— Черт-черт-черт! Никогда не найти места для парковки, особенно когда опаздываешь к планерке! — бормотала Яна, одновременно докуривая сигарету, спешно прощаясь с мамой по мобильнику и пытаясь пристроить на стоянке возле редакции свой слишком большой для хрупкой девушки джип. Этот по-американски брутальный внедорожник был ее главным богатством — и он был так же огромен, как и кредит на него, выплатам по которому конца-краю пока даже не предвиделось.

Другим богатством 29-летней Яны была, пожалуй, только работа. Должность специального корреспондента в редакции солидной ежедневной общественно-политической газеты. Хотя признаков повышения более чем скромной зарплаты пока тоже не маячило ни на горизонте, ни даже за ним… Вот так: все богатства — с оговоркой «хотя»! Об этом Яна часто размышляла, стоя в бесконечных московских пробках. Ну почему? Почему? Она же старается, работает, пытается делать на отлично все, за что берется. Она отличница даже в постели. Но…

Но через месяц ей 30, а мечты не торопятся сбываться. Где ты, головокружительная карьера, софиты и аплодисменты в ее адрес по поводу вручения премии как лучшему журналисту? Где ты, колечко с бриллиантом солидной каратности как знак серьезности намерений и просьба выйти замуж? И где ты вообще, любимый?

Увы, главное в ее жизни счастье — тоже с оговоркой «хотя». Она безумно влюблена, он ее хочет. Они — отличная пара, хотя… Хотя он женат, он ее начальник, он ее намного старше и, судя по всему, серьезных намерений по отношению к Яне никогда не имел. Несмотря на очень выразительные, прямо-таки фигуральные, клятвы в любви, которыми он исправно кормит ее вот уже целый год. В такие слова поверит любая живая женщина, если только у нее есть уши. Потому что даже трудно себе представить, как можно ТАК врать! В понимании Яны, лживые признания — это некие общие фразы, от которых за километр разит заимствованностью и бэушностью. Список таких изношенных выражений, запрещенных к употреблению как штамп, даже висит на доске в редакции. Их знает каждый мало-мальски уважающий свое будущее дело студент журфака. А в признаниях ее мужчины каждое слово выверено, прочувствовано, сказано вовремя — в нужном месте, в нужный момент. К этому у него прямо талант какой-то! В Янином гардеробе нет не то что кофточки или юбочки, но даже бантика или заколочки, которую бы он не подметил своим цепким взором и не отвесил бы комплимент к месту! Все, все указывает на то, что он небезразличен к ней, наблюдает за ней, почти следит. Да что там — он ее желает, причем достаточно часто для своего не слишком юного возраста. Но дальше тайных свиданий, полных страсти, дело никак не идет. Неужели он все-таки сознательно и цинично ее обманывает, умело подбирая правильные слова, чтобы молодая любовница не сорвалась с крючка?

Впрочем, любовные признания в исполнении этого человека и не могли быть другими — положение обязывает. Ее начальник — человек творческий, талантливый, с большим стажем в журналистике. И в покорении женских сердец тоже. Его даже зовут не как-нибудь, а Лев Николаевич. Янин Лев — тоже классик. Но классик мужского жанра: осанка царственная, торс монументальный, а свои дорогущие костюмы он носит с поистине президентским достоинством. В свои пятьдесят с небольшим он без уважительной причины не пропускает ни одного занятия в спортклубе, турнира по большому теннису и горнолыжного сезона, сохраняя прекрасное подтянутое тело. А лицом если и стареет, то умудряется делать это красиво — достойно, интеллигентно, даже стильно. Представьте: волевой профиль, легкий загар, лучистые глаза, открытая улыбка — эдакий мачо слегка за полтинник в стиле Хулио Иглесиаса или Адриано Челентано. А еще — Саркози, Берлускони или нашего министра иностранных дел Сергея Лаврова. По Яниному мнению, ее Лев Николаевич без труда и весьма органично вписался бы в выразительный ряд этих харизматичных лиц мужского пола. Портрет героя-любовника триумфально венчал бархатный баритон и безупречные манеры ловеласа из высшего общества.

«Нет, так нельзя, сейчас расплачусь!» — подумала Яна, свирепея сама на себя. Дело в том, что она повторяла эту свою мысль, как мантру, каждый день в это же время на этом же месте.

Выкинув окурок, девушка резко вывернула руль и поползла назад, филигранно, словно балерина пуантом, поигрывая носком сапога на шпильке по тугой педали тормоза. Этому трюку ее научил Лев: при автоматической коробке передач такой маневр обеспечивает габаритному авто равномерное движение назад, позволяя ювелирно точно вписаться в любой узкий проем. Для Москвы это очень важное умение. А Лев вообще знал все и лучше всех — в этом его любовница убеждалась уже не раз. Ей иногда даже казалось, что она молится ему как богу — спрашивает совета, кается в грехах, преклоняет колена… Только вот божество ее все чаще ведет себя как безучастный каменный идол. Он, конечно, еще не до конца превратился в сфинкса, но все реже проводит с ней вместе целую ночь. Увы, в последнее время все ангажементы от Льва сводятся к приглашению в его кабинет. Он уверяет, что в его кабинете — все самое лучшее: отменный вид из окна, коллекционный коньяк, и вообще его заводит вид красивой девушки на рабочем столе.

А ведь было время, когда они летали на уик-энд в Вену — послушать оперу и провести ночь в объятиях друг друга в маленьком старинном отельчике. Жаль, но романтика мужчинам слишком быстро приедается. Куда быстрее, чем женщинам. Такое случается сплошь и рядом: девушка только вошла в раж, разогналась, опьянела от любви, а ему уже не хочется тратить на поддержание этого адского пламени свои деньги и время. У Льва есть семья, жена, взрослые уже дети, положение в обществе — он вхож в политический бомонд, где слывет хорошим семьянином. Конечно, ему ни к чему портить свое тщательно взлелеянное реноме! Но свои хотения он все же привык удовлетворять. Вот он и реализует свою страсть к Яне без отрыва от производства — так удобнее, быстрее и дешевле. А когда страсть пройдет, не понадобится и этого…

И при этом каждое божье утро Яна с ужасом осознавала: она соскучилась по Льву! Да-да, за одну ночь она успевала по нему соскучиться! Это уже не любовь, а зависимость какая-то! Почему не ему, а ей мало этих мимолетных встреч в кабинете? Почему она больше хочет его, чем он ее? Ведь мужчина — он! Иногда ей до безумия хотелось схватить Льва, затолкать его в машину и вывезти куда-нибудь далеко-далеко, в уединенное место, чтобы там, вдали от людей, он существовал на этом свете только для ее личного пользования! «Боже, ты мыслишь, как маньяк-насильник!» — осаживала себя Яна в те минуты, когда вдруг понимала, что ведет себя неприлично. Ну разве, скажите, прилично 29-летней барышне, оказавшись в лифте с собственным боссом, вместо того чтобы скромно опустить очи долу, хватать его за задницу? А так оно, увы, и было. И неоднократно. Лев обладал просто сверхъестественным даром возбуждать в ней прямо-таки животное желание! Даже мысли о нем вызывали в Яне почти физическое томление — где-то в районе четвертого снизу позвонка. И сейчас ей больше всего на свете хотелось выманить любовника на наступающие выходные в загородный гольф-клуб, где они могли бы спокойно насладиться друг другом. Но как-то так повелось, что свидания в их паре всегда назначал только он. Если назначал вообще… А она могла лишь тонко намекать на свое желание.

Большой черный джип, блестя лакированными боками, пятился, как гигантский навозный жук. Наконец, свесив обе ножки, как маленькая девочка со слишком высокой для нее карусели, Яна выпрыгнула из своего черного монстра. Победно пикнула брелком сигнализации — этот короткий утренний писк означал, что сегодняшний сложный аттракцион под названием «А ну-ка припаркуйся с утра пораньше у родной редакции!» завершен. А день только начался.

— Ну что, запарковала свой танк? — окликнул ее белобрысый парень. — Я тебя жду, побежали. А то опоздаем.

Это Антон, ее коллега. Яна только помотала головой: мол, не жди. Ехать в лифте, идти по коридору, вяло беседуя ни о чем, — не сейчас. Ей надо наконец додумать свою великую думу. И что-то ей подсказывало, что надо сделать это именно сегодня. Каждое утро, в финале привычной мантры, на площадке перед редакцией и перед тем, как войти в здание, Яна давала себе очередное обещание — взглянуть правде в глаза. Признаться хотя бы самой себе, что ее любовь — ее собственная фантазия. Обман, которым она рада обманываться все дальше и дальше.

Любовь, которую внушил ей многоопытный Лев, — не что иное, как извечный мужской трюк, которым владеет каждый произошедший от Адама. Просто Янин «предмет» владеет им особенно виртуозно.

Пока ее Лев развлекается, она лишь теряет время, растрачивает попусту свою красоту, молодость и талант. Ведь она старается любить его не просто, а талантливо, вкладывая всю душу. Как того и заслуживает такой необыкновенный, элегантный и роскошный мужчина, как ее Лев Николаевич. Как писала Цветаева:

На этом месте грустные размышления Яны обычно заходили в тупик. Так произошло и сейчас. Еще ни разу она не осмелилась прямо взглянуть в глаза не то что правде, но даже самому Льву. Как только он приближался к ней, она таяла, как мороженое на солнцепеке, и забывала обо всем на свете. Утыкалась ему в грудь, вдыхая запах его туалетной воды, и мечтала только об одном — как бы побыстрее слиться с ним в экстазе.

Боковым зрением она заметила длинный черный «БМВ» представительского класса и курящего рядом персонального водителя. Значит, Лев уже здесь. На часах без трех десять. Если она не сумеет за эти три минуты взлететь на лифте на последний этаж, скинуть пальто и подкрасить губы, она опоздает на планерку. А это будет означать не только штраф, но и то, что день начался неправильно. А что может быть хуже, чем начать день с косяка?

На планерку она все-таки опоздала, день не задался. Значит, и вечер, скорее всего, не удастся…

В редакции стояла тишина и пустота. Все кому полагалось сидели на утреннем совещании. Остальные еще не приехали. На часах было десять минут одиннадцатого. Теперь лучше не ходить вовсе, чем врываться с опозданием. В высокие, с пола до потолка, панорамные окна огромного зала для журналистов, на американский манер разделенного на рабочие места лишь перегородками, заглядывало неласковое осеннее солнце. «Скоро и его не будет, — грустно подумала Яна, — и тогда почти до самого апреля — темнота, непогода и никакого витамина D!» Она подошла к окну и бездумно уставилась на бегущий, едущий и отчаянно сигналящий Новый Арбат.

Льва она всегда узнавала по звуку шагов. Оборачиваться не было нужды, по залу шел он. Интересно, почему он не на планерке? Едва ли он опоздал, его машина давно здесь. Наверное, сейчас уедет куда-нибудь на переговоры…

Яна так и не повернулась, но каждый позвонок в ее вытянутой как струна спине напрягся и спрашивал: что скажешь ты мне, милый?

Теплые крепкие руки обхватили ее сзади за талию и прижали к мощному торсу. Спиной она почувствовала не только груду мышц, но и всю силу желания, исходящего от этого умопомрачительного тела. С трудом уняв внутреннюю дрожь, она тщательно проконтролировала, чтобы поворот головы был эффектным. Тонкий девичий профиль на фоне окна, где последние скупые солнечные лучи пронзают холодную синь ноябрьского неба. «Все-таки труженица слова и образа остается ею даже в глубоко личные моменты, — улыбнулась Яна про себя. — Никуда мне не деться от привычки оценивать „выразительность мизансцены“ и „поэзию момента“ со стороны — хоть я и сама с ног до головы в этой сценке. И не в лучшей роли! Я же знаю, что он меня не любит. Но картинка все равно красивая: он, она, окно… Кому что внутренний голос подсказывает, а мне — как бы это выглядело на бумаге или на экране! Получается, мой внутренний голос работает не на меня, а на мою профессию… Бред какой!» — Мысли проносились в Яниной голове со скоростью и хаотичностью броуновского движения.

«Это нервное, — решила она. — Меня уже год исправно колбасит, когда он приближается. Пора бы уж привыкнуть. Надо взять себя в руки, приветливо улыбнуться и поздороваться, желательно без дрожи в голосе»:

— Доброе утро, милый!

— Здравствуй, дорогая… Любимая, единственная.

Вот в этом он весь! Больше года длится этот вынимающий ей душу спектакль.

А ехидная работница пера, каким-то чудом уцелевшая в Яниной поплывшей от страсти голове, все не унималась: «Отменная драматургия сцены: она у окна спиной, он неслышно подходит сзади. Обнимает ее за плечи, поворачивает к себе… Но нет, это не эротическая поза, а всего лишь проходной кадр из бесконечного сериала о производственных буднях одной большой редакции. Под рабочим названием „За пять минут до любви“. Ибо не пройдет и пяти минут, как начнется эротический дубль. Вы вдвоем, все остальные на планерке. У вас есть целых двадцать минут. Все это было уже сто тысяч раз. И ни разу не привело к какому-то новому витку в ваших отношениях. Тебя просто вежливо и со вкусом используют, детка!»

«Заткнись, грусть!» — одернула Яна «работницу пера». Зачем она все время талдычит ей неприятную правду? Это же просто негуманно!

Лев поцеловал ее в ключицу. Губы сухие и теплые.

— Ты прекрасно выглядишь! Впрочем, как всегда.

— Спасибо, ты тоже ничего!

— У меня есть для тебя кое-что… Зайдем ко мне на минутку?

— Конечно. На минутку.

Этот диалог повторялся почти всегда, лишь с небольшими вариациями. В кабинете он усаживал ее на свой стол и начинал покрывать поцелуями. Он никогда не раздевал ее полностью: только расстегивал блузку и поднимал юбку. Яна к этому привыкла и честно носила чулки, чтобы у любимого было меньше хлопот.

Честно говоря, этот стремительный и страстный секс в интерьерах начальственного кабинета нравился и ей. Был в нем некий манящий привкус запретного плода. Но, как любой влюбленной женщине, Яне хотелось чего-то большего — чего-то похожего на уютное гнездо и собственного самца-добытчика, которого не нужно делить с другой самкой и вообще отпускать в другую пещеру.

Сценарий не изменился и в этот раз. Лев снял только пиджак, оставшись в тонкой дорогой рубашке. Сразу же засунул руку ей под юбку.

— Как мне нравится, что ты всегда готова к встрече со мной! — засмеялся он.

Уж что-что, а Янина физиология еще ни разу не подвела Льва! Вся эта краткая прелюдия в виде совместного похода по коридору в его кабинет неизменно приводила ее в крайнее возбуждение. Почему, она и сама не знала. Наверное, природе так угодно. А может быть, просто он — ее мужчина, предназначенный ей самой Вселенной. Только он об этом не знает, а жаль!

Стол Льва стоял таким образом, что Янин взгляд упирался в окно. Обычно она закрывала глаза, в забытьи качаясь на волнах их взаимной страсти. Но сегодня, вцепившись в мощные плечи уже вошедшего в нее Льва, Яна в задумчивости таращилась в окно. Вид и вправду был потрясающий — центр Москвы, как на ладони, качался в такт движениям ее искусного любовника.

И Яна вдруг отчетливо поняла две вещи. Она больше не хочет закрывать глаза. И она не хочет больше видеть этот город. По крайней мере, из этого окна и в этой позе.

— Ты великолепна! — сказал Лев, застегивая брюки. — Впрочем, как всегда.

— А ты, надо полагать, сегодня вечером занят. Впрочем, как всегда. В последнее время.

«Блин, скатываюсь к банальной женской прозе, — с отвращением оценила Яна собственную реплику, — но сегодня пятница, обидно… Опять придется выпивать с подружками либо висеть дома в „Одноклассниках“. А как хочется чего-то волнующего!»

— Но ты же знаешь, детка, что сегодня в ЦДЛ мы чествуем…

— Я знаю, знаю… Не морочься. Все прекрасно. Спасибо, любимый. Благодаря этим роскошным утренним пятиминуткам с тобой я получаю заряд на весь рабочий день. Это гораздо лучше, чем планерки, ей-богу!

— Надо жить здесь и сейчас, — неожиданно серьезно заявил Лев, пристально глядя ей в глаза. И добавил, как ей показалось, немного печально: — Нужно ценить то, что есть. Пока оно есть. Я люблю тебя и никогда не брошу, помни это…

«Но никогда не стану твоим до конца. И тебя не отпущу на волю», — продолжила Яна про себя его фразу, а вслух ответила:

— И я тебя люблю.

Воровато оглядываясь в поисках ненужных свидетелей, Яна выскользнула из кабинета босса и отправилась на свое рабочее место. Планерка уже закончилась, журзал наполнился шумом и гомоном множества голосов. Яна включила компьютер. «Привет, сегодня 28 ноября», — приветствовал ее монитор.

— А впереди зима! Боюсь, меха не скроют растерзанную болью мою улыбку… — патетически продекламировал кто-то за ее спиной.

За ее стулом, широко улыбаясь, стоял коллега из отдела политики по имени Юра. Они дружили. Расцеловавшись с Юриком, Яна вспомнила о насущном:

— Юр, а ты не в курсе, когда нам зарплату перечислят? Вроде вчера уже должны были!

— А! Ты же планерку прогуляла! И в буфет еще не ходила, — понял приятель. — Потому и не в курсе животрепещущих, всеми обсуждаемых новостей. Тогда загружай быстрее корпоративную почту, там внутреннее сообщение по редакции. Инфаркт гарантирую!

— Что, меня уволили, что ли? — озадачилась Яна. — Выражайся яснее.

— Не тебя одну! — махнул рукой Юра. — Из-за движухи как в высших эшелонах власти, так и в нашей приземленной бухгалтерии наш достойнейший коллектив распускают на две недели. Типа вынужденный отпуск. Две недели оплачиваются. А дальше видно будет. Либо все вернется на круги своя, либо и дальше будем отдыхать, но уже без сохранения содержания. А деньги перечислят сегодня — за прошлый месяц и на две недели вперед. Так объявили на планерке.

— Ну что я могу сказать? — откликнулась Яна. — Охренеть!

— Вот и я о том же! — поддержал ее приятель. — Но не плачь! Как в песне поется, «все вернется, все когда-нибудь опять вернется…» Съезди куда-нибудь на эти две недели, проветрись. Бабла же дадут. Я вот, например, завтра же на Домбай махну, с лыжами. Там уже сезон.

Веселые люди журналисты, размышляла Яна, ожидая, пока загрузится электронная почта. Неунывающие и неубиваемые. Наверное, если нам по информационной ленте придет сообщение, что через пять минут конец света, мы и тут найдем подходящую шутку. И пока вселенная будет погружаться в инфернальный мрак, мы еще успеем от души поржать. «Что-то я сегодня неоптимистична», — саркастически оценила свой настрой Яна и уставилась во внутренний приказ по редакции, наконец появившийся на мониторе.

Так и есть — извещение о вынужденном роспуске редакции на две недели по ну очень важным — прямо-таки федеральной значимости — причинам. Компенсация в счет будущих двух недель будет выплачена сегодня, 28 ноября. Завтрашний номер в печать не выйдет, поэтому в течение сегодняшнего дня сотрудники газеты могут спокойно завершать текущие дела и планировать свое время на ближайшие 14 дней.

Редакция жужжала, как взбудораженный улей. Кто-то срочно договаривался о фрилансе — временной подработке в смежных изданиях, кто-то выяснял цены на ближайшие туристические направления. Некоторые радовались, что наконец смогут спокойно провести время с детьми и семьей. В основном это были журналистки, которым посчастливилось выйти замуж за мужчин, умеющих зарабатывать. Ибо прокормиться единым журналистским хлебом в нашей стране весьма проблематично.

«Но каков Лев! — Яна почувствовала обиду. — Он мог бы сам сообщить мне новость. Но не счел нужным. Давно можно было понять, — раздраженно напомнила она себе, — ты для него важна не более, чем красивая статуэтка на столе в его кабинете! Что он вообще сделал для тебя — вот в чем вопрос. Увы, ничего, кроме недурного в общем-то суррогата любви, который он умело сварил, как говорится, не отходя от станка».

Нет, положа руку на сердце, Яна признавала: Лев Николаевич ей покровительствовал. Но в чисто профессиональном смысле. Случалось, он в приказном порядке отдавал ей заведомо выигрышные, козырные журналистские темы. А потом публично хвалил на планерках. Но и она исполняла все его поручения на пять с плюсом. Ей очень хотелось показать ему, что она не только «ласковая кошечка», как он ее называл в интимные минуты, но еще и умная женщина, и крепкий профессионал. Так что здесь не было и толики платы босса за регулярный секс в кабинете. Яна была действительно хорошей журналисткой и опытным репортером и к тому же очень старалась — как за своим компьютером, так и на его столе. Только на выходе из этого старания почему-то все никак не получалось качественного рывка — ни в личном плане, ни в общественном. Зарплата не повышалась, семейный статус не менялся, а монитор каждое утро навязчиво показывал, что в невозвратное прошлое ушел еще один день жизни. И не исключено, что новый окажется таким же бездарным.

Итак, первые две недели декабря. Куда деваться? Вся Янина заначка составляла не больше тысячи евро, на такие миллионы далеко не уедешь. Сегодня перечислят зарплату за полтора месяца плюс гонорары. Еще у нее есть кредитка. Влезать в нее, конечно, не нужно бы, потом замучаешься отдавать долги… Но если очень надо, то можно. Перспектива торчать две недели дома в слезах Яну никак не манила. А слезы тут обеспечены, ибо Лев ясно дал понять: в эти две недели у него на Яну планов нет. Иначе бы он сам рассказал ей о внутреннем циркуляре.

Еще через минуту Янины догадки подтвердились. По редакции прополз слух, что все руководство газеты с семьями отбывает в Испанию, где у них для подобных случаев припасены виллы. Яна даже знала, где именно, Лев как-то рассказал, что купил дом на побережье, и показал его фотку в каталоге элитной недвижимости. И добавил: «Однажды мы с тобой туда непременно съездим!» Когда это было? Почти год назад, в самом начале их романа.

«Прикольно было бы сейчас купить билет до Малаги и поселиться там под боком его роскошного дома в мавританском стиле в самом дешевом хостеле! Я буду каждое утро грустно проходить со связкой бананов из супермаркета перед верандой с колоннадой, на которой он завтракает с семьей».

Но нет, в Испании сейчас уже холодно, решила Яна. Пусть там мерзнет его жена. Но обстановку сменить нужно… Очень нужно! И именно сейчас, она это чувствует.

Яна заперлась в пустом кабинете редактора своего отдела, благо всех редакторов снова вызвали на экстренное совещание, которое сегодня в их редакции шло в режиме нон-стоп. Девушка закурила и глубоко задумалась. Похоже, в ее жизни наступает момент принятия решения: а нужна ли ей вообще эта работа и столь неразрывно связанная с ней любовь? Вдруг Вселенная специально подкидывает ей передышку в виде этого вынужденного отпуска? Чтобы она могла сменить привычные декорации, уехать куда-нибудь подальше — сначала полностью отключиться, отвлечься, освободить сознание, а потом уж на свежую голову поразмыслить, как жить дальше. Не зря же говорят: пока ты будешь поступать так, как поступаешь, будешь получать то, что получаешь. Чтобы добиться значимых изменений в жизни, нужно сначала изменить свои поступки. А это сложно: внести коррективы в свой стиль поведения и привычные реакции на внешний мир можно, только изменив свой ход мыслей и совершив переоценку ценностей. Что, в свою очередь, подразумевает изменение общего имиджа, то есть нарушает целостность образа. Проще говоря, если завтра жизнерадостная, смешливая и влюбленная Яна станет холодной расчетливой красавицей или морально непоколебимым синим чулком, это будет уже не Яна, а кто-то другой. Выйти за рамки собственного образа трудно, почти невозможно… Если только не переместить этот образ куда-то в совсем иной антураж.

Неожиданно Яна отчетливо почувствовала, что устала, очень устала. Ее мысль «зависает», как зараженный вирусом файл. Ее мозг нуждается в перезагрузке, как компьютер, что, впрочем, неудивительно: весь последний год он напряженно функционирует только в одном режиме — как получше работать, чтобы понравиться ЕМУ. И как понравиться ЕМУ так, чтобы самые ответственные и престижные участки этой работы неизменно доставались ей. Как на все сто процентов оправдать то, что он пару раз публично отозвался о ней как об одной из «самых перспективных и талантливых журналисток»?

«Я права, — оправдала себя Яна. — Мои настроения — не обида любовницы, которую в очередной раз бросили в одиночестве на выходные. Это правда предел. Мои карьерные и любовные амбиции сошлись на одном человеке, именно поэтому мне так тяжело удерживать эту планку. И если я не хочу перегореть, надо как-то себя остановить. Попытаться взглянуть на ситуацию „в общем“ — отстранение и в масштабах вечности».

Одна подружка-психолог когда-то научила Яну записывать собственные переживания. «Когда они воплощаются в виде букв и фраз, с ними легче разбираться, — говорила подруга. — Увидев их на листе и перечитав, ты сама поймешь, что с этим делать. Ты же умная!»

Открыв почту в компе своего редактора, Яна быстро напечатала послание: «Привет, дурочка! Протри глаза! Ты смотришь на этот огромный мир с одного убогого ракурса — с позиции растерянной девицы, озабоченной и напуганной только своим грядущим тридцатником и назревающим „кризисом жанра“. Почему все откладывается триумфальный, сенсационный прорыв в профессии и в любви, который ты мечтала приурочить к своему тридцатилетию? Признайся: планы-то пробуксовывают. А почему? Легче всего винить обстоятельства. Но вдруг причина в тебе самой?»

Яна отправила свое письмо на собственную же электронную почту. Все-таки писака — она и в горе писака. Ну как тут не облечь свои переживания в изящное словесное кружево? Так вроде и легче становится. Будто в книжке живешь. Или в кино.

Коллеги жаждали обсудить последние новости. Сославшись на неотложное письмо, Яна переместилась на собственное рабочее место и принялась внимательно изучать месседж самой себе. Подруга-психолог была права: очень скоро в ее голове стало проясняться.

Решено: она уедет. Но вот только куда? В Италии в декабре холодно, а кататься на лыжах нет компании, и настроения тоже. Во Франции тоже холодно, а еще и банально дорого. За океан — еще дороже… И тут, словно подслушав Янины сомнения, на ее почту упала рассылка о новых скидках от авиаперевозчиков. С симпатичным туроператором по имени Артем Яна пару раз общалась по работе, с тех пор он включил ее в свою рассылку и исправно информировал обо всех «демпингующих» направлениях. В этот раз он сообщал, что испанская компания «Iberia» распродает несколько мест на рейс до Рио-де-Жанейро через Мадрид за цену вдвое ниже обычной!

Рио! Рио! А как звучит! «Неужели я могу оказаться в Рио? — завороженно пронеслось в голове у Яны. — Впрочем, почему бы и нет? Главное желание! Вон скидки! Надо только оторвать попу от стула и сделать что-нибудь в этом направлении… В направлении Рио!»

Как потом вспоминалось Яне, именно с этого момента ее жизнь, будто по волшебству, мигом превратилась из вялотекущей трясины в бодрый экшн. Настолько бодрый, будто его снимал невидимый, но умелый и расторопный режиссер. В этот вечер, 28 ноября, она написала в своем блоге: «Кажется, сегодня я попала в кино. И не просто в кино, а в бразильский сериал, в котором от меня требуется лишь одно — участие. А повороты сюжета и общую концепцию кто-то уже продумал до меня. Но не могу не признать: этот кто-то — с большой фантазией!»

3 декабря

Я иду туда, где мне чудится любовь. Сейчас это тонкое, неуловимое чувство манит меня выйти на улицу и впитать каждой клеточкой кожи дух города, в котором я оказалась, не успев даже толком сообразить как.

Прилетела я поздней ночью, добралась на такси до «Royal Rio Palace Hotel» на улице рю Дювивье (Rua Duvivier) в районе под общим названием Копакабана (Copacabana). Так что все, что я пока видела, — огни ночного Рио. И даже они тут выглядят другими — будто подмигивают, намекая на чудесные открытия.

Благодаря бразильцу Луису Эдуардо, с которым я познакомилась в мадридском аэропорту, десять часов полета от столицы Испании до Рио-де-Жанейро прошли для меня почти незаметно. Всю дорогу новый знакомец развлекал меня интереснейшими историями о Рио. Правда, из десяти часов мне удалось поспать всего два, зато на место я прибыла, словно начитавшись путеводителя. Причем весьма неформального — с упоминаниями злачных мест, народных поверий и городских легенд.

Кстати, я горжусь тем, что, попивая вино в мадридском аэропорту с Луисом Эдуардо, я усилием воли удержалась от еще одной прощальной эсэмэски Льву. Я послала ему свой последний привет всего лишь мысленно, чокаясь в этот момент с улыбчивым сеньором Луисом. Наверняка сейчас Лев уже на своей испанской вилле. Ну и пусть! А я — в Рио!

Прощаясь со мной в зале прилета, сеньор Луис оставил мне номер своего телефона и сказал, что я могу звонить ему в любое время, если понадобится. Значит, в этом городе у меня уже есть один знакомый!

Там же на прилете я, следуя совету Луиса, приобрела сим-карту бразильского оператора сотовой связи, стоила она сущие копейки — кажется, даже дешевле, чем у нас. Сразу же отправила эсэмэски маме и коллеге Антону — на всякий случай. Московское время опережает бразильское на шесть часов, значит, в этот ночной для Рио час в Москве как раз утро рабочего дня. Пусть мама убедится, что я долетела благополучно, а Антон передаст это всем моим коллегам, если они станут интересоваться. Больше никому писать мне действительно не хотелось — и это было даже приятно.

«Oi!» — весело сказал таксист-мулат, увидев меня. «Ой!» — на всякий случай отозвалась я. По-английски кудрявый весельчак не понимал ни слова. Убедившись, что поболтать со мной не получится, он прибавил звук радио, заливающегося танцевальными песенками в стиле латино, и всю дорогу громогласно им подпевал. Возле отеля он просто ткнул пальцем в счетчик, который показывал 100 с небольшим реалов. Пока я поменяла на реалы всего 100 долларов, так как в местной валюте еще не ориентируюсь. В аэропорту предлагался курс 1,7 реала за доллар, а выгодно это или не очень, я пока не знаю. Рекомендованная мне туроператором Артемом Лида, прожившая в Рио три года, еще в Москве предупреждала меня, что деньги лучше менять не на ресепшен отеля, а в уличных casas de cambio — обменниках. Выйду прогуляться, найду «камбио» с самым выгодным курсом и тогда поменяю на реалы сумму побольше.

Сейчас я — чистый лист, готовый для принятия нового контента. Еще минута, я выйду за двери своего номера — и на этом листе появятся первые штрихи и зарисовки к будущему портрету города-мечты Остапа Бендера. Я искренне желаю ничего не упустить, сохранив каждый оттенок и даже каждый запах для истории. Для моей личной истории. Ведь сейчас на фоне Рио я пишу историю собственной жизни и собственной больной любви. Больной, потому что все, что в ней есть сполна, — это боль. Всего остального ей, увы, не хватает…

Луис Эдуардо толковал мне, что пляж в Рио — не просто пляж, а целая жизненная философия. В которую также вписывается иное, нежели у нас, отношение к собственному телу и к телесной любви. А еще сеньор Луис не без гордости уверял, что бразильянки сегодня на пике моды. А особенно уроженки Рио, их называют carioca. Вообще «кариока» — это название всех коренных жителей города, но чаще его применяют в отношении женщин. В переводе слово означает «дом белого человека» — так когда-то назывались португальские торговые посты. Сегодня смысл слов «белый» / «черный» ушел на второй план: восемь из десяти человек в этом городе — мулаты. Если верить Луису Эдуардо, «чудесный город», как называют Рио, занимает особое место в сердцах и умах бразильцев, а его житель, кариока, в их представлении — совершенно особый психологический тип. Неважно, мужчина это или женщина, но настоящий кариока — человек открытый, обаятельный, беззаботный, веселый и романтичный. Он ненавидит формальности, легко идет на контакт и в любой момент готов пуститься в любовное приключение.

— Я тоже кариока, — игриво подмигивая, объяснял мне сеньор Луис на своем хорошем английском. — А мулаточки у нас встречаются необыкновенной красоты! — И он выразительно причмокивал.

По словам Луиса, кариока — это как знак качества для бразильской женщины. Гарантия ее красоты и искусности в деле любви. Именно кариок любители вывозят в Европу целыми отрядами — для личного пользования или для «сдачи в аренду». Но, как водится, в Старом Свете все мигом становится дороже — и кариоки тоже.

Что ж, раз я тут, надо брать с кариок пример и, по возможности, перенимать их опыт. Тогда и от меня все без исключения мужчины станут млеть и балдеть. А раз все без исключения, то и ОН никуда не денется, разведется и женится. Надо только понять, что же такого делают кариоки, что ни один самец на свете просто не в силах устоять перед их чарами?! Не в одной же внешности дело, надо полагать. И, надеюсь, не только в знаменитой бразильской пластической хирургии.

Спускаюсь в лобби. Завтрак я пропустила, поэтому покупаю в баре чашку кофе — 3 реала. Тут не интересуются, эспрессо вам или капучино. При слове cafe выдается чашка густой ароматнейшей жидкости радикального черного цвета, а к ней — маленькая стопка холодной воды и крохотный кувшинчик сливок. Я выпиваю предложенный мне напиток без воды и молока и понимаю, что такое настоящий бразильский кофе! Несмотря на длительный перелет и явный недосып, уже через минуту я чувствую внутри себя такой залп энергии, будто в меня вставили свежую батарейку!

Из объяснений портье на ресепшен, сносно говорящего на английском, понимаю, что от моей рю Дювивье до океана — два блока. Как уже говорил Артем, блок — это квартал, образуемый двумя центральными улицами и двумя переулками. Переулки пересекают основные улицы под прямым углом, образуя четкие квадратные блоки. Рю Дювивье, на которой стоит мой отель «Royal Rio Palace» («Королевский дворец Рио», если перевести!), — один из таких переулков. Чтобы выйти к океану, надо пересечь сначала авенида Носса-Сеньора-де-Копакабана (Avenida Nossa Senhora de Copacabana), а потом — авенида Атлантика (Avenida Atlântica), которая тянется уже непосредственно вдоль пляжа.

На ресепшен я обзавожусь картой, так что теперь заблужусь едва ли. Но осваивать пространство буду постепенно: сначала надо внимательно изучить ближайшие два блока между отелем и океаном. Помимо улицы, на которой стоит мой отель, их образуют авенида Копакабана и авенида Атлантика, рю де Кастро (Rua Ministro Viveiros de Castro) и рю Родолфо Дантас (Rua Rodolfo Dantas). Глядя на карту, легко понять: большие улицы вроде проспектов в Рио зовутся авенида, а маленькие улочки и переулки — забавным словечком «рю».

