Наркотический сон начал рассеиваться, к девушке мучительно возвращалось сознание. Глаза медленно открылись, и взгляд встретил тусклый туманный свет, а в ноздри вторгся отвратительный резкий запах. Девушка была обнажена и прижималась голой спиной к влажной, покрытой слизью желтой стене. Невозможно, такого в действительности не может быть, пыталась убедить себя девушка. Должно быть, это кошмар. И вдруг, прежде чем она успела подавить растущую в груди панику, слизь начала подниматься от пола по ее неприкрытым бедрам.

Едва не обезумев от ужаса, она закричала, надеясь прогнать отвратительное создание, которое ползло по ее обнаженной потной коже. Глаза девушки выпучились, она отчаянно забилась.

Тщетно: ее запястья и лодыжки были прикованы к исходящей слизью стене. Медленно, очень медленно ужасная слизь ползла по ее груди.

Но в то мгновение, когда невыразимый ужас коснулся губ девушки, в темную комнату ворвался рев и голос кого-то невидимого произнес:

— Простите, что отвлекаю вас, лейтенант, но долг зовет.

Лейтенант Сэм Нэт захлопнул книгу.

— Черт возьми, Рэпп, — сказал он сидевшему рядом с ним в кабине самолета человеку с мрачным лицом, — стоит мне дойти до интересного места, и вы тут как тут.

Энсин[1] Джеймс Рэпп кивком показал на книгу в бумажной обложке с яркой иллюстрацией: девушка в луже желтой слизи; Рэпп заключил, что девушку поддерживают на плаву огромные груди.

— Как вы можете читать такой вздор?

— Вздор? — Лейтенант поморщился. — Вы не только лезете в мою частную жизнь, энсин, но и считаете себя моим личным литературным критиком. — Он в деланном отчаянии воздел руки. — Почему мне всегда дают вторым пилотом человека, чей примитивный мозг не в состоянии принять современный стиль и сложность?

Нэт положил книгу на самодельную полку, прикрепленную к боковой панели возле вешалки для одежды. Там уже лежало несколько затрепанных журналов с изображением обнаженных женщин в самых разных соблазнительных позах; все это свидетельствовало о том, что классика не входит в число литературных вкусов Нэта.

Нэт вздохнул, распрямился в кресле и посмотрел через ветровое стекло на море внизу.

Уже четыре часа двадцать минут патрульный самолет береговой охраны США выполнял скучный рутинный полет с заданием отыскивать и наносить на карту айсберги. Видимость под безоблачным небом была прекрасная, пологие волны под ветром едва двигались — уникальное состояние для Северной Атлантики в середине марта.

Нэт и еще четыре члена экипажа пилотировали огромный четырехмоторный «Боинг», а еще шесть человек сидели в грузовом отсеке у экранов радара и других приборов. Нэт сверился с часами и по пологой дуге повернул самолет, нацелив его нос точно на побережье Ньюфаундленда.

— Долг исполнен. — Нэт расслабился и снова потянулся к роману ужасов. — Пожалуйста, Рэпп, проявите немного инициативы: не встревайте, пока не доберемся до Сент-Джонса.

— Попробую, — мрачно ответил Рэпп. — Если книга такая захватывающая, дадите потом почитать?

Нэт зевнул.

— У меня правило: никому не давать книги из моей личной библиотеки. — Неожиданно в его наушниках щелкнуло, и он взял микрофон. — Ладно, Хедли, что у вас?

В тускло освещенном брюхе самолета матрос первого класса Базз Хедли внимательно смотрел на экран радара; неестественный зеленый свет монитора падал на его лицо.

— Необычная отметка, сэр. Восемнадцать миль, направление три-четыре-семь.

Нэт щелкнул переключателем микрофона.

— Ну, ну, Хедли. Что значит «необычная»? Это айсберг, или вы настроили свой прибор на старый фильм о Дракуле?

— Может, он засек ваш роман сексуальных ужасов? — хмыкнул Рэпп.

Снова включился Хедли:

— Судя по конфигурации и размерам, это айсберг, но сигнал слишком сильный для обычного льда.

— Хорошо, — вздохнул Нэт. — Посмотрим. — Он взглянул на Рэппа. — Будьте паинькой и положите борт на курс три-четыре-семь.

Рэпп кивнул и отвернулся к рулю высоты, вводя поправки в курс. Под грохот четырех двигателей «Прэтт энд Уитни» самолет мягко повернул и лег на новый курс.

Нэт взял бинокль и направил его на бескрайнюю водную гладь. Он навел изображение на резкость и держал бинокль неподвижно, насколько это можно в дрожащем самолете.

И увидел белую точку, мирно покоящуюся посреди сверкающего сапфирового моря. Лобовое стекло самолета все больше приближалось к айсбергу, и он соответственно вырастал в стеклах бинокля. Нэт взял микрофон.

— Что скажете о нем, Слоун?

Лейтенант Джонис Слоун, главный наблюдатель за льдом, уже рассматривал айсберг в полуоткрытую дверь грузового отсека.

— Обычный, садовой разновидности, — послышался в наушниках механический голос Слоуна. — Айсберг с плоскими поверхностями и плоской вершиной. Вероятно, около миллиона тонн.

— Обычный? — Голос Нэта прозвучал почти удивленно. — Садовая разновидность? Спасибо за это весьма поучительное описание, Слоун. Жду не дождусь, когда смогу его посетить. — Он повернулся к Рэппу. — Высота?

Рэпп не отрываясь смотрел прямо вперед.

— Тысяча футов. Та же, что сегодня весь день и вчера… и позавчера…

— Просто проверяю, спасибо, — перебил Нэт. — Вам никогда не понять, Рэпп, как спокойно становится старику, когда за приборами вы с вашими способностями.

Он надел очки-авиаторы, приготовился к дуновению холода и открыл боковое окно со своей стороны.

Потребовалось всего несколько секунд, чтобы лицо Нэта превратилось в исколотую подушечку для иголок. Ледяной ветер терзал кожу, пока она наконец не потеряла чувствительность.

— Вот он, — обратился Нэт к Рэппу. — Пролетим над ним пару раз и что-нибудь увидим.

Грациозно проплывая под окнами кабины, огромная ледяная глыба походила на призрачный клипер под всеми парусами. Рэпп уменьшил скорость и немного повозился с приборами управления; патрульный самолет начал поворот влево по широкой дуге. Рэпп не обращал внимания на крен и указатель поворота, он определял угол поворота, глядя через плечо Нэта на сверкающую массу льда.

Он сделал три круга, дожидаясь сигнала Нэта выровнять курс. Наконец Нэт опять втянул голову в кабину; он взял микрофон.

— Хедли, айсберг голый, как попка младенца.

— Там внизу что-то есть, лейтенант, — ответил Хедли. — У меня на экране отчетливая отметка…

— Кажется, я заметил темный объект, шкипер, — прервал Слоун. — Внизу у ватерлинии на западном боку.

Нэт повернулся к Рэппу.

— Снижение до ста футов.

Рэпп ворчал несколько минут. Гораздо дольше он кружил над айсбергом, держа скорость всего на двадцать миль в час выше скорости сваливания.

— Ближе, — напряженно произнес Нэт. — Еще на сто футов.

— Почему бы просто не сесть на эту чертову штуку? — рассеянно предложил Рэпп.

Если он и был напряжен и озабочен, то никак этого не показывал. У него было лицо человека, вот-вот готового уснуть. Только капельки пота на лбу выдавали полную сосредоточенность на управлении рискованным полетом. Голубые волны перекатывались очень и очень близко; Рэппу казалось, что стоит ему просунуть мимо лейтенанта руку в окно, и он сможет коснуться их. Растущее напряжение усиливалось оттого, что над самолетом теперь возвышались стены айсберга, его вершина ушла за край окон кабины. Одно неловкое движение, думал Рэпп, один порыв воздуха, и кончик левого крыла коснется волны, превратив гигантский самолет в самоуничтожающуюся карусель.

Нэт что-то увидел… нечто неопределенное, где-то на границе воображения и реальности. Это нечто постепенно материализовалось в осязаемый предмет, изготовленный человеком.

Наконец — Рэппу эти мгновения показались вечностью — Нэт снова втянул голову в кабину, закрыл боковое окно и включил микрофон.

— Слоун? Вы видели?

Говорил он с трудом, слова звучали невнятно, словно Нэт говорил через подушку.

— Видел, — как механическое эхо, послышался в интеркоме голос Слоуна. — Но не думал, что это возможно.

— Я тоже, — сказал Нэт, — но там внизу корабль, призрачный корабль, чтоб его, вмерзший в лед. — Он повернулся к Рэппу, качая головой, словно сам не верил в свои слова. — Никаких подробностей не разобрал. Только нечеткие очертания носа или, может, кормы. Точно не скажу.

Он снял очки и поднял вверх большой палец: подъем. Рэпп с облегчением вздохнул и выровнял патрульный самолет на более благоразумном расстоянии от холодных вод Атлантического океана.

— Прошу прощения, лейтенант, — послышался в наушниках голос Хедли. Он нагнулся к монитору, разглядывая маленькую белую точку почти в центре экрана. — Общая длина этой штуки во льду примерно сто двадцать пять футов.

— Скорее всего, пропавший рыболовный траулер.

Нэт энергично тер щеки, морщась от боли, когда кровь вновь приливала к ним.

— Связаться со штабом округа в Нью-Йорке и запросить спасательную группу? — официальным тоном спросил Рэпп.

Нэт отрицательно покачал головой.

— Вызывать корабль спасателей незачем. Совершенно очевидно, что выживших нет. Подробный отчет отправим, когда приземлимся в Ньюфаундленде.

Снова молчание. Потом голос Слоуна:

— Пролетите над айсбергом, шкипер. Я выброшу маркер, чтобы легче было его найти.

— Вы правы, Слоун. Бросайте по моему сигналу. — Нэт повернулся к Рэппу. — Проведите нас над самой высокой частью айсберга, высота триста футов.

«Боинг» — все четыре его двигателя по-прежнему работали на частичной мощности — пролетел над величественным айсбергом, как чудовищная мезозойская птица в поисках первобытной добычи.

У двери грузового отсека Слоун поднял руку и застыл в ожидании. Потом по приказу Нэта выбросил контейнер с галлоном красной краски. Контейнер становился все меньше и наконец превратился в крошечную сверкающую точку, а потом ударился о ровную поверхность. Всмотревшись, Слоун разглядел ярко-алое пятно, медленно расползающееся по миллионотонной массе льда.

— Точно в цель, — почти весело сказал Нэт. — Спасательная группа отыщет его без труда. — Он вдруг помрачнел и посмотрел туда, где лежал вмерзший в лед корабль. — Бедняги. Узнаем ли мы когда-нибудь, что с ними случилось?

В глазах Рэппа появилось задумчивое выражение.

— Они не могли бы просить лучшего надгробия.

— Ну, это только временно. Через две недели после того, как этот айсберг войдет в Гольфстрим, его остатков не хватит и на то, чтобы охладить жестянку пива.

Кабина погрузилась в тишину, которую лишь подчеркивал непрерывный гул двигателей. Все молчали, уйдя в свои мысли. Им оставалось только смотреть на зловещую белую гору, выступавшую из воды, и гадать, какую тайну скрывает ледяной покров.

Наконец Нэт почти горизонтально откинулся на сиденье и опять стал невозмутимо-спокойным.

— Энсин, если не хотите окунуть этот громыхающий автобус в воду с температурой семь градусов, предлагаю отвезти нас домой, пока указатель горючего не сдох от жажды. — Он зловеще улыбнулся. — И пожалуйста, больше никаких отклонений.

Рэпп бросил на Нэта ледяной взгляд, пожал плечами и снова взял курс на Ньюфаундленд.

Когда патрульный самолет береговой охраны исчез и гул его моторов в холодном соленом воздухе стих, возле громадного айсберга вновь воцарилась мертвая тишина, окутывавшая его с тех пор, как почти год назад он откололся от ледника на западном берегу Гренландии и уплыл в море.

Неожиданно на айсберге чуть выше ватерлинии что-то еле заметно шевельнулось.

Две неясные фигуры постепенно преобразились в двух человек. Люди встали и уставились вслед улетевшему самолету. Их белые костюмы сливались с окружением, с расстояния больше двадцати шагов разглядеть их было невозможно.

Они стояли долго, терпеливо ожидая, слушая. Убедившись, что самолет не возвращается, один из них наклонился и смахнул лед, под которым скрывался небольшой радиопередатчик. Выдвинув десятифутовую антенну, мужчина установил частоту и начал поворачивать верньер. Долго делать это ему не пришлось. Где-то далеко кто-то был постоянно настроен на ту же частоту, и ответ пришел почти сразу.

Лейтенант-коммандер[2] Ли Коски крепче сжал зубами трубку из кукурузного початка, на два дюйма глубже сунул кулаки в карманы своего плаща на меху и вздрогнул на холоде. Коски сорок два года и два месяца, восемнадцать лет он отдал службе в береговой охране США; при невысоком росте многослойная одежда делает его в ширину почти таким же, как в высоту. Взгляд его голубых глаз из-под косматой пшеничной копны волос никогда, вне зависимости от настроения коммандера, не терял пристальной внимательности. У Коски уверенные манеры человека педантичного и взыскательного — это очень помогало ему командовать новейшим суперкатером береговой охраны «Катаваба». Широко расставив ноги, он стоял на мостике корабля, как бойцовый петух, и не поворачивался, чтобы взглянуть на стоящего рядом рослого мужчину.

— Даже с помощью радара нас черта с два найдешь в такую погоду. — Голос у него был такой же пронзительный и резкий, как холодный ветер Атлантики. — Видимость не больше мили.

Лейтенант Эймос Довер, старший помощник капитана, отправил окурок сигареты на десять футов в воздух и с чисто научным интересом наблюдал, как ветер подхватил белый цилиндрик, пронес над мостиком и умчал далеко в бушующее море.

— А если и найдут, какая разница, — ответил он, едва шевеля губами, посиневшими на резком ветру. — Нас так бросает, что пилот вертолета должен быть крайне глуп или пьян, чтобы пытаться сесть туда.

Он кивком показал на посадочную площадку, мокрую от пены.

— Некоторым все равно, грозит ли им смерть, — свирепо отозвался Коски.

— Никто не скажет, что мы не предупреждали. — Лейтенант Довер не просто казался медведем: его голос исходил словно из утробы. — Я связался с вертолетом, как только он вылетел из Сент-Джонса. Предупредил о состоянии моря и посоветовал отменить встречу. А в ответ получил от пилота только вежливую благодарность.

Пошел дождь; ветер со скоростью двадцать пять узлов бросал его на корабль полосами; вскоре все на палубе устремились за непромокаемыми костюмами. К счастью для «Катавабы» и ее экипажа, температура все еще была на несколько градусов выше точки замерзания, иначе корабль быстро покрылся бы ледяным панцирем.

Едва Коски и Довер успели натянуть костюмы, как громкоговоритель на мостике захрипел:

— Капитан, птичка на радаре, мы ее ведем.

Коски поднес рацию к губам и подтвердил, что услышал. Потом повернулся к Доверу.

— Бросьте, — небрежно заметил он, — увернуться не удастся.

— Вы тоже не знаете, почему так срочно понадобилось высаживать пассажиров? — спросил Довер.

— Как и вы.

— Да, я тоже удивлен. Приказ быть готовыми принять гражданский вертолет пришел не от нашего непосредственного командования, а из штаба командующего в Вашингтоне.

— Очень непредусмотрительно со стороны командующего, — проворчал Коски. — Нам даже не сказали, что нужно этим людям. Одно точно: приятный круиз по Таити у них не получится… — Коски вдруг подобрался и повернулся в ту сторону, откуда послышался звук, который ни с чем нельзя перепутать, — гудение лопастей вертолета. Еще через полминуты вертолет вынырнул из низких облаков. Мужчины увидели его одновременно. Он подлетал с запада сквозь легкий дождь и направлялся прямо к кораблю.

Коски сразу узнал гражданскую разновидность двухместного «Одиссея-055» — вертолета, способного развивать до двухсот пятидесяти миль в час.

— Он спятил, если попробует сесть, — сухо сказал Довер.

Коски ничего не ответил. Он снова схватил рацию и закричал:

— Свяжитесь с пилотом и передайте, что нельзя садиться при волнах в десять футов высотой! Передайте, что я не отвечаю за его безумные действия!

Коски несколько секунд ждал, не отрывая взгляда от вертолета.

— Ну, что?

В ответ динамик прохрипел:

— Пилот говорит, что благодарен вам за заботу, капитан, и почтительно просит, чтобы наши люди ждали посадки и могли сразу закрепить вертолет.

— Вежливый, сволочь, — сказал Довер. — Этого у него не отнимешь.

Высунув подбородок еще на полдюйма, Коски плотнее стиснул черенок трубки.

— Вежливый, дьявольщина! Этот идиот может разломать мой корабль! — Он, сдаваясь, пожал плечами, взял туманный горн и крикнул: — Боцман Торп! Поставьте своих людей, чтобы обездвижить птичку, как только она сядет. Но ради бога, пусть остаются в укрытии, пока она не окажется на площадке, чтобы никого не изувечила. Всем остальным быть в полной готовности.

— Сейчас я бы даже ради всех секс-богинь Голливуда не поменялся местами с этими парнями, — негромко сказал Довер.

Коски рассчитал, что «Катаваба» не может идти прямо по ветру, потому что турбулентность, возникшая около надстройки, наверняка уничтожит вертолет. С другой стороны, если перейти на траверз, волнение слишком сильное, чтобы вертолет мог благополучно опуститься на площадку. Годы опыта и знание характеристик «Катавабы» делали решение единственно возможным.

— Примем их прямо по ветру и вразрез волны. Сбросить скорость и внести необходимые поправки в курс.

Довер кивнул и исчез в рубке. Несколько секунд спустя он вернулся.

— Вразрез волны, как приказано, и плавно, насколько позволяет море.

Охваченные дурным предчувствием, Коски и Довер смотрели на появившийся в тумане ярко-желтый вертолет, который подходил к корме корабля под углом тридцать градусов к кильватерному следу. Хотя ветер что было силы бил по вертолету, пилот чудом удерживал машину ровно. Примерно за сто ярдов он начал постепенно сбрасывать скорость и наконец остановился в воздухе; как колибри, висел он над вздымающейся и опускающейся посадочной площадкой. Коски показалось, что вертолет провисел так целую вечность: пилот рассчитывал высоту, наблюдая за движущимся подзором кормы судна, который задирало на гребень очередной проходящей волны. Неожиданно, когда посадочная площадка достигла самой высокой точки, пилот вертолета передвинул рычаг управления назад, и «Улисс» аккуратно опустился на посадочную площадку — за мгновение до того, как корма устремилась в пропасть между двумя волнами.

Не успели салазки коснуться площадки, как пятеро моряков бросились вперед по наклонной палубе и под порывами ветра начали закреплять вертолет, чтобы его не сбросило в воду. Рокот двигателя утих, лопасти винта остановились, и в кабине открылась дверца. Пригибая головы от ветра, на платформу спрыгнули два человека.

— Зараза! — удивленно произнес Довер. — Посмотришь на это, и кажется, все так легко.

Лицо Коски окаменело.

— У них должны быть очень серьезные полномочия, а приказ — действительно исходить из штаба в Вашингтоне.

Довер улыбнулся.

— Может, это конгрессмены в инспекционной поездке.

— Маловероятно, — коротко ответил Коски.

— Проводить их в вашу каюту?

Коски покачал головой.

— Нет. Передайте им мое приветствие и отведите в офицерскую кают-компанию. — Он едва заметно улыбнулся. — В данный момент их больше всего интересует чашка горячего кофе.

Ровно через две минуты коммандер Коски сидел за столом в офицерской кают-компании, с благодарностью обхватив холодными руками чашку с дымящимся кофе. Он уже выпил половину, когда дверь отворилась и вошел Довер в сопровождении полного человека в больших очках без оправы, с лысиной, окруженной веничком взлохмаченных седых волос.

Хотя человек в первую очередь вызывал в памяти Безумного Ученого, лицо у него было круглое и добродушное, а карие глаза улыбались. Увидев капитана, незнакомец направился к нему, протягивая руку:

— Полагаю, коммандер Коски? Меня зовут Ханневелл, доктор Билл Ханневелл. Простите, что доставляю вам неудобства.

Коски встал и пожал Ханневеллу руку.

— Добро пожаловать на борт, доктор. Пожалуйста, садитесь и выпейте кофе.

— Кофе? Терпеть его не могу, — печально сказал Ханневелл. — Но продал бы душу за чашку горячего какао.

— Какао у нас есть, — с готовностью ответил Коски. Он откинулся на спинку стула и крикнул: — Брейди!

Из камбуза показался стюард в белой куртке. Высокий, худой и со своеобразной походкой, отчетливо говорящей о техасском происхождении.

— Да, сэр. Что прикажете?

— Чашку какао нашему гостю и еще две чашки кофе для лейтенанта Довера и… — Коски замолчал и вопросительно посмотрел за Довера. — Мне кажется, не хватает пилота доктора Ханневелла?

— Он будет через минуту. — На лице Довера застыло несчастное выражение, он словно пытался о чем-то предупредить Коски. — Он хотел проверить, надежно ли закреплен вертолет.

Коски задумчиво посмотрел на Довера, но ни о чем не спросил.

— Давайте, Брейди. И принесите кофейник: я бы выпил еще.

Брейди кивнул и вернулся на камбуз.

Ханневелл сказал:

— Какая роскошь — снова оказаться в четырех надежных стенах. Сидишь в этом дрожащем воздушном змее, и между тобой и стихией только пластиковый пузырь. От этого поседеть можно.

Он провел рукой по остаткам седых волос вокруг лысины и улыбнулся.

Коски поставил чашку. Он не улыбался.

— Не думаю, доктор Ханневелл, что вы понимаете, как близки были к тому, чтобы потерять не только волосы, но и жизнь. Со стороны вашего пилота чистое безумие даже думать о полете в такую погоду.

— Могу заверить вас, сэр, что полет был совершенно необходим, — благожелательно ответил Ханневелл; таким тоном он мог бы читать нотацию школьнику. — Вы, ваш экипаж, ваш корабль должны выполнить жизненно важное задание, и время — самый критический элемент. Нельзя терять ни минуты.

Он достал из нагрудного кармана листок и протянул через стол Коски.

— Пока я объясняю причину нашего появления, прошу вас немедленно установить указанный курс.

Коски взял листок, но читать, что на нем, не стал.

— Прошу прощения, доктор Ханневелл, но я не могу выполнить вашу просьбу. Я получил из штаба только один приказ — принять на борт двух пассажиров. О том, чтобы предоставить вам карт-бланш в управлении моим кораблем, ничего не говорилось.

— Вы не понимаете.

Коски пристально посмотрел поверх чашки на Ханневелла.

— Это, доктор, самое мягкое выражение на сегодня. Каковы ваши полномочия? Что вы здесь делаете?

— Успокойтесь, коммандер. Я не вражеский агент, присланный повредить ваш драгоценный корабль. У меня докторская степень в океанографии, и в настоящее время я работаю в Национальном агентстве подводных и морских работ.

— Не обижайтесь, — спокойно сказал Коски, — но один вопрос остается без ответа.

— Возможно, я смогу объяснить.

Новый голос звучал негромко, но решительно и властно.

Коски подобрался и повернулся к человеку, небрежно привалившемуся к косяку, — человеку высокому и пропорционально сложенному. Загорелое, словно выдубленное лицо, почти суровые черты, проницательные зеленые глаза — все говорило о том, что лучше не становиться у него на пути. Одетый в синий летный мундир, этот человек, внимательный, но отчужденный, снисходительно улыбался Коски.

— А вот и вы, — громко сказал Ханневелл. — Коммандер Коски, позвольте представить вам майора Дирка Питта, директора отдела особых проектов НПМА.

— Питт? — вопросительно повторил Коски. Он посмотрел на Довера и приподнял брови. Тот только пожал плечами; выглядел он так, словно ему неловко. — Случайно не тот Питт, что в прошлом году в Греции покончил с подводной контрабандой?

— Не менее десяти человек внесли в это такую же лепту, — сказал Питт.

— Летчик в океанографическом агентстве, — заметил Довер, — не совсем на своем месте, майор.

Улыбка собрала морщинки вокруг глаз Питта.

— Не более чем моряк, отправившийся на Луну.[3]

— Верно подмечено, — сказал Коски.

Снова появился Брейди и подал кофе и какао. Потом вышел, вернулся, поставил на стол поднос с сэндвичами и опять ушел — теперь окончательно.

Вот тогда Коски по-настоящему забеспокоился.

Ученый из известного правительственного агентства — это нехорошо. Офицер другой службы, участник самых опасных операций — совсем плохо. Но сочетание того и другого — вот они, сидят за его столом и распоряжаются, куда ему вести корабль, — хуже не бывает.

— Я уже сказал, коммандер, — нетерпеливо заметил Ханневелл. — Нам надо как можно быстрей оказаться в пункте, указанном в инструкции.

— Нет, — отрезал Коски. — Прошу простить, если кажусь слишком упрямым, но вы должны согласиться: я имею полное право отказаться выполнять ваше требование. Как капитан корабля, я подчиняюсь только приказам штаба нашего округа в Нью-Йорке или командующего береговой охраны, из Вашингтона. — Он помолчал и налил себе еще чашку кофе. — Между тем мне было приказано принять двух пассажиров — больше ничего. Я выполнил приказ и сейчас возвращаюсь на патрульный курс.

Питт разглядывал гранитное лицо Коски, как металлург рассматривает новый сорт стали в поисках изъянов.

Неожиданно он выпрямился, неслышно прошел к двери камбуза и заглянул туда. Брейди деловито сыпал картошку из большого мешка в котел с кипящей водой. Все так же неслышно и осторожно Питт осмотрел коридор, прилегающий к кают-компании. Он заметил, что его маленькое представление подействовало. Коски и Довер недоуменно переглянулись. Наконец, как будто убедившись, что никто не подслушивает, Питт вернулся к столу, снова сел, наклонился поближе к двум офицерам береговой охраны и тихо заговорил:

— Ладно, джентльмены, дело вот в чем. Координаты, указанные доктором Ханневеллом, — это примерное расположение одного чрезвычайно важного айсберга.

Коски слегка побагровел, но умудрился сохранить бесстрастное лицо.

— Если мой вопрос не покажется слишком глупым — что вы, майор, относите к чрезвычайно важным айсбергам?

Питт помолчал, чтобы усилить впечатление.

— Айсберг, в котором заключены останки корабля. Точнее, русского траулера, набитого самой сложной и современной электронной аппаратурой обнаружения, какую только смогли создать Советы. Не говоря уж о кодах и данных всей их программы спутникового наблюдения за Западным полушарием.

Коски и глазом не моргнул. Не отводя взгляда от Питта, он достал из кармана кителя кисет и принялся набивать трубку.

— Шесть месяцев назад, — продолжал Питт, — русский траулер «Новгород», держась в нескольких милях от береговых вод Гренландии, вел наблюдения за деятельностью ракетной базы США на острове Диско.

Фотографии, сделанные с воздуха, свидетельствовали, что на «Новгороде» есть все известные приемные антенны и всякие неизвестные. Русские вели себя хладнокровно, траулер и экипаж — тридцать пять тщательно подготовленных мужчин и женщин — да-да, женщин — ни разу не пересекали границ территориальных вод Гренландии.

В хорошую погоду корабль даже стал привычным ориентиром для наших пилотов. Большинство русских шпионских кораблей сменяются через месяц. Но этот нес вахту в течение трех месяцев. Столь длинный отрезок времени встревожил разведку флота. Но однажды бурным утром «Новгород» исчез. Прошло три недели, прежде чем появился корабль ему на смену. Такая задержка сама по себе загадка: русские никогда не отказываются от немедленной смены одного корабля-шпиона другим.

Питт помолчал, чтобы стряхнуть пепел в пепельницу.

— Есть только два маршрута, по которым «Новгород» мог уйти домой, в Россию. Один — через Балтийское море в Ленинград, второй — по Баренцеву морю в Мурманск. Англичане и норвежцы заверяют нас, что «Новгород» не воспользовался ни тем, ни другим маршрутом. Короче, где-то между Гренландией и побережьем Европы «Новгород» со всем экипажем исчез.

Коски поставил чашку и задумчиво разглядывал гущу на ее дне.

— Мне кажется немного странным, что береговую охрану не известили об этом. Я точно знаю, что никаких сообщений об исчезнувшем русском траулере не было.

— Вашингтону это тоже кажется странным. Почему русские делают тайну из пропажи «Новгорода»? Единственный логичный ответ — не хотят, чтобы западные державы нашли хотя бы след их самого передового шпионского корабля.

Коски саркастически улыбнулся.

— Вы хотите, чтобы я поверил, будто советский шпионский корабль погребен во льду айсберга? Послушайте, майор, я перестал верить в волшебные сказки, когда понял, что нет никакой страны Оз или горшка с золотом в конце радуги.

Питт тоже улыбнулся — не менее саркастически.

— Тем не менее, именно ваш патрульный самолет заметил судно, соответствующее описанию траулера, в координатах 47°36′N — 43°17′W.

— Верно, что «Катаваба» — самый близкий к этой позиции спасательный корабль, — холодно сказал Коски, — но почему приказ проверить эту точку не пришел непосредственно от моего командования в Нью-Йорке?

— Шпионские страсти, — ответил Питт. — Парни в Вашингтоне меньше всего хотели бы, чтобы о таких вещах вели переговоры по радио. К счастью, пилот самолета, заметивший айсберг, дал подробный отчет с указанием места, только когда приземлился. Идея, конечно, в том, чтобы осмотреть траулер раньше, чем русские узнают об этом. Я думаю, вы понимаете, коммандер, как ценна для нашего правительства всякая секретная информация о русском флоте кораблей-шпионов.

— Было бы практичней высадить на айсберг исследователей, разбирающихся в электронике и умеющих толковать разведывательную информацию. — Легкую перемену в тоне Коски вряд ли можно было назвать смягчением, но она произошла. — Надеюсь, вы не обидитесь, но посылать пилота и океанографа бессмысленно.

Питт проникновенно посмотрел на Коски, потом на Довера и опять на Коски.

— Наружность обманчива, — сказал он, — но это неспроста. Когда доходит до разведывательных операций, русские вовсе не примитивны. Если в районе открытого моря, где почти не бывают суда, появится военный самолет, они обязательно что-нибудь заподозрят. С другой стороны, хорошо известно, что самолеты Национального агентства подводных и морских работ часто осуществляют научные проекты в пустынных водах.

— Какова ваша подготовка?

— Я опытный пилот и умею вести вертолет в арктических погодных условиях, — ответил Питт. — А доктор Ханневелл определенно ведущий мировой специалист по ледовым формациям.

— Понятно, — медленно сказал Коски. — Доктор Ханневелл изучит айсберг до того, как об этом узнают парни из разведки.

— Вы поняли, — признал Ханневелл. — Если это действительно «Новгород», мне предстоит определить наиболее приемлемый способ проникновения внутрь корабельного корпуса. Я уверен, вы знаете, коммандер, что с айсбергами нужно держать ухо востро. Все равно что гранить алмаз: неверный расчет, один неправильный удар — и бриллиант потерян. Слишком много термита или в неудачном месте — и лед просто расколется. А быстрое и неожиданное таяние может привести к смещению центра тяжести, что заставит айсберг перевернуться вверх дном. Так что сами видите, очень важно осмотреть «Новгород» до того, как айсберг войдет в теплые воды.

Коски откинулся на спинку стула и заметно расслабился. Он посмотрел на Питта и улыбнулся.

— Лейтенант Довер!

— Сэр?

— Сделайте одолжение этим джентльменам, проложите курс на 47°36′N — 43°17′W, полный вперед. И сообщите окружному командованию в Нью-Йорке, что мы меняем позицию.

Он посмотрел, изменится ли выражение лица Питта.

Никаких перемен.

— Не в обиду будь сказано, — спокойно сказал Питт, — но я предлагаю не связываться с вашим окружным командованием.

— Я никого не подозреваю, майор, — виновато сказал Коски. — Просто не привык плавать по Северной Атлантике, не сообщая командованию, где нахожусь. Ведь корабль — собственность командования.

— Хорошо, но я был бы благодарен, если бы вы не упоминали о нашей цели. — Питт затушил сигарету. — И еще, пожалуйста, сообщите командованию в Вашингтоне, что мы с доктором Ханневеллом благополучно сели на борт «Катавабы» и полетим в Рейкьявик, как только позволит погода.

Коски приподнял брови.

— Рейкьявик? Исландия?

— Это наш конечный пункт, — объяснил Питт.

Коски хотел что-то сказать, но передумал и только пожал плечами.

— Лучше покажу вам ваши каюты, джентльмены. — Он повернулся к Доверу. — Доктор Ханневелл может разместиться с судовым механиком. Майор Питт поселится с вами, лейтенант.

Питт улыбнулся Доверу, потом снова посмотрел на Коски.

— Чтобы приглядывать за мной?

— Вы это сказали, не я, — ответил Коски и удивился выражению боли, на мгновение появившемуся на лице Питта.

Атлантический океан — самый непредсказуемый из всех. Тихий, Индийский, даже Северный Ледовитый — все имеют свою индивидуальность, свои характерные особенности, но есть у них и общая черта: обычно они заранее извещают о переменах своего настроения. Не то Атлантический, особенно к северу от пятнадцатой параллели. За несколько часов сверкающее спокойное море превращается в котел с кипящей пеной, взбитой двенадцатибалльным штормом; или, наоборот, капризная природа Атлантического океана проявляется противоположным образом. Сильный ветер и бурное море ночью указывают на приближающийся шторм, однако на рассвете видна только лазурь безоблачного неба. Так произошло и с «Катавабой»: новое солнце осветило мирный морской пейзаж.

Питт проснулся медленно; взгляд его сфокусировался на просторных белых трусах Довера, который склонился к раковине и чистил зубы.

— Вы прекрасны как никогда, — сказал Питт.

Довер повернулся, прижимая щетку к зубам.

— Что?

— Я сказал: доброе утро.

Довер кивнул, пробормотал сквозь щетку что-то неразборчивое и снова отвернулся к раковине.

Питт сел и прислушался. По-прежнему гудят двигатели; еще один механический звук — шум теплого воздуха в вентиляции. Движение корабля такое плавное, что почти неощутимо.

— Не хочу показаться невежливым хозяином, майор, — сказал Довер с улыбкой, — но предлагаю вам встать. Через час-полтора будем в районе вашей цели.

Питт откинул одеяло и встал.

— Всему свое время. Как оценивается ваше заведение в смысле завтраков?

— Две мишленовские звезды, — жизнерадостно сказал Довер. — Я угощаю.

Питт быстро умылся, решил не бриться, натянул летный мундир и двинулся вслед за Довером по коридору, гадая, как такой крупный мужчина умудряется ходить по кораблю, не разбивая голову о переборки по десять раз на дню.

Они едва успели покончить с завтраком, который, решил Питт, в лучших отелях стоил бы не менее пяти долларов, как появился матрос и сказал, что коммандер Коски ждет их в рубке на мостике. Довер пошел туда, Питт — в нескольких шагах за ним, держа в руках чашку кофе. Когда они вошли в рубку, коммандер и Ханневелл склонились к карте на столе.

Коски поднял голову. Подбородок его больше не торчал, как нос ледокола, голубые глаза казались почти безмятежными.

— Доброе утро, майор. Надеюсь, вам у нас понравилось.

— Немного тесновато, но кормят великолепно.

Коммандер искренне улыбнулся.

— Что скажете о нашей маленькой электронной стране чудес?

Питт повернулся на триста шестьдесят градусов, разглядывая рубку. Похоже на декорацию научно-фантастического фильма. Все четыре стены от пола до потолка заняты механической лавиной компьютеров, телевизионных мониторов и приборных консолей. По всем стенам проходили бесконечные ряды рычажков с вертикальными и горизонтальными надписями, а множество разноцветных лампочек вполне были бы уместны в казино Лас-Вегаса.

— Впечатляет, — сказал Питт, отпивая кофе. — Сканирующие радары поиска цели в воздухе и на поверхности, новейшее навигационное оборудование типа системы дальней радионавигации на средних, коротких и ультракоротких волнах, не говоря уже о компьютерном прокладывании курса.

Питт говорил с небрежным видом пиарщика, нанятого верфью, построившей «Катавабу».

— Со стапелей «Катаваба» сошел, оснащенный самым дорогим океанографическим, коммуникационным, навигационным, аэрологическим и навигационным оборудованием; чего нет больше ни у одного корабля такого размера в мире. Ваш корабль, коммандер, способен оставаться в море при любых атмосферных условиях, проводить при этом поиск и спасательные операции и помогать в океанографических исследованиях. Могу добавить, что на корабле семнадцать офицеров и сто шестьдесят матросов; его строительство обошлось в двенадцать или тринадцать миллионов долларов; построен корабль на верфи Нортгейт в Уилмингтоне, штат Делавер.

