировали, сжимаясь и расширясь. Часы на запястье меняли форму. Только предельным напряжением воли Лейн смог сфокусировать свои глаза и вытянуть руку с часами. Часть их, призванная измерять немного длинный марсианский день, показывала полночь.

Шатаясь, он встал. Он чувствовал уверенность, что его одурманили наркотиком. Он продолжал бы спать, если бы резь в мочевом пузыре не была бы такой острой. Лейн собирался найти что-либо нейтрализующее наркотик и попытаться воплотить свои планы в жизнь. Но сначала он должен сходить в туалет.

Сделав это, он приблизился к кровати Марсии. Она не двигалась, лежа на спине, ее руки были раскинуты и свисали по сторонам кровати. Ее рот был широко раскрыт.

Глаза Лейна уловили какой-то блеск, мимолетную вспышку света, словно во рту у Марсии находился сверкающий драгоценный камень.

Лейн склонился над ней, присматриваясь, и в ужасе отпрянул: между ее зубов виднелась голова.

Он протянул руку, чтобы вытащить это существо, но замер, когда узнал крошечные вздутые губы вокруг рта и маленькие голубые глаза. Это был червь.

Сначала он подумал, что Марсия мертва. Существо не свернулось кольцами у нее во рту; его тело исчезало у нее в глотке.

Затем Лейн увидел, что ее грудь слегка приподнимается и что она вроде бы не испытывает затруднений с дыханием. Мускулы живота Лейна сжались, а мышцы шеи напряглись, но он приблизил свою руку к губам Марсии.

Теплый воздух коснулся его пальцев, и он услышал легкое посвистывание.

Марсия дышала через это!

Он хрипло сказал: “Боже!” — и потряс ее за плечо. Он не хотел дотрагиваться до червя, так как боялся, что повредит ей. Он даже забыл, что сейчас у него преимущество перед ней и он может использовать свой план.

Веки Марсии открылись; ее глаза были бессмысленно вытаращены.

— Вынь это, но осторожно, — сказал Лейн успокаивающе.

Она задрожала. Ее веки закрылись, шея выгнулась назад, лицо исказилось.

Он не мог сказать, выражала ли эта гримаса боль или что-либо другое.

— Этот монстр… что это? — спросил он. — Симбиот? Паразит?

Он подумал о вампирах, о червях, которые внедряются в спящее тело и сосут кровь.

Внезапно Марсия села и протянула свои руки к нему. Он сжал их.

— Что это? — спросил он.

Марсия привлекла его к себе, одновременно поднимая к нему свое лицо.

Из ее открытого рта потянулся червь, его голова направилась к лицу Лейна, маленькие губки сложились в букву “О”.

Это был рефлекс. Рефлекс страха заставил Лейна отдернуть руки и отпрыгнуть назад. Он не хотел делать этого, но не мог справиться с собой.

Внезапно Марсия полностью проснулась. Червь целиком выскользнул из ее рта и грудой упал между ее ногами. Здесь он метался какое-то время, прежде чем свернуться кольцами, как змея. Его голова покоилась на бедре Марсии, глаза повернулись к Лейну.

Сомнений не было. Марсия выглядела разочарованной и расстроенной.

Колени Лейна, и так слабые, подогнулись. Однако он собирался исполнить свое намерение, хотя его сердце бешено колотилось в грудной клетке и он с трудом дышал.

Лейн сел позади нее, потому что не хотел быть там, где червь мог коснуться его.

Марсия показала жестом, что он должен вернуться на свою кровать, и они все будут спать. “Несомненно, — подумал он, — она не нашла ничего пугающего в том, что произошло”.

Однако Лейн знал, что не сможет отдыхать, пока не получит объяснений. Он взял бумагу и ручку с прикроватного столика и сделал выразительный жест. Марсия пожала плечами и начала рисовать. Лейн наблюдал из-за ее плеча. Ей потребовалось пять листов бумаги, чтобы передать ему нужную информацию.

Глаза Лейна расширились, и он побледнел.

Итак, Марсия была женщиной. Женщиной в том смысле, что она заботилась о яйцах — и временами о младенцах — внутри себя.

И был тут так называемый червь… Так называемый? Как Лейн должен называть его? Он не подходил ни под одну категорию. Это было множество вещей в одной. Это была личинка. Это был плод-яйцо. Это был также отпрыск Марсии, ее плоть и кровь. Но родился, если так можно сказать, не от нее.

Вернее, она родила его, но не была его матерью. Она не была даже одной из его матерей.

Головокружение и неудобство, которые ощущал Лейн, не являлись результатом его плохого самочувствия. Он размышлял мучительно и долго. События развивались слишком стремительно. Он думал неистово, стараясь придать ясность полученной информации, но его мысли только метались туда-сюда ни на чем не задерживаясь.

“Нет причин расстраиваться, — сказал он себе. — В конце концов, разделение животных на два пола — это только один из путей воспроизводства, опробованный на Земле. На планете Марсии Природа — БОГ — предпочла для высших животных другой метод. И только ОН, БОГ, знает, как много других видов воспроизводства существует в других мирах…”

Однако Лейн расстроился.

Этот червь… нет, эта личинка, этот эмбрион, вылупившийся из яйца его вторичной матери… хорошо, назовем его личинкой раз и навсегда, так как позже личинка перевоплотится.

Эта особая личинка будет пребывать в своей теперешней форме до смерти от старости.

Если Марсия не найдет другого взрослого ээлтау.

И если она и этот другой не почувствуют влечение друг к другу.

Затем, согласно рисункам, которые рисовала Марсия, она и ее друг — или любовник — должны будут лечь или сесть вместе. Они будут много ласкаться и целоваться, как и земные мужчина и женщина, хотя на Земле Лейну не польстило бы, если бы его стали называть “Большой Рот”.

Затем в отличие от земных обычаев, к союзу должен был присоединиться третий, чтобы сформировать желанный, совершенно необходимый и вечный треугольник.

Личинка, бессмысленно повинуясь своим инстинктам, ласкаемая обоими, должна будет погрузить свой хвост сначала в глотку одного из двух ээлтау; тогда внутри тела любовника откроется мясистый клапан, принимая скользкое тело личинки. Кончик личинки коснется яичника хозяина. Личинка, как электрический угорь, выбросит слабый заряд электротока. Один из ээлтау придет в экстаз, яичник выдаст яйцо, размеры которого окажутся не больше, чем поставленная ручкой точка. Оно исчезнет в открытом кончике хвоста личинки, и она начнет свое путешествие к центру тела, подгоняемая ресничками и сокращениями мускулов.

Затем личинка выскользнет изо рта первой особи и войдет в другую, повторяя процесс. Иногда личинка захватывает яйца, иногда нет, в зависимости от того, подготовил ли яичник яйцо к выделению.

Когда процесс успешен, два яйца движутся навстречу друг другу, но еще не встречаются.

Еще нет.

Там должны быть и другие яйца, собранные в темном инкубаторе личинки в пары, причем необязательно, чтобы они были от одних и тех же доноров.

Их должно быть где-то от двадцати до сорока пар.

Затем однажды таинственная химия клеток сообщает телу личинки, что яиц набралось достаточно.

Выделяются гормоны, и начинается метаморфоза. Личинка ненормально разбухает, и мать, видя это, осторожно помещает ее в теплое место и кормит в изобилии отрыгнутой пищей и сахарной водой.

На глазах матери личинка становится короче и толще, а хвост сокращается. Хрящевые кольца, широко раздвинутые на стадии личинки, сближаются друг с другом и затвердевают. Формируется скелет, ребра, плечи. Появляются руки и ноги, они вытягиваются и приобретают человеческую форму. Проходит шесть месяцев, и вот в детской кроватке лежит нечто напоминающее ребенка хомо сапиенс.

К своему четырнадцатому году ээлтау вытягивается и развивается, как и его земной аналог.

Зрелость, однако, приводит к еще более странным изменениям. Гормоны вырабатывают другие гормоны, пока первая пара яиц, дремавшая эти четырнадцать лет, сближается. Они проникают друг в друга, хроматин одного смешивается с хроматином другого, из них возникает простое создание, похожее на червя четырех дюймов длиной, и выделяется в живот своей хозяйки.

Затем тошнота. Рвота. Так почти безболезненно выносится наружу генетически новое существо.

Новый червь, который служил одновременно и фетишем и яйцом, мог приносить экстаз и втягивать в свое тело яйца любящих взрослых, мог претерпеть метаморфозу и стать новым младенцем, юношей, а затем взрослым.

И так далее, и так далее.

Лейн поднялся и, шатаясь, направился к своей кровати. Он сидел, склонив голову, и шептал самому себе:

— Так, Марсия родила и выносила эту личинку. Но в личинке нет ни одного гена Марсии. Для нее она была только хозяйкой. Однако если у Марсии будет пара, она с помощью этого червяка привнесет свои наследственные признаки. Этот червь станет взрослым и выносит другого — ребенка Марсии.

Он поднял в отчаянии руки.

— Как ээлтау считают свои поколения? Как прослеживают своих предков? Или они этого не делают? Может, легче считать свою приемную мать, свою хозяйку, настоящей матерью? Кто же она у вас на самом деле? И какого рода генетический код создает этих людей? Он не может, я думаю, сильно отличаться от нашего. Нет никаких причин, обусловливающих это. Но кто отвечает за развитие личинки и ребенка? Его псевдомать? Или это вменяется в обязанность партнера? И как в отношении собственности и законов наследования? И… и…

Лейн беспомощно посмотрел на Марсию. Ласково поглаживая голову личинки, она вернула ему его взгляд.

Лейн покачал головой:

— Я был не прав. Ээлтау и земляне не смогут встретиться на дружеской основе. Люди станут воспринимать вас как отвратительных паразитов. Будут разбужены их глубочайшие предрассудки, сокровеннейшие табу будут осквернены. Они не сумеют жить с вами или хотя бы отдаленно считать вас людьми. А если это произойдет, то сможете ли вы жить с нами? Разве моя нагота не вызвала у тебя шока? Не поэтому ли вы не контактируете с нами?

Марсия положила личинку, подошла к нему и поцеловала кончики его пальцев. Лейн хотя и сопротивлялся немного, но тоже взял ее пальцы и поцеловал их. И сказал мягко:

— Да… индивидуальности могут научиться уважать друг друга, даже полюбить один другого. А массы состоят из индивидуальностей.

Он откинулся на кровать. Он больше не мог бороться со сном.

— Прекрасный, благородный разговор, — прошептал он. — Но это ничего не значит. Ээлтау не думают, что они смогут иметь с нами дело. Что случится, когда мы будем готовы совершить межзвездный прыжок? Воина? Или они побоятся позволить нам продвинуться даже до этой точки и уничтожат нас до этого? В конце концов, одна кобальтовая бомба…

Он вновь посмотрел на Марсию, на ее не совсем человеческое, но прекрасное лицо, гладкую кожу груди, живота и поясницы. Вновь ощутил отсутствие сосков, пупка, лобка. Она пришла издалека, из ужасно отдаленного места, через огромные расстояния. Леин, однако воспринимал ее как теплое, щедрое, дружеское и привлекательное существо.

Засыпая, он вновь вспомнил строки, которые читал в последнюю ночь на базе:

— С тобой беседуя, — повторил Леин громко, повернулся спиной к Марсии и ударил кулаком по кровати: — Великий боже, почему не может быть так?

Долгое время он лежал, вжимаясь лицом в матрас. Что-то случилось; окутывающая его усталость исчезла; его тело словно выплыло из какого-то резервуара. Осознав это, он сел, кивнул Марсии и улыбнулся ей.

Она медленно поднялась и подошла к нему, но он показал, чтобы она захватила с собой личинку. Сначала она глядела недоуменно. Затем выражение ее лица прояснилось. Недоумение уступило место пониманию. Слабо улыбаясь, она снова направилась к нему, и, хотя он знал, что это обман его собственного воображения, ему показалось, что она покачивает бедрами, как женщина.

Она остановилась перед ним в ожидании, предоставляя ему поцеловать себя в губы. Ее глаза были закрыты.

Он поколебался долю секунды. Она — нет, оно сказал он себе. — выглядела так доверчиво, так любяще, так женственно, что он не мог не сделать этого.

— За Землю! — произнес он отчаянно и свел концы пальцев на ее шее.

Она обмякла, падая на него, ее лицо скользнуло по его груди. Лейн поймал ее под мышки и положил лицом вниз на кровать. Личинка, выпавшая из ее руки на пол, корчилась от боли. Лейн поднял ее за хвост и в ярости, вызванной ужасом, что он будет не способен сделать это, взмахнул ею, как хлыстом. Раздался треск, когда голова личинки врезалась в пол и кровь брызнула из ее глаз и рта. Лейн поставил пятку на голову личинки и давил, давил, давил, пока не ощутил под ногой плоскую массу.

Затем быстро, чтобы успеть, прежде чем Марсия придет в сознание и произнесет слова, которые сделают его слабым и вызовут тошноту, он подбежал к шкафчику. Выхватив из него узкое полотенце, он вернулся назад и вставил ей кляп. После этого он веревкой связал ее руки за спиной.

— Сейчас, дрянь! — Лейн задыхался. — Мы посмотрим, кто выиграет! Ты сделала со мной это, ты! Ты это заслужила, а твой монстр заслужил смерть!

Он торопливо начал укладываться. Через пятнадцать минут он упаковал в два узла костюмы, шлемы, баллоны, пищу. Он поискал оружие, о котором она говорила, и нашел нечто, что могло им оказаться. Оно имело приклад, подходящий к его руке, и диск, который мог служить регулятором интенсивности того, чем оно стреляло. Эта штука, как надеялся Лейн, могла испускать из своего грушевидного конца парализующую и убивающую энергию. Конечно, он мог и ошибаться. Эта штука могла использоваться совсем для других целей.