Об обеих этих знаковых для района Копакабана «авенидах» я уже немало знаю от разговорчивого и очень любящего свой город Луиса Эдуардо. Сам знаменитый пляж и прилегающие к нему жилые кварталы получили название благодаря своей центральной улице — оживленной торговой авенида Носса-Сеньора-де-Копакабана. В буквальном переводе это значит «проспект Нашей Сеньоры де Копакабана». Имеется в виду Богоматерь Копакабана, которую почитает весь латинский мир. Ее статую в виде бледной девы верхом на опрокинутом месяце можно увидеть в католических храмах по всей Южной Америке. Я тоже уже полюбовалась ею на картинке: сияющие одежды, лицо в обрамлении цветов, кругом жемчужные лилии и коленопреклоненные прихожане у ног. С «Нашей Сеньорой де Копакабана» связана красивая легенда.

Дело было в середине XIX века в деревушке Копакабана в Перу. Рыбаку, сидящему с удочкой на берегу озера Титикака, вдруг явилась Богоматерь. Восхищенный, он захотел ее нарисовать, но картинка никак не получалась. Светящийся облик Богоматери никак не ложился в рисунок. И лишь спустя годы бесплодных попыток воспроизвести увиденное усердие упорного рыбака было вознаграждено. Словно сама Богоматерь сжалилась и направила руку счастливчика, лицезревшего ее: образ получился столь совершенным, что при одном его виде хромые пускались в пляс, а отчаявшиеся забывали печали. С тех пор тихая деревушка преобразилась: со всех сторон к ней стали стекаться верующие, а молва о чудесах Копакабаны пошла по континенту и докатилась до Рио-де-Жанейро, где в память об этом событии была названа не только центральная улица, но и целый район. Настоящую же громкую популярность это место приобрело в 1924 году, когда в бразильской Копакабане — тогда еще пригороде Рио — появился роскошный отель «Copacabana Palace». Не без стараний своих владельцев он быстро снискал репутацию оплота красивой жизни, и одноименный пляж перед ним скоро стал самым знаменитым во всей Южной Америке. Голливудские звезды и североамериканский бомонд съезжались сюда сыграть в казино и повеселиться в ночных клубах. К 1930-м годам слава Копакабаны в частности и Рио в целом уже гремела на весь мир.

Кстати, именно в это время писатели Ильф и Петров наделили своего великого комбинатора Бендера мечтой о Рио-де-Жанейро. Как помнят все, кто знаком с их гениальным произведением, Остапа вдохновил всего лишь краткий очерк о Рио, вычитанный им в советской энциклопедии.

В 1930–1940-х годах образ Копакабаны как самого роскошного пляжа мира активно использовал Голливуд. Ценители кино помнят шпионский триллер Альфреда Хичкока «Дурная слава», снятый в 1946 году, где герои Кэри Гранта и Ингрид Бергман, занятые разоблачением немецкого барона-нациста, прячущегося в Рио, обмениваются информацией в модных кафе на фоне великолепных панорамных видов Копакабаны. В то время этот район стал престижнейшим местом для жизни, цены на жилье взлетели, и поселиться здесь могли позволить себе только очень богатые люди.

Правда, со временем сверхпопулярность Копакабаны сыграла с ней злую шутку: район чересчур застроили, превратив в цементные джунгли. Развлекательные заведения, гремевшие в 1920–1940 годах, постепенно пришли в упадок, а трущобы стали, наоборот, стремительно разрастаться, угрожающе надвигаясь на оазис красивой жизни. Постепенно респектабельное общество перебралось с шумной Копакабаны в Барра-да-Тижука (Barra da Tijuca). Этот район, где элегантная городская застройка и фешенебельные частные виллы самым причудливым образом вписываются в почти девственные тропические леса, остается самым элитным жилым районом Рио по сей день. Те жители города, кто финансово не дотягивал до Барра-да-Тижука, но все же искал респектабельности, перебрались в соседние пляжные районы Ипанему и Леблон, оставив Копакабану на растерзание многочисленным толпам туристов.

Рио же в целом праздновал свой золотой век до конца 1950-х, все это время оставаясь столицей страны, а в 1960 году ею стал «искусственный» — специально отстроенный на месте вырубленных джунглей город Бразилиа, изобилующий административными постройками в стиле хай-тек. Но до сих пор и сами бразильцы, и туристы со всего мира утверждают, что Рио-де-Жанейро как был, так и остался «самым прекрасным и веселым городом на земле».

Сегодня авенида Копакабана — типичная торгово-офисная улица, изобилующая магазинами, ресторанами, салонами красоты, кабинетами дантистов и офисами разных организаций, в основном представляющих сферу услуг. И прилегающие к главной улице жилые и торговые кварталы — уже не столько аристократизм и шик, сколько активно функционирующая туристическая зона с очень высокой проходимостью. Со всеми вытекающими последствиями — налаженной инфраструктурой, как плюс, и уличной преступностью, как минус. Для карманников, барсеточников и прочих мелких жуликов из трущоб, находящихся неподалеку, Копакабана — проверенное и любимое место работы. А сегодняшний символ красивой жизни на Копакабане — уже не казино и злачные места, работающие от заката и до рассвета, а скорее неформальная элегантность и культ тела. Сегодня модно не просиживать целый день в питейном заведении с рюмкой и сигарой, как это делали вальяжные герои 70-х, а совершать пробежку вдоль океана до работы, ходить на пляж во время сиесты, а после заката вставать на ролики или садиться на велосипед. Или хотя бы совершать пеший променад по авенида Атлантика.

А пока я иду по направлению к ней, не сворачивая со своей рю Дювивье и держа курс на шум океана. Еще чуть-чуть, и моя нога ступит на святая святых этого места — прославленный песок пляжа Копакабана, на который хоть раз в жизни ложилась каждая мировая знаменитость! По-моему, это знаково. Особенно для меня, мечтающей о признании своего творчества широкой публикой. А пока с любопытством разглядываю всех встреченных мною на пути к этому великому песку.

Первое, что мне приходит в голову: Остап заблуждался! Никаких белых штанов я нигде не наблюдаю. Нарядов длиннее мини-юбок и мини-шорт ни на ком нет. По тротуарам снуют самые разные люди — белые, черные, цвета капучино. Из-за отсутствия полноценной одежды их социальный статус определить затруднительно. Вот дородная немолодая матрона в откровенном купальнике неторопливо выбирает овощи на уличном зеленном рынке, а вот солидный мужчина с сигарой заходит в нотариальную контору — на нем нет ничего, кроме плавок! Я не сказала бы, что у этих тети с дядей фигуры фотомоделей. Тем не менее их «обнаженка» отторжения не вызывает — тела ухожены, никаких отвисших дряблых мест или дефектов кожи, вид которых портил бы настроение другим прохожим и образ уличной толпы в целом.

Общая черта, объединяющая разношерстную толпу Копакабаны, — открытые улыбки и веселые интонации языка, на котором я пока не понимаю ни слова. Многие прохожие несут в маленьких сумочках или тащат за собой на поводке миниатюрных декоративных собачек. Чаще других попадаются «собачки как мышки» — совсем крохотные. Если не ошибаюсь, порода называется шитцу. Не иначе как на них тут мода.

На будках местных телефонов-автоматов — полукруглых колпаках веселеньких расцветок — яркими желтыми буквами написано задорное «Oi!». Вспоминаю, что именно так меня приветствовал таксист и запоминаю: «ой!» в бразильской версии португальского значит «привет».

Вокруг работают многочисленные магазинчики и лавки, на раскладных стульчиках перед ними сидят их владельцы и оживленно болтают. Вареная кукуруза, блинчики из маисовой муки, горячие пирожки и еще какая-то пока неведомая мне снедь готовится тут же на окутанных чадом уличных мангалах. В воздухе витают пряные, терпкие и возбуждающие ароматы, а с лотков ведется бойкая розничная торговля, сопровождаемая призывными гортанными криками торговцев. Кто-то в Москве стращал меня жуткой грязью на улицах Рио. Странно, но особой грязи и вони я тут не наблюдаю — и это при изнуряющей жаре и активной уличной торговле. Наоборот, повсюду стоят чистенькие желтые и зеленые мусорные контейнеры с какими-то надписями на португальском, урны через шаг, а перед каждым магазинчиком непременно суетится приказчик. И как только кто-то бросает перед заведением окурок или просто там становится слишком пыльно, служащий начинает орудовать метлой или шлангом.

На обочинах тротуаров, укрывшись от палящего солнца в нишах между домами, спят бездомные. Но даже они — то ли от яркого солнца и подступающей сини океана, то ли от общего бодрящего духа города — не вызывают ощущения упадничества. Мое первое впечатление: даже бомжи в Рио какие-то праздничные, будто бутафорские! А зубы у них подозрительно белые, словно они исправно наблюдаются у хорошего дантиста. Больше всего меня поражает одна бездомная тетя. Ее «дом» — узкая расщелина между зданиями — убран не только со вкусом, но даже с некоторым оттенком кокетства. На стенах аккуратно расклеены постеры с изображением бразильской топ-модели Жизель Бюндхен, на полу расстелен кусок чистого ковролина, на нем красуется подобие туалетного столика — обломок табуретки и небольшое зеркальце. Рядом стоят подозрительно чистые вьетнамки, а сама хозяйка апартамента спокойно спит на хорошо простиранном пледе. Вот это да! Кариока без определенного места жительства почти гламурна!

Чувствую я себя очень бодро, несмотря на то что спала всего несколько часов. Только раненая левая рука ноет под плотной повязкой, которая к тому же промокла насквозь от здешней влажной жары. Ужасно хочется размотать этот ненавистный бинт! Но доктор велел перевязывать рану каждый вечер еще два дня. Еще я жалею, что напялила узкие джинсовые шортики со стразами. В летней Москве мне казалось, что микроскопичнее этих шортиков разве только трусики-стринги. Забавно, но в жарком липком воздухе Рио даже они кажутся слишком плотными, чересчур тяжелыми. Принимаю решение перейти на свободные легкие одеяния из натуральной ткани, благо они вовсю продаются вокруг — и в магазинчиках, и на уличных развалах. Невесомые тончайшие сарафанчики с юбками-колокольчиками и свободные хлопковые шорты светлых цветов — как раз то, что надо для Рио! А этого добра вокруг, как я посмотрю, навалом! Хоть я и взяла с собой самые легкие из своих летних нарядов, но все равно ошиблась! Пожалуй, при такой высокой влажности в моих облегающих летних платьях и узких юбках с шортами мне будет не просто неудобно, но я даже рискую приобрести натертости и раздражение на теле. Вон моя обтягивающая сексапильная майка уже вся мокрая, словно я час мокла под дождем, хотя всего лишь десять минут иду по улице. Странно, но в остальном влажная тропическая жара (градусник на стене здания напротив показывает +38 °C) не доставляет мне никаких неудобств. Даже наоборот — как-то бодрит! Но, возможно, все дело в бразильском кофе. Мои тщательно выпрямленные черные волосы уже закрутились в немыслимые локоны, а прямая челка, падающая на самые глаза, превратилась в игривую загогулину. Едва выйдя из-под гостиничного кондиционера, я стала похожа на мулатку — по крайней мере, прической. Кожа у меня довольно смуглая и загорает стремительно, поэтому я имею все шансы стать неотличимой от прочих кариок уже завтра.

Тут приходит эсэмэска от Антона. Надо же, в Москве сейчас вечер пятницы, самое время тусовок, а Антошка вспомнил обо мне! Может, зря я не обращаю на мальчика внимания? Ведь только ленивый на работе не намекнул, что он ко мне неровно дышит. Но я все время думаю только о Льве.

«Как Рио?» — вопрошает Антон, сопровождая свой вопрос смайликом. Антонов смайлик кажется мне ехидным, а краткость наводит на мысль об экономии на роуминге. Нарочно отвечаю пространно: «Похоже, твой хваленый кокаин развеян тут прямо в воздухе, а еще его добавляют в кофе. Вставляет неимоверно!»

А вот и авенида Атлантика! Она тянется вдоль пляжа и совмещает в себе как оживленную автомагистраль, так и удобную пешеходную зону. Между тротуаром и проезжей частью отгорожены специальные дорожки для велосипедистов, бегунов и роллеров.

Пересекаю оживленную авениду на светофоре и сразу оказываюсь на знаменитом пляже. Подставляю лицо знойному ветру. Пронзительная синь Атлантики, белоснежный песок, пальмы, солнце в зените — передо мной разворачивается картинка, похожая на рекламный билборд турфирмы.

Пляж полон, хотя сейчас разгар рабочего дня. Новоиспеченных туристов можно отличить по бледной коже или легкому загару, но и местных тут, судя по всему, немало. Толпа смотрится графично: причем в своем большинстве и белые, и черные тела выглядят подтянутыми. Наблюдаю за группой подростков — статные парни, в основном темнокожие или мулаты, азартно гоняют по песку мяч. Вот где подпитывается знаменитейший, наряду с кофе, бразильский экспорт — футбол! Я слышала, что многие бразильские звезды мяча и бутса начинали с мальчишеских игр на пляже. А вот две белые леди, видимо сотрудницы какого-то офиса. Несмотря на жару, они в темных деловых костюмах с узкими прямыми юбками и в туфлях на шпильках. На моих изумленных глазах они расстилают полотенце на песке, скидывают прямо на него свой официальный прикид и остаются в весьма символических купальных костюмах. Затем, перебрасываясь громкими португальскими восклицаниями, радостно бросаются в воду, смеясь как дети. Ах да, сейчас же два часа дня — время сиесты! А я уже наслышана от сеньора Луиса, что для местных яппи отправиться на пляж в обеденный перерыв — такая же норма, как для наших выйти в соседнее кафе.

Одевшись, офисные леди выпивают у тележки на колесах по стакану свежевыжатого сока манго и уходят, покачивая бедрами, на высоких каблуках. Вот такой бизнес-ланч по-кариокски!

— Agua, agua gelado! — протяжно завывают идущие вдоль береговой линии торговцы с большими ящиками-холодильниками, прикрепленными к ним, как ранцы, только не за плечами, а спереди. Вспомнив университетский курс латинского языка, я предполагаю, что это разносчики холодной воды. Так оно и есть: вот один из них по просьбе отдыхающего в большой панаме (такую может напялить только американец!) распахивает свой ящик-ранец. Из-под крышки вырываются снопы ледяного пара, немедленно тающие в раскаленном воздухе, — и торговец извлекает бутылку покрытой инеем минералки. Помимо водоносцев по пляжу бродят продавцы пляжных нарядов, неся над собой на большом шесте кронштейн, унизанный вешалками с разнообразными сарафанчиками, тонкими рубашками, парео всех мастей и огромными платками с рисунком. Мой наметанный глаз сразу ухватывает некое украшенное кистями изделие с живописным видом Рио во все большое полотно. Эта штука может служить хоть платьем, если ею обернуться на манер сари, хоть пляжной подстилкой, хоть картиной на стену. Обязательно куплю себе такую на память!

Пляж подтверждает мой первоначальный вывод: нельзя сказать, что в Рио все — вот прямо все-превсе! — обладают идеальными формами. Но тем не менее культ тела здесь налицо! Даже если фигура небезупречна, то тело тщательно ухожено — хорошая кожа, ровный загар, аккуратный педикюр. Причем, как я замечаю, не только у женщин, но и у мужчин.

Как мне поведал все тот же Луис Эдуардо, здоровый, сияющий вид — фирменная вежливость Рио.

— Быть в отличной форме — главный модный тренд нашего города! — вещал он мне за очередным бокалом вина в полете. — Нас так воспитывают сызмальства: раз окружающие вынуждены лицезреть тебя, так прояви к ним уважение и не выгляди отвратительным. Хочешь на пляж — приведи себя в порядок и не порть своими бледными и дряблыми телесами общий здоровый и сексапильный вид города.

По словам Луиса Эдуардо, еще несколько лет назад в некоторые зоны главных пляжей Рио — Копакабаны и Ипанемы — просто не допускали людей с плохой фигурой. Сегодня такой дискриминации нет, но привычка содержать себя в порядке по-прежнему в почете.

— Если сеньорита в filo dental, значит, с фигурой у нее все ОК! — заявил сеньор Луис.

На мой вопрос, что это такое, новый знакомый терпеливо объяснил: считается, что у женщины хорошая фигура, если она может позволить себе купальник, условно называемый filo dental — «зубная нить» в переводе с португальского. Этот наряд для купания состоит лишь из тонких, почти как зубная нить, тесемочек и трех крохотных треугольников ткани — два на бюст, один — в зону бикини. Интересно, что filo dental вовсе не требует пропорций 90–60–90, просто не должно быть неподтянутых, дряблых и отвисших частей тела. А это ежедневный труд — пробежки, спортзал и здоровый образ жизни. Именно поэтому на авенида Атлантика до самого вечера не переводятся бегуны, роллеры и велосипедисты обоих полов.

Эх, зря я, что ли, регулярно хожу в фитнес-клуб? Завтра же куплю себе этот филодентал! Надо только выяснить, где он продается!

А пока я с наслаждением кидаюсь в воду в том купальнике, который у меня есть. Он, конечно, не только из тесемок, но тоже ничего — белое с золотом бикини. Шорты и майку бросаю прямо на песок — едва ли их сопрут, а в карманах у меня только мелочь. Полотенца тут явно не требуется. На горячем океанском ветру тело высыхает мгновенно. Вода приятная, освежающая, хотя и довольно теплая. Но волны слишком сильные — что, впрочем, естественно. Это же открытый океан! У берега волна практически сбивает с ног, а во вскипающей пене вовсю резвятся маленькие черные и белые дети. Чтобы хоть немного поплавать, приходится зайти подальше и прыгать, ловя набегающую волну. Подкараулив очередной вал, я бросаюсь на него пластом и какое-то время плыву верхом на волне, отдавшись на волю стихии.

Вдоль пляжа выстроились уличные кафешки на любой вкус. Все они состоят из небольшой палатки и столиков под зонтиками вокруг. Чего тут только нет! И арабская шаурма, и итальянская пицца, и испанская паэлья. Пляжные харчевни поражают обилием и разнообразием, а объединяет их только одно — непременный развал крупных зеленых кокосов перед ними. Я вижу, как палаточники одним движением большого ножа (наверное, это и есть мачете!) срубают с кокоса верхушку, вставляют туда соломинку и протягивают покупателю — вместе с отрубленной «крышечкой». Интересно, зачем? Из некоторых плодов продавцы сливают часть жидкости и льют туда что-то из большой бутыли с яркой этикеткой. Подхожу поближе. «Сосо, cachaca, caipirinha!» — зазывает намалеванный от руки плакат. Все понятно: в больших бутылках кашаса — местная тростниковая водка. О коварстве кашасы я слышала еще у себя в редакции: по сути, это самогон на основе сахарного тростника, по крепости достигающий 54 градусов. А недавно губернатор одного из бразильских штатов предложил включить кашасу в минимальную потребительскую корзину. Так что из больших бутылок в кокос наливают не роскошь, а предмет первой необходимости. А кайпиринью я даже пробовала в каком-то московском баре — это коктейль из той же кашасы со льдом, сахаром и соком лайма. Вечерком обязательно отведаю местной кайпириньи — наверняка в Москве была ненастоящая! А пока начну с кокосового молока из трубочки. Здесь его называют просто «коко», так как в ход идет не только сок из плода, но и мякоть. Я наблюдаю, как маленькая чернокожая девчушка, опустошив кокос, снова подходит к дяде с мачете. Он разрубает плод пополам и возвращает девочке. Зато теперь понятно, зачем покупателям вручают крышечку! С помощью ее заостренных граней легко выковыривать мякоть кокоса, а затем съедать ее, как из ложки. Говорю продавцу «Сосо рог favor!» и протягиваю 4 реала. Высоченный мулат, похожий на Мохаммеда Али, широко улыбается — и я становлюсь обладательницей увенчанного трубочкой плода и крышечки. Затем в точности повторяю все маневры черной девчушки. Мякоть кокоса оказывается не сладкой, но при этом потрясающе вкусной! Внятно описать этот вкус я не могу. Возможно, это как раз то, что японцы называют «пятым вкусом» — то есть не сладкое, не соленое, не горькое и не кислое, а… Какое не знаю, но для меня это навсегда останется вкусом Рио.

Теперь надо отыскать аутентичную кафешку — палатку с истинно бразильской уличной едой. А то я до сих пор не понимаю, что такое бразильский фастфуд. И что-то подсказывает мне, что это не гамбургеры, не хот-доги и даже не маисовые блины.

А вот, видимо, и она — огромный выбор диковинных фруктов, некоторые из них я вижу впервые. Тут же из них отжимают соки и смешивают самые невообразимые коктейли. Из написанного мелом на доске меню я понимаю только, что такое naranja (так пишут на продаваемом у нас апельсиновом соке), guarana (гуарана входит в состав наших энергетических напитков), а также banana и avocado, которые и в Бразилии — бананы и авокадо. Тут же благоухает разнообразная свежая выпечка, из которой я идентифицирую только пирожки с bachalau — это морская рыба бакаляу, ее очень любят в Португалии, о чем мне известно от моего португальского коллеги Жозе Паоло.

Я наблюдаю, как стайка симпатичных молодых мулаток, чирикая между собой, словно тропические птички, и продавщице говорят что-то птичье, вроде «Асай! Асай!». И добродушная негритянка, похожая на матушку Жануарию из сериала про рабыню Изауру, смешивает что-то в блендере, добавляет льда и протягивает девушкам в стаканчиках с ложечками. Подружки усаживаются за столик и, буквально облизываясь, поглощают лакомство, не прерывая оживленной беседы. «Может, это мороженое? — думаю я. — Но почему оно тогда красное?» Нахожу на доске с меню слово acai и размышляю, у кого бы выяснить, что это за чудо. Я успела убедиться, что кариоки почти не понимают по-английски. А я еще не нахваталась основных местных слов, чтобы объясниться хотя бы на простейшем уровне — что это такое и с чем его едят? Тут я замечаю седовласую белокожую немолодую леди, которая сидит за столиком, смачно затягиваясь тонкой сигаретой с длинным мундштуком и с наслаждением выпуская колечки дыма. Судя по виду, это американка. В Штатах в общественном месте, даже если оно на улице, особо не закуришь, не рискуя нарваться на чье-нибудь осуждение, связанное со всеобщей борьбой за здоровый образ жизни. А в Рио, как я уже успела заметить, на пляже и в прочих людных местах больше всех и с особым удовольствием курят именно американцы. Наверное, компенсируют отсутствие свободы потребления никотина на собственной родине. Сами же кариоки, хотя тоже в своем большинстве курят, но делают это элегантно — не второпях и на ходу, а спокойно и без суеты, вальяжно развалившись для релаксации с сигареткой там, где им хочется. Вообще американцев трудно не распознать в любой точке земного шара — по характерному прононсу, громкому голосу и тщательно отбеленным либо покрытым винирами зубам.

— Простите, леди, вы говорите по-английски? — вежливо обращаюсь я к сухопарой курильщице.

Дама вынимает изо рта мундштук и заметно оживляется:

— О да, конечно! Могу я вам помочь?

Судя по акценту и открытой улыбке во все тридцать два безупречных зуба, я не ошиблась — это американка.

— Не знаете ли вы, что такое «асаи»? — в ответ я тоже моделирую улыбку голливудской ширины.

— Конечно, я знаю, это уникальные свежие фрукты Амазонии со льдом, — любезно поясняет американка.

— Gostoso! Gostoso! — видимо уловив смысл нашей беседы, подхватывает толстая веселая жануария в белом переднике и призывно машет мне блендером.

— Gostoso значит «вкусно», — продолжает расплываться в улыбке американка.

В итоге мне тоже вручают стаканчик с ложечкой, взяв с меня три реала с какой-то мелочью.

Асаи оказывается кисло-сладким, терпким и освежающим. Вкусив его, я тоже перекуриваю за столиком кафе и понимаю: если я сейчас не вернусь в отель и не вздремну хотя бы пару часов, вечернюю Копакабану я не увижу. По крайней мере сегодня. Усталость накатила внезапно. А быть может, просто закончилось действие удивительно взбадривающего бразильского кофе.

Перед тем как уйти, я покупаю у пляжного торговца легчайший белый сарафанчик всего за десять реалов. Что ж, можно считать, что первая половина дня в Рио прошла не даром.

В отеле я засыпаю, едва голова касается подушки.

Открываю глаза, когда за окном уже темнеет. Наблюдаю с балкона отеля, как роскошное багровое солнце живописно ухает в океан. Сумерки наступают мгновенно — это юг. Южнее почти некуда — только Аргентина да Южный полюс. Сразу же вспыхивают мириады огней ночного Рио — и я, накинув новый белый сарафан, снова направляюсь на Копакабану.

К вечеру пляжно-спортивная днем авенида Атлантика превращается в променад для устроения ночного досуга. Вокруг все те же почти безупречные тела, что и утром. К бикини и плавкам, в которых город щеголял до самого заката, добавились только шорты и вьетнамки. Поскольку температура в Рио не падает ниже +28 °C даже вечером, этот мегаполис, видимо, вообще не считает нужным полностью одеваться.

А с приходом полной темноты над авенида Атлантика вспыхивает море огней и начинает витать вполне ощутимый дух секса.

Я дефилирую по Копакабане в своем белоснежном мини-платьишке, смотрю по сторонам, улыбаюсь во весь рот. А как тут не улыбаться: вокруг танцуют самбу прямо на улице, смеются, поют и пьют из кокосов кашасу. Кругом полно знойных красавчиков, настоящих мачо с красиво накачанными телами — прямо как в кино. И все одаривают друг друга комплиментами — даже случайных прохожих. За пятнадцатиминутную прогулку со мной заговаривают целых четыре красавца: один симпатичный улыбчивый итальянец, один немолодой, но респектабельный, подтянутый американец и два совсем юных бразильца. Но пока в ответ я только молча улыбаюсь. К чему знакомиться с первыми встречными? Ведь многообещающий вечер в Рио только начинается. К их чести, кавалеры не настаивают: учтиво откланиваются и уходят своей дорогой. У них тоже выбор велик: роскошными женщинами вечерняя Копакабана просто кишит! Походив туда-сюда, поглядев на людей и себя показав, приземляюсь за столик уже знакомого мне уличного кафе и заказываю кокос. Я уже знаю, как с ним обращаться. Потягивать его сок из трубочки можно очень эротично — и именно так все тут и делают. Через минуту возле меня нарисовывается дородная негритянка в шортах — черная как ночь и страшная, как вся моя жизнь. Возбужденно вещает мне что-то по-португальски. Языка я не знаю, но по ее тону чувствую: у нее ко мне какие-то претензии.

— Speak English, please! — говорю. — Não entendo![4] Руссо туристо!

Черная дама смотрит недоверчиво и еще какое-то время злобно трещит о своем. Но потом до нее, видимо, все же доходит, что мой фейс и вправду не отражает никакого понимания ее проблем. Она бурчит что-то примирительное, усаживается за мой столик и призывно машет рукой. Тут же на соседнем стуле возникает прекрасная нимфа — рельефная светлокожая бразильянка с мелодичным голосом и томным взглядом. Заговаривает на прекрасном английском:

— Привет, я Клаудиа. Ты Долорес прости, — она кивает на негритянку, — она мой manager. Долли просто решила, что ты тут работаешь. А это ее место. Сюда только ее девочки выходят.

— А что ж, туристке сюда и прийти нельзя? Сразу не так поймут? — недоумеваю я, догадываясь, что речь идет об оказании интим-услуг.

— Ну, туристка туристке рознь, — тонко улыбается Клаудиа. — Ты… как бы это сказать… in proper condition — в правильной форме. То есть могла бы легко подзаработать на Копакабане, если бы захотела.

Я, конечно, польщена. Но даже не смею верить своему счастью:

— Ты шутишь, Клаудиа! Мне сто лет в обед — через пару недель стукнет тридцатник!

— Это неважно, — отвечает моя новая знакомая. — Мне тоже не двадцать, только никому не говори, о’кей? Скажи лучше, разве мужчины не пытаются познакомиться с тобой?

— Пытаются, — соглашаюсь я, — а толку?

— Толк в том, что ты можешь выбирать. В Рио никто ничего не делает через силу. Если ты устала или не в духе, можешь вообще в этот вечер ни с кем не пойти. А можешь пойти только с тем, кто тебе действительно понравится. Удовольствие получишь и еще деньги. Долорес возьмет всего десять процентов, она не жадная. Так что вся работа — сидеть здесь вечерком, пить кокос и ждать приятных знакомств.

Через пару кокосов с кашасой я уже знаю все о Клаудии — а заодно о ситуации в сфере интим-услуг в Бразилии. Моя новая знакомая радуется случаю поболтать по-английски: большую часть года она проводит в Амстердаме, где общается на этом языке.

— В Амстердаме я работаю в windows — стою в витрине специального заведения, — рассказывает Клаудиа. — Ну не просто стою, конечно, а танцую, завлекаю… Одновременно в один вечер в витрины выходят пять-шесть девушек — мулатки, славянки, японки. Прохожие видят нас с улицы. Если какая-то из девушек приглянулась, заходят, знакомятся. Меня выбирают чаще других, хотя у меня самая высокая такса. Бразильянки сейчас в Европе в большой моде. Я прошу пятьсот евро за свидание — это два часа моего времени. Если договоримся, наверху есть номера.

— А здесь что ты делаешь? — любопытствую я.

— Здесь я отдыхаю, — улыбается Клаудиа. — Сейчас в Амстере «низкий» сезон, а здесь хорошо. У меня апартаменты тут, на Копакабане. Так, иногда подрабатываю, для развлечения и чтобы квалификацию не терять. Если мужик мне нравится, веду его к себе.

— Тоже по пятьсот евро? — изумляюсь я, невольно пересчитывая в уме свою зарплату.

— Нет, в Рио таких цен нет. Здесь у нас все дешевле, чем в Старом Свете. И лучше! — смеется Клаудиа. — Здесь девчонки больше пятисот реалов за два часа не берут. Ну и я им картину не порчу, держусь общего прайса.

Я узнаю, что арендовать апартаменты на Копакабане с видом на океан стоит порядка 1000 реалов (около 500 долларов) в месяц за «студио» — еврокомнату, совмещенную с кухней. Цена может слегка варьироваться в зависимости от меблировки. Купить же подобное «студио» или даже «кондо» (квартиру с двумя спальнями) можно примерно за 40–70 тысяч долларов.

— Вот и считай, — импульсивно стучит по кокосу Клаудиа. — В Европе, конечно, выгоднее работать. А в Бразилии выгоднее жить. И приятнее! У меня мечта — купить собственный дом в Натале, это севернее Рио, чудесный уютный городок на океане. Вот накоплю на фазенду и уйду из бизнеса. Мне уже немного копить осталось: бывший муж-голландец мне пятьдесят тысяч евро отступных прислал при разводе. Для Бразилии это баснословная сумма.

— А как ты вообще попала в этот бизнес? — задаю я извечный риторический вопрос обывателя проститутке. И получаю на него по-бразильски непосредственный и, судя по всему, правдивый ответ:

— Вот как ты думаешь, сколько мне лет? — Клаудиа приближает ко мне свое гладкое лицо, лишенное даже намека на морщинки. Но при этом в ее глазах — недюжинный жизненный опыт, его не спрячешь.

— Ну, лет двадцать пять — двадцать семь, — беру я по максимуму. Выглядит Клаудиа молодо, ничего не скажешь.

— Мне тридцать пять, — улыбается довольная Клаудиа. — Просто я слежу за собой — массаж, косметолог, то-се… Но жизнь меня успела поболтать. В двадцать лет я приехала в Рио с севера страны — так делает большинство юных симпатичных девчонок. Это в Рио и Сан-Паулу хорошо, а страна-то большая. В провинциях нищета, джунгли, полуголодные деревни, цивилизации никакой. Влюбилась в парня из Рио, жила с ним три месяца. Потом у меня был saudade, и, чтобы избавиться от тоски, я вышла на Копакабану. Мне попалась хорошая менеджер. Моя первая такса была пятьсот реалов за два часа. Так что с годами я не подешевела! — не без гордости заключает Клаудиа. — В Европу меня увез один клиент-голландец. Даже женился на мне, мы прожили вместе почти три года. Потом разошлись. И я опять пошла лечиться от душевной боли на улицу — только на сей раз на Де-Валлен в Амстере.

Я припоминаю, что Де-Валлен — это самый большой и самый известный район «красных фонарей» в Амстердаме, одна из главных достопримечательностей города.

Все время нашей беседы чернокожая Долорес молча курит, время от времени исподлобья оценивая обстановку вокруг нашего столика.

— А зачем нужен менеджер? — интересуюсь я.

— Менеджер курирует около десяти девчонок. Договаривается с другими менеджерами о «зоне влияния». страхует, когда клиент подозрительный. Также у нее хорошие связи там. — Клаудиа показывает куда-то вверх в сторону гор.

От сеньора Луиса мне известно, что в трущобах на холмах базируется местная наркомафия. Причем некоторые фавелы выглядят весьма фешенебельно: нередко за убогими заборами скрываются настоящие роскошные виллы. А мафия в Рио имеет почти неограниченное влияние на все сферы бизнеса. Там, должно быть, и расфасовывают кокаин, от которого так усердно предостерегал меня коллега Антон.

— А что такое saudade? — не сдаюсь я. Мне хочется понять, почему эта приятная во всех отношениях и отнюдь не глупая девушка вовсе не стесняется своей профессии.

— A saudade обязательно найдется у каждой красивой женщины, — смеется Клаудиа.

Я узнаю, что saudade («содад») — это непереводимое испано-португальское понятие. Если прислушаться, это слово часто звучит в романтических латинских песнях. Saudade обозначает нечто вроде «сладкой тоски», «воспоминаний о минувшей боли», «наслаждения страданием» или «тебя нет, но я счастлива оттого, что ты был». Бразильянки умеют получать ни с чем не сравнимое удовольствие от посыпания былых ран солью. Прекрасно, если возлюбленный вас бросил, женился на другой или вообще умер. Ведь когда любимого волею судьбы нет рядом, любовь женщины к нему становится платонической и оттого еще более возвышенной. Иными словами, об этом Габриэль Гарсиа Маркес говорил: «Не плачь потому, что это кончилось, а улыбнись потому, что это было!» А Анна Ахматова: «Чтоб вечно жили дивные печали, ты превращен в мое воспоминанье…»

Под жарким солнцем Рио в ритмах самбы saudade и правда выглядит привлекательным. Но, боюсь, в холодных российских широтах даже самый небольшой saudade вызывает устойчивую депрессию. А жаль — красивое это переживание!

Для бразильянки же иметь в истории своей личной жизни один, но роковой saudade считается хорошим томом. Saudade обсуждают с подружками, о нем «светло грустят» и воспевают в песнях. Некоторые бразильянки полагают, что saudade даже лучше, чем настоящий актуальный роман. Ведь «мужчина-воспоминание» не способен испортить вам настроение, прийти домой пьяным или зажать деньги на обновку. Он светел, прекрасен, бесплотен и фееричен — как сама любовь. К тому же большой и светлый saudade в жизни женщины дает ей практически неограниченные моральные права: может побудить пострадавшую от него даму менять мужчин как перчатки, и ее поймут. Может заставить выйти замуж или, наоборот, развестись. Может даже толкнуть на панель. Чувства — дело такое…

Вскоре к нам подсаживается симпатичный рослый канадец средних лет, завязывается светская беседа ни о чем. Мужчина явно кладет глаз на Клаудиу, а она на него. Я начинаю прощаться. Клаудиа тоже встает и говорит канадцу:

— У меня дома две красотки шитцу, мне надо их выгулять. Я живу здесь рядом.