Коски, Довер и все остальные в рубке, за исключением Ханневелла, который продолжал внимательно разглядывать карту, застыли. Если бы Питт был первым марсианином на Земле, и то не стал бы объектом такого недоверчивого внимания.

— Не удивляйтесь, джентльмены, — сказал довольный собой Питт. — Я привык тщательно готовиться.

— Понятно, — мрачно ответил Коски. Было очевидно, что ему ничего не понятно. — Может, подскажете, почему вы готовились так старательно?

Питт пожал плечами.

— Я же сказал, у меня такая привычка.

— Раздражающая привычка. — Коски смотрел на Питта с легкой тревогой. — Интересно, тот ли вы, за кого себя выдаете?

— Мы с доктором Ханневеллом настоящие, — успокоил Питт.

— А это мы узнаем через две минуты, майор, — с неожиданным цинизмом сказал Коски. — Я тоже, знаете ли, люблю тщательно готовиться.

— Вы мне не верите, — сухо сказал Питт. — Жаль. Зря беспокоитесь. Мы с доктором Ханневеллом не собираемся подвергнуть опасности ваш корабль.

— Вы не дали мне оснований для доверия. — Взгляд Коски стал мрачным, тон был холодный, как лед. — У вас нет никаких письменных приказов. Я не получил по радио подтверждения ваших полномочий, ничего… ничего, кроме неясного сообщения от командования береговой охраны о вашем прибытии. Могу заметить, что прислать такое сообщение может всякий, кто знает наш позывной.

— Нет ничего невозможного, — ответил Питт. Он не мог не восхититься проницательностью Коски. Коммандер ударил точно по шляпке гвоздя.

— Если вы ведете какую-то темную игру, майор, я не хочу в ней участвовать… — Коски замолк и принял у моряка радиограмму; он внимательно, не торопясь, изучил ее. Странное выражение появилось на его лице. Нахмурившись, он протянул листок Питту. — Похоже, вы неиссякаемый источник неожиданностей.

Хотя Питт ничем не выдавал, что ему неловко, это определенно было так. Неминуемое, то, что им предстояло сейчас, приближалось давно, и у Питта было время подготовиться. К несчастью, более правдоподобную историю он так и не придумал. И решил, что остается только взять из рук коммандера листок и смотреть как можно невозмутимее. На листке стояло: «В ответ на ваш запрос о докторе Уильяме Ханневилле и майоре Дирке Питте сообщаем. У доктора Ханневилла высшие полномочия. Он директор Калифорнийского института океанографии. Майор Питт действительно начальник отдела особых проектов НПМА. Он также сын сенатора Джорджа Питта. Эти люди участвуют в океанографическом исследовании, жизненно важном для интересов правительства, и должны пользоваться максимальным вниманием и поддержкой. Сообщите майору Питту, что адмирал Сандекер просит его опасаться фригидных женщин. Подписано: командующий береговой охраной».

— Защита отдыхает, — сказал Питт, наслаждаясь каждым слогом. Сандекер, старый лис, использовал все свое влияние, чтобы убедить командующего береговой охраной стать участником игры. Глубоко вздохнув, Питт вернул листок Коски.

— Должно быть, приятно иметь друзей наверху, — сердито сказал Коски.

— Да, иногда это помогает.

— Мне ничего не остается, кроме как удовлетвориться вашими объяснениями, — тяжело сказал Коски. — Что касается последней фразы, надеюсь, это был код?

— Тут нет большой тайны, — ответил Питт. — Таким хитрым способом адмирал Сандекер приказывает мне и доктору Ханневеллу после обследования айсберга продолжить работу в Исландии.

Коски какое-то время стоял молча. Он удивленно покачивал головой и все еще делал это, когда доктор Ханневелл ударил кулаком по столу с картами.

— Вот оно, джентльмены! Точное местоположение нашего призрачного корабля плюс-минус несколько миль. — Ханневелл был великолепен. Если он и чувствовал напряженность последних нескольких минут, то никак не показывал этого. Сложив карту, он сунул ее в карман плаща. — Майор Питт, я думаю, нам стоит как можно быстрей отправляться.

— Как скажете, док, — согласился Питт. — Я прогрею мотор и буду готов к вылету через десять минут.

— Хорошо, — кивнул Ханневелл. — Мы сейчас в том районе, где айсберг заметили с патрульного самолета. Согласно моим расчетам, при нынешней скорости дрейфа айсберг должен завтра достичь края Гольфстрима. Если ледовый патруль верно оценил его размеры, айсберг уже тает со скоростью тысячи тонн в час. Войдя в теплые воды Гольфстрима, он не проживет и десяти дней. Единственный вопрос, на который у нас нет ответа, — когда корабль освободится от льда. Возможно, он уже утрачен; но можно надеяться, что он выдержит еще несколько дней.

— Какова, по вашим расчетам, дистанция перелета? — спросил Питт.

— Примерно девяносто миль до айсберга, — ответил Ханневелл.

Коски взглянул на Питта.

— Как только вы подниметесь, я сброшу скорость до одной трети и буду держать курс один-ноль-шесть градусов. Сколько, по-вашему, пройдет времени до нашей встречи?

— Три с половиной часа — столько времени может занять наша работа, — ответил Питт.

Коски задумался.

— Даю вам четыре часа. Через четыре часа я приду к айсбергу за вами.

— Спасибо, коммандер, — сказал Питт. — Поверьте, я искренне благодарен вам за заботу.

Коски поверил.

— Вы уверены, что не стоит ближе подводить «Катавабу» к району ваших поисков? Если у вас что-нибудь произойдет на айсберге или вы просто упадете в море, не уверен, что смогу вовремя добраться до вас. В семи градусной воде человек способен прожить всего двадцать пять минут.

— Нам придется рискнуть. — Питт допил кофе и посмотрел на пустую чашку. — Если один из русских траулеров заметил в воскресенье самолет в далеком от обычных летных маршрутов районе, русские уже могли учуять крысу. Поэтому нам придется последнюю часть пути проделать в вертолете. Мы полетим низко, вне досягаемости радаров, и увидеть нас будет нелегко. К тому же важно время. Мы прилетим к месту нахождения «Новгорода» и улетим оттуда в десять раз быстрей, чем на «Катавабе».

— Ладно, — вздохнул Коски. — Вам виднее. Только постарайтесь вернуться на посадочную платформу… — он помолчал, глядя на часы, — …не позже 10:30. — Он улыбнулся. — Если будете послушными и вернетесь вовремя, вас будет ждать бутылка «Джонни Уокера».

Питт рассмеялся.

— Вот это настоящий побудительный мотив.

В полной, напряженной тишине шли минуты. Наконец Питт понял, что готов заговорить. Но его голос оказался напряженным шепотом. «Почему шепотом?» — подумал он.

Ханневелл прощупывал лед в тридцати футах от него; русская подлодка неподвижно лежала на поверхности моря в четверти мили от айсберга. Наконец Питт (его голос по-прежнему звучал словно в тишине кафедрального собора) сумел привлечь внимание Ханневелла.

— Время выходит, док.

Ему все казалось, что его подслушают, хотя русские не могли бы услышать его слова, даже если бы он кричал во всю мочь.

— Я не слепой, — резко ответил Ханневелл. — Сколько еще времени до того, как они сюда доберутся?

— Им надо спустить на воду шлюпку и проплыть четыреста ярдов… минут пятнадцать-двадцать.

— Нельзя терять время, — нетерпеливо сказал Ханневелл.

— Что-нибудь есть?

— Ничего! — ответил Ханневелл. — Корабль, должно быть, вмерз глубже, чем я думал. — Он снова погрузил щуп в лед. — Он здесь, должен быть здесь. Корабль длиной сто двадцать пять футов не может просто исчезнуть.

— Береговая охрана не видела корабль-призрак?

Ханневелл помолчал, поправляя очки.

— Можно обмануть глаза ледового патруля, но не их радары.

Питт придвинулся к открытой дверце вертолета. Он посмотрел на Ханневелла, потом на лодку, а мгновение спустя уже всматривался в бинокль, разглядывая крошечные фигуры, выбиравшиеся из люков низко сидящей в воде субмарины и торопливо бежавшие по залитой водой палубе. Не прошло и трех минут, как была спущена шлюпка на шесть человек и в нее села группа людей с автоматами.

Над волнующейся синей водой разнесся характерный хлопок.

Этот звук заставил Питта решительно изменить собственную оценку времени.

— Они идут. Пятеро или шестеро; точно не скажу.

— Вооружены? — тревожно спросил Ханневелл.

— До зубов.

— Господи, молодой человек! — раздраженно крикнул Ханневелл. — Не стойте просто так и не зевайте! Помогите мне искать корабль.

— Забудьте о нем, — неторопливо ответил Питт. — Через пять минут они будут здесь.

— Пять минут? Вы сказали…

— Я не подумал, что в их шлюпке может быть навесной мотор.

Ханневелл потрясенно взглянул на субмарину.

— Как русские узнали о корабле? Откуда они могли узнать его координаты?

— Ну, это нетрудно, — ответил Питт. — Один из агентов КГБ в Вашингтоне, несомненно, раздобыл отчет береговой охраны о находке, едва ли отнесенный к совершенно секретным, и все их корабли-шпионы и подводные лодки в этом районе Атлантики получили приказ обыскивать ледяные поля. Простое совпадение — неудачное для нас, но счастливое для них, — что мы нашли айсберг одновременно.

— Похоже на игру в мяч, — мрачно сказал Ханневелл. — Только мы продули, а они выиграли. Черт возьми, если бы мы нашли корабль, то могли бы уничтожить его термитными бомбами, чтобы он не попал в руки русских.

— Добычу получает победитель, — сказал Питт. — Весь миллион тонн лучшего, чистейшего подлинного гренландского льда во всем Атлантическом океане.

Ханневелл удивился, но ничего не сказал. Явное равнодушие Питта не вязалось с происходящим.

— Скажите, док, — продолжал Питт. — Какое сегодня число?

— Число? — ошеломленно переспросил Ханневелл. — Двадцать восьмое марта, среда.

— Рано, — сказал Питт. — До первого апреля еще целых три дня.

Ответ Ханневелла прозвучал жестко:

— Сейчас не время для легкомысленных шуток.

— Почему? Кто-то чрезвычайно хитроумно разыграл и нас, и вот тех шутов. — Питт показал на быстро приближающуюся группу высадки. — Вы, я, русские дружно становимся величайшим посмешищем в истории Северной Атлантики. И кульминация наступит в тот момент, когда мы узнаем, что никакого корабля в айсберге нет. — Он помолчал и выпустил струю дыма. — И кстати, никогда не было.

На лице Ханневелла отразились и полнейшее недоумение, и зарождающаяся надежда.

— Продолжайте, — попросил он.

— Мало того, что его засек радар, — экипаж патрульного самолета доложил, что видел очертания корабля во льду. Но мы перед посадкой ничего не видели. Это само по себе не имеет смысла. Патрульный самолет летел со скоростью примерно двести миль в час; наши шансы заметить корабль с парящего вертолета гораздо выше.

Ханневелл задумался. Он как будто взвешивал слова Питта.

— Не совсем понимаю, на что вы намекаете. — Потом он улыбнулся и снова стал прежним, бодрым и жизнерадостным. — Но начинаю привыкать к вашему способу рассуждать, у вас что-то припрятано в рукаве.

— Никакого волшебства. Вы сами сказали, что с учетом законов течения и дрейфа айсберг должен быть юго-западнее, в девяноста милях отсюда.

— Это верно. — Ханневелл с новым уважением посмотрел на Питта. — Что же в таком случае у вас на уме?

— Не что, а кто, док. Кто-то сознательно уводит нас на напрасные поиски. Кто-то убрал красную краску с айсберга, в котором заключен корабль, и выкрасил другой айсберг в девяноста милях от первого.

— Ну конечно, айсберг, над которым мы пролетели несколько часов назад. Тот же размер, форма и вес, но никакой краски.

— Вот где мы найдем наш загадочный погибший корабль, — сказал Питт. — Точно там, где он должен быть по вашим расчетам.

— Но кто играет в эти игры? — задумчиво спросил Ханневелл. — Очевидно, не русские: они обманулись, как и мы.

— Сейчас это не имеет значения, — ответил Питт. — Важно побыстрей распрощаться с этим плавучим ледяным дворцом и улететь. Наши незваные гости прибыли. — Он кивнул в сторону подножия айсберга. — Или вы этого не заметили?

Ханневелл действительно не заметил. Зато увидел теперь. Первая группа подводников выбралась на айсберг и осторожно шла по краю льда к Питту и Ханневеллу. Все были в темной русской морской форме и вооружены. Даже за сто ярдов Питт безошибочно узнал людей, хорошо знающих, что им предстоит.

Он небрежно забрался в кабину вертолета, повернул ключ зажигания и нажал на стартер. Не успели винты сделать первый оборот, как Ханневелл благополучно занял второе сиденье и застегнул ремни.

Перед тем как захлопнуть дверцу, Питт высунулся из кабины, сложил рупором ладони и крикнул приближающимся русским:

— Счастливо оставаться, только не забудьте убрать за собой мусор!

Офицер, ведущий группу с подводной лодки, прислушался, но потом недоуменно пожал плечами. Он был уверен, что Питт не станет ради него кричать по-русски. Но, как бы обозначая свои мирные намерения, офицер опустил автомат и козырнул. Питт и Ханневелл отказались от временного владения айсбергом и поднялись в сверкающее голубое небо.

Питт не торопился и на минимальной скорости в течение пятнадцати минут летел на север. Потом, когда они стали невидимы для радаров подводной лодки, заложил широкий вираж на юго-запад, и в одиннадцать пятнадцать они нашли то, что искали.

Опускаясь на ледяной гигант, Питт и Ханневелл испытывали странное ощущение пустоты. Не потому, что кончились долгие часы неопределенности и время, отведенное коммандером Коски, почти истекло, — действовал сам вид погибшего корабля.

Ни один человек никогда не видел ничего подобного.

Вокруг айсберга царили ужасающие одиночество и запустение, словно они очутились не на Земле, а на какой-то далекой, мертвой планете. Только лучи солнца нарушали это ощущение безжизненности; проникая сквозь лед, они искажали очертания корпуса и надстройки судна, превращая их в постоянно меняющиеся призрачные тени. Зрелище было настолько неправдоподобное, что Питт с трудом признавал его реальность. Работая у приборов управления, осторожно опуская вертолет на лед, он ждал, что в любой миг заключенный в ледяной покров корабль вот-вот исчезнет.

Питт постарался сесть на плоскую площадку у края айсберга, но угол наклона льда оказался слишком велик; пришлось сажать машину непосредственно над кораблем. Ханневелл выпрыгнул из кабины еще до того, как посадочные салазки коснулись льда, и принялся шагами измерять длину судна. Питт присоединился к нему.

— Странно, — сказал Ханневелл, — очень странно. Из льда ничего не торчит. Даже мачты и антенна радара подо льдом.

Питт достал из кармана летной куртки носовой платок и высморкался. Потом принюхался.

— Не чуете ничего необычного, док?

Ханневелл наклонил голову и шумно потянул носом.

— Есть какой-то запах. Но слишком слабый, чтобы я мог его определить.

— Вращаетесь не в тех кругах, — с улыбкой заметил Питт. — Если бы чаще выходили из лаборатории и знакомились с жизнью, узнали бы явственное амбре горелого мусора.

— Откуда оно исходит?

Питт кивком показал на корабль у них под ногами.

— Откуда же, как не снизу?

Ханневелл покачал головой.

— Это невозможно. Научно установлено: нельзя снаружи почувствовать запах органического вещества, находящегося внутри ледяного куба.

— Старые истины никогда не лгут. — Полуденное солнце начало побеждать холод, и Питт расстегнул молнию куртки. — Должно быть, во льду есть трещины.

— У некоторых и носы всезнайки, — ядовито сказал Ханневелл. — Предлагаю вам перестать играть в гончего пса и разместить термитные заряды. Единственный способ добраться до корабля — растопить ледяной покров.

— Это рискованно.

— Доверьтесь мне, — уверенно сказал Ханневелл. — Я не собираюсь расколоть льдину и при этом угробить корабль, вертолет и нас самих. Начнем с небольших зарядов и будем пробиваться в глубину постепенно.

— Я думал не об айсберге. Я думал о несчастном корабле. Весьма вероятно, что топливные баки разорвало и дизельное топливо разлилось по всему корпусу. Если мы допустим ошибку в расчетах и подожжем хотя бы каплю, корабль вспыхнет.

Ханневелл топнул по твердому льду.

— Как же вы собираетесь пробиться через это? С помощью ледоруба?

— Доктор Ханневелл, — спокойно сказал Питт. — Не стану оспаривать тот факт, что ваше имя широко известно благодаря вашему уму суперисследователя. Однако, как большинству очень умных людей, вам не хватает той же глубины в обыденном, повседневном. Термитные заряды, ледорубы, говорите вы. К чему создавать сложные, требующие усилий схемы, когда можно использовать старинный способ «сезам, откройся»?

— Вы стоите на ледниковом льду, — напомнил Ханневелл. — Он очень твердый и прочный. Через него не пройти.

— Простите, дружище, но вы глубоко ошибаетесь, — сказал Питт.

Ханневелл подозрительно посмотрел на него.

— Докажите.

— Я хочу сказать, что работу за нас уже проделали. Наш Макиавелли и его веселые помощники, очевидно, побывали здесь до нас. — Он сделал театральный жест. — Смотрите.

Ханневелл вопросительно приподнял брови и посмотрел наверх, на широкий и крутой ледяной склон. У внешних краев и у основания, в нескольких ярдах от того места, где стояли Питт и Ханневелл, лед был гладким и ровным. Но от вершины до середины склона он был в ямках, как обратная сторона Луны.

— Что ж, — сказал Ханневелл, — действительно, похоже, кто-то приложил массу усилий, чтобы убрать красную краску, оставленную патрульным самолетом. — Он долго молча смотрел на ледяную вершину, потом снова повернулся к Питту. — Зачем понадобилось убирать краску вручную, когда это легко было сделать взрывчаткой?

— Не знаю, — сказал Питт. — Может, боялись расколоть айсберг, а может, просто не было взрывчатки. Кто знает? Но ставлю месячное жалованье на то, что наши умные парни не только обрубали лед. Они определенно нашли проход к кораблю.

— Значит, остается только отыскать указатель «Вход здесь», — саркастически сказал Ханневелл. Он не привык к тому, что кто-нибудь делал более удачные предположения, чем он; выражение лица ясно показывало, что ему это не нравится.

— Слабое место во льду подошло бы.

— Вероятно, — сказал Ханневелл, — вы намекаете на то, что вход в туннель замаскирован.

— Такая мысль приходила мне в голову.

Доктор поверх очков посмотрел на Питта.

— Ну так за дело! Если мы не перестанем спорить, я рискую отморозить мошонку.

Оказалось, что в конечном счете задача не такая уж трудная, хотя и не такая легкая, как полагал Питт.

Непредвиденное произошло, когда Ханневелл поскользнулся и беспомощно заскользил к краю выступа, круто обрывавшегося в ледяное море. Он упал, отчаянно цепляясь за твердую поверхность льда, срывая ногти.

Ему удалось на мгновение затормозить, но это не помогло. Он упал так неожиданно, что, лишь оказавшись на самом краю тридцатифутовой пропасти, позвал на помощь.

Питт старательно убирал кусок льда, когда услышал крик. Он повернулся, увидел отчаянное скольжение Ханневелла, мгновенно представил себе, что невозможно будет спасти доктора, если тот упадет в ледяную воду, одним быстрым движением сорвал летную куртку и ногами вперед прыгнул со склона, нелепо задрав ступни.

Охваченному паникой Ханневеллу поступок Питта показался безумным.

— О боже, нет, нет! — закричал он.

Но он мог только смотреть, как Питт несется к нему, точно санки-боб. Останься Питт на айсберге, подумал Ханневелл, еще был бы шанс. А теперь оба они погибнут в ледяной воде. В голове мелькнули слова коммандера Коски: двадцать пять минут — столько человек живет в воде при температуре в семь градусов. За это время им ни за что не подняться на крутые склоны айсберга.

Будь у него время подумать, Питт, несомненно, согласился бы с Ханневеллом: он поистине походил на сумасшедшего, когда скользил по льду, задрав ноги выше головы. Внезапно, когда до столкновения с Ханневеллом уже было «ногой подать», Питт опустил ноги так сильно и быстро, что даже в этом отчаянном положении поморщился от боли: пятки вонзились в лед, ненадежно впились в него, но Питт — с таким ощущением, будто рвутся все мышцы, — остановился. И, повинуясь инстинкту, бросил Ханневеллу рукав своей куртки.

До смерти перепуганного ученого не понадобилось уговаривать. Он схватил нейлоновую ткань, отчаянно сжал и повис; он висел целую минуту, дожидаясь, чтобы сердце вернулось почти к нормальному ритму. Со страхом посмотрел в сторону и увидел то, чего не зафиксировали остальные чувства: край ледяного обрыва упирался ему в живот в районе пупка.

— Когда придете в себя, — спокойно, но с заметным напряжением сказал Питт, — попытайтесь подтянуться ко мне.

Ханневелл покачал головой.

— Не могу, — хрипло сказал он. — Могу только держаться.

— Опору для ног можете найти?

Ханневелл не ответил. Только снова покачал головой.

Питт пригнулся к своим вытянутым ногам и крепче взялся за куртку.

— Мы остановились благодаря каблукам из твердой резины, но без стальных подков. Лед вскоре может обломиться вокруг них. — Он улыбнулся Ханневеллу. — Не делайте резких движений. Сейчас вытащу вас на край обрыва.

На этот раз Ханневелл кивнул. Живот у него ныл, кончики израненных пальцев болели, на покрытом потом лице были написаны ужас и боль. Только одно проникало в его окутанный ужасом мозг: решительность во взгляде Питта. Ханневелл смотрел на это спокойное лицо и чувствовал, что внутренняя сила и уверенность Питта находят отклик в его испуганном сознании.

— Хватит улыбаться, черт побери, — сказал он, — начинайте наконец тащить.

Осторожно, дюйм за дюймом, Питт начал вытаскивать Ханневелла. Прошло шестьдесят мучительных секунд, прежде чем голова Ханневелла оказалась между колен Питта. Тогда Питт по очереди разжал руки, выпуская куртку, и подхватил Ханневелла под мышки.

— Это была легкая часть, — сказал он. — Теперь предстоит потрудиться вам.

Руки Ханневелла освободились, и он вытер рукавом мокрое лицо.

— Не могу ничего обещать.

— Измерительный циркуль с вами?

Несколько мгновений на лице Ханневелла было недоумение.

Потом он кивнул.

— В нагрудном кармане.

— Хорошо, — сказал Питт. — Теперь переберитесь через меня и вытянитесь во весь рост. Когда ваши ступни окажутся на моих плечах, вонзите циркуль в лед.

— Питон! — неожиданно понял Ханневелл. — Вы чрезвычайно изобретательны, майор.

Ханневелл полз по лежащему Питту. Он пыхтел, как локомотив, поднимающийся на скалистые горы, но сумел справиться. Потом — Питт прочно держал его за лодыжки — Ханневелл достал циркуль, которым обычно измерял расстояние на карте, и глубоко вонзил в лед.

— Готово, — выдохнул он.

— Теперь повторим, — сказал Питт. — Держаться можете?

— Только побыстрей, — ответил Ханневелл. — У меня руки почти отнялись.

Осторожно, на всякий случай упираясь одной пяткой в лед, Питт проверил, насколько надежно выдерживают его вес ноги Ханневелла. Циркуль держал хорошо. Двигаясь быстро и гибко, как кошка, Питт прополз мимо Ханневелла, почувствовал, как его руки нащупывают край, за которым склон выравнивается, и выбрался на безопасное место. И не стал тратить ни секунды. Ханневеллу показалось, что в тот же миг Питт бросил ему из вертолета нейлоновый шнур. Полминуты спустя бледный и усталый океанограф сидел на льду у ног Питта.

Ханневелл с облегчением вздохнул и посмотрел Питту в лицо.

— Знаете, что я прежде всего сделаю, когда мы вернемся к цивилизации?

— Да, — с улыбкой ответил Питт. — Закажете мне лучший обед в Рейкьявике, скупите столько спиртного, сколько я смогу выпить, и представите меня чувственной грудастой исландской нимфоманке.

— Обед и выпивка за мной — я перед вами в долгу. А вот нимфоманку обещать не могу. Я так давно не имел дела с женскими чарами, что, боюсь, утратил навык.

Питт рассмеялся, стиснул плечо Ханневелла и помог ему встать.

— Не печальтесь, старый друг. Девушки — моя сфера. — Он неожиданно смолк, потом резко сказал: — У вас руки выглядят так, словно вы держали их на точильном камне.

Ханневелл поднял руки и равнодушно посмотрел на окровавленные пальцы.

— На самом деле все не так плохо. Немного обеззараживающего, маникюр — и они будут как новые.

— Идемте, — сказал Питт. — В вертолете есть аптечка. Займусь вашими пальцами.

Немного погодя, когда Питт затянул последний бинт, Ханневелл спросил:

— До того как я поскользнулся, вы нашли признаки туннеля?

— Хитрая работа, — ответил Питт. — Вся окружность в наледи, так, чтобы ничем не отличаться от остального льда. Если бы кто-то не проявил небрежность и не оставил маленькую зарубку для рук, я бы прошел мимо и ничего не заметил.

Ханневелл неожиданно помрачнел.

— Проклятый айсберг, — угрюмо сказал он. — Клянусь, он питает к нам личную вражду.

Он согнул пальцы и принялся разглядывать восемь маленьких повязок. В глазах светилось напряжение, лицо выглядело усталым.

Питт подошел и поднял круглый кусок льда диаметром три фута, открыв дыру, едва способную пропустить человека.

Он отвернулся. Из отверстия потянуло горелыми краской, тканью и горючим с примесью запаха обожженного металла.

— Это доказывает, что я способен ощутить запах сквозь лед, — сказал Питт.

— Да, ваш нос испытание выдержал, — с улыбкой сказал Ханневелл. — Но вот ваша теория термитных зарядов провалилась. Там, внизу, всего лишь обгоревший корпус. — Он помолчал и взглядом ученого посмотрел на Питта поверх очков. — Мы могли бы до следующего лета взрывать заряды без ущерба для этой развалины.

Питт пожал плечами.

— Бывают и проигрыши. — Он передал Ханневеллу запасной фонарик. — Я пойду первым. Дайте мне пять минут, потом идите за мной.

Питт приготовился войти в туннель, а Ханневелл присел у края.

— Две минуты. Даю вам две минуты, не больше. Потом иду за вами.

Туннель, освещенный солнцем сверху, сквозь лед, уходил вниз на двадцать футов под углом тридцать градусов и заканчивался возле почерневших обожженных стальных плит корабельного корпуса.

К этому времени вонь стала такой сильной, что Питт с трудом дышал. Отгоняя едкий запах, он подобрался на фут к обожженному металлу и обнаружил, что туннель поворачивает и десять футов идет параллельно корпусу, заканчиваясь у открытого люка, сильно погнутого и покореженного. Можно было только догадываться, при какой температуре это произошло.

Пройдя в люк, Питт выпрямился и стал водить лучом фонарика, освещая обожженные стены. Определить назначение этого помещения было невозможно. Страшный жар опустошил каждый квадратный дюйм. Питт внезапно ощутил страх перед неизвестным. Несколько минут он стоял неподвижно, стараясь справиться с чувствами, потом, переступая через обломки, пошел к выходу в туннель и фонариком посветил в темноту перед собой.

Фонарик высветил длинную лестницу вниз. Коридор был пуст, если не считать остатков сгоревшего ковра. Странной была тишина. Ни скрипа листов корпуса, ни гудения двигателей, ни плеска воды в обросшие ракушками борта — ничего. Только полное безмолвие пустоты.

Питт помешкал у входа; у него появилась даже не мысль, а убеждение, что в планы адмирала Сандекера вкралась какая-то ужасная, чудовищная ошибка. Этого они никак не ожидали.

В проходе появился Ханневелл и присоединился к нему. Он стоял рядом с Питтом, глядя на почерневшие стены, на изуродованный и кристаллизовавшийся металл, на расплавленные петли, на которых когда-то висела деревянная дверь. Он устало прислонился к косяку, полузакрыв глаза, словно приходил в себя после транса.

— Мы найдем очень мало полезного для себя.

— Мы ничего не найдем, — решительно отозвался Питт. — То, что оставил огонь, несомненно подобрали наши неизвестные друзья. — И, словно подчеркивая свои слова, провел лучом фонарика по палубе, осветив несколько перекрывающих друг друга отпечатков на саже, ведущих от двери и к двери. — Посмотрим, что им было нужно.

Они пошли по коридору, переступая через обломки и пепел на полу, и вошли в соседнее помещение. Здесь находилась радиорубка.

Большинство обломков нельзя было узнать. Мебель превратилась в обожженные деревяшки, радиооборудование — в массу расплавленного металла и затвердевшего припоя.

Обоняние к этому времени адаптировалось к зловонию и окружавшей их гари, но к виду отвратительной, уродливой фигуры на палубе они не были готовы.

— Милостивый боже! — ахнул Ханневелл. Он выронил фонарик, тот покатился по палубе и остановился возле изуродованных остатков головы, осветив череп и зубы, очищенные от сгоревшей плоти.

— Не завидую его смерти, — сказал Питт.

Ужасное зрелище оказалось для Ханневелла чересчур. Он с трудом выбрался в коридор, и его вырвало. А когда вернулся, то выглядел так, словно сам только что выбрался из могилы.

— Простите, — смущенно сказал он. — Никогда раньше не видел сгоревшие трупы. Не представлял себе, как они выглядят, да и не думал об этом. Не очень приятное зрелище, верно?

— Приятных трупов не бывает, — сказал Питт. Его самого начинало тошнить. — Если эта груда на палубе указывает на то, что нас ждет, мы найдем еще четырнадцать таких же.

Поморщившись, Ханневелл наклонился и подобрал фонарик. Потом достал из кармана блокнот, направил на него свет и перевернул несколько страниц.

— Да, вы правы. На корабле было шесть членов экипажа и девять пассажиров, всего пятнадцать человек. — Он отыскал еще одну страницу. — Этот бедняга, должно быть, радист Свендборг — Густав Свендборг.

— Может, да, а может, нет. Точно мог бы сказать только его дантист.

Питт смотрел на то, что когда-то было живым, дышащим человеком из плоти и крови, и пытался представить себе, каков был его конец. Стена красно-оранжевого пламени, как из печи, короткий нечеловеческий крик, обжигающий болезненный шок, мгновенно доводящий до безумия, переплетенные в танце смерти руки и ноги.

Смерть в огне, когда последние мгновения проходят в неописуемой боли, — ее боятся все люди и животные.

Питт наклонился и стал внимательнее разглядывать тело. Глаза его сощурились, губы поджались. Он словно наглядно представлял себе эту смерть. Сгоревшее тело свернулось в позиции зародыша, подтянув колени к подбородку и плотно прижав согнутые руки к бокам, и съежилось под действием страшной температуры. Но внимание Питта привлекло нечто иное. Он направил луч фонарика на пол и осветил изогнутые стальные ножки кресла радиста, торчащие из-под изуродованных останков.

Ханневелл с лицом, окончательно утратившим естественный цвет, спросил:

— Вы нашли что-то интересное в этой отвратительной фигуре?

— Посмотрите, — ответил Питт. — Похоже, бедный Густав сидел, когда умер. Его кресло сгорело буквально под ним.

Ханневелл ничего не сказал, только вопросительно посмотрел на Питта.

— Вам не кажется странным, — продолжал Питт, — что человек спокойно погиб в огне, не пробуя вскочить или убежать?

— В этом нет ничего странного, — с каменным лицом ответил Ханневелл. — Огонь охватил его, когда он сидел за передатчиком и посылал сигнал SOS.

Он закашлялся, борясь со рвотой.

— Господи, от наших предположений ему ни жарко, ни холодно. Пойдем отсюда. Поищем остальных членов экипажа, пока я еще в состоянии ходить.

Питт кивнул, повернулся и вышел за дверь. Они с Ханневеллом двинулись в глубь корабля. Машинное отделение, камбуз, кают-компания — везде им открывалась такая же картина смерти, что и в радиорубке. К тому времени как в рулевой рубке обнаружились тринадцатое и четырнадцатое тела, желудок Ханневелла постепенно вновь успокоился. Ханневелл все время заглядывал в свой блокнот и делал пометки карандашом. Наконец осталось неподчеркнутым только одно имя.

— Все, — сказал он, захлопнув блокнот. — Мы нашли всех, кроме того, за кем пришли.

Питт закурил сигарету, выпустил струю голубого дыма и как будто ненадолго задумался.

— Все они обгорели до неузнаваемости, так что он может быть одним из них.

— Нет, — уверенно возразил Ханневелл. — Опознать тело было бы легко, по крайней мере мне. — Он помолчал. — Понимаете, я слишком хорошо знаю нашу добычу.

Питт приподнял брови.

— Нет, не понимаю.

— Вообще-то это не секрет. — Ханневелл принялся протирать стекла очков носовым платком. — Человек, ради поисков которого мы лгали, строили планы и рисковали жизнью, шесть лет назад посещал один из моих курсов в Океанографическом институте. Талантливый человек. — Он показал на два обгоревших трупа на полу. — Жаль, что он так кончил.

— Почему вы так уверены, что смогли бы отличить его от остальных? — спросил Питт.

— По кольцам. У него была страсть к кольцам. Он носил их на всех пальцах, кроме больших.

— Точное опознание по кольцам невозможно.

Ханневелл улыбнулся уголками губ.

— И еще на левой ноге у него не хватало мизинца. Это подойдет?

— Пожалуй, — задумчиво ответил Питт. — Но мы не нашли труп с такими признаками. А обыскали уже весь корабль.

— Не совсем. — Ханневелл достал из блокнота листок бумаги и развернул его в луче фонарика. — Это схематический план корабля. Я сделал копию чертежа из морского архива. — Он показал на смятый листок. — Посмотрите сюда. Сразу за штурманской рубкой узкая лестница под фальшивой трубой ведет в небольшое помещение. Тут единственный вход в него.

Питт изучал простой рисунок. Потом повернулся и вышел из штурманской рубки.

— Да, отверстие на месте. Лестница сгорела, но то, что осталось, выдержит наш вес.

В изолированном помещении в центре корабля не было даже иллюминаторов и потому оно пострадало больше прочих: стальные плиты стен вздулись и отслоились, как листы обоев. Казалось, в помещении пусто. После пожара не осталось ничего похожего на мебель. Питт наклонился, разглядывая золу в поисках тела, когда Ханневелл окликнул его.

— Здесь! — Он опустился на колени. — В углу.

Ханневелл направил луч на останки — на то, что когда-то было человеком, а теперь представляло собой едва различимую груду обожженных костей. Можно было узнать только часть челюсти и таз. Низко наклонившись, Ханневелл стряхнул с останков пепел.

А когда встал, в руках у него было несколько кусочков оплавленного металла.

— Возможно, это не окончательное доказательство. Но лучшего у нас не будет.

Питт взял кусочки и поднес к свету.

— Я хорошо помню кольца, — сказал Ханневелл. — Оправы прекрасной ручной работы и украшены множеством полудрагоценных камней, которые встречаются в Исландии. Каждый камень вырезан в виде изображения древнего северного бога.

— Впечатляет, но слишком кричаще, — сказал Питт.

— Для вас, чужака, может быть, — спокойно возразил Ханневелл. — Но знай вы его…

Он умолк.

Питт задумчиво смотрел на Ханневелла.

— Вы всегда так привязываетесь к своим студентам?

— Гений, авантюрист, ученый, легенда, обладатель десятого по величине состояния в мире еще до того, как ему исполнилось двадцать пять лет. Добрый и мягкий человек, которого совершенно не изменили слава и богатство. Да, можно сказать, что сентиментальная привязанность к Кристиану Файри переросла в дружбу.

Странно, подумал Питт. Ученый упомянул имя Файри впервые с тех пор, как они вылетели из Вашингтона. И произнес это имя вполголоса, почти благоговейно. Питт вспомнил, что так же говорил об исландце адмирал Сандекер.

Но сам Питт, стоя над обожженными останками, нисколько не благоговел перед тем, кто еще недавно был одной из влиятельнейших фигур в международной экономике и финансах. Он смотрел на останки и просто не мог связать пепел у своих ног с человеком из плоти, которого газеты всего мира называли высшим воплощением путешественника-интеллектуала… Может быть, будь он лично знаком со знаменитым Кристианом Файри, сейчас Питт испытывал бы те или иные чувства. Впрочем, Питт в этом сомневался. Он совсем не был впечатлителен. Сними с величайшего человека одежду, говорил ему отец, и увидишь чрезвычайно смущенное, голое и беззащитное животное.

Питт некоторое время смотрел на оплавленные куски металла, потом вернул их Ханневеллу и тут услышал слабые звуки движения на палубе. Он замер и внимательно прислушался.