Марсия пришла в себя. Она села на краю кровати, ее плечи поникли, голова опустилась; слезы бежали по ее щекам в полотенце, которым был заткнут рот. Ее расширившиеся глаза были сфокусированы на раздавленном черве у ее ног.

Лейн грубо сжал ее плечи и поднял с кровати. Она дико взглянула на него, и он снова слегка встряхнул ее. Он почувствовал тошноту. Он знал, что убил личинку, хотя не хотел делать этого. Он знал также, что связал ее так жестоко, потому что боялся не ее — себя. Ловушку, в которую она попала, он подстроил потому, что, несмотря на свое отвращение, хотел предаться этому акту любви. Предаться, подумал он, было верным словом. Оно содержало налет преступления.

Марсия повернулась кругом, почти потеряв равновесие из-за связанных рук. Ее лицо дергалось, и звуки рвались из-под кляпа.

— Заткнись! — взвыл он и вновь встряхнул ее. Она вырвалась и упала на колени. Он сразу же поставил ее на ноги, отметив, что колени были ободраны. Вид крови, вместо того чтобы смягчить, разъярил Лейна еще больше.

— Веди себя нормально, или тебе будет хуже! — прорычал он.

Она бросила на него короткий взгляд, откинула назад голову и издала странный придушенный звук. И сразу же ее лицо приобрело синеватый оттенок. Секундой позже она тяжело рухнула на пол.

Испуганный, он перевернул ее. Она была в смертельном шоке.

Он вытащил кляп, залез ей в рот и захватил корень языка. Язык выскользнул, но Лейн схватил его вновь. Язык стремился вырваться, словно живое существо, не повиновавшееся ему.

Наконец Лейн извлек ее язык из глотки: она проглотила его в стремлении убить себя.

Лейн ждал. Когда стало ясно, что она приходит в себя, Лейн снова засунул ей кляп в рот. Когда он завязывал сзади узел, ему в голову пришла мысль, от которой руки его опустились. Что, если это будет продолжаться? Если позволить ей говорить, она произнесет слово, которое повергнет его в рвоту. Если оставить ее с кляпом, то она вновь проглотит свой язык.

Он может спасать ее много раз, но в конце концов она преуспеет в своих попытках задушить себя.

Единственное, что спасло бы Лейна, было для него невыполнимо. Если ее язык будет вырван с корнем, она не сможет ни говорить, ни убить себя. Некоторые люди сделали бы это. Но он не мог.

Чтобы добиться ее молчания, надо было убить ее.

— Я не могу сделать это хладнокровно, — объяснил он громко. — Итак, Марсия, если ты хочешь умереть, ты должна кончить жизнь самоубийством. Я мешать не буду. Вставай! Я беру твой багаж, и мы отправляемся.

Марсия посинела и осела на пол.

— Я не буду спасать тебя на этот раз! — заорал он, но обнаружил, что руки его неистово стараются развязать узел.

Идиот, твердил он себе, какой же он идиот! Конечно! Решение есть: нужно использовать ее собственное оружие. Повернув регулятор на парализующее действие, он выстрелил в нее, когда она начала приходить в сознание. Это, разумеется, означало, что он понесет ее и снаряжение — тридцать миль по трубе до ближайшего к базе выхода. Но он должен сделать это. Он соорудит что-то вроде упряжки. Он это сделает! Его ничто не сможет остановить. И Земля…

В этот момент он, услышав незнакомые звуки, оглянулся. В комнате стояли двое ээлтау в защитных костюмах, и еще один выползал из туннеля. У каждого в руке было оружие с грушевидным концом. С отчаянием Лейн схватился за оружие, висевшее на его поясе. Левой рукой он повернул регулятор в сторону ствола, надеясь, что это обеспечит полную мощность. Затем он направил грушу на группу…

Он очнулся, лежа на спине, одетый в свой костюм. На нем не оказалось шлема. Лейн ощутил, что его связали ремнем. Его тело было беспомощно, но он мог повернуть голову. Он так и сделал и увидел множество ээлтау. Тот, который парализовал Лейна своим оружием, стоял рядом.

Зазвучал английский язык с едва заметным акцентом:

— Успокойтесь, мистер Лейн. Вам предстоит долгое путешествие. Вам будет удобнее, когда мы окажемся на нашем корабле.

Лейн открыл было рот, чтобы спросить, как они узнали его имя, но тут же закрыл его, поняв, что они, должно быть, прочитали записи в вахтенном журнале на базе. И было неудивительно, что некоторые ээлтау знали земные языки. Столетия их патрульные корабли ловили передачи по радио и телевидению.

Тут к капитану обратилась Марсия. Ее лицо было ужасным, покрасневшим от слез и исцарапанным.

Переводчик обратился к Лейну:

— Марсийяа просит сказать ей, зачем вы убили ее ребенка. Она не понимает, почему вы так поступили.

— Я не могу ответить, — объяснил Лейн. Его голова была словно в тумане. Комната медленно поплыла вокруг.

— Я скажу ей почему, — проговорила переводчица. — Скажу, что такова природа зверя.

— Это не так! — закричал Лейн. — Я не злобный зверь. Я сделал это, хотя я и собирался… Я не мог принять ее любовь и остаться человеком! Не разновидностью человека…

— Марсийяа, — объяснила переводчица, — просит, чтобы вы были прощены за убийство ее ребенка. И чтобы вы впредь после нашего обучения стали не способны на такие вещи. Сама она, хотя и поражена горем в связи со смертью ребенка, прощает вас. И надеется, что придет время, когда вы будете воспринимать ее как… сестру Она думает, что в вас есть что-то хорошее.

Лейн сжал зубы и прикусил кончик языка, когда они начали надевать на него шлем. Он не смел заговорить, потому что это означало бы, что он станет кричать и кричать. Он чувствовал, как нечто словно внедрялось в него, разрушало его оболочку и вырастало во что-то, напоминающее червя. Оно поедало его. А что должно было случиться, прежде чем это пожрет его, он не знал.

На земле было бы жутко видеть человека, который гонится за кожей лица, тонкой пленочкой, которую, как бумажку, гонит ветер.

На планете Радость Данте это привлекло внимание лишь нескольких прохожих. И это любопытство было вызвано только тем, что занимался этим землянин, который сам по себе представлял очень любопытное зрелище.

Джон Кармода бежал по длинной прямой улице мимо высоких башен, сделанных из огромных гигантских плит. Из темных ниш на него смотрели каменные изваяния каких-то чудовищ, с балконов и галерей его благославляли каменные боги и богини.

Маленький человечек, казавшийся еще меньше рядом с громадой каменных стен, как безумный, преследовал прозрачную порхающую пленку, которая трепыхалась в воздухе, гонимая сильным ветром. Она вертелась, показывая то отверстия для глаз, то для ушей, то ухмыляющийся рот. На лбу развевалась прядь длинных светлых волос.

Ветер завывая возле него, как бы пылая яростью вместе с ним. И вдруг кожу, которая была совсем рядом, подхватил порыв ветра.

Кармода выругайся и прыгнул за ней. Его пальцы коснулись кожи. Но она вырвалась, взлетела и приземлилась на балконе на высоте около десяти футов от земли. Прямо у ног каменного изображения бога Иесса.

Задыхаясь, держась за больную грудь, Джон Кармода прислонился к основанию колонны. Когда-то он был в хорошей форме и даже завоевал звание чемпиона Федерации по боксу в своем весе, но с тех пор живот его увеличился, чтобы соответствовать возросшему аппетиту, а под подбородком появился жировой мешок, подобный зобу.

Однако это его не волновало. У него была грива черно-голубых волос, жестких и прямых, напоминающих птичьи перья.

Голова его имела форму редьки, лоб чересчур высок, левый глаз чуть прищурен, что придавало ему слегка глуповатый вид. Нос его был слишком длинный и острый, рот слишком тонкий зубы слишком редкие.

Он посмотрел наверх, свесив голову набок, как птица, и понял, что по стене ему не взобраться. Окна дома были закрыты тяжелыми железными ставнями, а железная дверь была заперта. С дверной ручки свисала табличка с надписью на языке планеты Радость Данте “Мы спим”.

Кармода пожал плечами и улыбнулся. Его мягкая улыбка была в разительном контрасте с тем безумием, что только что владело им, когда он пытался завладеть кожей. Он пошел прочь. И тут ветер подул с новой силой, обрушив на человека всю свою ярость.

Кармода шел против ветра, наклонившись и опустив голову, но его светлые голубые глаза смотрели вперед. Еще никто и никогда не заставал его врасплох с закрытыми глазами.

За углом стояла телефонная будка, такая большая, что могла вместить человек двадцать. Кармода постоял возле нее, но при следующем порыве ветра вошел внутрь. Он подошел к одному из шести телефонов и взял трубку. Однако не стал садиться на широкую каменную скамью, а предпочел нервно подскакивать на месте, переминаясь с ноги на ногу и по птичьи склонив голову, скользя взглядом по входящим.

Он набрал номер бордингхауза миссис Кри. Когда она взяла трубку, Кармода сказал:

— Прелесть моя, это Джон Кармода. Я бы хотел поговорить с отцом Галлунксом.

Как он и ожидал, миссис Кри хихикнула и сказала:

— Отец Скалдер как раз здесь. Подожди секунду…

Наступила пауза, затем раздался мужской голос:

— Кармода? В чем дело?

— Ничего тревожного, — сказал Кармода. — Я думаю…

Он замолчал, ожидая комментариев Скалдера, и улыбнулся, подумав, что Скалдер сейчас стоит, нетерпеливо ожидая продолжения и будучи не в силах сказать что-либо из-за присутствия миссис Кри. Он представил себе длинное изборожденное морщинами лицо монаха с высокими скулами, огромной лысиной, впалыми щеками, тонкими губами, подобными клешням краба. Эти губы сжимаются, пока не исчезают совсем, оставляя на месте рта узкую щель.

— Слушай, Скалдер, у меня есть кое-что сообщить тебе. Может, это важно, а может, и нет, но, во всяком случае, это очень странно. — Он замолчал, зная, что монах прямо-таки исходит пеной нетерпения под внешней невозмутимостью. Он не мог позволить себе проявить нетерпение и ненавидел себя за то, что не может рявкнуть Кармоде, чтобы тот выкладывал все и поскорее. Но все же спросить ему пришлось — ставка была чересчур высока:

— Ну так в чем дело? — наконец разродился он. — Ты не можешь говорить по телефону?

— Могу. Но я не хочу беспокоить тебя. Может, тебе это неинтересно. Скажи, пять минут назад произошло что-нибудь странное с тобой или с теми, кто поблизости?

Наступила долгая пауза, а затем послышался сдавленный голос Скалдера:

— Да. Солнце как-то мигнуло и изменило цвет. У меня закружилась голова, появился жар. То же самое произошло и с миссис Кри и с отцом Галлунксом.

Кармода помолчал, чтобы убедиться, что монах не собирается ничего прибавить.

— И это все? Больше ничего не произошло с вами?

— Нет. А что?

Кармода рассказал ему о коже лица, внезапно появившейся в воздухе перед ним.

— Я подумал, что у тебя могут быть какие-нибудь соображения.

— Нет, кроме плохого самочувствия ничего не произошло.

Кармода почувствовал спазм в голосе монаха. Ну, ладно, потом он выяснит, не скрывает ли монах что-нибудь. А пока…

Внезапно Скалдер его перебил:

— Миссис Кри вышла из комнаты. Говори, что ты хочешь сказать, Кармода!

— Я хотел лишь сравнить ваши впечатления о мигании солнца, — повторил он. — А кроме того, я хотел рассказать тебе, что я видел в замке Боситы.

— Ты должен был там узнать все, — прервал его Скалдер. — Ты был там достаточно долго. Когда ты не пришел вечером, я решил, что с тобой что-то произошло.

— Ты не звонил в полицию?

— Нет, конечно! — проскрипел монах. — Ты думаешь, что раз я священник, то непременно и дурак? А кроме того, ты не такая важная птица, чтобы беспокоиться о тебе.

Кармода хмыкнул:

— Люби ближнего, как брата своего. Правда, лично я никогда не заботился о своем брате — да и ни о ком другом тоже. Во всяком случае, я опоздал — всего на двадцать четыре часа — из-за того, что мне пришлось принять участие в большом параде и торжественной церемонии. — Он рассмеялся. — Эти Карренцы прямо-таки упиваются своей религией.

Тон Скалдера изменился и стал холодным:

— Ты принимал участие в их оргии?

Кармода ухмыльнулся:

— Конечно. Это совсем как в Риме, но не голая сексуальность. Много времени занимают ритуалы и довольно скучные. Только к ночи жрицы дали сигнал к началу оргии.

— И ты принимал участие?

— Разумеется. С самой главной жрицей. Эти люди не разделяют твоего отношения к сексу, Скалдер. Они не считают его грязным и постыдным грехом. Напротив, они считают его благословением, даром богинь. То, что для тебя оскорбительно и развратно, для них чисто и благородно. Правда, лично я считаю, что ошибаетесь и вы, и они — секс это просто некая сила, которая дает преимущество одному над другим, но их отношение к сексу гораздо более приятно, чем ваше.

Тон Скалдера был чуточку нетерпелив и напоминал голос учителя, отчитывающего нерадивого ученика. Если он и злился, то умело скрывал это.