Канадец вызывается помочь погулять с собачками. Я тоже увязываюсь с ними, благо есть предлог: в Рио есть все — кроме общественных туалетов. Во всяком случае, к уличным кафе они не прилагаются. Еще мне очень хочется побывать в жилище настоящей бразильянки.

Апартаменты Клаудии оказываются прямо на углу авенида Атлантика и рю Дювивье, в кондоминиуме, вплотную примыкающем к богатому «Hotel Rio International». Судя по дислокации, это очень недешевое жилье. Тем более что квартира с лоджией выходит окнами прямо на пляж.

Перед входом в дом нас встречает швейцар в ливрее с позументами. Он церемонно приветствует нас наклоном головы и распахивает двери.

— Кстати, он, по-моему, эмигрант из России, — говорит мне Клаудиа. — Я часто слышу, как он разговаривает по телефону на каком-то языке, похожем на ваш.

Решив проверить это опытным путем, я обращаюсь к молчаливому привратнику по-русски:

— Добрый вечер!

Швейцар расплывается в улыбке и вмиг оказывается очень говорливым:

— О! Добрый вечер! Вы из России? Рад, рад! А я бы и не подумал — волосы черные, кожа смуглая. Вы на кариоку скорее похожи. И с нашей Клаудией идете! Вы к ней в гости приехали? В Амстердаме познакомились, да? Наша Клавка там по полгода живет…

Тут, уловив в незнакомой речи звуки, похожие на ее имя, Клаудия настораживается и делает строгое лицо.

— Хосе, вызовите, пожалуйста, лифт. И принесите мои счета, — строго говорит она ему по-английски.

Хосе начинает суетиться, приговаривая на смеси русского с английским:

— О, да, да, сеньорита, сейчас я все сделаю. Уно секунда! — И затем, обращаясь ко мне: — Я вообще-то Костя, но здесь меня зовут Хосе. Я из Киева. Захотите поболтать на родном языке, заходите! Вон мое служебное помещение. — Швейцар указывает на небольшую каптерку за стеклом. — Я вам отличный кофе сварю и расспрошу, как там, за океаном. Я уже шесть лет тут безвылазно сижу. Русских мало, нашего брата хохла еще меньше. А потрепаться с земляками иногда страсть как хочется!

Обещаю Косте-Хосе заглянуть к нему на обратном пути.

Мы с Клаудией и канадцем (кажется, он представился как-то нехитро — типа Боб) погружаемся в золоченый лифт, украшенный лепниной и зеркалами с пола до потолка, и поднимаемся на восемнадцатый этаж.

Студио Клаудии оказывается очень симпатичным: панорамный вид на океан, много пространства, стильные безделушки, огромная кровать «роял-сайз». И два словно игрушечных песика с бантиками, преданно глядящих на свою хозяйку.

— Это единственные существа, которые по-настоящему меня любят, — говорит о своих питомцах Клаудиа.

Я посещаю шикарную ванную комнату с джакузи и откланиваюсь. На прощание мы с Клаудией целуемся способом dos kiss, как в бразильском сериале — дважды касаемся друг друга щеками, так здесь принято. Новая подружка вручает мне свою визитку:

— Если надумаешь приехать в Рио для подработки, имей в виду: с сентября по май я в Европе. Могу сдать тебе свое студио по дружеской цене — за восемьсот реалов в месяц. В феврале, когда карнавал, здесь самый сезон. За месяц заработаешь больше, чем у себя там за год. Сразу можешь не отвечать. Подумай и позвони.

Что ж, я подумаю…

Спускаюсь на первый этаж и заглядываю в каптерку к швейцару Косте, ныне Хосе. Он радостно улыбается и тут же начинает суетиться с кофемашиной. Его каптерка оборудована, как маленькая квартира: тут есть небольшая встроенная кухня со всей техникой, мягкая мебель, телевизор и даже компактная стиральная машина.

— Ты садись, садись! — машет мне рукой Костя на кухонный диванчик. — Ничего, что я на «ты»? Ты же вроде молодая еще. А мне вот скоро сорок пять стукнет. Как звать тебя?

— Яна, — откликаюсь я. — А мне скоро тридцать. Уютно тут у вас…

— Да, не жалуемся, — соглашается швейцар, продолжая хлопотать с кофе. — Хозяйство небольшое, но все есть. А главное — можно жить в служебном помещении, аренду за жилье не платить. Да и работа непыльная — двери открыть-закрыть, счета жильцов получать и следить за порядком в доме. Ну, если там бытовые какие неисправности или шумит кто. У меня вот — экстренная связь с местным полицейским участком! — Костя горделиво указывает мне на некое подобие тревожной кнопки, встроенной в стену, прямо под камерой наружного слежения, которая непрерывно транслирует все, что происходит на улице в радиусе дома.

— А вы здесь что, все шесть лет работаете? — любопытствую я.

— Да какое там! Это я недавно по знакомству пристроился, — отвечает швейцар. — А до этого где меня только не носило! И приказчиком в «Rio Sul», это торговый центр. И уборщиком в подземке, здесь же метро есть, знаешь? Но все равно почти вся зарплата на аренду жилья уходила. Потом без работы болтался…

Я интересуюсь, как киевлянина Костю вообще занесло в Бразилию.

— Да мечта у нас с приятелем была — почти как у Остапа Бендера. Мы приехали сюда с небольшим капиталом, который там у себя на всякой мелкой коммерции сколотили. У нас бизнес-план был, хотели в Рио аптеку открыть для туристов. Ну, типа народной амазонской медицины — притирки всякие уникальные, редкие мази, чудо-пилюли. Ну, по типу как наши ребята в Таиланде на их же тайских таблетках бабки делают.

— А где ж вы их брать-то собирались? — удивляюсь я.

— Да были всякие наработки, даже контакты успели наладить в деревнях на Амазонке, где полно всяких местных колдунов. Они там у себя такие снадобья варят — от чего хочешь помогает! А меняют всего лишь на продукты или на сущие копейки. Они же там все за гранью нищеты живут! Но, жаль, не заладилось… Дружбан мой на кокс подсел, деньги стал на наркоту тратить. Ну, я сначала тоже, конечно, понюхал. Здесь без этого как? Чуть ли не официально продают. Но я потом как-то соскочил, а вот Пашку спасти не смог. Он сейчас где-то в фавелах бродяжничает, если, конечно, жив. Я его уже больше двух лет не видел и не слышал. А потом, как деньги все вышли, я какое-то время в настоящей бразильской деревне жил, на севере страны. На самой границе с Колумбией, в доме у одного амазонского знахаря. Я этому старику Пинейру до сих пор очень благодарен, он меня многому научил — и простой житейской мудрости, и даже рецептам всяких интересных штук. Я ему помогал их готовить и продавать — в обмен на кров и нехитрый стол. От него я совсем другим человеком через полгода ушел! Теперь из одной фасоли с одними только приправами могу сто разных блюд приготовить, и все они будут — пальчики оближешь! И лечить умею от многого, и боль заговаривать… А что у тебя с рукой, кстати?

Рассказываю новому знакомому свой чистопрудненский триллер во всех подробностях. Костя-Хосе аккуратно берет мою руку и задумчиво произносит:

— Резаная, говоришь, рана… Ноет?

— Ноет, — признаюсь я.

— А можно я размотаю бинт и кое-чем обработаю рану?

— Можно, — соглашаюсь я, впрочем не очень уверенно. — Все равно мне нужно перед сном делать перевязку.

А сама думаю: кто его знает, чем он мне сейчас руку намажет? А вдруг обещанным Антоном кокаином?

Тем временем швейцар достает из кухонного шкафчика пузатую бутыль из толстого стекла зеленого цвета. Горлышко широкое, этикетки нет. Костя энергично трясет бутыль:

— Ноу-хау старика Пинейру, из амазонских трав и смолы одного чудесного дерева. Дезинфицирует и мигом затягивает любые раны! Он даже змеиные укусы этой штуковиной лечил. А у деревенских, у кого, случалось, крокодил отхватывал руку или ногу, культяпки разом рубцевались.

Упоминание крокодила и культяпки повергает меня в ступор:

— Ой, а хуже-то мне не будет? С непривычки-то?

А то одно дело амазонский абориген, а другое дело я! Вдруг у меня аллергический шок будет на эту траву?

— Завтра придешь мне спасибо говорить, белая леди! — загадочно улыбается Хосе. — В Амазонии места хотя и дикие, но именно поэтому они умеют народными средствами лечить любые напасти. Иногда даже смерть отводят! — Костя делает загадочное лицо. — А у тебя после этой мази и боль пройдет, и шрамик останется ма-а-а-ленький!

В полном молчании швейцар сосредоточенно снимает мой бинт и заливает рану густой черной жидкостью бутыли. Вязкая слизь растекается по моему запястью, заполняя рану и распространяя острый запах каких-то пряностей. Щиплет совсем немного, зато мне очень страшно. Я отворачиваюсь и тупо таращусь в телевизор, где миловидная бразильянка рассказывает какие-то футбольные новости. Затем ее симпатичное подвижное личико исчезает с экрана, сменяясь показом отрывков матча. Наконец Костя-Хосе заявляет:

— Готово, красавица! Завтра будешь как новая!

Я смотрю на свою левую руку — она аккуратно закутана в плотную белую марлю. Странно, но снаружи марля идеально, белоснежно и стерильно чиста! Интересно, как эта похожая на пахучую тину жидкая мазь не пропиталась через тонкую повязку?

— Ну, за твое здоровье! — Костя придвигает мне чашку с ароматным кофе и высокий бокал с чем-то зеленым.

— Для простоты я называю это мохито, но это коктейль моего собственного производства! Попробуй! Такого ты в жизни не пила, клянусь! — гордо поясняет Хосе. — Это напиток по рецепту того же Пинейру! Только он знал, как правильно настаивать кашасу на порошке из маниоки, тертых каштанах пара и на кассаве. А теперь вот и меня научил…

— На чем настаивать? — только и могу спросить я. От обилия новых слов и впечатлений я слегка теряюсь.

— Да не бойся, ничего сверхъестественного! — смеется Костя. — А то вон аж побледнела вся!

— Конечно! — обороняюсь я. — А то сначала на руку смолу какую-то налили, теперь вот в рот хотите налить какую-то… Как ее?

— Кассава — растение из семейства молочайных, каштаны пара растут в дельте Амазонки, а из маниоки бразильцы делают муку. Так что не трусь — ничего такого, чего нет в бразильском учебнике по ботанике! — хохочет Хосе.

«Мохито», изготовленный швейцаром-хохлом по рецепту амазонского знахаря, оказывается весьма вкусным и пьется легко. Только после второго бокала я понимаю, что жидкость сия весьма коварна! По всему моему телу распространяется дурманящая слабость, а голос Кости-Хосе начинает звучать завораживающе и убаюкивающе.

Надо отдать должное Косте, он честно развлекал меня историями своего великого переселения в Рио, пока я хоть немного не пришла в себя, чтобы суметь самостоятельно добраться до отеля. Швейцар сразу предупредил, что за отлучку с места службы ему грозит штраф и проводить подвыпившую даму он никак не сможет.

Я смирно сидела на диванчике, стараясь собрать мысли в кучу и быстрее протрезветь — что получалось у меня, надо признать, плохо… Но журналистка, она и в Бразилии журналистка! И я незаметно включила диктофон, который прописан в моей сумочке постоянно. Так что, несмотря на внезапно накрывшее меня опьянение амазонскими травами, мне удалось ничего не упустить из рассказа Хосе.

Мне показалось, что я провела в каптерке Кости-Хосе: не более часа, но когда, проснувшись на следующий день, стала слушать диктофонную запись, с ужасом поняла, что торчала у него часа три, не меньше! Вот оно, коварство диковинной бразильской растительности и особенного течения здешнего времени! В Рио не принято, как у нас, постоянно поглядывать на часы. Здесь время течет непринужденно, никуда не торопясь, и будто не налагает на местных жителей никаких обязательств.

Расшифровывая запись, я старалась сохранить именно тот «авторский» стиль, в котором вещал словоохотливый бывший киевлянин Костя, а ныне кариока Хосе. Надо признать: в его повествовании присутствует изрядная доля образности, а слог для простого киевского дядьки весьма фигурален. Впрочем, судите сами:

А вот единственный день в году, когда Рио действительно в белых штанах, — это 31 декабря. Самое культовое место встречи Нового года в Рио — пляж Копакабана. Там заранее сооружается эстрада и по периметру пляжа устанавливаются огромные экраны, на которые будет транслироваться действо. Уже часов в пять вечера женщины-кариоки, все в белом, выходят на пляж и делают ямки в песке. Это «пляжные алтари»: их обкладывают белыми цветами, а в углубления помещают подношения богине моря Йеманже. По местным поверьям, провожая уходящий год, обязательно следует выйти на берег, поблагодарить морскую богиню за год предыдущий, а потом попросить счастья и исполнения желаний на будущий. Те, кто не роет ямки, просто несут цветы и кладут их прямо на воду. К ночи весь пляж усеян белыми гладиолусами — это самые новогодние цветы. Йеманже принято дарить то, что приятно было бы получить тебе самому. Сеньориты несут божеству всякие стильные безделушки и лакомства — украшения, духи, любимые сладости. А сеньоры преподносят дорогие сигары и брелки от роскошных авто, намекая, что не отказались бы завладеть такими в наступающем году. Статуэтки Йеманжи поливают медом и патокой, а в полночь — кайпириньей и шампанским. Здешняя морская владычица любит выпить и закусить!

А те кариоки, которых интересует не ритуал, а тусовка, стекаются на Пакокобано (так называют пляж в народе) ближе к полуночи. Черно-белая толпа, вооруженная шампанским, поет, танцует и хохочет, заражая своим весельем всех, кто оказывается поблизости. В свой первый Новый год в Рио я просто пришел поглазеть, как тут отмечают зимний праздник. А через 15 минут уже танцевал самбу (не умея!) в компании восьмидесятилетнего старика и пятилетней девочки! В половине двенадцатого народ зажигает свечи в ямках, окруженных цветами.

Без одной минуты двенадцать народ с пальбой открывает бутылки и принимается поливать друг друга шампанским или яблочной шипучкой, которая продается тут же с лотков. Одновременно на огромных экранах начинают транслировать кадры лучших голов сборной Бразилии, забитых за истекший год. Кариоки радуются и поднимают тосты за своих лучших футболистов. Новогодний концерт обычно открывает Жоржи Бен Жор — это живая легенда бразильской музыки. За минуту до полуночи звезда, под всеобщее ликование, затягивает главный хит уходящего года. Позже на сцене певца сменяют лучшие самба-бэнды и новые поп-звезды, зажженные в год, который сейчас провожают.

Ровно в полночь над океаном вспыхивает грандиозный фейерверк — и толпа кидается в разноцветную воду, отражающую огненные всполохи салюта. В руках у многих крошечные плотики или лодочки, на которых лежат подарки для Йеманжи. Если импровизированное суденышко тонет, значит, богиня снизошла до твоего подарка — хороший знак! После этого ритуального жертвоприношения адепты учиняют отвязную дискотеку на песке с зажженными свечами в руках. При этом они восторженно вопят: «Feliz Ano Novo!» — «Счастливого Нового года!» А еще обнимаются, целуют всех, кто попадется под руку, и выкрикивают разные пожелания.

Новогодняя ночь на Копакабане проходит под знаком пляжной самбы. Самба — самый популярный в Рио танец, она же отменная кардионагрузка! Поэтому, если у следящей за своей фигурой кариоки нет возможности провести час-другой в фитнес-клубе, она обязательно заглянет вечерком в самбатеку — дискоклуб, где проводятся самба-вечеринки. Этот танец задействует все мышцы тела, даже самые маленькие: чтобы бедра двигались правильно, надо делать около четырех попеременных шагов в секунду! Руки же при этом ведут свою партию. Я люблю наблюдать, как исполняют самбу местные девушки, они настолько волнующе двигают определенными частями тела, что у здорового мужика дух захватывает! Местные сеньоры тоже не отстают, мужчины танцуют не хуже. Танцы тут как национальный спорт, не хуже футбола. Кариоки обоих полов знают и умеют исполнять все свои традиционные танцы — форро, ламбаду, аше. Кстати, не исключено, что именно поэтому здесь все такие стройные! А еще мне поначалу казалась чудной их манера плясать на трезвую голову! Помнится, по молодости в Киеве мы с компанией тоже любили пуститься в пляс в каком-, нибудь кабаке. Но случалось это неизменно после энной рюмки. Здесь же одно с другим никак не связано. Кариоки могут выпить, но это вовсе не значит, что после этого их потянет подвигать попой. Наоборот, в пьяном виде отточенность движений пропадает. А если уж бразилец или бразильянка решили потанцевать, то остограммливаться им для этого совсем не обязательно.

А еще прикольно выйти на Копакабану ранним утром 1 января. Помню, после той моей первой новогодней ночи в Рио мы с моим киевским приятелем Пашкой выползли из ночной дискотеки часов в семь утра и побрели в сторону Ипанемы. В Рио такой интересный климат: даже если ты пил всю ночь, похмелья нет. А если и есть, то оно не похоже на страшный бодун с головной болью и депрессией, который случается в северных широтах, а скорее напоминает светлую грусть — где-то даже приятную. И вот вываливаемся мы с Пашкой на авенида Атлантика из темноты ночного клуба. Уж сбились со счета, сколько порций кашасы влилось в нас в ту ночь! И перед нами картина маслом! Залитый ярким солнцем пляж, идеально прибранный, — и ничто в нем не выдает ту вакханалию, которая разворачивалась тут прошлой ночью! Мы пытались найти следы ямок для подношений морской богине, но песок был ровным и невозмутимым… Мы даже задумались: уж не почудилась ли нам вся эта пляжная новогодняя тусовка?

Бразильцы вообще и кариоки в частности совершенно I особенно относятся к своему телу — и к телодвижениям.

Я имею в виду всякие прикосновения и телесное выражение дружбы, симпатии и любви. Язык тела у кариок в большом ходу и почете, а прикосновение — очень важный момент в общении людей. Например, во время беседы даже с малознакомым мужчиной бразильянка стоит очень близко, может взять собеседника за руку или тронуть за плечо. А когда нужно подчеркнуть какую-то мысль, кариока способна даже азартно хлопнуть по ягодице себя или собеседника. Но это вовсе не значит, что она распущенна, невоспитанна или клеит своего визави. Это пресловутая контактность бразильцев, которую не понимают и не принимают не то что чопорные европейцы, но даже многие соседи по латинскому миру. Но тем не менее любому мужчине приятен такой телесно-активный диалог — особенно если собеседница хороша собой. При встрече кариоки-сеньориты всегда целуются, а сеньоры хлопают друг друга по плечу. Мне это нравится: создается ощущение особого тепла и какого-то всеобщего взаимопонимания.

Но на самом деле кариоки просто не придают телесным контактам того значения, что мы. Даже поцелуям «по-взрослому», которые мы воспринимаем как эротические. Поцелуй взасос для кариоки не означает какого-то особого отношения к тому, кого целуют, и не ведет к «продолжению банкета». Если человек тебе не противен, это уже неплохой повод, чтобы поцеловать его в губы, так как считается, что подобное выражение симпатии приятно каждому. Но это отнюдь не знак, что подаривший или подарившая тебе «настоящий» поцелуй собирается с тобой потом видеться, встречаться, спать… Нередко поцелуи взасос с другими людьми кариоки исполняют в присутствии своего любовного партнера — и без всяких последствий!

Сейчас Бразилия в большой моде во всем мире — особенно у европейцев и у штатников. Американцы заявляют: «Brazil — sexy area, and Rio — its supersexy heart» («Бразилия — секси-страна, а Рио — ее суперсексуальное сердце»). А ты, наверное, знаешь, что у американцев понятие sexy подразумевает не столько именно секс, сколько привлекательность, притягательность, интерес. Вообще мужиков с разных концов света можно понять: концентрация красивых женщин в Рио действительно поражает! Возможно, причина в счастливом смешении кровей. Ведь в этническом и расовом отношении бразильцы представляют собой весьма замысловатый коктейль. Юг Бразилии преимущественно белый, европейский, а северо-восток, куда португальцы триста лет завозили рабов из Западной Африки, в основном черный. Однако в целом бразильцы — гремучая смесь европейцев, индейцев, африканцев и японцев. И все они чувствуют и называют себя исключительно бразильцами, говорят на одном языке и легко мешаются между собой.

На мой взгляд, настоящую бразильянку выдают три вещи: особая шелковая кожа с оливковым оттенком, роскошные ухоженные волосы — блестящие и непременно распущенные, и, конечно, одежда. Бразильянки умеют подчеркнуть нарядом и даже обувью каждую свою привлекательную черту. Что касается девушек-кариок, то у них настоящий культ физической формы! Их можно понять: если большую часть времени проводишь в купальнике, хочется чувствовать себя уверенной в привлекательности своего тела, а для этого на нем не должно быть ничего лишнего. Но здесь не модно быть субтильной. Самый люкс — сочетание стройности с крепостью и выносливостью. Именно поэтому большинство кариок каждый день, не ленясь, работают над своим телом: бегают по утрам и вечерам, ходят в фитнес-клубы, танцуют самбу, в конце концов.

Помнится, меня поразила одна красивая девчонка, она живет здесь на Копакабане. Сейчас я уже привык к ее ежедневным моционам. А впервые я увидел ее на пляже почти шесть лет назад. Стоял самый разгар жары, я прятался под навесом, а она, одетая в купальник, пробежала мимо меня в сторону Ипанемы. Через полчаса она прибежала назад на Копакабану… и снова повернула в сторону Ипанемы! «Вот это выносливость!» — подумал я не без зависти. Но каково же было мое удивление, когда вечером того же дня я снова встретил ту девушку! Что, ты думаешь, она делала? Она снова бежала! Но уже в спортивном костюме и по дорожке вдоль авенида Атлантика!

А еще бразильцы помешаны на красоте зубов — не меньше, чем янки! Приглядись на улице: с лица кариок не сходит «голливуд-смайл», а зубы идеальны, как отборные жемчужины. Бразильцы обоих полов очень пристально следят за зубами и чуть что — в кабинет к дантисту. Поэтому иметь в Рио стоматологическую клинику — это очень прибыльно и круто!

У бразильянок есть еще одна оригинальная черта, очень сексуальная с точки зрения большинства мужчин. Бразильянки — а кариоки особенно! — фанатичные болельщицы! Местные женщины любят футбол, хорошо в нем разбираются, знают команды и игроков. Это сродни патриотизму: как не любить спорт, в котором твоей стране нет равных? Спроси любую сеньориту-кариоку, и она подтвердит тебе, что без ума от Роналдо. Да и другие игроки национальной сборной — Ромарио, Ривалдо, Роналдиньо, Кака — это главные кумиры местных женщин, круче мужей и бойфрендов!

Кстати, с футболистом по имени Кака связано мое первое свидание с Лурдес. Так звали мою подружку-кариоку, мы встречались некоторое время, пока она не бросила меня… Ради футболиста, между прочим! А во время нашей первой встречи мы выпивали в спортбаре в Centro (центральном районе Рио), там на больших экранах транслировали какой-то матч. И тут моя новая пассия, на которую я все никак не мог налюбоваться, вдруг начинает громко кричать: «Кака! Кака!» Представь себе, каково это на мой русско-украинский слух! Когда Лурдес поняла, что я действительно не знаю, кто такой Кака, то долго удивлялась. А потом не менее долго хохотала, узнав, что слово «кака» означает в русском. Остаток вечера моя кариока просвещала меня на тему футбола, поражая богатством познаний. С тех пор я всем рассказываю, что на своем первом свидании с первой в моей жизни бразильянкой я узнал… какой гол считается самым красивым в истории футбола! Расскажу и тебе, чтобы тебе не пришлось выслушивать то же самое от какого-нибудь бойфренда-кариоки, который у тебя наверняка появится уже завтра.

Самый впечатляющий гол в мировой футбольной истории забил Пеле 2 августа 1959 года. В тот день состоялся матч между родной командой Пеле «Сантус» и бразильским клубом «Ювентус» из Сан-Паулу. Восемнадцатилетний тогда Пеле выманил вратаря и отправил мяч в ворота «Ювентуса». Удар был исполнен настолько точно и артистично, что арбитр остановил матч, чтобы лично выразить футболисту свое восхищение.

А самое сладкое слово для мужчины в устах бразильской женщины — это gostoso. Оно значит одновременно и «вкусный», и «сексуальный». Когда мы с Лурдес смотрели матчи сборной Бразилии на чемпионате мира в компании ее подружек, полное экстаза «Gostoso!» то и дело летело в адрес Роналдо, Ривалдо и других статных и ловких игроков. Так что, когда заведешь местного дружка, не забывай повторять ему, что он gostoso. Кариоки любят, когда к ним проявляют нежность, и сами с удовольствием проявляют ее. Единственный недостаток здешних мужчин (это мнение Лурдес) — они бывают слишком ревнивы. Но ведь многим женщинам даже нравится, когда их ревнуют. Для них это признак любви. В общем, друг мой Яна, желаю ничего не упустить! Раз ты уж оказалась в городе-празднике, надо как следует повеселиться!

Едва войдя в свой номер, без сил падаю на постель. В голове — настоящий круговорот из новых слов и связанных с ними образов, изрядно подстегнутый моим от природы бурным воображением, которое, в свою очередь, весьма подогрето парами коварного мохито от Хосе. Уже закрывая глаза, я бормочу своему диктофону что-то о saudade и о filo dental, пока мои глаза не начинают безбожно слипаться…

День прошел не зря, а завтра меня ждет новый чудесный день — полный невероятных открытий и свежих, непохожих ни на что впечатлений! А все, что мне нужно, это силы и желание их впитывать! Уже проваливаясь в сон, я успеваю подумать о том, что богине Йеманже принято под Новый год отдавать то, что считаешь для себя самым дорогим и самым вкусным. Что бы могла предложить божеству я? «Наверное, только Льва!» — успеваю я ответить на собственный вопрос и засыпаю как убитая.

4 декабря

Утром с удивлением обнаруживаю, что в левой руке нет привычной ноющей боли. Нет ее и в голове, хотя в Москве от такого количества выпитого накануне похмелье мне было бы гарантировано. Осторожно разматываю повязку на руке. Странно, но вчерашняя густо-черная мазь полностью впиталась, не оставив никаких следов на коже. А сама рана затянулась, превратившись в не очень симпатичный, но и не такой уж страшный шрам. Конечно, видно, что он свежий — красноватый, припухший. Но повязку, пожалуй, уже можно снять. Доктор обещал, что от морской воды шрам быстрее заживет. Мазь по рецепту амазонского целителя оказалась по-настоящему чудодейственной! Впрочем, как и его «мохито», от которого совсем не болит голова наутро.

Роюсь в сумочке, нахожу визитку и звоню своей новой подруге — копакабанской путане Клаудии. Правда, пока что не по поводу подработки в ее апартаментах… Хочу узнать, где можно купить симпатичный filo dental. В результате всего услышанного вчера я загорелась идеей приобрести этот секси-купальник.

Клаудиа отвечает сонным голосом. Как-то я не подумала: на часах-то всего девять утра! Это одинокие туристки просыпаются в это время, чтобы до десяти успеть на халявный завтрак в отеле. А девушки профессии Клаудии в это время отдыхают.

— Прости, дорогая! — извиняюсь я, заслышав сонный голос новой знакомой.

— Ничего страшного, — откликается Клаудиа, — я сейчас снова засну! Пройдись вдоль авенида Копакабана в сторону Ипанемы, там полно магазинов. Найдешь все что душа пожелает. И продавцы всегда помогут выбрать. Я с девяти вечера буду в том же кафе на пляже, где и вчера. Захочешь увидеться, подходи. Если меня нет, значит, отошла с клиентом. Но это ненадолго. Я же сейчас на отдыхе, ночь полностью не работаю.

— Спасибо, Клаудиа, целую! — воркуя с новой подружкой, я чувствую себя героиней какого-то невероятного бразильского сериала, в котором мне отведена странная и непривычная роль «своей среди ночных бабочек Рио».

Завтракаю в компании большой толпы бразильских путешественников в панамках. Судя по всему, они организованно прибыли в Рио откуда-то из другой части страны и остановились в моем отеле всей группой во главе со своим дородным громогласным гидом. Бразильские туристы ведут себя шумно и весело, громко переговариваются и хохочут, с аппетитом поглощая завтрак. Они буквально подзаряжают меня своей кипучей энергией и отличным настроением.

Набираю на шведском столе свежих фруктов — манго, папайю, ананас и еще каких-то разноцветных ярких плодов, названия которых мне ни о чем не говорят. Добавляю роскошную крупную клубнику в свежий кокосовый йогурт. Он называется casa (домашний), и его можно черпать половником прямо из большой серебряной чаши. Официант приносит мне пузатый серебряный кофейник, полный ароматного кофе. Это тот самый бразильский «Энерджайзер», от которого я вчера полдня скакала, как юная резвая коза, несмотря на недосып и перелет. Втягиваю ноздрями волшебный аромат. Все-таки жизнь прекрасна! Особенно прекрасна она в Рио! В гигантские окна ресторана заглядывает вальяжное южное солнце, синеет безмятежное ласковое небо и даже кондиционированный прохладный воздух отеля напоен какой-то сладкой негой. А уж официант красив, как в кино! И улыбается мне не дежурно-вежливо, а как мужчина в расцвете физической мощи — красивой женщине. Я и раньше замечала, что в теплых краях чистая физиология проявляет себя ярче. Наверное, потому что на людях меньше одежды. А еще у них меньше первобытных страхов — замерзнуть, умереть с голода. Ведь на небе вдоволь солнца, а на деревьях вдоволь фруктов! Поэтому человеческое сознание перестает трудиться только в режиме инстинкта самосохранения и высвобождает место для мыслей о любви.

А в Рио всё — каждый предмет, каждый штрих, каждая деталь — намекает на возможность и близость осязаемого, тактильного наслаждения. Этот город хочется потрогать, погладить и пустить в себя. Он совершенно иной и потому вдвойне привлекателен — как незнакомый красавец с многообещающим взглядом, сулящим своей возлюбленной неземные ласки. Даже сахарный песок здесь не такой, как у нас: он кристально чист, безупречно белоснежен и мелок, как сахарная пудра. Антон наверняка сказал бы, что это вообще кокаин.

Есть такое чувство — предвкушение любви. Многим оно знакомо, особенно женщинам. Лично ко мне оно приходит ранней весной, с первым ее дыханием, с первыми признаками скорого обновления природы. Это смутное, но очень приятное ощущение, что тебя ждет что-то прекрасное и волнующее. Что все еще впереди, все еще будет…

А в Рио это чувство, похоже, присутствует всегда. Оно разлито в здешнем воздухе. И это очень бодрит.

Довольная и накормленная правильным и здоровым завтраком, выхожу на авенида Копакабана. На мне легкие бирюзовые мини-шортики из тонкой ткани и «дышащий» символический топик в тон. Прическу при такой жаре и влажности все равно не сохранишь, поэтому повязываю игривую банданку с черепами. Чувствую, что сегодня я уже более органично вписываюсь в дневную толпу Рио, чем вчера, когда я парилась в узких джинсовых шортах стрейч и облегающей майке из лайкры.

Магазины на авенида Копакабана красноречиво воплощают главный постулат изысканных женщин: дорого раздеться — дороже, чем дорого одеться. Самые дорогостоящие наряды праздный наблюдатель может увидеть вовсе не на Пятой авеню в Нью-Йорке и не на Елисейских Полях в Париже, и даже не по телевизору, а на пляже. Арифметика проста: цена одного квадратного сантиметра купальника или стильного белья достигает десятков долларов. Платья и шубы такой стоимости (или таких размеров) не изобретены.

Мужчина, которому посчастливилось завоевать действительно шикарную женщину, имеет шанс полюбоваться ее изысканным дорогим бельем в их любовном гнездышке. Ну а самый обычный мужчина может поступить проще — выйти на один из пляжей, снискавших мировую популярность. В Рио в этом смысле удобнее всего: здесь каждый пляж имеет прочную репутацию лучшего полигона для испытания самых стильных купальных принадлежностей. Нигде не владеют искусством эффектно выгулять купальник так виртуозно, как на пляжах Рио-де-Жанейро.

Таращась на витрины с купальниками, я убеждаюсь: идея бикини здесь доведена не просто до своего апофеоза, но и до высшей степени незаметности! А ведь всего полвека назад одна мысль о возможности присутствия бикини в местах общественного купания потрясла планету не хуже мировой революции. Не зря раздельный купальник из двух предметов с линией трусиков не по талии, а по бедрам в 1946 году окрестили «пляжной бомбой». Взрыв пляжной моды оказался долговечнее ядерного, разметав эротические осколки по всем побережьям мира. А пляжи Рио встали во главе стремительно обнажающегося мира. Но при всем этом, как я успела узнать от Клаудии, нудистов Рио не приветствует: все-таки Бразилия — католическая страна. Католицизм, правда, отнюдь не мешает нации вовсю вмешиваться в дела Божьи, изменяя облик его творений путем пластической хирургии. Как я поняла из отношения к этому вопросу Клаудии, здесь зайти к хирургу, чтобы изменить форму носа, так же обыденно, как у нас зайти к косметологу, чтобы сделать освежающую маску. Клаудиа даже дала мне телефон своего проверенного хирурга-пластика, практикующего в районе Копакабаны. «Позвони ему, это ни к чему не обязывает, — уверила меня новая подружка. — Консультация абсолютно бесплатна. Просто спросишь, что теоретически могло бы еще улучшить твою внешность. Даже самый небольшой тюнинг способен сделать женщину счастливой надолго, я сама в этом убедилась!»

По магазинчикам на авенида Копакабана видно, что деловое процветание Рио клубится именно вокруг пляжа. Производство и продажа кремов для и от загара, спортивного наземного и водного инвентаря, бешеный ассортимент пляжных аксессуаров — солнечных очков, шляпок, зонтиков — вот основная и явно отлично проторенная коммерческая стезя Рио. И конечно, обширная индустрия красоты — от красочных аптек, похожих на гигантские супермаркеты, изобилующих всякими снадобьями для прихорашивания себя, любимых, до бесчисленных кабинетов красоты и clinicas de cirurgia plastica — клиник пластической хирургии. Причем клиника — вовсе не обязательно большое заведение медицинского типа. По Копакабане раскидано множество «клиник красоты» размером с парикмахерскую на два кресла, в витринах которых вывешены прейскуранты. Судя по расценкам на простейшие процедуры (вроде чистки лица или омолаживающих инъекций), все это намного дешевле, чем у нас.

Да уж, «а живу я на пляжу» — песенка о каждом жителе Рио. Глядя на карту, понимаешь, что легендарный город опоясан пресловутым пляжем, словно гигантской дугой. Собственно, это и есть цепь перетекающих друг в друга знаменитых пляжей, названия которых на слуху не только в Бразилии, но и во всем мире, — оживленная туристическая Копакабана, фешенебельные Ипанема и Леблон, живописный Сан-Конрадо и элитарный Барра-да-Тижука. Даже слегка утратившие былое величие пляжи Ботафого и Фламенго, ныне больше популярные среди футбольных фанатов (так называются местные команды, а сами пляжи служат площадками для любительских матчей), не опускают планку: купальщики на них должны выглядеть как минимум эстетично, а как максимум — эротично и привлекательно. В таких условиях волей-неволей потратишься, чтобы не пугать окружающих своим непрезентабельным видом.