Но звук наверху, в темноте за люком, затих. Было что-то зловещее в тишине, окутавшей опустошенную каюту — возникало ощущение, что кто-то наблюдает за каждым их движением, слушает каждое их слово. Питт приготовился защищаться, но опоздал. Сверху вниз на лестницу ударил мощный луч, на мгновение ослепив его.

— Грабите мертвых, джентльмены? Клянусь Господом, я верю, что вы двое на все способны.

Лицо скрывалось за лучом, но голос определенно принадлежал коммандеру Коски.

Питт стоял посреди обожженной палубы, не шевелясь и не отвечая. Стоял, как ему казалось, много дней, пока мозг пытался объяснить присутствие Коски. Он ожидал, что коммандер обязательно появится на сцене, но не раньше, чем через три часа. Теперь было очевидно, что Коски не стал ждать условленного времени встречи; как только вертолет скрылся из виду, он изменил направление движения «Катавабы» и курсом, намеченным Ханневеллом, на полной скорости пошел к ледяному полю.

Коски повернул луч в сторону лестницы, осветив лицо стоящего за ним Довера.

— С вашего позволения, нам нужно о многом поговорить, майор Питт и доктор Ханневелл.

Питт придумал хитрый ответ, но отбросил эту мысль.

— Пошевеливайтесь, Коски! Спускайтесь. И берите с собой этого высокого рохлю, своего помощника, если так меньше опасаетесь.

Почти минуту царило разъяренное молчание, прежде чем Коски ответил:

— Вы не в том положении, чтобы выдвигать требования.

— Почему? У нас с доктором Ханневеллом на кону слишком много, чтобы спокойно наблюдать, как вы играетесь в детектива-любителя.

Питт понимал, что его слова звучат высокомерно, но ему нужно было обязательно взять верх над Коски.

— Не грубите, майор. Мы ждем правдивого объяснения. Вы лжете с того момента, как ступили на мой корабль. Какой там «Новгород»?! Самый зеленый кадет Академии береговой охраны не опознает в этом корпусе русский траулер-шпион. Антенны радаров, сложнейшее электронное оборудование, которое вы так авторитетно описывали, — все это что, испарилось? Я с самого начала не верил вам с Ханневеллом, но ваш рассказ звучал убедительно, а мое начальство почему-то вас поддержало. Вы использовали меня, майор. Меня, мой экипаж, мой корабль — использовали, как такси или станцию обслуживания. У вас есть объяснение? И кстати, я не думаю, что прошу слишком много. Только ответьте на один простой вопрос: какого дьявола происходит?

Теперь Коски в игре, подумал Питт. Настырный маленький коммандер не приказывал, он просил.

— Вам все равно нужно спуститься на наш уровень. Часть ответа здесь, в золе.

Недолгое колебание, и они спустились. Коски, за которым двигалась огромная фигура Довера, сошел по лестнице и остановился перед Питтом и Ханневеллом.

— Ладно, джентльмены, выкладывайте.

— Вы многое осмотрели на этом корабле? — спросил Питт.

Коски кивнул.

— Достаточно. Восемнадцать лет спасательной службы на море, но впервые вижу так сильно пострадавшее судно.

— Узнаете его?

— Это невозможно. Не осталось ничего, что можно было бы узнать. Развлекательное судно, яхта. Это точно, а что касается остального, тут бабушка надвое сказала. — Коски с легким удивлением смотрел на Питта. — Это я ожидаю ответов. К чему вы ведете?

— Слышали когда-нибудь о корабле под названием «Лакс»?

Коски кивнул.

— «Лакс» исчез год назад со всем экипажем, включая владельца, исландского горнорудного магната… — он запнулся, вспоминая, — Файри, Кристиана Файри. Половина кораблей береговой охраны искала его много месяцев. Не нашли ни следа. Так что насчет «Лакса»?

— Вы на нем стоите, — медленно сказал Питт, позволяя слушателям усвоить сказанное. Он осветил фонариком палубу. — А вот эти обгорелые останки — все, что осталось от Кристиана Файри.

Глаза Коски округлились, лицо побледнело. Он сделал шаг вперед и посмотрел на останки в желтом круге света.

— Милостивый боже! Вы уверены?

— Мягко говоря, их невозможно опознать. Но доктор Ханневелл на девяносто процентов уверен насчет личных вещей Файри.

— Да, кольца. Это я слышал.

— Может, и не очень много, но гораздо больше, чем удается найти на других телах.

— Никогда ничего подобного не видел, — удивленно сказал Коски. — Это невозможно. Судно такого размера не может бесследно исчезнуть, а через год возникнуть пеплом в середине айсберга.

— Похоже, дело обстоит именно так, — заметил Ханневелл.

— Простите, док, — сказал Коски, глядя Ханневеллу в глаза. — Я первый готов признать, что не вхожу в вашу лигу, когда речь идет о науке про лед, но я достаточно долго бродил по Северной Атлантике и знаю, что айсберг может отнести в сторону течением, он может дрейфовать кругами или ползти вдоль побережья Ньюфаундленда года три — этого времени достаточно, чтобы «Лакс» по какой-то невероятной случайности попал под него и был там погребен. Но, если простите мне игру слов, в вашей теории есть течи.

— Вы совершенно правы, коммандер, — ответил Ханневелл. — Такое происшествие чрезвычайно маловероятно, но все же шансы существуют. Как вы знаете, сгоревшее судно остывает много дней. Если течение и ветер прижмут его к айсбергу и удержат в таком положении, понадобится всего сорок восемь часов или даже меньше, чтобы весь раскаленный корпус исчез под ледяной мантией. Можно достичь того же результата, если прижать раскаленную докрасна кочергу к ледяной глыбе. Кочерга будет погружаться в лед, пока не остынет. Потом лед окружит металл. Намерзнет и прочно его закрепит.

— Ладно, док, очко в вашу пользу. Однако никто не учел один важный фактор.

— Какой именно? — подталкивал Питт.

— Последний курс «Лакса», — твердо сказал Коски.

— В этом нет ничего странного, — возразил Питт. — Все было в газетах. Утром десятого апреля прошлого года Файри с экипажем и пассажирами вышел из Рейкьявика и прямым курсом пошел в Нью-Йорк. Последним его заметил танкер «Стандард ойл» в шестистах милях от гренландского мыса Фаревелл. После этого никто не видел «Лакс» и не слышал о нем.

— Все это прекрасно. — Коски плотнее закутал меховым воротником уши и постарался не стучать зубами. — Вот только судно видели на пятидесятой параллели, намного южнее области, где встречаются айсберги.

— Хотел бы напомнить вам, коммандер, — сказал Ханневелл, негодующе поднимая брови, — что ваша береговая охрана зарегистрировала за год свыше полугора тысяч айсбергов ниже сорок восьмой параллели.

— А я хотел бы напомнить вам, док, — упрямился Коски, — что в этом году число айсбергов, замеченных ниже сорок восьмой параллели, стремится к нулю.

Ханневелл только пожал плечами.

— Я был бы очень вам благодарен, доктор Ханневелл, если бы вы объяснили, как айсберг появился в районе, где айсбергов не существует, потом с вмороженным «Лаксом» одиннадцать с половиной месяцев шел против всех течений и прошел на четыре градуса к северу, в то время как все прочие айсберги в Атлантике дрейфуют на юг со скоростью три узла в час.

— Этого я объяснить не могу, — просто ответил Ханневелл.

— Не можете? — Лицо Коски выразило крайнее недоверие. Он посмотрел на Ханневелла, потом на Питта, потом снова на Ханневелла. — Проклятые сволочи! — свирепо сказал он. — Не лгите мне!

— Многовато соли, коммандер, — хрипло сказал Питт.

— А чего вы ожидали? Оба вы очень умны, а ведете себя как дебилы. Возьмем доктора Ханневелла. Ученый с мировым именем не может объяснить, как айсберг может дрейфовать против Лабрадорского течения! Либо вы мошенник, док, либо самый тупой из профессоров. Истина в том, что для айсберга обратный дрейф так же невозможен, как леднику ползти вверх по склону холма.

— Совершенных людей не бывает, — беспомощно пожал плечами Ханневелл.

— Ни вежливости, ни честного ответа, так, что ли?

— Дело не в честности, — сказал Питт. — Мы, как и вы, получили приказ. До последнего часа мы с доктором Ханневеллом действовали по четкому плану. Теперь этот план можно выбросить в форточку.

— Хм. И каков следующий шаг в нашей игре в шарады?

— Загвоздка в том, что мы можем объяснить очень мало. На самом деле очень мало. Я вам расскажу все, что знаем мы с доктором Ханневеллом. А выводы делайте сами.

— Могли бы сделать это пораньше.

— Вряд ли, — сказал Питт. — Как капитан, вы обладаете всей полнотой власти. Имеете право не подчиниться приказам вашего командования или отменить их, если считаете, что корабль и экипаж в опасности. Я не мог рисковать. Нужно было обмануть вас, чтобы вы с нами сотрудничали. К тому же нам не давали права посвятить вас в суть дела. Делая это сейчас, я нарушаю приказ.

— Возможно, это очередной обман?

— Возможно, — с улыбкой ответил Питт, — но так ли это? Мы с Ханневеллом больше ничего не выигрываем. Мы умываем руки и отправляемся в Исландию.

— Оставляете все на меня?

— А почему бы и нет? Брошенные и дрейфующие суда — ваша доля. Вспомните девиз береговой охраны. Semper paratus — всегда готов. Береговая охрана всегда готова спасать.

Выражение лица Коски невозможно было описать.

— Я был бы благодарен вам, если бы вы придерживались фактов и не опускались до пошлых замечаний.

— Хорошо, — спокойно сказал Питт. — История, которую я сочинил на «Катавабе», в определенном смысле верна… конечно, я заменил «Лакс» «Новгородом». На яхте Файри не было секретного электронного оборудования, вообще никаких секретных механизмов. На борту яхты восемь первоклассных инженеров и ученых из «Файри майнинг лимитед» направлялись в Нью-Йорк для тайных переговоров с двумя самыми крупными правительственными оборонными агентствами. Где-то на судне — возможно, в этом самом помещении — находились результаты геологического обследования морского дна. Что именно команда Файри обнаружила на дне, остается тайной. Эта информация была необычайно важна для очень многих; наше военное министерство отчаянно хотело заполучить ее. Русские тоже — и не гнушались никакими средствами, чтобы ее раздобыть.

— Это многое объясняет, — сказал Коски.

— А именно?

Коски обменялся с Довером понимающим взглядом.

— Мы входили в число кораблей, искавших «Лакс». Это было первое патрульное плавание «Катавабы». И всякий раз стоило нам зазеваться, и оказывалось, что мы пересекаем кильватерный след русского корабля. Мы самонадеянно полагали, что они наблюдают за нашими поисками. Выясняется, что они сами искали «Лакс».

— Это также объясняет, почему мы сейчас вмешались, — сказал Довер. — Через десять минут после того, как вы с доктором Ханневеллом поднялись с площадки, мы получили от командования береговой охраны предупреждение: русская подводная лодка патрулирует ледовое поле. Мы пытались связаться с вами, но не смогли.

— Неудивительно, — перебил Питт. — Как только мы направились к кораблю, необходимостью стало полное радиомолчание. Из предосторожности я вообще выключил радио. Мы не могли ни передавать, ни принимать.

— После того как коммандер Коски известил штаб, что связаться с вами не удалось, — продолжал Довер, — мы получили строжайший приказ проследить за вами и действовать как эскорт, если субмарина проявит активность.

— Как вы нас нашли? — спросил Питт.

— Миновали всего два айсберга и увидели ваш желтый вертолет; он был похож на канарейку на простыне.

Питт и Ханневелл переглянулись и рассмеялись.

— Что смешного? — с любопытством спросил Коски.

— Везение, обычное парадоксальное везение. — Питт улыбался. — Мы летали целых три часа, пока не нашли этот плавучий ледяной дворец, а вы наткнулись на него через пять минут после начала поисков.

Затем Питт вкратце рассказал Коски и Доверу об айсберге-приманке и о встрече с русскими.

— Милостивый боже! — сказал Довер. — Вы хотите сказать, что не первыми высадились на этот айсберг?

— Доказательства очевидны, — ответил Питт. — Красящее пятно, оставленное патрульным самолетом, сколото, а на корабле мы с доктором Ханневеллом нашли отпечатки почти во всех каютах. Но есть нечто большее, гораздо большее, что переводит это дело из загадочных и таинственных в страшные и преступные.

— Огонь?

— Да, огонь.

— Пожар, несомненно, случайность. С тех пор как первая тростниковая лодка тысячи лет назад вышла в Нил, пожары на кораблях случаются постоянно.

— Убийства произошли гораздо раньше.

— Убийства! — повторил Коски. — Вы сказали «убийства»?

— Да, во множественном числе.

— Если не считать крайней степени разрушений, я не заметил ничего такого, чего уже не видел бы. По крайней мере на восьми сгоревших судах за время моей службы в береговой охране: тела, зловоние, опустошение, все такое. Что, по вашему достойному мнению офицера военно-воздушных сил, здесь особенного?

Питт пропустил мимо ушей ядовитое замечание Коски.

— Все слишком образцово. Радист в радиорубке, оба механика в машинном отделении, капитан и помощник на мостике, пассажиры либо в своих каютах, либо в кают-компании, даже кок на камбузе, все точно там, где должны быть. Скажите мне, коммандер, вы ведь специалист. Каким должен быть огонь, охвативший судно, чтобы все сгорели на месте, даже не пытаясь спастись?

— Это ничего не доказывает. Паника, например…

— Что могло бы вас убедить, коммандер? Удар по зубам бейсбольной битой? Объясните поведение радиста. Он на месте, однако точно известно, что в это время ни с «Лакса», ни с другого судна в этой части Северной Атлантики не получали сигнала SOS. Кажется странным, что он не смог послать хотя бы три-четыре слова аварийного вызова.

— Продолжайте, — спокойно сказал Коски. В его проницательном взгляде появился интерес.

Питт закурил сигарету и выпустил в морозный воздух длинную струю голубого дыма; казалось, он ненадолго задумался.

— Поговорим о состоянии погибшей яхты. Вы сами сказали, коммандер, что впервые видите настолько поврежденный и изуродованный корпус. Почему? На судне не было взрывчатки или огнеопасного груза; топливные баки можно исключить: да, они могли вызвать пожар, но не такой сильный и на противоположном конце корабля. Как мог каждый квадратный дюйм так страшно обгореть? Корпус и надстройки стальные. Помимо насосов и огнетушителей на «Лаксе» была весьма совершенная противопожарная сигнализация. — Он замолчал и показал на две бесформенные металлические детали на потолке каюты. — Огонь в море обычно начинается в одном месте: в машинном отделении, или в грузовом трюме, или на складах, а потом распространяется от одного отсека к другому; нужны часы, а иногда и дни, чтобы огонь охватил весь корабль. Спорю на любую сумму, что пожарный дознаватель почесал бы в затылке и отнес этот пожар к числу тех, что за минуты охватывают весь корабль, причем причины или люди, вызвавшие этот пожар, остаются неизвестными.

— А какая причина кажется правдоподобной?

Питт сказал:

— Огнемет.

На минуту воцарилась ошеломленная тишина.

— Вы представляете себе, что это за предположение?

— Еще бы, — ответил Питт. — Вплоть до струй испепеляющего пламени, шума выброса и ужасного запаха горелой плоти. Нравится вам это или нет, огнемет — единственное логичное объяснение.

Теперь все слушали с интересом, смешанным с ужасом.

Ханневелл глухо кашлянул, словно его снова вот-вот вырвет.

— Это невероятно, немыслимо, — произнес Коски.

— Вся эта история совершенно невероятна, — ответил Питт.

Ханневелл мрачно посмотрел на него.

— Не могу поверить, что люди стояли как овцы, позволяя превратить себя в живые факелы.

— Разве вы не понимаете? — сказал Питт. — Наш дьявольский друг каким-то образом отравил всю команду и пассажиров или опоил наркотиками. Вероятно, добавил в еду и питье огромную дозу хлоралгидрата.

— Их всех могли застрелить, — предположил Довер.

— Я разглядывал останки, — покачал головой Питт. — Ни пуль, ни переломов. Предпочитаю думать, что он подождал, пока все не потеряют сознание, кто где, и только потом прошелся по судну с огнеметом.

Коски оставил это предположение без внимания.

— Но что потом? Куда делся убийца?

— Прежде чем пытаться ответить на этот вопрос, — устало сказал Ханневелл, — я бы попросил кого-нибудь любезно объяснить для начала, как убийца здесь материализовался. Ясно, что это был не пассажир и не член экипажа: на «Лаксе» плыло пятнадцать человек. Логика подсказывает, что действовала целая команда, высадившаяся с другого корабля.

— Не подходит, — сказал Коски. — Любая высадка с одного корабля на другой требует радиоконтакта. Даже если бы «Лакс» подобрал якобы выживших в кораблекрушении, капитан немедленно сообщил бы об этом. — Коски неожиданно улыбнулся. — Как я припоминаю, в последнем сообщении Файри просил зарезервировать за ним пентхаус в отеле «Стейтлер-Хилтон» в Нью-Йорке.

— Бедняга, — медленно сказал Довер. — Если деньги и успех так кончаются, кому они нужны? — Он посмотрел на останки на полу и сразу отвернулся. — Боже, что за маньяк мог убить пятнадцать человек в один присест? Методично отравить пятнадцать человек, а потом хладнокровно сжечь их из огнемета?

— Такой же, как те, что взрывают пассажирские самолеты ради страховки, — ответил Питт. — Как те, что убивают человека так же легко, как вы муху. Мотивом, очевидно, была выгода. Файри и его люди сделали чрезвычайно ценное открытие. Нужное Соединенным Штатам. Нужное России, но досталось оно какой-то темной лошадке.

— Стоило ли оно того? — с печалью во взгляде спросил Ханневелл.

— Вопрос к шестнадцатому, — сказал Питт, глядя на останки. — К тому неизвестному, который принес смерть остальным.

Исландия, земля мороза и огня, неровных ледников и дымящих вулканов, остров полей красной призматической лавы, холмистой зеленой тундры и мирных голубых озер, вытянулась под роскошным золотым блеском полуночного солнца. Окруженная Атлантическим океаном, омываемая на юге теплыми водами Гольфстрима и на севере застывшим полярным морем, Исландия находится на середине прямой, соединяющей Нью-Йорк и Москву. Необычный остров с его калейдоскопическими видами гораздо менее холодный, чем предполагает его название[4]; средняя температура самого холодного месяца, января, редко опускается ниже, чем на побережье Новой Англии в Соединенных Штатах. Того, кто видит ее в первый раз, Исландия пленяет несравненной красотой.

Питт наблюдал, как на горизонте встают снежные вершины острова, а мелькающая под «Улиссом» вода из темно-синей на океанских глубинах становится ярко-зеленой в прибрежном прибое. Он поменял курс, вертолет повернул на девяносто градусов и полетел вдоль крутых лавовых утесов, выраставших из моря. Пролетели над маленькой рыбацкой деревушкой на берегу круглого залива (крыши домов выложены в шахматном порядке красными и пастельно-зелеными черепицами) — сторожевым постом у входа к Северному полярному кругу.

— Который час? — спросил Ханневелл, очнувшись от легкого сна.

— Четыре десять утра, — ответил Питт. — Боже, глядя на это солнце, можно подумать, что сейчас четыре десять пополудни.

Ханневелл громко зевнул и безуспешно попробовал потянуться в тесной кабине.

— Сейчас я бы отдал правую руку за возможность уснуть между накрахмаленными простынями в мягкой постели.

— Не закрывайте глаза, уже недолго.

— Далеко до Рейкьявика?

— Еще полчаса. — Питт замолчал, чтобы свериться с приборами. — Я мог бы срезать, полетев севернее, но мне хотелось взглянуть на береговую линию.

— Шесть часов сорок пять минут как мы вылетели с «Катавабы». Неплохо.

— Могли бы прилететь быстрей, если бы не дополнительный бак с горючим.

— Без него нам пришлось бы плыть четыреста миль до берега.

Питт улыбнулся.

— Мы всегда могли бы послать SOS береговой охране.

— Судя по настроению коммандера Коски, когда мы улетали, вряд ли он откликнулся бы на сигнал, даже если бы мы тонули в ванне, а у него рука лежала на пробке.

— Что бы ни думал обо мне Коски, я голосую за присвоение ему адмиральского звания при первой возможности. В моем представлении он очень хороший человек.

— Вы своеобразно выражаете восхищение, — сухо заметил Ханневелл. — За исключением вашего очень проницательного предположения относительно огнемета — тут шляпы долой, — вы ему, в сущности, ничего не сказали.

— Мы по возможности говорили ему правду. Все остальное было бы на пятьдесят процентов предположениями. Единственное, о чем мы действительно умолчали, это о сути открытия Файри.

— Цирконий. — Взгляд Ханневелла словно устремился куда-то вдаль. — Порядковый номер сорок.

— Я с трудом сдал курс геологии, — улыбнулся Питт. — Цирконий? Что делает его достойным массового убийства?

— Чистый цирконий чрезвычайно важен для сооружения атомных реакторов, потому что он совсем или почти не поглощает радиацию. Любое государство с возможностями атомных исследований отдаст коренной зуб за большие количества циркония. Адмирал Сандекер убежден, что Файри и его команда нашли обширные залежи циркония на дне моря, но достаточно неглубоко, чтобы добыча была экономически возможна.

Питт повернулся и посмотрел сквозь прозрачный корпус кабины на ультрамариновую синеву, которая, почти ничем не нарушаемая, уходила на юг. Рыбацкий корабль в окружении множества шлюпок шел по морю; крошечные скорлупки двигались легко, словно скользя по окрашенному зеркалу. Но Питт едва видел их, он думал об экзотическом элементе, который лежал внизу, под холодными водами.

— Трудная задача, — произнес он достаточно громко, чтобы его расслышали поверх гула ротора. — При добыче руды со дна возникают тяжелейшие проблемы.

— Да, но не непреодолимые. В «Файри лимитед» работают ведущие мировые специалисты по подводной добыче полезных ископаемых. Вы знаете, как Кристиан Файри создал свою империю: он добывал алмазы у побережья Африки. — В голосе Ханневелла звучало искреннее восхищение. — Ему было всего восемнадцать, и он служил матросом на старом греческом торговом судне, когда сошел на берег в Бейре, маленьком порту на побережье Мозамбика. Ему не потребовалось много времени, чтобы заразиться алмазной лихорадкой. Тогда как раз был алмазный бум, но крупные синдикаты завладели всеми месторождениями.

Вот в чем Файри отличался от остальных — он обладал творческим, изобретательным умом.

Если залежи алмазов можно найти на суше в двух милях от берега, рассудил он, почему бы им не быть и под водой, на континентальном шельфе? И вот в течение пяти месяцев он ежедневно нырял в теплые воды Индийского океана, пока не нашел участок морского дна, который показался ему перспективным. Теперь необходимо было найти средства для закупки оборудования. Файри явился в Африку, и всего имущества у него было только рубашка на плечах. Просить деньги у белых финансистов в тех местах значило напрасно терять время. Они отобрали бы у него все и оставили с носом.

— Один процент чего-нибудь всегда лучше девяноста девяти процентов ничего, — вмешался Питт.

— Не для Кристиана Файри, — настороженно ответил Ханневелл. — У него был истинно исландский принцип: делиться прибылью, но никогда не отдавать всего. Он обратился к чернокожим жителям Мозамбика и уговорил их создать собственный синдикат, в котором Кристиан, конечно, стал президентом и генеральным менеджером. После того как чернокожие собрали достаточно средств на покупку баржи и оборудования для драгирования, Файри работал по двадцать часов в сутки, пока синдикат не заработал четко, как компьютер IBM. Пять месяцев работы оправдались: драга почти сразу начала поставлять высококачественные алмазы. Через два года Файри стоил уже сорок миллионов.

Питт заметил темное пятно в небе впереди, на несколько тысяч футов выше «Улисса».

— Вы, кажется, неплохо изучили историю Файри.

— Я знаю, это звучит странно, — продолжал Ханневелл, — но Файри редко занимался одним проектом больше трех-пяти лет. Большинство вычерпало бы источник прибыли досуха. Но не Кристиан. Заработав огромное состояние, он целиком передал бизнес в руки людей, которые финансировали его вначале.

— Просто отдал?

— Целиком и полностью. Все свои акции распределил среди туземных акционеров, создал черную администрацию, которая могла без него успешно руководить бизнесом, и на следующем же корабле вернулся в Исландию. Среди тех немногих белых, кого уважают черные африканцы, имя Кристиана Файри в самом верху списка.

Питт наблюдал за тем, как темное пятно в северном небе превратилось в стройный реактивный самолет. Он наклонился вперед, защищая глаза от яркого голубого блеска. Новый английский реактивный самолет — быстрый, надежный, способный без дозаправки за несколько часов перенести дюжину пассажиров через полмира. Питт едва успел заметить, что самолет с носа до хвоста выкрашен черной краской, когда тот исчез из поля зрения в другой стороне.

— А что Файри делал на бис? — спросил он.

— Среди прочего добывал магний на острове Ванкувер в Британской Колумбии и разрабатывал оффшорное нефтяное поле в Перу. Никаких объединений, никаких вспомогательных бизнесов. Кристиан превратил «Файри лимитед» в промышленную империю, специализирующуюся на подводных геологических работах, и этим ограничился.

— Есть ли у него семья?

— Нет, родители погибли в пожаре, когда он был еще очень молод. У него осталась только сестра-близнец. Файри поместил ее в школу в Швейцарии, и, по слухам, она стала миссионером где-то в Новой Гвинее. Очевидно, состояние брата для нее ничего…

Ханневелл так и не закончил фразу. Он дернулся на сиденье, повернулся лицом к Питту, глаза смотрели незряче, рот раскрылся, но оттуда не послышалось ни слова. Питт едва успел увидеть, как старик упал ничком, по всей видимости, мертвый и неподвижный, и сразу же плексигласовый фонарь кабины разлетелся на тысячу неравных осколков. Дернувшись в сторону и закрывая лицо рукой, чтобы защититься от потока обжигающе холодного воздуха, Питт на мгновение утратил способность вести вертолет. Аэродинамика полета резко изменилась, «Улисс» задрал нос, почти встав на хвост, и прижал Питта и потерявшего сознание Ханневелла к спинкам кресел.

Только в этот миг Питт понял, что пулеметная очередь сзади рвет фюзеляж вертолета. Неожиданный неконтролируемый маневр спас им жизнь: стрелок на борту черного реактивного самолета был захвачен врасплох; он поздно изменил траекторию, и почти вся очередь ушла выше цели в пустое небо. Не в состоянии поддерживать такую малую скорость, как у вертолета, загадочный реактивный самолет улетел вперед, развернулся по широкой дуге на сто восемьдесят градусов и устремился в новую атаку. Ублюдок описал почти полную окружность, поворачивая на восток, юг и запад, прежде чем напасть с тыла, быстро соображал Питт, стараясь выровнять вертолет — задача почти невыполнимая, когда ветер со скоростью двести миль в час бьет в глаза. Он сбросил скорость, стараясь уменьшить силу, прижимающую его к спинке кресла.

Черный самолет вернулся, но на этот раз не застал Питта врасплох. Он резко остановил «Улисс» на горизонтали. Лопасти винта яростно взбили воздух, и легкий вертолет начал вертикальный подъем.

Уловка сработала. Самолет пронесся под Питтом, и пилот не смог нацелить пулемет. Питту еще два раза удавалось уйти от нападения, но было лишь вопросом времени, когда противник сумеет компенсировать быстро сокращающийся набор хитростей Питта.

Питт не обманывался. Спасения не было: бой мог завершиться только одним. Счет семь ноль в пользу гостей, до конца четвертой четверти матча оставалось несколько секунд. Мрачная улыбка собрала морщинки вокруг глаз Питта, когда послушный ему вертолет снизился до двадцати футов над водой. Победа невозможна, но есть слабый, бесконечно малый шанс завершить встречу вничью. Питт внимательно разглядывал чернильно-черный самолет, который готовился к очередному заходу на цель. Не осталось ничего, кроме грохота стальных пуль, рвущих алюминиевый корпус «Улисса». Питт выровнял маленький беззащитный аппарат, а реактивный самолет, как хищная птица, ринулся на него сверху.

Стрелок, который лежал в грузовом трюме и вел огонь через раскрытый люк, на этот раз действовал хладнокровно. Он бил очередями, дожидаясь, когда зазор между ним и вертолетом сузится. Смертоносный огонь теперь велся всего с тридцати ярдов. Питт собрался, приготовился к удару и бросил вертолет на атакующий самолет; лопасти винта разрезали горизонтальный стабилизатор самолета и разлетелись. Питт инстинктивно выключил зажигание: турбина двигателя, больше не соединенная с ротором, дико ревела, перекрывая лязг искореженного металла. Но вот грохот смолк, и в небе стало тихо, только в ушах выл ветер.

Питт успел заметить, как неизвестный самолет носом вперед рухнул в море; хвостовая часть свисала, как сломанная рука. Питту и лежащему без сознания Ханневеллу было не лучше. Они могли только сидеть и ждать, пока искалеченный вертолет с семидесяти футов камнем упадет в холодную атлантическую воду.

Падение оказалось гораздо хуже, чем предполагал Питт. «Улисс» упал боком в исландский прибой на глубину шесть футов на расстоянии от берега, равном длине футбольного поля. Питта головой вперед выбросило из кабины, погрузив в водоворот тьмы. К счастью, ледяная вода, вызвавшая резкий болезненный шок, заставила его очнуться. Его окатывали волны тошноты, и он понимал, еще чуть-чуть — и он скажет «К дьяволу это все!» и уснет в последний раз.

С перекошенным от боли лицом Питт отстегнул поясной и плечевой ремни, глотнул воздуха, прежде чем волна прибоя прокатилась над вертолетом, быстро отстегнул бесчувственного Ханневелла и поднял его голову над бушующей водой. В этот миг он поскользнулся и потерял равновесие; волна выбросила его из «Улисса» в прибой. Продолжая мертвой хваткой держать Ханневелла за воротник куртки, Питт боролся с прокатившейся над ним волной; та потащила его к берегу по каменистому дну, крутя и переворачивая.

Если Питт когда-нибудь и задумывался о том, каково это — тонуть, теперь он это прекрасно знал. Ледяная вода, точно миллион пчел, жалила каждый квадратный дюйм кожи. Барабанные перепонки грозили лопнуть, голову терзала мучительная боль; ноздри были полны воды, которая как ножом резала гайморовы пазухи, а тонкие легочные мембраны пронзала такая боль, словно их окунули в азотную кислоту. Наконец, разбив колени о камни, он сумел встать на ноги; его голова оказалась на чистом исландском воздухе. Питт выругался и время от времени продолжал браниться: если ему когда-нибудь придет в голову покончить жизнь самоубийством, то только не утоплением.

Он выбрался из воды на усеянный булыжниками берег, наполовину неся, наполовину таща Ханневелла, как пьяный, ведущий пьяного. В нескольких шагах от границы прибоя он опустил свою ношу на землю и проверил пульс и дыхание доктора: и то и другое учащенное, но мерное.

Тут он увидел левую руку Ханневелла. Она была раздроблена у локтя пулеметной очередью. Быстро, насколько позволяли онемевшие руки, Питт снял рубашку, оторвал рукава и плотно обернул ими раненую руку, чтобы остановить кровотечение. Плоть была истерзана, но артерия не задета, поэтому Питт отказался от мысли о жгуте, предпочтя ему прямое давление. Потом усадил Ханневелла, прислонив его к большому камню, изготовил примитивную перевязь и поднял руку доктора повыше, чтобы остановить кровотечение.

Больше он ничего не мог сделать для своего друга, поэтому лег на бугристые камни и сдался на милость боли и ненавистной тошноты. Расслабившись, насколько позволяла боль, он закрыл глаза и перестал видеть великолепное арктическое небо, усеянное облаками.

Питт мог бы пролежать без сознания несколько часов, если бы в его мозгу не прозвучал далекий сигнал тревоги. В ответ на этот призыв глаза невольно открылись — всего минут через двадцать после того, как закрылись. Картина изменилась: облака по-прежнему висели в небе, но перед ним что-то появилось. Питту потребовалось время, чтобы его взгляд сфокусировался, и он разглядел окруживших его пятерых детей. Они без страха смотрели на Питта и Ханневелла.

Питт приподнялся на локте, заставил себя улыбнуться — это далось очень нелегко — и сказал:

— Привет, отряд. Рановато встали, верно?

Дети, словно по команде, посмотрели на старшего из них. Этот мальчик несколько секунд медлил, подбирая слова, потом сказал:

— Мои братья, сестры и я пасли коров на лугу над утесами. Мы видели, как ваш… — он замолк, не зная, как продолжить.

— Вертолет? — подсказал Питт.

— Да, он самый. — Лицо мальчика прояснилось. — Вертолет. Мы видели ваш вертолет в океане. — Легкая краска появилась на его безупречно белой скандинавской коже. — Мне стыдно, что мой английский такой плохой.

— Нет, — мягко сказал Питт. — Это мне должно быть стыдно. Ты говоришь по-английски, как оксфордский профессор, а я и двух слов не свяжу по-исландски.

Мальчик радостно улыбнулся похвале и помог Питту встать.

— Вы ранены, сэр. У вас голова в крови.

— Ничего мне не сделается. Вот мой друг ранен серьезно. Надо побыстрей доставить его к ближайшему врачу.

— Я послал младшую сестру за отцом, когда мы вас нашли. Он приведет грузовик.

В этот момент Ханневелл негромко застонал. Питт склонился к нему, поддерживая лысую голову. Старик был в сознании. Глаза его закатились, он мельком взглянул на Питта, потом посмотрел на детей. Он тяжело дышал и пытался что-то сказать, но слова не выходили из горла. В глазах его появилось странное спокойствие. Он схватил Питта за руку и с отчаянным усилием произнес:

— Господь с тобой…

Потом вздрогнул и затих.

Доктор Ханневелл умер.

Фермер и его старший сын отнесли Ханневелла к лендроверу. Питт ехал в кузове, держа на коленях голову океанографа. Он закрыл остекленевшие, невидящие глаза и пригладил длинные пряди седых волос.

Большинство детей испугались бы смерти, но мальчики и девочки, окружившие Питта в кузове грузовика, сидели молча и спокойно; на их лицах не было страха, только принятие того, что, без сомнения, ждало впереди каждого.

Фермер, рослый, красивый мужчина, закаленный постоянным пребыванием на свежем воздухе, медленно ехал по узкой дороге через луг на утес; за откидным задним бортом висело облако красной вулканической пыли. Через несколько минут он остановился у небольшого дома на окраине деревни из белых сельских построек, над которыми посреди двора возвышалась типичная для Исландии церковь.

Вышел серьезный маленький человек с ласковыми зелеными глазами за толстыми стеклами очков без оправы, представился доктором Йонссоном и, осмотрев Ханневелла, провел Питта в дом, зашил и перевязал ссадину длиной в три дюйма на голове и заставил переодеться в сухое. Позже, когда Питт пил сваренный доктором крепкий кофе пополам со шнапсом, вернулись мальчик с отцом.

Мальчик кивнул Питту и сказал:

— Мой отец считал бы за великую честь отвезти вас и вашего друга в Рейкьявик. Если вам нужно туда.

Питт встал и несколько мгновений смотрел в теплые серые глаза отца.

— Скажи отцу, что я глубоко благодарен и что это мне он окажет честь.

Питт протянул руку, и исландец крепко пожал ее.

Мальчик перевел. Отец просто кивнул, и оба вышли, не добавив ни слова.

Питт закурил и вопросительно посмотрел на врача.

— Вы представитель странного народа, доктор. Внутри вы переполнены теплом и благородством, но внешне совершенно бесчувственны.

— Вы увидите, что жители Рейкьявика более открыты. Это ведь сельская местность, мы рождаемся на уединенной и суровой, но прекрасной земле. Исландцы, живущие не в городах, никогда не сплетничают; мы читаем мысли друг друга чуть ли не раньше, чем заговорим. Жизнь и любовь — обычные происшествия, смерть — неизбежная банальность.

— Мне было любопытно, почему дети совершенно не реагировали на то, что сидели рядом с трупом.

— Смерть для нас — обычное расставание, к тому же кажущееся. Вот посмотрите, — доктор показал на большое окно, за которым видны были могильные камни кладбища, — те, что ушли до нас, все еще здесь.

Питт несколько мгновений смотрел на могильные плиты — все они торчали из зеленой, похожей на мох травы под разными углами. Потом его внимание вернулось к фермеру, который нес к лендроверу самодельный сосновый гроб. Фермер с силой и нежностью отца к ребенку поднял тело Ханневелла и уложил в традиционный, заостренный с обоих концов гроб.

— Как зовут этого фермера? — спросил Питт.

— Мандссон. Торстейн Мандссон. А сына — Бьярни.

Питт смотрел, как гроб с телом устанавливают в кузов.