— Ты не понимаешь нашу доктрину. Секс сам по себе не грешен и не грязен. А кроме того, он создан богом для того, чтобы высшие живые существа могли воспроизводить свой род. Секс у животных также невинен и безгрешен, как питье воды, утоление жажды. Мужчины и женщины с помощью этой богом данной силы могут слиться в одном сладостном и священном объятии, могут достичь божественного состояния, экстаза, какое, вероятно, испытывает человек, находясь в…

— О, боже! — воскликнул Кармода. — Не надо, не надо! Интересно, что шепчут про себя твои прихожане, когда ты взбираешься на кафедру для проповеди и несешь эту несусветную чушь! Боже, или кто там есть, помоги им!

— Во всяком случае, я согласен с доктриной церкви. Мне ясно, что ты и сам считаешь секс грехом, хоть он и занимает дозволенное место в узах брака. Он отвратителен, и чем раньше ты примешь душ после того, как совершишь грех, тем лучше.

— Однако в этой религиозной сексуальной лихорадке карренцы выражают любовь и признательность Создателю, вернее — Создательнице, которая дала им радость жизни. Но в обычной жизни они ведут себя вполне прилично…

— Кармода, я не нуждаюсь в твоих лекциях! Я антрополог и великолепно знаю развратные обычаи этого народа и…

— Тогда почему же ты не изучаешь их на практике? — спросил Кармода, хихикая. — Это же твой долг, как антрополога. Почему ты посылаешь меня? Ты боишься осквернить себя простым наблюдением? Или ты боишься, что они тебя обратят в свою веру?

— Оставим это, — бесстрастно сказал Скалдер. — Я не хочу слышать отвратительные подробности. Я только хочу узнать, что помогло бы нам в нашей миссии?

Кармода не улыбнулся при слове “миссия”.

— Конечно, старина… Жрица утверждает, что богиня является только в виде силы в телах своих поклонников. Но все, с кем я говорил, утверждают, что сын богини Иесс существует во плоти. Его многие видели и даже говорили с ним. Он был в этом городе во времена Сна. Говорят, что он пришел сюда, потому что он некогда родился здесь, вырос, умер и снова возродился.

— Я это знаю, — в отчаянии произнес монах. — Посмотрим, что скажет этот самозванец, когда предстанет перед нами. Отец Галлункс налаживает аппаратуру для записи, чтобы в нужный момент все было готово.

— О’кей, — безучастно сказала Кармода. — Я буду дома через полчаса, если, конечно, по пути не попадется красивая девочка. Но сейчас это маловероятно. Город вымер. В буквальном смысле.

Он положил трубку и улыбнулся, представив гримасу отвращения на лице Скалдера. Теперь он, вероятно, будет стоять несколько минут, закрыв глаза и шевеля губами. Он будет читать молитву о спасении души, заблудшей, погрязшей в грехе души Джона Кармоды. Потом он повернется и пойдет наверх к Галлунксу, чтобы рассказать обо всем. Галлункс, одетый в рясу ордена Святого Джамруса, попыхивая трубкой и возясь с аппаратурой, спокойно выслушает все без всяких комментариев, не выразит никакого отношения к поведению Кармоды, не скажет, что это очень плохо, что им придется работать с Кармодой. Но увы, они ничего не могут сделать на планете Радость Данте — ни заменить Кармоду, ни изменить его характер. Так что придется работать с тем, кто есть.

Кармода был уверен, что Скалдер не любит своего собрата по профессии и по религии почти так же, как и Кармоду. Галлункс принадлежал к ордену, который был весьма подозрителен в глазах более строгого и консервативного ордена Скалдера. Более того, Галлункс заявлял, что он сторонник теории эволюции, которая родилась внутри церкви. Последователи этой теории боролись за то, чтобы она стала всеобщей догмой. Это течение стало настолько сильным, что уже реально существовала опасность новой Большой Ереси. Многие полагали, что лет через двадцать пять, если стороны не придут к соглашению, в церкви произойдут большие перемены, а может, и раскол.

Хотя оба монаха старались сохранить между собой ровные и нейтральные отношения, Скалдер однажды сорвался. Это произошло во время обсуждения проблемы: можно ли монахам жениться. Хотя это был скорее вопрос дисциплины, чем теории. Вспоминая красное лицо Скалдера и его брызжущие слюной тирады, Кармода рассмеялся. Он и сам внес вклад во вспыхнувшую ярость монаха, вставляя шпильки. Он удивлялся, как можно всерьез говорить о таких пустяках. Только круглый идиот не может видеть, что вся жизнь человека — это шутка и единственный способ не остаться в дураках — это посмеяться вместе с шутником.

Странно, что эти двое так ненавидят друг друга. И тем не менее они оба, а также он, который не любил и презирал их обоих, оказались вместе для выполнения одной задачи.

— Преступление соединяет самых неподходящих друг другу людей, — сказал он однажды Скалдеру, пытаясь притупить ту ненависть, которая постоянно тлела в монахе.

Скалдер ответил ледяным тоном, что церковь работает с тем материалом, что находится под рукой. А в данном случае под рукой оказался Кармода. И не думает же он, что отвратить людей от фальшивой религии — преступление?

— Скалдер, — сказал тогда Кармода, — ты и Галлункс посланы Федерацией антропологов и вашей церковью, чтобы изучить так называемую Ночь Света на планете Радость Данте, а также, если получится, поговорить с Иессой, доказать, что он существует. Но вы хотите идти дальше. Вы хотите схватить Бога, сделать ему инъекцию наркотика и заставить его выступить публично, признать, что вся их религия — обман. И вы думаете, что на Земле вам это не вменят в вину?

На это Скалдер ответил, что готов нести любое наказание, но он не упустит возможности убить фальшивую религию в корне. Культ Иесса уже распространился на многих планетах. Он стал пародией на церковные обряды, да и еще к этому прибавляются жуткие кошмарные оргии. Многие планеты уже отказываются от церкви. Пример тому — планета Комеонас. Сам епископ и сорок тысяч из его паствы стали ее апостолами и…

Вспомнив это, Кармода рассмеялся опять. Он подумал, что сказал бы Скалдер, если бы слова его “убить религию в корне” следует понимать в буквальном смысле. У Джона Кармоды были свои соображения на этот счет. В кармане у него был настоящий минипистолет калибра 03, выпускающий одну за другой сто разрывных пуль без перезарядки. Если Иесс действительно существует, то кожа его будет превращена в решето. Кровь будет хлестать, как из дырявой бочки. После этого ему уже не воскреснуть. Кармоде очень хотелось увидеть это. Если бы он увидел это, он мог бы больше не верить ни во что.

Мог ли? А если ему придется верить? Что тогда? Что от этого изменится? Бывают ли на свете чудеса? Какое это имеет отношение к нему, Джону Кармоде? Джон существует вне всяких чудес, и если он погибнет, то уже, конечно, не воскреснет. А поэтому он всегда старается взять максимум из того, что может предложить ему эта маленькая Вселенная.

Немного хорошей пищи, немного хорошего виски, чтобы быть навеселе и испытывать удовольствие, наблюдать боль и страдания других людей, их бессмысленные заботы, которых они могли бы легко избежать, если бы немного подумали. Насмехаться над ними — а это самое большое удовольствие, ибо только смехом можно сказать миру, что ты ничего не боишься, ни о чем не беспокоишься. И это не поза, не наигранный смех, так как он, Джон Кармода, действительно ничего не боялся и никогда не думал о том, чему остальные люди придают огромное значение… И после этого смеха — спать. Последним, конечно, смеялся мир, Вселенная, однако Джон Кармода уже этого не слышал, он спал. Поэтому были основания считать, что последним смеялся он…

В этот момент Джон услышал чей-то оклик.

— Привет, Танд! — крикнул Кармода по-карренски. — А я думал, что ты пошел спать.

Танд предложил ему сигарету, затем прикурил сам, выпустил дым из узких ноздрей и сказал:

— Мне нужно закончить одно очень важное дело. На это у меня уйдет некоторое время, а потом я сразу пойду спать.

— Странно, — сказал Кармода, мысленно отметив, что Танд говорит уклончиво и из его слов ничего нельзя понять. — Я всегда считал, что ты думаешь только о высоких материях, о природе Вселенной, о том, как совершенствовать ваши души, но никак не о делах.

Танд рассмеялся:

— Мы не отличаемся от других народов, у нас есть свои святые, свои грешники и обычные люди. И тем не менее в Галактике о нас сложилось определенное мнение, которое прямо противоречит фактам. Одни считают нас расой аскетов, святых людей, другие, напротив, — расой развратных религиозных фанатиков, внушающих отвращение так называемым цивилизованным народам. О нас рассказывают всякие небылицы — особенно о Ночи Света. Когда мы прилетаем на другие планеты, к нам относятся как к ущербным. А я думаю, что каждая раса уникальна по-своему.

Кармода не стал спрашивать, какое же важное дело помешало Танду сразу лечь спать. По карренским обычаям это было невежливо. Он смотрел на Танда поверх тлеющего кончика сигареты. Танд имел рост шесть футов и был красив по карренским критериям. Как и большинство разумных существ в Галактике, его издали можно было принять за человека. И только если подойти близко, можно было увидеть, что это не человек. Лицо его было мало похоже на лицо человека. По его волосам, похожим на перья, по голубым ногтям, зубам сразу становилось ясно, что это житель планеты Радость Данте.

На Танде был остроконечный серый колпак, кокетливо сдвинутый на бок. Волосы его были коротко острижены. Только над волчьими ушами остались длинные пряди волос, которые, спускаясь, закрывали уши. Шею его покрывал высокий легкомысленный круглый воротник, зато ярко-фиолетовый пиджак был очень строгого покроя. Широкий серый бархатный пояс стягивал пиджак на талии. На его четырехпалых ногах были открытые сандалии.

Кармода долго подозревал, что этот парень служит в полиции города Рак. Он все время крутился возле Кармоды с того самого дня, как тот появился здесь. Нет, дело не в слежке, решил Кармода. Даже полиция должна спать.

— А как ты? — спросил Танд. — Ты хочешь попытаться поймать свой шанс?

Кармода кивнул и улыбнулся Танду.

— Что ты ищешь? — спросил Танд.

Внезапно руки у Кармоды задрожали, и он был вынужден спрятать их в карманы. Значит, Танд видел, как он гонялся за кожей! Губы Кармоды беззвучно зашевелились. Он сказал сам себе:

— Ну-ну, Кармода, ничего ведь не случилось. Тебя ведь ничего и никогда не выбивало из колеи. Откуда же сейчас эта дрожь, эта холодная пустота внизу живота?

Теперь пришла очередь Танда улыбнуться, обнажив свои голубые зубы.

— Я видел, как ты отчаянно пытался что-то догнать. Это была кожа лица, но я не понял — кожа землянина или карренца. Но ты считал ее человечьей. Такой ты ее себе, наверное, представлял.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Именно представлял. Ты же видел, как она возникла перед тобой в воздухе прямо из ничего.

— Но это невозможно!

— И тем не менее это так. Такое случается, хотя и не часто. Обычно это появляется в самом представлении, а не вне его. У тебя слишком сильное воображение, похоже, оно очень беспокоит тебя, раз может вырваться наружу.

— У меня нет проблем, которые я не мог бы разрешить, — усмехнулся уголком рта Кармода. Сигарета его, как боевая шпага, перекатывалась из одного угла рта в другой. Танд пожал плечами.

— Дело твое, но мой тебе совет — садись побыстрее на космический корабль, пока еще не поздно. Последний улетает через четыре часа. После него ни одни корабль не взлетит с планеты и не сядет на нее, пока не кончится время Сна. А за это время… кто знает?

Кармода подумал, не смеется ли Танд над ним, знает ли Танд, что Кармода не может покинуть планету Радость Данте, что его арестуют сразу же, как только он появится в любом порту Федерации?

Он даже подумал, что Танд догадывается, как планирует Кармода свой отлет с планеты, чтобы при этом не попасть в руки правосудия. Теперь он овладел своими руками. Он вытащил их из карманов и вынул сигарету изо рта.

“Черт побери! — сказал он себе, — что с тобой, Кармода? Старый осел! Растерялся? Нет, только не ты. Ты всегда был против всей Вселенной и никого не боялся. Ты всегда первым атаковал проблему, которая вставала перед тобой. Ты либо уничтожал ее, либо пренебрегал ею. Но в данном случае все как-то странно. Ты не можешь с этим справиться. Ну так что? Ждать, пока странность исчезнет, а затем… Ты схватишь проблему, разорвешь ее на части, вышибешь из нее дух — так, как ты сделал это с…”

Руки его сжались в кулаки при воспоминании о том, что они сделали, а губы готовились раскрыться в хищном оскале. Это лицо, плывущее по воздуху… Но было ли оно похоже на… Может ли это быть?.. Нет!..

— Ты хочешь, чтобы я поверил в невозможное, — сказал он. — Я знаю, что на вашей планете совершается много странного, но то, что я видел… Я не думаю, что…

— Я знаю вас, землян, — прервал его Танд. — Как все это кажется одной из ваших волшебных сказок, мифов. Или же вы называете это явление кошмаром. Но мы, карренцы, не знаем, что такое кошмар…

— Разумеется, — сказал Кармода. — Кошмары начинаются на вашей планете каждые семь лет. И большинство из вас спасается от них, погружаясь в Сон. А мы, земляне, встречаемся с кошмарами только во сне. — Он поморгал глазами, улыбнулся своей холодной улыбкой и добавил: — Но я не такой, как остальные земляне. Я не вижу снов и у меня не бывает кошмаров.

— Я понимаю, — ответил Танд бесстрастным тоном и без всякой злобы. — Я понимаю, что ты отличаешься от остальных землян тем, что не имеешь совести. Земляне, если, конечно, у меня правильная информация о вас, страдают душевно, если им приходится хладнокровно убивать своих жен.

Стены будки заходили ходуном от громовых раскатов хохота Кармоды. Танд бесстрастно смотрел на него, затем хихикнул и сказал:

— Ты смеешься громко, но не громче, чем это.