Все эти мысли окончательно примиряют меня с тем, что в ближайшие полчаса я выложу за купальник не менее 100 долларов. Можно, конечно, и подешевле сыскать, на каком-нибудь недорогом уличном развале. Но… Смотри выше!

В третьем по счету магазинчике я становлюсь счастливой обладательницей искомого filo dental. Крохотные кусочки черной ткани с узенькими золотыми тесемками и тоже в модных золотисто-белых черепушках идеально сочетаются с моей банданой. Продавщицы с улыбками несут мне его, как только я появляюсь в дверях. Попадание точное на все сто процентов: в предыдущих лавках ничего подобного я не видела! Когда я выхожу из примерочной в купальнике (обстановка в магазинах купальных принадлежностей к стеснительности не располагает), продавщицы сбиваются вокруг меня в восхищенную стайку и начинают аппетитно причмокивать:

— Gostoso! Gostoso!

Что это такое, я уже знаю. Даже роющаяся рядом в исполинской корзине с пляжными тапочками американка на секунду поднимает голову и комментирует:

— Perfect![5]

Я снова чувствую себя героиней диковинного сериала о красивой заморской жизни, который невидимый режиссер уверенной опытной рукой снимает про меня. Причем мое участие в происходящем сводится лишь к тому, чтобы не убегать со сцены. В ласковой заботе продавщиц — то же редкостное ощущение праздничного единства со всем городом, которое сполна преподносит Рио. И мне совершенно не жалко 139 реалов, в которые обходится мне обновка. Тем более это даже не 100, а всего около 70 долларов.

Filo dental так выгодно подчеркивает мои формы и так приятно щекочет самолюбие, что мне даже не хочется его снимать. Надеваю шорты и майку поверх, приобретаю вьетнамки модной фирмы «Ipanema» в тон (на них sale-акция: при покупке купальника обходятся всего в 15 реалов) и отправляюсь на пляж.

Со вчерашнего дня Копакабана ничуть не изменилась — все те же купальщики, футболисты, туристы и куча черно-белых детей, скачущих в волнах. Вот только океан почему-то волнуется сильнее, хотя усиления ветра не чувствуется. Зато волны, вчера напомнившие мне бодливых и кучерявых откормленных барашков, сегодня стали похожи на грозные валы с картины Айвазовского.

Кидаю полотенце прямо на песок и элегантно разоблачаюсь, буквально кожей ощущая заинтересованные взгляды пляжников. Шорты, майку и сумку оставляю на полотенце. После покупки купальника в кошельке все равно остается только мелочь, а на мою холщовую пляжную котомку и шортики детского размера сытый копакабанский вор едва ли позарится. Я уже успела отметить, что по Копакабане снуют странные парни с бегающими глазами, искоса приглядывающие за наивно распахнутыми сумочками туристок и торчащими из заднего кармана шорт туристов дорогими мобильниками. Поэтому свою валюту, а также сотовый телефон я сегодня благополучно заперла под кодовый замок в сейфе в своем номере. Все равно мобильник мне здесь особо не нужен — только напоминает о грустной московской действительности. А на свежие соки и горячие пирожки на улице мне вполне хватит двух монеток по 10 реалов. Они и составляют всю наличность в моем кошельке.

Бросаюсь в волну, с наслаждением ощущая, как теплая вода ласкает каждый участок моего тела. Далеко заходить я не буду — да это и невозможно. Уже вторая волна сбивает меня с ног, заставляя с хохотом повалиться в кучу черных мальчишек, азартно сражающихся с волнами на мелководье и истошно визжащих от восторга. Когда волна отходит, я в толпе мальчишек выкарабкиваюсь из песка, и мы снова направляемся на штурм волны. Вытряхивать мокрый песок из интимных мест сейчас — дело явно неблагодарное, я займусь этим позже. А пока мы с мальчишками встаем к нарастающему, пухнущему на глазах новому валу лицом и ждем его решающего удара. Мальчики слева и справа хватают меня за руки, и в этой странной сцепке взрослой белой леди с детишками иной расы перед лицом надвигающейся стихии есть что-то первобытно-прекрасное, волнующее и даже торжественное. В этот момент, признаться, я откровенно любуюсь собой. Стройная длинноволосая девушка в элегантном купальнике держит за руки детей третьего мира. Прямо Анджелина Джоли, вид сбоку!

И тут мои товарищи по битве с волнами начинают оглядываться назад, махать руками и дергать меня, всячески пытаясь обратить мое внимание куда-то в сторону пляжа:

— Senjorita! Senjorita! — кричат они, подпрыгивая, чтобы заглянуть мне в глаза. Весь остальной поток их португальских слов я, увы, не понимаю. Вижу только, что детки очень возбуждены, что-то не в порядке… Украдкой оглядываю свой купальник: вроде все на месте, бюстгальтер не унесло волной и трусики не сбились. Удостоверившись, что мои пикантные места вполне прикрыты, я разворачиваюсь спиной к волнам и лицом к пляжу…

И вижу спину убегающего мужчины, в руках которого… мое полотенце и сумка, из которой торчит краешек моего бирюзового прикида! Свершилось: как мне и было обещано в Москве, я стала жертвой пресловутой уличной преступности в Рио! И какой резвый воришка: даже успел упаковать мою одежду в сумку! Я бросаюсь вдогонку, набрав в легкие побольше воздуха, чтобы кричать «Держи вора!».

— Si! Si![6] — подбадривают меня мальчишки.

Странно, но вор далеко не убегает. Он останавливается и, мало того, оборачивается ко мне с самым доброжелательным видом. И еще страннее, что это вовсе не один из тех скользких темнокожих юношей наркоманского вида, которых я подозреваю в причастности к карманному промыслу. Это высокий статный немолодой мужчина европейской наружности в дорогих брендовых плавках и с отличными ухоженными зубами, которые он щедро демонстрирует в приветливой улыбке:

— Привет! А я вот попытался спасти ваши вещи от воды! — И он протягивает мне мою сумку с полотенцем, они наполовину мокрые. Тут я с опозданием замечаю: пока я резвилась в волнах, прибрежная линия существенно сместилась, и та часть суши, где я оставляла свои манатки, уже стала частью океана! А бедный дядечка — никакой не вор, а сердобольный европеец, потрудившийся спасти мои вещи от подступившей воды и даже уберечь их от полного намокания. И вместо заготовленного «Держи вора!» я должна сказать ему большое человеческое спасибо. Представив, какой мог бы выйти казус, я начинаю ржать как сумасшедшая.

Дядя смотрит на меня озадаченно, на всякий случай продолжая улыбаться. Я никак не могу остановиться, утираю слезы и наконец беру себя в руки:

— О, большое спасибо, сэр! Как мне выразить вам свою благодарность?

— Не стоит благодарности! Но чашка кофе с вами вознаградила бы меня сполна!

Что ж, приглашение прозвучало вполне элегантно, и я соглашаюсь. Мой новый знакомый оказывается австрийцем, живущим в Лондоне, — отсюда его странноватый акцент и не очень свойственные англичанам обороты речи. Зовут его Крейг, в Рио он проводит отпуск — по его уверению, в полном одиночестве. Крейг говорит, что остановился в «Copacabana Palace», что позволяет мне сделать вывод, что он мужчина не бедный.

— В моем отеле есть чудесное венское кафе, там подают настоящий австрийский «Шварцвальд», а кофе при том сохраняет истинно бразильскую крепость. Зайдем?

«Copacabana Palace» как раз напротив того места, где мы сейчас беседуем, дорога туда не дальняя, почему бы и нет?

Через пять минут мы оказываемся в роскошных интерьерах и кондиционированном воздухе знаменитого отеля. Изнутри он поражает помпезностью и даже вычурностью убранства. Очень забавно наблюдать, как по персидским коврам, достойным стоп коронованных особ, шлепают пляжники во вьетнамках. А в лобби, под потолками в лепнине и напыщенными громадными хрустальными люстрами, на диванах, убранных шелками, с ногами сидят туристки в одних купальниках. Все, что нам с Крейгом пришлось сделать, чтобы соблюсти дресс-код «Copacabana Palace», — это при входе очистить ноги от песка при помощи специальной машины. Наблюдая, как Крейг достает из своей пляжной авоськи шорты и прямо в холле напяливает их поверх плавок, следую его примеру и надеваю свой бирюзовый комплект — благо, стараниями моего нового знакомого, он мокр только наполовину.

— Да, увы, это участь любого пляжного отеля, — говорит Крейг, заметив, как я разглядываю туристок, просиживающих попами во влажных купальниках претенциозную обивку гостиничных кресел. — Звездность обязывает. И если ты владеешь отелем категории «пять звезд» или de luxe в зоне пляжа, ты не можешь ни убрать ковры, ни запретить топать по ним в пляжных шлепанцах. Зато можешь включить все это в цену номера. — Крейг хитро улыбается.

— Да, я слышала, что здесь жить недешево, — отзываюсь я.

— Дороже, чем в большинстве других отелей на Копакабане, — соглашается Крейг. — Но я здесь привык. Я лично знаком с одним из совладельцев отеля, и приятель подарил мне небольшой, но приятный дискаунт. Пожизненный, представляете?

— И вы теперь всю жизнь будете вынуждены ездить в Рио? — смеюсь я. — Из жадности? Чтобы скидка не пропала?

— Да я и так сюда езжу каждый год, поэтому он и подарил мне скидку. Не столько как приятелю, сколько как постоянному клиенту. Бизнес прежде всего! Правда, обычно я приезжаю на карнавал, когда взлетают цены во всех отелях, а в «Copacabana» особенно. Ведь здесь традиционно проводится самый главный гала-бал карнавала. Но в этом году карнавал приходится не на февраль, как обычно, а на начало марта. И, увы, у меня не вышло получить отпуск на это время.

На фоне изящной меблировки и расфуфыренных официантов стильной кофейни, в которую мы заходим, посетители в коротких штанишках смотрятся несколько чужеродно. Но тут, по-моему, всем на это наплевать. Крейг заказывает для нас большой кофейник, огромную вазу с фруктами в шапке из взбитых сливок и хваленый «Шварцвальд» — австрийский торт «Черный лес». Интересно, что сервируют его не порционно на тарелочках, как это принято в Европе, а в виде целого мини-торта, рассчитанного на двоих сильно оголодавших взрослых. Тортик красуется на серебряном блюде, украшенном клубникой и замысловатыми вензелями из ванильного сиропа, к нему прилагается серебряный же нож и лопаточка. Все это приносит церемонный официант, упакованный по полному венскому протоколу — в тройку со смокингом и галстуком-бабочкой, да еще и в белый передник и шапочку в придачу. С поклоном он ставит блюдо на стол, предоставляя далее хозяйничать моему кавалеру. Наверное, тут так заведено. Мой новый знакомый начинает мастерски резать пышное кондитерское чудо на аккуратные куски.

— Вы уверены, что мы все это осилим? — сомневаюсь я.

— Вы только попробуйте! — улыбается Крейг. — Не исключено, что придется заказывать добавку.

Он прав: вкус у торта действительно волшебный! На какое-то мгновение я даже замираю, полностью отдавшись наслаждению. Наверное, старик Фрейд назвал бы это состояние как-нибудь вроде «пищевого оргазма». Настолько вкусно, что хочется остановить счастливый миг первой пробы. Ибо со второго «укуса» все уже не так дивно, как в первый раз. С третьего привыкаешь, а с четвертого лакомство может уже и приесться. Жаль, но и в жизни так. К сладкому, как и к хорошему, люди имеют свойство привыкать очень быстро. И для ренессанса первых восторгов им требуются все более и более сильные раздражители. Я опять вспоминаю своего Льва. Наши первые свидания были незабываемы, кровь бурлила так, что, казалось, еще немного — и она вскипит. Причем у обоих. В воздухе между нами словно носились заряженные частицы, и любой неосторожный взгляд в глаза легко мог вызвать внезапный припадок страсти. Теперь всего этого уже нет…

Тем временем мой англо-австрияк заводит неторопливую светскую беседу о жизни-о-семье-о-работе. Я узнаю, что он трудится в британском филиале крупного австрийского банка управляющим какого-то департамента. Доходы у него высокие, но и жизнь в Лондоне недешева. Крейгу 49 лет, у него есть жена и две взрослые дочери. С женой они, по выражению Крейга, дружат, но живут на два дома — она в австрийском Бадене, а он в Лондоне. Обе дочки учатся в Оксфорде, и это тоже большая статья расходов для семьи. В общем, типично европейский треп — о расходах, о налогах, о стоимости образования и здравоохранения. Мне хочется чего-то пикантного, и я использую привычную репортерскую провокацию — неожиданно задаю вопрос без обиняков и в лоб:

— Вы приезжаете в Рио ради женщин, Крейг?

Но моя провокация — ничто по сравнению с тем, что отвечает мне мой собеседник. Тоже без лишних церемоний:

— Нет, ради мужчин. Я гей.

Я закашлялась, подавившись от неожиданности кофе. Не то чтобы я впервые услышала, что на свете есть геи… Просто от такого добропорядочного господина я этого как-то не ожидала! Впрочем, наверное, потому он и позаботился о том, чтобы не намокли вещи какой-то незнакомки! Говорят, геи — большие аккуратисты, к тому же очень заботливы и обходительны. А к одежде относятся с не меньшим трепетом, чем женщины.

Нимало не смущаясь, Крейг сообщает мне, что ежегодно приезжает в Рио в пору карнавала ради главного светского события года в гей-сообществе — бала геев в ночном клубе «Scala» в квартале Леблон.

— О, это очень зрелищный бал, я бы даже сказал — пижонский! — восхищается Крейг. — Экипировка гостей — верх эротической фантазии! Я всегда начинаю готовить свой костюм за полгода. А прежде чем начать веселиться, геи Рио проезжают по городу на специальных платформах, чтобы показать свои наряды. Я очень жалею, что в этом году не смогу участвовать! Но все равно решил не отменять привычную зимнюю поездку в Рио — и вот приехал в декабре.

Чтобы соскочить со скользкой гомосексуальной темы, которая, если честно, возбуждает меня не очень, начинаю расспрашивать Крейга о карнавале вообще. Он охотно рассказывает, благо знает много всего интересного. Правду говорят: большинство голубых — люди интеллигентные, образованные, хорошо знакомые с литературой и историей.

— Карнавал в Рио — самый эротичный и, я бы сказал, самый сумасшедший в мире! — мечтательно начинает Крейг свой рассказ. — По мне, венецианский карнавал даже в подметки не годится здешнему. Как ни крути, в Венеции все равно очень много холодного, европейского. А азиатские карнавалы для меня чересчур отягощены традициями и предрассудками, они тяжеловесны и слишком мишурны…

Мой новый голубой друг сообщает мне, что история бразильского карнавала берет начало в 1723 году, когда португальские иммигранты с Азорских островов, Мадейры и Кабо-Верде привезли в Рио праздник Проводов зимы, вроде нашей Масленицы. Называется праздник Энтрудо.

— Люди выходили на улицы с корзинами, полными шариков с водой, мукой, а то и просто грязью. Этими «снарядами» кидались друг в друга, а потом все вместе танцевали. Это был настоящий исторический трэш! Как сейчас бы сказали, жесть! — восхищенно повествует Крейг.

По словам моего эрудированного собеседника, со временем народные гулянья на Энтрудо дополнились балами высшего света. С 1840 года аристократы Рио стали устраивать в одном из отелей «балы-энтрудо», где танцевали исключительно европейские танцы, польки и вальсы. А в 1855 году городской бомонд инициировал проведение первого уличного парада — с военным оркестром, шествием-маскарадом и колоннами всадников. Следом появилось более демократичное уличное шествие — «кордо». На нем ряженые мужчины танцевали под африканскую и бразильскую музыку, а в группах «ранчо» плясали черные как ночь негры. А сто лет назад произошла великая бразильская революция — на карнавал пришла самба. С этого времени масленичные гулянья в Рио и стали самыми зрелищными в мире.

— Страсти кариок по карнавалу могут сравниться только с их страстями по футболу! — смеется Крейг. — Каждый год на четыре дня и четыре ночи и без того сумасшедший Рио сходит с ума на полную катушку! Я наблюдаю это безумие вот уже восемь лет подряд, но оно по-прежнему меня вставляет! Это драйв, не сравнимый ни с чем!

— А карнавальные мероприятия идут по ночам? — любопытствую я. — Я еще ни разу в жизни не была на карнавале и весьма смутно представляю себе, как это устроено…

— О, сейчас я все растолкую! — обещает Крейг.

Он объясняет, что в дни карнавала город бурлит и кипит круглосуточно, хотя сами действа начинаются после пяти вечера. Но с самого утра каждый квартал города тщательно репетирует свой выход. В каждом районе и на каждой улице шумят местные парады, проходят уличные и клубные вечеринки — всего около двухсот балов. На период карнавала из числа самых толстых мужчин выбирают короля Момо. Король должен весить не менее 140 килограммов! Во время церемонии открытия карнавала мэр Рио вручает королю Момо ключи от города.

Крейг рассказывает, что карнавальные шествия движутся по самбодрому — семисотметровой части авенида Маркес-де-Сапукаи (Marques de Sapucai), где стоят трибуны для 62 тысяч зрителей. На этих семистах метрах каждую ночь свое искусство показывают 50 тысяч танцоров самбы, которые в фантастических нарядах пляшут на феерически декорированных платформах под самбу собственного сочинения. Зрители заводятся и тоже пускаются в пляс. Главные парады — кульминация карнавала — проходят на самбодроме ночью с воскресенья на понедельник. Парад стартует в девять, но публика собирается уже с пяти вечера. В параде традиционно принимают участие двенадцать лучших школ самбы города. А через неделю проводится чемпионский, показательный парад шести победителей.

Если для сотен тысяч бразильцев и туристов карнавал в Рио — это развлечение, то для танцоров-«самбистов» — главное событие года, плод усердного труда и изнурительных тренировок и недюжинное испытание на выносливость. Костюмы на девушках, которые танцуют в шествии, весят от 10 до 15 килограммов, хотя и почти ничего не прикрывают! А наряды мужчин-«самбистов» на платформах достигают 80 килограммов.

— Попробуй потанцуй с такой ношей! — не скрывает восторга Крейг. — А у меня друг-кариока — как раз танцор, в каждом карнавале принимает участие!

«Ах вот в чем дело!» — догадываюсь я. Тогда мне понятно, почему Крейг питает не в меру горячую любовь к здешнему карнавалу и откуда столь подробные о нем сведения!

Впрочем, как уверяет меня собеседник, выносливостью могут похвастаться и гости карнавального Рио. В эти дни в городе танцуют все. Днем — на улице и в клубах, ночью — на Самбодроме и на балах. Балы устраиваются на все вкусы, для гостей любой ориентации и любого достатка. Самый респектабельный — субботний гала-бал в «Copacabana Palace», где традиционно собирается все высшее общество Рио. Там мужчине необходим смокинг или роскошный костюм, а даме — самое настоящее бальное платье полной длины. Самый отвязный и неформальный — тот самый бал голубых в клубе «Scala» в Леблоне. Также локальные балы устраиваются почти во всех заведениях вдоль пляжа Копакабана, на самбодроме, в клубах «Cinelandia» и «Sambaland».

— Сразу после церемонии вручения ключей от города королю Момо, — вещает Крейг, — начнется парад детских школ самбы и первые балы. Но самое интересное обычно попадает на субботу — выступления лучших оркестров, самые массовые стрит-пати и легендарный Волшебный бал здесь — в танцевальном зале «Copacabana Palace».

— Я смотрю, вы расписание карнавала знаете прямо наизусть! — удивляюсь я. — Или оно с годами не меняется?

— Время проведения карнавала зависит от того, на какие числа выпадает Энтрудо. Но распределение мероприятий по дням недели обычно не меняется. За редким исключением карнавал стартует в пятницу. А его регламент я и правда знаю наизусть, — улыбается Крейг.

Он добавляет, что, согласно традиции, карнавал завершается «ночью самбы», во время которой открываются танцхоллы всех школ самбы. Там собираются танцоры и множество зрителей, чтобы вместе петь и танцевать свою обожаемую самбу. Самые интересные ночные дансинги, по уверению Крейга, проходят в двух самых крупных и знаменитых школах — «Mangueira» и «Salgueiro».

— На неделю, пока не пройдет финальный парад победителей, — мечтательно завершает Крейг свой исчерпывающий рассказ. — А уже на следующий день после показательного выступления финалистов танцоры начинают готовиться к карнавалу будущего года, а горожане — копить деньги на билеты и костюмы. Так что карнавал живет в этом городе всегда!

— Я тоже стану копить деньги, чтобы в следующий раз приехать прямо на карнавал! — торжественно обещаю я. Но не Крейгу, а скорее сама себе.

— Да, во время карнавала все дороже — и авиабилеты, и отели, и даже еда в ресторанах. Не говоря уж о билетах на шоу. Но это стоит того, поверьте!

— Я очень немного зарабатываю, — печально признаюсь я.

— О, не грустите, красавица! — приободряет меня Крейг. — Вот как раз деньги не стоят грусти, тем более женской! Грусти стоит любовь, если она не удалась. И то грусти светлой, не портящей цвет лица. А Рио хорош в любое время. И в каждое — по-своему. Так что вы ничего не теряете! Главное, что вы уже здесь! Вы уже были на Пан-ди-Асукар?

«Боже, что еще за сука?» — в ужасе соображаю я, ибо ударение в незнакомом мне слове стоит именно так.

— Ну, это местная знаменитая кристаллическая вершина, которую по-английски называют Sugar Loaf, — поясняет Крейг, видя мое недоумение. — Один из главных символов Рио. В португальском варианте ее название звучит как Pão de Açúcar.

«А, так это Сахарная Голова!» — догадываюсь я и отвечаю Крейгу:

— Я о ней много слышала, но еще не была. А как туда попасть?

— Очень просто! Это совсем рядом, пятнадцать минут на машине отсюда. Вы наверняка уже видели над Рио гору, действительно похожую на огромную голову сахара. Она хорошо просматривается с нашего пляжа. Если вы отправитесь прямо сейчас, вы как раз успеете подняться на самый верх, все осмотреть и вернуться назад до закрытия фуникулера. Канатная дорога закрывается в семь часов вечера. Хотите, я вам вызову такси прямо сюда? Я бы составил вам компанию, но у меня через час рандеву… — И Крейг расплывается в блаженной улыбке.

Очевидно, речь идет о сердечном друге-«самбисте». Ну а я соглашаюсь и на Пан-ди-Асукар, и на вызов такси. А что мне, собственно, терять? Я же для этого и приехала.

Минут через десять портье сообщает, что такси подано. Мы с Крейгом душевно прощаемся, я благодарю его за чудесный кофе-брейк и желаю, чтобы рандеву прошло наилучшим образом. Новый знакомый уверяет, что тоже был чрезвычайно рад провести со мной время, а в доказательство своего расположения оплачивает не только счет в венском кафе, но и мою поездку до Сахарной Головы. Правда, австро-английская расчетливость не подводит европейского банкира и здесь. Когда таксист объявляет 100 реалов за доставку меня к месту подъема на Пан-ди-Асукар, Крейг только с улыбкой хлопает его по плечу и дает полтинник:

— Этого более чем достаточно, парень!

Из моего такси на всю округу грохочет «Billy Jean» Майкла Джексона, за ней следует другой шлягер покойного поп-короля — «Liberian Girl». Усаживаясь на заднее сиденье, я рассматриваю своего водителя и с удивлением понимаю: за рулем — точная копия Майкла Джексона! Во всем — начиная от камзола с позументами и заканчивая прической и лицом! Мало того, двойник звезды почти не держит руль и не смотрит на дорогу, так как полностью поглощен другим занятием — он вовсю пританцовывает и подпевает! А теперь представьте: можно ли отплясывать в фирменном стиле Майкла Джексона, каждую секунду совершая попеременные движения каждой мышцей тела, и при этом вести машину по узкой дороге? Мой таксист делал это! Мое первое желание — выскочить из этого авто вон от греха подальше! В ужасе прошу «поп-короля» притормозить возле моего отеля «Royal Rio», благо он в двух шагах, и решаю сбежать по-тихому. Меня не останавливает даже то, что Крейг уже оплатил поездку! «О’кей!» — весело кричит мой «Майкл», продолжая горланить и плясать. Но уже на подступах к своему отелю я успеваю убедиться: этот подвижный мулат, словно многорукий индийский бог Шива, умудряется не только виртуозно копировать голос и движения почившей звезды, но и филигранно лавировать в плотном потоке машин.

— Baby Be Mine! — вопит он, пытаясь перекричать голос своего кумира, звучащий на пределе мощности динамиков. А затем вопрошает у меня: — Вам нравится?

Я прикидываю: раз мой шофер столь преуспел в копировании звезды и до сих пор не изгнан из службы такси, наверное, он как-то справляется с пением, «лунным» танцем и вождением одновременно. «Едва ли он первый день за рулем или впервые в образе ушедшего певца, — рассуждаю я. — И вряд ли я его первая „жертва“: это было бы совсем несправедливо со стороны моей судьбины — погубить меня руками (вернее, танцем) таксиста-Джексона в самом роскошном городе мира!»

Придя к выводу, что я просто трусиха, а водила — Джексон он или нет — все равно рулить не забывает, решаю все-таки доехать с ним до заветной горы. Но, поскольку послушная поп-звезда уже остановилась возле моего отеля, я вынуждена туда на минуту зайти. А то еще подумает, что пассажирка с приветом. Поднимаюсь в номер и беру свой мобильник. У меня есть прикол: люблю из какой-нибудь экзотической точки мира позвонить кому-нибудь из друзей. Ведь это так забавно и запоминается на всю жизнь: «Милочка, привет! Ты где, дома? А я на мысе Доброй Надежды (Пятой авеню, Монмартре, плыву по каналу в Венеции или бреду с фоторужьем по африканской саванне)». Заодно беру у портье рекламный буклет о Пан-ди-Асукар.

Дорога к Сахарной Голове занимает минут пятнадцать, за это время мой шофер успевает прослушать и протанцевать хиты Эм Джей «Thriller», «Beat It» и «Pretty Young Thing», а я — прочитать листовку с основной информацией о том месте, куда направляюсь.

5 декабря

Мое третье утро в Рио. Открываю глаза — и понимаю, что мне дико, прекрасно, невозможно хорошо! Снова возвращаюсь к забавной мысли, что в местном воздухе рассеян кокаин. Насколько мне известно из медицинской литературы, этот порошок именно так и действует: создает у человека ощущение подъема, практически эйфории на ровном месте. В Рио это чудесное ощущение «мне хорошо!» не покидает меня ни днем ни ночью, хотя ничего особенного вроде бы и не происходит. Дома, для того чтобы прийти в состояние тотального счастья, мне нужны куда более сильные раздражители. А здесь блуждающая улыбка счастья просто не сходит с моего лица. Я сама вижу ее в зеркало и не устаю удивляться.

Завтрак я проспала. Но ничуть об этом не жалею. После вчерашней сытной фейжоады есть совершенно не хочется. Достаю из мини-бара маленькую бутылочку с ледяным соком маракуйи и выхожу на балкон.

Над Рио, как всегда, палит солнце. Внизу снует полуодетая веселая толпа — и не поймешь, кто из прохожих спешит на работу, а кто собрался предаться пляжному безделью. Протяжные крики бродячих торговцев с подвесными лотками, зажигательная музыка из окрестных кафешек, задорные автомобильные гудки и запах жарящихся на уличных мангалах блинчиков из тапиоки — все это создает атмосферу какого-то безалаберного веселья, но в то же время покоя и уверенности в завтрашнем дне. По крайней мере у меня. Столь приятное чувство спокойствия обычно посещает меня в теплых краях, а в Рио ощущается особенно. В Москве я вечно чего-то боюсь и опасаюсь. Липкий, противный страх на уровне безотчетной тревоги каждое утро просыпается вместе со мной — и только в обнимку со мной засыпает. Я смутно боюсь всего: потрясений государственного масштаба и природных катаклизмов, сокращений на работе и повышения цен, я боюсь попасть в ДТП в безумном столичном трафике и постоянно волнуюсь, не случилось ли что-то плохое с моими близкими. И это помимо того, что я постоянно и неустанно боюсь, что меня окончательно бросит Лев, что я никогда не стану известной и высоко (или хотя бы нормально!) оплачиваемой журналисткой и даже просто любимой мужней женой и матерью своих детей. В Рио все эти страхи меня покинули: видно, им неуютно в здешнем климате. И именно поэтому здесь я просыпаюсь без привычного камня на душе. Будто кто-то присматривает за мной сверху…

А он и присматривает!

Его видно из любой точки города. Днем, словно священный нимб, над его головой сияет здешнее щедрое солнце. На закате он смотрится как огромный черный крест на багровом фоне. Черными южными ночами вся его монументальная стать переливается мириадами ярких огней, а вместо нимба над его челом вспыхивает кроваво-красный маяк, призванный уберечь самолеты от столкновения с его снисходительно склоненной над городом головой.

Христос стоит, широко раскинув руки, и словно парит над Рио, благословляя и охраняя его. Это одна из самых гигантских статуй в мире, включенная в список главных чудес света.

Своего покровителя, возвышающегося с распростертыми руками на вершине горы Корковаду и словно заключающего в объятия вверенный ему город, кариоки называют Cristo Redentor[9].

Cristo — визитная карточка не только Рио, но и Бразилии в целом. Наверняка каждый человек на Земле хоть раз видел знаменитую бразильскую статую на картинке или на экране, ее изображение почти всегда сопровождает все сюжеты об этой стране. Я слышала легенду, что статуя Христа построена на деньги эмигранта-католика, давшего обет воздвигнуть монумент Богу в той стране, где разбогатеет. Разбогатеть ему довелось в Бразилии, и он сдержал данное им слово.

Гора Корковаду, на которой водружен Искупитель, — самая высокая в Рио. Наряду с Пан-ди-Асукар она является популярной смотровой площадкой, с которой весь город виден как на ладони. Но, судя по лежащему у меня в номере туристическому проспекту, вершина Корковаду превосходит вершину Сахарной Головы на целых 319 метров! Наверняка вид с нее еще круче! А не навестить ли мне сегодня великого Cristo Redentor? Что мне мешает? Вон он как манит меня со своей высоченной горы! Прямо-таки зовет в свои объятия… Решено — еду!

Наряжаюсь в легкое, но все же более пристойное, чем символическое пляжное парео, платьице-тельняшку. Все-таки я собираюсь в гости к святой личности. Отправляться к монументу Искупителя голой мне как-то неудобно. В платье, темных очках и с сумочкой, как порядочная туристка, спускаюсь вниз на ресепшен.

Спрашиваю портье, как мне добраться до Корковаду.

— О, вы выбрали прекрасный день! — радуется симпатичный портье, похожий на героя бразильских сериалов. За эти дни я уже успела с ним познакомиться и знаю, что его зовут Фернандо. — Сегодня хорошая видимость, тумана не ожидается, вы получите настоящее удовольствие!

Я уже не первый раз слышу, что в Рио случается плохая погода, но до сих пор не могу в это поверить. Пока у меня такое ощущение, что солнце покидает здешний небосклон лишь для того, чтобы дать кариокам и гостям города немного передохнуть — насладиться мягким светом ласковой луны и бархатным теплом южной ночи.

— Я закажу вам такси до улицы Косме Вельо (Rua Cosme Velho), 513, — объясняет мне Фернандо, — там станция железной дороги, ведущей наверх, и продажа билетов. Поезд ходит с девяти утра до шести вечера, отправляется каждые полчаса. Совет: возле Христа обычно много туристических групп с гидами. Примкните потихоньку к какой-нибудь англоязычной группе и сможете спокойно послушать все объяснения и исторические сведения. Зачем вам тратиться на отдельного экскурсовода?

Что ж, совет ценный. На всякий случай захватываю с собой брошюрку о Корковаду с туристического стенда в холле отеля и сажусь в фирменное желто-зеленое такси от компании, обслуживающей район Копакабаны. К местным таксистам я уже привыкла и почти не боюсь с ними ездить. Все водилы-кариоки носятся как угорелые, горланят за рулем песни и пританцовывают, периодически бросая руль на произвол судьбы. Но при этом ни одной аварии я пока на здешних дорогах не наблюдала.

Мы несемся по оживленной рю Барата Рибейро (Rua Barata Ribeiro), я ее уже частично изучила. Она идет параллельно авениде Копакабана, но ближе не к океану, а к центру. Соответственно, это более «официальная» улица: привычные для Копакабаны кафе под открытым небом сменяются дорогими ресторанами, а развалы дешевых пляжных тряпок — именными бутиками и фешенебельными супермаркетами. Я и узнала о существовании рю Барата Рибейро именно потому, что обнаружила здесь гигантскую, но очень удобно устроенную аптеку, в которой помимо лекарств можно найти абсолютно любую мелочь, которая может понадобиться женщине в чужом городе. А еще в здании под номером 505 я наткнулась на «Lidador», отличный круглосуточный бар, и Casa da Vino (винный домик) — алкогольный супермаркет с огромным выбором изысканных вин. Побродив по нему и обнаружив целый отдел с пометкой national (местные), я запланировала перед отъездом домой затариться здесь лучшими марками бразильских вин. В «винном домике» ко мне сразу же прицепился весьма грамотный сомелье и в считанные минуты ввел меня в курс иерархии на винном рынке Бразилии. По-моему, самые лучшие вина региона — отличный подарок друзьям и коллегам. Я все время привожу в качестве сувениров из своих путешествий не бестолковые магнитики и набившие оскомину брелочки, а именно качественный аутентичный алкоголь. Из Рио я непременно захвачу лучшие сорта кашасы и сухих вин. А с помощью такого толкового специалиста, как сомелье из «Lidador», выбор сделать будет несложно.

Но в основном рю Барата Рибейро посвящена индустрии красоты — здесь великое множество салонов причесок и ногтевого дизайна, профессиональных фотостудий, стоматологических кабинетов и офисов клиник, где ведущие пластические хирурги проводят первичные консультации. Возле входа в такие офисы и в обширном радиусе вокруг обязательно раздаются рекламные листовки. Их натурально насильно суют вам в руки — иногда агенты клиник в специальной униформе, а подчас — просто бродяги и босоногие детишки. Хотя я в Рио всего два дня, у меня уже полны карманы подобной рекламки. Насколько я понимаю из листовок и плакатов, вывешенных в витринах офисов «клиник красоты», несложные процедуры типа введения омолаживающих инъекций, пилинга и безоперационного лифтинга проводятся прямо на месте. Более же серьезные хирургические вмешательства происходят в стационарах, которые расположены в удаленных зеленых районах города. Как успела сообщить мне Клаудиа, большинство клиник пластической хирургии расположено в районе Лагоа (Lagoa) — это центральный, но при этом очень зеленый квартал Рио, на берегу живописного озера.