Потом отвернулся.

— Я все время думаю: был ли бы доктор Ханневелл еще жив, если бы все делал по-другому, более правильно.

— Как знать? Помните, мой друг, если бы вы родились на десять минут раньше или на десять минут позже, ваш жизненный путь, возможно, никогда не пересекся бы с его путем.

Питт улыбнулся.

— Я понял вашу мысль. Но дело в том, что он вверил мне свою жизнь, а я действовал неудачно и погубил ее. — Он замялся: перед глазами вновь появилась эта сцена. — На берегу, перевязав ему руку, я на полчаса отключился. А если бы остался бодрствовать, он не истек бы кровью.

— Пусть ваша совесть успокоится. Ваш доктор Ханневелл умер не от потери крови. Это все шок: рана, катастрофа, падение в ледяную воду. Я уверен, что вскрытие покажет: сердце не выдержало задолго до того, как он потерял много крови. Он был немолод и, судя по тому, что я вижу, не был натренированным, спортивным человеком.

— Он был ученым, океанографом — лучшим из всех.

— Тогда я ему завидую.

Питт вопросительно посмотрел на деревенского врача.

— Почему вы так говорите?

— Он был человеком моря и умер у моря, которое любил; может быть, его последние мысли были спокойны и безмятежны, как вода.

— Он говорил о боге, — сказал Питт.

— Ему повезло… Однако я чувствую, что, когда придет мое время, буду счастлив лечь вон там, на церковном кладбище, в ста шагах от места, где родился, среди людей, которых любил и о которых пекся.

— Хотел бы я разделять вашу склонность к оседлости, доктор, но среди моих далеких предков были цыгане. Я унаследовал их склонность к бродяжничеству. Мой рекорд жизни на одном месте — три года.

— Любопытный вопрос: кто из нас счастливее?

Питт пожал плечами.

— Как знать? Мы с вами слышим бой разных барабанов.

— В Исландии говорят: мы клюем на разную наживку.

— Вы ошиблись с призванием, доктор. Вам следовало бы стать поэтом.

— Да, но я и так поэт, — рассмеялся доктор Йонссон. — У нас в каждой деревне четверо или пятеро поэтов. Нужно долго искать, чтобы найти более литературную страну, чем Исландия. Двести тысяч человек — все наше население — покупают в год больше пятисот тысяч книг…

Он замолчал: дверь отворилась, и вошли двое. И остановились — спокойные, деловитые, очень уверенные, в полицейских мундирах. Один из них приветственно кивнул доктору Йонссону, и Питт неожиданно увидел всю картину.

— Почему вы не сказали, что вызвали полицию, доктор Йонссон? Мне ни от кого ничего не надо скрывать.

— Не обижайтесь. Но рука доктора Ханневелла изуродована пулями. Я лечил достаточно раненых охотников, чтобы понять это. Закон на такой случай совершенно ясен, как, я уверен, и в вашей стране. Я обязан сообщать обо всех пулевых ранениях.

Питту все это не понравилось, но выбора у него не было.

Стоящие перед ним мускулистые полицейские вряд ли воспримут всерьез рассказ о призрачном черном реактивном самолете, который изрешетил фюзеляж «Улисса» десятками пулевых отверстий, а потом, после тарана, сам упал в море. Связь между погибшим судном внутри айсберга и этим самолетом — не совпадение и не случайность. Теперь Питт был уверен: то, что начиналось как простой поиск пропавшего корабля, превратилось в непрошенное вмешательство в сложный и разветвленный заговор. Питт смертельно устал от всей этой истории, устал лгать, и у него в голове крутилась только одна мысль: Ханневелл мертв, и кто-то заплатит за это.

— Вы пилот разбившегося вертолета, сэр? — спросил один из полицейских. Несомненный акцент, вежливый тон, но это «сэр» кажется чуть принужденным.

— Да.

Вот все, что сказал Питт.

Этот сдержанный ответ как будто на мгновение поставил полицейского в тупик. Он был светловолосый, с грязными ногтями, из рукавов торчали запястья, из брюк — щиколотки.

— Как ваше имя и имя погибшего?

— Питт, майор Дирк Питт, Военно-воздушные силы США. Человек в гробу — доктор Уильям Ханневелл, Национальное агентство подводных и морских работ.

Питту показалось странным, что ни один из полицейских не потрудился записать его ответ.

— Ваша цель? Несомненно, аэропорт в Кефлавике?

— Нет, вертолетная посадочная площадка в Рейкьявике.

В глазах светловолосого полицейского мелькнуло удивление. Оно было едва заметно, но не ускользнуло от Питта. Спрашивавший повернулся к напарнику, смуглому, полному мужчине в очках, и что-то сказал по-исландски.

Он повернул голову к стоявшему снаружи лендроверу, заметно нахмурился, потом снова повернулся к Питту.

— Можете назвать пункт вашего вылета, сэр?

— Гренландия… город не назову. В названии двадцать букв, и для американца оно совершенно непроизносимо. Мы с доктором Ханневеллом участвовали в правительственном исследовании и наносили на карту айсберги в Восточно-Гренландском течении. Нам надо было пересечь Датский пролив, заправиться в Рейкьявике и вернуться в Гренландию параллельным курсом, но на пятьдесят миль северней. К несчастью, нам не хватило горючего, и мы разбились у берега. Вот все, если не считать незначительных подробностей.

Питт солгал, сам не зная почему. Боже, подумал он, это входит в привычку.

— Где точно вы потерпели крушение?

— Если бы я знал, — нелюбезно ответил Питт. — Пройдите три квартала мимо коровьего пастбища и сверните налево на Бродвей. Вертолет припаркован между третьей и четвертой волнами. Он желтый, вы его не проглядите.

— Будьте благоразумны, сэр. — Питт с удовлетворением заметил, как покраснело лицо полицейского. — Мы должны указать в отчете начальству все подробности.

— Тогда почему бы вам прямо не спросить о пулевых ранениях доктора Ханневелла?

Казенное выражение лица смуглого полицейского резко изменилось; он раскрыл было рот, но изобразил подавленный зевок. Питт посмотрел на доктора Йонссона.

— Вы говорили, что они здесь по вашему звонку?

— Мой долг — информировать представителей закона.

Йонссон как будто не очень хотел говорить.

— Допустим, вы объясните раны вашего друга, — сказал Грязные Ногти.

— У нас было с собой ружье для стрельбы по белым медведям, — медленно сказал Питт. — Оно случайно разрядилось при крушении, и пуля попала доктору Ханневеллу в локоть.

Насколько мог судить Питт, исландские полицейские никак не реагировали на его сарказм. Они стояли неподвижно, глядя на него с нетерпеливой расчетливостью, как будто были готовы схватить его, если он откажется выполнять их требования.

Долго ждать не пришлось.

— Простите, сэр, но вам придется проехать в отделение для дальнейших выяснений.

— Единственное место, куда вы можете меня доставить, это американское консульство в Рейкьявике. Я не совершил никаких преступлений против граждан Исландии и не нарушил ваши законы.

— Я знаю наши законы, майор Питт. Нам совсем не нравится выбираться по утрам из постели, чтобы проводить следствие. Дальнейшее выяснение необходимо. Ваши ответы на вопросы нас не устроили, поэтому мы обязаны отвезти вас в отделение и установить, что произошло на самом деле. Оттуда вы сможете позвонить в свое консульство.

— Всему свое время, офицер, но вначале, пожалуйста, назовитесь и предъявите удостоверения.

— Не понимаю. — Полицейский холодно смотрел на Питта. — Зачем нам представляться? Совершенно очевидно, кто мы. Доктор Йонссон подтвердит.

Он не предъявил ни документы, ни полицейский значок. Только свое раздражение.

— У нас нет сомнений в ваших официальных полномочиях, — виновато сказал доктор Йонссон. — Однако обычно нашу деревню патрулирует сержант Амарсон. И, мне кажется, вас я в нашей деревне никогда не видел.

— Амарсона срочно вызвали в Гриндавик. Он попросил нас поездить по вызовам, пока он не вернется.

— Вас перевели на наш участок?

— Нет, мы просто проезжали мимо, ехали на север, забрать заключенного. Остановились, чтобы поздороваться с сержантом Амарсоном и выпить кофе. К несчастью, не успел кофейник согреться, как почти одновременно поступили ваш звонок и вызов в Гриндавик.

— Тогда разве не разумно майору Питту подождать здесь, пока не вернется Амарсон?

— Нет. Так мы ничего не добьемся. — Он повернулся к Питту. — Прошу прощения, майор. Не сердитесь, что мы, как говорят в вашей стране, заметем вас в кутузку. — Он обратился к Йонссону. — Думаю, вам тоже следует отправиться с нами, доктор, на случай, если у майора возникнут осложнения в связи с его ранами. Это простая формальность.

Странная формальность, подумал Питт, учитывая обстоятельства. Но выбора не было, оставалось только подчиниться требованиям полицейских.

— А как же доктор Ханневелл?

— Попросим сержанта Амарсона прислать за ним грузовик.

Йонссон улыбнулся почти дерзко.

— Прошу меня простить, господа. Я еще не закончил с ранами на голове майора. Чтобы он был готов к поездке, нужно наложить еще два шва. Прошу, майор.

Он отступил, пропустил Питта в свой кабинет и закрыл за ним дверь.

— Мне казалось, вы кончили меня резать, — добродушно заметил Питт.

— Эти люди самозванцы, — прошептал Йонссон.

Питт ничего не ответил. На лице его не было удивления, когда он подошел к двери, прижался к ней ухом и прислушался. Довольный тем, что слышит голоса в соседней комнате, он вернулся и остановился перед Йонссоном.

— Вы уверены?

— Да. Сержант Амарсон не патрулирует Гриндавик, это не его участок. К тому же он никогда не пьет кофе, у него аллергия. Он даже на кухне его не держит.

— Ваш сержант… он ростом пять футов девять дюймов и весит примерно сто семьдесят фунтов?

— Точно до дюйма, а вес — в пределах пяти фунтов. Он мой старый друг. Я много раз его осматривал. — В глазах Йонссона появилось изумление. — Как можно описать человека, которого вы никогда не видели?

— На том типе, что все время говорит, форма Амарсона. Если приглядитесь, увидите вмятинки на рукаве, где были сержантские нашивки.

— Не понимаю, — шепотом сказал Йонссон. Он побледнел. — Что случилось?

— У меня и половины ответов нет. Шестнадцать, а может, девятнадцать человек погибли, и убийства продолжаются. Думаю, сержант Амарсон стал последней жертвой. А следующие — мы с вами.

Ошеломленный доктор в отчаянии и недоумении сжимал и разжимал руки.

— Вы хотите сказать, что я должен умереть, потому что видел убийц и разговаривал с ними?

— Боюсь, доктор, вы просто невинный свидетель. Вас придется устранить просто потому, что вы можете потом узнать их.

— А вы, майор? Зачем такой сложный заговор, чтобы убить вас?

— Мы с доктором Ханневеллом видели то, чего не должны были видеть.

Доктор Йонссон смотрел в бесстрастное лицо Питта.

— Невозможно убить нас обоих, не вызвав смятение в деревне. Исландия маленькая страна. Беглец не может здесь далеко убежать или спрятаться.

— Эти люди в вопросах убийства несомненно профессионалы. Кто-то им платит, и платит хорошо. Через час после нашей смерти они, вероятно, будут с бокалами в руках расслабляться на борту лайнера, летящего в Копенгаген, Лондон или Монреаль.

— Для профессиональных убийц они кажутся довольно беспечными.

— Они могут себе это позволить. Куда нам деваться? Их машина и грузовик Мандсона стоят перед домом. Они легко срежут нас, стоит нам открыть дверь. — Питт повернулся к окну. — Исландия — открытая страна. На пятьдесят миль здесь не сыщется и десяти деревьев. Вы сами сказали, доктор: здесь некуда бежать и негде спрятаться.

Йонссон молча покорно склонил голову, потом бледно улыбнулся.

— Тогда единственный выход — дать бой. Трудно будет отнимать жизнь, когда тридцать лет старался спасать ее.

— У вас есть оружие?

Йонссон тяжело вздохнул.

— Нет, мое увлечение не охота, а рыбалка. Единственное мое имущество, которое можно назвать оружием, — хирургические инструменты.

Питт подошел к белому стальному шкафу со стеклянной дверью, в котором были аккуратно разложены инструменты и лекарства, и открыл его.

— У нас только одно преимущество, — задумчиво сказал он. — Они не подозревают, что мы раскрыли их маленький заговор. Поэтому мы познакомим их со старой доброй американской игрой под названием «Прикрепи ослу хвост».[5]

Прошло всего две минуты, а Йонссон уже снова открыл дверь кабинета: Питт сидел на стуле, прижимая бинт к окровавленной голове. Йонссон подозвал светловолосого, говорившего по-английски.

— Не поможете? Боюсь, мне понадобится третья рука.

Тот вопросительно поднял брови и взглянул на напарника, который сидел, полузакрыв глаза; было очевидно, что мысленно он в тысячах миль отсюда.

Йонссон, стараясь не вызвать подозрений, нарочно оставил дверь полуоткрытой, но так, чтобы видна была лишь небольшая часть кабинета.

— Если подержите голову майора обеими руками, чуть наклонив, я быстро закончу. Он все дергается, не дает наложить ровный шов. — Йонссон подмигнул и добавил по-исландски: — Эти американцы как дети, когда дело доходит до боли.

Лже-полицейский рассмеялся и подтолкнул доктора локтем. Потом остановился перед Питтом, наклонился и обеими руками сжал его виски.

— Ну, ну, майор Питт. Несколько швов — ерунда. Что, если добрый доктор ампутирует вам…

Все дальнейшее происходило беззвучно, в течение четырех секунд.

С кажущимися равнодушием и беззаботностью Питт вскинул руки и ухватил светловолосого за запястья. На лице незнакомца на мгновение появилось удивление, потом потрясение: Йонссон закрыл ему рот плотным бинтом и одновременно всадил в шею шприц; потрясение сменилось ужасом, человек застонал, но стон нельзя было расслышать, потому что в это время Питт громко выбранил доктора за несуществующий шов. Взгляд над белым бинтом поплыл, человек сделал отчаянное усилие, пытаясь откинуться назад, но Питт держал его запястья, как в тисках.

Глаза светловолосого закатились, и он молча упал на руки Йонссону.

Питт быстро наклонился, достал из кобуры потерявшего сознание человека служебный револьвер и неслышно подошел к двери. Так же беззвучно и быстро он прицелился и распахнул дверь во всю ширь. Несколько секунд второй, в очках, сидел неподвижно, ошеломленно глядя на стоящего в двери Питта. Потом рука его двинулась к кобуре.

— Замри! — приказал Питт.

Приказ не был выполнен, и в маленькой приемной прогремел выстрел. Многие утверждают, что рука быстрее глаза, но мало кто скажет, что рука быстрее летящей пули. Револьвер вылетел из руки поддельного полицейского: пуля Питта попала в деревянную рукоятку, зацепив и большой палец.

Никогда раньше Питту не приходилось видеть такого удивления, сменившегося шоком. Наемный убийца смотрел на обрубок большого пальца. Питт начал было опускать револьвер, но снова поднял его, заметив, как рот противника сжался в тонкую белую нитку. В прищуренных глазах за стеклами очков была черная ненависть.

— Застрелите меня, майор! Стреляйте!

Здоровой рукой он ударил себя в грудь.

— Так, так, значит, вы говорите по-английски. Поздравляю вас: за все время разговора вы не дали мне ни малейшего намека, что понимаете его.

— Застрелите меня!

Эти слова словно вызвали в маленькой комнате эхо и бесконечно повторялись в ушах Питта.

— К чему спешить? Весьма вероятно, что вас повесят за убийство сержанта Амарсона. — Питт оттянул затвор для одного выстрела. — Я правильно предполагаю, что вы его убили?

— Да, сержант мертв. Теперь, пожалуйста, отправьте меня следом.

Глаза были холодные, но молили.

— Как-то вы слишком торопитесь умереть.

Выглянул Йонссон, но ничего не сказал. Сбитый с толку, он пытался приспособиться к новым обстоятельствам, к полному пересмотру всех прежних ценностей. Врач, он не мог стоять и смотреть, как человек теряет кровь, не получая помощи.

— Давайте я займусь его рукой, — предложил Йонссон.

— Держитесь за мной и не вмешивайтесь, — сказал Питт. — Человек, готовый умереть, опасней загнанной в угол крысы.

— Но, милостивый боже, нельзя же просто стоять и глумиться над его болью, — возразил Йонссон.

Питт не обратил на него внимания.

— Отлично, четырехглазый. Я с тобой договорюсь. Следующая пуля пробьет тебе сердце, если ты назовешь имя человека, который вам платит.

Хищные глаза за стеклами не отрывались от лица Питта. Человек медленно покачал головой и ничего не сказал.

— Сейчас не военное время, приятель. Ты не предаешь своего бога и свою страну. Верность нанимателю вряд ли стоит жизни.

— Вы убьете меня, майор. Я вас заставлю.

И он двинулся к Питту.

— Надо отдать вам должное, — сказал Питт. — Вы настырный ублюдок.

Он нажал на курок, снова прогремел выстрел, и пуля тридцать восьмого калибра пробила левую ногу «полицейского» выше колена.

Питту редко приходилось видеть на лице человека такое недоверие. Наемный убийца медленно опустился на пол. Левой рукой он сжимал раненую ногу, пытаясь остановить кровотечение, правая неподвижно лежала на плитках пола, окруженная растущей красной лужей.

— Кажется, нашему другу нечего сказать, — заметил Питт.

Он снова оттянул затвор для нового выстрела.

— Не убивайте его! — взмолился Йонссон. — Не стоит отягощать свою совесть его убийством. Умоляю вас, майор, отдайте револьвер. Этот человек больше не сможет причинять неприятности.

Питт несколько мгновений колебался, раздираемый сочувствием — и мстительностью. Наконец он медленно протянул револьвер Йонссону и кивнул. Йонссон взял оружие и положил руку на плечо Питту, словно показывая, что понимает его.

— Я в отчаянии, что мой соотечественник способен принести столько боли и горя, — устало сказал доктор. — Я позабочусь об этих двоих и немедленно свяжусь с властями. А вы отправляйтесь с Мандссоном в Рейкьявик и отдохните. Рана на голове выглядит скверно, но на самом деле она не тяжелая, если, конечно, вы будете вести себя правильно. Вам нужно не меньше двух дней провести в постели. Это приказ вашего врача.

— Похоже, ваши предписания наталкиваются на небольшое препятствие. — Питт криво улыбнулся и показал за входную дверь. — Вы были на сто процентов правы, когда сказали о волнении в деревне.

Он кивнул в сторону дороги, где молча стояло человек двадцать деревенских жителей с самым разнообразным оружием: от винтовок с оптическим прицелом до небольших дробовиков. Все стволы были направлены на дверь дома доктора. Мандссон легко держал ружье на сгибе руки; он стоял на нижней ступеньке крыльца, а рядом — его сын Бьярни со старым «маузером».

Питт поднял руки, так чтобы их легко было видеть.

— Думаю, доктор, сейчас самое подходящее время дать рекомендации: эти добрые люди не знают, кто здесь хороший парень, а кто плохой.

Йонссон встал перед Питтом и несколько минут говорил по-исландски. Когда он умолк, ружья одно за другим начали опускаться и несколько сельчан отправились по домам; остальные остались ожидать дальнейшего развития событий. Йонссон протянул руку, и Питт пожал ее.

— Искренне надеюсь, что вы найдете виновника стольких бессмысленных убийств, — сказал Йонссон. — Но эта встреча смертельно опасна. Вы не убийца. Будь вы убийцей, в моем доме сейчас лежало бы два трупа. Боюсь, ваша забота о жизни приведет вас к поражению. Умоляю, друг мой, не мешкайте, когда наступит решающий миг. Да будут с вами Бог и удача.

Питт попрощался с доктором и спустился по ступенькам на дорогу. Бьярни открыл для него пассажирскую дверцу лендровера. Сиденье было твердое, спинка прямая, но Питт об этом не думал: все его тело затекло. Мандссон включил зажигание, выбрал передачу, и грузовик по ровной дороге покатил в Рейкьявик. Питт легко мог бы уснуть мертвым сном, но какая-то искорка в глубине сознания препятствовала этому. Как песня, которую никак не можешь вспомнить, но ее название вертится на кончике языка.

Наконец он сдался и задремал.

Много раз — сколько именно, он не мог бы сосчитать, — Питт выбирался со дна, из ревущего прибоя, таща на себе Ханневелла. Снова и снова перевязывал он океанографу руку, только чтобы снова потерять сознание. Всякий раз, как эти события возникали в его сознании, он отчаянно пытался удержаться, не впадать в беспамятство, но сдавался перед непобедимым фактом: изменить прошлое невозможно. Это кошмар, думал он, выбираясь на окровавленный берег. Ценой огромных усилий он заставил глаза не закрываться, ожидая, что увидит пустую спальню. Да, он в спальне, но она не пуста.

— Доброе утро, Дирк, — послышался мягкий голос. — А я уж не надеялась, что вы проснетесь.

Питт заглянул в улыбающиеся карие глаза высокой девушки, сидевшей в кресле у его кровати.

— Последняя птичка с желтым клювом, прыгавшая на моем подоконнике, нисколько не была похожа на вас, — сказал он.

Девушка рассмеялась — рассмеялись ее карие глаза. Она убрала за уши длинные пряди рыжевато-золотистых волос, встала и прошла к изголовью кровати: ее движения лучше всего было сравнить с течением ртути по извилистой трубке. Шерстяное красное платье плотно облегало фигуру типа «песочные часы»; платье кончалось чуть выше красивых коленей. Девушку нельзя было назвать экзотической красавицей или чрезмерно сексуальной, но она обладала той женской притягательностью, от которой тает сердце любого мужчины.

Она коснулась бинта на его голове, и улыбка сменилась озабоченностью Флоренс Найтингейл.

— Туго вам пришлось. Очень больно?

— Только когда стою на голове.

Питт узнал ее. Девушку звали Тиди Ройял, и у нее были причины для озабоченности. Внешне легкомысленная, на самом деле Тиди способна восемь часов подряд печатать по сто двадцать слов в минуту и ни разу не зевнуть, а стенографировала еще быстрее. Это главная причина, почему адмирал Джеймс Сандекер сделал ее своим личным секретарем. Во всяком случае, так утверждал сам адмирал.

Питт сел и заглянул под одеяло, чтобы проверить, есть ли на нем одежда. Только трусы.

— Если вы здесь, это может означать только одно: где-то поблизости и адмирал.

— Через пятнадцать минут после того, как мы получили ваше сообщение из консульства, мы уже летели на реактивном самолете в Исландию. Адмирал потрясен смертью доктора Ханневелла. Он винит себя.

— Ему придется встать в очередь, — сказал Питт. — За мной.

— Он говорил, что вы будете так себя чувствовать. — Тиди пыталась «щебетать», но получалось плохо. — Угрызения совести и, вероятно, попытка мысленно изменить прошлое.

— Адмирал, должно быть, перенапряг свою сверхпроницательность.

— О нет, — сказала она, — я имела в виду не адмирала. — Питт вопросительно нахмурился. — Звонил некий доктор Йонссон из маленькой деревушки на севере; он дал работникам консульства точные указания относительно вашего лечения.

— Лечение, дьявольщина! — рявкнул Питт. — А кстати, вы-то что делаете в моей спальне?

Она как будто обиделась.

— Я вызвалась добровольно.

— Добровольно?

— Да, посидеть с вами, пока вы спите. На этом настаивал доктор Йонссон. С той минуты, как вы вчера вечером закрыли глаза, здесь постоянно дежурили работники консульства.

— Который час?

— Десять минут одиннадцатого. Вечера, должна добавить.

— Боже, убиты почти четырнадцать часов! Где моя одежда?

— Думаю, ее выбросили в мусор. На тряпки она не годилась. Вам придется занять что-нибудь у консульских работников.

— В таком случае не подыщете ли мне что-нибудь самое простое, пока я быстренько приму душ и побреюсь? — Он посмотрел на нее взглядом «только не кусайтесь» и сказал: — Ладно, дорогая, отвернитесь.

Она продолжала стоять лицом к постели.

— Мне всегда было интересно, какой вы по утрам, когда проснетесь.

Питт пожал плечами и отбросил одеяло. И уже был на полпути к тому, чтобы встать, но произошли три вещи: он внезапно увидел сразу трех Тиди, комната растянулась, словно резиновая, а голова у него страшно заболела.

Тиди подскочила, схватила его за руку, и лицо у нее снова стало как у Флоренс Найтингейл.

— Пожалуйста, Дирк, вам еще рано ходить.

— Ничего, все в порядке. Просто слишком быстро поднялся. — Он все-таки встал, качнулся, и Тиди подхватила его. — Вы плохая сиделка, Тиди: слишком переживаете за пациентов.

Несколько секунд он держался за нее, пока три Тиди вновь не стали одной, а комната не приняла обычный вид; только головная боль не проходила.

— Вы единственный пациент, за которого я бы хотела переживать, Дирк. — Тиди крепко держала его и не пыталась убрать руки. — А вы никогда не пробовали меня соблазнить. Стояли рядом со мной в пустом лифте и даже не узнавали. Иногда я даже начинала сомневаться, знаете ли вы о моем существовании.

— Я прекрасно знал о вашем существовании. — Дирк оттолкнулся от девушки и медленно направился в ванную, стараясь не смотреть Тиди в лицо. — Ваши данные: рост пять футов семь дюймов, вес сто тридцать пять фунтов, окружность бедер тридцать шесть дюймов, окружность талии — поразительные тридцать три дюйма, и бюст, вероятно, тридцать шесть дюймов в обхвате, третьего размера. В целом фигура, достойная обложки «Плейбоя». Сверх того светло-каштановые волосы, обрамляющие умное, привлекательное лицо с блестящими карими глазами, курносый носик и прекрасной формы рот в окружении двух ямочек; ямочки видны, только когда вы улыбаетесь. О, чуть не забыл. Две родинки за левым ухом… и в данный момент ваше сердце бьется со скоростью примерно сто пять ударов в минуту.

Она стояла, как ошеломленный победитель телешоу, мгновенно лишившийся дара речи. Подняла руку и коснулась двух своих родинок.

— Боже! Не верю своим ушам. Это нереально. Я вам нравлюсь… вы меня действительно замечали!

— Не увлекайтесь. — Питт обернулся в дверях ванной. — Вы мне очень нравитесь, вы понравитесь любому мужчине, но я в вас не влюблен.

— Вы… вы никогда этого не показывали. Ни разу не пригласили меня на свидание.

— Простите, Тиди. Вы личный секретарь адмирала. У меня правило — никогда не затевать ничего с теми, кто к нему близок. — Питт тяжело оперся на косяк. — Я уважаю старика, для меня он больше, чем просто друг или шеф. И я не стану усложнять положение, устраивая игры за его спиной.

— Понимаю, — покорно сказала она. — Но никак не представляла вас в роли героя, жертвующего героиней ради пишущей машинки.

— Да и вы не то чтобы отвергнутая девственница, в отчаянии уходящая в монастырь.

— Нам обязательно ссориться?

— Нет, — одобрительно сказал Питт. — Но будьте умничкой и раздобудьте мне одежду. Посмотрим, так же ли точно вы определите мои размеры, как я ваши.

Тиди ничего не ответила, продолжая стоять, одиноко и в то же время с заинтересованным видом. Наконец в чисто женской досаде качнула головой и вышла.

Ровно два часа спустя, в поразительно хорошо сидевших брюках и спортивной рубашке, Питт сидел за столом напротив адмирала Джеймса Сандекера. Адмирал казался усталым и старым, гораздо старше своих лет. Нерасчесанные рыжие волосы стояли гривой, а по щетине на лице было ясно, что адмирал не брился по меньшей мере два дня. В пальцах правой руки он небрежно держал массивную сигару; посмотрев на цилиндрический кончик сигары, адмирал, не закурив, положил ее в пепельницу. Потом что-то буркнул относительно того, что рад видеть Питта живым и все еще целым в нужных местах. Потом налитыми кровью глазами стал пристально разглядывать Питта.

— Достаточно предисловий. Ваш рассказ, Дирк. Послушаем.

Но Питт не стал рассказывать. Он сказал:

— Я потратил целый час, подробно описывая, что произошло с доктором Ханневеллом и со мной с того момента, как мы покинули международный аэропорт в Далласе, и до того, как фермер и его сын привезли нас в консульство. Я также включил в отчет свои личные мнения и оценки. Зная вас, адмирал, рискну предположить, что вы прочли мой отчет по крайней мере дважды. Мне нечего добавить. Сейчас я могу только отвечать на ваши вопросы.

На той небольшой части лица Сандекера, которая оставалась для мимики, отразился искренний интерес, если не явное любопытство, вызванное непочтительностью Питта. Адмирал выпрямился во все свои пять футов шесть дюймов, явив взорам синий костюм, нуждавшийся в глажке, и посмотрел на Питта свысока — его любимая тактика, если он готов произнести речь.

— Мне хватило и одного раза, майор. — На этот раз никаких «Дирков». — Когда мне нужны саркастические замечания, я обращаюсь к Дону Риклсу или Морту Салу[6], уверенный в их профессионализме. Я сознаю, что в течение семидесяти двух часов с тех пор, как я утащил вас с теплого пляжа в Калифорнии, вы успели привлечь внимание береговой охраны и русских, морозили задницу на айсберге, глядя на сожженные трупы, не говоря уж о том, что в вас стреляли; потом упали в Атлантический океан и на ваших руках умер человек. Но это не дает вам права делать выговор вашему начальнику.

— Прошу прощения за проявленное неуважение, сэр. — Слова были правильные, но им не хватало искренности. — Однако если я немного резок, это потому, что я чувствую фальшь. У меня сложилось явственное впечатление, что вы бросили меня в сложный лабиринт, но забыли дать карту.

— Правда?

Тяжелые рыжие брови приподнялись на восьмую дюйма.

— Начнем с того, что мы с Ханневеллом оказались на очень тонком льду, используя лучший корабль береговой охраны как пункт дозаправки. Вернее, это я думал, что мы его так используем. Но не Ханневелл. Он-то знал, что все дело — розыгрыш с начала и до конца. Когда коммандер Коски связался с командованием береговой охраны в Вашингтоне, чтобы получить подтверждение приказа о нашем присутствии, я подумал, что мы угодим за решетку. Я смотрел на Ханневелла; он изучал карты, словно ничего не происходило. Рука не дрогнула, и на лбу не выступила испарина. Он был совершенно спокоен, поскольку знал, что вы обо всем позаботились еще до того, как мы вылетели из Далласа.

— Не совсем. — Сандекер взял сигару, закурил и бросил на Питта проницательный взгляд. — Коммандер как раз был настроен на прием из Флориды штормового предупреждения. Вы уже пересекали Новую Шотландию, когда я смог до него добраться. — Он выпустил к потолку большое облако дыма. — Пожалуйста, продолжайте.

Питт откинулся на спинку стула.

— В айсберге мы увидели туманные, почти неразличимые очертания судна. Береговая охрана понятия не имела, в каком оно числится регистре судоходства. Но прошло четыре дня, а никакого расследования не начинали. «Катаваба» была всего в нескольких часах хода, но ее не известили о находке. Почему? Потому что-то кто-то на самом верху, обладая огромной властью, так приказал.

Сандекер повертел сигару в пальцах.

— Полагаю, вы понимаете, о чем говорите, майор?

— Дьявольщина, нет… сэр, — ответил Питт. — Не зная фактов, я строил догадки. Но вы с Ханневеллом не ломали головы. У вас не было ни малейшего сомнения, что погибшее судно — это «Лакс», яхта, которая уже больше года числится пропавшей. У вас были точные доказательства. Как и откуда вы их получили, не могу сказать, но они у вас были.

Зеленые глаза Питта блеснули. Он смотрел в глаза Сандекеру.

— В этом месте мой хрустальный шар заполняется туманом. Я удивился, но Ханневелл был искренне поражен, когда мы обнаружили, что «Лакс» сгорел. Этого не было в плане, верно, адмирал? На самом деле именно в этот момент всё, включая ваши подробно разработанные планы, начало рушиться. Против вас работал кто-то, кого вы не приняли во внимание. Кто-то, обладающий возможностями и ресурсами, которых ни вы, ни организация, на которую вы работаете, не учитывали.

Вы уже не управляли событиями. Даже русские были сбиты со следа. Против вас работал изощренный мозг, адмирал. И его послание было написано огненными буквами: этот парень действует не ради мороженого и торта на дне рождения.

Он убивает людей, как экспериментатор убивает личинок насекомых. Игра называется «цирконий». Я в ней не участвую. Можно потерять одного-двух людей в погоне за состоянием, но не всех же. Ханневелл много лет был вашим другом, адмирал. Моим — всего несколько дней, и я потерял его. Я отвечал за него и виноват в его смерти. Его вклад в благосостояние общества так велик, что я могу только мечтать о подобном. Лучше бы там на берегу умер я, а не он.

Сандекер никак не реагировал на его слова. Он задумчиво постукивал пальцами по крышке стола, не отрывая взгляда от лица Питта. Потом встал, обошел стол и положил руку Питту на плечо.

— Вздор! — тихо, но решительно заявил он. — Чудо, что вы оба добрались до берега. Ни один букмекер в мире не примет ставку на то, что безоружный вертолет собьет вооруженный пулеметом реактивный самолет. Виноват только я. Я получал намеки на то, что может произойти, но оказался недостаточно умен и не угадал расклад. Я не вводил вас в суть дела, потому что в этом не было необходимости. Вы были лучшим кандидатом на должность «извозчика». Как только вы доставили бы Ханневелла сюда, в Рейкьявик, я бы ближайшим рейсом вернул вас в Калифорнию. — Он замолчал и взглянул на часы. — Через час шесть минут разведывательный реактивный самолет Военно-воздушных сил вылетает в аэропорт Тайлер в Нью-Джерси. Оттуда вы сможете добраться до западного побережья.

— Нет, адмирал, спасибо. — Питт встал со стула и подошел к окну, глядя поверх острых, освещенных солнцем крыш города. — Я слышал, что исландки прекрасны особой холодной красотой. Хотел бы убедиться в этом лично.

— Я могу приказать.

— Не стоит, сэр. Я понимаю, что вы хотите сделать, и благодарен вам за это. Первое покушение на нас с Ханневеллом удалось лишь отчасти. Второе было гораздо более изощренным и коварным, и целью был я один. Третье станет шедевром. Я бы хотел задержаться и посмотреть, как его поставят.

— Простите, Дирк. — Сандекер вернулся к дружеской манере. — Я не собираюсь взмахом руки лишать вас жизни.

Прежде чем встать над вашей могилой, я прикажу арестовать вас и предать суду военного трибунала за умышленное уничтожение правительственной собственности.

Питт улыбнулся.

— Я как раз собирался поговорить с вами о служебных распоряжениях, адмирал. — Он пересек комнату и небрежно сел на край стола. — В течение прошедших полутора лет я выполнял все приказы вашей конторы. И не усомнился ни в одном из них. Однако пришло время кое-что выяснить. Первое: надо проверить, можете ли вы отдать меня под трибунал. Сомневаюсь, чтобы Военно-воздушные силы примирились с тем, что один из их офицеров предстанет перед морским судом. Второе, более важное: НПМА — не капитанский мостик флагманского корабля. Поэтому вы не мой командир. Вы просто мой босс — не больше и не меньше. Если мое неподчинение оскорбляет морские традиции и ваши чувства, вам остается только уволить меня. Вот как обстоят дела, адмирал, и мы оба это знаем.

Несколько секунд Сандекер не отвечал, но в его глазах появилась улыбка.

Потом он запрокинул голову и расхохотался — могучим горловым басом, и его хохот заполнил всю комнату, от ковра до потолка.

— Если есть человек хуже нахального Дирка Питта, пусть заболеет сифилисом и сгниет в аду! — Он вернулся за свой стол, сел и заложил руки за голову. — Ладно, Дирк, возвращаю вас в команду, но обязуйтесь подавать прямые мячи и не играть свою игру. Согласны?

— Вы начальник.

Сандекер заметно поморщился.

— Ну хорошо, предположим, вы расскажете мне все с самого начала из уважения к вашему… начальнику. Я читал ваш отчет, но хочу услышать устный рассказ, из первых рук. — И он посмотрел на Питта с непререкаемым выражением. — Договорились?

Сандекер выслушал Питта, потом спросил:

— Он так и сказал: «Господь с тобой…»?

— Только это. И умер. Я надеялся, что доктор Ханневелл даст мне ключ к тому, где был «Лакс» с момента исчезновения и до тех пор, когда его обнаружили в айсберге, но ничего не услышал, кроме истории Кристиана Файра и лекции о цирконии.

— Он делал, как ему сказали. Не хотел втягивать вас.

— Это было два дня назад. А сегодня я увяз по горло. — Питт через стол наклонился к старшему собеседнику. — Так что давайте. Вы хитрый старый лис. Что происходит?