Он повел рукой по воздуху, изображая сильный ветер на улице. Кармода не понял его жеста, он был разочарован. Он ожидал, что Танд разгневается на насмешку. Может, Танд все же полисмен? Иначе как объяснить его жесткий самоконтроль при насмешках Кармоды? А может, это его не трогает? Ведь преступление совершил землянин и на Земле. Конечно, представитель одной расы не примет близко к сердцу убийство представителя другой расы, которое к тому же совершилось на расстоянии десяти тысяч световых лет от его планеты.

Однако всеми давно признано, что жители планеты Радость Данте самые этичные существа во всей Вселенной и самые чувствительные.

Сразу поскучнев, Кармода сказал:

— Я возвращаюсь к мамаше Кри. Идешь со мной?

— А почему бы нет? Сегодня она устраивает Последний Ужин, а затем будет спать.

Они шли по улице молча, хотя ветер стих и допускал возможность беседы. Вокруг них возвышались громадные, украшенные чудищами и богами здания, построенные навечно, способные выдержать любые катаклизмы, огонь, ветер, пока спят их обитатели. Кое-где появлялись редкие прохожие, спешившие окончить неотложные дела, прежде чем погрузиться в Сон. Толпы, которые еще вчера кишели здесь, исчезли, и с ними исчезли шум, суета, ощущение жизни.

Кармода смотрел на молодую женщину, пересекающую улицу, и подумал, что если ей накинуть мешок на голову, то ее ничем не отличить от женщины Земли. Те же длинные стройные ноги, широкий таз, соблазнительные округлости бедер, узкая талия, упругая грудь… Да и все остальное… Внезапно свет мигнул, изменяя цвет. Он посмотрел на солнце. До этого ослепительно белое, оно превратилось теперь в громадный бледно-фиолетовый диск с темно-красной окантовкой. Кармода ощутил головокружение, жар, солнце расплылось в его сознании, превратилось в растаявшую ириску, медленно плывущую по небу.

А потом так же внезапно головокружение и слабость исчезли, солнце опять превратилось в ослепительно белый, раскаленный шар, и Джон отвел от него глаза.

— Что же, черт побери, это было? — спросил он хриплым голосом, не обращаясь ни к кому и забыв, что Танд идет рядом с ним. Он вдруг почувствовал, что весь дрожит от холода, что силы вдруг оставили его, как будто из него выкачали половину крови. — Что же это? — снова спросил он хриплым голосом.

Теперь он вспомнил, что подобное уже произошло час назад. Солнце тогда тоже изменило цвет. Какое было оно? Фиолетовое? Голубое? Тогда ему тоже стало невыносимо жарко, как будто жар проник до самых его костей. И тогда тоже все поплыло у него перед глазами. Но тогда все произошло быстро, в одно мгновение. Воздух в трех футах от него вдруг сгустился, стал ярким, как будто молекулы воздуха сфокусировались в зеркало. И в зеркале появилось это лицо, нет, не лицо, только кожа, тонкая пленка, которую подхватил ветер и понес.

Он задрожал. Снова поднялся ветер, и это отнюдь не помогло ему согреться. Вдруг он вскрикнул: в десяти футах от него катился по земле гонимый ветром кусок кожи, свернутый в шар. Кармода сделал шаг вперед, готовясь броситься за ним, затем остановился, покачал головой, потер в замешательстве длинный нос и неожиданно ухмыльнулся.

— Она не зацепит своими крючками Джона Кармоду, — громко сказал он. — Пусть эта кожа, или что там такое, катится к тому, кому она принадлежит.

Он взял сигарету, прикурил, потом посмотрел на Танда. Тот, стоя посреди улицы, склонился над девушкой. Она лежала на спине. Ноги и руки ее были сведены судорогой, остекленевшие глаза были широко раскрыты, изо рта вытекала окрашенная кровью пена.

Кармода взглянул на нее и сказал:

— Конвульсии. Ты сделал все правильно, Танд. Старайся, чтобы она не откусила себе язык. Ты тоже получил медицинскую подготовку?

Сейчас, однако, он готов был откусить язык самому себе. Теперь Танд узнает еще что-то о его прошлом. Конечно, это мало поможет Танду в сборе свидетельств против него. Но Джон не любил открывать свои карты. Во всяком случае, даром ничего не отдавал. Чтобы быть живым, необходимо забирать себе как можно больше, а отдавать как можно меньше. Закон природы.

— Нет, — сказал Танд, следя, чтобы платок, всунутый в рот девушки, не задушил ее, — но моя профессия требует знания правил оказания первой помощи. Бедная девушка, ей нужно было уснуть еще вчера. Но я полагаю, она не знала, что это так подействует на нее. А может, знала и искала шанс излечить себя.

— Что ты имеешь в виду?

Танд показал на солнце.

— Когда оно меняет цвет, в мозгу человека начинается буря. И тогда может проявиться скрытая предрасположенность к эпилепсии. Так происходит, если человек не спит. Те, кто ищет шанс, обычно погибают, хотя и не всегда. Если человек пройдет через это, он излечится навсегда.

Кармода недоверчиво посмотрел на солнце.

— Вспышка на нем в восьми миллионах миль отсюда может вызвать такое?

Танд пожал плечами и встал. Девушка уже не корчилась в судорогах и, судя по всему, мирно спала.

— А почему нет? Мне говорили, что и на твоей планете тоже ощущается влияние солнечных бурь и других флуктуации солнечного излучения. У вас, как и у нас, уже созданы карты климатических, психологических, деловых, политических, социологических и других циклов, которые непосредственно определяются изменением на поверхности Солнца. Эти изменения можно предсказать на столетия вперед. Почему же ты удивляешься, что наше солнце делает то же самое, только гораздо сильнее?

Кармода в замешательстве махнул рукой, но затем опомнился. Он не хотел, чтобы кто-нибудь видел его растерянность.

— А как объяснить эти… эти странные физиологические трансформации… эти физические проекции мысленных образов?

— Мне бы тоже хотелось это знать, — сказал Танд. — Наши астрологи изучают эти явления уже тысячу лет. И ваши ученые основали базу на астероиде для изучения этого феномена. Однако после первых же опытов земляне покинули базу, когда пришло время Сна. Это явление не поддается анализу, подробному изучению. Ученые слишком заняты борьбой со своим физическим состоянием в этот период. Им не до изучения самого явления.

— А приборы? Уж они то не подвергаются действию излучения?

Танд обнажил в улыбке голубые зубы:

— Разве? Они регистрируют какие-то дикие всплески волн, как будто сами страдают эпилепсией. Может, эти записи имеют огромную ценность, но кто может их интерпретировать? Никто. — Он помолчал, затем сказал: — Но это неверно. Есть трое, кто мог бы все разъяснить. Но они не хотят.

Кармода проследил взглядом направление, куда указывала рука Танда, и увидел бронзовую группу статуй в конце улицы: богиня Босита, защищающая своего сына Иесса от нападения Алгула, бога зла, брата-близнеца Месса. Алгул был изображен в виде дракона.

— Они?

— Да, они.

Кармода насмешливо улыбнулся и сказал:

— Я удивлен, что такой интеллигентный человек, как ты, исповедует такую примитивную философию.

— Интеллигентность не имеет отношения к религиозным верованиям, — заметил Танд.

Он склонился над девушкой, поднял ее веко, пощупал пульс и выпрямился. Одной рукой он снял колпак, а другой описал круг.

— Она мертва.

Им пришлось задержаться минут на пятнадцать. Танд позвонил в больницу, и вскоре прибыл длинный красный паровой автомобиль. Водитель спрыгнул с переднего сидения и сказал:

— Вам повезло. Это наш последний вызов. Через час мы ложимся спать.

Танд вывернул карманы девушки и нашел идентификационную карту. Кармода заметил, что это получилось у него весьма профессионально. Танд передал бумаги водителю и сказал, что лучше сообщить родителям девушки после Сна.

Потом, когда они уже шли по улице, Кармода спросил:

— Кто же выполняет работу пожарных, полицейских, врачей во время Сна?

— Нашим зданиям пожары не страшны. А что касается полиции, то во время Сна у нас нет закона. Во всяком случае, закона в вашем смысле.

— А как насчет полицейского, который захотел поймать шанс?

— Я уже сказал, что законы на это время отменены.

Они перешли из делового района города в жилой. Здесь дома не стояли в ряд друг с другом, а были отделены зелеными насаждениями. Очень много простора… но ощущение огромности, пассивности перед вечностью, застывшей в камне, все еще оставалось. Здания были сооружены из огромных каменных блоков, двери и окна защищены от грабителей железными решетками. Даже собачьи будки были сделаны так, что могли выдержать атомный взрыв.

Вид будок напомнил Кармоде, что животная жизнь тоже прекратилась. Птицы, которых еще вчера было очень много, теперь исчезли. Собаки и кошки, в изобилии прогуливавшиеся по улицам, тоже исчезли. Не слышно было даже стрекота кузнечиков.

Танд в ответ на вопрос Кармоды ответил:

— Да, животные инстинктивно засыпают ночью. Это в них заложено от рождения. Но человек потерял такую способность, зато у него есть наркотики, позволяющие искусственно вызвать сон в любое время. Даже доисторические люди знали растения, дающие сон. Есть несколько изображений древних людей, погруженных в наркотический сон.

Они остановились перед домом, принадлежавшим женщине, которую Кармода называл “мамаша Кри”. Именно сюда карренское правительство помещало посетителей планеты на жительство. Это был четырехэтажный кольцевой дом из мрамора и гранита, стоящий в саду площадью двести квадратных футов.

Длинная извилистая аллея вела к крыльцу, который обвивался вокруг всего дома. На полпути к дому Танд остановился возле какого-то дерева.

— Ты видишь в нем что-нибудь необычное? — спросил землянин.

Это была его привычка. Когда Кармода думал, он говорил вслух не обращая внимания на окружающих и смотря куда-то в сторону, как бы на невидимого собеседника.

— Это похоже на старое дерево, только гораздо ниже, около семи футов высотой. Может быть, караиновое? У него двойной ствол, который соединяется на высоте примерно трети длины ствола. И всего два толстых сука. Почти как руки и ноги. Если бы я шел здесь ночью, я бы решил, что дерево решило прогуляться.

— Ты почти угадал, — сказал Танд. — Пощупай кору. Вроде обычная, правда? Но это только для невооруженного глаза. Под микроскопом ее клетчатая структура весьма необычна. Не похожа ни на структуру дерева, ни на структуру человека. В ней и то, и другое. Почему? — Он промолчал, загадочно улыбаясь. А затем сказал: — Это муж миссис Кри.

Кармода со смехом спросил:

— Муж миссис Кри? Он что же, вел неподвижный образ жизни?

Танд поднял брови.

— Верно. В период своей человеческой жизни он предпочитал сидеть, смотреть на птиц, читать книги по философии… Он был очень молчалив, избегал общества. И никогда не достиг высот мастерства, так как ненавидел всяческий труд.

— Миссис Кри зарабатывала на жизнь, сдавая дом, — продолжал Танд после небольшого молчания. — Она сделала жизнь мужа несчастной, непрерывно тормоша и попрекая его. Однако она так и не смогла наполнить его своим энтузиазмом и амбицией. Наконец, желая сбежать от нее, он стал ловить свои шанс. И это случилось. Многие говорят, что ему не повезло, но я в этом неуверен. Он получил то, чего хотел всей душой. — Танд негромко рассмеялся. — На планете Радость Данте каждый может получить то, чего хочет. Вот почему сюда ограничен въезд людям Федерации. Это очень опасно, если подсознательные желания каждого исполняются полностью и буквально.

Кармода почти ничего не понял, но лукаво спросил:

— Танд, ты ведь не собираешься напугать меня так, чтобы я улетел с планеты или погрузился в Сон? Ничего не выйдет, я не из пугливых.

Внезапно смех его оборвался. Он застыл, глядя перед собой. Силы покинули его, тело охватил жар. В трех футах перед ним воздух заколыхался, как будто через него прошла тепловая волна. И затем воздух превратился в зеркало, вибрация сконцентрировалась и превратилась в нечто материальное. Медленно, как опадавший воздушный шар, из которого выходит воздух, появилась кожа.

Кармода еще не успел узнать лица.

— Мэри!

Он мог дотронуться до кожи, лежащей на обочине дороги, но на это у него не было сил. Что-то высосало их у него. И только нежелание показать свой страх заставило его нагнуться и поднять кожу.

— Настоящая? — спросил Танд.

Откуда-то из глубины своего естества Кармода почерпнул силы, чтобы изобразить смех.

— Наощупь совсем как у нее. Гладкая, почти атласная. У нее была самая стройная фигура в мире. — Он нахмурился. — Когда начался разлад… — Кисть его разжалась, и кожа упала на землю. — Пустая, совсем как она. Ничего в голове. Никаких мозгов.

— Ты очень холоден, — сказал Танд. — Или тупой. Мы посмотрим.

Он взял кожу обеими руками и поднял так, чтобы она развевалась на ветру будто флаг. Кармода увидел, что здесь не только лицо, но и скальп, и передняя часть шеи и часть плечей. Длинные светлые волосы струились по ветру. А под ресницами был виден белок глаз.

— Ты начинаешь беспокоиться, — сказал Танд.

— Я?! Вовсе нет. Я даже не знаю, как это делается.

Танд притронулся к его голове и сердцу:

— Они знают. — Он сложил кожу и убрал ее в свой мешочек на поясе.

— Пепел к пеплу, — заметил Кармода.

— Посмотрим, — снова сказал Танд.