Сворачиваем на авенида Эпитасио Пессоа (Avenida Epitácio Pessoa), которая огибает озеро необыкновенной красоты. По берегам озера выстроились элегантные жилые кондоминиумы с небольшими огороженными уютными территориями вокруг домов и аккуратными подземными паркингами. Сквозь изящные ограды видно, как в ухоженных двориках играют нарядные дети разных цветов кожи и резвятся мини-собачки в бантиках. По глади озера скользят изящные мини-яхты и красивые парусники, а по асфальтированной дорожке вдоль водоема дефилируют горожане с безмятежными лицами. Кто-то неторопливо прогуливается, наслаждаясь роскошным видом и приятной беседой, другие — в кроссовках и с плеерами в ушах — проносятся мимо резвой трусцой. Приветливо улыбаются гуляющим и машут им рукой. То ли здесь все знакомы между собой, то ли тут просто принято каждому здороваться со всеми. Здесь все просто дышит респектом и основательностью, достатком и уверенностью в завтрашнем дне! Хотела бы я жить в таком приятном месте и в таком комфортабельном жилом секторе! Желательно, конечно, со Львом. Впрочем, в таком климате можно обойтись и без него. Это в наших тоскливых серых спальных районах просто физически необходимо согреваться чьей-то любовью. Или хотя бы водкой. А в теплом и позитивном Рио сойдет и хваленый содад.

Какое все же прелестное место! Я не в силах сдержать вздох восхищения.

— Lagoa! — тут же отзывается таксист, традиционно не говорящий по-английски. — Lagoa Rodrigo de Freitas!

Я понимаю, что это и есть респектабельный район Лагоа, о котором рассказывала мне Клаудиа. По ее словам, Лагоа — это излюбленное место жительства городского upper-middle class (уверенного среднего класса) и средоточие элитных пластических клиник. А этот необыкновенной красоты водоем и есть озеро Родриго-де-Фрейтас, которым я вчера любовалась с вершины Пан-ди-Асукар.

Таксист машет рукой вперед:

— Tunel Reboucas!

Мы и правда ныряем в туннель в большой зеленой горе. На несколько мгновений нас поглощает полная тьма… И вдруг, в считанные секунды, из каменных джунглей города мы, словно по волшебству, попадаем в джунгли самые настоящие! Словно кто-то невидимый сменил слайд с изображением окружающего мира. Только что были дома с дворами и машинами, а теперь — затененный буйной зеленой растительностью лес с водопадами и озерами, пологими холмами и высокими пиками, диковинными цветами и кустарниками. Просто какое-то чудо!

— Cristo Redentor! — кричит мой водитель и тычет куда-то вверх.

Я высовываюсь в открытое окно машины и поднимаю глаза в небо — туда, куда указует палец таксиста. Зрелище величественнее трудно себе представить! Прямо надо мной гостеприимно распахиваются всепрощающие небесные объятия. Слегка склонив голову, на меня сверху вниз снисходительно глядит сам Иисус Христос! Огромный и непостижимый человеческому разуму — как и великие дела его.

От восторга и пафосности момента у меня даже перехватывает дыхание. Свою самую первую фотку Искупителя я делаю прямо из окна машины.

— Parque da Tijuca! — через пару минут победно возвещает мой таксист и указывает мне на счетчик. На нем натикало 70 с небольшим реалов.

Расплачиваюсь, выхожу и в восхищении оглядываюсь по сторонам. Если мне когда-нибудь доведется попасть в рай, не исключено, что я воскликну: «Когда-то я тут уже была!» Вокруг — истинная благодать. По прогулочным тропинкам, похожим на сказочные, скачут обезьянки и ползают игуаны. Цветастые колибри разве что не садятся на плечо, а до ярких сочных плодов неведомых деревьев можно дотянуться рукой. Все кругом поет, щебечет, стрекочет, хохочет и заливается на все голоса. Вдали я вижу большое скопление людей. Я понимаю, что таксист специально не довез меня до туристической точки, чтобы я могла в гордом одиночестве насладиться чарующей природой обители здешнего Христа.

Как написано в брошюрке, гора Корковаду находится на территории национального парка Тижука. Он огромен: его площадь составляет 120 квадратных километров, что вовсе не мешает ему вольготно раскинуться прямо посреди шумного мегаполиса. Самым популярным местом национального парка считается лес Тижука (Floresta da Tijuka), где проложено множество троп для уединенных прогулок, а на каждом холме — смотровая площадка и уютный ресторанчик. По территории парка Тижука проходит туристическая железная дорога. По одной из ее ветвей, о которой мне и говорил портье, на небольшом поезде можно подняться на смотровую площадку горы Корковаду.

На площадке возле касс туристического комплекса, включающего в себя парк, лес и статую, — огромное количество туристических автобусов, шустрых подростков, торгующих сувенирами и билетами для тех, кто не хочет стоять в очереди, и сама очередь — неимоверная, сворачивающаяся на немилосердном солнцепеке в три гигантских кольца.

Потолкавшись среди туристов минут десять, я понимаю, что к Христу есть три пути: по узкоколейной электрической железной дороге в красно-желтом, похожем на игрушечный, миниатюрном поезде, по автомобильной трассе в специальном «шаттле», напоминающем нашу маршрутку, и по пешеходной тропе, круто уходящей ввысь под открытым солнцем. Я с сомнением рассматриваю свои сабо на высокой платформе. Я, конечно, пошла бы пешком, благо для этого не нужно стоять в очереди за билетом. Но не уверена, что при такой жаре и влажности мои ноги выдержат столь крутой пеший подъем. А мозоли мне сейчас совсем некстати: мне еще целую неделю гулять по Рио. Разукрашенный поезд веселенькой расцветки выглядит привлекательно, да и сама узкоколейка, как я вижу, пролегает через тропические заросли. Должно быть, безумно интересно продираться в открытом вагончике через настоящие джунгли! Но, увы, именно за билетами на поезд вьются кольца нескончаемой очереди. Остается сесть в «маршрутку» и добраться в ней до автостоянки перед самой статуей, там же, собственно, и конечная станция тропической железной дороги.

Прицениваюсь к «шаттлу». Водитель на пальцах показывает мне, что проезд в одну сторону стоит 15 реалов. Что ж, цена вполне сносная, и я забираюсь в приятно кондиционированное нутро «шаттла». Какое-то время мы ждем полной укомплектации нашей маршрутки пассажирами, а затем берем курс вверх. По обе стороны дороги подступают изумрудные джунгли. С виду они кажутся влажными и живыми: в них что-то кишит, кричит, каркает и периодически вываливается на дорогу. Порхают какие-то безумные бабочки размером с наших ворон. Только расцветка их, в отличие от наших насекомых и птиц, поражает затейливостью. Какой неведомый и не совсем адекватный природный художник раскрасил местную флору и фауну в столь безумные цветовые сочетания! Природная картинка Рио — совершенно дикая помесь абстракционизма с кубизмом и с цветовой шизофренией! Но все это манит, влечет и делает зрителя бесконечно счастливым!

На автостоянке нас всех выгружают. Сбоку подтягивается толпа туристов, сошедшая с поезда. На площадке можно напиться из родника, купить воды (а также мороженое, сигареты, сувениры, кепки, майки, очки и даже ювелирные украшения фирмы «Н. Stern») в небольшом магазинчике. Дальше нам всем предстоит еще какое-то время идти пешком вверх, чтобы достигнуть подножия постамента, на котором высится Cristo. На машинах далее путь воспрещен, и железная дорога также выше не проложена.

Наконец мы длинной вереницей достигаем последней высоты перед «взятием» статуи — нам остается подняться только к подножию постамента.

С площадки разворачивается уже знакомый мне вид — залив Гуанабара, озеро Родриго-де-Фрейтас, гора Сахарная Голова, ряд красивейших районов Рио-де-Жанейро, роскошные пляжи, огромная чаша стадиона (я уже знаю, что это знаменитая «Maracana»), город Нитерой и мост к нему. Вокруг — снова магазины сувениров, рестораны. Все как на Пан-ди-Асукар — только вот вертолетов и ангольцев-многоженцев я нигде не наблюдаю.

Здесь все-таки приходится приобрести билет, чтобы пройти через турникет непосредственно к монументу.

Но очередь здесь гораздо меньше и движется куда быстрее, да и сам билет стоит всего 9 реалов 20 сентаво.

От площадки непосредственно к Христу ведет лестница в 256 ступенек. Их точное число указано на табличке рядом. Можно воспользоваться лифтом или эскалатором. Но последний пролет все же придется преодолеть на своих двоих.

Я присматриваю симпатичную группу английских пенсионеров во главе со степенной старушкой-гидом под кружевным зонтиком. Она говорит медленно, тщательно артикулируя каждый звук. Наверное, не все члены ее тургруппы хорошо слышат. Ну а мне зато понятно каждое слово в ее речи. В то время как тараторящего и «рычащего» рядом шустрого гида американской группы я почти не понимаю. Народу кругом столько, что мне не составляет никакого труда пристроиться в хвост пенсионерской группы и преданно следовать за высокообразованной английской леди-экскурсоводом. Британские старички мило мне улыбаются. И даже если они распознали во мне халявщицу, пристроившуюся к их экскурсии бесплатно, то с истинно английской вежливостью вида не подают.

Мы с пенсионерами грузимся в лифт и через минуту оказываемся буквально «у Христа за пазухой». Странно, но вблизи статуя уже не так подавляет своей монументальностью, зато лучше видны детали. Наверное, это и есть эффект, о котором поэт сказал: «Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстояньи…» У ног Христа возникает некая общность: локоть собрата по туризму под ребром, разноязычные крики, вспышки камер и бесконечные просьбы либо сфотографировать кого-нибудь, либо, наоборот, убраться в сторону и не портить своей персоной удачный ракурс.

Мы топаем по узким извилистым ступенечкам, с каждым шагом приближаясь к Спасителю.

— О, Jesus Christ! — вздыхают мои старички, потирая уставшие ноги. Но мужественно продолжают восхождение. Наша леди-гид начинает мерно и очень понятно вещать:

— Дамы и господа, сейчас мы с вами находимся в самой высокой точке Рио-де-Жанейро — на вершине горы Корковаду. Эта гора расположена на территории государственного заповедника Тижука. Тижука — крупнейший в мире лесной массив, находящийся в городской черте. Его называют легкими Рио. Высота пика Корковаду — около 704 метров. Монумент Христа Искупителя добавляет к этой высоте еще 38 метров. Высота самой статуи — 30 метров, а постамента, на котором она установлена, — 8 метров. Размах рук Христа тоже составляет 30 метров и равен высоте статуи — именно поэтому издали монумент смотрится как крест. Статуя изготовлена из железобетона и мыльного камня и весит 1145 тонн. Внутри постамента, в цоколе, находится церковь Святой Троицы на 150 человек.

— А она больше нью-йоркской статуи Свободы? — интересуется какой-то дотошный старикан из нашей группы.

— Хороший вопрос, — невозмутимо отзывается наш гид, — у этих двух статуй немало общего. А в чем-то они даже родственницы, землячки, — леди вежливо улыбается и сдержанно кивает, услышав возгласы одобрения, последовавшие от церемонных британских старичков в ответ на тонкую шутку. — Чтобы достигнуть вершины пьедестала, на котором стоит статуя Свободы, посетители проходят 192 ступени против тех 256, что ведут к бразильскому Христу. Но если на статую Христа туристы подняться не могут в принципе, то до короны статуи Свободы можно добраться, преодолев 356 ступеней. Вес меди, использованной для отлива статуи Свободы, составляет 31 тонну, а ее стальная конструкция весит 25 тонн. Общий вес бетонного основания, на котором стоит статуя Свободы, 27 тысяч тонн. Высота статуи Свободы от земли до кончика факела — 93 метра, включая основание и пьедестал. Высота самой статуи, от пьедестала до факела, — 46 метров. То есть американская Свобода выше бразильского Искупителя на 16 метров. Зато длина ее правой руки, которая вытянута, — всего 12,8 метра, в то время как каждая рука Христа имеет длину 15 метров. Так что у Искупителя руки длиннее!

Пенсионеры начинают восторженно аплодировать.

Я тоже в отпаде: какая эрудированная старушка!

— Вашим познаниям воистину позавидуешь! — ехидничает любознательный английский дед. — Может быть, вам известен и объем талии леди Свободы?

— Известен, — как ни в чем не бывало отвечает наш экскурсовод. И только чопорно поджатые губы выдают в ней легкий апломб. — Я пристально изучаю все предметы, к которым когда-либо обращаюсь с профессиональной точки зрения. Обхват талии статуи Свободы составляет 10,67 метра. А ширина ее рта, если вас это тоже интересует, 91 сантиметр. Вы удовлетворены, сэр?

— О, безусловно! — шаловливо ахает старичок. — Кажется, я в вас влюблен, мисс! Вы позволите?

— Нет, — сухо отвечает наш гид. — Оставьте ваши ухаживания каменным изваяниям. Для живых леди вы слишком назойливы.

Вот это она его отбрила! Вот он, истинно английский шарм! Я, пожалуй, запомню эту фразу! И при случае выдам Льву: «Адресуйте ваши приставания каменным изваяниям! Для живых леди вы слишком непостоянны!»

Меня безмерно восхищает безупречная выдержка пожилой английской леди. Благополучно указав надоедливому туристу его место, наш гид невозмутимо продолжает речь по существу вопроса:

— Раз уж, благодаря некоторым особо пытливым особам, — леди смерила старичка-шалуна ледяным взглядом, — речь зашла о другой подобной статуе, давайте проведем сравнительную характеристику. В данном случае она вполне уместна. Мировое скульптурное сообщество ставит бразильского Христа Искупителя в один ряд с такими монументами, как Статуя Христа в Лиссабоне, греческий Колосс Родосский, Родина-мать в украинском Киеве и гигантский памятник Петру I работы современного российского скульптора.

Догадываюсь, что речь идет о Церетели. Вообще, среди людей с якобы хорошим художественным вкусом его принято ругать. Но меня церетелиевские скульптуры чем-то завораживают. Возможно, как раз своей странностью, гигантизмом и отсутствием вкуса. Короче говоря, я фанатка странных изваяний и лично Зураба Константиновича.

— Но Statue of Liberty во всех смыслах ближе к Cristo Redentor, она ему почти как сестра, — вещает тем временем экскурсовод. — Хотя бы потому что оба изваяния выполнены в стиле ар-деко и оба родом из Парижа.

— А причем тут Париж? — недоумевает какая-то бабуля из нашей группы. — Ведь обе статуи на американском континенте!

— Объясняю, — терпеливо продолжает наша всезнающая леди-гид. — Почему-то многие считают, что статуя Свободы, стоит на своем месте чуть ли не со времен Колумба. На самом деле ее подарили Нью-Йорку французы в конце XIX века. Франция приурочила свой дар к столетию провозглашения Америкой независимости. 5 августа 1884 года в Нью-Йорке торжественно заложили первый камень пьедестала. А сам подарок тем временем строился в Париже, скульптуру монтировали прямо в городе, так что какое-то время статуя Свободы возвышалась над французской столицей. В июне 1884 года готовую статую погрузили на корабль и отправили за океан, а 4 июля 1884 года в Нью-Йорке состоялось ее торжественное вручение американскому народу.

С тех пор она стала одной из главных достопримечательностей Нью-Йорка в частности и США вообще.

Статуя Христа Искупителя также была изготовлена в Париже и только потом доставлена в Рио по морю. Только произошло это на 47 лет позже. Торжественное открытие и освящение Cristo Redentor состоялось 12 октября 1931 года. И этот французский монумент не только прижился на новой земле, но и стал символом Рио-де-Жанейро и Бразилии в целом. Туристы часто задаются вопросом: почему скульптура с явной религиозной подоплекой высится именно над Рио? Ведь не секрет, что многие воспринимают Рио скорее как город греха, нежели как богобоязненный мегаполис, осененный Христовой благодатью. В действительности изначально планировался просто некий памятный монумент.

В 1921 году в преддверии столетия национальной независимости Бразилии муниципалитет Рио озаботился тем, чтобы сделать родному городу значимый подарок, ведь в то время Рио-де-Жанейро был столицей Бразилии. Было понятно, что это должен быть памятник, но идея Христа пришла, когда к сбору средств подключилась католическая церковь. Тогдашний архиепископ Рио-де-Жанейро дон Себастьян Леме принял активное участие в подготовке проекта. Местная пресса объявила о сборе средств по подписке на сооружение памятника. Горожане откликнулись: было собрано 2,2 миллиона реалов. Над первым эскизом памятной статуи работал художник Карлос Освальд. Именно он предложил изобразить Христа с распростертыми в благословляющем жесте руками. Благодаря такой композиции издалека фигура Спасителя смотрится как гигантский крест. Согласно первоначальному варианту монумент планировалось установить на круглом пьедестале, символизирующем земной шар. Но по техническим причинам позже эту идею отвергли. Окончательный проект сооружения разработал бразильский инженер Эйтор да Силва Кошта. Тогда же выяснилось, что воплотить столь грандиозный проект в Бразилии невозможно — не хватает технологий. Тогда было решено строить монумент во Франции и по мере готовности отдельных фрагментов переправлять их в Рио морем. Французский скульптор Поль Ландовски изваял голову и руки Христа, они были готовы к 1924 году. В общей сложности постройка монумента продолжалась около девяти лет — с 1922 по 1931 год. Спаситель прибывал в Рио не торопясь и в разобранном виде: его части сначала плыли на кораблях, а затем по железной дороге поднимались на вершину горы Корковаду.

— А что, железная дорога на вершину была уже тогда? — не удерживаюсь от вопроса я, совершенно забыв, что на этой экскурсии я зайцем.

Но гид относится к моему интересу благосклонно:

— Вы совершенно верно подметили, юная леди, — кивает мне она. — Электрифицированная железная дорога, которую мы с вами все видели, — это самая первая железная дорога в Бразилии. Это заслуга инженеров Перейры Пассоса и Терсейры Соареша. Она появилась задолго до статуи Христа — в 1882–1884 годах. А при строительстве монумента оказалась весьма кстати: с ее помощью наверх поднимали все необходимые строительные материалы. От места, где заканчиваются рельсы, к основанию монумента построили лестницу. Она вышла такой извилистой, что получила прозвище «караколь» (порт, улитка). Когда монумент был установлен, в его цоколе сделали маленькую часовню. Как я уже сказала, впервые статую освятили 12 октября 1931 года, а в 1965 году монумент Искупителя повторно освятил лично папа Павел VI. В 1981 году в Рио широко праздновали 50-летие монумента, на торжествах присутствовал даже папа Иоанн Павел VI. За последние 75 лет статую дважды ремонтировали — в 1980 и 1990 годах. В 1932 и 2000 годах обновляли ночную подсветку, в 2003 году установили эскалаторы, облегчившие посетителям подъем к смотровой площадке. В 2007 году Христа причислили к новым семи чудесам света. А в апреле 2010 года Cristo Redentor впервые за свою историю подвергся нападению — его осквернили неизвестные вандалы. Черной краской они нанесли на лицо и руки скульптуры неприличные надписи. Разумеется, их быстро удалили. Зато теперь у Христа есть круглосуточная охрана.

«Под сенью Христа» мы долго и увлеченно фотографируемся: пенсионеры снимают меня, а я их. Потом гид делает наш групповой снимок на память. Я уже чувствую себя английской старушкой, но, когда узнаю, что моя группа планирует длительный сувенирный шопинг в цоколе монумента, вежливо откланиваюсь. Я уже успела краем глаза заметить, что цены на сувениры здесь истинно туристические. На Копакабане такие же кулончики, серьги и одежду с изображением Cristo с разных ракурсов можно купить куда дешевле. Единственное, в чем я не в силах себе отказать, — это большое пляжное парео с удивительно реалистичной репродукцией панорамного вида Копакабаны, посреди которой на переднем плане возвышается Христос Искупитель. Нечто подобное я уже видела у нас на пляже, но на этом парео картинка выразительнее и отпечатана более четко. Пусть будет мне на память!

Прикупив сувенир, я двигаюсь к выходу. С каждой минутой все острее чувствую, что проголодалась. Пропущенный завтрак наконец напомнил о себе — легким головокружением и слабостью. Шутка ли: полдня на ногах и на палящем солнце! Пожалуй, мне пора вниз. Доберусь до отеля, приму душ, переоденусь и пущусь на поиски пропитания и вечерних развлечений.

Прошу таксиста остановиться не прямо у отеля, а на пляже. Быстро прыгаю в волны, благо в Рио купальник почти всегда на мне. Сразу становится свежо, легко и свободно. Выйдя из бурлящих волн, как Афродита из пены, становлюсь на песке в позу Искупителя, чтобы немного обсохнуть. Закрываю глаза и подставляю лицо ласковому океанскому бризу. И тут до меня доносится невероятно дразнящий запах — такой, что буквально текут слюнки! Открываю один глаз: так и есть! Напротив меня встал торговец с лотком, а на лотке — румяные пирожки с пылу с жару.

— Bachalau, bachalau! — повторяет разносчик, а взгляд у него просто умоляющий. Чуть ли не плачет, так хочет выманить у меня 3 реала за пирожок!

Бакаляу — это местная рыба. Говорят, вкусная. Знаю от своего приятеля Жозе Паулу, журналиста из Лиссабона, что бакаляу очень уважают в Португалии. У них существует целый ритуал засаливания этой рыбы в специальных резервуарах. Смотрю своими голодными глазами в просящие глаза торговца и не удерживаюсь — покупаю целых два пирожка. Хотя сама себе обещала на пляже горячей еды не покупать — особенно с мясной или рыбной начинкой. Еще в Москве Лида предупреждала меня, что на такой жаре еда у бродячих торговцев может быть испорченной. Но сейчас мне не до осторожности: голод не тетка, а аромат такой, что забудешь все доводы здравого смысла! Как говорят французы, если у женщины было искушение и она смогла устоять, это было не искушение. Или не женщина. Я, видимо, самая настоящая женщина. Не устояла — ни перед Львом Николаевичем, ни перед пирожком с бакаляу. Впрочем, нельзя не признать: оба этих искушения тоже были настоящими и оказались сильнее меня.

Сравнение Льва с пирожком меня забавляет. Я с аппетитом съедаю пирожки один за другим, представляя, что это Лев. По вкусу бакаляу напоминает нашу треску. Может, это она и есть? Вкусно, но, по мне, начинка слишком уж соленая. После второго пирожка отчетливо понимаю: я наелась и больше не хочу. Я удовлетворила свое вкусовое любопытство и больше действительно не стану покупать сомнительную уличную снедь. Может быть, стоит перенести этот полезный вывод и на мой сомнительный роман со Львом? Любопытство удовлетворено, голод утолен. Не следует ли перейти к более здоровой еде? К более здоровым отношениям, когда оба партнера свободны друг для друга?

Запиваю свою нехитрую трапезу банкой ледяного пива — и тут же чувствую прилив сил! Я уже готова к новым приключениям! Вот только сменю наряд на вечерний…

6 декабря

7.00. Доброе утро, Рио! Это мое четвертое утро здесь. Вроде бы так мало, но и очень много! Я чувствую, что прижилась в этом городе: меня уже не так распирает от новых впечатлений. С каждым новым утром я становлюсь будто быстрее и легче — как птица, парящая в родном небе.

До завтрака отправляюсь купаться. Причем отправляюсь бегом. Еще вчера, пытаясь заснуть, объевшись на ночь мясным стейком, я пообещала себе по утрам совершать пробежки. Тем более в Рио все к этому располагает.

До Копакабаны бегу трусцой прямо в своем filo dental только вместо привычных вьетнамок — кеды. Утренние волны ласкают мое тело и побуждают мечтать о близком счастье и верить в него. «Все будет хорошо!» — шепчет мне Атлантика. «Чудесно будет!» — подтверждает океанский бриз, решительно сбивая в стадо кучи игривых и непослушных кудрявых овечек-волн.

Всего-то семь утра, а солнце уже палит нещадно. В декабре в Бразилии разгар лета. А зима здесь с мая по сентябрь, временное освобождение от постоянной жары.

Говорят, зимы в Бразилии суровые: температура порой опускается ниже 20 градусов тепла и выпадают сильные тропические ливни, льющие по несколько дней кряду. Дожди эти, конечно, все равно теплые — но местное население находит их слишком обильными. И вообще, они прерывают привычную и приятную пляжную жизнь. Если серьезно, то и в радостном Рио у стихии случаются припадки. Зимой здесь пусть редко, но бывают наводнения, ураганы и шквальные ветры. А за последние 20 лет даже несколько раз выпадал снег. Удивлению местных жителей не было предела, а игра в снежки мигом опередила по популярности футбол, пляжный волейбол и даже самбу.

На завтрак съедаю банан и выпиваю чашку кофе. Бананы в Рио — отдельная история. В отличие от тех, что продаются в Москве, здесь эти фрукты какие-то очень плотные, слишком сладкие и чрезвычайно сытные. Съев один такой, чувствуешь себя сытой настолько, словно угостился обедом из трех блюд. Как одинокая путешественница, находящаяся на самофинансировании, я быстро уловила экономическую ценность бананов и стала один съедать за завтраком, а второй потихоньку выносить с собой. Если неохота тратить деньги и время на обед в ресторане, имея в сумочке банан, можно спокойно дожить до ужина.

7 декабря

11.00. Проснулась в своем номере, в собственной кровати и даже в собственной шелковой ночнушке. О вчерашнем «торжестве слияния инь и ян» напоминают только ожерелье на шее, сверток с платьем-танго, брошенный в кресло, да легкое похмелье.

Когда раздается телефонный звонок, я еще смутно припоминаю, как под утро потребовала доставить меня в отель, пьяно утверждая, что «всегда просыпаюсь только в своей постели». А еще я пообещала Фелипе пообедать с ним, как только высплюсь.

Ага, звонит мой вчерашний любовник. Через полчаса будет ждать меня в баре отеля. Надо принять душ и рискнуть посмотреть в зеркало.

За приключение с Фелипе мне не то что стыдно, просто у меня есть некая тайная женская интуиция, которая подсказывает мне, когда нужно ставить точку в отношениях. И неважно, давнишние они или зародились только вчера. Моя интуиция никогда не молчит и почти никогда не ошибается. Не срабатывает она почему-то только в одном-единственном случае — со Львом, из прочих же романов я всегда успевала сделать ноги первая. Вот и сейчас мой внутренний голос нашептывает: хорошего понемножку! Самая эффектная точка ставится на самом пике эмоций. В противном случае она превращается в невыразительное многоточие или вообще в прозаическую запятую.

Впрочем, отобедать с Фелипе мне это ощущение «скорой точки» никак не мешает. Тем более он обещал показать мне шурашкарию, где принимали нашего Путина во время его визита в Рио-де-Жанейро.

Из зеркала, как ни странно, на меня не смотрит ничего страшного. Никаких красных глаз и синих кругов под ними, землистого цвета кожи, пересохших губ и прочих признаков вчерашнего злоупотребления, которые дома непременно бы вылезли. А все благодатный климат Рио!

8 декабря

23.00. Сейчас я уже у себя в номере, разговариваю со своим диктофоном. А с утра посетила знаменитые бразильские фавелы. Одна! Ну или почти одна… В смысле без Фелипе и без русских гидов.

Теперь, распираемая впечатлениями прошедшего дня, спешу представить свой отчет.

С утра за мной приехал джип — огромный и открытый, как для сафари по пустыне. Накануне вечером, расставшись с Аделаидой и Агостиньо, я сказала портье, что хотела бы примкнуть к экскурсии по фавеле.

Здесь существует целый ряд турфирм, ухватившихся за возможность заработать на самой больной язве Рио, которая одновременно является таким же полноправным брендом города, как панорамные горы и пляжи. Теперь на ресепшн многих отелей за сумму около 30 долларов можно приобрести «фавела-тур», и в его рамках вас провезут на военном джипе в сопровождении вооруженной охраны по самым непролазным джунглям трущоб. Особенным спросом эти экстремальные экскурсии пользуются у жадных до острых ощущений американцев.

Портье пообещал, что забронирует для меня место — если только у меня найдется 70 реалов и достаточно храбрости.

Разумеется, все это у меня нашлось.

Портье уверял, что фавела-туры сегодня в большой моде у туристов. Однако кроме меня в нашей «экскурсионной группе» только молодая парочка экскурсантов, с нами гид по имени Эдмундо и шофер, которого все почему-то называли Ча-ча-ча.

С парочкой я тут же познакомилась. Она — симпатичная бразильянка из Сан-Паулу, лет 27. Стройная компактная блондинка в стиле Кэмерон Диас по имени Лусиа. А ее бойфренд — совершенно шикарный итальянский южанин из Неаполя. Я люблю таких парней: мужественный профиль, атлетическая фигура, веселый нрав. Жаль, что итальянец ни слова не понимал по-английски. Он смог только назвать себя — Федерико. Имя красивое — прямо как у Феллини. Правда, я тут же про себя прозвала его Федькой. Между собой парочка постоянно ворковала по-португальски, а экскурсия была на английском — наверное, чтобы я не потребовала назад свои 30 баксов по причине того, что не поняла ни слова.

Лусиа вполголоса переводила милому то, что объяснял гид. А мне между делом похвасталась, что Федька ради нее выучил португальский. Рассказала, что они познакомились в прошлом году, когда бразильянка путешествовала по Италии. С тех пор Федерико приезжал к ней уже несколько раз, а чтобы понимать, чего хочет любимая, освоил ее язык. Как трогательно! Я сразу же прониклась к Федьке уважением.

А вот никакой «вооруженной охраны» я не обнаружила и поинтересовалась у гида, кто нас будет защищать в случае какого-нибудь форс-мажора? На это Эдмундо показал мне спрятанный под майкой газовый пистолет и прокомментировал:

— Только, если что, он нас не спасет!

— Если что? — испугалась Лусиа.

— В Рио-де-Жанейро один из самых высоких показателей уровня преступности в мире: восемьдесят убийств в неделю, и больше половины из них приходится на трущобы! — заявил наш гид, как мне показалось, даже с гордостью. — Но вы не волнуйтесь, наша фирма подписала пакт о ненападении с «крестным отцом» той фавелы, куда мы держим путь. Поэтому на время нашего визита пули, свистящие у висков, отменяются. Но произвол местных жителей никто не отменял, учтите это!

— И как же нам это учесть? — спросила я.

— Не отходите от меня, и все будет хорошо! Фавелы в нашем городе — это своего рода вертикальная зона отчуждения, где все нелегально — торговля, проституция, наркотики. То, что мы привыкли понимать под словами «закон и порядок», там не соблюдается. Большинство жителей трущоб — безработные, в фавелах нет ни школ, ни докторов, даже полицейские стараются лишний раз туда не совать нос. У нас недавно был случай: один французский турист зазевался, что-то там фотографировал и отстал от группы. Так местные хуаны увидели одинокого белого и затащили его в ближайший закоулок. А закоулки в фавелах такие, сам черт ногу сломит! И там, угрожая пистолетами, у бедолаги изъяли все — деньги, документы, камеру. Уже одежду начали снимать, в трущобах же все можно продать, даже ношеные трусы! Скорее всего, потом бы его избили, чтобы до полиции не скоро добрался. А может быть, и вообще убили бы! Но, к счастью, француза спасли красные змеи.

— Какие еще змеи? — захлопала глазами Лусиа.

— Воздушные, — пояснил наш гид. — Они внезапно взметнулись над фавелой, а это знак. Бандиты заметили его и быстро разбежались. Так что вас я заранее предупреждаю: в фавелах змеев пускают не для забавы! Это делают специальные мальчишки-смотрящие, отслеживающие передвижение полицейских вокруг фавелы. Как только заприметят фараонов, запускают красных — предупреждение бандитам. А зеленые значат: все спокойно, грабьте дальше!

— Обнадеживает! — хихикнула я. Чувство опасности почему-то вызывает у меня нездоровый смех. Наверное, так на меня действует адреналин. — А кто такие хуаны?

— Хуаны — кличка бандитов в фавелах, — пояснил Эдмундо. — Русские туристы, которых я как-то возил в Росинью, сказали, что у вас они называются «братки».

— А, тогда я поняла! — обрадовалась я и еще раз похвалила себя за то, что сняла колье Фелипе и не взяла наличных денег. Правда, у меня с собой камера и паспорт. Но должна же я чем-то фотографировать и как-то доказывать, что я — это я. Если что, конечно…

Наша цель — фавела Росинья (Rocinha). Она считается наиболее цивилизованной, так как в ней наиболее развита инфраструктура — если, конечно, самостийно отведенные электрические кабели и самодельную канализацию можно так назвать. Еще многие жители Росиньи не воруют, а трудятся в «Shopping Fashion Mall» — торговом центре, находящемся неподалеку, на авенида Нимейер (Avenida Niemeyer). Трудолюбие также в лучшую сторону отличает жителей Росиньи от менее сознательных обитателей других трущоб.

Чтобы попасть в Росинью, мы прокатились практически через весь город — через мой любимый район Лагоа вокруг живописного озера, через урбанистический Гавеа. Из открытого военного джипа особенно прикольно наблюдать город: на авенида Негран-де-Лима (Avenida Negrão de Lima) я на ходу заметила причудливое здание. «Это наш планетарий!» — объяснил мне водитель по кличке Ча-ча-ча.

Интересно, что даже трущобы в Рио не такие, как в других городах. Я как-то писала для своей газеты о «трущобном туризме» — набирающем сейчас обороты туристическом направлении. Городов-чемпионов в этом виде туризма три: южноафриканский Йоханнесбург, индийский Мумбай и бразильский Рио. Но если «таун-шипы» (черные резервации) Йоханнесбурга окружают город, но все-таки находятся за его пределами, а беднейшие кварталы Мумбай сконцентрировались в части мегаполиса, удаленной от океана и фешенебельного центра, то фавелы Рио — они везде!

Любители художественных метафор называют фавелы раковой опухолью города. Трущобы и правда разрастаются, пуская метастазы прямо в кварталы роскошных вилл и урбанистических небоскребов. В Рио фавела может начаться совершенно неожиданно — прямо за углом роскошной прогулочной авениды. Примерно так с нами и произошло: только что мы ехали по нарядной Эстрада-да-Лагоа (Estrada da Lagoa) мимо красивых частных домов и вдруг — раз, и виллы сменились картонными хижинами без крыш, грубо сколоченными бараками, узкими улочками с кучами мусора и зловонными каналами.

Как нам объяснил гид, со стороны океана к Росинье не подъехать — она находится на горе, как и большинство фавел в Рио. Поэтому мы подобрались к трущобе с тыла. А ее тыл — не что иное, как фешенебельный район Сан-Конрадо! По словам Эдмундо, жители Росиньи особенно гордятся тем, что живут в «престижном месте»: близко к центру, к океану, и до работы рукой подать, особенно тем «труженикам», чей бизнес — грабить туристов на пляжах.

Из-за густонаселенности дома в фавелах лепят один на другой, создавая хлипкие многоэтажки из подручных средств. Если смотреть на них снизу, они похожи на пчелиные соты, облепившие гору.

Я вспомнила свое ощущение, когда с вершины Пан-ди-Асукар любовалась на прекрасные горы, как ожерелье обрамляющие Рио. Сверху они еще были девственно зелены, но снизу почти на каждую из них уже наступала единым выцветшим фронтом фавела, пожирая все на своем пути.