Сандекер улыбнулся.

— От вас приму это в качестве комплимента. — Он выдвинул нижний ящик стола и поставил туда ноги. — Надеюсь, вы понимаете, во что ввязываетесь.

— Понятия не имею, но все равно рассказывайте.

— Хорошо. — Сандекер откинулся на спинку кресла и несколько раз затянулся. — Вот что происходило. Впрочем, уйма подробностей отсутствует, так что во многом это лишь предположения. Примерно полтора года назад ученые Файри успешно сконструировали и построили подводный атомный зонд, способный распознать от пятнадцати до двадцати неорганических элементов на океанском дне. Эти элементы подвергают облучению нейтронами, которые выпускает искусственно создаваемый элемент кельтиний-279. Активированные нейтронами, элементы на океанском дне испускают гамма-лучи, которые анализирует и регистрирует крошечный детектор зонда. Во время испытаний в Исландии зонд зафиксировал и определил объемы месторождений магния, золота, никеля, титана и циркония, причем циркония в огромных, неслыханных количествах.

— Кажется, я понимаю. Без зонда залежи циркония невозможно отыскать, — задумчиво сказал Питт.

— Приз в данном случае не редкий элемент, а сам зонд.

— Да, зонд открывает обширные незадействованные возможности подводной добычи полезных ископаемых. Тот, кто им владеет, конечно, не завладеет всем миром, но зато создаст могущественную финансовую империю с возможностью черпать средства из казначейств любого государства с богатым рудами континентальным шельфом.

Питт несколько мгновений молчал.

— И это стоит такой бойни?

Сандекер колебался.

— Все зависит от силы желаний. Есть люди, которые не убили бы за все богатства Земли, но есть и такие, кто, не колеблясь, перережет горло за кусок железа.

— В Вашингтоне вы мне сказали, что Файри и его команда направлялись в США для переговоров с нашими фирмами. Полагаю, это была ложь?

Сандекер улыбнулся.

— Скорее, небольшая неточность формулировок. У Файри была назначена встреча с президентом, которому он должен был продемонстрировать работу зонда. — Адмирал посмотрел на Питта и заговорил увереннее: — Я был первым, кому Файри сообщил об успешном испытании зонда. Не знаю, что рассказал вам о Файри Ханневелл, но это был мечтатель и мягкий человек, который не наступит ни на муравья, ни на цветок. Он хорошо представлял себе, какие блага способен принести человечеству его зонд. Он также понимал, что зонд будут беззастенчиво эксплуатировать, если он попадет в руки хищников, и потому решил передать свое изобретение государству, которое использует его в благородных и милосердных целях; во всяком случае, такой вздор записан у меня в блокноте. Но нужно отдать должное доброжелателям всего мира: они честно пытаются помочь нам, то есть остальной мрази.

На лице его отразилась боль.

— Какой позор! Кристиан Файри был бы сейчас жив, если бы проявил эгоизм и алчность.

Питт понимающе улыбнулся. Было хорошо известно, что адмирал Сандекер, несмотря на свою стальную броню, в глубине души гуманист и редко скрывает ненависть и отвращение к алчным промышленникам: потому-то его нечасто приглашают на приемы.

— Разве американские инженеры не могут разработать такой зонд сами?

— В сущности, мы уже разработали один такой зонд, но по сравнению с зондом Файри он все равно что велосипед рядом со спортивным автомобилем. Люди Файри совершили прорыв и на десять лет опередили все, что могли создать мы и русские.

— Есть догадки, кто украл зонд?

Сандекер отрицательно покачал головой.

— Нет. Очевидно только, что за этим стоит хорошо финансируемая организация. Все прочие подробности держат в глубокой тайне.

— А в какой стране есть необходимые ресурсы для…

— Можете забыть о таких рассуждениях, — перебил Сандекер. — ЦРУ уверено, что за этим не стоит никакое иностранное правительство. Даже китайцы хорошенько подумали бы, прежде чем убить два десятка людей из-за невинного, совершенно неизвестного прибора. Нет, здесь чьи-то частные интересы. Чья тут финансовая выгода, — он беспомощно пожал плечами, — можно только гадать.

— Ну хорошо, таинственная организация заполучила зонд и нашла на морском дне сокровища. Как они собираются их поднимать?

— Им этого не сделать, — ответил Сандекер, — без высокотехнологичного оборудования.

— Ерунда какая-то. Зонд уже больше года у них в руках. Что хорошего это им дало?

— Они его использовали, очень интенсивно, — серьезно сказал Сандекер. — Исследовали каждый квадратный фут континентального шельфа Атлантического побережья Южной и Северной Америки. И применили с этой целью «Лакс».

Питт с любопытством посмотрел на него.

— «Лакс»? Не понимаю.

— Помните доктора Лена Матаджика и его ассистента? — Сандекер стряхнул пепел в пепельницу. — Джека О’Рейли?

Питт нахмурился, вспоминая.

— Я подвозил им по воздуху припасы три месяца назад, когда они разбили лагерь на ледяном поле в Баффиновом заливе. Доктор Матаджик изучал течения на глубине десять тысяч футов, пытаясь доказать свою любимую теорию, что слой теплой воды на глубине мог бы растопить северную полярную шапку, если бы удалось его поднять.

— Что последнее о них вам известно?

Питт пожал плечами.

— Как только они занялись повседневными хлопотами, я улетел в Калифорнию, в океанографическую лабораторию. А почему вы спрашиваете? Вы же планировали и координировали их экспедицию.

— Да. Планировал, — медленно повторил Сандекер. Он протер костяшками пальцев глаза, потом свел ладони. — Матаджик и О’Рейли погибли. Самолет, который увозил их с ледяного поля, упал в море. Следов не найдено.

— Странно, что я ничего не слышал. Должно быть, это произошло совсем недавно.

Сандекер поднес к сигаре новую спичку.

— Если быть точным, вчера исполнился месяц.

Питт уставился на него.

— Почему такая тайна? В новостях ничего не было об этом крушении. Меня, вашего директора отдела особых проектов, следовало информировать одним из первых.

— Кроме меня об их гибели знает только один человек — радист, принявший их последнее сообщение. Я не стал делать объявлений, потому что все равно не могу поднять их из водяной могилы.

— Простите, адмирал, — сказал Питт. — Я совершенно огорошен.

— Ну, ладно, — тяжело сказал Сандекер. — Пять недель назад я получил сообщение от Матаджика. Во время разведочной поездки О’Рейли заметил у северного конца ледяного поля рыболовный траулер. Не стремясь к общению, О’Рейли вернулся на базу и рассказал об этом доктору Матаджику. Они вдвоем отправились обратно и нанесли дружеский визит рыбакам, чтобы определить, не нужна ли им помощь. Странные это были рыбаки, рассказал Матаджик.

Корабль шел под флагом Исландии, но почти весь экипаж состоял из арабов, а остальные представляли по меньшей мере шесть разных стран, в том числе и Соединенные Штаты. Похоже, в их дизеле сгорел подшипник. Вместо того чтобы дрейфовать, пока идет ремонт, они решили высадить экипаж на ледяное поле, чтобы матросы размяли ноги.

— В этом нет ничего подозрительного, — заметил Питт.

— Капитан и экипаж пригласили Матаджика и О’Рейли на борт отобедать, — продолжал Сандекер. — Тогда это казалось простой вежливостью. Позже стало ясно, что это была попытка избежать подозрений. Но случайно получилось наоборот.

— Итак, двое наших ученых тоже попали в список лиц, которые видели то, что не должны были видеть.

— Угадали. Несколько лет назад Кристиан Файри принимал доктора Ханневелла и доктора Матаджика на борту своей яхты. Вид траулера, конечно, изменили, но, как только Матаджик ступил на борт, он сразу узнал в судне «Лакс».

Если бы он ничего не сказал, возможно, они с О’Рейли были бы сегодня живы. К несчастью, Матаджик без всякого умысла спросил, почему гордый роскошный «Лакс» превратился в обычный рыболовный траулер. Этот простодушный вопрос повлек за собой страшные последствия.

Их могли бы убить тогда же. Привязать к телам груз и похоронить в океане — никто бы никогда ничего не узнал.

Но одно дело, когда пропадает судно со всем экипажем. Газеты забыли о «Лаксе» через неделю после его исчезновения. Но два человека с правительственной исследовательской станции? Маловероятно. Пресса годами будет писать о загадочно опустевшей станции, преувеличивая смысл произошедшего. Нет, если Матаджика и О’Рейли нужно было устранить, для этого существовали менее заметные способы.

— Например, сбить невооруженный самолет в воздухе без свидетелей?

— Должно быть, так и произошло, — негромко сказал Сандекер. — Когда ученые вернулись на базу, у Матаджика вдруг возникли сомнения. Капитан траулера просто перевел всю свою команду на борт «Лакса». Вполне возможно, говорил себе Матаджик. Но, если судно зарабатывает ловлей рыбы, где же эта рыба? На корабле нет даже ее запаха. Он связался по радио с головной конторой НПМА, все рассказал мне, сообщил о своих подозрениях и предложил — пусть береговая охрана проведет обычное обследование траулера. Я приказал им быть наготове и выслал на север самолет, чтобы как можно быстрее вернуть их в Вашингтон и получить подробный отчет. — Сандекер с мрачным лицом снова стряхнул пепел с сигары в пепельницу. — Я опоздал. Должно быть, капитан траулера перехватил сообщение Матаджика. Пилот сел на ледяное поле и забрал их. После чего все трое исчезли.

Сандекер сунул руку во внутренний нагрудный карман кителя и достал измятый и сложенный листок бумаги.

— Вот последнее сообщение Матаджика.

Питт взял листок и развернул его на столе. В нем говорилось:

SOS! SOS!

УБЛЮДОК НАПАДАЕТ. ЧЕРНЫЙ. НОМЕР МАШИНЫ…

На этом радиограмма обрывалась.

— А вот и черный реактивный самолет!

— Совершенно верно. Теперь, когда свидетели исчезли, проблемой капитана оставалась береговая охрана. Корабль мог появиться в любую минуту.

Питт задумчиво посмотрел на Сандекера.

— Но береговая охрана не появилась. Ее просто не вызвали. Вам придется объяснить, почему вы молчали, хотя были уверены, что три человека из НПМА убиты. Забиты, как скот бригадой мясников.

— Тогда я не был в этом уверен. — Уклончивость не в характере Сандекера. Обычно он решителен и прям, как удар молнии. — Вероятно, не хотел, чтобы сукины дети порадовались своему успеху; я подумал, пусть лучше гадают. Конечно, это все равно что хвататься за соломинку, признаю, но ведь они могли сделать непредусмотренный шаг, допустить ошибку, которая вывела бы их на чистую воду, когда и если я вызвал бы призраки Матаджика и О’Рейли.

— Как вы руководили поисками?

— Известил все разведывательные и спасательные службы северных районов, что с исследовательского корабля НПМА пропало ценное оборудование, и запросил все отчеты. Надеялся, что кто-нибудь видел, какая судьба постигла самолет. Но ничего не вышло. — Сандекер взмахнул сигарой, и этот жест подчеркнул его беспомощность. — Я так же тщетно ждал, что кто-нибудь заметит траулер, чье описание совпало бы с «Лаксом». Но и траулер словно растворился.

— Поэтому вы были уверены, что в айсберге подо льдом именно «Лакс».

— Скажем, уверен на восемьдесят процентов, — сказал Сандекер. — Я также связался с администрацией всех портов от Буэнос-Айреса до Гус-Бей на Лабрадоре. Из двенадцати портов сообщили о заходе и уходе исландского рыболовного траулера, отвечающего описанию видоизмененной надстройки «Лакса». Траулер шел под названием «Сертси». Кстати, по-исландски «сертси» означает «подводная лодка».

— Понятно. — Питт порылся в карманах в поисках сигареты, потом вспомнил, что на нем чужая одежда. — Рыбак с севера вряд ли будет заходить так далеко в территориальные воды. Единственное объяснение — работа с зондом.

— Мы словно столкнулись с беременной крольчихой, — хмыкнул Сандекер. — Одно решение рождает целый выводок неразрешимых загадок.

— Вы связываетесь с коммандером Коски?

— Да. «Катаваба» остается у погибшего корабля, и группа специалистов тщательно изучает его. На самом деле перед тем, как вы встали с постели, я получил оттуда сообщение. Три тела положительно опознаны как тела членов экипажа «Лакса». Остальные обгорели до неузнаваемости.

— Словно в рассказе Эдгара Алана По. Файри, его команда и «Лакс» исчезают в море. Примерно через год одна из наших исследовательских групп натыкается на «Лакс» с другим экипажем. Затем этот самый корабль превращается в обгоревший корпус, заключенный в айсберг вместе с останками Файри и первоначального экипажа. Чем больше я думаю об этом, тем больше ругаю себя за то, что не сумел перехватить разведывательный самолет, летевший в аэропорт Тайлер.

— Вы были предупреждены.

Питт криво улыбнулся, потрогав повязку на голове.

— Иногда мне кажется, что я чересчур часто вызываюсь добровольцем.

— Вы, вероятно, самый везучий ублюдок в мире, — заметил Сандекер. — Пережить две попытки покушения за одно утро.

— Кстати: как там наши друзья-полицейские?

— Их допрашивают. Но, если не использовать методы гестапо, вряд ли кто-то из них назовет даже свое имя, звание и личный номер. Твердят, что их все равно убьют, так зачем давать нам информацию?

— Кто ведет допрос?

— Агенты ЦРУ на авиабазе в Кефлавике. Исландское правительство сотрудничает с нами, ведь Файри был здесь чуть ли не национальным героем. Исландцы не меньше нас хотят знать, что случилось с «Лаксом» и зондом.

Сандекер замолчал и снял с языка крошку табака.

— Если вы удивляетесь, почему НПМА ввязывается в это дело, вместо того чтобы оставаться в стороне и подбадривать ЦРУ с его армией супершпионов, ответ есть — вернее, был — Ханневелл. Ханневелл месяцами работал с учеными Файри, вкладывал свои знания в конечный результат — успех зонда. Именно Ханневелл сыграл существенную роль в применении кельтиния-279. Только Ханневелл знал, как выглядит зонд, и только он мог успешно разобрать его.

— Это, конечно, объясняет, почему Ханневелл должен был первым оказаться на борту потерянного корабля.

— Да, кельтиний в очищенном состоянии очень нестабилен. В определенных условиях он может взорваться с мощностью тридцатитонной фосфорной бомбы, но с большими отличиями. Кельтиний горит медленно и все на своем пути превращает в пепел. Не в пример многим обычным взрывчатым веществам взрывное давление у него невысокое, примерно как у ветра, дующего со скоростью шестьдесят миль в час. Горящий кельтиний может расплавить стеклянную оболочку, но не взорвет ее.

— Значит, моя теория огнемета неверна. Это зонд вышел из строя и превратил «Лакс» в гигантский костер.

Сандекер улыбнулся.

— Тепло.

— Но это означает, что зонд уничтожен.

Сандекер кивнул. Он перестал улыбаться.

— И поэтому все: убийства, зонд, поиски подводных сокровищ — все это зря.

— Возможно, у организации, которая за этим стоит, есть конструкция зонда и планы восстановить его.

— Это более чем вероятно. — Сандекер помолчал и рассеяно добавил: — Впрочем, это им мало что даст. Только Ханневелл знал, как добывать кельтиний-279. Он часто говорил: это так просто, что все основное он держит в голове.

— Идиоты, — сказал Питт. — Уничтожили единственную возможность восстановить зонд. Но почему? Ханневелл не мог представлять для них серьезную угрозу, если только не нашел на корабле что-нибудь такое, что привело бы непосредственно к убийцам.

— Понятия не имею, — беспомощно пожал плечами Сандекер. — И не могу понять, кто те неизвестные, что соскоблили красную краску, которой был помечен айсберг.

— Я хотел бы знать, каким будет следующий шаг, — сказал Питт.

— Я позаботился об этой мелочи ради вас.

Питт скептически взглянул на адмирала.

— Надеюсь, это не одна из ваших знаменитых услуг.

— Вы ведь сами сказали, что хотите лично проверить, так ли холодны и прекрасны исландки.

— Вы уклоняетесь от темы. — Питт внимательно посмотрел на адмирала. — Позвольте высказать предположение. Вы собираетесь представить меня дородной, со стальными глазами, исландской правительственной чиновнице, которая заставит меня просидеть полночи, отвечая на утомительные вопросы, на которые я уже отвечал. Простите, адмирал, ничего не выйдет.

Сандекер прищурился и вздохнул.

— Как угодно. Девушку, о которой я думал, не назовешь дородной, глаза у нее не стальные, и она не правительственная чиновница. Она самая прекрасная женщина севернее шестьдесят четвертой параллели и, могу добавить, самая богатая.

— Правда? — Питт неожиданно оживился. — Как ее зовут?

— Кирсти, — с хитрой улыбкой сказал Сандекер. — Кирсти Файри, сестра-близнец Кристиана Файри.

Если бы ресторан «Снорри» в Рейкьявике можно было перенести в любой из знаменитых эпикурейских городов мира, его везде встретили бы с восторгом и уважением. Большой зал с открытой кухней и земляными печами всего в нескольких футах от обедающих был выдержан в традициях викингов. Роскошные деревянные стенные панели, двери и балки со сложной резьбой — все создавало превосходную атмосферу для роскошного, но изысканного обеда. Выбор меню устроил бы даже самого привередливого гурмана, а вдоль одной стены тянулся шведский стол с двумя с лишним сотнями местных блюд.

Питт разглядывал заполненный людьми обеденный зал. За столиками сидели разговорчивые смеющиеся исландцы со своими красавицами. Питт стоял, рассматривая эту картину, вдыхая густые, сложные ароматы пищи; к нему подошел метрдотель и заговорил по-исландски. Питт покачал головой и указал на столик близ стойки, за которым уютно устроились адмирал Сандекер и Тиди Ройял. Он прошел к ним.

Сандекер показал на стул напротив Тиди и окликнул официанта.

— Вы опоздали на десять минут.

— Простите, — сказал Питт. — Я прогулялся по садам Тьямаргардар и полюбовался видами.

— Похоже, вы нашли потрясный магазин мужской одежды, — с восхищением заметила Тиди, оглядывая умными карими глазами шерстяной коричневый свитер с высоким воротом, вельветовый спортивный пиджак с поясом и брюки в клетку.

— Устал ходить в обносках, — с улыбкой сказал Питт.

Сандекер обратился к официанту.

— Еще два бокала того же, — сказал он. — Что вам заказать, Дирк?

— А что пьете вы с Тиди?

— Голландский джин — шнапс, если угодно. Похоже, он очень популярен у местных.

Питт скривил губы.

— Нет, спасибо. Держусь своих привычек — виски со льдом.

Официант кивнул и отошел.

— А где же изысканное существо, о котором я столько слышал? — спросил Питт.

— Мисс Файри подойдет с минуты на минуту, — ответил Сандекер.

— Перед тем как на нас напали, Ханневелл сказал, что сестра Файри — миссионер в Новой Гвинее.

— Да, о ней вообще мало известно. Большинство даже не подозревало о ее существовании, пока Кристиан не назвал ее своей единственной наследницей. А потом в один прекрасный день она возникла в «Файри лимитед» и взяла управление в свои руки, так гладко, словно сама создала эту империю. И не воображайте лишнего, ловелас. Она так же умна и проницательна, как ее брат.

— Тогда к чему все это представление? Вы говорите «руки прочь!», но у меня складывается отчетливое впечатление, что я должен сыграть роль Прекрасного Принца. Быть приятным, но не слишком. Вы не того выбрали, адмирал. Я первый соглашусь, что по внешним данным не попадаю в класс Рока Хадсона — Пола Ньюмана[7], но у меня есть неприятное свойство. Когда речь заходит о том, чтобы гоняться за юбками, я разборчив. Я не готов приударять за каждой появившейся девушкой, особенно такой, которая мало что копия своего брата и полжизни была миссионером, но еще теперь железной рукой правит гигантской корпорацией. Простите, адмирал, но мисс Файри вряд ли мой тип женщины.

— По-моему, отвратительно, — неодобрительно взглянула огромными карими глазами Тиди, вскинув брови. — НПМА должна заниматься научными исследованиями океанов. А эти разговоры не кажутся научными.

Сандекер бросил на нее грозный взгляд — несомненно, в этом он был дока: секретаря нужно видеть, но не слышать. От выволочки Тиди спасло очень своевременное появление официанта с выпивкой. Официант ловко и привычно поставил спиртное на стол и удалился.

Сандекер смотрел ему вслед, пока тот не отошел за несколько столов, а потом повернулся к Тиди.

— Почти сорок процентов проектов НПМА касаются разработок океанского дна. Россия намного опережает нас в исследовании поверхности: ее научный флот значительно превосходит наш. Но сильно отстает в глубоководных исследованиях: у нее нет оборудования для работ на морском дне. Это наше преимущество. И мы хотим сохранить его. У нашей страны есть ресурсы, зато у «Файри лимитед» — технические знания. С Кристианом Файри у нас сложились хорошие, тесные рабочие отношения. Теперь это лишь воспоминания. И я не хочу видеть, как мы теряем все результаты работы именно в тот момент, когда вот-вот найдем золотую жилу. Я говорил с мисс Файри. Она неожиданно оказалась очень несговорчивой — заявила, что хотела бы пересмотреть программы взаимодействия своей фирмы с нами.

— Вы сказали, что она очень проницательна и умна, — заметил Питт. — Возможно, ей предложили более выгодные условия. Нигде не сказано, что она должна быть такой же великодушной, как ее брат.

— Черт побери! — раздраженно фыркнул Сандекер. — Возможно все. Может, она ненавидит американцев.

— Она в этом не одинока.

— Если так, должна существовать причина и ее нужно найти.

— И тут на сцену выходит Дирк Питт.

— Совершенно верно, но все по-честному. Я снимаю вас с проекта тихоокеанской лаборатории и перевожу на этот… Забудьте на время о шпионских играх. Оставьте заговоры и трупы на долю ЦРУ. Вы действуете в своем официальном статусе, как директор отдела спецпроектов НПМА. Ни больше ни меньше. Если натолкнетесь на информацию, которая может привести к тем, кто убил Файри, Ханневелла и Матаджика, просто передавайте ее.

— Кому передавать?

Сандекер пожал плечами.

— Не знаю. В ЦРУ мне ничего не сказали перед тем, как я вылетел из Вашингтона.

— Здорово. Значит, дам рекламу в местной газете, — мрачно сказал Питт.

— Не рекомендую. — Сандекер сделал глоток и поморщился. — Боже, что им так нравится в этом пойле? — И отпил еще глоток, на этот раз из стакана с водой. — Послезавтра мне нужно быть в Вашингтоне. Это дает мне достаточно времени, чтобы облегчить вам знакомство.

— С чем… а, с мисс Файри.

— И с «Файри лимитед». Я организовал программу обмена. Беру с собой в США для наблюдения и изучения нашей техники одного из ее инженеров, вы остаетесь здесь и занимаетесь их достижениями. Ваша главная задача — установить тесные взаимоотношения, которые у нас были с менеджерами Файри.

— Если эта девка Файри была так холодна к вам и НПМА, почему согласилась сегодня встретиться с нами?

— Из вежливости. Доктор Ханневелл дружил с ее братом. Его смерть и ваша доблестная попытка спасти ему жизнь подогрели ее женское любопытство. Короче, это она настояла на встрече с вами.

— Она начинает казаться мне гибридом Екатерины Великой и Эйми Семпл Макферсон[8], — саркастически сказала Тиди.

— Не могу дождаться встречи с новым начальством, — сказал Питт.

Сандекер кивнул.

— В вашем распоряжении пять секунд: она только что вошла.

Питт обернулся; обернулись и все мужчины в ресторане. Высокая, светловолосая, она стояла в фойе как фантастическое воплощение женского превосходства, неизъяснимо прекрасная, словно внезапно остановленная на мгновение камерой первоклассного фотографа. Величественная фигура, затянутая в длинное фиолетовое бархатное платье с замечательным кружевом на рукавах и подоле. Заметив помахавшего рукой Сандекера, Кирсти подошла к столику; двигалась она с изяществом балерины и прирожденной спортсменки. К этому времени все женщины в ресторане смотрели на нее с невольной ревностью.

Питт отодвинул свой стул и встал; она подходила, а он разглядывал ее лицо. Загар казался чуждым для исландки, даже такой, что большую часть жизни провела в Новой Гвинее. Общее впечатление было поразительное. Светлые, сознательно чуть взъерошенные волосы, фиалковые глаза того же цвета, что и платье… Мягко говоря, ничего подобного Питт не ожидал.

— Моя дорогая мисс Файри. Для меня большая честь, что вы согласились пообедать с нами. — Адмирал Сандекер взял ее руку и поцеловал. Потом повернулся к Тиди, надевшей маску дружелюбия. — Позвольте представить вам моего секретаря, мисс Тиди Ройял.

Женщины обменялись вежливым, но, как водится у дам, холодным приветствием.

Сандекер повернулся к Питту.

— А это майор Дирк Питт, истинная движущая сила проектов моего агентства.

— Значит, это и есть храбрый джентльмен, о котором вы рассказывали, адмирал. — Голос ее звучал хрипловато и чрезвычайно сексуально. — Мне очень жаль, что доктор Ханневелл трагически погиб. Брат был о нем очень высокого мнения.

— Нам всем тоже жаль, — сказал Питт.

Наступила пауза. Они разглядывали друг друга — Кирсти Файри задумчиво и с более чем дружеским интересом; Питт — по-мужски анализируя и оценивая.

Он первый нарушил молчание.

— Если я так на вас уставился, мисс Файри, то лишь потому, что адмирал Сандекер не предупредил, что у главы «Файри лимитед» такие загадочные глаза.

— Мужчины и раньше делали мне комплименты, майор Питт, но вы первый назвали мои глаза загадочными.

— Это чисто формальная характеристика, — сказал Питт. — Глаза — двери к тайнам человеческой души.

— И какие мрачные тени вы разглядели в моей?

Питт рассмеялся.

— Джентльмен никогда не предаст огласке тайные мысли дамы. — Он предложил ей сигарету, но Файри отрицательно покачала головой. — Серьезно, наши глаза чем-то похожи.

— У мисс Файри глаза темно-синие, — сказала Тиди, — а у вас зеленые. Что между ними общего?

— В глазах мисс Файри, как и в моих, есть лучики, которые отходят от зрачка и углубляются в радужную оболочку, — сказал Питт. — Иногда их называют вспышками. — Он помолчал, зажигая сигарету. — Лучшие специалисты утверждают, что такие вспышки — признак психической силы.

— Вы ясновидец? — спросила Кирсти.

— В этом отношении я неудачник, — ответил Питт. — Всегда проигрываю в покер, потому что неверно угадываю карты и мысли противника. А вы, мисс Файри, умеете заглянуть в будущее?

Он увидел промелькнувшую в ее глазах тень.

— Я знаю свою судьбу и потому могу ею управлять.

Смуглое улыбающееся лицо Питта ничего не выдало, но его начинал охватывать вечный азарт охотника. Он перегнулся через стол, так что лишь несколько дюймов разделяли их с Кирсти глаза: зеленые смотрели в фиолетовые.

— Я полагаю, вы всегда привыкли получать то, что хотите?

— Да!

Ответ был дан без малейших колебаний.

— Тогда я, по-видимому, должен вам сказать, что ни при каких условиях не стал бы заниматься с вами любовью.

— Я знаю, майор, какого ответа вы от меня ждете. — Ее лицо стало вызывающим. — Но, если бы я возжелала вас и вашего внимания, со временем я бы это получила. Однако я редко беспокоюсь из-за того, чего не хочу. И потому ваши слова меня совершенно не задевают.

Питт вел себя так, словно не ощущал, как растет общее напряжение.

— Ну, мисс Файри, я не думал, что на поверку вы окажетесь динамщицей.

На лице ее отразилось непонимание.

— Динамщицей? А что это?

— Так американцы называют тех, кто увиливает, — сладким голосом подсказала Тиди.

Адмирал Сандекер кашлянул. Он думал о том, что может случиться, если разговор и дальше будет развиваться в таком направлении.

— Не вижу причины, чтобы умирающий с голоду старик слушал вашу легкомысленную болтовню. В особенности когда рядом требует внимания такое изобилие великолепной еды.

— Позвольте представить вам блюда нашей национальной кухни на шведском столе, — сказала Кирсти. — Кажется, гастрономические вкусы майора Питта проще сексуальных.

— Туше! — рассмеялся Питт. Он встал и пододвинул стул для Кирсти. — С этого момента обещаю во всем соблюдать умеренность.

Блюдам из рыбы, казалось, не было конца. Питт насчитал больше двадцати яств из лосося и больше пятнадцати только из трески. К своему столику они вернулись с переполненными тарелками.

— Вижу, майор, вам нравится наше консервированное мясо акулы.

Глаза Кирсти улыбались.

— Я много слышал о том, как готовят это блюдо, — ответил Питт. — И теперь получил возможность его попробовать.

Улыбка в прекрасных глазах сменилась откровенным удивлением, когда он действительно съел несколько ломтиков.

— Вы уверены, что знаете, как это готовят?

— Конечно, — ответил он. — Мясо акул, которые водятся в холодном море, нельзя есть свежим, поэтому вы режете его на полоски, закапываете на двадцать шесть дней в песок, а потом просушиваете на ветру.

— Но вы ведь понимаете, что оно сырое? — не успокаивалась Кирсти.

— А есть другой способ? — спросил Питт, отправляя вилкой в рот очередной ломтик.

— Не тратьте зря времени, мисс Файри, пытаясь шокировать его. — Сандекер с отвращением взглянул на акулье мясо. — Хобби Дирка — блюда для гурманов. Его профиль — рыба, и он специалист по приготовлению рыбных блюд по рецептам со всего мира.

— Действительно очень вкусно, — удалось Питту выговорить между двумя кусками. — Но мне кажется, у малазийской разновидности более нежный вкус. Малазийцы готовят акулу, завернув ее в водоросль под названием «ехидна». Поэтому мясо чуть слаще, чем в исландском исполнении.

— Американцы обычно заказывают стейк или жареных цыплят, — сказала Кирсти. — Вы первый из моих знакомых, кто предпочитает рыбу.

— Ну, не совсем, — сказал Питт. — Как большинство моих соотечественников, я всегда готов съесть хороший двойной гамбургер с жареной картошкой-фри и шоколадным коктейлем.

Кирсти посмотрела на Питта и улыбнулась.

— Я начинаю думать, что господь наградил вас луженым желудком.

Питт пожал плечами.

— Мой дядя считается главным гурманом Сан-Франциско. Я пытаюсь следовать его примеру.

Остаток обеда прошел в незначительных разговорах, все расслабились и наслаждались хорошей едой в дружеской атмосфере. Два часа спустя за сливочным мороженым-фламбе с клубникой — доброжелательный повар приготовил это блюдо по указаниям Питта — Кирсти извинилась за то, что должна рано уйти.

— Надеюсь, вы не сочтете меня невежливой, адмирал Сандекер, но, боюсь, мне очень скоро придется покинуть вас, мисс Ройял и майора Питта. Мой жених хочет отвести меня сегодня на поэтический вечер, а поскольку я всего лишь женщина, мне трудно ему отказать. — Она по-женски понимающе улыбнулась Тиди. — Я уверена, мисс Ройял понимает.

Тиди мгновенно ухватилась за романтический намек.

— Завидую вам, мисс Файри. Жених, который любит поэзию, — редкая добыча.

Адмирал Сандекер благожелательно улыбнулся.

— Искренне желаю вам счастья, мисс Файри. Я не знал, что вы обручены. Кто же этот счастливчик?

Адмирал отлично сохраняет невозмутимость и спокойствие, подумал Питт. Он знал, что старик изумлен до глубины души. Такое развитие событий требовало полной перемены только что принятых правил — Питт уже думал, каким будет новое соревнование.

— Рондхейм… Оскар Рондхейм, — сказала Кирсти. — Мой брат представил его в письме. Мы с Оскаром обменялись фотографиями и переписывались два года, прежде чем встретились.

Сандекер внимательно смотрел на нее.

— Минутку, — медленно сказал он. — Кажется, я о нем слышал. Не ему ли принадлежит международная сеть рыбоконсервных заводов? «Рондхейм индастриз»? Рыболовный флот размером с весь испанский? Или я говорю о каком-то другом Рондхейме?

— Нет, вы правы, — сказала Кирсти. — Его главная контора как раз здесь, в Рейкьявике.

— Рыболовные суда, выкрашенные в синий и красный, флаг с изображением альбатроса? — спросил Питт.

Кирсти кивнула.

— Альбатрос — талисман Оскара. Вы видели его суда?

— Случалось пролетать над ними, — ответил Питт.

Конечно, Питт знал эти суда и их символ. Их знали рыбаки всех стран севернее сороковой параллели. Рыболовный флот Рондхейма славился тем, что вычерпывал рыбные запасы почти до исчезновения рыбы, грабил сети других рыболовов и забрасывал свои заметные, выкрашенные в красное неводы в территориальных водах многих государств. К альбатросу Рондхейма относились примерно так же, как к эсэсовской свастике.

— Слияние «Файри лимитед» и «Рондхейм индастриз» создаст могучую промышленную империю, — медленно сказал Сандекер. Он как будто взвешивал последствия такого развития событий.

Мысли Питта текли в том же направлении.

Но их ход оборвался, когда Кирсти помахала рукой.

— А вот и он! Вон там.

Они повернулись, проследили за взглядом Кирсти и увидели высокого, светловолосого, респектабельного мужчину, энергично шедшего к ним. Рондхейм был молод, тридцати с небольшим, на сильном лице — следы долгого пребывания на соленом воздухе морских штормов. Холодные серо-голубые глаза над сильным узким носом и ртом, который казался добродушным и теплым; но Питт догадывался, что в часы занятий делами этот рот умел сжиматься в агрессивную полоску. Питт сразу определил, что это человек опасный и коварный. И решил принять за правило: никогда не поворачиваться к нему спиной.

Рондхейм подошел к их столику. Ровные белые зубы сверкнули в ослепительной и притворно сердечной улыбке.

— Кирсти, дорогая. Как прекрасно ты сегодня выглядишь.

И он страстно обнял ее.

Питт ждал, на кого сейчас будет направлен взгляд серо-голубых глаз: на него или на адмирала.

И не угадал. Рондхейм повернулся к Тиди.

— А кто эта прекрасная юная леди?

— Секретарь адмирала Сандекера мисс Тиди Ройял, — сказала Кирсти. — Позвольте представить вам Оскара Рондхейма.

— Мисс Ройял. — Он отвесил легкий поклон. — У вас пленительные глаза, замечательно интересные.

Питт поднес ко рту носовой платок, чтобы скрыть смех. «Вероятно, сейчас моя очередь».

Тиди засмеялась, и адмирал Сандекер поддержал ее, громко захохотав; к их столику начали поворачиваться головы.

Питт продолжал наблюдать за Кирсти. Его заинтересовал испуг, почти паника, промелькнувший на ее лице, прежде чем она заставила себя улыбнуться и присоединиться к общему смеху.

Рондхейм держался недолго. Он был явно смущен, но в гневе крепко сжал губы: нетрудно было понять — он не привык, чтобы над ним смеялись.

— Я сказал что-то смешное? — спросил он.

— Похоже, у нас вечер комплиментов женщинам и их глазам, — сказал Питт.

Кирсти объяснила Рондхейму, в чем дело, и поспешно представила Сандекера.

— Настоящее удовольствие познакомиться с вами, адмирал. — Глаза Рондхейма снова стали холодными. — В морских кругах широко известна ваша репутация моряка и океанографа.

Адмирал пожал Рондхейму руку и повернулся к Питту.

— Майор Дирк Питт, мой директор отдела особых проектов.

Рондхейм на мгновение задержался, холодно и профессионально оценивая стоящего перед ним человека, потом протянул руку.

— Майор Питт.

— Здравствуйте.

Питт стиснул зубы — Рондхейм сжал его руку, как тисками. Питт подавил желание ответить тем же; напротив, он безвольно расслабил руку.

— Боже, мистер Рондхейм, какой вы сильный.

— Простите, майор. — Рондхейм с явным отвращением поморщился и отдернул руку, словно коснулся провода под напряжением. — Люди, работающие под моим началом, грубоваты, приходится так с ними и обращаться. На палубе рыбацкого судна я иногда забываю вести себя как джентльмен на суше.

— Господи, мистер Рондхейм, не надо извиняться. Я восхищаюсь сильными мужчинами. — Питт поднял руку и пошевелил пальцами. — Никакого вреда: кисть я по-прежнему удержу.

— Вы рисуете, майор? — спросила Кирсти.

— Да, главным образом пейзажи. А еще мне нравится делать натюрморты из цветочных лепестков… В цветах есть что-то вдохновляющее, не правда ли?

Кирсти с любопытством посмотрела на Питта.

— Мне бы хотелось увидеть ваши работы.