К этому времени появились облака. Одно из них закрыло солнце. Свет, отфильтрованный облаками, делал все серым и призрачным. Внутри дома этот эффект был еще более зловещим. Когда они вошли в столовую, их приветствовала группа привидений: мамаша Кри, летчик с Беги по имени Арс и два землянина — все сидели за круглым столом в большой темной комнате, освещенной семью свечами в канделябрах. Позади хозяйки стоял каменный алтарь с изваянием Боситы, держащей в руках близнецов Месса и Ал гула. Месс спокойно сосал правую грудь, а Алгула впился зубами и ногтями в левую. Мать Босита смотрела на них с прекрасной счастливой улыбкой. На самом столе, доминируя над канделябрами, кубками и блюдами, стояли символы Боситы — рог изобилия, горящий меч, руль.

Мамаша Кри, низенькая, круглая, с огромной грудью, улыбнулась им. Ее голубые глаза в полумраке казались черными.

— Привет, джентльмены. Вы как раз поспели к Последнему ужину.

— Последний ужин? — спросил Кармода, направляясь в ванную. — Ха! Я буду играть роль своего тезки — доброго старого Джона — Иоанна. Но кто будет Иудой?

Он услышал негодующее фырканье Скалдера. Тихий голос Галлункса произнес:

— В каждом из нас сидит маленький Иуда.

Кармода не мог удержаться, чтобы не спросить:

— Неужели ты тоже беременный? — И вышел, весело хохоча.

Когда он вернулся и сел за стол, то с улыбкой взглянул на вытянутое лицо Скалдера.

— Как в Риме, — сказал он и рассмеялся, увидев смущение монаха. — Передай соль, пожалуйста, — попросил он. — Да смотри не рассыпь. — И тут же разразился хохотом, когда Скалдер все же рассыпал ее. — А вот и Иуда!

Лицо монаха вспыхнуло, и он рявкнул:

— С таким поведением, мистер Кармода, я очень сомневаюсь, что ты переживешь эту ночь!

— Беспокойся о себе! — сказал Кармода. — А я намереваюсь подыскать себе хорошенькую девочку и полностью сосредоточиться на ней. Я даже не замечу, как пролетят эти семь суток. Советую попробовать и тебе, приор!

Скалдер поднял руки. Его умное лицо было прямо-таки создано, чтобы выражать негодование — многочисленные глубокие морщины на лбу и щеках, костлявые щеки и челюсти, длинный мясистый нос — все было лицом сурового судьи. На нем как бы отпечатались пальцы Создателя, слепившего это лицо и не разгладив, бросившего его в печь для просушки.

И это каменное лицо проявляло теперь признаки жизни. Оно покраснело, когда кровь прилила к коже. Светлые серо-голубые глаза горели огнем из-под светло-золотых бровей.

Ласковый голос Галлункса прозвучал в комнате, как благословение:

— Гнев не относится к числу наших добродетелей!

Странно выглядел этот священник, со своими большими ушами, рыжими волосами, носом пуговкой и пухлыми улыбчивыми губами добродушного ирландца. И в довершении всего — большие темные глаза с длинными женскими ресницами. Из широких плеч вырастала толстая, перевитая мышцами шея, а могучие руки заканчивались маленькими женскими кистями. Мягкие влажные глаза смотрели на собеседника честно и открыто, но при этом у собеседника почему-то создавалось впечатление опасности.

Кармода удивлялся, как этот монах стал партнером Скалдера. Ведь он не пользовался такой известностью, как старый монах. Но было известно, что Галлункс пользуется авторитетом в антропологических кругах. Ему была поручена даже более ответственная часть работы, чем Скалдеру, но начальником экспедиции был все же назначен Скалдер, как более сведущий в других областях. Тощий монах был главой консервативной фракции в церкви, которая пыталась реформировать мораль во всей Вселенной. Его аскетическая фигура появлялась на всех планетах, где существовали касты. И он сыпал громовые обличения нудизма в частных домах и на планетах, краткосрочных брачных отношений, разнообразных форм сексуальных отношений и всего того, что было запрещено Западным земным обществом и к чему теперь церковь относилась вполне терпимо, даже разрешала, если это не противоречило социальным отношениям на данной планете. Скалдер хотел использовать самое сильное оружие церкви, чтобы вернуть мир к прежним стандартам, а когда либералы и умеренные обвинили его в викторианстве, он с радостью принял этот титул и заявил, что хотел бы вернуть тот век.

Все это объясняло тот яростный взгляд, который он метнул в сторону Галлункса.

— Господь разражался гневом, когда к тому вынуждали обстоятельства. Вспомни менял в храме и фиговое дерево! — Он ткнул длинным пальцем в сторону оппонента. — Заблуждается тот, кто считает его кротким и мягким Иисусом! Достаточно прочесть Евангелие, чтобы убедиться, что он был жесток во многих случаях, что…

— О, боже, я голоден, — сказал Кармода. Он действительно был голоден так, как будто не ел целую неделю.

Танд заметил:

— В течение следующих семи дней вы будете есть страшно много. Энергия будет расходоваться быстрее, чем поступать.

Мамаша Кри вышла и вернулась с блюдом кексов.

— Здесь семь штук, джентльмены. Каждый из них олицетворяет одного из семи отцов Месса. Такие кексы всегда выпекаются к праздникам, а Последний ужин перед Сном тоже праздник. Я думаю, джентльмены, что вы не будете противиться. Кусочек от каждого кекса и глоток вина символизирует не только то, что вы вкушаете кровь и плоть Месса, но и то, что вы получаете возможность и способность создать собственного бога, как сделали эти семеро.

— Галлункс и я не можем совершить святотатство, — ответил Скалдер.

Миссис Кри была разочарована, но лицо ее тут же просветлело, когда Арс, Кармода и Танд сказали, что они конечно же не возражают. Кармода решил, что отказываться не следует. Нужно заручиться поддержкой миссис Кри. Он намеревался прибегнуть к ее помощи в будущем.

— Я думаю, — сказала женщина, — что вы, святые отцы, передумали бы, если бы знали историю этих семерых.

— Я знаю ее, — сказал Скалдер. — Прежде чем направиться сюда, я изучил вашу религию. Я не могу позволить себе ничего не знать о предмете, если у меня есть возможность изучить его. Насколько я понимаю вашу религию, дело происходило так: в начале богиня Босита путем непорочного зачатия родила сыновей-близнецов. Когда они выросли, один из сыновей, злой сын, убил другого, разрезал на семь частей и закопал в разных местах, чтобы мать не смогла собрать части вместе и дать новую жизнь сыну. Злой сын, Алгул, как вы называете его, правил миром, и только его мать не позволила ему уничтожить человечество. Везде было зло, люди погрязли в грехе. Но были и праведники, которые молили богиню вернуть к жизни Месса. И им было сказано, что если найдется на земле одновременно семь праведников, то Месс может быть возрожден. Многие добровольцы бросились на поиски семи праведников, но условие оказалось невыполнимым в течение семи веков. На планете ни разу не нашлось семи праведников одновременно. За эти семь веков в мире становилось все больше и больше зла. И вот однажды собрались вместе семь человек, семь праведников. Бог зла Алгул для того, чтобы уничтожить их, погрузил в Сон всех, кроме семи закоренелых грешников. Но семеро праведников успешно боролись со сном, войдя в духовную и физическую близость с богиней. — Лицо Скалдера при этих словах исказила гримаса страдания. — Каждый из них стал ее любовником, и все семь частей Месса воссоединились — он вновь ожил, хотя на этот раз непорочное зачатие тут было ни при чем, — ядовито заметил он. — Семеро грешников стали носителями зла на планете, а семеро праведников превратились в малых богов и стали консортами матери-богини. Месс вернул мир в прежнее состояние. Его брат-близнец был разорван на семь частей, и все части закопаны в разных местах. С тех пор добро преобладает над злом, но зла еще осталось очень много, и легенды утверждают, что, если соберутся одновременно семь великих грешников, они могут во время Сна вернуть к жизни Алгула.

Скалдер помолчал, улыбнулся явной глупости мифа, затем сказал:

— Конечно, существуют разные версии мифа, но я рассказал самое существенное и общее для всех вариантов. Это обычная история борьбы добра и зла, которая встречается во всех религиях Галактики.

— Может, это и общая тема всех религий, — сказала мамаша Кри, — но остается фактом то, что семеро создали своего бога. Я знаю это потому, что видела его на улицах, касалась его одежды, была свидетелем того, как он творил чудеса, хотя ему не очень нравится это занятие. И я знаю, что во время Сна собираются все грешные люди. Они могут вернуть к жизни Алгула. Ведь тогда они будут править миром и все их желания будут исполнены.

— Я вовсе не собираюсь ругать твою религию, миссис Кри! Но откуда тебе известно, что тот, кого ты видела, действительно Месс? — спросил Скалдер, — И как могут обычные люди сотворить бога из ничего?

— Я знаю, потому что я знаю, — произнесла женщина сакраментальную фразу религиозных фанатиков всех времен и народов. Она коснулась своей огромной груди. — Что-то там говорит мне об этом.

Кармода издевательски рассмеялся:

— Она побила тебя, Скалдер. Твоим же оружием. Разве твоя церковь не пользуется таким же аргументом в спорах, когда ее загоняют в угол?

— Нет! — холодно ответил Скалдер. — Это не так. Нам нет нужды заниматься этим. Здание церкви стоит твердо, несмотря на все наскоки атеистов и правительств. Церковь несокрушима, как и ее учение. Она проповедует Истину.

Кармода фыркнул, но отказался от дальнейшего обсуждения этого вопроса. Какая разница, что думает Скалдер и те, кто с ним? Кармода хотел действовать, ему надоела бесцельная болтовня.

Миссис Кри встала из-за стола и отправилась мыть посуду. Кармода хотел получить от нее побольше информации, но так, чтобы этого не слышали остальные. Он поднялся и сказал, что хочет помочь ей. Мамаша Кри была очарована. Она любила Кармоду за то, что тот постоянно оказывает ей услуги, отпускает комплименты. Хотя она и понимала, что он это делает не просто так, все же это льстило ей.

Уже на кухне Кармода сказал:

— Ну, мамаша Кри, расскажи мне правду. Ты действительно видела Месса? Также, как видишь меня?

Женщина подавала ему тарелки, чтобы он протирал их.

— Я видела его гораздо чаще, чем тебя. Он даже один раз обедал здесь.

Кармода с трудом проглотил сообщение о таком прозаическом контакте с божеством.

— Неужели? И после этого он ходил в туалет? — спросил он, считая это самым надежным способом отличить бога от простого смертного. Это настолько не божественное деяние, что…

— Конечно, — сказала мамаша Кри. — Ты думаешь, что у бога Месса не такие же желудок и кишки, как у тебя?

В это время вошел Скалдер, как бы для того, чтобы выпить воды. Кармода, однако, знал, что тот хочет подслушать разговор.

— Конечно, — сказал монах, — как и у всех людей. Скажи нам, мамаша Кри, давно ли ты видела Месса?

— Когда я была ребенком, а теперь мне пятьдесят лет.

— И с тех пор он нисколько не постарел и выглядит таким же молодым? — спросил Скалдер не без сарказма.

— О нет! Теперь он старик, вот-вот умрет.

Землянин поднял бровь.

— Здесь какая-то неясность, — быстро заговорил он. — Может, неточность в терминологии. По нашим понятиям бог умереть не может.

Танд, который тоже зашел на кухню, услышал последние слова и сказал:

— А разве ваш бог не умер на кресте?

Скалдер прикусил язык.

— Я прошу простить меня, — улыбнулся он. — Должен признаться, что я поддался приступу гнева, и это затуманило мою память. Я забыл о различии между человеческой природой и божественной природой Христа. Я рассуждал как язычник, но упустил из виду, что и языческие боги умирают. Может, вы тоже признаете отличие божественной природы Месса от человеческой природы. Этого я не знаю. Я пробыл у вас не так долго, чтобы вникнуть в тонкости. Мне нужно еще в очень многое вжиться, чтобы понять вашу религию полностью.

Он замолчал, сделал глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и продолжал:

— Но все же я не думаю, что между вашей концепцией Месса и нашей концепцией Христа существует большая разница. Христос был воскрешен и поднялся на небо, чтобы соединиться со своим Отцом. Более того, его смерть была необходима — он принял на себя грехи человечества, пострадал за них и этим спас людей.

— Если Месс умрет, то он когда-нибудь возвратиться вновь.

— Ты не понимаешь. Коренная разница в…

— Значит, ваша религия истинная, а наша — языческая? — смеясь, перебил его Танд. — Кто может сказать, где правда, а где нет? Где факт, где миф? Все, что влечет за собой действие, — факт, и если миф вызывает действие — значит, он факт. Слова, которые произносятся здесь, умрут, вибрация воздуха, вызванная ими, затухнет. Но кто знает, умрет ли этот эффект, который возбудили они?

Внезапно в комнате потемнело, и каждый инстинктивно схватился за что-нибудь для опоры — за спинку стула, за край стола… Кармода ощутил волну тепла, прошедшую сквозь него, увидел, что воздух стал сгущаться, превращаться во что-то стекловидное…

Из этого зеркала фонтаном ударила кровь прямо ему в лицо. Она ослепила его, наполнила рот соленым, потекла в горло…

Послышался крик. Но это крикнул не он, а кто-то рядом. Кармода отпрянул назад, вытащил платок, вытер глаза и увидел, что стекловидная туманность исчезла. Исчез и фонтан крови. Но стол и пол вокруг него были окрашены густой красной жидкостью. Тут, вероятно, кварт десять, прикинул он. Как раз столько должно было вылиться из женщины, которая весит сотню фунтов.

Затем он увидел, как на полу борются мамаша Кри и Скалдер. Миссис Кри одолевала монаха — она была тяжелей и, возможно, сильнее его. Она была более агрессивной и чуть не задушила Скалдера. Он обхватил руки, которые вцепились ему в горло, и крикнул:

— Убери свои грешные руки, ты… самка!