Наш гид рассказал, что трущобы получили свое название благодаря деревьям породы фавела: они пышно зеленели на холме Провидения, когда там возникли первые бедняцкие поселения. В XIX веке солдатский отряд из бразильского города Байя сразился здесь с воинами короля. Солдаты захватили холм и на нем же поселились, вырубив все деревья, чтобы соорудить себе нехитрые жилища. Так возник первый трущобный квартал, который в народе тут же прозвали Morro de Favela (холм Фавелы). Впоследствии к первым трущобным поселенцам подтянулись другие мигранты из северо-восточных регионов Бразилии, страдающих от нищеты и безработицы. Бедняцкие кварталы неуклонно расширялись, так и не приобретя официальный муниципальный статус. Лишь в 1994 году незаконные поселения впервые нанесли на карту Рио.

— Из почти десятимиллионного населения Рио в трущобах проживает около двух миллионов жителей, — объяснял нам Эдмундо. — В сороковых годах в Рио-де-Жанейро уже было около шестидесяти фавел, а сейчас их более сотни. Условия жизни сами видите какие. Хотя Росинья, где мы с вами находимся, считается «образцовой фавелой» — только по ней возможно водить экскурсии. В других фавелах договаривайся не договаривайся, а убить могут запросто, если кому-то вожжа под хвост попадет. А концов потом не сыщешь! Зато названия у фавел самые пафосные — Новая Бразилиа, Город Бога, Донна-Марта. Сегодня уже в каждой фавеле есть водопровод, асфальт, канализация и электричество, однако условия жизни все равно оставляют желать лучшего. Кстати, Росинья насчитывает более ста тысяч жителей и недавно получила официальный статус района Рио-де-Жанейро. Другие трущобы тоже со временем только разрастаются.

Федька что-то прошептал на ушко своей подруге, и Лусиа обратилась к гиду:

— Федерико говорит, что у них в Неаполе тоже полно бедняцких кварталов, которые служат приютом криминалу. Но итальянские власти пытаются решить проблему, расселяя трущобы и предоставляя бездомным муниципальное жилье. Он спрашивает, почему Рио терпит у себя эти клоаки? Да еще чуть ли не в самых лучших районах города?

— У нас тоже существуют различные программы по обустройству фавел. Есть социальные, направленные на возвращение их жителей в социум. Есть и жилищные — по расселению трущоб. В рамках социальных программ в некоторых фавелах открывают школы, поликлиники, во многих сегодня есть школы самбы и школы моделей — для тех, кто хочет завязать с проституцией. Но вот как только речь заходит о расселении, выясняется, что большинство жителей не желают покидать свои «пчелиные соты» и «лежачие небоскребы» ради новостроек на окраинах. А ведь правительство уже подготовило «муниципальные парки» — кварталы новостроек с просторными квартирами. Но, представьте, обитателям фавел вовсе не хочется «на выселки»! Ведь в Рио многие фавелы, как и Росинья, расположены бок о бок с дорогими центральными кварталами. Отсюда ближе до работы — будь то официальная подработка или «карманное ремесло». Да и до знаменитых пляжей рукой подать. А там, где все голые, классовые границы стираются и возникает иллюзия причастности к жизни «чудесного города».

Пусть призрачная, но надежда, что рано или поздно обязательно вырвешься из нищеты.

— А если кого-то и удается расселить, — добавил наш водитель Ча-ча-ча, — то, как говорится, свято место пусто не бывает. С северо-востока страны в Рио ежедневно катятся полные автобусы все новых и новых переселенцев. Моя дальняя родня не так давно перебралась в фавелу Донна-Марта из местечка Уруара, штат Пара. Я говорю: «У вас же там деревенский, но дом, зачем вам в большой город, но в картонную коробку? Ведь семья-то большая — семь человек!» Но этих людей не переубедишь: им кажется, что большой город — это их шанс. Даже если пока они прозябают в нищете. Они верят, что однажды утром откроют глаза — и увидят себя не в Росинье, а в «Copacabana Palace». Они наивные и верят в чудеса.

Да уж, вот она, жизненная несправедливость! Верить в чудеса хорошо, а жить в нищете — плохо. Хотя мне, например, фавелы почему-то показались веселенькими.

Да, убогонькие постройки, зато раскрашены во все цвета радуги — прямо как мебель в детском саду! На некоторых самодельных домиках красуются самодельные же вывески «HOTEL», «BAR», «DISCO», что добавляет сюрреалистичности в эту странную картинку. Здешняя нищета, как стареющая кокотка кисти Тулуз-Лотрека, словно принарядилась, подкрасилась и готовится к эффектному выходу в свет.

Нас выгрузили на более или менее широкой тропе между трущобными «кондоминиумами», которая, очевидно, служит здесь центральной улицей. Мы подошли к развалу, где торгуют своими работами местные умельцы.

Одна странная узкая картина сразу захватила мое воображение. Издали она смотрелась как простой удлиненный черный крест на желтом фоне. Я еще подумала: надо же, в трущобах творят последователи Малевича! Но при ближайшем рассмотрении пейзаж преобразился. На желтом с красными отблесками фоне, призванном изобразить закат над Рио, на черном холме высится черная фигура Cristo Redentor. Издали она действительно похожа на черный вытянутый крест!

Пока я любовалась картиной, ко мне подошел ее автор — лохматый, похожий на рэпера черный художник, весь в дредах и пирсинге. На вид ему не больше 25. Художник, доверительно касаясь моей руки, стал что-то мне втолковывать. Эдмундо любезно взялся перевести для меня его речи:

— Его зовут Арналду Мескита, он родился в фавеле Кажу, а теперь перебрался в Росинью. Для жителя трущоб переехать в лучшую из них — повышение статуса. Он рассказывает вам, что иностранцы сметают его рисунки с изображением реалий фавел. Говорит, что среди его покупателей — французы, итальянцы, канадцы, датчане, греки и многие другие. Всем им нравится приобрести «клоаку» на бумаге и потом любоваться ею, сидя в своем комфортабельном доме и осознавая, что где-то люди живут за пределами разумного. И только вас привлекла «мирная» картина, что ему очень приятно. Таких картин у Арналду немного. Он старается придерживаться «конъюнктуры рынка» и живописует трущобы. Хотите купить?

Я кивнула, и гид принялся от моего имени торговаться с художником. Подозреваю, что в результате 15-минутных торгов изначально завышенная цена лишь упала до реальной, но условия игры были соблюдены — торговались громко, от души размахивая руками и картинами. В итоге я стала счастливой обладательницей сразу двух пейзажей по 50 реалов — помимо Христа на закате, купила еще прикольную картинку с общим видом Росиньи на горе. Я тоже повешу ее в своем комфортабельном доме и стану любоваться долгими зимними вечерами. Но не думаю, что она станет вдохновлять меня по принципу «кому-то еще хуже». На мой взгляд, выбранный мною вид на фавелу — очень даже позитивный и жизнеутверждающий.

Другой предприимчивый торговец из фавел по имени Сезар предлагал бумажные макеты фавел собственного изготовления.

— Его называют бумажным архитектором, — объяснил нам гид. — Для своих поделок он использует пластик, шерсть, спичечные коробки, картон и стекло. Обратите внимание, некоторые миниатюры фавел имеют даже собственное освещение! Его работы очень популярны. Ими любят украшать свои дома бразильские звезды. А еще макеты Сезара есть в доме испанского режиссера Педро Альмодовара и даже представлены в крупном ночном клубе Парижа «Favela Chic». Сезар очень гордится этим и считает, что у него есть международное признание.

Поделки «бумажного архитектора» и правда впечатляют: они словно диковинные декорации к самому странному из спектаклей кукольного театра — к постановке о пороках и бедности, о голоде и разврате, о жажде жизни и кровопролитии одновременно. Кроме домиков, в макетах Сезара тщательно отстроены дворики, церкви, площадки самбы — все как в действительности. А вот грязь, голодных детей и мафиози с револьверами архитектор в своем искусстве изображать не стал. Зачем, когда вот они, в реальности? Стоит только сделать шаг вглубь трущоб.

Лусиа и Федерико купили у Сезара бумажную миниатюру, но я не рискнула — побоялась не довезти ее до дома в целости. Стоит поделка недешево, а в чемодане может помяться.

Зато на соседнем лотке, где торговала пожилая морщинистая женщина с добрыми глазами, я увидела очень красивые серьги — длинные подвески с черными блестящими камнями.

— Это что за красота? — поинтересовалась я у гида.

— Это серебро с бразильским агатом, — встрял наш Ча-ча-ча. Он все время следовал за нами, не отходя ни на шаг. — Но осторожнее, сеньорита! Я знаю эту женщину, ее сын ворует на Копакабане. Не исключено, что эта вещь краденая.

Гид Эдмундо неожиданно расхохотался:

— Ну ты даешь, Ча-ча-ча! Открыл Америку! Кроме картин и поделок, выполненных своими руками, все остальное в фавелах — краденое! Даже электричество в домах! Считайте, что краденая вещь — это бренд, — обратился он ко мне. — В трущобах нет понятия «меня обокрали», есть только «я профукал». Так что даже если кто-то и профукал свои серьги, то пути назад у этого украшения все равно нет. Рано или поздно эти серьги кто-нибудь купит, благо они красивые, а отдают их по дешевке. Равно как и вон тот краденый «ролекс», и вон те запонки с аметистами. Мой совет: если вам они приглянулись, покупайте. Камень хороший — наш, бразильский агат. Считается, что он приносит счастье в любви… Если оно вам нужно, конечно!

— А есть те, кому оно не нужно? — я подозрительно оглядела присутствующих.

— Ну и покупайте, не бойтесь! Агат любви сам идет к вам в руки! — подзадоривал меня гид. — А если вас смущает, что из-за этих цацек кого-то могли убить, то расслабьтесь — из-за серебра с местным минералом не станет марать руки даже вор из фавел.

В итоге я приобрела и серьги — Эдмундо выторговал их для меня всего за 85 реалов.

После совершения покупок мы гуськом стали подниматься на холм по узким, почти отвесным улочкам между трущобными постройками. Впереди шел Эдмундо, замыкал шествие Ча-ча-ча. Кое-где «улицы» превращались в тесные лазы, где с трудом мог протиснуться только один человек. Жилища, напоминающие домики из сказки про трех поросят, подступали со всех сторон. Заглянув в них, можно было увидеть всю нехитрую хозяйскую утварь — грубо сколоченную мебель, электроплиты и горы жестяной посуды и тряпья. Правда, кое-где в отверстиях, служащих не то окнами, не то дверями, виднелись телевизоры и электрочайники. В одном месте откуда-то сверху на нас вылили зловонное ведро с помоями. На наше счастье, мы успели отскочить.

— Здесь не очень любят чужаков, — прокомментировал Эдмундо.

— Мы заметили, — согласились мы.

Стены построек щедро испещрены граффити. Все-таки местные жители — явно талантливые люди. Более смешной карикатуры на футболиста Роналдо, чем на стене фавелы Росинья, я в своей жизни не видела!

Кстати, между жилыми трущобными строениями периодически попадались своеобразные заведения сферы услуг.

В одну фанерную хибару, например, каким-то чудом оказались втиснуты сразу три парикмахерских кресла — явно где-то «прихватизированные». В углу ютился подвесной умывальник, под ним — оцинкованное корыто. Двери не было, равно как и окон. Солнечный свет поступал в зигзагообразный пролом в стене. Венчала всю эту интерьерную роскошь большая вывеска, грубо намалеванная зеленой масляной краской и украшенная игривыми красно-желтыми виньеточками: «Salon & Spa De Luxe». Перед «люксовым спа» на погнутых пластиковых стульчиках восседали целлюлитные тетки в одних шортах и, громко переговариваясь, распивали вино из большой пластиковой канистры.

— Смотри, какой салон! — поймала я за сумку убежавшую вперед Лусию. Она аж подпрыгнула от неожиданности: думала, что за ее сумку ухватился вор. — Лусиа, не хочешь зайти на пару процедур в спа?

Лусиа расхохоталась, я тоже. Эдмундо покачал головой:

— Хорошо, что эти женщины хотя бы пытаются делать хоть что-то полезное! Ведь, согласитесь, стать проституткой, наркодилером, киллером или жуликом куда проще, чем основать, пусть и небольшой, собственный бизнес!

Наш Федька, который до этого скромно помалкивал, вдруг что-то возбужденно забухтел, обращаясь к своей подруге.

— Федерико говорит, — сообщила нам Лусиа, — что быть наркодилером, киллером или вором не так уж и просто! Это довольно сложные криминальные профессии. И чтобы преуспеть в них, надо много работать!

— Небось в мафиозном Неаполе уважению к этим редким специальностям учат в школе! — съязвила я себе под нос. К счастью, меня никто не услышал.

Из одного «домика Наф-Нафа» вывалилась толстая негритянка и стала призывно махать руками. Гид пояснил, что она зовет нас на чай.

— Как это приятно! — умилилась я.

— Да, — мрачно согласился со мной Ча-ча-ча. — Только во время этого «чаепития» члены ее семейки в лучшем случае станут впаривать вам наркоту, а в худшем — стянут у вас кошелек!

— Он у меня пустой! — сообщила я громко. — Так что чай со мной отменяется!

— И это правильно! — поддержал меня Ча-ча-ча.

Наступало обеденное время. Мимо нас пробежала стайка детишек в одинаковых синих формах.

— Здесь есть школа? — спросила я у Эдмундо.

— Да, в Росинье есть, — подтвердил он. — Это вообще высококультурная фавела. Здесь есть свой известный скрипач, пианистка, а уж сколько моделей!

— Как это — свой скрипач, своя пианистка, свои модели? Здесь есть свой концертный зал и дом высокой моды?

— Нет, и скрипач, и пианистка просто родились в Росинье и не уезжают отсюда, несмотря на то что уже стали знаменитыми и получают хорошие деньги. Они с трущобами как бы образуют взаимовыгодный бренд. Принадлежность к фавеле добавляет шарма имиджу этих творческих людей, ну а Росинья гордится тем, что произвела на свет подобные таланты. Наше правительство тоже гордится, ведь это оно несколько лет назад в рамках социальной программы обеспечило юные дарования скрипкой и пианино. А модели у нас в основном начинающие. С того момента, как одному американскому фотографу-стилисту пришло в голову открыть школу моделей прямо в трущобах, фавелы дали мировому подиуму много новых имен. Если приглядеться, в этих подворотнях встречаются настоящие перлы создания! Надо их только найти, отмыть, накормить и отучить торговать собой. Сейчас многие американские и европейские меценаты этим занимаются. Модельные школы в фавелах растут как грибы после дождя!

Гид поведал, что благодаря моде у несчастных красоток из трущоб появилась возможность забыть о позорной торговле своим телом.

— Они ведь появляются на свет прямо тут, в этих кучах мусора, и не знают ничего. Уже с восьми-десятилетнего возраста они понимают, что за свое тело можно выручить деньги. Но понятия не имеют, как избежать венерических болезней, беременности, изнасилования. Жизнь этих девиц крайне опасна.

А Ча-ча-ча добавил, что полицейские частенько хватают местных проституток, насилуют, потом выпускают:

— Моя родня из фавел рассказывала, что здесь существуют настоящие «эскадроны смерти», которые истребляют проституток, как бешеных собак. Также в фавелах для любителей проводятся «аукционы девственниц» — на них несовершеннолетних, а порой и откровенно маленьких девочек распродают по тысяче долларов. И это тоже творится с ведома коррумпированных полицейских и властей.

Федька снова что-то защебетал на ухо Лусии.

— Федерико говорит, — заявила девушка не без гордости за познания своего милого, — что в Мексике, в рамках федеральной программы по улучшению среды обитания, проституткам предложили добровольно переквалифицироваться в дорожных полицейских. Теперь мексиканские путаны стоят на дорогах в форменных шортах и с жезлами наперевес. Федерико сказал, что такое решение властей улучшило как мексиканскую общественную мораль, так и ситуацию на мексиканских дорогах.

Я начала ржать, за мной — Эдмундо и Ча-ча-ча. Лусиа снова захлопала глазами, а Федька так ничего и не понял.

— Мне нравится его неаполитанско-мексиканская мораль! — выдавила я из себя сквозь смех. — Да и сам он ничего! Лусиа, ты счастливая женщина!

После прогулки по местным улочкам гид заявил, что теперь по расписанию у нас обед.

— У нас есть выбор, — сказал он. — Мы можем пообедать в обществе полицейских, патрулирующих фавелы, с лекцией о поимке наркотрафикантов. Или в обществе журналиста-англичанина, который много лет назад поселился в этой фавеле. С лекцией о произволе наркобаронов.

— А нельзя пообедать в обществе наркобаронов с танцами? — влезла я.

— С наркобаронами нельзя! — строго осадил меня Эдмундо. — А вот танцы будут, если вы выберете обед с англичанином. У него здесь собственный рок-клуб, так что музыкой он вас точно обеспечит.

— А что это за полицейские и где они угощают? — Мне хотелось выяснить все подробности, прежде чем выбрать, где обедать. А то так и прогадать недолго.

— Это специальный отряд полиции, занимающийся вычислением и отловом наркотрафикантов и их дилеров, — сообщил Эдмундо. — Наркотрафиканты — это те, которые обеспечивают приток в фавелу и сбыт крупных партий наркотиков, а дилеры — это те, кто торгует наркотой в мелкую розницу. Наркобароны — соответственно, мафиози, которые крышуют весь этот процесс и имеют с него основной навар. Задержать и посадить их практически невозможно, их задницы всегда хорошо прикрыты. Чаще попадается мелкая сошка. Кокаин к нам в основном тащат из Колумбии, хотя у нас растет полно своей коки. Просто у колумбийцев лучше налажен процесс производства. Что касается обеда, то патрульный отряд обычно столуется в ресторане «У Уго» с двух до трех дня. Если мы к ним примкнем, они расскажут нам много интересного.

— Это у какого такого Уго? У Чавеса, что ли? — выяснила я.

— Да, свой кабачок старый Уго действительно назвал не столько в честь себя, сколько в честь своего знаменитого тезки. Он готовит восхитительный шураско из аргентинской говядины. А патрульный полицейский отряд возглавляет настоящий красавчик — тридцатитрехлетний чернокожий офицер. Он хотя и черный как гуталин, но легко смог бы стать фотомоделью — красив как африканский бог! Такой молодой черный фараон — редкость для Рио, но только он управляется с неуправляемой жизнью фавелы.

— Звучит заманчиво, — признала я. — А что за англичанин? Зачем ему понадобилось селиться в трущобах?

Эдмундо объясняет, что лет десять тому назад заезжий фотокор из одной известной британской газеты так влюбился в упадническое очарование фавел Рио, что решил остаться тут навсегда. Он построил себе в Росинье домик и открыл рок-клуб для местной молодежи. Сегодня он уверяет, что «на фоне поэзии деградации он вполне счастлив».

Мы с Лусией и Федерико при поддержке Ча-ча-ча коллегиально решили своими глазами увидеть британца с такими странными причудами.

— А что нам полисмены? Легавые, они и в трущобах легавые, — философски заметил Федька.

Инглишмена мы нашли в его собственном рок-клубе, представляющем собой полутемное помещение с барной стойкой, танцполом и акустической системой. Учитывая разгар дня, подсветка на танцполе была выключена, и бар производил впечатление упадка и запустения. Зато хозяин включил аудиосистему, и окрестности наполнились зажигательной самбой. На звуки музыки тут же налетели окрестные детишки и подростки и, никого не спрашивая, пустились в пляс. Уже через минуту мы получили стихийный самбадром в самом центре Росиньи.

— Вот вам и танцы! — ухмыльнулся наш гид.

Сам хозяин заведения оказался высоким седовласым импозантным мужчиной за полтинник.

— Меня зовут Уильям, — представился он. — Как нашего старшего принца. Но, увы, я назван не в его честь, ибо родился гораздо раньше, чем он. Присаживайтесь!

Нас усадили за большой стол на открытой веранде клуба. С нее отлично проглядывался весь «помоечный шарм» окружающей фавелы, а танцоры-волонтеры вокруг нас явно не собирались останавливаться, с готовностью переходя от танца к танцу.

Мы дали им мелких монет, и их энтузиазм еще возрос.

Две проворные босоногие девушки, тонкие и вытянутые как гитарные струны, споро натаскали на стол угощение. Сначала была закуска — какие-то странные сэндвичи, плавающие в густом соусе, и тарталетки с бурой начинкой.

— Это пасока из вяленого мяса, смешанного с мукой из маниоки, — объяснил Уильям, указывая на загадочные сэндвичи. — Индейское блюдо — то есть исконное кушанье здешних земель. Тарталетки тоже из маниоки, а начинка в них — пюре из тунца с маслинами или бакаляу с травами и оливками. Попробуйте, это очень вкусно!

— А что такое маниока? — осведомилась я. — Слово-то красивое и знакомое на слух, но вот только что оно значит? Вы уж меня простите, я в ботанике не сильна…

— Маниока или, как еще ее называют, кассава, — местное растение из семейства молочайных, — пояснил хозяин. — Из маниоки в Бразилии традиционно делают муку. А еще ее добавляют в качестве приправы в самые разные блюда — для придания остроты вкусу.

Пока мы причмокивали, наслаждаясь необычным вкусом, девушки поднесли еще два непонятных блюда.

— Пан-де-гуэйжо! — объявлял Уильям вновь прибывших, как дворецкий на балу. — Это хлеб с сыром и кассавой. Во втором блюде — кускус из кукурузной муки с сушеными креветками.

Все яства приносились в больших общих пиалах типа супниц, и каждый из нас сам накладывал в тарелку, сколько ему надо. Нам дали понять, что едой угощает англичанин, а вот напитки в его баре мы должны купить сами. Я решила сделать приятное английской натуре хозяина и попросила джин с тоником, лаймом и льдом.

Хозяин расцвел на глазах. Видимо, я угадала, что в нем все же теплится ностальгическая грусть по родине. Либо джин в его баре стоил совершенно неразумных денег. Кстати, доподлинно я это так и не узнала, потому что за мои «дринки» почему-то любезно расплатился Федерико. Я пыталась рассыпаться в благодарностях, но он только махнул рукой. Должно быть, в Неаполе так принято или итальянец просто хотел произвести на свою бразильскую подругу впечатление богатого человека.

— А вот и апофеоз нашего обеда — жакаре! — возвестил Уильям. — Это жаркое из аллигатора.

Мы захлопали в ладоши.

Крокодила несколько минут пожирали в полном молчании. Бедняга был вкусным. Хотя, не знай я, что это аллигатор, решила бы, что ем кролика в рыбном соусе.

Насытившись, мы вцепились в англичанина с расспросами: как ему живется в фавеле?

— Мне нравится, — ответил Уильям, — тут такой, я бы сказал, урбанистический декаданс. А я люблю все необычное. Только вот медобслуживания нет совсем, к врачам надо спускаться в город. Но это я могу себе позволить. А те, у кого нет денег, так и болеют прямо тут, пока не умрут. Здесь естественный отбор: у кого организм крепкий, тот выживает, остальные самоустраняются. Школа всего одна — учится только маленькая часть детей. Антисанитария полная. В сезон дождей вода полностью затапливает улицы. Однажды потоком ко мне в дом занесло анаконду!

— Боже, змею! — ахнула Лусиа.

— Так вот почему в здешних домах такие высокие пороги! — догадалась я.

— А вы не хотите пожить в фавеле? — вдруг спросил нас англичанин.

— Боюсь, что нет, — поспешно ответила Лусиа, а Эдмундо с Ча-ча-ча весело захохотали.

— А вы что, решили продать свой дом? — съехидничала я. — Надоело все-таки?

— Нет, я решил сдать полдома, — вполне серьезно ответил англичанин. — Фавелы в аренду — перспективное направление туризма, чтоб вы знали. Туристы из сытых Штатов и Европы готовы платить большие деньги, чтобы испытать на собственной шкуре, как живется в трущобах Рио. Ну а наша местная турфирма, — Уильям указал в сторону гида и водителя, — возьмется обеспечить безопасность и условия расчетов с местными «крестными отцами».

— Интересно! — одобрила я. — Идея богатая!

— А вам, как своей коллеге, — оживился бывший британский журналист, — я готов предложить эксклюзив — неделю жизни бок о бок с главной местной достопримечательностью. Не волнуйтесь, с такой красивой девушки я много денег не возьму, а экстрим, который запомнится вам на всю жизнь, гарантирую!

— Это с какой такой местной достопримечательностью бок о бок? — насторожилась я. — С борделем, что ли, или со складом кокаина?

— Нет, что вы! — расхохотался англичанин. — Я не такую достопримечательность имел в виду! Вы знаете, какова средняя продолжительность жизни в фавелах? Всего тридцать пять — сорок лет! Но при этом у нас в Росинье живет бабушка, которой сто четыре года. Ее зовут Марсия, она стояла у самых истоков фавел. Она видела, как трущобы зарождались и росли, строились кварталы, менялись соседи. Она пережила троих мужей. Одного из них убили в перестрелке, другой подавился оливковой косточкой, а от третьего она сама ушла, так как он спутался с наркоманами. Ну скажите, разве не стоит рядом с такой женщиной пожить недельку? А я сдаю одну из двух комнат в ее доме. Вы сможете прочувствовать все перипетии жизни в фавеле!

В фавеле мы все жить отказались, но взяли у Уильяма визитку — на случай, если кто-то из нас разбогатеет, взбесится с жиру и решит испытать на себе, каково быть отбросом общества. У гостеприимного англичанина мы засиделись почти дотемна, но когда сумерки стали неумолимо опускаться на Росинью, Эдмундо принялся нас подгонять:

— В темноте в фавеле опасно — независимо от договоренностей с крестным отцом! Поторопитесь!

Уносясь прочь в открытом джипе, я еще раз оглянулась на тающую в сумеречной мгле трущобу. Мне показалось, что Росинья тоже смотрит мне вслед — и будто даже подмигивает. И словно грязная, нищая старуха тянет ко мне свои костлявые руки, улыбаясь беззубым ртом…

Эдмундо и Ча-ча-ча развезли Лусию с Федерико и меня по местам жительства, где пожали руки, поблагодарили за храбрость и распрощались.

Парочка вышла возле фешенебельного отеля «Marina Palace» на Леблоне, а я попросила высадить меня в середине Копакабаны. Время было еще не позднее, и до отеля я решила прогуляться пешком.

Эх, не случайно мне привиделось, что на прощание фавела мне многозначительно подмигивала! И хотя в самой Росинье меня никто не обижал, мое приключение с фавелами, как выяснилось, еще не получило логического завершения. Настоящая встреча с трущобой ждала меня здесь — на благополучной и освещенной Копакабане.

9 декабря

Ливень гремел над Рио всю ночь.

Когда я просыпаюсь, город выглядит умытым и печальным. Выхожу на балкон и понимаю, в чем дело: в воздухе висит густой, плотный утренний туман. Он теплый как вата, но лучи солнца пробиться через него не могут, напоминая о себе лишь рассеянной золотистой дымкой.

А в воздухе витают смутные надежды — как это часто бывает после доброго, освежающего летнего дождя. И тут я вдруг осознаю, чего больше всего хочу в эту минуту. Я хочу в сад. Сад по-португальски называется смешно — «жардим».

В такую погоду прикольно гулять по ботаническому «жардиму» — особенно если он наполовину представляет собой настоящие джунгли. A Jardim Botânico в Рио, согласно карте, переходит прямо в Floresta Athintica — Атлантический лес.

Памятуя о страшных такси-клонах, я заказываю машину через ресепшн и через полчаса уже вхожу в Jardim Botânico, он находится на одноименной рю.

Меня встречают стройные пальмы, уходящие верхушками прямо в туман, и подернутая дымкой диковинная природа, дышащая влагой и негой. Загадочная и слегка грустная — будто рай, над которым пролились слезы.

Ботанический сад работает с восьми утра до пяти вечера. Я прихожу в девять, но в саду, кроме меня, похоже, никого нет. Только садовники в униформах ковыряются вокруг растений да билетерша дремлет в своем окошечке. Я уже заметила, что кариоки — не любители вставать рано. Даже в яркие, солнечные пляжные дни в семь утра пляж еще практически пуст. Народ просыпается и оживляется только ближе к десяти. Это вполне естественно для города, ведущего активную ночную жизнь. А уж в такое туманное утро сам бог велел спокойно досматривать сладкие сны.

Входной билет обходится мне в 5 реалов. Старенькая билетерша просыпается, улыбается и снабжает меня подробной картой сада и ознакомительной брошюркой. Напоминает, что на территории сада есть Museu do Meio Ambiente — Музей окружающей среды, где я, если захочу, смогу прослушать лекцию об охране природы.

Я любуюсь небольшими, переходящими один в другой прудиками, покрытыми плотной ярко-зеленой ряской. На ней, как в мультике, там и сям расположились гигантские белые и желтые кувшинки на больших круглых блюдцах листьев. Судя по карте, это Turtle Lake — Черепаховое озеро. Мне почему-то вспоминается стишок из детства:

Издалека перетекающие друг в друга прудики смотрятся, как крупные бусы насыщенного травянистого цвета, обвивающие подножья стройных пальм и неохватных, ветвистых баобабов. Вокруг наперебой поют, чирикают и стонут какие-то диковинные птицы.

Иду по роскошной аллее из гигантских пальм, чьи кроны, кажется, уходят в никуда. Иногда на моем пути попадаются маленькие темнокожие садовники и учтиво мне кланяются. Из-за того, что в парке, кроме меня, нет ни одного посетителя, я чувствую себя колониальной королевой, шествующей по своим необъятным владениям.

Нахожу скамейку под забавным деревом с табличкой «Bread Fruit Tree» (хлебно-фруктовое дерево) возле тихого пруда и сажусь полистать брошюрку про сад, выданную мне при входе. А то что я здесь хожу, не понимая, что к чему? Увы, страшно я далека от ботаники!

Жадно втягиваю всеми легкими влажный, пряный, густой, почти осязаемый воздух, напоенный ароматами моря, растений, дождя и костра одновременно. Где-то в отдалении рабочие сада жгут сухую листву. Воздух такой вкусный, что кажется, его можно есть. Или пить. Я собиралась закурить, но теперь поняла, что не буду. В такое волшебное, трепетное, туманное утро наедине с природой просто грех отравлять себя никотином. Тем более на пачке бразильских сигарет «FREE», которые я купила вчера вечером в баре, изображен какой-то ужасно несчастный больной человек, а над ним зловеще написано cancer — рак.

Углубляюсь в брошюрку. Оказывается, ботанический сад в Рио был заложен по приказу принца-регента, будущего Жуана VI, в 1808 году. Здесь собрано более 7 тысяч видов растений со всего света. Первой, при самом открытии парка, была засажена главная пальмовая аллея, по которой я только что шла. Где-то в саду есть памятник композитору Антонио Карлосу Жобиму, с которым я уже «познакомилась» благодаря песенке «Девушка с Ипанемы» и одноименному кафе.

— Видели бы вы, как наш сад отмечал свое двухсотлетие! — говорит кто-то за моей спиной по-английски.

Поворачиваюсь: передо мной благообразный старенький дядечка профессорского вида — в очках и почему-то с указкой.

— Доброе утро, позвольте представиться, меня зовут Теодоро Виргилио, я профессор ботаники, смотритель Музея окружающей среды, а заодно читаю там лекции. Я, конечно, не ровесник нашего сада… Но служу здесь очень и очень давно — почти всю жизнь! Но тем не менее можете называть меня просто Теодоро, без лишних церемоний. — Он протягивает мне руку.

— Очень приятно, профессор! Я Яна, журналистка из Москвы. — Я искренне отвечаю на его крепкое рукопожатие.

Я очень люблю вот таких академических людей — от них так и веет покоем, знаниями, тишиной библиотек и громом научных открытий. Не знаю, как другим, но мне рядом с такими людьми хочется учиться, познавать и творить.

— Почему вы пришли так рано и одна? — спрашивает профессор. — Я вам не помешаю?

Отвечаю, что хочу насладиться единением с природой, но интересный рассказ о здешнем саде послушаю с удовольствием.

— Ах, какой у нашего сада был красивый юбилей! — похвалился профессор. — Мы тщательно готовились, и все получилось очень красиво и весело. Мы не забыли почтить монарха-основателя и пригласили актеров, изображающих монаршую семью. Весь юбилейный год по саду гуляли Жуан VI и его супруга дона Карлотта Жоакина. «Монарх» поливал пальму, которую лично посадил тут несколько веков назад, хлопал по плечу свой бронзовый бюст и просил присутствующих честно сказать, не изменился ли он за эти годы. Возле памятника композитору Антонио Карлосу Жобиму монаршая особа выходила из себя: «А это еще кто такой? Почему стоит в моем саду?» Все это очень веселило публику, к нам съехался весь Рио. Дона Карлотта напевала босанову и уверяла своего супруга, а заодно и всех присутствующих, что лучшие мелодии в стиле босанова родились на этом самом месте — на скамеечке в нашем саду, куда часто приходил работать Жобим и возле которой теперь установлен ему памятник. На самом деле традиция искать вдохновение в этих аллеях идет еще из XIX века: тогда здесь любил гулять Машаду де Ассис — один из лучших писателей Бразилии. Да и представители сегодняшней творческой богемы любят наш сад и часто здесь уединяются — как и вы. На этих аллеях, кстати, можно встретить кого угодно — от знаменитых поэтов и художников до популярных рэперов и рокеров.

— О! Только сейчас они, наверное, еще спят! — смеюсь я.

— Как знать, как знать… — задумчиво отвечает Теодоро. — Вы еще не видели Японский сад и рощу из какао-деревьев? Обязательно взгляните, я покажу вам, где это. Мне недавно дали грант на высадку здесь новых образцов растений — исконно наших, атлантических и амазонских. К счастью, у нашего сада есть меценат и покровитель. Его зовут Бернардо Пас — это бразильский миллиардер-филантроп, уставший от бизнеса и ушедший на покой. Он продал свою фирму по добыче железной руды за 1,2 миллиарда долларов, поселился на уединенной вилле в окружении пальм и монументальных скульптур — и мечтает об идеальной Бразилии.

— И как же он мечтает? — любопытствую я. — Денег отстегивает?

Эх, грезил бы какой-нибудь миллиардер об идеальной мне! И вкладывал бы в это свои баснословные бабки!

— Бернардо Пас полагает, что сила нашей страны не в нефти, а в культуре и природе. Он инвестирует в образование и защиту окружающей среды. Сеньор Пас говорит, что заботится о будущем бразильских детей. Мне кажется, это искренне. Во всяком случае, лично я с ним полностью согласен. Даже самая богатая нация, если она не развивает науку и культуру, обречена на деградацию.

Профессор рассказывает мне, что у Ботанического сада есть и своя патронесса, она же самая главная защитница всей бразильской природы. Ее зовут Марина Силва, ей уже за 50. Ее карьеру часто сравнивают с чудесным взлетом президента Бразилии Лулы да Силвы. И Марина, и Лула поднялись по карьерной и политической лестнице с самого низа — из джунглей Амазонии. Марина, как Маугли, родилась в самом сердце амазонских лесов и с детских лет работала на плантации по сбору каучука. Повзрослев, она вместе с известным экологом Чико Мендесом взялась защищать амазонские леса, устраивая массовые акции протеста против их вырубки. Это было опасным делом — Марина и Чико мешали интересам капитала. Кончилась защита лесов трагически: соратника Марины Мендеса убил один крупный землевладелец. Но Силва не остановилась, продолжая высказываться в защиту природных ресурсов. Народ ее поддержал и избрал депутатом сената от Трудовой партии, а в 2003 году президент Лула да Силва назначил Марину Силву министром экологии. Первое, что Марина сделала, заняв этот пост, — объявила природоохранной зоной 240 000 квадратных километров тропических лесов! Активисты-экологи до сих пор восторженно называют ее спасительницей Амазонии.