— К несчастью, все мои холсты в Вашингтоне. Тем не менее, я рад был бы представить вам свои впечатления об Исландии, пока я еще здесь. — Питт по-женски прижал палец к губам. — Да, акварели — то, что надо. Может, вы захотите повесить их в своем кабинете.

— Вы очень добры, но я не могу принять такой подарок.

— Вздор, — прервал Питт. — Ваше побережье великолепно. Я просто умираю от желания проверить, смогу ли передать противоборствующие силы моря и скал, когда они сталкиваются в естественном извержении света и цвета.

Кирсти вежливо улыбнулась.

— Ну, раз уж вы настаиваете, взамен вы должны позволить сделать что-нибудь для вас.

— Я прошу об одном одолжении — о лодке. Чтобы воздать вашей береговой линии должное, я должен писать ее с моря. Ничего роскошного. Подойдет любой небольшой катер.

— Обратитесь к моему начальнику пристани, майор. У него будет вас ждать катер. — Она немного замялась: Рондхейм встал над ней и положил руку ей на плечо и на шею. — Наши корабли стоят у двенадцатого причала.

— Пойдем, дорогая, — сверкнув белыми зубами, негромко сказал Рондхейм. — Макс сегодня читает из новой антологии. Нельзя опаздывать. — Рука его сжалась, и Кирсти закрыла глаза. — Надеюсь, нас любезно извинят.

— Да, конечно, — сказал Сандекер. — Это были два прекрасных часа, мисс Файри. Спасибо, что присоединились к нам.

И прежде чем кто-нибудь успел еще что-нибудь сказать, Рондхейм крепко взял Кирсти за руку и повел из зала. Как только они вышли, Сандекер бросил салфетку на стол.

— Ладно, Дирк, объясните-ка нам это маленькое представление.

— Какое маленькое представление? — невинно спросил Питт.

— Я восхищаюсь сильными мужчинами, — передразнил Сандекер. — Что означает это ваше голубое представление? Не хватало только растягивать слова.

Питт облокотился на стол и подался вперед; его лицо стало серьезным.

— В некоторых обстоятельствах серьезное преимущество — если тебя недооценивают. У нас как раз такая ситуация.

— Рондхейм?

— Совершенно верно. Он причина того, что Файри неожиданно отказалась сотрудничать с Соединенными Штатами и НПМА. Этот человек не кукла и не дурак. Когда он женится на Кирсти Файри, контроль над двумя крупнейшими частными компаниями мира окажется в одних руках. Это открывает бесконечные возможности. Исландия слишком мала, ее правительство слишком слабо по сравнению с будущим картелем Файри и Рондхейма. Экономика страны не способна будет сопротивляться, когда картель приберет ее к рукам. Затем при условии правильной стратегии Фарерские острова и Гренландия дадут Рондхейму контроль над всей Северной Атлантикой. Можно только гадать, куда устремят его амбиции после этого.

Сандекер покачал головой.

— Слишком много предположений. Кирсти Файри никогда не станет вмешиваться в международную политику.

— Ее никто не спросит, — сказал Питт. — В браке вся добыча переходит к доминирующей личности.

— Влюбленная женщина слепа, вы это хотите сказать?

— Нет, — ответил Питт. — Не думаю, что этот брак будет основан на любви.

— Вы специалист и по сердечным делам? — саркастически спросил Сандекер.

— Ни в коем случае, — с улыбкой ответил Питт, — но, к счастью, такой специалист у нас есть — специалист с природным чутьем в этой области. — Он повернулся к Тиди. — Не хотите дать свою, женскую оценку, дорогая?

Тиди кивнула.

— Она его страшно боится.

Сандекер задумчиво посмотрел на нее.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказала, — решительно ответила Тиди. — Мисс Файри до смерти боится мистера Рондхейма. Разве вы не заметили, как он стиснул ей шею? Ручаюсь, всю следующую неделю, пока не исчезнут синяки, ей придется носить платья с высоким воротом.

— Вы уверены, что не выдумываете и не преувеличиваете?

Тиди покачала головой.

— Она едва сдержала крик.

Взгляд Сандекера неожиданно стал враждебным.

— Проклятый сукин сын. — Он внимательно посмотрел на Питта. — Вы тоже это заметили?

— Да.

Это лишь усилило гнев Сандекера.

— Тогда почему не остановили его?

— Не мог, — ответил Питт. — Для этого пришлось бы выйти из образа. У Рондхейма есть все основания считать меня голубым. Я хочу, чтобы он и дальше так думал.

— Хотелось бы думать, что вы отдаете себе отчет в своих действиях, — мрачно сказал Сандекер. — Однако, боюсь, хвастая, что вы художник, вы загнали себя в угол. Я точно знаю, вы и прямую не способны провести. «Естественное извержение света и цвета», Бог ты мой!

— А мне это и не нужно. Эту маленькую работу выполнит за меня Тиди. Я видел ее работы. Они очень хороши.

— Я пишу абстрактные картины. — На хорошеньком лице Тиди появилось обиженное выражение. — Никогда не пыталась написать пейзаж.

— Переделайте, — решительно сказал Питт. — Допустим, это будет абстрактный пейзаж. Нам ведь не нужно произвести впечатление на главного хранителя Лувра.

— Но у меня нет красок, — заныла Тиди. — К тому же мы с адмиралом послезавтра улетаем в Вашингтон.

— Ваш рейс только что отменили. — Питт повернулся к Сандекеру. — Я прав, адмирал?

Сандекер сложил руки и несколько мгновений размышлял.

— Учитывая, что мы узнали за последние несколько часов, думаю, я еще задержусь здесь на пару дней.

— Перемена климата вам полезна, — сказал Питт. — Возможно, вы даже порыбачите.

Сандекер разглядывал лицо Питта.

— Игра в голубого, курсы рисования, рыболовная экспедиция. Может, расскажете, что происходит в вашем плодовитом воображении?

Питт взял стакан и покрутил воду в нем.

— Черный самолет, — тихо сказал он. — Черный самолет, который лежит у берега под саваном воды.

В десять утра они отыскали двенадцатый причал, и высокий, смуглый охранник Файри пропустил их за шлагбаум. Сандекер оделся во все старое, мятое, нахлобучил грязную шляпу с обвисшими полями, а с собой тащил ящик с рыболовными принадлежностями и удочку. Тиди была в брюках, в теплой вязаной кофте и в непромокаемом плаще. Под мышкой она несла мольберт, на плече сумку и обе руки глубоко засунула в карманы плаща. Охранник провел классический обыск, прощупав Питта, который, изящно виляя бедрами, шел последним.

Если Сандекер и Тиди выглядели и были одеты как рыбаки, то Питт смахивал на майскую королеву.[9] На нем были красные замшевые туфли без застежек, многоцветные полосатые брюки (такие тесные, что с трудом натягивались и грозили лопнуть по швам) на вышитом поясе шириной в два дюйма и пурпурный свитер, украшенный у выреза желтым платком. Питт часто моргал глазами за круглыми очками в стальной оправе а ля Бенджамин Франклин, а на голове красовалась вязаная шапочка с кисточками. У охранника медленно отвисла челюсть.

— Привет, милый, — сказал Питт и застенчиво улыбнулся. — Наша лодка готова?

Охранник, разинув рот, глядел пустыми глазами, не в силах общаться с явившимся перед ним видением.

— Ну, ну, — сказал Питт. — Мисс Файри великодушно разрешила нам воспользоваться одной из ее лодок. Которой из них?

При этом он в упор смотрел на промежность охранника.

Охранник встрепенулся, словно его пнули, и изумление на его лице быстро сменилось отвращением. Ни слова не говоря, он повел их по причалу, через сто футов остановился и показал на сверкающий нарядный тридцатидвухфутовый катер «Крис крафт».[10]

Питт прыгнул на палубу и исчез. Через несколько минут он вернулся на причал.

— Нет, нет, эта совсем не подойдет. Слишком мирская, слишком вычурная. Чтобы творить, нужна атмосфера. — Он посмотрел вдоль причала. — А что вот эта?

Охранник не успел ответить: Питт прошел по причалу и перепрыгнул на палубу сорокадвухфутового рыбацкого баркаса. Быстро осмотрел его и кивком показал на люк.

— Вот эта подойдет. У нее есть характер, грубая уникальность. Мы возьмем эту.

Охранник несколько мгновений колебался. Наконец он передернул плечами — что должно было означать, что он пожал ими, — кивнул и пошел назад, к входу на причал, время от времени оглядываясь на Питта и качая головой.

Когда он уже не мог их услышать, Тиди спросила:

— А почему эта старая грязная лохань? Почему не та красивая яхта?

— Дирк знает, что делает. — Сандекер поставил ящик и удочку на потертую деревянную банку и посмотрел на Питта. — Эхолот на нем есть?

— «Флеминг шесть-десять», лучший в своем классе. Обладает большой чувствительностью, хорош для обнаружения косяков рыбы. — Питт прошел по узкому коридору. — Прекрасный выбор. Позвольте показать вам машинное отделение, адмирал.

— Вы хотите сказать, что мы отказались от красивой яхты «Крис крафт» только потому, что на ней нет эхолота?

— Совершенно верно, — ответил Питт. — Эхолот — наша единственная надежда найти черный самолет.

Питт отвел Сандекера вниз, в машинное отделение. Затхлый воздух и острый запах нефти и трюмной воды заполнили их ноздри, заставив ахнуть после кристально-чистой атмосферы наверху. Но был и другой запах. Сандекер вопросительно посмотрел на Питта.

— Пары бензина?

Питт кивнул.

— Поглядите на двигатель.

Дизельный двигатель — наиболее эффективное средство приводить в движение небольшой корабль, особенно рыбацкий. Тяжелый, дающий мало оборотов в минуту, медлительный, но дешевый в работе и обслуживании и надежный, такой двигатель используется почти на всех судах, которые не рассчитывают на паруса. Однако этот баркас был устроен иначе. Рядом друг с другом, с осями винтов, уходящими в трюмную воду, здесь стояли два «Стерлинга»[11] на 420 лошадиных сил каждый, дизельные двигатели, работающие на бензине. В полутьме машинного отделения они напоминали двух спящих великанов, ждущих только сигнала, чтобы с грохотом ожить.

— На кой черт такому корыту столько силы? — тихо спросил Сандекер.

— Если не ошибаюсь, — так же тихо ответил Питт, — этот охранник тупица.

— То есть?

— На полке в капитанской рубке я нашел вымпел с альбатросом.

Питт провел рукой по впускным коллекторам «Стерлингов»: такие чистые, что пройдут любую морскую инспекцию.

— Катер принадлежит Рондхейму, а не Файри.

Сандекер ненадолго задумался.

— Мисс Файри велела нам обратиться к ее начальнику пристани. По неведомой причине он отсутствовал, и причал оставался в распоряжении этого потрепанного субъекта с усами в табаке. Стоит подумать, не ловушка ли это.

— Не думаю, — сказал Питт. — Рондхейм, несомненно, не спустит с нас глаз, но мы не давали ему оснований для подозрений — пока не давали. Охранник просто ошибся. Он не получил специальных указаний и решил, что нам позволено брать любой катер, потому и показал нам самый красивый. Ничто не говорило, что мы выберем эту маленькую жемчужину.

— Но что этот корабль здесь делает? У Рондхейма хватает своих причалов.

— Какая разница, — с широкой улыбкой сказал Питт. — Ключи в зажигании, и я предлагаю уйти, прежде чем охранник спохватится.

Адмирала не нужно было уговаривать. Когда речь шла о сложных играх и изобретательных действиях во имя справедливости, он не заставлял себя ждать.

Поправив поношенную шляпу, он не теряя времени отдал своей команде первый приказ:

— Отдать швартовы, майор. Не терпится посмотреть, на что способны эти «Стерлинги».

Ровно через минуту охранник во весь дух бежал по причалу, размахивая руками. Питт, стоя на палубе, добродушно помахал ему, а Сандекер, счастливый, как ребенок, получивший новую игрушку, прибавил скорости и начал выводить катер из гавани Рейкьявика.

Яркое, безоблачное голубое небо не задерживало солнечные лучи, и влажный неопреновый костюм Питта превратился в облегающий купальник: Питт проверял регулятор старого армейского акваланга «Дайверз Дипстар» с одним регуляторным шлангом. Он предпочел бы более современную модель, но просители не выбирают.

Можно считать, ему повезло: один из молодых работников консульства увлекался подводным плаванием, и снаряжение оказалось у него под рукой. Питт присоединил регулятор к баллону с кислородом. Таких баллонов у него было всего два. Хватит на пятнадцать минут, совсем немного для погружения на сто сорок футов. Единственное утешение: он будет на глубине так недолго, что можно не беспокоиться из-за декомпрессии.

Последним, что Питт увидел на палубе «Гримси», прежде чем сине-зеленая вода сомкнулась над его маской, были адмирал Сандекер, сонно сидящий с удочкой в руке, и Тиди, переодетая в экстравагантное одеяние Питта, с забранными в узел каштановыми волосами, энергично рисующая береговые утесы. Закрытый от взглядов с берега, Питт скользнул в воду за рубкой и превратился в часть морского безбрежья. Он был начеку. Без спутника погружение опасно и не допускает ошибок.

Потное тело соприкоснулось с ледяной водой, и от шока Питт едва не потерял сознание. Используя якорную цепь в качестве путеводной нити, он начал погружение, оставляя за собой цепочку пузырей, лениво поднимавшихся к поверхности.

По мере погружения свет убывал и видимость ухудшалась. Питт проверил два жизненно важных показателя. На указателе глубины было девяносто футов, а оранжевый циферблат подводных часов сообщил, что он под водой уже две минуты.

Постепенно показалось дно. Питт машинально трижды сглотнул, выравнивая давление на барабанные перепонки; его поразил цвет песка — угольно-черный. В отличие от большинства областей на Земле, где донный песок белый, вулканы Исландии покрыли дно ковром черных песчинок. Питт замедлил движение, зачарованный необычным черным цветом под покровом сине-зеленой воды. Видимость сорок футов — неплохо для такой глубины.

Он невольно развернулся на триста шестьдесят градусов. В поле зрения ничего не было. Питт поднял голову и увидел проплывающие смутные силуэты. Небольшая стая трески кормилась у дна своими любимыми рачками и крабами. Питт несколько мгновений наблюдал, как рыбы плывут над ним, чуть приплюснутые, окрашенные в темно-оливковый цвет с сотнями маленьких коричневых пятнышек. Жаль, адмирал ни одной не поймает, подумал Питт. Самая маленькая из них тянула не меньше чем на пятнадцать фунтов.

Питт начал, увеличивая круги, отходить от якорной цепи, ластом проводя черту в песке, чтобы обозначить свое продвижение. На глубине он частенько видел фантастические картины — зрительное восприятие искажалось, опасность становилась преувеличенно большой. На шестом круге он различил в голубой дымке смутные очертания. Быстро работая ластами, Питт поплыл в ту сторону. Через тридцать секунд его надежды умерли. Это была большая, неровная скала, торчавшая из дна, как остаток забытой крепости где-нибудь посреди пустыни.

Питт без усилия скользнул мимо сглаженных течениями боков скалы; он пытался восстановить контроль над меркнущим сознанием. Эхолот показывал не это, думал он. Слишком коническая вершина, чтобы сойти за фюзеляж самолета.

Самолет наверняка был где-то близко, но Питту пришлось открыть клапан запасного баллона, а это означало, что у него всего несколько минут до вынужденного подъема на поверхность.

Ему не потребовалось много времени, чтобы найти самолет. Тот лежал на брюхе, разломившись надвое — явное свидетельство силы удара. Питту становилось трудно дышать, пора было подниматься. Он пошире открыл клапан и устремился вверх. Питт поднимался в облаке пузырей, и водяной потолок над головой делался все ярче. На глубине тридцать футов Питт остановился и поискал киль «Гримси»: важно было выйти на поверхность с противоположной от берега стороны. Корабль, как жирная утка, лежал на воде, подобрав винты, как лапы, и чуть покачивался на волнах. Питт поискал солнце, чтобы определить направление. «Гримси» дрейфовал на якоре, развернувшись на сто восемьдесят градусов, так что теперь к берегу был обращен правый борт.

Питт поднялся на палубу с левого борта, положил баллоны и ползком добрался до рубки. Сандекер, не поднимая головы, медленно положил удочку на палубу, так же медленно прошел в рубку и остановился в дверях.

— Надеюсь, вам повезло больше, чем мне.

— Самолет лежит в ста пятидесяти футах с левого борта, — сказал Питт. — У меня не было времени искать внутри: не хватило воздуха.

— Лучше снимите костюм и выпейте кофе: у вас лицо синее, как фарфоровое блюдце.

— Пусть кофе остается горячим. Я успокоюсь, когда получу то, за чем мы пришли.

Питт двинулся к выходу.

Сандекер строго посмотрел на него.

— В следующие полчаса вы останетесь здесь. У нас еще полно времени. День только начался. Бессмысленно надрываться. Как любой ныряльщик, вы знаете, насколько опасно вторичное погружение. Два погружения на сто пятьдесят футов в течение получаса — определенно не миновать кессонной болезни. — Он помолчал и закончил: — Вы сами видели, как люди от боли выхаркивают куски собственных легких. Знаете таких, кого парализовало на всю жизнь. Даже если я загоню эту старую баржу, как лошадь, меньше чем за два часа не доставлю вас в Рейкьявик. Добавьте еще пять часов на перемещение в Лондон и к ближайшей декомпрессионной камере. Ни за что, мой друг. Спускайтесь вниз и отдохните. Я вам скажу, когда можно будет снова погружаться.

— Не буду спорить, адмирал, вы победили. — Питт расстегнул молнию на костюме. — Однако я думаю, мне разумней оставаться на палубе, чтобы все время видели нас троих.

— Кто нас увидит? Берег пуст, а с выхода из гавани мы не встретили ни одной лодки.

— Берег не пуст. За нами наблюдают.

Сандекер повернулся и через водное пространство посмотрел на береговые утесы.

— Может, я и старею, но мне еще не нужны очки. Будь я проклят, если вижу какой-нибудь отчетливый блеск.

— Справа, сразу за скалой, выступающей из воды.

— Ничего не вижу на таком расстоянии. — Адмирал посмотрел на скалу, указанную Питтом. — Если взять бинокль и посмотреть туда, получится так, словно я смотрю в замочную скважину и вижу там чей-то глаз. Вы уверены?

— Я видел отражение. На мгновение солнце отразилось от линз. Вероятно, бинокль.

— Пусть глазеют. Если спросят, почему на палубе только двое, Тиди мучилась внизу морской болезнью.

— Неплохое объяснение, — с улыбкой сказал Питт. — Пока между мной и Тиди в этом наряде нет разницы.

Сандекер рассмеялся.

— За милю даже в бинокль родная мать вас не различила бы.

— Не знаю, как воспринимать это.

Сандекер повернулся и посмотрел Питту в глаза, его губы дернулись в сухой усмешке.

— Не морочьтесь. Топайте вниз. Пора спать. Пришлю Тиди с чашкой кофе. И никаких штучек. Я знаю, каким эротичным становишься после трудного погружения.

— Слышите, адмирал?

— Слышу. — Сандекер стоял у него за плечом. — Примерно в трех милях и быстро приближается. — Он несколько секунд напряженно вслушивался. — Прямо по курсу.

Питт кивнул.

— Идет прямо к нам. — Он не видя уставился в туман. — Звук необычный, почти как у самолетного двигателя. Должно быть, там есть радар. В такую погоду даже сумасшедший рулевой не поведет судно с такой скоростью.

— Они знают, что мы здесь, — прошептала Тиди, как будто кто-то за бортом мог ее услышать.

— Да, они знают, что мы здесь, — подтвердил Питт. — Если не ошибаюсь, они явились, чтобы проверить нас. Любое незаинтересованное судно, едва заметив сигнал на радаре, постаралось бы обойти нас подальше. Эти люди напрашиваются на неприятности. Предлагаю дать им возможность позабавиться.

— Три кролика хотят поиграть со стаей волков, — сказал Сандекер. — Их в десять раз больше, чем нас, и, — негромко добавил он, — они, несомненно, вооружены до зубов. Наш единственный выход — «Стерлинги». Если мы отчалим, шансов догнать нас у них будет не больше, чем у кокер-спаниеля догнать борзую.

— Я бы не стал на это ставить, адмирал. Если они знают, что мы здесь, они знают и какой у нас корабль, и как быстро мы пойдем. Если они думают о захвате, их корабль должен быть быстрей «Гримси». И, думаю, он у них есть.

— Судно на подводных крыльях, верно? — спросил Сандекер.

— Точно, — ответил Питт. — А это значит, что они могут идти со скоростью от сорока пяти до шестидесяти узлов.

— Плохо, — спокойно сказал Сандекер.

— Но не очень плохо, — возразил Питт. — На нашей стороне по меньшей мере два преимущества.

Он быстро изложил свой план. У Тиди, сидевшей на скамье в рубке, тело занемело, а лицо под косметикой стало белым, как бумага. Она не верила своим ушам. И задрожала, даже голос стал неуверенным.

— Вы… вы не можете серьезно… вы говорите…

— Если я этого не сделаю, — спокойно сказал Питт, — у нас будут неприятности посерьезней, чем в «Ривер-сити».[15]

Он замолчал, глядя в бледное, непонимающее лицо; руки Тиди нервно мяли вязаную блузку.

— Да вы же задумали хладнокровное убийство. — Мгновение ее губы дрожали, она словно не могла говорить, но потом собралась с силами. — Нельзя ни с того ни с сего убивать людей. Ни в чем не повинных людей, которых вы даже не знаете.

— Годится, — резко сказал Сандекер. — У нас нет времени объяснять испуганной женщине, какова на самом деле жизнь. — Он смотрел на Тиди понимающе, но говорил властно. — Будьте любезны, спуститесь вниз и укройтесь за чем-нибудь, что может остановить пули. — Он повернулся к Питту. — Перерубите пожарным топором якорный трос. И дайте мне знак, когда нужен будет полный вперед.

Питт проводил Тиди к ступенькам на камбуз.

— Никогда не спорьте с капитаном корабля. — Он хлопнул ее по заду. — И не дуйтесь. Если эти местные настроены дружелюбно, вам нечего опасаться.

Питт замахнулся топором, и тут заработали «Стерлинги».

«Хорошо, что мы не платили страховку за повреждения», — сказал он про себя, когда топор перерубил трос, и тот бесшумно скользнул в воду: якорь навсегда остался на песчаном дне.

Невидимое судно было почти рядом, рев его двигателей сменился негромким гулом: рулевой сбросил скорость, готовясь встать рядом с «Гримси». Со своего места на носу, где, сжимая и разжимая руки, в которых держал топор, лежал Питт, он слышал плеск волн: это потерявшее скорость судно на подводных крыльях глубже оседало в воду. Питт осторожно привстал и напрягал зрение, тщетно пытаясь разглядеть в тумане движение. Нос окружала почти полная тьма. Видимость не больше двадцати футов.

Неожиданно показался корпус судна, медленно подходившего слева. Питт с трудом разглядел на палубе несколько туманных фигур; за ними было пятно света. Питт понял, что это рулевая рубка. Словно призрачный корабль с экипажем из привидений.

Призрачный корпус угрожающе навис над «Гримси»; Питт подумал, что длина чужака футов сто, а то и больше. Теперь он видел и других людей, молча застывших у фальшборта, пригнувшихся и готовых к прыжку. Автоматы в их руках сказали Питту все, что ему нужно было узнать.

Холодно и расчетливо, находясь не более чем в восьми футах от стволов призрачного судна, Питт проделал три движения так быстро, что они могли показаться одним.

Взмахнув топором над головой, он плашмя ударил им по кабестану — сигнал Сандекеру. Тем же движением он швырнул топор вперед, так что он впился в грудь первого человека, который уже перепрыгивал на палубу «Гримси». Они встретились в воздухе, и человек с ужасным криком упал на поручень. Он на мгновение повис, сжимая побелевшими пальцами деревянную накладку, и упал в серую воду. Не успело море сомкнуться над его головой, как Питт бросился ничком на палубу, а «Гримси» прыгнул вперед, как испуганная антилопа; над палубой пронесся град пуль, изрешетивших стены рубки, и старый баркас исчез в тумане.

Продолжая держаться ниже фальшборта, Питт пополз по палубе и через порог — в рубку. Ее пол был усеян осколками стекла и щепками.

— Никто не ранен? — спокойно спросил Сандекер еле слышно за ревом «Стерлингов».

— Во мне ни одной дырки. Как у вас?

— Ублюдки целились выше моей головы. Если добавить к этому, что я укоротился до трех футов, поймете, какое это счастливое сочетание. — Он повернулся и задумчиво взглянул на Питта. — Мне кажется, я еще до начала слышал крик.

Питт улыбнулся.

— Не могу лгать. Помог мой топорик.

Сандекер покачал головой.

— Я тридцать лет во флоте, но впервые экипажу под моей командой приходится отбиваться от абордажников.

— Проблема в том, чтобы предотвратить настоящий абордаж.

— Это будет нелегко. Мы идем вслепую. Их проклятый радар докладывает о каждом нашем движении. Больше всего надо опасаться столкновения. У них скорость на десять-двадцать узлов больше, и в жмурки выиграют они. Я не могу уйти от неизбежного. Если их рулевой хоть чего-то стоит, он использует свое преимущество в скорости, чтобы обогнать нас, потом повернет на девяносто градусов и ударит в середину нашего баркаса.

Питт ненадолго задумался.

— Будем надеяться, что их рулевой правша.

Сандекер недоуменно взглянул на него.

— Я не совсем понимаю.

— Левши в меньшинстве. Подавляющее преимущество за правшами. Когда судно на подводных крыльях начнет сближаться с нами — сейчас его нос не более чем в четырехстах ярдах за нашей кормой, — его невольно потянет свернуть направо, прежде чем он пойдет на таран. Это даст нам возможность использовать одно из двух наших преимуществ.

Сандекер посмотрел на Питта.

— Не вижу и одного, не говоря уже о двух.

— Судно на подводных крыльях удерживает на плаву скорость. Его крылья движутся в воде так же, как крылья самолета в воздухе. Скорость — его величайшее достоинство, но есть и величайший недостаток — отсутствие маневренности. Попросту говоря, корабль на подводных крыльях с трудом поворачивает.

— А мы поворачиваем легко. В этом дело? — пытался понять Сандекер.

— «Гримси» может сделать два круга внутри их одного.

Сандекер снял руки со спиц руля и принялся разминать пальцы.

— Звучит неплохо, только мы не знаем, когда они начнут свой круг.

Питт вздохнул.

— Будем прислушиваться.

Сандекер посмотрел на него.

— Выключим двигатели?

Питт кивнул.

Когда руки Сандекера вернулись на руль, костяшки его пальцев побелели, а рот был крепко сжат.

— То, что вы предлагаете, дьявольски рискованно. Достаточно не сработать стартеру одного «Стерлинга», и мы превратимся в легкую мишень. — Он кивнул в сторону камбуза. — Думаете о ней?

— Я думаю о всех нас. Стоим мы или удираем, мы на глубокой воде. На такое не ставят последний доллар, но, каким бы он ни был крохотным, это все равно шанс.

Сандекер пристально посмотрел на высокого мужчину в дверях. Он видел его упрямый взгляд и решительный подбородок.

— Вы упомянули два преимущества.

— Внезапность, — тихо ответил Питт. — Они знают, что должны сделать. Пусть у них радар, но читать наши мысли они не могут. Наше второе и главное преимущество — внезапность действий.

Питт взглянул на часы. Час тридцать, все еще середина дня. Сандекер выключил двигатели, и Питту пришлось напрячься, чтобы не рассеивалось внимание: неожиданная тишина и неподвижность тумана начали сказываться на его сосредоточенности. Солнце над головой превратилось в неяркий белый диск, который то тускнел, то становился ярче, когда наверху проходили слои тумана. Питт медленно и глубоко вдохнул, чтобы сохранить в легких ощущение прохлады и сырости.

Он вздрогнул — одежда была влажной от множества брызг, собравшихся на ней каплями. Питт сидел на крышке носового люка, дожидаясь, пока в ушах смолкнет грохот «Стерлингов» и он сможет услышать двигатель судна на подводных крыльях. Долго ждать не пришлось. Гром выхлопов усиливался, и Питт уловил его.

Все надо проделать как по нотам с первого раза. Второго шанса не будет. Оператор радара, вероятно, уже определил, что след на экране прекратил продвижение вперед и остановился на воде. К тому времени как он доложит об этом командиру и решение будет принято, менять курс будет уже поздно. У судна на подводных крыльях более высокая скорость, а значит, его нос буквально уткнется в корму «Гримси».

Питт проверил контейнеры, лежащие рядом с ним на палубе, — возможно, в десятый раз. Никогда у него не было такого необычного, наспех подготовленного арсенала.

Один из контейнеров — галонный стеклянный сосуд, найденный Тиди на камбузе. И три помятые, ржавые канистры разного размера, которые Питт раскопал в кладовке за машинным отделением. Если не считать содержимого и фитилей, торчавших из отверстий, у сосудов было очень мало общего.

Судно на подводных крыльях было теперь совсем близко. Питт повернулся к рубке и крикнул: «Давай!». Потом зажигалкой поджег фитиль стеклянного сосуда и приготовился к рывку «Гримси». Баркас начал движение, как скаковая лошадь, получившая стрелу в прямую кишку. Адмирал мрачно удерживал курс, сжимая руль, и каждую секунду ждал столкновения с носом противника. Неожиданно от руля отлетела спица и с грохотом ударилась о компас, и Сандекер понял, что по рубке стучат пули. Он по-прежнему ничего не видел, но знал, что экипаж судна на подводных крыльях стреляет в тумане вслепую, руководствуясь только данными радара.

Для Питта напряжение стало непереносимым. Взгляд его переходил со стены тумана перед носом баркаса на сосуд в руке. Пламя фитиля подошло близко к горлышку, в стекле плескался бензин. Пять секунд, не больше, и придется бросить сосуд за борт. Он начал отсчет.

Сосчитал до пяти и продолжил. Шесть, семь. Он напряг руку.

Восемь.

И тут из тумана появилось судно, идущее противоположным курсом, — появилось не более чем в десяти футах от поручня «Гримси». Питт бросил сосуд.

Следующее мгновение осталось в памяти Питта до конца его дней. Высокий светловолосый человек в кожаном плаще, сжимая поручень мостика, с ужасом смотрит на смертоносный предмет, летящий к нему в сыром воздухе.

Сосуд ударился рядом с ним о переборку, и человек исчез в ослепительно ярком пламени. Больше Питт ничего не видел. Суда стремительно разминулись, и корабль на подводных крыльях растворился в тумане.

У Питта не оставалось времени на размышления. Он быстро поджег фитиль одной из канистр. Сандекер резко развернул «Гримси» на сто восемьдесят градусов и повел вслед за противником. Тот замедлил ход, в сером тумане легко было разглядеть пульсирующее красно-желтое пламя. Адмирал направился прямо к нему. Он был уверен, что тот, кто тридцать секунд назад стрелял по «Гримси», уже не стоит на пылающей палубе, надеясь расстрелять старое корыто. Не было и опасности тарана, пока на судне пожар.

— Бросай еще! — крикнул он Питту в разбитое переднее окно рубки. — Пусть получат по заслугам!

Питт ничего не ответил. Ему едва хватило времени бросить канистру с бензином, а Сандекер уже снова развернул «Гримси» и повел баркас в новую атаку. Они еще дважды выскакивали из тумана, и Питт бросал сосуды с бензином, пока не истратил весь свой смертоносный арсенал.

И вдруг удар обрушился на «Гримси», сбросил Питта на палубу и вышиб остатки стекол из окон рубки, где стоял Сандекер. Судно на подводных крыльях взорвалось точно вулкан, в реве пламени и грохоте горящих обломков, и мгновенно от кормы до носа превратилось в огненный ад.

Эхо взрыва отразилось от береговых утесов, вернулось и опять улетело; Питт с трудом встал и, не веря собственным глазам, посмотрел на судно на подводных крыльях. То, что совсем недавно было великолепным судном, превратилось в горящие на воде обломки. Он едва добрался до рубки: из-за сотрясения и гула в ушах чувство равновесия временно отказало, а Сандекер в этот миг вновь развернул корабль и провел его мимо пылающего корпуса.

— Выживших заметили? — спросил он. Из щеки у него торчал осколок стекла, из пореза текла кровь.

Питт мотнул головой.

— Они свое получили, — жестко сказал он. — Даже если кто-то уцелел и оказался в воде, он умрет от холода раньше, чем мы его обнаружим.

В рубку вошла Тиди, держась за синяк на лбу. В ее глазах было полное недоумение.

— Что… что случилось? — только и сумела она спросить.

— Это не топливные баки, — сказал Сандекер. — Я в этом совершенно уверен.

— Согласен, — мрачно сказал Питт. — Должно быть, у них на палубе лежала взрывчатка, вроде моих самодельных бомб.

— Большая неосторожность с их стороны. — Голос Сандекера звучал почти бодро. — Неожиданный шаг, сказали вы, и сказали верно. Этим тупым ублюдкам не приходило в голову, что загнанная в угол мышь может сражаться как тигр.

— По крайней мере, мы сравняли счет.

Питт должен был бы переживать потрясение, но совесть его не тревожила. Месть: они с Сандекером действовали ради самосохранения и мести. Они отомстили за Ханневелла и остальных, но окончательный расчет еще далеко. Странно, подумал он, как легко убивать людей, которых не знаешь, чьи жизни тебе неизвестны. «Боюсь, ваша забота о жизни приведет вас к поражению, — сказал ему доктор Йонссон. — Умоляю вас, друг мой, не медлить, когда наступит решающий момент».

Питт испытывал мрачное удовлетворение. Момент наступил, и он не промедлил. У него не было времени даже подумать о боли и смерти, которые он причинял. Про себя Питт подумал: возможно, подсознательная терпимость к убийству незнакомцев и стала фактором, который сделал войны приемлемыми для человечества.

В его мысли вторгся голос Тиди.

— Они мертвы, все мертвы! — Она начала всхлипывать, прижимая ладони к лицу, раскачиваясь из стороны в сторону. — Вы их убили, хладнокровно сожгли!

— Прошу прощения, леди, — холодно сказал Питт. — Раскройте глаза пошире. Получше осмотритесь. Эти дыры в обшивке проделал не дятел. Цитируя вестерны, скажу: они первыми вытащили пистолеты, маршал. Тут уж кто кого. Вы неверно поняли сценарий, дорогая. Это мы хорошие парни. Это они собирались хладнокровно убить нас.

Она посмотрела в его строгое решительное лицо, заглянула в зеленые глаза, и ей вдруг стало стыдно.

— Я вас предупреждала. Когда я впадаю в истерику и раскрываю рот, его нужно заткнуть.

Питт посмотрел ей в глаза.

— До сих пор мы с адмиралом вас терпели. Покуда вы поите нас кофе, мы не жалуемся на обслуживание.

Она нежно поцеловала Питта, лицо ее было мокро от слез и тумана.

— Кофе сейчас будет.

И пальцами вытерла глаза.

— И умойся, — с улыбкой сказал ей Питт. — У тебя тушь на подбородке.

Она послушно спустилась на камбуз. Питт взглянул на Сандекера и подмигнул. Адмирал кивнул, демонстрируя мужское понимание, и снова повернулся к горящему кораблю.

Судно на подводных крыльях быстро тонуло, уходя кормой в воду. Море переливалось через поручни и со свистом, в облаках пара гасило пламя. Через несколько секунд на поверхности воды остались только вихри масляных пузырей, неопределимые обломки и пена — все это обозначало могилу.

Корабль словно был бесплотным призраком и исчез с уходом ночи.

Усилием воли Питт вернулся к злобе дня.

— Нет смысла здесь оставаться. Предлагаю как можно быстрее, насколько позволяет туман, вернуться в Рейкьявик. Чем быстрей и дальше мы окажемся от этого места, тем лучше для всех присутствующих.

Сандекер взглянул на часы. Час сорок пять. Стычка заняла не больше пятнадцати минут.

— Горячий пунш кажется мне все более соблазнительным, — сказал он. — Оставайтесь у эхолота. Когда дно поднимется до ста футов, мы по крайней мере будем знать, что идем вблизи берега.

Через три часа в двадцати милях к юго-западу от Рейкьявика они обогнули оконечность полуострова Кефлавик и вышли из тумана. Их приветствовало ослепительной яркостью кажущееся вечным исландское солнце. Над ними пролетел самолет «Пан-Американ», поднявшийся со взлетной полосы международного аэропорта Кефлавик; его блестящие алюминиевые бока отражали солнечные лучи; самолет сделал большой круг и полетел на восток, в Лондон. Питт печально смотрел ему вслед и сожалел, что сидит не в кресле пилота, а на палубе старой посудины. Его размышления прервал Сандекер:

— Не могу выразить, как мне жаль возвращать Рондхейму корабль в таком жалком состоянии.

Сандекер выпустил руль и махнул рукой в сторону разбитой рубки. На его лице появилась хитрая бесовская усмешка.