Кармода захохотал, и звуки его хохота разрушили маниакальный психоз, овладевший женщиной. Она замерла, как бы очнувшись, опустила руки и сказала:

— Что я делаю?

— Ты хотела лишить меня жизни! — крикнул Скалдер. — Ты сошла с ума!

— О! — сказала она, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Это пришло раньше, чем я предполагала. Мне, пожалуй, сейчас лучше идти спать. Мне вдруг показалось, что я ненавижу вас всех, потому что вы непочтительно говорили о Мессе. И мне захотелось убить вас. Конечно, я была немного раздражена вашими речами, но не до такой же степени!

Танд заметил:

— Очевидно, причины твоего гнева гораздо глубже, чем ты думаешь, мамаша Кри. Он сидит в твоем подсознании, и теперь ты не смогла удержать его.

Он не закончил. Женщина повернулась и увидела, что Кармода и все в кухне залито кровью. Она вскрикнула.

— Заткнись, — сказал Кармода без всяких эмоций и ударил ее по губам.

Она замолчала, заморгала глазами, затем сказала дрожащим голосом:

— Сейчас я уберу все это. Я не хочу, проснувшись, отскребать засохшую кровь. Ты точно знаешь, что ты не ранен?

Он не ответил ей и пошел из кухни. Поднявшись по лестнице в свою комнату, он стал снимать намокшую в крови одежду. Галлункс, который шел за ним, заговорил:

— Я начинаю бояться. Если такое будет случаться часто, а, по всей видимости, это не галлюцинации, то что будет с нами?

— Я думаю, у вас есть устройство, которое защитит нас, — сказал Кармода, снимая остатки одежды и направляясь под душ. — Или вы сами не верите в него? — Он рассмеялся, увидев отчаяние на лице Галлункса, и заговорил из-за завеса воды, которая лилась ему на голову: — Ты действительно испугался?

— Да. А ты?

— Я? Испугался? Нет, я никогда и ничего не боялся. Я говорю это не ради красного словца. Я просто не знаю, что это такое — чувствовать страх.

— Я сильно подозреваю, что ты не знаешь, что такое чувствовать вообще, — сказал Галлункс. — Я даже сомневаюсь, есть ли у тебя душа. То есть она конечно есть, но запрятана так глубоко, что никто, даже ты сам, не можешь обнаружить ее. В противном случае…

Кармода рассмеялся и начал намыливать голову.

— Один врач, Джон Гопкинс, говорил, что я — конгениальный психопат, что я рожден совершенно неспособным воспринять мораль — без понимания греха, без понимания добродетели. Эти понятия для меня не существуют. Я рожден с какой-то болезнью мозга — у меня чего-то не хватает. Не хватает того, что делает человека человеком. Гопкинс говорил, что я из тех редких особей, перед которыми наука в 2856 году от Рождества Христова совершенно беспомощна. Он говорил, что такие, как я, должны всю жизнь проводить под действием обезвреживающего наркотика. На мне нужно было бы поставить тысячи экспериментов, чтобы выяснить, почему я такой психопат.

Кармода замолчал, вышел из-под душа и стал вытираться. Вдруг он улыбнулся:

— Ты, конечно, понимаешь, что если кто и мог с этим согласиться, то только не Джон Кармода. Я сбежал от Гопкинса, сбежал с Земли, улетел на край Галактики, на самую далекую планету Федерации — Спрингвод. Там я оставался почти год, счастливо проживая среди содомитов, но там меня отыскал Располд — космический Шерлок Холмс. Но я ускользнул от него и очутился здесь, на планете Радость Данте, где не действуют законы Федерации. Но я не собираюсь торчать здесь вечно. Не потому, что это плохой мир, вовсе нет. Здесь хорошая еда, вкусные ликеры и женщины вполне могут заменить земных женщин во всех отношениях. Но я хочу доказать Земле, что она всего лишь конюшня для глупых меринов. Я хочу вернуться назад, на Землю, и жить там в свое удовольствие, не опасаясь ареста.

— Ты сошел с ума! Тебя арестуют сразу же, как только ты вступишь на корабль.

Кармода рассмеялся:

— Ты так думаешь? А ты знаешь, что Федеральное Бюро Антисоциальных расследований получает информацию от Кужума?

Галлункс кивнул.

— Кужум — это всего лишь чудовищная белковая память и, возможно, компьютер. В ячейках своей памяти он хранит информацию о некоем Джоне Кармоде. Он приказывает обыскивать все корабли, взлетающие с Радости Данте, на предмет обнаружения Джона Кармода. Но если придет информация, что Джон Кармода умер, отдал богу душу? Тогда Кужум отменит все приказы и перешлет информацию о Кармоде в механическую картотеку. И тогда колонист с… ну, скажем, с Уайльценаулла проведет здесь отпуск, а затем решит лететь на Землю, свою родную планету. Кому до него дело, даже если он как две капли воды похож на Джона Кармоду?

— Но это же абсурд! Во-первых, откуда Кужум получит неопровержимые доказательства твоей смерти? А во-вторых, когда ты приземлишься в земном порту, твои отпечатки пальцев, данные об излучении мозга, — все будут занесены в картотеку.

Кармода ухмыльнулся:

— Я не хочу тебе говорить, как я собираюсь устроить первое, а насчет второго… ну и что? Данные о каком-то колонисте, родившемся черт знает где, заносятся в картотеку впервые… Кто будет проверять их? Я могу даже не менять имя.

— А если тебя узнают?

— В мире, где живет десять миллиардов людей? С такими шансами я не боюсь рискнуть.

— А если я расскажу о твоем плане властям?

— Разве мертвые говорят?

Галлункс побледнел, но взял себя в руки. Его лицо оставалось лицом благочестивого монаха. Большие темные глаза прямо смотрели на Кармоду. Он робко спросил:

— Ты хочешь убить меня?

Кармода расхохотался.

— Нет, это не потребуется. Не думаешь ли ты, что вы со Скалдером пройдете через Ночь и останетесь живыми и в здравом рассудке? Ты видишь, что происходит даже при слабых одиночных вспышках. А это только начало. Что же будет, когда начнется Ночь?

— А что же происходит с тобой? — спросил Галлункс, все еще бледный от пережитого страха.

Кармода пожал плечами и пригладил руками волосы, отмытые от крови.

— Очевидно, мое подсознание, или как вы его там называете, проецирует части тела Мэри. Можно сказать — реконструирует преступление. Но как можно чисто субъективное представление преобразовать в объективную реальность, я не знаю. Танд говорит, что на этот счет существует несколько теорий, которые пытаются объяснить это явление чисто научно, без привлечения божественных сил. Но бог с ними. Я не переживал, когда резал тело Мэри на куски: и не буду переживать, когда они будут появляться передо мною из воздуха. Я переплыву через океаны ее крови, но своей цели я достигну. — Он помолчал, глядя сузившимися глазами и все еще улыбаясь. Затем он спросил: — А что видишь ты во время вспышек?

— Я не знаю, почему я говорю тебе это, но все же я скажу, я был в аду.

— В аду?!

— Да, я горел в аду. Вместе с остальными грешниками. С девяносто девятью процентами тех, кто жил, живет и будет жить. — Пот струился каплями по его лицу. — И это не было что-то воображаемое. Я ощущал боль, свою и чужую.

Он замолчал, а Кармода склонил голову набок, как любопытная птица, разглядывая его. Галлункс прошептал:

— Девяносто девять процентов!

— Так. Значит, — сказал Кармода, — это беспокоит тебя больше всего. Это у тебя на уме постоянно?

— Может быть, и так, этого я не знаю, — прошептал Галлункс.

— Но как ты можешь думать об этом? Ведь даже твоя церковь давно отказалась от средневековой концепции адова огня. Что до меня, то многих людей следовало бы покарать в огне. Я бы хотел быть кочегаром в аду. Я бы с удовольствием вытапливал из людей жир эгоизма…

— Ты ненавидишь эгоистов? — саркастически спросил Галлункс.

Кармода, уже чистый и одетый, ухмыльнулся и начал опускаться по лестнице.

Миссис Кри уже закончила уборку и собиралась отправится спать. Она объяснила, что для их удобства оставит двери открытыми, и надеется, что когда проснется, то не найдет помещение грязным. Нужно вытирать ноги перед входом, выбрасывать пепел из пепельницы, мыть посуду… Она настояла на том, чтобы поцеловать каждого из них, затем расплакалась и сказала сквозь слезы, что, наверное, видит их всех в последний раз и что она просит прощения у мистера Скалдера за свой ужасный поступок. Скалдер был так растроган, что даже благословил ее.

Через пять минут миссис Кри ввела себе снотворное и удалилась.

Танд тоже попрощался.

— Если меня застигнет Ночь до того, как я доберусь до своих покоев, то мне волей-неволей придется бодрствовать. Ведь тогда уже не будет пути назад. Все будет черно, и все будет светло. Через семь дней ты будешь богом, или трупом, или монстром.

— А что вы делаете с монстрами? — спросил Кармода.

— Ничего, если они безвредны, как муж миссис Кри. В противном случае мы их убиваем.

Он пожал всем руки по земному обычаю и пожелал — не счастья, нет, а удачной ночи. С Кармодой он простился последним, долго держа его руку в своей и глядя в глаза:

— Это твой последний шанс стать чем-нибудь. Если Ночь не разморозит самые глубины твоей души, если ты останешься таким же айсбергом с головы до ног, каким был, значит, ты создан таким. Если в тебе осталась хоть искра человеческого тепла, дай ей разгореться, даже если тебе будет очень больно. Бог Месс однажды сказал: если ты приобрел жизнь, ты должен потерять ее. В этом нет ничего особенного. Другие боги, другие пророки в разных местах и в разное время говорили это. И это правда, тысячу раз правда.

Когда Танд покинул их, три землянина молча поднялись по лестнице и взяли с полки три шлема, каждый с маленькой коробочкой наверху. Из коробочек торчали длинные антенны. Они надели шлемы, повернули ручки, расположенные над правым ухом.

Скалдер прикусил тонкую губу и сказал:

— Я уверен, что ученые из Джунда не ошибаются в своих расчетах. Они говорят, что электромагнитные волны детектируются этим прибором и он вырабатывает противофазные волны, которые гасят внешние волны магнитного поля. Поэтому мы можем пройти через самую сильную магнитную бурю и она не подействует на нас.

— Надеюсь, что это так, — сказал Галлункс, глядя в пол. — Я благодарю бога за этот шлем.

— Я тоже, — сказал Скалдер. — Но я считаю, что мы двое полностью можем довериться богу и обнажить головы и души всем злым силам этой забытой богом планеты.

Кармода цинично усмехнулся:

— Тебя ничто не удерживает. Давай. Ты можешь заслужить ореол мученика.

— У меня есть приказ, — сухо сказал Скалдер. Галлункс встал и начал расхаживать взад и вперед.

— Я не понимаю, как могут магнитные волны солнца возбудить атомные ядра живых существ на таком расстоянии. И в то же время зондировать, прощупывать подсознание, стягивать железными тисками сознание, создавать немыслимые психосоматические изменения. Солнце становится фиолетовым, распространяет невидимые лучи, вызывает образы чудовищ, живущих в самых глубинах нашего подсознания, или рождает золотых богов. Кое-что я могу понять. Изменения частоты электромагнитного излучения нашего солнца не только влияет на климат и погоду, но и на поведение людей. Но как может солнце воздействовать на плоть и кровь так, что давление крови уменьшается, кости становятся мягкими, изменяют форму, застывают в новых формах, которые не были заложены в генах…

— Мы еще не настолько знаем гены, чтобы понять, что в них заложено, а что нет, — прервал его Кармода. — Когда я был студентом у Гопкинса, я насмотрелся много странного. — Он замолчал, вспоминая те дни.

Скалдер, прямой и тонкогубый, сел в кресло. Шлем делал его похожим скорее на солдата, чем на монаха.

— Это не будет длиться долго, — сказал Галлункс, расхаживая по комнате. — Ночь скоро начнется. Если Танд говорит правду, то в первые двадцать часов все, кроме нас, защищенных шлемами, погрузятся в глубокое коматозное состояние. Очевидно, их организмы устроены таким образом, что могут оказывать сопротивление. А потом они просыпаются. После пробуждения они настолько заряжены энергией, что могут не спать, пока не кончится фиолетовая фаза солнца. А пока они спят, мы…

— …будем делать свою грязную работу, — сказал в тон ему Кармода.

Скалдер поднялся:

— Я протестую! Мы здесь проводим научные исследования и сотрудничаем с тобой только потому, что здесь есть работа, которой мы…

— …не хотим пачкать свои лилейно-белые ручки, — закончил за него Кармода.

В этот момент стало темно, в комнате разлился темно-фиолетовый полумрак. У них закружились головы, все чувства как бы покинули их. Это продолжалось только одну секунду. Но этого вполне хватило, чтобы у них подогнулись ноги и они рухнули на пол.

Кармода с трудом поднялся на четвереньки. Он покачал головой, точно бык, которого хватили дубиной по голове.

— Вот это да! Хорошо, что у нас шлемы, — проговорил он. Он поднялся на ноги. Все его мышцы сводила ужасная боль.

Комната, казалось, была завешана фиолетовой вуалью. Было сумрачно и тихо.

— Галлункс, что с тобой? — спросил Скалдер.

Бледный, как привидение, с лицом, перекошенным гримасой боли, Галлункс вскрикнул, сорвал с головы шлем, вскочил на ноги и бросился из комнаты. Звук его шагов послышался внизу, в холле. Затем хлопнула входная дверь.

Кармода повернулся ко второму монаху.