— Марине прочили даже президентский пост! — восхищается профессор. — Но в 2008 году она ушла в отставку. «Лучше потерять работу, чем лишиться рассудка!» — так она прокомментировала свое решение. Силва сказала, что устала быть «экологическим фиговым листком» президента. Она изо все сил боролась против генномодифицированной сои, против строительства плотин и прокладки дорог в Амазонии. Жаль, что безуспешно… Но мы не сдаемся! Если каждый из нас станет защищать и оберегать хотя бы кусочек живой природы, близкий ему, то все вместе мы спасем мир! — с улыбкой заключает профессор. — Я отвечаю за этот сад и спешу о нем заботиться. Засим позвольте откланяться, прошу меня простить — через десять минут у меня встреча со спонсорами, мне нужно подготовить бумаги.

— Спасибо за интересную беседу! — прощаюсь я с профессором.

— И мне было приятно обрести благодарного слушателя! — машет мне рукой Теодоро. — Сегодня, знаете ли, это такая редкость! Приятного вам дня! Очень рекомендую осмотреть Японский и Библейский сады, а также рощу с плодами какао, манго, корицы и заросли амазонских деревьев-мулатов. Наша оранжерея с орхидеями тоже вас не разочарует! — перечисляя все это, профессор указывает руками в разных направлениях. Так я, конечно, ничего не запомню. Ну ничего, посмотрю по карте.

Нахожу по карте Monkey River — Обезьянью реку, перехожу через живописный мостик и любуюсь водопадом. Ловлю пробегающего мимо садовника с огромными садовыми ножницами, вручаю ему камеру и прошу щелкнуть меня на фоне раскинувшейся поодаль манговой рощи.

Уж больно хороши виды! Конечно, в одиноких прогулках по почти диким влажным тропическим зарослях есть свой шарм. Но немного жаль, что некому запечатлеть меня со всей этой красотищей на память.

Я брожу по камфарной роще, заглядываю в Сад птиц и насекомых, а потом углубляюсь в Атлантический лес. Одной здесь страшновато. Зато легко можно представить себе, что находишься в настоящей амазонской сельве. В одном месте мне приходится снять сабо и перейти вброд небольшую речушку. Мои ноги приятно ласкает прохладная проточная вода. Я напиваюсь из источника, бьющего из-под земли в ажурную чугунную чашу. Несмотря на видимую дикость, на фонтанчике написано по-английски «Живительный ключ».

Наверное, я иду довольно долго, потому что в какой-то момент вижу витиеватый чугунный забор, состоящий из изящных ажурных столбов. Догадываюсь, что прошла весь сад вдоль и уперлась в его заднюю ограду. Судя по карте, за периметром Ботанического сада на севере простирается тот самый легендарный квартал Барра-да-Тижука, в котором компактно сконцентрировались для проживания самые богатые люди Рио.

С любопытством просовываю голову между столбиками ограды, благо они довольно редкие. Через этот забор можно даже легко фотографировать. Моему взору предстает только фрагмент окружающего пейзажа, но и он впечатляет меня до глубины души. Если бы я была художником, то немедленно схватилась бы за кисть и краски.

Представьте: небо цвета синьки, разведенной густыми сливками, в обрывках того, что недавно было туманом. Это даже не облака, а некая кружевная субстанция, как вуаль, накинутая на небосклон. На этом бело-сине-кипенном фоне с достоинством лежат основательные силуэты гор. Самые дальние из них — густого сине-серого цвета. Его еще называют цветом грозовых облаков. Горы чуть пониже имеют тот пастельный бежево-розовый оттенок, который поэты любят величать «пеплом розы». Возможно, они окрасились так благодаря тому, что сегодня солнечные лучи поступают на землю Рио не прямо, а рассеиваются, преломляясь через туман и через всю ту богатую палитру цветов, которую представляет собой этот город с его океаном, зеленью и многоцветьем построек. Ну а ближние холмы — такого насыщенного изумрудного цвета, что я чувствую себя жительницей волшебного города из детской книжки, все жители которого носили зеленые очки. Под всем этим великолепием расположилась тихая, даже сонная зеленая улица, архитектурой небольших домов похожая на улочку где-нибудь в тихом центре Праги или Амстердама. Я не сильна в архитектуре, но здешние особняки явно отстроены по европейским канонам и с претензией на классику. Наверное, это и есть старый добрый колониальный стиль. Старинные фонари-головастики на причудливо изогнутых чугунных ножках словно, как в сказках Андерсена, сию минуту оживут и заговорят человеческим языком. Через узкие каналы перекинуты ажурные мостики, похожие на знаменитые венецианские мосты в миниатюре. Магазинчики в цоколе зданий маленькие и аккуратные, вход в них обязательно снабжен круглым смешным желтым или зеленым козырьком, большим колокольчиком и «охраняется» парными пальмами в кадках-близнецах. При этом на улице ни души, и даже одинокая сытая кошка чистейшего белого цвета мирно спит на мягком кресле идеально прибранного, нарядного, но совершенно пустого уличного кафе.

Стою, просунув голову меж прутьев забора, совершенно завороженная открывшейся картиной! Она напоминает мне иллюстрацию из старинной книги сказок. Вот-вот на этой чудесной улице появится изящная двуколка, из нее выпорхнет стройная дама в платье с турнюром или кринолином и, обмахиваясь веером, исчезнет за дверью одного из этих нарядных, как венские пирожные, домов. Наверняка сегодня там очередной музыкальный или литературный вечер. Все на этой улице дышит покоем, основательностью и респектабельностью. Во всех городах мира есть такие уголки, которые не нуждаются в дополнительной рекламе. Они даже не то что сами за себя говорят, они дышат, излучают, транслируют в пространство ощущение успеха и процветания. Причем ощущение не дикой, сиюминутной и кричащей роскоши, а стабильного, уверенного в себе и уважаемого достатка. Это места, которые умеют себя подать. Между ними и кварталами нуворишской роскоши — такая же разница, как между потомственным аристократом и выскочкой, вчера разбогатевшим на перепродаже секонд-хенда. В Москве на меня примерно такое же впечатление производят отдельные части Остоженки и Пречистенки и некоторые из арбатских переулков. В Рио же я сейчас смотрю через забор на одно из таких мест.

Я вспоминаю, что Фелипе говорил, что дом их семьи — где-то за Ботаническим садом. Если мой любовник живет в одном из этих домов, это по-настоящему круто! Но, представив себе на секунду, что сейчас Фелипе мог бы быть со мной в саду, я понимаю, что все равно не жалею, что рассталась с ним.

Понимаю, что мне безумно хочется растянуться на траве. Она хотя и влажная, но теплая. Ложусь на траву. Лежу на спине, бездумно таращусь в небо. А вы знаете, наверное, я сейчас счастлива. Несмотря на то что рядом со мной никого нет. Ни мужчины, ни женщины, ни даже кошки. Только розарий вдалеке, шум ручья да экзотические птицы над головой. С их таким непривычным моему европейскому слуху пением. Действительно, здешние птицы не поют, они будто хохочут, ухают, стонут и вздыхают. Если бы я была эротической писательницей, я бы выразилась примерно так: «Мне казалось, что даже птицы здесь занимаются любовью! Такие звуки можно издавать только в экстазе наслаждения!»

Впрочем, отчего здешним птичкам не наслаждаться? Чудесный сад к их услугам, а в нем — покой и воля. И пропитание искать не надо: его полно в виде всяких жучков-паучков, да и служители сада подкармливают пернатых, я сама видела.

Кстати, давно хотела отметить: что меня в Рио особенно радует, так это отсутствие насекомых. В смысле противных. Тут, конечно, полно бабочек и каких-то вполне мирных стрекоз, занимающихся своими делами. А вот контингент, который я люто ненавижу и боюсь — тот, что кусается, жалит, жужжит и пищит над ухом, лезет в глаза и попадает в еду, — здесь отсутствует полностью. Не знаю, как кариокам это удается, но в их городе совершенно нет мух, комаров и надоедливой мошкары. В своем номере я ни разу не видела не то что тараканов или клопов, но даже мелких муравьев, которые водятся в южных странах даже в люксовых отелях. На ногах всякие мелкие мурашки и жучки — неотъемлемая часть пейзажа, и даже если найдешь их в ресторанном блюде, официант только разведет руками: мол, это не от грязи, а с дерева упало. Но в Рио ничего такого нет. Возможно, конечно, сейчас просто не сезон — хотя и стоит декабрь, первый месяц бразильского лета. У нас-то в июне самый комариный период. Может быть, конечно, все неприятные насекомые скопом живут где-нибудь в фавелах, но факт остается фактом: ни одна козявка в этом городе пока не нарушила мой покой — ни своим видом, ни, тем более, укусом.

Навалявшись на траве вдоволь, встаю и потихонечку направляюсь обратно. Мое легкое платье из тончайшего оранжевого шелка вымокло и теперь выглядит очень секси — облепило фигуру, как вторая кожа.

Мне кажется, что иду я жутко долго. Но из Атлантического леса пока так и не вышла. Неужто я заблудилась? Сейчас начну кричать «Ау!».

Тут откуда-то из дебрей на узкой лесной тропинке появляется нечто и несется прямо на меня. Признаться, сначала я думаю, что это лесной гном, тролль или какой-нибудь местный лесной гоблин — вроде нашего старика-лесовика. Но, приглядевшись, понимаю, что это мужичок. Но какой! Маленький, волосатый, лохматый и бородатый. В смешных семейных трусах в крапинку и босиком. Мне на ум снова лезут детские стишки: «Как из маминой из спальни, кривоногий и хромой…»

Мужичок подбегает ко мне и делает вокруг моей персоны несколько резвых кругов. Ему не хватает разве что пропеллера. Он действительно чем-то смахивает на Карлсона. Вместо пропеллера он жужжит сам — по-португальски, разумеется. И разумеется, я ничего не понимаю.

— Ке? — спрашиваю я, благо уже выучила этот полезный португальский вопрос «Что?», а еще ходовую фразу «Не понимаю»: — Но компрандо!

— О! Туристико! — лесовичок переходит на английский. — Привет! А вы не могли бы немного пробежаться со мной? А то, знаете ли, во время пробежки не рекомендуется останавливаться. Это вредно для сердца. А у нас, мужчин за сорок, сердце — самый нежный орган. Вы это знаете? Вот я и бегаю — каждое утро, от инфаркта, трусцой. Мой доктор хвалит меня за это. И ругает, если я пропускаю пробежки. Он говорит, что при моей работе мне надо поддерживать организм спортом. А поскольку я живу совсем рядом, то мне сам бог велел бегать каждое утро в этом прекрасном саду, дышать этим чудесным воздухом, созерцать эти прекрасные растения! Я прибегаю в сад сразу из дома. Да-да, вот так — спускаюсь с крыльца и сразу бегом! Я живу прямо за садом.

Боже, да из него слова сыплются как из рога изобилия! Но самое интересное, что все это время он, не останавливаясь, бегает вокруг меня. Крутится, как шмель вокруг бутона.

Прикольный какой персонаж! Странный очень дядечка, но что-то неуловимое — возможно, то, что он действительно бегает в саду в столь ранний час, или особенности его речи — подсказывает мне, что это не местный бомж, не маргинал и не маньяк. Как знать, вдруг это как раз один из тех поэтов-чудаков, которые, по словам профессора ботаники, бродят по этому саду в большом количестве?

Бежать я, конечно, отказываюсь. Но иду за своим лесным троллем быстрым шагом, мне интересно с ним поболтать. Для удобства тоже снимаю обувь.

Со стороны мы, должно быть, выглядим смешно. Странная парочка бежит по мокрому лесу с утра пораньше — она, в облепившем ее мокром оранжевом шелке и с завившимися от влаги длинными черными волосами, и он — почти голый, с телом, почти сплошь покрытым густыми черными волосами. Прямо как средневековая пленница с захваченного пиратами европейского судна и амазонский абориген, собравшийся съесть ее на ужин. Но перед едой решивший с «ужином» побеседовать — забавы для.

«Беседы с ужином» происходят на ходу. То есть на бегу:

— Вы меня знаете? — нахально интересуется амазонский гоблин. Видимо, бегает он уже довольно давно, потому что изрядно запыхался. И теперь вставляет короткие фразы между глубокими вдохами и выдохами. Фразы получаются отрывочными, так как на длинные, пышные и цветистые изъяснения у моего собеседника просто не хватает дыхания. Хотя, подозреваю, что как раз их-то он и любит.

— Я — Серджио Рохас, известный джазмен, — продолжает гном, не дожидаясь моего ответа. — Меня знает весь мир! Не верите? Зайдите в любой музыкальный магазин и спросите диск Серджио Рохаса! В прошлом месяце я давал концерт в знаменитом лондонском ночном клубе, в январе буду на джазовом фестивале в Париже, а в феврале здесь — на карнавале. Я очень, очень популярен! А вы кто?

— А я никто, — весело отзываюсь я. — Девушка, гуляющая сама по себе. По саду в частности и по Рио в целом.

— Это смешно, — соглашается Серджио, слегка снижая темп. — До конца моей пробежки осталось десять минут. В час у меня запись в студии в Жакарепагуа, до этого надо принять душ, выпить кофе и переодеться. Итого — у меня есть чистый час свободного времени. Хотите ко мне в гости? Я живу здесь рядом, в Барра-да-Тижука. У меня свой дом — три спальни, пять залов, своя студия и бассейн. Вам понравится.

Ах, гном живет в том самом волшебном месте, которое я только что наблюдала из-за забора! И название Жакарепагуа я уже слышала от Аделаиды и Агостиньо, когда разговор зашел о местных киностудиях.

Но все равно, какова наглость! С какой стати я должна идти к нему в гости? Только потому что у него образовался час свободного времени? Интересно, что он имеет в виду? Надо бы это выяснить:

— Мерси, конечно, за приглашение… Но что мы станем делать в ваших трех спальнях и пяти залах?

— Как что? — неподдельно изумляется гоблин. — Вы красивая и одинокая. Я богатый, у меня есть час свободного времени и целых три спальни на выбор в двух шагах отсюда. Мы займемся любовью.

— Зачем? — туплю я.

— Затем, что я сказал до этого! — гоблин, видимо, решает, что я с приветом или рухнула с дуба. А с поправкой на место и время — с местного баобаба.

Но я ведь и правда не местная. У нас бы сказали «с Урала», а здесь — «с холодной непуганой Европы». Нам такая скорость чувств и стремительность свиданий кажется дикой.

— Извините. Спасибо. Нет, — отвечаю я максимально строго. Тоном, не допускающим возражений.

— А я подарю вам свой диск! — Гоблин, похоже, не верит своим ушам. Видно, он не привык получать отказы. Интересно, а в зеркало он хоть раз смотрелся? Или он правда настолько знаменит, что все девицы только спят и видят, как бы прорваться в его три спальни?

— Спасибо, нет! — Я заладила свое, как пластинка, которую заело.

Точно знаю, что от надоедливых и не понимающих по-русски (а здесь в самом прямом смысле!) ухажеров можно избавляться только так — ответным занудством. Как клин клином.

— А я подарю вам еще… Ну что вы хотите? — Бедняга даже растерялся. Он явно не знает, как строить беседу дальше. На какую-то секунду мне даже становится его жалко.

— Благодарю вас, Серджио, мне правда ничего не надо. В гости к вам я все равно не пойду. Но не потому, что вы мне не нравитесь. А потому, что я не занимаюсь любовью с первыми встречными. Но за приглашение все равно спасибо. А диск ваш я непременно куплю в музыкальном магазине и увезу его в Россию, на добрую память. Я журналистка, работаю в крупной российской газете. Так что, если мне понравится ваше искусство, я о вас напишу.

Гном мигом меняет тон:

— Вам непременно, непременно понравится моя музыка! Мой любимый, невероятный, волшебный джаз! Жаль, конечно, что я не смогу подарить вам диск сам. Но я вам оставлю свой телефон. И вы в любое время — слышите, в любое время! — можете звонить мне с любыми вопросами! А они у вас, безусловно, возникнут, когда вы станете обо мне писать. А теперь пойдемте, у меня для вас сюрприз!

Надо же, этот самоуверенный ботанический гоблин даже не сомневается, что я буду о нем писать! Но что еще за сюрприз он мне приготовил? Тянет меня куда-то в чащобу! Уж не наброситься ли он на меня решил — прямо здесь, в Атлантическом лесу? Раз уж я не иду в его три спальни?

Тем временем джазмен, как настоящий лесной гном, увлекает меня все глубже в лесную чащу. Я начинаю сомневаться: может, я ровным счетом ничего не понимаю в людях и он все-таки маньяк? Не джазмен, не хозяин дома в Барра-да-Тижука, а банальный насильник, каких полно в лесопарковой зоне каждого большого города. Вон у нас в Москве уж сколько их переловили таких по паркам «Сокольники», «Измайлово» и «Лосиный остров»! А я уши и развесила!

— Я покажу, покажу вам мой секрет! — бормочет себе под нос этот чудной мужичок-лесовичок, буквально таща меня за собой, — и мне становится еще страшнее!

Наконец мой знакомец издает пронзительный, победный, я даже бы сказала — трубный крик:

— О-о-о! Вот оно!

Так, наверное, ревет иерихонская труба — жаль, я никогда в жизни ее не слышала. Ну все, думаю, сейчас точно накинется! Но Серджио, как выясняется, интересуют вовсе не мои женские прелести, а неохватный развесистый многовековой баобаб с большим дуплом посередине.

Перекатываясь как колобок, джазмен карабкается по толстым корням могучего дерева, засовывает голову в дупло и на какой-то миг чуть ли не исчезает там полностью.

Ой, а вдруг он провалился? — пугаюсь я. Как кролик из «Алисы в Стране чудес». Вдруг это странное существо из ботанического сада, попавшееся на моем пути, через это дупло переселяется в какое-нибудь другое измерение? И в этом его секрет!

Но тут Серджио, к моему великому облегчению, выныривает из дупла — рот до ушей, а в руках… пара адидасовских кроссовок!

— Вот! — торжествующе провозглашает он. — Моя обувь! Я прячу ее в дупле, чтобы не сперли! А то в нашем городе полно воров, ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха! — нервно повторяю за ним я. — Действительно — кроссовки!

— Да! Я весьма и весьма осторожный человек! — заявляет джазмен. — Чего и вам желаю. Особенно тут, в Рио!

Я с радостью констатирую, что мой новый знакомый — никакой не маньяк, а всего лишь из тех мужчин, кого психологи называют нарциссическими личностями, или попросту нарциссами. Он настолько занят собственной персоной, настолько увлечен любованием собой, что искренне полагает, будто лучший сюрприз для меня — узнать, где он прячет свои кроссовки!

Эх, все-таки жизнь изобретательнее любой, даже самой буйной фантазии! Нормальный человек в Ботаническом саду знакомится с настоящими нарциссами из области флоры, а я и здесь умудрилась встретить живого нарцисса! Психологи учат, что нарциссам следует потакать и пусть через силу, но восхищаться ими — если вы, конечно, желаете расстаться с ними друзьями, а не обрести врагов.

— Ах, Серджио! — говорю я вкрадчиво и льстиво. — Вы не только осторожный человек, но и весьма находчивый!

Попадание — сто процентов! Серджио сияет как медный пятак.

Он напяливает свои кроссовки, и мы направляемся к выходу из сада. Джазмен говорит, что ему пора готовиться к поездке на студию, а я хочу попробовать дойти от Jardim Botânico до Копакабаны пешком. Судя по карте, путь неблизкий, зато я смогу по дороге осмотреть знаменитый Жокейский клуб. А заодно прогуляться по району Гавеа, в котором я еще не была, и пройти практически через весь Леблон — имеется в виду не сам пляж, а прилегающий к нему одноименный квартал.

Надев обувь, мой гном-джазмен даже становится будто бы нормальным человеком. Пытаясь завязать с ним человеческий, а не гоблинский разговор, спрашиваю, чем он занимается на студии в Жакарепагуа.

Серджио охотно рассказывает, что подрабатывает на озвучке сериалов. Известную киностудию «Prozak», находящуюся в пригороде Рио Жакарепагуа, как правило, арендует самая богатая и продвинутая бразильская телекомпания «Rede Globo» для съемок пресловутых бразильских сериалов. Выработка у телекомпании, по словам Серджио, просто невероятная — по 2500 часов мелодрам в год!

— Это все равно что выпускать в месяц по сотне полнометражных фильмов! — восхищается джазмен. — И это очень выгодно! Бразильцы обожают собственные сериалы и смотрят их от и до! Я тоже подвизаюсь в кинопроизводстве — но только ради денег! Мой бог — музыка! Но именно кинокухня в Жакарепагуа по рентабельности не уступает даже главной гордости нашей страны — генетическим животноводческим лабораториям Уберландии, плантациям сахарного тростника под Арапораном и нефтяным платформам на морском шельфе! Кстати, наши социологи утверждают, что сериалы выгодны в первую очередь адвокатам по бракоразводным делам и пластическим хирургам. Под влиянием мыльных опер в стране растет количество разводов и обращений в клиники эстетической медицины.

— Конечно, все эти сериальные красотки с силиконовыми бюстами, живущие в шикарных апартаментах и меняющие мужчин как перчатки, стимулируют спрос на внутреннем рынке. Все сразу хотят вставить искусственные сиськи и поселиться в Барра-да-Тижука! Ну или хотя бы выбраться из фавелы для начала. Да только это очень длинный путь! Но пока телезрители по нему станут карабкаться, хирурги-пластики и домовладельцы еще не раз набьют свою мошну! Вы смотрели наш сериал «Читай по звездам»?

— Конечно нет! — признаюсь я, забыв, что нарциссам надо потакать.

— А зря, — поджимает губы мой лесной гномик. — Я там озвучивал роль дворецкого в богатом доме. А то актер, который его сыграл, на озвучку никак не попадал — у него уже начались съемки в другом сериале.

— О, да вы настоящая звезда!

Прощаясь, Серджио изъявляет желание записать мне свой номер телефона и название музыкального магазина, где можно купить его диск:

— Вы живете на Копакабане? Зайдите в «Modern Sound», это очень хороший, просторный музыкальный салон с огромным выбором. Найдите отдел джаза и спросите диск «Sergio Rojas Orange & Wine». Ax, жаль, конечно, что я не смогу поставить на вашем диске свой автограф! Ведь вы, конечно, очень хотите иметь мой автограф, я угадал? Ну тогда я пока распишусь для вас прямо на этой бумажке. А потом, когда вы напишете обо мне в русской газете, я пришлю еще своих дисков — чтобы вы могли дарить их друзьям!

С этими словами он чиркает свой телефон, адрес электронной почты, название диска и автограф прямо на моей карте Ботанического сада. Что ж, сохраню на память.

— Серджио, как вы думаете, смогу ли пройти пешком отсюда до Леблона? — уточняю я.

От Леблона до Копакабаны я уж точно доберусь вдоль пляжа, а вот путь от рю Жардим Ботанико до авенида Делфин Морейра на Леблоне меня несколько смущает. Если верить карте, туда можно попасть, придерживаясь авенида Висконде де Альбукерк (Avenida Visconde de Albuquerque), проходящей сквозь жилые кварталы районов Гавеа и Леблон. Но поскольку в кварталах этих я никогда не была, то лучше узнать мнение местного жителя. Меня не раз предупреждали, что в Рио, даже помимо фавел, есть районы, где гулять пешком не рекомендуется.

— Теоретически вы, конечно, сможете, — секунду подумав, отвечает на мой вопрос джазмен. — Хотя я бы вам не советовал. Это небезопасно. Знаете, у нас тут расстояние от приличного квартала до неприличного может измеряться одним переулком. Поэтому благополучные горожане стараются передвигаться только на машинах. На Леблоне спокойно, но вот часть авенида Альбукерк, проходящая через Гавеа, это черный квартал. Не фавела, конечно, но все равно — панельные многоэтажки, набитые до отказа не самым благополучным элементом. Там же какое-то социальное учреждение, рядом с которым все время очередь. Наверное, там выдают пособия по безработице. Так что, если все же не желаете взять такси, придерживайтесь людных улиц. А как пройдете Jockey Club Brasileiro, глядите в оба! Сейчас, конечно, не вечер, но сумочку вырвать все равно могут.

— У меня уже вырвали вчера, — улыбаюсь я. — Поэтому я сегодня без сумочки и без паспорта. Вот только камера на шее да мелочь в кармане шорт.

У выхода из Ботанического сада мы с джазменом Рохасом просим билетершу сфотографировать нас на память. Серджио берет с меня обещание прислать ему потом фотку по электронной почте, и мы расстаемся, расцеловавшись, как старые друзья.

Проходя по рю Жардим Ботанико, вижу некогда знаменитый Jockey Club Brasileiro — бразильский Жокейский клуб. Его вид наглядно иллюстрирует утверждение, что сегодня заведения Рио, гремевшие в 1920–1940-х годах, приходят в упадок. Стены огромного ипподрома сплошь в граффити. Но, судя по плакатам на афишах клуба, в полное запустение он не пришел. По выходным тут по-прежнему устраиваются скачки, и в любой день можно элегантно отобедать в некогда культовом ресторане при клубе. Однако если в те времена, когда Рио грезил Остап Бендер, именно тут по четвергам собирался весь высший свет города, то сегодня сюда приходят только те, кто играет на тотализаторе. И горстка завсегдатаев Жокейского клуба сегодня ничто по сравнению с толпами фанатов на стадионе «Maracana».

Проходящая через Гавеа авенида Висконде де Альбукерк, которой пугал меня Серджио, кажется мне вполне спокойной. Обычные кварталы серых многоэтажек. В сегодняшнем молочном тумане они даже были бы чем-то похожи на московские, если бы не буйство тропической зелени. На улице достаточно оживленно, но я все равно пристраиваюсь «в хвост» некой белой гражданке, выгуливающей двух песиков шитцу. Вроде бы она двигается в том же направлении, что и я. Вместе мы доходим до пересечения с рю Марио Рибейро (Rua Mario Ribeiro), где уже начинается Леблон. Тут я окончательно расслабляюсь и даже останавливаюсь возле кафешки в цоколе какого-то дома, где продаются свежие соки, мороженое, фрукты и прочий полезный фастфуд в стиле Рио. Сижу на высоком стуле возле барной стойки, за которой орудует улыбчивый мулат с блендером и соковыжималкой, и лакомлюсь муссом из ассорти амазонских фруктов. Все-таки жизнь прекрасна! А в Рио это чувствуется особенно остро.

Жилые кварталы Леблона внушают ощущение благопристойности и уверенности в завтрашнем дне. Стильные кондоминиумы с аккуратными двориками, ухоженными газонами и компактными гаражами под домами. Камеры наружного наблюдения и переговорные устройства возле калиток — тети, выгуливающие собачек, вовсю используют их, чтобы потрепаться с соседкой, сидящей дома. Несколько раз останавливаю случайных прохожих с просьбой сфоткать меня на фоне понравившегося мне вида. По мне, это единственный недостаток одинокого путешествия: все время приходится кого-то просить поработать твоим личным фотографом.

Выйдя на леблонский пляж, я снимаю обувь и долго бреду по щиколотку в воде по направлению к родной Копакабане. Пляжи сегодня почти пустынны, только ветер носит по ним какие-то цветные тряпки. После затяжного ливня океан вынес на песок целую кучу зеленых водорослей вперемешку со всяким пляжным мусором. Но мне все равно нравятся эти пляжи без солнца — в них есть что-то романтическое, немного грустное и заставляющее задуматься о том, что все рано или поздно проходит. И печаль, и радость, и солнце, и дождь… Поэтому надо успевать порадоваться всему здесь и сейчас.

На авенида Копакабана нахожу указанный моим «ботаническим нарциссом» музыкальный магазин «Modern Sound» и спрашиваю диск Серджио Рохаса. Честно говоря, я сильно подозреваю, что сейчас мне ответят, что знать не знают никакого Рохаса.

Но продавец — высокий белый парень в рэперских штанах, болтающихся почти до пола, и в бандане с портретом Боба Марли — откровенно радуется:

— О, это наш знаменитый джазмен! Вам тоже нравится его музыка?

— Да, — вежливо отвечаю я и, подумав, добавляю: — наверное…

Купив за 35 реалов диск своего лесного гнома, я покупаю также бутылку красного амазонского вина. Сегодня мне почему-то хочется посидеть в одиночестве на своем балконе и, потягивая вино, полюбоваться вечерним Рио в тающем тумане.

10 декабря

9.00. Когда смотришь американское кино про Рио, понимаешь, что режиссеры главным образом эксплуатируют две фишки этого города — тюнинг и параглайдинг. «Тюнинг» — в смысле страсти кариок к хирургическому усовершенствованию лица и тела.

А «параглайдинг» — в смысле модных в Рио полетов на параплане над городом с сопутствующим созерцанием окрестностей с высоты птичьего полета.

Все это я как раз планировала в один из дней испытать на себе. И думаю, этот день настал!

Сегодня утром я вдруг поняла, что уже два дня не курю!

Это открытие так обрадовало меня, что я решила: во-первых, бросить курить совсем, раз уж все так удачно получилось, а во-вторых, посвятить день красоте и здоровью. Зря, что ли, я нахожусь в городе, который славится своей эстетической медициной?

Решаю — хотя бы для общего развития — посетить пластического хирурга и получить у него консультацию.

Из множества рекламных листовок, которые мне выдали на улицах за эти дни (их все я честно складировала у себя в номере), я знаю, что консультации в клиниках либо вообще бесплатны, либо стоят символические деньги. А вдруг мне скажут, что мне давно пора менять бюст? Или с таким лицом, как у меня, приличные сеньориты не только не рассчитывают на успешную личную жизнь, но даже стесняются выходить на улицу? В любом случае, предупрежден — значит, вооружен. А раскрутить меня на пластическую операцию недобросовестным врачам все равно не удастся — по той банальной причине, что у меня нет денег.

Также из рекламных проспектов мне известно, что лучшие клиники в Рио сконцентрированы в районе Лагоа, который мне так понравился своим чудесным озером Родриго-де-Фрейтас и элегантной жилой застройкой. Я вызываю такси и прошу доставить меня по адресу, найденному в одной из рекламок: Avenida Epitacio Pessoa, 4694, Lagoa. Там, если верить листовке, занимаются тюнингом тела — груди, попы и даже интимных зон. То есть как раз всего того, чем так славен Рио. Сейчас узнаю все из первых рук!

В Москве у меня есть одна подруга — я ее ласково называю «гламурка», потому что она ведет светско-гламурный образ жизни при богатом муже. Разумеется, не работает, а все свободное время посвящает себе, любимой. Вот она рассказала мне по секрету, что кое-что в себе улучшила — как раз здесь, в одной из клиник Рио-де-Жанейро. Поэтому я примерно представляю себе, как строить беседу с доктором.

В здании клиники и ее интерьерах нет ровным счетом ничего больничного. В изысканном фойе, больше похожем на какое-нибудь арт-кафе, меня встречает помощница доктора с русским именем Татьяна. Она прекрасно говорит по-английски. Впрочем, это неудивительно: говорят, в эстетических клиниках Рио обслуживается половина Голливуда, так как в Калифорнии цены на пластику выше в несколько раз. Выражаю свое удивление по поводу имени помощницы.

— Вы удивитесь, — улыбается она. — Но имя Tatiana — одно из самых популярных в Рио. Оно имеет португальские корни. Вашего доктора зовут Элоизиу Квинтелла де Бруно. Можно просто доктор Бруно. Он ученик знаменитого Иво Питанги, самого лучшего пластического хирурга Рио. Сейчас Иво уже очень пожилой, сам не практикует, но дело его продолжают ученики. Наша клиника — часть большой сети медицинских центров, открытых учениками Питанги. У доктора Бруно великолепная репутация! Скажу вам по секрету: он «делал» самих Лиз Тейлор и Шер! Доктор вас уже ждет. Прошу!

Следую за бразильской Татьяной в кабинет, про себя веселясь, что мой доктор — мало того что однофамилец героического Джордано, да еще все секреты голливудских див раскрывает прямо с порога!

Доктор Бруно — полный и радушный человек. Странно, как это он сам себе еще не сделал липосакцию? Ведь он по ней специализируется! Однако у добродушного доктора с толстыми щечками и тремя подбородками не наблюдается ни подтяжек лица, ни результатов отсасывания лишнего жира, ни, разумеется, силиконового бюста. Типичный сапожник без сапог!

— Я стажировался в Штатах, Англии и Японии, — поздоровавшись, начинает эскулап на безупречном английском. — Мне знакомы и подвластны все эстетические проблемы. Вы можете меня совершенно не стесняться: моя главная задача — помогать людям, а особенно прекрасным сеньоритам! Что вас беспокоит?

Объясняю доктору Бруно, что, к счастью, ничего серьезного меня пока не тревожит — кроме некоторой рутины, которая в последнее время стала наблюдаться в моих отношениях с любимым мужчиной. Чувствую, что получается не очень внятно… Эх, в конце концов, я журналистка или где? Надо представить себе, что я делаю репортаж для своей газеты и просто обязана все выяснить! Беру себя в руки и выпаливаю:

— Доктор, я бы хотела сделать с собой что-нибудь такое, особенное, — чтобы мой возлюбленный не мог от меня оторваться, ну как от женщины. Хочу стать для него незаменимой, единственной в своем роде — чтобы на сторону и не смотрел. Ну, вы понимаете…

— Конечно понимаю! — радуется бразилец в белом халате. — В отношениях двоих есть множество вещей, которые кажутся глубоко личными и необратимыми — обыденность, взаимное охлаждение, отсутствие желания, увядание одного из партнеров. Мы здесь, в Бразилии, давно поняли: придать второе дыхание ставшим рутинными интимным отношениям по силам не психоаналитику, а как раз пластическому хирургу. Потом это поняли в Голливуде, а теперь стали понимать даже косные американские обыватели и консервативные европейцы. У нас вы сможете полностью изменить свою жизнь и стать по-настоящему счастливой!

— А как? — хлопаю я ресницами.

Доктор Бруно ставит меня перед большим зеркалом и в течение нескольких минут крутит перед ним в разные стороны, как большую куклу.

— Так, — задумчиво тянет он, — грудь ваша хороша, спору нет! Вы еще не рожали? Ну вот сначала родите, покормите, а потом придете ко мне за силиконом. Ботокс и лифтинг лица вам еще рано. Можно просто процедурки по уходу за кожей поделать. Мы работаем на самых лучших косметических линиях и аппаратуре! А из радикальных вмешательств я мог бы порекомендовать вам только наш знаменитый Brasileiro de Bumbum — бразильскую попку. Это лифтинг ягодиц, проводящийся при помощи Brasilian Butt — имплантов, сделанных по нашей фирменной технологии. Небольшой хирургический надрез — и Дженнифер Лопес меркнет перед вами!

— У меня что, отвисшая попа? — обижаюсь я.