— Какая трогательная забота, — саркастически ответил Питт.

— Какого дьявола, Рондхейм может себе это позволить. Немного шпаклевки, немного краски, новые стекла — и все будет как новенькое.

— Рондхейм может посмеяться над ущербом «Гримси», но он точно не будет смеяться, узнав о судьбе судна на подводных крыльях и его экипажа.

Сандекер посмотрел в лицо Питту.

— Какая, по-вашему, связь между Рондхеймом и тем кораблем?

— Связь? Тот баркас, на котором мы стоим.

— Нужны более веские улики, — нетерпеливо сказал Сандекер.

Питт сел на скамью над маленьким ящиком и закурил.

— Мы счастья ждем, а на порог валит беда. Рондхейм все отлично придумал, но упустил шанс, один на тысячу, что мы справимся с его кораблем.

Мы гадали, зачем «Гримси» стоял у причала Файри. Да для того, чтобы идти за нами. Как только мы вышли бы в гавань на роскошной яхте, экипаж «Гримси» появился бы на причале и невзрачное рыбачье суденышко пошло бы за нами — приглядеть, на всякий случай. Если бы в море они что-нибудь заподозрили, нам бы от них было не отвязаться. Яхта могла дать узлов двадцать. Теперь мы знаем, что «Гримси» способен на сорок.

— Все бы отдал, чтобы увидеть их физиономии, — сказал с улыбкой Сандекер.

— На время они впали в панику, — согласился Питт, — но Рондхейм разработал альтернативный план. Надо отдать ему должное: изобретательная сволочь. Он подозревал нас гораздо сильней, чем мы думали. Как бы ни было, он точно знал, куда мы направимся. Он перестал сомневаться, когда мы словно случайно взяли более быстроходное судно. После того как прошел первоначальный шок, он ошибочно решил, что мы сознательно хотим его разоблачить. Но теперь он знал, куда мы направляемся.

— Черный самолет, — сказал Сандекер. — Нас должны были скормить рыбам после того, как мы установим его точное местоположение. Таков был его план?

Питт покачал головой.

— Не думаю, чтобы его исходный план предусматривал наше устранение. Мы его одурачили со снаряжением для ныряния. Он решил, что мы собрались искать обломки крушения с поверхности и только потом вернемся, чтобы пошарить на дне.

— Что заставило его передумать?

— Наблюдатель на берегу.

— Да откуда он взялся?

— Из Рейкьявика, приехал на машине. — Питт затянулся, удержал дым, выпустил его и продолжил: — Можно было, конечно, следить за нами с воздуха, но неизбежно возникало опасение потерять нас в исландском прибрежном тумане. И Рондхейм просто приказал одному из своих людей обогнуть на машине полуостров Кефлавик и ждать нашего появления. Когда мы показались, шпион последовал за нами по дороге вдоль берега и остановился, когда мы бросили якорь. Все выглядело невинно, по крайней мере в бинокль, но, как и Рондхейм, мы слишком многое считали само собой разумеющимся и упустили важную деталь.

— Невозможно, — возразил Сандекер. — Мы приняли все предосторожности. Тому, кто за нами наблюдал, понадобился бы телескоп с Маунт-Паломар[16], чтобы понять, что в вашем костюме сидит Тиди.

— Верно. Но в любой японский бинокль можно рассмотреть воздушные пузыри, которые я выдыхал, когда они поднимаются на поверхность и их освещает солнце.

— Проклятие! — буркнул Сандекер. — Вблизи они почти незаметны, но на расстоянии, в спокойном море да еще высвеченные солнцем…

— Шпион по радиотелефону в своей машине связался с Рондхеймом; скорее всего, он доложил, что мы ныряем на месте крушения. Рондхейм оказался загнанным в угол. Нас нужно было остановить раньше, чем мы обнаружим что-нибудь важное для его игры. Ему нужен был корабль, не уступающий в скорости «Гримси» и даже превосходящий его. Тут-то на сцене и появляется судно на подводных крыльях.

— Что же такого важного для его игры мы могли обнаружить? — спросил Сандекер.

— Мы знаем, что дело не в самолете и не в его экипаже. Там все следы, по которым их можно было бы опознать, стерты. Остается груз.

— Макеты?

— Макеты, — повторил Питт. — Это не просто хобби. У них вполне определенное назначение.

— И как вы намерены узнать, на кой черт они нужны?

— Очень просто. — Питт хитро улыбнулся. — Рондхейм скажет. Мы оставим их у парней из консульства с той лодки с приманкой, а сами как ни в чем ни бывало вернемся на причал Файри. Рондхейм обязательно захочет узнать, что мы обнаружили. Я рассчитываю на его неосторожность. И тогда мы ударим в его самое больное место.

Было уже четыре, когда они причалили к пристани Файри.

Причал был пуст, ни начальника пристани, ни охранника. Но Питт и Сандекер не обманывались. Они знали, что, как только «Гримси» обогнул гаванский мол, за каждым их движением начали следить.

Перед тем как вслед за Сандекером и Тиди покинуть маленький баркас, Питт написал записку:

И подписался: «Адмирал Джеймс Сандекер».

Через двадцать минут они были в консульстве.

Молодые дипломаты, успешно сыгравшие роль рыбаков, на пять минут опередили их и уже заперли макеты в сейф. Сандекер тепло поблагодарил их и обещал возместить акваланг, который Питту пришлось выбросить.

Питт быстро принял душ, переоделся и на такси поехал в аэропорт Кефлавик.

Черное такси «вольво» вскоре оставило позади живописные бездымные кварталы города и по узкой асфальтовой дороге вдоль берега направилось к аэропорту Кефлавик, ревя мотором. Справа расстилался Атлантический океан, сейчас голубой, как воды Эгейского моря близ греческих островов. Ветер дул с океана, Питт видел идущую в гавань маленькую флотилию рыбацких лодок, раскачивающихся на волнах. Справа мелькала зелень лугов, пестревших пасущимся скотом и знаменитыми исландскими долгогривыми пони.

Глядя на мелькание прекрасных пейзажей, Питт думал о викингах — грязных, много пьющих, драчливых мужиках, грабивших все прибрежные города на морях, где плавали; впоследствии в легендах, передававшихся из столетия в столетие, их безгранично романтизировали и приукрашивали. Они высадились в Исландии, процветали тут, а потом исчезли. Но на острове, где закаленные люди в бурю и в туман ловят рыбу, которая кормит их и держит на себе экономику страны, традиции северян не были забыты.

К реальности Питта вернул голос таксиста. Они въехали в аэропорт.

— К главному терминалу, сэр?

— Нет, к гаражам обслуживания.

Шофер ненадолго задумался.

— Простите, сэр. Эти гаражи на краю поля, за пассажирскими терминалами. Туда можно проехать только с пропуском.

Что-то в выговоре шофера заинтересовало Питта. Потом он понял. Несомненный акцент американского Среднего Запада.

— Давайте все же попробуем, ладно?

Шофер пожал плечами и подъехал к выходу на летное поле, где из простого белого караульного помещения к ним вышел высокий, худой седовласый мужчина. Он в дружеском приветствии поднес пальцы к козырьку форменной фуражки. Питт опустил окно, высунулся и показал летное удостоверение.

— Майор Дирк Питт, — официальным тоном рявкнул он, представляясь. — По срочному поручению американского правительства. Я должен найти гараж, в котором можно спешно, вне графика произвести ремонт самолета.

Охранник, нагнувшись, посмотрел на него и, улыбаясь, пожал плечами.

Шофер вышел из кабины и сказал:

— Он не понимает по-английски, майор. Позвольте перевести.

Не дожидаясь разрешения, он взял охранника под руку и повел от машины к воротам; он тянул за собой охранника, дружелюбно жестикулировал и при этом разражался потоками исландских слов. Питт впервые внимательно посмотрел на своего добровольного помощника.

Среднего роста, чуть ниже шести футов, не старше двадцати семи лет, волосы цвета соломы и светлая кожа, какая обычно бывает у людей с такими волосами. Если бы Питт встретил его на улице, то решил бы, что это помощник менеджера, три года назад окончивший университет и трудящийся в банке своего тестя.

Наконец мужчины со смехом пожали друг другу руки и разошлись. Шофер снова сел за руль и подмигнул Питту, когда все еще улыбающийся охранник открыл ворота и пропустил их.

Питт сказал:

— Кажется, у вас неплохо получается с охранниками.

— Профессия обязывает. Грош цена тому таксисту, который не может уговорить охранника или полицейского пропустить его за ворота или через перегороженную улицу.

— Вы определенно овладели этим умением.

— Я по-прежнему работаю над этим… Какой-нибудь конкретный ангар? Их несколько, у каждой главной авиакомпании свой.

— Мне нужно общее обслуживание… место, где обслуживают транзитные самолеты, летящие не по расписанию.

Солнечные лучи отражались от белой подъездной дороги, заставляя Питта морщиться. Он достал из нагрудного кармана темные очки и надел их. Несколько больших самолетов стояли ровными рядами, демонстрируя эмблемы и Цвета американских и британских авиакомпаний. Под двигателями работало множество механиков; они же со шлангами в руках ходили под крыльями.

На другой стороне поля, в двух милях, Питт видел самолет Военно-воздушных сил США, несомненно проходящий ту же процедуру.

— Приехали, — объявил шофер. — Позвольте предложить свои услуги в качестве переводчика.

— Не нужно. Не выключайте счетчик. Я вернусь через несколько минут.

Питт вышел и через боковую дверь прошел в ангар — гигантское пустынное сооружение, занимавшее почти два акра. На полу, как немногие зрители в пустом зале, стояли пять небольших частных самолетов. Но внимание Питта привлек шестой. Старый трехмоторный «форд», известный как «Жестяной гусь». Гофрированный алюминиевый корпус, покрывающий брюхо и три мотора: один прямо на носу перед кабиной, другие два подвешены на паутине тросов и распорок. С непривычки трудно было представить себе, что эта конструкция способна летать, даже просто оторвать колеса от земли. Но прежние пилоты-пионеры клялись именем этой машины. Для них это была крылатая сукина дочь. Питт похлопал самолет по борту — ему хотелось бы когда-нибудь испытать его в воздухе; потом прошел к помещениям в конце ангара.

Открыв дверь, он оказался в помещении, которое представляло собой нечто среднее между раздевалкой и комнатой отдыха; Питт поморщился от ударивших в нос тяжелых, острых запахов пота, сигаретного дыма и кофе. Если не считать кофе, все напоминало атмосферу школьного спортивного зала. Питт несколько секунд стоял, глядя на пятерых у европейского вида кофейника; все смеялись над только что рассказанным анекдотом. В белых комбинезонах, безупречно чистых у одних, украшенных полосами масла у других. Питт с улыбкой направился к ним.

— Прошу прощения, джентльмены, кто-нибудь из вас говорит по-английски?

Лохматый длинноволосый механик, сидевший возле самого кофейника, поднял голову и протянул:

— Да, я говорю по-американски, если это подходит.

— Подойдет, — рассмеялся Питт. — Я ищу человека с инициалами S. C. Он, вероятно, специалист по гидравлике.

Механик подозрительно посмотрел на него.

— А кто еще ищет?

Питт заставил себя дружелюбно улыбнуться и снова достал удостоверение.

— Питт, майор Дирк Питт.

Целых пять секунд механик сидел неподвижно и бесстрастно, только глаза чуть расширились от удивления. Потом беспомощно воздел руки и опустил вдоль тела.

— Да, есть ваш человек, майор. Я знал, что слишком долго это счастье продолжаться не может.

Выговор оклахомской глубинки.

Настала очередь Питта делать бесстрастное лицо.

— Какое именно «счастье»?

— Да эти подработки, — удрученно ответил тот. — Работы над гидравликой для коммерческих авиалиний в свободное время. — Он печально смотрел на чашку кофе. — Я знал, что в Военно-воздушных силах это запрещено, но уж слишком хорошие деньги. Кто бы их упустил?

Питт посмотрел на него.

— Не знаю никаких приказов, которые запрещали бы вольнонаемному или даже офицеру заработать пару долларов, если он не на службе.

— Да приказы по Военно-воздушным силам тут ни при чем, майор. Распоряжение полиции Кефлавикской базы, отданное полковником Найджелом, который командует тут на поле. Он считает, что мы должны заниматься только военными самолетами и нечего помогать гражданским. Наверно, выслуживается перед шишками из Пентагона. Но вас бы не было здесь, если бы вы не знали всего этого.

— Довольно, — резко сказал Питт. Он посмотрел направо, налево, потом снова на механика ВВС. Взгляд его неожиданно стал холодным. — Когда говорите со старшим по званию, рядовой, надо вставать.

— Я не обязан целовать вам задницу, майор. Вы не в форме и…

Питту потребовалось две секунды, чтобы схватить стул, на котором сидел механик, за ножки, одним гибким движением уложить механика на спину и поставить ногу ему на горло. Остальные механики несколько секунд ошеломленно молчали. Потом опомнились и начали угрожающе окружать Питта.

— Отзови приятелей, или шею сломаю, — сказал Питт, с улыбкой глядя в полные страха глаза.

Механик, не в силах говорить — подошва Питта пережала ему дыхательное горло, — принялся бешено махать обеими руками. Остальные остановились и попятились — не столько из-за жестов товарища, сколько от ледяной улыбки Питта.

— Молодцы, — похвалил Питт. Он повернулся, посмотрел на беспомощного механика и чуть приподнял ногу, давая ему возможность говорить. — А теперь имя, звание и личный номер. Слушаю.

— Сэм… Сэм Кешман, — выдавил тот. — Сержант Военно-воздушных сил. Номер 1938568.

— Не так уж это и трудно, а, Сэм?

Питт наклонился и помог Кешману встать.

— Простите, сэр. Я подумал, что раз уж вы отдаете меня под суд…

— Плохо думаете, — прервал его Питт. — В следующий раз держите рот на замке. Вы признали себя виновным еще до предъявления обвинения.

— Вы меня не накажете?

— Начнем с того, что мне абсолютно все равно, подрабатываете вы или нет. Я не состою в штате Кефлавикской базы ВВС, и поэтому мне нет никакого дела до полицейских распоряжений этого вашего полковника Найджела. Поэтому не мне вас наказывать. Я просто хочу получить ответы на несколько простых вопросов. — Питт посмотрел Кешману в глаза и тепло улыбнулся. — Как насчет этого? Поможете?

На лице Кешмана было выражение искреннего восхищения и страха.

— Милостивый Христос, как бы я хотел служить под началом такого офицера. — Он протянул руку. — Спрашивайте, майор.

Питт ответил на рукопожатие.

— Первый вопрос: выцарапываете ли вы свои инициалы на оборудовании, которое ремонтируете?

— Да, можно сказать, это моя визитная карточка. Я хорошо работаю и горжусь этим. Если я ремонтирую гидравлическую систему самолета, и она возвращается ко мне с неполадками, я сразу понимаю, где неполадки. Мне это сберегает много времени.

— Приходилось заниматься носовым оборудованием двенадцатиместного английского реактивного самолета?

Кешман ненадолго задумался.

— Да, с месяц назад. Один из новых самолетов делового класса с двумя турбинами «Улисс». Дьявольская машина.

— Черный?

— Не видел. Было темно, час тридцать ночи, когда я получил вызов. — Он покачал головой. — Но черным самолет не был. Почти точно.

— Что-нибудь особенное про этот ремонт не вспомните?

Кешман рассмеялся.

— Разве что двух придурков, которые летели на этом самолете. — Он протянул чашку, предлагая Питту кофе. Тот покачал головой. — Короче, эти парни страшно торопились. Все время стояли над душой и понукали. Бесили. Похоже, у них где-то была жесткая посадка, и они посадили гидравлический затвор на цилиндре амортизатора. Им еще повезло, что нашлась замена в ангаре «БОАК».

— Внутрь заглядывали?

— Дьявол, нет. Они так охраняли вход, что можно было подумать, у них сам президент на борту.

— Есть хоть какое-то представление, откуда они прилетели и куда направлялись?

— Никакого, неразговорчивые были, сволочи. Говорили только о ремонте. Но рейс был, должно быть, местный. Они не дозаправлялись. Из Исландии на «Лорелее» без полных баков далеко не улетишь.

— Пилот должен был подписать документ на обслуживание.

— Нет, отказался. Сказал, что опаздывает и подпишет в следующий раз. Но заплатил. Вдвое больше, чем стоила работа. — Кешман помолчал, пытаясь прочесть что-нибудь в лице стоявшего перед ним человека, но оно было непроницаемым, как лицо гранитной статуи. — А что за вопросы, майор? Не поделитесь?

— Можно, — медленно ответил Питт. — Несколько дней назад «Лорелея» разбилась, и для опознания осталась только носовая часть. Я пытаюсь найти следы самолета, вот и все.

— Разве сообщали о крушении?

— Если бы не сообщали, меня бы здесь не было.

— Я знал, что-то в этих парнях было не так. Поэтому сам заполнил отчет об обслуживании.

Питт подался вперед, вглядываясь в глаза Кешмана.

— Что толку в отчете, если вы не можете опознать самолет?

Кешман хитро улыбнулся.

— Я, может, и деревенщина, но мамаша меня не сегодня утром родила. — Он встал и кивком указал на боковую дверь. — Майор, я вам сберегу целый день.

Он провел Питта в маленький тускло освещенный кабинет, где стояли стол, украшенный пятью десятками сигаретных ожогов, два столь же обшарпанных стула и огромный металлический шкаф, в котором хранят папки. Кешман прошел прямо к шкафу, выдвинул один из ящиков, порылся в нем, нашел то, что искал, и протянул Питту папку со следами грязных пальцев.

— Я не шутил, майор, когда говорил, что было слишком темно, чтобы разглядеть номера на оборудовании. Насколько я могу судить, самолета никогда не касались ни кисть, ни распылитель краски. Алюминиевый корпус блестел, словно только что с завода.

Питт раскрыл папку и просмотрел отчет об обслуживании. Почерк Кешмана оставлял желать лучшего, но в графе «Идентификационные данные самолета» было написано «Лорелея Марк VIII — В1608».

— Это все благодаря англичанину-инспектору с завода, где их собирают, — ответил Кешман, присевший на угол стола. — Я заменил изоляцию на носу, а потом взял фонарик и проверил основные взлетно-посадочные устройства — на случай повреждений или протечек. И пожалуйста, прямо под правой распоркой. Зеленый ярлычок с надписью, что взлетно-посадочные устройства этого самолета были осмотрены и признаны исправными главным инспектором Кларенсом Девонширом из «Лорелея эйркрафт лимитед».

И на том же ярлычке был напечатан серийный номер самолета.

Питт бросил папку на стол.

— Сержант Кешман! — рявкнул он.

Удивленный резким тоном, Кешман вытянулся по стойке смирно.

— Сэр?

— Ваша часть?

— Восемьдесят седьмая воздушно-транспортная эскадрилья, сэр.

— Отлично. — На лице Питта появилась широкая улыбка; он хлопнул Кешмана по плечу. — Вы совершенно правы, Сэм. Сберегли мне целый день.

— Хотел бы сказать то же самое о себе, — вздохнул Кешман, явно испытывая облегчение, — но за последние десять минут вы меня дважды перепугали до смерти. Зачем вам понадобилась моя часть?

— Чтобы знать, куда послать «Джек Дэниелс». Я понял, что вы любите виски.

Кешман удивился.

— Клянусь богом, майор, вы человечище! Знаете?

— Стараюсь, — ответил Питт, думая, как будет объяснять, почему в счет включена бутылка дорогого виски. Ничего, пусть скряга Санденкер не обижается, сведения того стоили. Это слово — скряга[17] — задержалось в сознании и заставило кое-что вспомнить. Питт сунул руку в карман.

— Кстати, вы это раньше видели?

Он протянул Кешману отвертку, найденную в черной «Лорелее».

— Ну и ну, вы только посмотрите! Можете не верить, майор, но это моя отвертка. Купил ее по каталогу фирмы инструментов в Чикаго. Она единственная такая на всем острове. Где вы ее взяли?

— В обломках самолета.

— Вот куда она исчезла, — сердито сказал сержант. — Эти мерзавцы украли ее. Так и знал, что у них дурное на уме. Скажите мне, когда суд, и я буду счастливей свиньи в навозе, когда буду давать против них показания.

— Не тратьте времени на подготовку речи. Ваши друзья никогда не предстанут перед судом.

— Погибли при крушении?

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Питт кивнул.

— За свои преступления они не заплатят, но к чему беспокоиться? Когда расплата придет, она придет. Вот и все.

— Сэм, как философ вы не хуже, чем как гидравлик.

Питт снова пожал Кешману руку.

— До свидания и спасибо. Благодарен за помощь.

— Рад был помочь, майор. Оставьте отвертку себе на память. Я уже заказал новую, так что эта мне не понадобится.

— Еще раз спасибо.

Питт снова спрятал отвертку в карман и вышел из кабинета.

— Значит, злодеем вы назначили Оскара Рондхейма, — сказал Лилли. — Но никаких осязаемых улик у вас нет.

— Согласен, все улики косвенные, — ответил Питт. — Больше всех это выгодно Рондхейму. Следовательно, у него есть мотив. Он убивал, чтобы заполучить подводный зонд и чтобы скрыть следы.

— Он мог бы действовать и хитрее.

Питт посмотрел на Лилли.

— Ладно, излагайте ваш более хитрый план.

— Как агент, которым довольны на службе, должен признать, что я в некотором замешательстве.

— В замешательстве. — Питт с деланной печалью покачал головой. — Не скажу, что меня очень успокаивает то, что безопасность моего государства находится в ваших руках.

Лилли улыбнулся уголками губ.

— Виновник замешательства вы, майор. Это вы разорвали цепь.

— Какую цепь? — спросил Питт. — Или я должен сам догадаться?

Лилли помедлил, прежде чем ответить. Наконец он прямо посмотрел на Питта.

— В последние восемнадцать месяцев в государствах, в одном за другим, от южного края Чили до северной границы Гватемалы, начала возникать цепь странных обстоятельств. Тайно, с помощью множества секретных маневров основные горнорудные компании Южной Америки объединились в гигантский синдикат. Внешне это обычное предприятие, но негласно все приказы администраций исходят из одного неизвестного источника.

Питт покачал головой.

— Невозможно. Я могу назвать по меньшей мере пять стран, которые национализировали свои горнодобывающие картели. Они не могут участвовать в частных предприятиях за своими границами.

— Тем не менее это доказанный факт. Там, где шахты национализированы, управление осуществляет некая организация за пределами страны. Высококачественная железная руда из Парнагус-Жаниоса в Бразилии, бокситовые шахты в Доминго в Доминиканской Республике, правительственные серебряные копи в Гондурасе — все они получают указания от одной неизвестной личности. Или личностей.

— Как вы получили эту информацию?

— У нас много источников, — ответил Лилли. — В том числе в самих горнодобывающих компаниях. К несчастью, наши контакты не доходят до высшего уровня менеджмента.

Питт погасил сигарету в пепельнице на дверце.

— Нет ничего загадочного в том, что кто-то пытается установить монополию. Но если у них получится, они получат огромную власть.

— Монополия — это само по себе плохо, — сказал Лилли. — Среди тех, чьи имена находятся на верху этого тотемного столба, — двенадцать богатейших людей Запада, сплошь обладатели огромных состояний в горнорудной промышленности. И у каждого такие длинные щупальца, что тянутся по меньшей мере к двум сотням других промышленных корпораций. — Лилли помолчал, глядя на Питта. — Получив монополию, они смогут вздуть цены на медь, алюминий, цинк и еще нескольких коммерчески важных материалов до небес. Возникшая в результате инфляция подорвет экономику тридцати государств. И, конечно, одними из первых будут поставлены на колени Соединенные Штаты.

— Необязательно, — возразил Питт. — В этом случае пострадают и финансовые империи этих олигархов.

Лилли улыбнулся и кивнул.

— В том-то и дело. Эти люди — Ф. Джеймс Келли из США, сэр Эрик Маркс из Великобритании, Роже Дюпюи из Франции, Ханс фон Хуммель из Германии, Тан Махани из Ирана и остальные, всего примерно десять человек, — все верны своим правительствам. Любой из них может уклоняться от уплаты налогов, но ни один не станет добровольно вызывать экономическую катастрофу.

— Так кому же это выгодно?

— Мы не знаем.

— И какая связь с Рондхеймом?

— Никакой, за исключением его контактов с Кирсти Файри и ее зарубежными интересами в горнодобывающей промышленности.

Наступила долгая тишина, потом Питт медленно проговорил:

— И главный вопрос: каково ваше место во всем этом? Какое отношение к Исландии имеет захват горнорудной промышленности в Латинской Америке? ЦРУ послало вас притворяться таксистом не для того, чтобы узнать систему местных дорог. Пока другие агенты из укрытия за фикусами в горшках следят за Келли, Марксом, Дюпюи и остальными, ваша задача — следить за другим участником этой финансовой группы. Назвать его имя, или вы сами напишете его на листочке и запечатаете в конверт со штампом «Прайс Уотерхаус»?[19]

Лилли несколько мгновений задумчиво смотрел на него.

— Вы стреляете наугад.

— Неужели? — Питт чувствовал, что целится верно. — Ладно, на мгновение забудем чувства и прочее, не имеющее отношения к делу. Адмирал Сандекер рассказал, что связывался с руководством всех портов от Буэнос-Айреса до Гуз-Бей[20] и установил: в эти порты двенадцать раз заходило судно, похожее на переоборудованный «Лакс». Но он не говорил, что выяснял это сам. Кто-то проделал работу за него. И этот кто-то — ЦРУ.

— В этом нет ничего необычного, — спокойно ответил Лилли. — Получить данные нам часто бывает легче, чем правительственным агентствам, связанным с морем.

— Только вот информация была у вас еще до того, как ее запросил Сандекер.

Лилли ничего не ответил. В этом не было необходимости. За него говорило его мрачное лицо. Это сказало Питту все, что было нужно.

— Однажды вечером, несколько месяцев назад, я встретился в баре с армейским офицером связи. Вечер был спокойным, нам обоим не хотелось гоняться за девушками, поэтому до самого закрытия мы сидели и выпивали. Он только что закончил службу на Смитфордской радиокоммуникационной станции в Хадсон-Бей, в Канаде; это комплекс из двухсот с лишним радиомачт, занимающий участок в тысячу акров. Не спрашивайте у меня имя и звание того парня, чтобы прижучить его за разглашение военных тайн. Я их уже забыл.

Питт помедлил, удобнее устроил ноги и продолжал:

— Он очень гордился своими установками, тем более что был среди тех, кто их разрабатывал и строил. Он рассказал, что это сложнейшее оборудование способно прослушивать любые радиопереговоры севернее Нью-Йорка, Лондона и Москвы. После установки оборудования его и других армейских офицеров вежливо попросили перебраться в другое место. Это, конечно, только его догадка, но он считал, что станция перешла в ведение Национального разведывательного управления с задачей добывать данные для Министерства обороны и ЦРУ. Интересное предположение, особенно если учесть, что Смитфорд рекламируют как спутниковую станцию слежения.

Лилли наклонился вперед.

— И к чему все это ведет?

— К двум джентльменам по имени Матаджик и О’Рейли. Оба покойные.

— Думаете, я их знал? — с любопытством спросил Лилли.

— Только по именам. Не вижу причин объяснять, кто они такие. Вы это сами знаете. Ваши люди в Смитфорде перехватили сообщение Матаджика Сандекеру относительно местонахождения давно потерянного «Лакса». В то время это могло ничего не значить для ваших аналитиков, но их электронные уши, несомненно, насторожились, когда услышали последнее сообщение пилота за несколько секунд до того, как черный реактивный самолет отправил всех троих в море. В этот момент началось расследование.

Адмирал Сандекер играл хитро — он рассказал береговой охране вымышленную историю о пропавшем оборудовании и просил организовать поиски на месте исчезновения самолета. Ничего не нашли… вернее, ничего не сообщали о находках. Береговая охрана вышла из игры, но не ЦРУ — ведь там с самого начала знали, где судно с исчезнувшим экипажем. Всякий раз как судно сообщало на свою базу в Исландии свои координаты, компьютеры перехватывали радиограмму. Специалисты в вашей конторе в Вашингтоне учуяли связь между пропавшим подводным зондом и захватом горной промышленности в Латинской Америке, поэтому вернулись в прошлое и проследили за всеми передвижениями судна вдоль Атлантического побережья. Когда Сандекер запросил те же сведения, они выждали несколько дней, а потом, стараясь не улыбаться, передали ему заранее заготовленный экземпляр.

— Вы ждете, что я соглашусь со всем…

— Мне все равно, с чем вы согласитесь, — устало сказал Питт. — Я просто указываю вам на некоторые объективные факты. Сопоставьте их, и они сами назовут имя мужчины, за которым вы ведете наблюдение в Исландии.

— Откуда вы знаете, что это не женщина? — спросил Лилли.

— Оттуда, что вы пришли к тому же заключению, что и я: Кирсти Файри может управлять «Файри лимитед», но самой Кирсти Файри командует Оскар Рондхейм.

— Значит, мы возвращаемся к Рондхейму.

— А разве мы от него уходили?

— Очень умное рассуждение, майор Питт, — сказал Лилли.

— Не заполните ли некоторые пробелы?

— Без приказа я не могу разглашать постороннему подробности наших операций. — Лилли говорил официально, но не слишком убедительно. — Однако я могу подтвердить ваши заключения. Во всех своих выводах вы совершенно правы. Да, мы перехватили послание Матаджика. Да, мы следили за «Лаксом». Да, мы считаем, что Рондхейм каким-то образом связан с горнорудным синдикатом. Помимо этого я мало могу добавить к тому, что вы уже знаете.

— Мы стали близкими друзьями, — с улыбкой заметил Питт. — Почему бы вам не звать меня Дирк?

Лилли благородно признал свое поражение.

— Как хотите. Но не смейте звать меня Джеромом. Я Джерри. — Он протянул руку. — Отлично, напарник. Не заставляйте меня жалеть, что принял вас в фирму.

Питт ответил на его улыбку.

— Держись этого вот парнишки и где только не побываешь.

— Этого я и боюсь, — вздохнул Лилли и некоторое время смотрел на голую местность, обдумывая поворот событий. Наконец он взглянул на часы. — Нам лучше вернуться в Рейкьявик. Благодаря вам меня ждет занятой вечер.

— Что на повестке?

— Прежде всего, я должен связаться со штаб-квартирой и передать серийный номер черного самолета. Если повезет, к утру там сумеют выйти на владельца. Надеюсь, это даст ценный след. Во-вторых, я собираюсь побродить по округе и посмотреть, где стояло судно на подводных крыльях. Кто-нибудь обязательно что-нибудь знает. Невозможно на таком маленьком острове держать в секрете подобное судно. В-третьих, два этих макета правительственных зданий в Южной Америке. Боюсь, выудив их из пучины, вы дали очень странный поворот всему делу. У них должна быть какая-то функциональная цель. Для того, кто их заказал, они чрезвычайно важны. А может, и нет. Для страховки нужно запросить Вашингтон, мнение специалиста по таким миниатюрам: пусть их внимательно осмотрит.

— По-деловому, изобретательно, профессионально. Продолжайте в том же духе. Со временем это может произвести на меня впечатление.

— Постараюсь, — саркастически ответил Лилли.

— В помощи не нуждаетесь? Я вечером свободен.

Лилли чуть улыбнулся, и Питт сразу насторожился.

— Ваши планы на вечер уже определены, Дирк. Хотел бы поменяться с вами местами, но долг зовет.

— Боюсь даже спросить, что вам рисует ваш мелкий грязный умишко, — сухо сказал Питт.

— Прием, о счастливчик. Вы отправляетесь на поэтический вечер.

— Шутите!

— Нет. Я совершенно серьезен. По особому приглашению самого Оскара Рондхейма. Хотя, подозреваю, это идея мисс Файри.

Брови Питта сошлись над проницательными зелеными глазами.

— Откуда вы знаете? До того, как вы подобрали меня у консульства, никакого приглашения не было.

— Тайна профессии. Иногда мы тоже умеем вытащить из шляпы кролика.

— Ладно, очко в вашу пользу. Можете приколоть себе за день золотую звезду. — Становилось прохладно, и Питт закрыл окно. — Поэтический вечер, — с отвращением сказал он. — Боже, вот это повезло!

Исландцы спорят, что элегантнее: большой дом, раскинувшийся на самом высоком холме над Рейкьявиком, или президентская резиденция Бессастадир. Этот спор может продолжаться до тех пор, пока оба сооружения не превратятся в пыль, потому что подлинной основы для сравнения нет. Дворец исландского президента — образец классической простоты, в то время как современное здание Оскара Рондхейма кажется порождением необузданного воображения Фрэнка Ллойда Райта.[21]

Целый квартал перед нарядными резными воротами был уставлен самыми дорогими автомобилями производства всех стран: «роллс-ройсами», «линкольнами», «мерседес-бенцами», «кадиллаками». На подъездной дорожке стоял даже русский «ЗИС»; из него выходили наряженные для вечернего приема пассажиры.

Восемьдесят или девяносто гостей заходили в мраморную гостиную и выходили из нее, бродили по террасе, разговаривая на множестве языков. Солнце, спрятавшееся было за случайное облако, теперь, хотя шел уже десятый час, ярко светило в окна. В конце длинной гостиной под массивным гербом с изображением красного альбатроса Кирсти Файри и Оскар Рондхейм приветствовали длинную вереницу гостей.

Кирсти в ослепительно белом платье с золотой отделкой была невероятно хороша, светлые волосы ее были убраны в классическом греческом стиле. Рондхейм, рослый, похожий на ястреба, возвышался над ней; его тонкие губы растягивались в улыбку, только когда того требовала вежливость. Он как раз принимал русских гостей и умело направлял их к длинному столу, уставленному рядами блюд с икрой и лососиной и увенчанному огромным серебряным сосудом с пуншем, когда глаза его чуть округлились, а принужденная улыбка застыла на губах. Гомон гостей неожиданно стих, а Кирсти напряженно замерла.

Питт вошел в зал с уверенностью поп-идола, для которого производить впечатление своим появлением — хлеб насущный. На последней ступени лестницы он извлек лорнет на тонкой золотой цепочке, висевший у него на шее, прижал стекло к правому глазу и принялся разглядывать пораженную публику, которая с таким же изумлением разглядывала его.

Никто не мог бы упрекнуть гостей, даже воззвав к строгим правилам этикета. Наряд Питта представлял собой костюм придворного времен Людовика XI, дополненный бог знает чем еще. Воротник и рукава красного пиджака украшало роскошное кружево, желтые бархатные брюки-дудочки исчезали в замшевых красных сапожках. Талию обвивал коричневый шелковый шарф, концы которого свисали до колен. Если Питт хотел произвести впечатление, ему это удалось в полной мере. Выждав, пока напряжение достигнет апогея, он изящно прошел по салону и остановился перед Кирсти и Рондхеймом.

— Добрый вечер, мисс Файри… мистер Рондхейм. Спасибо за любезное приглашение. Поэзия — мое любимое занятие. Я бы не пропустил ваш вечер за все кружева Китая.

Кирсти смотрела на Питта, полураскрыв рот. Потом хрипло сказала:

— Мы с Оскаром рады, что вы пришли.

— Да, рад снова видеть вас, майор…

Слова застряли в горле Рондхейма, словно он никак не мог вспомнить имя гостя; он схватил руку Питта и пожал ее.

Кирсти, чувствуя, что складывается неловкая ситуация, спросила:

— Вы сегодня не в мундире, майор?

Питт небрежно помахал лорнетом на цепочке.

— Боже, конечно нет. Мундиры такие скучные, вам не кажется? Я подумал, будет забавно, если я приду в таком костюме, что никто меня не узнает.

Он громко рассмеялся собственной сомнительной шутке, и все в пределах слышимости повернули к нему головы.

К радости Питта, Рондхейм заметно напрягся, чтобы вежливо улыбнуться в ответ.

— Мы надеялись, что придут также адмирал Сандекер и мисс Ройял.

— Мисс Ройял вскоре будет, — сказал Питт, разглядывая комнату в лорнет. — Но боюсь, адмирал не слишком хорошо себя чувствует. Он решил лечь пораньше. Бедняга, нельзя винить его после того, что произошло сегодня днем.

— Надеюсь, ничего серьезного.

Голос Рондхейма выдавал полное равнодушие к самочувствию Сандекера, но одновременно крайнюю заинтересованность причиной его нездоровья.

— К счастью, нет. Адмирал отделался всего несколькими ушибами и порезами.

— Несчастный случай? — спросила Кирсти.

— Это было ужасно, просто ужасно, — драматически ответствовал Питт. — Вы были так добры, что предоставили нам яхту, и мы поплыли на юг острова. Я рисовал берег, а адмирал рыбачил. А в час дня поднялся густой туман. Мы собрались возвращаться в Рейкьявик, и тут где-то в тумане произошел ужасный взрыв. Взрывная волна выбила окна в рубке, и адмиралу поцарапало голову в нескольких местах.