— Он… Что с тобой?

Скалдер с открытым ртом смотрел на стенные часы. Внезапно он повернулся к Кармоде:

— Пошел прочь от меня! — прорычал он.

Кармода удивленно моргнул, затем улыбнулся и сказал:

— Пожалуйста! Я никогда не испытывал удовольствия от общения с тобой. — Он с интересом смотрел на Скалдера, который как-то странно двигался к двери. — Что с тобой? Почему ты хромаешь?

Монах не ответил и, двигаясь как-то боком, вышел из комнаты. Снова послышался звук хлопнувшей двери. Кармода долго стоял в одиночестве, размышляя. Затем он взглянул на часы, которые так внимательно изучал Скалдер. Как и все карренские часы, они показывали время суток, день недели, месяц и год. Фиолетовая вспышка началась в 17.25. Сейчас было 17.35.

Прошло пять минут. И еще двадцать четыре часа.

— Неудивительно, что я так проголодался, — громко сказал Кармода, снимая шлем и швыряя его на пол.

Затем он спустился на кухню, открыл дверь, ожидая получить в лицо струю крови, но ничего такого не произошло. Посвистывая, он достал из холодильника еду, сделал себе бутерброды и с удовольствием поел.

Затем проверил пистолет и направился к двери.

Раздался телефонный звонок.

Кармода заколебался, но все же решил ответить. Черт бы их всех побрал, подумал он и поднял трубку.

— Алло!

— Джон! — послышался приятный женский голос.

Кармода отдернул трубку от уха, как будто в ней спряталась змея.

— Джон! — снова послышалось из трубки, но теперь голос был далеким, призрачным.

Кармода глубоко вздохнул, расправил плечи и решительно поднес трубку к уху.

— Джон Кармода слушает! С кем я говорю?

Ответа не было.

Он медленно положил трубку на рычаг.

Когда он вышел из дома, то обнаружил, что на улице темно. Лишь уличные фонари, расположенные на расстоянии сотни футов друг от друга, да огромная зловещая фиолетовая луна, висящая над горизонтом, освещали улицу. Небо было чистым, но звезды казались очень далекими. Их свет едва добирался сквозь туман до поверхности планеты. Огромные серые здания казались айсбергами, плывущими сквозь призрачный мрак. Только подойдя к ним совсем близко, Кармода начинал различать их в деталях.

Город лежал в тишине. Ни лай собак, ни пение ночных птиц, ни звуки шагов не нарушали ее. Все звуки умерли.

Кармода долго колебался, раздумывая, сможет ли он управлять автомобилем, стоящим возле тротуара. Четыре мили до замка это довольно долгая прогулка пешком, особенно в этом загадочном фиолетовом тумане. Не то чтобы он боялся, но лишние сложности ему совершенно ни к чему. С одной стороны, на автомобиле проще избежать опасности, с другой — его будет легче заметить.

Наконец он решил, что первые две мили он проедет, а затем дойдет до замка пешком. Приняв это мудрое решение, он открыл дверцу и схватился за пистолет: однако он быстро опомнился. Человек в автомобиле, лежащий лицом вниз, был мертв. Кармода направил на его лицо луч фонарика и увидел, что оно представляет собой кровавую маску. Очевидно, водитель был из тех, что ищут свой шанс. Но ему не повезло. Вспышка имитировала болезнь, похожую на рак, которая быстро разъела ему лицо, уничтожив полностью.

Кармода вытащил тело и оставил его на земле. Ему понадобилось несколько минут, чтобы залить воду в радиатор и прогреть двигатель. После чего он медленно поехал вперед, пронзая туман светом фар. Он жался к тротуару, чтобы чувствовать что-нибудь твердое. Он думал о голосе в трубке, пытаясь осмыслить, что это могло означать.

Следует признать, думал он, что он, Джон Кармода, силой своего воображения может создавать из воздуха материальный объект. Значит, он является передатчиком энергии. Он хорошо понимал, что в нем самом не может быть столько энергии, которую он мог бы преобразовать в материю. Если бы он попытался бы сделать это, то сгорел бы еще до окончания этого процесса. Значит, он не генератор, а передатчик, преобразователь. Солнце излучает энергию, а он преобразует ее в материальные объекты.

Великолепно! Значит, он каким-то образом, не понимая сам, как все происходит, создает свою покойную жену. Он инженер. Скульптор. Вот чем она обязана ему!

Единственное, что он мог предположить, что весь процесс регулируется его подсознанием. Каким-то образом его клетки репродуцируются во вновь созданное тело жены. Может, клетки его тела отражаются в том зеркале, что возникает в сгустившемся воздухе, и таким образом появляется как бы отражение его самого?

Все это можно себе представить, но как быть с чисто женскими органами? Правда, в его памяти еще сохранились сведения о женской анатомии: в свое время, когда он был студентом, он разрезал достаточное количество трупов. Кроме того, он освежил свою память, когда резал тело Мэри на куски. Он делал это вполне научно, по всем правилам вскрытия трупов. Он даже нашел и рассмотрел четырехмесячного эмбриона — главную причину своего гнева и отвращения к ней. Этот уродец превратил самое прекрасное в мире тело в чудовище с раздутым животом. Джон знал, что ребенок отнимет часть любви, которая должна принадлежать только ему, Джону Кармоде. Он не желал отдавать даже крохи этой любви кому бы то ни было. Он один хотел обладать самым прекрасным, исключительным, драгоценным существом в мире.

Тогда он предложил ей избавиться от ребенка. Она сказала “нет”. Он стал настаивать, а она сопротивлялась и кричала, что не любит его, что этот ребенок вовсе не от него, а от человека, настоящего человека, а не от такого чудовища и эгоиста. Тогда он рассердился, впервые в жизни впал в гнев. Нет, это не то слово. Глаза его засверкали, все вокруг стало кроваво-алым…

Да, это случилось в первый и последний раз в жизни. И потому он здесь. Если бы он не убил ее в тот раз, он бы убил ее потом, будучи в здравом рассудке. Просто потому, что не мог бы равнодушно смотреть, как самое прекрасное существо во вселенной превращается в пузатого урода.

Может быть, так, а может быть, нет. Что толку думать о том, что случилось бы? Нужно думать о том, что уже произошло.

Каждый реалист должен рассматривать только факты. Клетки Мэри должны быть женскими, но они явно не женские, если являются зеркальным отражением его клеток. А ее мозг? Даже если он может воссоздать ее тело как женское, так как он более или менее знаком с его строением, то с мозгом все обстоит сложнее. Его сложнейшая первоначальная структура плюс мириады микроскопических извилин… Нет, никто не в состоянии воссоздать его.

Если у нее есть мозг, а он должен быть, то это мозг Джона Кармоды… А если так, то ее мозг содержит его память, его характер, его привычки. Это очень неожиданно — найти себя в теле Мэри. Тут неизвестно, как надо поступить. Но не будь он Джоном Кармодой, если не выпутается из любой ситуации.

Он рассмеялся при этой мысли. А почему бы ему не отыскать Мэри? Он будет обладать самой прекрасной женщиной, которая имеет его мозг и всегда и во всем будет согласна с ним. Сублимированное самообогащение.

Он снова рассмеялся. Мэри использовала этот термин в последний момент перед тем, как он вышел из себя. Она сказала ему, что для него она не женщина, не жена, а просто инструмент, с помощью которого он доставляет себе наслаждение. Она никогда не испытывала с ним всепоглощающего ощущения слияния в одно целое, которое чувствует всякая любимая женщина, жена в объятиях мужа. Нет, она всегда чувствовала, что она одна. И тогда она пошла к другому мужчине, но и с ним она не испытала момента, когда все сливается в одно потому, что она все время помнила, что совершает грех и ей придется очищать себя исповедью и покаянием. Даже это чувство высшего наслаждения оказалось закрытым для нее. И тем не менее с тем человеком она чувствовала себя более женщиной, чем с ним, Джоном Кармодой, своим мужем.

Ну что же, сказал он себе, все в прошлом. Забудем его и будем думать о той, что похожа на Мэри.

Он был рад, что создание его воображения находится вне его, а не внутри, как это происходит с другими. Может, это потому, что у него замороженная душа? Ну что же, тем лучше. Эта замороженность исключает субъективность, выталкивает воображение наружу, позволяет бороться с воображением, а не быть беспомощной жертвой, вроде той девушки с эпилепсией, или мужа мамаши Кри, или человека с лицом, изъеденным раком.

Если та, что выглядит как Мэри — создание твоего разума, как Афина — создание Зевса, то в момент ее рождения у нее должен быть разум его, Джона Кармоды. Но затем она становится независимым существом со своими мыслями и поступками.

Итак, Джон Кармода, если ты вдруг обнаружил, что потерял свое тело и находишься в теле женщины, которую ты когда-то убил, и будешь знать, что в ее теле находишься именно ты, что ты будешь делать?

— Я, — пробормотал он про себя, — тотчас же приму этот факт, как очевидность. Я определю для себя пределы, в которых мне предстоит жить. Но что же я буду делать? Чего я хочу? Я хочу улететь с Радости Данте, вернуться на Землю или на любую планету Федерации, где я легко смогу найти себе богатого мужа и стать его первой женой. Я ведь буду самой прекрасной женщиной в мире!

Он хохотнул при мысли об этом. Он представил себя женщиной, думая, как же это будет в действительности. Прекрасная женщина с его умом сможет завоевать всю Вселенную, схватить ее за хвост и крепко держать.

Он…

Руки его крепко стиснули руль, и он резко затормозил. Новая идея обожгла его.

— Но почему я сразу не подумал об этом? — Он сказал это вслух. — Мой бог, если мы сможем прийти к соглашению — и даже если не сможем, я заставлю ее — черт побери, это же прекрасное алиби! Я никогда не признавался, что убил ее. И они не смогли найти ее труп. Я возвращаюсь с ней на Землю и говорю: “Джентльмены, вот моя жена! Она, как я вам и говорил, просто исчезла. Попала в катастрофу, потеряла память и каким-то образом очутилась на Радости Данте”… Это звучит не очень правдоподобно, но ведь такие вещи случаются сплошь и рядом. Вы не верите этому? Возьмите отпечатки пальцев, сделайте анализ крови, ЭКГ…

Но не случится ли в результате эксперимента, что это он, Джон Кармода, если новая Мэри состоит из его зеркально отраженных клеток? Возможно. Но вполне может быть, что она имеет свои собственные отпечатки. Он не раз видел их, и они вполне могли отпечататься в его сознании. Так что он мог репродуцировать их в тебе, новой Мэри.

Но ЭКГ! Если эти импульсы мозга совпадают с его собственными импульсами?

Правда, иногда форма импульсов меняется при травмах головы, а именно это может служить доказательством всей истории. А дзета-волна? Она может показать, что субъект — мужчина. Это наверняка заинтересует экспертов, и они займутся более подробным исследованием. Единственное условие для того, чтобы дзета-волна изменила свой ритм, — это изменение пола субъекта. Исследование покажет, что ее гормоны в основном женские. Или не покажет? Если ее клетки зеркальное отражение его клеток, то и гены тоже? А может быть, и гормоны? А внутренние исследования? Не покажут ли они, что внутренние органы Мэри мужские, а не женские?

Во второй раз Кармода был грубо сброшен с облаков на землю, но мозг его уже зацепился за другую возможность доказательства алиби: она ведь во время пребывания на Радости Данте наверняка попала в семидневный период фиолетовой волны. А это могло привести к странным изменениям в ее организме — тут и формы мозговых волн, и гормоны, и перемены во внутреннем строении. Разве не так? Это действие электромагнитного излучения солнца. Конечно, все это привлечет особое внимание, и ей придется пройти через тысячи неприятных опросов. Но если у нее будет твердая воля и железные нервы (а они такими будут), то она пройдет через все это и потребует права быть гражданином Федерации. И законники, хотя и неохотно, но признают за ней это право и позволят жить там, где она захочет. А после этого какую великолепную пару составит она с Джоном Кармодой!

Если бы она не стремилась к контакту с ним, зачем бы тогда она являлась к нему, звонила по телефону… Если у нее тот же мозг, что и у него, почему бы ей не подумать о том же, что и он?

Он нахмурился и стал задумчиво посвистывать. Было еще одно, чего он не мог игнорировать, хотя это ему не нравилось. Может быть, она вовсе не Джон Кармода в образе женщины?

Может быть, она Мэри?

Это он поймет сразу, как только встретится с ней. Но планы его изменятся — с учетом возникшей ситуации. Пистолет в его кармане даст ему то уникальное переживание, возбуждение, которое он обещал себе.

И тут он увидел в пурпурном тумане мужчину и женщину. Женщина была одета, а мужчина совершенно голый. Они обвили друг друга руками, и мужчина прижимал женщину к железному столбу уличного фонаря. Женщина не сопротивлялась этому страстному порыву, она даже помогала ему, подлаживаясь под неуклюжие движения мужчины.

Кармода рассмеялся.

При этом хриплом звуке, разорвавшем густую тьму туманной ночи, мужчина поднял голову и посмотрел безумными глазами на землянина.

Это был Скалдер, но такой Скалдер, которого нельзя было узнать. Его длинное лицо, казалось, удлинилось еще больше, выбритый череп был покрыт пушком, который даже в темноте ночи казался золотым. Ноги его совершенно деформировались и стали чем-то средним между ногами человека и ногами быка. Создавалось впечатление, что ноги его как будто выгнулись назад наподобие ног быка. Ступни изогнулись так, что он мог ходить только на носочках, как балерина. Вместо пальцев на ступнях желтели роговые наросты — копыта.

— Бычьи ноги! — громко сказал Кармода, не в силах сдержать свою радость.