— Ну что вы, — хлопает меня по плечу доктор Бруно. — У вас замечательная попка! Но она слишком мала. Сейчас в моде круглые аппетитные попки. Все голливудские дивы уже сделали Brasileiro de Bumbum!

— А сколько это стоит? — осведомляюсь я с важным видом.

Доктор Бруно что-то сосредоточенно калькулирует:

— Ну, вместе с анализами, предварительным эскизом, стационаром, работой анестезиолога и хирурга в двадцать тысяч реалов вы уложитесь. Это около десяти тысяч долларов. Если вы согласитесь, я лично буду вас оперировать!

— Я подумаю, — многозначительно отвечаю я, пытаясь придать своему лицу выражение человека, который в состоянии потратить десятку тысяч «грин» на тюнинг собственной задницы.

А пока доктор надеется, что я могу раскошелиться на свою пятую точку, расспрошу-ка я его о том, что еще можно улучшить в себе при помощи скальпеля. А то так и помрешь темной!

Моя «гламурка» под о-о-очень большим грифом «секретно» сообщила мне, что ушила… свое главное библейское место! Ее главная боль и забота — чтобы олигарх не слинял к другой. Поэтому она вечно в себе что-то «доделывает». И, по ее словам, «ушитые» прелести дарят ее мужу ни с чем не сравнимые ощущения.

«Мой сказал, что это даже круче, чем лишать невинности! — поделилась со мной подруга реакцией своего благоверного. — Я теперь как вечная девственница. Вернее, у меня всегда так, будто второй раз в жизни!»

И все же мне как-то неловко спрашивать доктора об «ушивании» в лоб. Выдавливаю из себя женскую скромность, как раба — по каплям:

— А что вы можете предложить из так называемой интимной пластики? И так, чтобы не очень дорого? И чтобы реабилитация не была очень длительной? А то я в Рио всего на недельку.

Доктор Бруно надевает очки и подходит к вопросу основательно:

— Скальпель избавит вас и от комплексов, и от проблем в личной жизни. В некоторых случаях вовремя сделанная пластическая операция по исправлению формы половых органов может спасти человека от лечения у психиатра. Хирург с легкостью устранит все то, что мешает полностью отдаться чувствам, довериться любимому человеку. Поэтому, чтобы понять, что нужно лично вам, я должен вас осмотреть.

Ну что делать, сама ж пришла…

Осмотрев меня на самом обычном гинекологическом кресле, доктор Бруно резюмирует:

— Ну, эстетически у вас все в порядке. Я бы порекомендовал вам восстановить девственность, это сейчас очень модно. Стоит всего тысячу пятьсот реалов, а ваш возлюбленный непременно оценит такой царский подарок! У нас гименопластика — операция по восстановлению девственности — делается в дневном стационаре и длится не более получаса. После вы пару часов побудете под наблюдением персонала в отдельной комфортабельной палате. Если никаких осложнений не выявится, в этот же день уедете к себе в отель. Реабилитационный период — всего два-три дня. Операция очень простая, обезболивание по выбору — общее или местное. Подобное хирургическое вмешательство не доставит вам никакого дискомфорта, даже если вам в скором времени предстоит много часов сидеть в самолете.

Обещаю подумать над предложением стать снова девочкой, в 30 лет это особенно заманчиво. Может, сделать себе такой подарочек ко дню рождения? Вот Лев обалдеет!

А пока прошу эскулапа-кариоку ознакомить меня с перечнем прочих «тюнингов» интимных мест. Добрый доктор Бруно перепоручает меня своему менеджеру Татьяне. У него через три минуты новая пациентка для новой консультации. Как я погляжу, дела в этой клинике идут хорошо. Вставляют попы и возвращают невинность здесь буквально на потоке!

От активной смешливой кариоки Татьяны я узнаю, что пластику половых органов чаще всего делают по эстетическим показаниям — если пациентка или пациент считают, что их причинные места недостаточно красивы. Другой повод вмешаться в интимную сферу со скальпелем — желание заиметь между ног эксклюзив и подсадить на него своего партнера.

— Полная конфиденциальность и соблюдение медицинской этики у нас гарантированы! — четко выговаривает Татьяна. Должно быть, уверить пациента в том, что его трудности (или фантазии?) не выйдут за стены клиники — одна из ее почетных обязанностей.

Татьяна доверительно рассказывает мне, что первое место по популярности занимает то самое уменьшение вагины, стоит сие удовольствие около 5 тысяч реалов:

— Эта простая и быстрая операция показана женщинам, у которых вследствие родов или слишком активной половой жизни ткани влагалища растянулись так, что стали причиной отсутствия удовлетворения в сексуальной жизни и у нее, и у ее партнера. В этом случае производится оперативное уменьшение размеров входа во влагалище и самой вагины. На задней стенке влагалища делается небольшой разрез, а затем ткани стягивают таким образом, чтобы вход во влагалище уменьшился. Разумеется, у партнера такой женщины ощущения при половом акте с ней становятся в несколько раз красочнее! Все наши пациентки и их мужья очень довольны. Сами понимаете: у рожавшей женщины просто от природы уже не может быть там так узко…

По словам Татьяны, сразу за «ушиванием» по степени востребованности следует пластика клитора. Цена на это половое усовершенствование колеблется от 3 до 7 тысяч реалов и зависит от показаний:

— Операции на клиторе, как и все операции в интимной зоне, делятся на косметические и функциональные, — объясняет менеджер. — К первым относятся операции по уменьшению и реже по увеличению клитора, ко вторым — хирургическое обнажение клитора, когда у женщины вследствие строения половых органов затруднен клиторальный оргазм. Нельзя недооценивать этот маленький орган, на нем иногда — в самом буквальном смысле — стоит вся наша личная жизнь! — Кариока обворожительно улыбается.

Татьяна рассказывает мне, что женщина, которой доступен клиторальный оргазм, и своему партнеру дарит совершенно особенные ощущения, так как ее мышцы каким-то особенным образом сокращаются.

Тройку сильнейших замыкает пластика половых губ по цене 4 тысячи реалов. Если верить менеджеру клиники, в последние несколько лет популярность этой услуги возросла в разы.

— Очень многие женщины страдают от асимметрии малых половых губ или просто неэстетичности их вида. Раньше интимные проблемы такого рода старались замалчивать, но с развитием медицины стало возможным в кратчайший срок и по приемлемой цене решить их. И Рио в этом смысле был первым! Большинство кариок заботятся о себе и желают иметь маленькие, аккуратные половые губки, которые полностью прикрываются большими половыми губами. Различные недостатки внешнего вида гениталий вызывают у женщин чувство стеснения и скованности, что негативно сказывается на их половой жизни. Ко всему прочему гипертрофия малых половых губ у женщины доставляет дискомфорт при половом акте ее партнеру!

По уверению менеджера, цена интимной пластики доступна даже кариоке с самым средним доходом, а противопоказаний к операциям такого рода и ограничений после них очень немного. В первые 5–7 дней после хирургического вмешательства рекомендуется поменьше сидеть, а также не купаться в океане, не лежать на песке, избегать тяжелой физической работы, тепловых процедур и приема алкоголя — все это может спровоцировать кровотечение. Половую жизнь можно возобновлять по мере заживления, на это уйдет от одной недели до месяца — в зависимости от вида операции.

— А вот после восстановления девственности половую жизнь можно начинать в тот же день! — уточняет менеджер. — А чего тянуть-то, собственно? Для того все и задумывалось! Соглашайтесь! — лучезарно улыбается мне Татьяна. — До отъезда как раз управитесь. Если вы прямо сейчас пройдете осмотр гинеколога и сдадите анализы, мы запишем вас на операцию на завтра! В клинике проведете всего один день, а уж возлюбленный ваш и счастью своему не поверит! От секс-бомб, которых мы тут производим, мужчины потом просто оторваться не могут! — И кариока заговорщически мне подмигивает.

Я обещаю подумать и перезвонить завтра.

— Жаль, конечно, — вздыхает менеджер, — могли бы уже сегодня начать… Но тогда купите хотя бы наш чудесный тонизирующий крем-лифтинг для бюста. Он стоит всего сорок восемь реалов, но действует так, что сами не поверите! Перед сном вотрете в каждую грудь, а проснетесь как Памела Андерсон!

Чтобы не обижать услужливую помощницу доктора, которая так подробно мне обо всем рассказала, чудо-крем приходится купить.

Вручая мне визитку клиники, Татьяна добавляет:

— А если ваш возлюбленный тоже тут, в Рио, вы и его приводите: мы еще пенисы увеличиваем и выпрямляем! А еще у нас есть чудо-уколы для усиления и продления потенции!

Выхожу из клиники совершенно уверенная: в этой жизни ничего невозможного нет!

11–12 декабря

Утром придирчиво изучаю свой бюст. Не могу сказать, что от чудо-крема он существенно увеличился. Но кожа наощупь — чистый персик! И будто бы даже стала более упругой. Хотя не исключено, что это всего лишь самовнушение. Как говорил поэт: «Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад!» А мне очень хочется верить, что этот город творит настоящие чудеса.

Кремом и бюстом я довольна, а в остальном пришло время «подбивать бабки» — досматривать в Рио то, что я не успела охватить за эти дни.

Я сознательно оставляю два последних дня в Рио на самостоятельное изучение центра города. Историческую и архитектурную справку мне с успехом даст и путеводитель, а в остальном я хочу побыть одна. Вернее, наедине с Рио. Буду бродить по центральным улицам, созерцать, размышлять, по желанию заходить в какие-нибудь музеи, церкви и кафешки. Я люблю общество и новые знакомства. Но когда нужно подвести какой-то итог, суммировать впечатления, мне нужно одиночество. Больше всего в часы раздумий мне нравится гулять по каким-нибудь новым живописным местам или, наоборот, по улицам своего детства. Единственное условие — чтобы не было холодно. В этом смысле Рио — идеальный фон и партнер для моих размышлений о былом и будущем.

Центр Рио — это район, который так и называется — Центро (Centro). Туда легко добраться на метро из любой части города. Подземка в Рио не очень разветвленная, зато понятная, чистая и безопасная. В основных туристических местах обязательно есть станции.

Сажусь в метро у себя на Копакабане — и через 20 минут уже выхожу на северо-востоке мегаполиса, который считается тут чем-то вроде Сити — деловым и культурным центром.

Первым делом отправляюсь на Самбодром. Из туристической брошюры мне известно, что Sambodromo построен известным бразильским архитектором Оскаром Нимейером. Именно тут проходит главное действо, с которым у многих ассоциируется Рио, — знаменитый бразильский карнавал.

До февраля еще далеко, но портье в гостинице подкинул мне хорошую идею, сказав, что с октября по февраль, до начала карнавала, можно попасть на репетиции разных школ. Нужно только подъехать к Самбодрому и посмотреть расписание.

— Четырнадцать лучших школ самбы тренируются весь год, чтобы выступить на карнавале. Сейчас у них уже идут финальные прогоны — почти такие же красочные, как сам карнавал. Если сможете попасть на репетицию школ «Manguiera» и «Salgueiro», считайте, что вам повезло! — заявил мой собеседник. — Это лучшие школы, и у них наиболее яркие шоу. Плата за билет на прогон зависит от школы. Но по сравнению с ценой билета на сам карнавал она копеечная. А увидите практически все то же самое!

Самбодром я нахожу без труда: он расположен на авенида Президент Варгас (Avenida Presidente Vargas) — это большой, широкий проспект. Самбодром — вовсе не гигантский стадион, как мне почему-то казалось, а часть улицы. Да-да, огороженная часть улицы с трибунами и сиденьями по обеим сторонам.

Мне везет: через полчаса начнет репетицию школа «Salgueiro», а входной билет — всего 38 реалов. Я сразу покупаю его в кассе, решив полчаса побродить по Самбодрому и попытаться представить себе, что творится там в дни карнавала.

Предъявляю билет тете в окошечке и иду по пока пустынной улице. Вдалеке кто-то настраивает инструменты. Сажусь в первый ряд трибун и закуриваю. Постепенно собираются другие зрители. Но, судя по всему, их будет немного.

Тут посреди улицы появляется группа монтеров, настраивающих аппаратуру, а за ними с микрофоном в руках несется крайне любопытное существо. То ли он, то ли она — непонятно, но выряжено это чудо в прямом смысле в пух и прах: розовые перья, какие-то немыслимые рюши, отороченные разноцветным пухом.

— Браво! Брависсимо! — начинает вопить сие розовое создание, настраивающее микрофон.

До начала еще 15 минут, и во мне оживает журналистка. Я направляюсь прямиком к заинтересовавшему меня чуду. Остается только надеяться, что оно понимает по-английски:

— Привет! — говорю я радостно. — А вы кто?

— Привет! — отвечает существо. Ура, меня поняли! — Я пухадор — ведущий выступления «Salgueiro». Мы скоро начнем.

— А как вы будете вести шоу? Там же только танцы!

— О нет, сеньорита, вы заблуждаетесь! Без пухадора не смогла бы выступить ни одна школа! Именно мы направляем и ведем шествие, подбадриваем зрителей и танцоров. По нашей команде сходятся и расходятся крылья, выезжают платформы. Чтобы стать пухадором, надо иметь очень сильные голосовые связки и дар импровизации. Никогда же не знаешь, как дело пойдет, насколько активны будут трибуны. А мы должны перекрывать своими комментариями тысячи других звуков: крики толпы, музыку, грохот барабанов. Также в обязанности пухадора входит призыв к самбе. Мы запеваем «Samba de enredo», а весь Самбодром подхватывает. Вы сейчас сами все увидите! Только сядьте во фризу.

— Куда? — не понимаю я.

— Видите вон тот ряд столиков с шестью стульями, который ближе всего сюда? Это и есть «фриза» — лучшие места. Они ближе всего к проспекту, с них самый хороший обзор, и в дни карнавала они стоят дороже всего. Но на репетиции вы можете сесть, где вам угодно. А вон те места, похожие на трибуны стадиона, — это «аркибанкада», они дешевле. Обратите внимание, что пронумерованы места только на трибуне девятого сектора. Он для туристов, поэтому вокруг него все время маячит охрана.

— А как выбирают школу-победительницу? — интересуюсь я. — По каким параметрам? Я слышала, что шоу у всех разные, их же, наверное, трудно сравнивать…

— Это целая система, сеньорита! — отвечает пухадор. — Судей, входящих в жюри, переизбирают каждый год. Соревнования идут три дня, жюри все отсматривает и делает пометки. Среди судей — не только специалисты по танцам, но и художники, и музыканты. Потому что при выборе победителя учитывается не только хореография, но и концептуальность. Как в общую идею шоу ложатся костюмы и декорации. Смотрят даже, как оформлены повозки и платформы, на которых идет выступление. Также играет свою роль история каждой конкретной школы. То есть где-то мы вынуждены конкурировать сами с собой. Если, к примеру, в прошлом году мы показали грандиозное шоу, а в этом году оно будет заметно слабее, мы не станем первыми, даже если будем лучше других. В этом смысле наша «Salgueiro» вынуждена неустанно поддерживать собственное высокое реноме, ведь мы лучшие!

— Да, это жестко, как я посмотрю! — соглашаюсь я.

Минут через пять фанфары возвещают о начале прогона. Я следую совету пухадора и сажусь во фризу. Официант разносит коктейли, я беру кайпиринью и готовлюсь любоваться.

Самбодром оглушается ритмичной самбой — ей-богу, так и хочется пуститься в пляс!

Мой знакомый пухадор не менее оглушительно объявляет в микрофон название школы:

— Salgueiro!

Под грохот самбы на проспект поочередно выходят — вернее, выплясывают — группы танцоров, каждая одета в свой цвет. От Крейга мне известно, что эти разноцветные колонны называются крыльями, они отвечают за отдельные элементы шествия, имеют собственное название и тематические цвета.

Так и есть: по мере приближения каждого крыла к центру проспекта пухадор выкрикивает в микрофон его название. Я улавливаю только слово «Байя» — это название бразильского штата. Крейг говорил, что крыло из Байи обычно занимает центральное место — в честь того, что в столице этого штата, городе Салвадор, и зародился карнавал.

Я вижу колонну танцоров в возрасте — должно быть, ветераны школы. Но это отнюдь не мешает им двигать попами так, что замирает сердце. Затем на проспект выезжают огромные платформы, украшенные невероятными декорациями, за ними появляется колонна детей.

За крохотными «самбистами» наблюдать очень забавно. По движениям и костюмам они точная копия ветеранов, но в миниатюре. Вот она, преемственность поколений!

Меня поражает точность движений танцоров: каждое крыло делает какие-то свои движения, но все вместе складывается в единое, слаженное и четко подчиненное музыке представление. Вот бы уметь так танцевать! Вернусь в Москву и запишусь в школу танцев латино. Непременно!

Минут через 40 у меня звенит в ушах и рябит в глазах. Танцующая процессия начинает казаться мне гигантской змеей — извивающейся, сверкающей и грохочущей. Я понимаю, что устала. Да уж, видимо, карнавал — зрелище для сильных и молодых духом! Шоу настолько насыщенно — и музыкой, и красками, и обилием красивых человеческих тел, — что воображение просто устает… Впрочем, может, это я старею?

Тихонько покидаю Самбодром, мне очень хочется побродить в тишине и подумать. Так бывает, когда впечатления переполняют тебя и хочется их систематизировать. Подумать: а для чего они все тебе нужны? Может, что-то стоит запомнить навсегда, а что-то, наоборот, выкинуть из головы? Я уже не раз замечала: случаются в жизни такие минуты, которые определяют твой дальнейший путь. И это совсем не обязательно моменты, когда ты принимаешь какие-то кардинальные, поворотные решения. Иногда это просто случайная мысль, мимолетное ощущение, внезапное понимание… Чего-то такого я, наверное, ищу здесь, в Рио.

И оно уже где-то близко, рядом. Город, который живет столь полной жизнью, подпитывает тебя своей энергией и заставляет задуматься: а что ты упускаешь в своем повседневном существовании?

Я уже поняла, что упускаю многое. Я упускаю себя. Я перенесла свою самоценность на другого человека.

Гляжу в путеводитель, снабженный подробной картой, и направляюсь в Центро. Тихие улочки этого района бережно хранят следы имперского Рио.

Сверяясь с картой, любуюсь памятниками колониальной эпохи. Вот монастырь Сан-Бенту, построен в XVII веке. Заглядываю в храм при монастыре. Внутри прохладно и тихо, богатейший декор в стиле барокко. Объявление на двери гласит, что в десять утра по воскресеньям тут можно услышать пение григорианских хоров. Жаль, что в следующее воскресенье я уже буду на другом континенте. Однажды я видела выступление григорианского хора по телевизору — это было торжественно и трогательно, даже на экране. Могу себе представить, какое впечатление производят эти хоры, если слушать их вживую!

Неподалеку нахожу Императорский дворец постройки XVIII века, церкви Сан-Антонио и ордена капуцинов. Я фотографирую эти чудесные старинные постройки, потом почитаю об их истории. Иногда даже хорошо, что рядом нет всезнающего гида! Когда информации сразу много, половина из нее теряется. Сейчас мне нравится воспринимать все самой. Пусть у меня нет исторических познаний, зато я впитываю все вокруг меня каждой клеточкой своего тела.

Вот церковь Богородицы Лампедоса. Путеводитель уверяет, что она выдержана в неоклассическом стиле, но с элементами, выдающими влияние мексиканской архитектурной школы. Интересно, что такое мексиканская школа? Должно быть, вот эти голубые вкрапления на стенах. Я знаю, что названа эта церковь в честь острова Лампедуза в Средиземном море, где, по легенде, было явление Богородицы.

Отыскиваю церковь Святой Лусии. Если верить путеводителю, она построена в 1732 году, а ее главное чудо — уникальный природный фонтан. Вода, бьющая из него, считается святой и живительной. Я умываюсь тугими холодными струями, а затем подставляю рот.

Пить из фонтана неудобно, но вода вкусная.

Теперь нужно найти Королевский кабинет-читальню.

Там, говорят, португальский монарх любил посидеть над умным фолиантом. Заглядываю в гигантскую залу.

— Общая площадь — четыреста квадратных метров, оформление — стиль неомануэлино, — любезно сообщает мне пожилая смотрительница.

Вот это изба-читальня! Сразу видно, что монаршая!

Далее путеводитель велит мне полюбоваться работой архитектора Густаву Капанемы. Это постройка в стиле модерн, в рамках которого, по мнению специалистов, подлинное искусство встречается редко. Но это здание — исключение! Его автору и создателю удалось вознестись над канонами стиля, и его творение в мировом архитектурном сообществе признано бесспорным шедевром. Может быть, потому, что консультантом проекта выступал знаменитый архитектор Ле Корбюзье.

По сравнению со столицей штата Байя, городом Салвадор, колониальных построек в Рио сохранилось немного. Здесь чаще встречаются строгие неоклассические здания, сооруженные французскими зодчими, в свое время приглашенными португальским королем.

Даже городской театр, созданный уже без участия монарха, выдержан в стиле Парижской оперы. А самая выразительная сцена из его репертуара — великолепные мраморные лестницы с перилами из оникса!

А вот старая табличка «Ministerio da Fazenda» на солидном здании, возведенном в 1930-х годах. Она навевает ностальгические воспоминания о первом увиденном нашей страной бразильском сериале «Рабыня Изаура». Но, увы, это только ассоциации к ставшему уже родным слову «фазенда»: на самом деле на табличке написано всего лишь «Министерство финансов». Странно, но в Рио, который был и остается олицетворением мечты на бразильском экране, киностудии — в отличие от фавел! — изгнаны за черту города. Правда, район киностудий Жакарепагуа — по сути, отдельный город, устроенный по принципу Голливуда.

«Перед тем как переместиться из Центро в соседние, тоже исторические, кварталы Санта-Тереза и Лапа, передохните и выпейте чашечку чудодейственного бразильского кофе в кафетерии „Коломбу“. Эта кофейня была построена еще в 1894 году и сохранила все роскошества интерьеров позапрошлого века», — подсказывает мне путеводитель. Слушаюсь его, нахожу «Коломбу» и заказываю чашку кофе и ананасовое парфе. Ноги мои гудят, но сдаваться нельзя! Я не могу покинуть Рио, не увидев своими глазами все, чем он славится!

Выйдя из кофейни, чувствую прилив сил и слышу звон. Мелодичное треньканье в отдалении. Честно говоря, сначала я подозреваю, что звенит у меня в ушах. Может, от переизбытка впечатлений или от кофе? Все-таки настоящий бразильский кофе, похоже, действительно изменяет сознание. Но нет! К странному звону добавляется отнюдь не такой мелодичный грохот, и из-за поворота появляется настоящее чудо! Симпатичный, стилизованный под старину красный трамвай! Ах да, я же видела рельсы, когда искала кофейню. Видимо, трамваи ходят тут редко. А может быть, это и не трамвай вовсе, а какой-нибудь музей на колесах или ресторан вроде московской «Аннушки»? Трамвайчик приветливо звякает и останавливается возле меня. Смешно: должно быть, здешние трамваи подбирают пассажиров по требованию в любом месте, как наши маршрутки! То-то трамвайных остановок нигде не видно. Залезаю в гостеприимный транспорт. Трамвай переполнен и на музей с рестораном никак не похож.

— Santa Tereza! — кричит кондуктор.

Ага, Санта-Тереза! Это один из центральных районов Рио, что-то вроде местного Монмартра. В XIX веке Санта-Тереза считалась удивительно красивым и престижным местом, здесь находились особняки лучших семей Бразилии.

По мне, Санта-Тереза хороша и сегодня. Вижу очаровательный колониального вида особняк с цветочными горшками в окошках и решаю выйти. Кричу вагоновожатому что-то типа «Стоп, пор фабор!» и через секунду оказываюсь на тихой узкой улочке в окружении старинных построек. Закрываю глаза и представляю, что я в XVIII веке. Интересно, как бы я себя вела, если бы оказалась португальской колонизаторшей? Придворной дамой при королеве Марии I? А если бы я, наоборот, была африканской рабыней, которую насильно доставили кораблем из родной Замбии в Бразилию возделывать кофейные или тростниковые плантации? Что бы чувствовала я тогда? А вдруг бы мне повезло и я вместо плантации попала бы в услужение к знатной белой леди? Стала бы убирать ее роскошный особняк. А однажды моя стройная и гибкая, как у черной пантеры, фигура привлекла бы внимание мужа хозяйки — важного и богатого белого господина. И он за ласку подарил бы мне бусы… Тут мои фантазии снова упираются в многострадального Льва. Фу, что за глупые ассоциации: рабыня, хозяин… Нет уж, лучше я буду фавориткой при дворе.

Возвращаюсь в реальность. Мне предстоит отыскать и посетить «Шакара-ду-Сеу» («Chácara do Сéu», порт. «Домик неба») — это дом-музей мецената Раймунду Кастру Майа. Музей оказывается практически за углом. Эх, жаль, что я не сильна в искусстве! Правда, в седьмом классе я ходила в кружок при Музее изобразительных искусств имени Пушкина, но недолго. Поэтому о прекрасном знаю немного: импрессионисты, Шишкин с мишками, Левитан, который все свои лучшие работы написал с похмелья, Айвазовский с морем и Малевич с квадратом. Кроме шуток, в живописи я и правда не очень разбираюсь, но, любуясь по-настоящему талантливыми произведениями, получаю эстетическое наслаждение. Поэтому я провожу не меньше двух часов, бродя по прохладным залам «Шакара-ду-Сеу». Сеньор Кастру Майа собрал совершенно потрясающую коллекцию картин. Из тех, чьи имена мне знакомы, я обнаружила работы кисти Пикассо, Матисса, Миро, Портинари. Прочие произведения, судя по статусу этой частной коллекции, тоже принадлежат признанным мастерам кисти. Но, увы, всех имен я не упомню. Поразил сад вокруг дома коллекционера — причудливый, благоухающий, со странными, неожиданными и заставляющими задуматься архитектурными миникомпозициями. Смотрительница музея объясняет мне, что этот сад для сеньора Раймунду разбил сам Роберту Бурле-Маркс — знаменитый ландшафтный дизайнер.

Над Рио опускается вечер. Я отправляюсь на поиски ближайшей станции метро, то и дело сверяясь с картой. Сегодня у меня был спокойно-вдумчивый день, а мой взгляд ласкали исключительно эстетичные зрелища: самба-шоу, старинная архитектура, великолепные картины — в общем, все прекрасное и вечное.

«А надо бы добавить грязи!» — как любит говорить одна моя московская подруга, когда в жизни, на ее взгляд, все идет слишком гладко и нудно. «Когда очень уж причесано — это скучно!» — вопит тогда Милка и начинает искать приключений. Обычно я вступаю с ней в дискуссию. Но сейчас я сама настроена в подобном духе, поэтому, когда вижу вывеску «Brazil Bikini Design», — не могу удержаться! Влекомая любопытством, захожу в небольшой салон. У нас под «бикини-дизайном» понимается эпиляция соответствующей зоны тела. А у кариок, судя по рекламным плакатам в витрине, это понятие куда шире. Модель, позирующая на постере, гордо демонстрирует пирсинг в причинном месте и сложный узор из страз вокруг.

Вот сейчас как забацаю себе такой! То-то Лев Николаевич удивится!

В полутемном холле заведения курятся благовония. Мягкие низкие диваны с обилием подушек, шелк, напольные вазы — интерьер напоминает тайский массажный салон. Меня встречает любезная кариока-менеджер в шелковом халате с вышитыми жар-птицами. Она свободно говорит по-английски, предлагает мне асаи и каталог с образцами бикини-дизайна.

— О, это что-то вроде интим-тату? — удивляюсь я, рассматривая в каталоге моделей с диковинной росписью в самых интимных местах.

— Нет, что вы! — тонко улыбается бразильянка. — Интим-тату — это только базис. А настоящий бразильский бикини-дизайн делается с использованием интимных паричков, генитальной стрижки с укладкой и пирсинга.

Верно: предложенный мне каталог буквально сражает многообразием шедевров этого искусства!

— Бикини-дизайн нужно уметь с достоинством носить и показывать! — убеждает меня менеджер. — Здесь, конечно, многое зависит от вашей грации и пластики, от раскрепощенности.

Неожиданно бразильянка распахивает полы халата и показывает мне причудливую картину внизу своего живота. Черно-желтый огнедышащий дракон извергает красно-оранжевые языки пламени вверх, к пупку кариоки, а в его зрачки вмонтированы желтые и зеленые стразы. Впечатляет! Это вам не дом-музей мецената!

— Это работа нашего мастера Диего! — с гордостью заявляет кариока. — Бикини-дизайн — это очень важно. Особенно когда живешь в городе, который почти всегда раздет. Это искусство интимной красоты, которое в полной мере раскрывает в нас сокровенное, позволяет насытить нашу жизнь чувственностью и подарить нашему партнеру искреннее наслаждение от созерцания нашего тела.

Девушка объясняет мне, что художественное вмешательство в зону бикини нужно как для гигиенических целей — чтобы содержать интимную область в порядке, так и для коррекции вида нашей обнаженной натуры.

— При помощи удачно подобранной формы стрижки на причинном месте можно улучшить визуальный эффект от своего ню и скрыть недостатки — сузить слишком широкие бедра, удлинить слишком короткие ноги и пр. Но основная цель подобного украшательства — все же возбудить сексуальное желание партнера. Показать вам самые модные в этом сезоне фасоны интимных причесок?

Соглашаюсь. Кариока приносит мне новый каталог, изобилующий фигурными стрижками в библейских местах. Мое внимание привлекают две — фигура Христа на Корковаду и надпись «LEBLON». А теперь представьте, что это все выбрито, извиняюсь, на лобке, — и вообразите себе мое состояние!

Взяв себя в руки, интересуюсь ценой вопроса.

— Обращаю ваше внимание, что бразильский бикини-дизайн включает в себя не только фигурную стрижку интимной области, но и частичную депиляцию, окраску лобковых волос в нужный тон и декор при помощи страз. Поэтому цена договорная. Начинается она от пятисот реалов, а дальше все зависит от вашей фантазии и креативных предложений мастера.

Тяжело вздыхаю и признаюсь, что цена кусается.

— Ну раз вам это дорого, — сочувственно говорит менеджер, — сделайте хотя бы «Deep Brazil» — полную эпиляцию интимной зоны. Это улучшает сенсорику — чувствительность эрогенных зон, ваших и партнера. Но только это не к нам, а в соседнее здание. Там салон «Hygienica». А у нас — высокое искусство…

Ну да, высокое искусство ниже пояса!

Но меня уже не остановить! Тем более до следующего здания — шага три, не больше.

В следующем салоне я узнаю, что эпиляция «Brasileiro» — это вокруг да около, а процедура под кодовым названием «Deep Brazil» — это, скажем так, под ноль.

Честно выслушиваю подробности о разных видах эпиляции от улыбчивого сеньора в белом халате, представившегося доктором Фернандесом Браво, косметологом-дерматологом. Оказывается, для устойчивого результата требуется минимум семь-восемь сеансов, а их нельзя проводить чаще, чем раз в три-четыре недели. В общем, целая история…

— Это, наверное, обычно делают перед началом купального сезона? — уточняю я и тут же понимаю, что сморозила глупость. — Ах да, у вас же всегда сезон!

— Но дело не только в пляже! — тонко улыбается доктор Браво. — «Deep Brazil» — процедура первой необходимости для тех, кто хочет повысить чувствительность своих половых органов, облегчить к ним доступ партнера и, конечно, для тех, кто практикует анальный секс. Согласитесь, тысячи реалов, которые мы берем за пять процедур, за это совершенно не жалко!

Да уж, не то слово! Особенно учитывая, что у меня на все про все осталась всего сотня!

Вечером накануне отъезда Яна паковала чемодан, перебирая сделанные в Рио покупки.

Она думала о том, что все эти вещицы будут служить ей не просто напоминанием о самом прекрасном городе на Земле, как называют его кариоки, но талисманами новой жизни, которую она начинала благодаря Рио.

Вот они, ее новые богатства: купальник тоньше зубной нити, платье-танго и ожерелье с турмалином Параиба от первого бразильского мужчины, парео с изображением Христа, купленное на Корковаду, серьги из фавелы с бразильским агатом, приносящим счастье в любви, диск с музыкой Серджио Рохаса, чудо-крем от доктора Бруно и знаменитые бразильские вьетнамки с Ипанемы. Есть примета, что их обязательно нужно опробовать на песке этого пляжа. Из Бразилии нельзя возвращаться без вьетнамок, потоптавших песок Ипанемы, — ведь это знаковая местная обувь.

Яна исполнила все ритуалы Рио: потоптала Ипанему новыми вьетнамками, станцевала самбу на горячем песке и танго на танцполе лучшей школы Лапы, сфоткалась во всех памятных местах, которые ей довелось посетить, а в последний вечер вышла на Копакабану и бросила в океан пригоршню — монеток. «Однажды я обязательно сюда вернусь!» — подумала девушка и показала самой себе фигу. За эти десять дней фига окончательно утратила для нее русское значение и превратилась в главный символ удачи и процветания.

В самолете на обратном пути Яна размышляла о том, что главное, что ей удалось вывезти из этого потрясающего города, — не сувениры, не фотографии и даже не впечатления, а одна простая истина, теперь увековеченная на ее левом запястье, там, где бьется пульс. Не нужно сидеть сложа руки и ожидать, когда счастье постучится к нам с улицы! Помните, что оно всегда с нами, внутри нас. И не случайно кариоки в это истово верят. Даже маленький беспризорник из фавелы понял, что краденое иногда выгоднее вернуть. А она сама осознала, что, волевым решением отринув соблазн, порой можно испытать более сильные ощущения, чем сломя голову ринувшись ему навстречу. И нашла в себе силы отказаться от сладкой любви богача и красавца Фелипе…

Почему-то Яне казалось, что все эти события произошли с ней в Рио не просто так.

Когда шасси самолета коснулось московской земли, Яна окончательно поняла: в Рио она стала другой. Теперь она ясно видит свой путь. Надо только собраться с духом, а тактические решения лежат на поверхности — отказаться от краденой любви к чужому мужу, сменить работу, приносящую лишь страдания, но не удовлетворение и, наконец, обрести счастье внутри себя.

В Домодедово из самолета Мадрид — Москва вышла совсем другая женщина. Не только постройневшая и загоревшая, но спокойная и упрямая, умиротворенная и полная сил. На все комплименты в свой адрес она только по-кариокски лучезарно улыбалась, отвечая названием старого голливудского фильма: «Blame It on Rio!» Во всем виноват Рио!

Куда путь держите? (англ.)

По делам? (англ.)

За удовольствием! (англ.)

Не понимаю (порт.)

Безупречно! (англ.)

Да! Да! (порт.)

Правда, Зафира? (англ.)

Несомненно! (англ.)

Христос Искупитель, или Спаситель (порт.).

Я люблю твою попку (порт.).

Хорошо, очень хорошо (англ.).

Сладкий Джузи (ит.).

Что? Вы о чем? (порт.)

Спасибо! И что? Пожалуйста, идите в сад! (порт.)

Привет, ребята, вы, должно быть, военные моряки? (англ.)

Ну хоть немного по-английски? (англ.)

Да-да! Бар «Банана Джек» на рю Жангадейрос на Ипанеме (порт.).