Скалдер отпустил женщину и повернулся к Кармоде. Тот увидел козлиные черты в лице монаха. Вид его был отвратителен. Старый монах превратился в гнусного сатира.

Кармода откинул голову и расхохотался, но тут же резко осекся и замолчал, забыв закрыть рот.

Женщина была Мэри.

Он, точно парализованный, смотрел на нее, а Мэри улыбнулась и весело помахала ему рукой. Затем она подхватила под руку Скалдера и повела его с собой во тьму, как это делали до нее миллионы женщин, старающихся соблазнить мужчин. При других обстоятельствах эффект был бы комическим, так как у нее была фигура женщины на шестом месяце беременности.

Кармода вдруг ощутил то, чего еще никогда в жизни не ощущал, — дикую тягу к Скалдеру, смешанную с холодным язвительным смехом над самим собой. Он чувствовал, что невидимые нити влекут его к монаху, но сам он стоял поодаль и зло смеялся над собой. А над всем этим медленно поднималось другое чувство, грозящее захлестнуть его целиком, — животная плотская страсть к Мэри. Его охватил ужас от такой раздвоенности.

Против этого у него была только одна защита, и он тут же применил ее: он выскочил из автомобиля, обежал его и бросился за ними с пистолетом в руке, стреляя в красный туман.

Скалдер как-то странно хихикнул, упал на землю и покатился, белый, как белье из прачечной, которое гнал ветер отчаяния в неверном свете ламп, еле пробивающихся сквозь туман.

Мэри резко обернулась. Рот ее был открыт в безмолвном крике. Она подняла руки, будто моля о пощаде, и вслед затем тяжело рухнула на землю.

Джон Кармода споткнулся, получив тяжелый удар сначала в грудь, затем в живот. Он чувствовал, что сердце его разбито, что он падает, что кровь хлещет на него фонтаном, что он проваливается в бездонный мрак…

Кто-то выстрелил в него, подумал он, и это был конец, прощание со Вселенной, которая громко рассмеялась над ним…

— Значит, я должен вновь вернуться на Каррен? — спросил отец Джон Кармода. — Через двадцать семь лет?

Он сидел довольно спокойно, пока говорил кардинал Фаскинс, разъясняя, что от него хочет церковь. Но больше он не мог выдерживать неподвижность. Правда, он не соскочил с кресла, но поднял руки и начал быстро размахивать ими, как бы собираясь полететь. Именно этого ему сейчас хотелось больше всего: улететь подальше от кардинала и от всего, что он представляет.

Он начал расхаживать взад-вперед по полированным плиткам пола, сжимая руки то за спиной, то на животе. Внешне он мало изменился за эти годы, но теперь на нем была сутана священника ордена Святого Джамруса.

Кардинал Фаскинс сгорбился в кресле. Его зеленые глаза поблескивали над крючковатым носом. Он поворачивал голову вправо и влево, чтобы не выпустить Кармоду из виду. Он был похож на состарившегося ястреба, уже неуверенного в себе, но готового броситься навстречу жертве при первой необходимости. Лицо в морщинах, волосы седые. Ему уже было 175 лет, и это сказывалось на его характере.

Внезапно Кармода остановился и, нахмурившись, сказал:

— Ты действительно думаешь, что я один пригоден для такой миссии?

— Да, пригоден более всех других, — сказал Фаскинс. Он выпрямился, положив руки на ручки кресла, как бы собираясь прыгнуть вперед. — Я уже говорил тебе, насколько это важно. Полагаю, одного раза достаточно — ты ведь интеллигентный человек. Ты посвятил свою жизнь церкви и даже чуть не получил епископское кресло.

Намек был ясен, и Кармода понял его. Он хорошо знал, что его решение снова жениться сразу после того, как смягчились требования к служителям церкви, разочаровало кардинала. Фаскинс приложил много сил, чтобы гарантировать Кармоде место епископа на планете Уайлценауля. Ему пришлось выдержать трудную политическую битву с теми, кто считал, что Кармода весьма неортодоксально проводит христианскую политику. Никто не требовал от Кармоды ортодоксальности в вере — это было его личное дело, но его образ действий вызывал сомнения. Разве можно допустить, чтобы такой эксцентричный человек — а это было одно из самых мягких определений — надел на себя митру епископа? А тут еще эта его женитьба, еще более усложнившая задачу кардинала. Однако он прямо никогда не укорял Кармоду.

Теперь Кармода, очевидно, думает, не использует ли кардинал эти качества Кармоды против него самого? Или же он чувствует себя виноватым в том, что доставляет столько хлопот кардиналу?

Фаскинс взглянул на бледно-желтые цифры, вспыхнувшие на экране в дальнем конце зала.

— У тебя два часа на сборы, — сказал он. — Если ты выйдешь сразу, то в порту будешь как раз вовремя.

Он замолчал, глядя на часы.

Кармода рассмеялся и сказал:

— Ну что я могу возразить? Мне не приказывают, а говорят, чтобы я ехал добровольно. Отлично, я поеду, ты это знаешь. Но я должен предупредить Анну — для нее это будет ударом.

Фаскинс беспокойно заерзал.

— Жизнь священника не всегда легка и приятна. Она знает об этом.

— Я знаю, что она знает! — резко сказал Кармода. — Она рассказала мне, о чем говорил с ней ты, когда я попросил разрешения на женитьбу. Ты нарисовал очень неприглядную картину нашей семейной жизни.

— Мне жаль, Джонни, — ответил Фаскинс с легкой улыбкой. — Реальность не всегда безоблачна.

— Да. И ты даже забыл о своем немногословии, за которое тебя называют “Три фразы”. Ты как торпеда обрушился на нее.

— Еще раз — извини!

— Ладно, забудем это, — сказал Кармода. — Что было, то было. Мне нисколько не жаль Анну. Жаль только, что я не мог жениться на ней много лет назад. Я крестил ее, и она всю жизнь прожила в моем приходе.

Он промолчал, колеблясь, затем продолжил:

— Прости меня. Мне нужно на сборы минут десять. Я позвоню Анне и заеду за ней. Она проводит меня в порт.

Кардинал стоял, явно пытаясь скрыть тревогу.

— Я думаю, мне не стоит ехать с вами. Вам ведь хочется побыть одним, а дорога в порт — это единственная возможность.

— Ничего, — ответил Кармода. — Тебе придется пострадать вместе со мной. Я не собираюсь быть один. Анна полетит со мной до Спрингборда. И там долгая стоянка, там мы и побудем вместе. А сейчас ты поедешь с нами.

Кардинал пожал плечами. Кармода плеснул в стакан виски, выпил и пошел в спальню. Там он достал небольшой чемодан, бросил его на постель. Мне хватит и одного, подумал он. Анна же, хотя путешествие будет коротким, наверняка будет настаивать на том, чтобы взять два больших чемодана с ее вещами. Она всегда старается быть готовой к самым невероятным положениям. Она достал два чемодана для нее, а затем нажал на кнопку на плоском диске, прикрепленном к запястью. Диск засветился, и раздался тоненький звон.

Он продолжал собирать вещи, не желая терять времени и зная, что она скоро ответит на вызов. Когда он собрал все, что нужно, и взглянул на часы, то увидел, что десять минут прошли. Кармода начал беспокоиться. Он подошел к видеотелефону на столе возле постели, набрал номер миссис Ругон. Она ответила сразу же. При виде Кармоды ее полное лицо осветилось радостью.

— Отец Джон! Я только что собиралась звонить тебе! Я говорю об Анне. Она хотела пойти по магазинам и должна была вернуться полчаса назад. Я думала, что она забылась и пошла прямо домой.

— Ее здесь нет.

— Может, она забыла надеть переговорное устройство? Ты же знаешь, как она рассеянна. Особенно теперь, когда все ее мысли о ребенке. О, небеса! Алиса заплакала, я должна бежать. Но ты позвони, как только она отыщется. А если она придет сюда, я скажу, чтобы она сразу позвонила тебе.

Кармода связался с магазином Райнкорда. Клерк сообщил, что миссис Кармода ушла минут пятнадцать назад.

— Она не сказала, куда собирается пойти?

— Сказала, отец Джон. Она хотела, чтобы успокоить мистера Аугусту, зайти на минутку в клинику. Мистер Аугуста не очень хорошо себя чувствует после операции.

Кармода облегченно вздохнул:

— Благодарю.

Он позвонил в клинику Святого Джамруса. Дежурный был потрясен, увидев на экране лицо самого основателя клиники.

— Миссис Кармода ушла минут пять назад, отец Джон. Нет, она не сказала, куда пойдет.

Кармода снова связался с мисси Ругон:

— Не забудьте сказать моей жене, чтобы она сразу же позвонила мне. Это очень важно.

Он отключился, но, положив трубку, задумался. Что-то тревожило его. Почему он не может вызвать ее по портативному телефону? Он сломался? Возможно, но мало вероятно. Его конструкция такова, что поломки исключены. Его можно вывести из строя разве что молотком. Может, она сняла его и забыла надеть? Миссис Ругон права, вероятно, Анна мыла руки и сняла его, хотя телефону ни вода, ни мыло не могут причинять вреда. А потом забыла надеть его.

Могло быть и так, что телефон украли. Хотя в стране было полное изобилие, воры еще не перевелись. Человеческая натура не легко поддается перевоспитанию.

Он снова вернулся к чемодану. Анне, конечно, не понравится, что он все уложит, да и выбор одежды не устроит ее. Но времени у., него не было.

Вскоре первый чемодан был туго набит и заперт. Кармода, услышав звонок, бросил блузку, которую пытался сложить, и подошел к экрану. Не было необходимости подходить так близко, но Кармода любил быть поближе к собеседнику. Особенно, если это была Анна.

На экране возникло лицо полисмена. Кармода ахнул, и внутри его что-то оборвалось.

— Говорит Льюис, отец Джон, — отрапортовал он. — Я очень сожалею… Но у меня плохие новости… о вашей жене.

Кармода не отвечал. Он смотрел на крупное лицо Льюиса и со своей обычной зоркостью заметил муху, летающую над головой сержанта. Он подумал: мы так и не могли справиться с ними. Вся наша двадцатидвухвековая наука оказалась бессильной против них. Они, как и много сотен лет назад, летают, жужжат, кусают, размножаются, несмотря на все усилия человечества.

— …ее татуировка уничтожена. Поэтому мы не могли официально опознать ее. Но лицо ее цело, и друзья, что были поблизости, опознали ее… — говорил сержант. — Я очень сожалею, но для официального опознания требуется ваше присутствие.

“Что?” — произнес Кармода, и только теперь слова полисмена дошли до его сознания. Анна уезжала из клиники в автомобиле. Под сиденьем взорвалась бомба. От Анны осталась только часть тела, да и то без одной руки. Идентификационная татуировка исчезла.

— Благодарю, сержант, я сейчас буду.

Он отошел от аппарата и прошел в соседнюю комнату. Кардинал, увидев бледное лицо Кармоды и его сгорбленную фигуру, вскочил с кресла, столкнув со стола стакан, который разлетелся вдребезги.

Когда Кармода рассказал ему обо всем, Фаскинс зарыдал. Позже, когда Кармода отошел от шока, он понял, что кардинал в глубине души нежно любит его, хотя о нем говорили, что он настоящий сухарь. У самого Кармоды глаза были сухие, но в нем, казалось, умерло все, кроме рук, ног и рта.

— Я поеду с тобой, — сказал кардинал. — Но сначала позвоню в порт и отменю твой вылет.

— Не надо, — сказал Кармода.

Он вернулся в спальню, взял свой чемодан, посмотрел на два других — один открытый, а другой закрытый. И вышел. Кардинал смотрел на него.

— Я должен лететь, — сказал Кармода.

— Сейчас ты не в себе.

— Я это знаю, но я приду в себя.

Зазвонил дверной звонок. Вошел доктор Аполлониус с портфелем в руках.

— Прошу прощения, отец Джон. Я принес то, что поможет тебе.

Он вынул из портфеля таблетки. Кармода покачал головой:

— Не надо. Кто тебя вызвал?

— Я, — сказал Фаскинс. — Я думаю, тебе нужно это принять.

— Твоя власть не распространяется на медицинские дела, — ответил Кармода.

Мягкий звук разнесся по комнате. Джон поставил чемодан, подошел к стене, открыл дверцу шкафа и достал оттуда маленький тонкий цилиндр.

— Почта, — сказал он, не обращаясь ни к кому в частности.

Он взглянул в шкаф, чтобы убедиться, что там больше ничего нет. Красная лампа сигнализации погасла. Он закрыл шкаф и вернулся к своему чемодану, сунув письмо в карман.

По пути в полицейский морг кардинал сказал:

— У меня не хватило бы сейчас жестокости приказать тебе отправляться на Каррен, но если ты хочешь сам, я не возражаю. Анна…

— …всего лишь один человек, а от меня зависит судьба миллионов, — закончил за него Кармода. — Я знаю.

Кардинал сказал, что он не улетит в полдень, как предполагалось. Несмотря на важные дела в Рине — на Земле, он останется на похороны Анны. Он сам займется всем, включая и полицейские процедуры. Когда Кармода будет на Каррене, кардинал передаст ему все результаты следствия.

— Полиция, — безучастно сказал Кармода. — Интересно, кто так возненавидел меня, что убил Анну? У нее не было врагов. Но если полиция задержит меня для допроса, я опоздаю на рейс.

— Предоставь это мне, — сказал Фаскинс.

Дальше Кармода делал все как во сне. Он поднял простыню без каких-либо ощущений и долго смотрел на почерневшее лицо с открытым ртом. Затем повернулся к капитану и повторил все, что перед этим говорил кардиналу. Нет, у него нет подозрений, кто мог подложить бомбу. Кто-то вернулся из прошлого Кармоды и в знак мести убил Анну.