— Взрыв? — Голос Рондхейма прозвучал хрипло. — Вы знаете, что там взорвалось?

— Боюсь, нет, — ответил Питт. — Ничего не было видно. Мы, конечно, пробовали поискать, но видимость двадцать футов… мы ничего не нашли.

Лицо Рондхейма оставалось бесстрастным.

— Странно. Вы уверены, что ничего не видели, майор?

— Абсолютно, — ответил Питт. — Вы, очевидно, думаете так же, как адмирал Сандекер. Корабль мог наткнуться на мину времен Второй мировой войны, или пожар дошел до топливных баков. Мы известили местный береговой патруль. Но им остается только ждать, пока не сообщат о пропавшем корабле. Мы так переживали… — Питт замолк, видя, что подходит Тиди. — А, Тиди, вот и вы.

Рондхейм повернулся, он снова улыбался.

— Мисс Ройял. — Он поцеловал ей руку. — Майор Питт рассказывал об ужасном сегодняшнем происшествии.

Подонок, подумал Питт. Ему не терпится расспросить ее. В длинном синем платье, с распущенными рыжеватыми волосами, падающими на спину, Тиди казалась изящной и оживленной. Питт обнял ее за талию, так что его руки не было видно, и ущипнул за мягкую ягодицу. И улыбнулся, увидев в глазах Тиди понимание.

— Боюсь, я все пропустила. — Тиди убрала руку за спину, незаметно сжала мизинец Питта, вывернула и столь же незаметно сняла его руку со своей талии. — Взрыв застал меня на камбузе. — Она коснулась маленькой припухлости на лбу — лилового синяка, почти полностью закрашенного. — Следующие полтора часа я была не в себе. А бедный Дирк дрожал до самого Рейкьявика, и его постоянно рвало.

Питт готов был расцеловать ее. Тиди мигом разобралась в ситуации и повела себя как настоящий боец.

— Думаю, нам пора пообщаться, — сказал Питт, взял Тиди за руку и отвел к столу с пуншем.

Он передал ей чашку пунша, и они положили себе закуски. Переходя вместе с Тиди от одной группы к другой, Питту приходилось подавлять зевоту. Он часто бывал на приемах и всегда легко вливался в толпу гостей, но в этот раз ему никак не удавалось закрепиться. В этом собрании была какая-то странная атмосфера. Он не мог понять что, но что-то определенно было не так. Присутствовали все обычные разновидности: скучающие завсегдатаи, пьяные снобы, рубаха-парни. Все говорившие по-английски были предельно вежливы. Никаких антиамериканских чувств — а ведь это обычное дело в разговорах представителей разных государств.

Внешне казалось, что это самая обычная встреча. Неожиданно Питт догадался. Наклонившись, он прошептал Тиди на ухо:

— Вы не чувствуете, что мы персоны нон грата?

Тиди с любопытством взглянула на него.

— Нет, все кажутся достаточно дружелюбными.

— Да, они общительны и вежливы, но по принуждению.

— Вы уверены?

— Я умею узнавать теплую, искреннюю улыбку, когда ее вижу. Пока я не видел ни одной. Мы словно в клетке. Зверей можно кормить, с ними можно разговаривать, но их нельзя трогать.

— Это глупо. Нельзя их винить, если они чувствуют себя неловко, общаясь с человеком, одетым как вы.

— В том-то и дело. Чудак всегда оказывается в центре внимания. Будь я абсолютно уверен, решил бы, что мы на поминках.

Тиди с хитрой улыбкой посмотрела на Питта.

— Вы нервничаете, потому что чувствуете себя не в своей тарелке.

Он улыбнулся ей в ответ.

— Может, объясните?

— Видите тех двоих? — Она кивком показала направо. — У пианино.

Питт незаметно взглянул туда, куда показывала Тиди. Маленький, полный, лысый, энергичный человек оживленно жестикулировал, что-то говоря в густую седую бороду, начинавшуюся в десяти дюймах от его носа. Борода принадлежала другому человеку, худому, степенному, с серебряными волосами, падавшими намного ниже воротника и придававшими ему вид гарвардского профессора. Питт снова повернулся к Тиди и пожал плечами.

— Ну и что?

— Вы их не узнаете?

— А должен?

— Видно, что вы не читаете светские обзоры в «Нью-Йорк таймс».

— Я читаю только «Плейбой».

Она с типично женским выражением «мужчины такие тупицы» посмотрела на него и сказала:

— Печально, что сын сенатора Соединенных Штатов не узнает двух богатейших людей планеты.

Питт прислушивался к Тиди краем уха. И ему потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить ее слова. Но, когда это произошло, он опять повернул голову и внимательно посмотрел на двоих мужчин, по-прежнему занятых разговором. Потом снова обернулся к Тиди и так стиснул ее руку, что она поморщилась.

Тиди удивленно округлила глаза.

— Толстый лысый — это Ханс фон Хуммель. Второй, почтенного вида, — Ф. Джеймс Келли.

— Возможно, вы ошиблись.

— Возможно… нет, я уверена. Я однажды видела Келли на приеме по случаю инаугурации президента.

— Осмотритесь. Может, еще кого узнаете?

Тиди оглядела гостиную в поисках знакомых лиц. И ее взгляд задерживался не раз, а трижды.

— Старик в необычных очках, сидящий на диване, — сэр Эрик Маркс. А привлекательная брюнетка рядом с ним — Дороти Хауард, английская актриса.

— Она нам не нужна. Сосредоточьтесь на мужчинах.

— Еще только один кажется мне знакомым. Он только что вошел и разговаривает с Кирсти Файри. Я абсолютно уверена, что это Джек Бойл, австралийский угольный магнат.

— Как вы стали таким корифеем в том, что касается миллионеров?

Тиди пожала плечами.

— Любимое занятие одиноких незамужних девушек. Никогда не знаешь, когда с ним встретишься, так что нужно быть постоянно готовой к такому случаю, даже если он воображаемый.

— На этот раз ваша мечта осуществилась.

— И я этого не понимаю.

— Я тоже. Только мне кажется, что это встреча клана.

Питт вывел Тиди на террасу, и они неторопливо отошли в угол, подальше от толпы. Питт смотрел, как небольшие группы гостей проходят в дорогие двустворчатые двери, замечал, как они глядят на него и отворачиваются — не в замешательстве, а скорее как ученые, наблюдающие эксперимент и обсуждающие его возможные результаты. У него появилось неприятное ощущение, что прийти к Рондхейму — ошибка. Питт как раз обдумывал возможность незаметно удалиться, как Кирсти Файри заметила их и подошла.

— Не хотите перейти в кабинет? Мы начинаем.

— Кто читает? — спросила Тиди.

Лицо Кирсти просветлело.

— Оскар, конечно.

— О боже, — прошептал Питт.

Он позволил Кирсти отвести себя в кабинет, как ягненка на заклание; Тиди шла следом.

К тому времени как они вошли в кабинет и нашли свободные плюшевые кресла среди расставленных полукругом у возвышения, он был почти полон. Конечно, это было слабое утешение, но Питт считал, что им повезло: они сидели в последнем ряду у выхода, что давало возможность со временем незаметно исчезнуть. Но тут эта надежда рассеялась: слуга затворил дверь и запер ее на засов.

Через несколько секунд тот же слуга повернул выключатель, свет померк и кабинет погрузился в полную тьму. На помост поднялась Кирсти; ее осветили два розовых прожектора, и она стала похожа на мраморную греческую богиню, стоящую на пьедестале в Лувре. Питт мысленно раздевал ее, пытаясь представить себе, как она выглядит без одежды. Он покосился на Тиди.

Ее восторженное лицо заставило его задуматься, не в том ли направлении развиваются и ее мысли. Питт поискал руку Тиди, нашел и крепко сжал пальцы. Тиди была так поглощена увиденным на помосте, что не заметила прикосновения Питта и не ответила на него.

Стоя неподвижно, купаясь во взглядах невидимой публики, Кирсти довольно улыбнулась с той уверенностью, какую способна испытывать лишь женщина, знающая, что она прекрасна.

Наклонив голову к замолкшим в темноте зрителям, Кирсти заговорила:

— Дамы и господа, уважаемые гости! Сегодня наш хозяин Оскар Рондхейм представит вам свою последнюю работу. Он прочтет ее на нашем родном исландском языке. Затем, поскольку большинство из вас понимает по-английски, он прочтет избранные стихотворения замечательного современного ирландского поэта Шона Мэги.

Питт повернулся и прошептал Тиди:

— Следовало подкрепиться по меньшей мере еще десятью чашками пунша.

Лица Тиди он не видел. Но в этом не было необходимости: она резко ткнула его локтем в ребра. Когда Питт опять повернулся к помосту, Кирсти исчезла и ее место занял Рондхейм.

Можно было бы сказать, что следующие полтора часа Питт терпел все муки проклятых. И это была бы неправда. Через пять минут после того, как Рондхейм начал монотонно читать длинную исландскую сагу, Питт крепко уснул, уверенный, что в темноте никто не заметит отсутствия его восхищения поэзией.

На Питта накатилась первая волна сна, и он в сотый раз увидел себя на берегу; он держал в руках голову доктора Ханневелла. Снова и снова он беспомощно смотрел, как в его глаза глядят пустые глаза Ханневелла; тот отчаянно пытался заговорить, сделать свои слова понятными.

Наконец он произнес три слова, как будто не имеющие смысла, облако заволокло усталое старое лицо, и Ханневелл умер.

В этом сне странным было не бесконечное его повторение, а то, что всякий раз что-то изменялось. Всякий раз как Ханневелл умирал, что-то происходило иначе. В одном сне дети, как и на самом деле, находились на берегу. В следующем их не было видно. Однажды над головой пролетел черный реактивный самолет, качнув в неожиданном приветствии крыльями. Однажды даже появился Сандекер, он стоял над Питтом и Ханневеллом, печально качая головой. Погода, очертания пляжа, цвет неба — все это от видения к видению менялось. И лишь одна подробность оставалась неизменной — последние слова Ханневелла.

Питта разбудили аплодисменты. Он смотрел в темноту, обалдело собираясь с мыслями.

Загорелся свет; Питт помигал, привыкая к нему.

Рондхейм по-прежнему стоял на помосте, самодовольно принимая рукоплескания. Он поднял руки, призывая к тишине.

— Как почти все вы знаете, мой любимый отдых — запоминать стихи. Без ложной скромности скажу, что мои познания в области поэзии чрезвычайно обширны. Сегодня я хотел бы поставить на кон свою репутацию и предложить любому из присутствующих прочитать первую строчку любого стихотворения, пришедшего ему в голову. Если я не смогу продолжить четверостишие или вообще прочесть стихотворение, я пожертвую пятьдесят тысяч долларов на любимую благотворительность этого гостя.

Он немного подождал, пока не стихли взбудораженные голоса.

— Начнем? Кто первым бросит вызов моей памяти?

Встал сэр Эрик Маркс.

— «Если твой друг-опекун или мать…» Попробуйте для начала, Оскар.

Рондхейм кивнул.

— Говоря тебе мерзостности намеренного расточительства: Отвергни их слова, презри их волнение и заботу; и в конце концов сможешь повеситься или утонуть! — Он помолчал, чтобы усилить впечатление. — «Двадцать и один» Сэмюэля Джонсона.

Маркс подтверждая кивнул:

— Совершенно верно!

Следующим встал Ф. Джеймс Келли.

— Попробуйте закончить и назвать автора. «Мне сны дарят отраду, мечта меня влечет…»

Рондхейм не пропустил ни такта:

— «Той, что в раю», написано Эдгаром Алланом По.

— Поздравляю, Оскар. — На Келли это явно произвело впечатление. — Первый класс!

Рондхейм осмотрел собравшихся; на его лице появилась улыбка, когда он увидел фигуру в последнем ряду.

— Хотите попытать счастья, майор Питт?

Питт серьезно посмотрел на Рондхейма.

— Я могу привести только три слова.

— Я принимаю вызов, — уверенно сказал Рондхейм. — Пожалуйста, прошу.

— Господь с тобой… — медленно произнес Питт, словно не веря в то, что может быть продолжение.

Рондхейм рассмеялся.

— Элементарно, майор. Вы любезно позволили мне процитировать мое любимое стихотворение. — Рондхейм не скрывал презрения: это почувствовали все присутствующие.

Неожиданно Рондхейм умолк и с любопытством посмотрел на Питта.

— Нет необходимости продолжать. Всем присутствующим ясно, что вы попросили меня процитировать «Поэму о старом моряке» Сэмюэля Тейлора Кольриджа.

Питту неожиданно стало легче дышать. Свет в конце туннеля разгорался ярче. Теперь Питт знал то, чего не знал раньше. Еще не конец, но дело становится понятнее. Теперь он радовался, что выстрелил вслепую. Он получил неожиданный ответ. И загадка предсмертных слов Ханневелла больше никогда не будет тревожить его сны.

На его губах появилась довольная улыбка.

— Спасибо, мистер Рондхейм. У вас отличная память.

Что-то в тоне Питта встревожило Рондхейма.

— Спасибо за доставленное удовольствие.

Ему не понравилась улыбка Питта, совсем не понравилась.

Питт страдал еще полчаса, пока Рондхейм изумлял публику огромным поэтическим репертуаром. Наконец программа кончилась. Двери раскрылись, и толпа хлынула в главный зал; женщин пригласили на террасу, сплетничать и пить сладкие вина и ликеры, которые разносили слуги. Мужчины с сигарами и столетним бренди «Рош» собрались в комнате для трофеев.

В серебряном ящичке внесли сигары и предложили выбрать всем, кроме Питта. Его словно не замечали. После ритуала прикуривания: каждый подносил кончик сигары к огню свечи, разогревая табак до нужной температуры, — слуги начали разносить бренди, желто-коричневый напиток в экзотических бокалах. И опять Питт остался с пустыми руками.

Кроме себя и Рондхейма Питт насчитал тридцать два человека; они собрались у гигантского камина в глубине комнаты с трофеями. Любопытна была реакция гостей на присутствие Питта. Его вообще не замечали.

На краткий миг он вообразил себя бесплотным призраком, который только что прошел сквозь стену и ждет начала спиритического сеанса, дабы обнаружить свое присутствие. Так ему казалось. Он мог рисовать себе самые странные картины, но в тупом, круглом оружейном стволе, прижатом к его спине, ничего воображаемого не было.

Питт не стал смотреть, в чьей руке пистолет.

Особой разницы не было. Его сомнения развеял Рондхейм.

— Кирсти, — произнес он, глядя мимо Питта. — Ты рано. Я ждал тебя только через двадцать минут.

Фон Хуммель достал носовой платок, вытер лоб — пот смочил украшенную анаграммой ткань — и спросил:

— Позаботились ли о девушке, с которой он пришел?

— Мисс Ройял устроили очень удобно, — ответила Кирсти, глядя сквозь Питта. Что-то в ее тоне вызвало у него сомнение.

Рондхейм подошел и с видом заботливого отца забрал пистолет из руки Кирсти.

— Пистолет и красота несовместимы, — ворчливо произнес он. — Позволь мужчинам сторожить этого человека.

— А мне это по вкусу, — хрипло сказала она. — Я давно не держала в руках оружие.

— Не вижу причин откладывать дело, — сказал Джек Бойл. — У нас сложное расписание. Нужно немедленно продолжить.

— Время есть, — напряженно ответил Рондхейм.

Встал русский, невысокий коренастый мужчина с редеющими волосами, карими глазами, прихрамывающий, и посмотрел на Рондхейма.

— Мне кажется, вы должны нам кое-что объяснить, мистер Рондхейм. Почему с этим человеком, — он кивнул в сторону Питта, — обращаются как с преступником? Вы сказали мне и другим господам, что он газетчик и что разумнее будет не говорить чересчур свободно в его присутствии. Но вы четвертый или пятый раз за вечер называете его майором.

Рондхейм посмотрел на стоявшего перед ним человека, потом поставил стакан и нажал кнопку на телефоне.

— Прежде чем я отвечу на ваш вопрос, товарищ Тамарецов, предлагаю вам оглянуться.

Русский, которого Рондхейм назвал Тамарецовым, оглянулся.

Все обернулись и посмотрели назад. Но не Питт — ему это было не нужно. Он смотрел прямо перед собой в зеркало и видел там несколько человек в черном, с бесстрастными лицами. Они неожиданно материализовались в противоположном конце комнаты, держа наготове автоматы.

Мужчина лет шестидесяти с лишним, с круглыми плечами, морщинистым лицом и глубоко посаженными проницательными глазами схватил Джеймса Келли за руку.

— Ты меня пригласил сюда, Джеймс. Думаю, ты знаешь, что здесь происходит.

— Знаю.

В глазах Келли ясно читалась тоска. Он отвернулся.

Медленно, очень медленно, почти незаметно, Келли, Рондхейм, фон Хуммель, Маркс и еще восемь человек собрались по одну сторону от камина. Остальные гости в недоумении оставались по другую сторону. Питт с тревогой заметил, что все автоматы нацелены на эту группу.

— Я жду, Джеймс, — властно сказал голубоглазый пожилой мужчина.

Келли мешкал, он печально взглянул на фон Хуммеля и Маркса. Он явно ждал. Остальные наконец кивнули, заверяя его в своей поддержке.

— Кто-нибудь из вас слышал о «Хермит лимитед»?

Тишина в комнате становилась напряженной. Никто не разговаривал, никто не отвечал. Питт хладнокровно рассчитывал шансы на спасение. И сдался, убедившись, что больше одного к пятидесяти не получается.

— «Хермит лимитед», — продолжал Келли, — компания международная, но вы не найдете ее акций на биржах, потому что управление ею резко отличается от управления любой другой знакомой вам компанией. У меня нет времени объяснять все подробности операции, так что позвольте сказать, что главная цель «Хермит» — контроль над всей Южной и Центральной Америкой.

— Это невозможно! — с отчетливым французским акцентом крикнул высокий черноволосый мужчина. — Совершенно немыслимо.

— Совершать невозможное — очень выгодный бизнес, — сказал Келли.

— То, что вы предлагаете, не бизнес, а политическое безумие.

Келли покачал головой.

— Возможно, это безумие, но о политической силе с эгоистическими и бесчеловечными побуждениями речи нет.

Он вглядывался в лица по ту сторону камина.

На всех читалось явное недоверие.

— Меня зовут Ф. Джеймс Келли, — негромко заговорил он. — За жизнь я сколотил состояние более чем в два миллиарда долларов.

Никто из присутствующих в этом не усомнился. Когда «Уолл-Стрит джорнел» перечисляет сотню самых богатых людей Земли, Джеймс Келли всегда в начале списка.

— Богатство связано с огромной ответственностью. От меня зависят средства к существованию двухсот тысяч человек, не меньше. Если завтра я потерплю финансовый крах, это вызовет спад, который будет ощутим на всей территории Соединенных Штатов, не говоря уже о других странах, чья экономика целиком зависит от моих дочерних компаний. Да, как подтвердят все эти джентльмены, богатство не гарантирует бессмертие. Мало кого из богатых вспоминают в книгах по истории.

Лицо Келли выражало нечто близкое к отвращению. Никто в комнате не произнес ни слова; все затаили дыхание. Наконец он продолжил:

— Два года назад я задумался о том, что оставлю, после того как уйду. Финансовую империю, которую станут рвать на части паразиты-компаньоны и адвокаты; они считают дни до моих похорон, чтобы разграбить оставленное. Поверьте, джентльмены, это были мысли, полные отчаяния. И вот я стал соображать: надо, чтобы мое состояние принесло пользу всему человечеству. Но как это сделать? Эндрю Карнеги строил библиотеки, Джон Д. Рокфеллер создавал фонды развития науки и образования.

Что было бы лучше всего для людей планеты, независимо от того, белые они, черные, желтые или коричневые? Если бы я прислушался к своим эмоциям, мне легко было бы завещать свои деньги «Крестоносцам против рака», «Красному Кресту», «Армии спасения» или любому из тысяч медицинских центров или университетов в стране.

Но достаточно ли этого? Все это казалось слишком простым.

И я выбрал другой путь — такой, который сотни лет будет сказываться на жизни миллионов людей.

— И использовали свое состояние, чтобы стать самоназначенным мессией нищих латиноамериканских стран? — спросил Питт.

Келли снисходительно улыбнулся Питту.

— Нет, вы ошибаетесь, майор?..

— Питт, — ворчливо подсказал Рондхейм. — Майор Дирк Питт.

Келли задумчиво посмотрел на Питта.

— Вы случайно не родственник сенатора Джорджа Питта?

— Его блудный сын, — признался Питт.

Келли несколько мгновений стоял неподвижно, как восковая статуя. Потом повернулся к Рондхейму, но увидел каменное лицо.

— Ваш отец — мой добрый друг, — сказал Келли.

— Был, — поправил его Питт.

Келли с трудом сохранил самообладание. Было очевидно, что этого человека глубоко тревожит совесть.

Он допил бренди, взял вторую порцию, собираясь с мыслями, и продолжал:

— У меня никогда не было намерения играть в бога. Путь, который я избрал, намечен средствами гораздо более расчетливыми и менее эмоциональными, чем человеческий ум.

— Компьютеры! — Это произнес пожилой знакомый Келли. — «Хермит лимитед» — проект, который ты загрузил в наши компьютеры почти два года назад. Я хорошо это помню, Джеймс. Ты на три месяца закрыл весь комплекс. Всем предоставили оплаченный отпуск — подобной щедрости ты никогда раньше не проявлял. Ты объяснил, что передал оборудование в аренду правительству для разработки совершенно секретной оборонной программы.

— Я уже тогда опасался, что ты разгадаешь наши намерения, Сэм.

Впервые за все время Келли назвал пожилого джентльмена по имени.

— Но системный анализ предложил единственное решение поставленной мной проблемы. Это решение вряд ли можно назвать революционным. У каждого правительства есть свои «мозговые центры».

Системы, созданные для расчета наших космических и лунных проектов, используют для обсчета чего угодно, от выявления ошибок в отчетах о преступности до проведения нестандартных хирургических операций. Запрограммировать компьютер на выбор страны или географической территории, готовых отдаться под чужую руку, которая создаст утопическую атмосферу, и метода достижения этой цели вовсе не так невозможно, как тебе кажется.

— Это чистая фантастика.

— Сегодня мы все имеем дело с фантастикой, — ответил Келли. — Задумайтесь, джентльмены. Из всех стран на Земле государства Латинской Америки больше всего уязвимы для внешнего влияния, в основном потому, что больше ста лет не сталкивались с вторжениями извне. Они были защищены стеной, построенной Соединенными Штатами и названной доктриной Монро.

— Американскому правительству не очень понравится ваша грандиозная схема, — сказал высокий одноглазый мужчина с седыми волосами и бровями.

— К тому времени как их агенты проникнут в организацию «Хермит лимитед», мы уже продемонстрируем свои достижения, — сказал Келли. — Соединенные Штаты не станут нас тревожить; более того, я предсказываю, что они дадут нам зеленую улицу и предоставят любую помощь, какая не вызовет международных осложнений.

— Я полагаю, вы действуете не в одиночку, — попробовал что-нибудь выяснить Питт.

— Конечно, — напряженно ответил Келли. — Убедившись, что в программе нет ошибок и ее вполне можно реализовать, я обратился к Марксу, фон Хуммелю, Бойлу и другим джентльменам, которых вы здесь видите, и которые располагают достаточными финансовыми возможностями для ее осуществления. Они думали так же, как я. Деньги следует использовать для общей пользы. Зачем умирать, оставив после себя только банковский счет или несколько корпораций — мир все равно вскоре забудет, кто их основал, растил и довел до финансовой зрелости. Мы встретились и создали «Хермит лимитед». Каждый из нас владеет одинаковым пакетом акций и имеет равный голос в совете директоров.

— Откуда вы знаете, что вашими сообщниками не овладеет алчность? — Питт слегка улыбнулся. — Они могут мошенничать в свою пользу.

— Компьютер отбирал очень разумно, — невозмутимо ответил Келли. — Посмотрите на нас. Все мы старше шестидесяти пяти лет. Все бездетны. Поэтому у нас нет наследников. Что нам дает алчность? Ответ прост. Ничего.

Русский недоверчиво покачал головой.

— Ваш план нелеп. Даже мое правительство никогда не станет рассматривать такие нелепые и опасные действия.

— Ни одно правительство не станет, — терпеливо объяснил Келли. — Но в том-то и отличие. Вы мыслите только в политических терминах. Государства или цивилизации в истории человечества гибли только в результате внутренних революций или внешнего вторжения. Я намерен написать новую главу, добившись невозможного строгим применением исключительно деловых правил.

— Не помню, чтобы в школах бизнеса убийство рассматривали как средство развития бизнеса, — заметил Питт, закуривая.

— Неприятная, но необходимая часть плана, — ответил Келли. — Методически, пожалуй, более подходит термин «устранение». — Он повернулся к русскому. — Ваши агенты КГБ должны тщательно изучать наследие исмаилитов, товарищ Тамарецов. Там очень подробно описываются методы, которыми пользовалась персидская секта фанатиков, примерно в 1090 году наводившая ужас на мусульманский мир. Как мрачное напоминание о себе они оставили миру слово «ассасин» — наемный убийца.

— Вы так же безумны, как они, — свирепо сказал француз.

— Если вы в это верите, — медленно ответил Келли, — вы очень наивны.

Француз недоумевающе посмотрел на него.

— Не понимаю. Как вы сможете…

— Как мы с партнерами сможем захватить целый континент? — закончил за него Келли. — В главном это элементарно. Проблема исключительно экономическая. Мы начнем в самой нищей стране, получим контроль над ее финансовыми ресурсами, скрытно устранив ключевых лидеров, и все выкупим.

— Ты впадаешь в лирику, Джеймс, — сказал старик. — Тебе следовало бы придумать что-нибудь получше.

— Гениальность в простоте, Сэм. Возьмем, например, Боливию — страну, жители которой близки к голодной смерти. Во многих случаях годовой доход семьи едва превышает двадцать долларов. Вся экономика опирается на медные шахты Перозы. Приберите к рукам шахты, и вы получите контроль над всей страной.

— Думаю, боливийская армия найдет что сказать о таком захвате, инспирированном извне, — заметил Питт, до краев наполняя свой стакан бренди.

— Вы совершенно правы, майор Питт. — Келли улыбнулся и резко добавил: — Но армиям нужно платить. У каждой армии есть своя цена, особенно у генералов. Если они отказываются продаваться, применяют обычное устранение. Опять-таки целиком по принципам бизнеса. Для создания более эффективной организации вы устраняете гниль и заменяете ее преданными, трудолюбивыми людьми. — Он помолчал, машинально поглаживая бороду. — После того как «Хермит лимитед» примет бразды правления, армия постепенно будет распущена. Почему бы и нет?

Она ведь только подтачивает экономику. Армию можно сравнить с убыточным предприятием. Очевидное решение — закрыть дверь и списать компанию в уплату налогов.

— А ты не забыл о людях, Джеймс? — Это спросил Сэм. — Неужели ты думаешь, что они будут стоять и смотреть, как вы переворачиваете их страну с ног на голову?

— Как у всякой развивающейся корпорации, у нас есть отделы рекламы и маркетинга. Как в случае любого товара, впервые предлагаемого на рынке, мы тщательно организуем кампанию продвижения этого товара. Люди видят и слышат только то, что преподносят средства массовой информации, к которым у них есть доступ. Первым нашим шагом станет покупка — на имя гражданина этой страны, разумеется, — всех возможных газет, радио- и телестанций.

Питт спросил:

— Полагаю, в вашей Шангри-Ла нет места свободной прессе?

— Свободная пресса — это наглая форма вседозволенности, — нетерпеливо сказал Келли. — Посмотрите, что она сделала с Соединенными Штатами. Печатать все грязное, скандальное, сенсационное — все, что угодно, лишь бы продать больше газет и заполучить больше платной рекламы. Так называемая свободная пресса лишила некогда свободный народ всякой нравственности, оставив в умах людей груду гнилого мусора.

— Конечно, американская пресса несовершенна, — согласился Питт. — Но она по крайней мере старается рассказывать правду о плутократах вроде вас.

И сразу замолчал, удивляясь собственному выступлению. Он чуть не вышел из образа. Если у него есть хоть малейшая надежда на бегство, то это — сохранять личину: нужно и дальше выдавать себя за гея.

— Боже, как я увлекся!

Нахмурившись, озадаченный Келли посмотрел на Рондхейма. И в ответ на свой безмолвный вопрос получил полное отвращения пожатие плечами.

Тишину нарушил старик по имени Сэм.

— Захватив одну страну, Джеймс, как ты намерен захватить остальные? Даже у твоих партнеров, как ты их называешь, не хватит капиталов, чтобы захапать целый континент.

— Верно, Сэм, даже наши объединенные ресурсы этого не позволят. Но мы можем превратить, например, Боливию в организованное, процветающее общество. Только представь: без коррумпированной администрации, с ограниченной, чисто символической армией, все сельское хозяйство и вся промышленность можно нацелить на улучшение жизни народа, потребителей. — Келли говорил все более нервно. — Опять деловой принцип: каждый грош вкладывать в рост. Никакой прибыли. А когда Боливия превратится в утопическое государство, которому будет завидовать население всего континента, мы одну за другой аннексируем соседние с ней страны.

— Бедные и голодные, затаив дыхание, ждут возможности оказаться в раю, — презрительно сказал француз. — Так, по-вашему?

— Вам кажется, что вы преувеличиваете, — равнодушно сказал Келли, — но на самом деле вы ближе к правде, чем сами считаете.

— Теория домино, порожденная благородными помыслами, — добавил Питт.

Келли кивнул.

— Именно благородными помыслами. А почему бы и нет? Западная цивилизация представляет собой историю постоянных перемен, вызванных благородными помыслами. Мы, бизнесмены, имеющие самое большое за последние двести лет влияние, получили возможность определить, произойдет ли новое замечательное возрождение или цивилизация так и останется лежать в мусорной яме и навсегда перестанет дышать. Тут я должен признаться, что я довольно отсталый человек. Я отверг множество доктрин, предложенных лучшими академическими умами. Я считаю, что организация всегда лучше хаоса. При достижении цели я предпочитаю прибыль потерям, строгие меры — мягкому убеждению. И абсолютно уверен, что правила бизнеса ценнее любых идеологий.

— В вашем великом замысле есть изъян, — заметил Питт, наливая себе новую порцию бренди. — Случайная погрешность может уничтожить всю работу.

Келли задумчиво посмотрел на Питта.

— Ваш мозг против самой передовой компьютерной техники? Оставьте, майор. Мы месяцами просчитывали любые возможности, любые отклонения и ошибки. Вы просто паясничаете.

— Неужели? — Питт, как воду, проглотил бренди и сказал Келли: — А что же Рондхейм и мисс Файри? Объясните. Они не соответствуют требованиям к руководителям «Хермит лимитед». Рондхейм на двадцать лет моложе, мисс Файри… ну, она вообще сильно отстает.

— Брат мисс Файри Кристиан, как и я, был идеалистом, он тоже стремился вырвать человечество из трясины бедности и несчастий. Его щедрые действия в Африке и в других местах, где он вел дела, позволили нам сделать для него исключение. В отличие от большинства твердолобых бизнесменов, он использовал свое богатство на общее благо. Когда он трагически погиб, мы, совет директоров «Хермит лимитед», — он поклонился сидящим рядом с ним мужчинам, — проголосовали за то, чтобы принять на его место мисс Файри.

— А Рондхейм?

— Счастливая случайность, на которую мы надеялись, но не рассчитывали. Дело не только в том, что его консервные заводы давали доступ к развитию рыбообрабатывающей промышленности всей Южной Америки, — маятник в пользу Рондхейма качнули его способности и огромные связи.

— Руководитель вашего отдела устранения? — мрачно сказал Питт. — Глава вашей частной секты исмаилитов?

Окружавшие Келли люди переглянулись и посмотрели на Питта. Смотрели молча, на лицах было любопытство. Фон Хуммель в пятидесятый раз отер платком лоб, а сэр Эрик Маркс провел рукой по губам и кивнул Келли; этот жест не остался незамеченным Питтом. Поправив шарф на талии, Питт прошел к столу и налил себе еще стакан «Рош» — на посошок: он понимал, что Рондхейм не даст ему выйти из дома через парадную дверь.

— Это ваше предположение? — спокойно спросил Келли.

— Вряд ли, — ответил Питт. — После трех покушений на твою жизнь начинаешь разбираться в таких вещах.

— Корабль на подводных крыльях! — свирепо рявкнул Рондхейм. — Вы знаете, что с ним случилось?

Питт сел и пригубил бренди. Если придется умереть, по крайней мере он до конца останется на сцене.

— Вы чрезвычайно неряшливо сработали, дорогой Оскар, или я должен сказать: покойный капитан вашего корабля? Видели бы вы его лицо в тот момент, когда на его корабле загорелся коктейль Молотова.

— Проклятый извращенец! — Голос Рондхейма дрожал от ярости. — Лживый педик!

— Брань на вороту не виснет, милый Оскар, — небрежно ответил Питт. — Думайте, что хотите. Одно несомненно. Из-за своей небрежности вы больше никогда не увидите ни корабль, ни его экипаж.

— Понимаете, что он делает? — Рондхейм шагнул в сторону Питта. — Он пытается настроить нас друг против друга.

— Довольно! — Глаза Келли были холодны, голос звучал властно. — Пожалуйста, продолжайте, майор.

— Вы очень любезны. — Питт допил бренди и налил еще. Какого черта, подумал он, можно притупить предстоящую боль. — Бедный Оскар провалил и вторую попытку. Не стану углубляться в печальные подробности, но двое его тупоумных убийц сейчас болтают по душам с сотрудниками Национального разведывательного агентства.

— Дьявольщина! — Келли повернулся к Рондхейму. — Это правда?

— Мои люди никогда не болтают. — Рондхейм свирепо посмотрел на Питта. — Им известно, что произойдет с их родней, если они начнут болтать. К тому же они ничего не знают.

— Будем надеяться, что вы правы, — тяжело сказал Келли. Он подошел к Питту и остановился, глядя на него. Его взгляд ничего не выражал, но это было тревожнее, чем любое проявление враждебности. — Игра зашла достаточно далеко, майор.

— Жаль. Я только начал разогреваться, дошел до самого интересного.

— В этом нет необходимости.

— Как не было ее и в том, чтобы убивать доктора Ханневелла, — сказал Питт. Голос его звучал неестественно спокойно. — Ужасная, ужасная ошибка, печальное недоразумение. Еще более печальное, если вспомнить, что добрый доктор был одной из самых важных фигур в «Хермит лимитед».

Питт позволил собравшимся целых десять секунд усваивать его слова; сам он невозмутимо сидел в кресле, держа в одной руке сигарету, в другой стакан с бренди — воплощение расслабленности и скуки. Другое дело Рондхейм и остальные члены «Хермит лимитед». На их лицах было такое выражение, словно каждый вернулся домой и застал свою жену в постели с другим. Глаза Келли расширились, он словно перестал дышать. Но постепенно взял себя в руки и превратился в спокойного дельца, который молчит, пока не подберет нужные слова.

— В ваших компьютерах, должно быть, что-то перегорело, — продолжал Питт. — Мы с адмиралом Сандекером с самого начала следили за доктором Ханневеллом, — солгал Питт, зная, что Келли и Рондхейм не могут его опровергнуть. — Как и почему, вас не должно интересовать.

— Ошибаетесь, майор, — нетерпеливо сказал Келли. — Это нас как раз очень интересует.

Питт глубоко вдохнул и очертя голову ринулся в бой.

— Первый намек мы получили, когда был спасен доктор Лен Матаджик…

— Нет! Этого не может быть! — выдохнул Рондхейм.

Питт про себя поблагодарил Сандекера за дикий план воскрешения призраков Матаджика и О’Рейли. Ему преподнесли шанс на блюдечке с золотой каемкой, и он не видел причины не воспользоваться им, чтобы потянуть время.

— Возьмите телефон и попросите заморского оператора соединить вас с палатой 409 больницы Уолтера Рида в Вашингтоне. Просите частный разговор, так запрос пройдет быстрее.

— Незачем, — сказал Келли. — У меня нет оснований вам не верить.

— Как хотите, — беззаботно ответил Питт. Он старался сохранить серьезность, чтобы успешно блефовать и дальше. — Продолжу: когда доктора Матаджика спасли, он подробно описал «Лакс» и его экипаж. Его ни на минуту не обманули изменения в надстройке корабля. Но, конечно, вы и сами все это знаете. Ваши люди перехватили его сообщение адмиралу Сандекеру.

— И что дальше?

— А вы не понимаете? Остальное — вопрос простой дедукции. Благодаря описанию Матаджика удалось без особого труда определить, где побывал корабль со времени исчезновения с Кристианом Файри на борту до появления у айсберга, где разместил свою исследовательскую станцию доктор Матаджик. — Питт улыбнулся. — Благодаря его наблюдательности — загар экипажа не мог говорить о рыбной ловле в Северной Атлантике — адмирал Сандекер сумел установить курс «Лакса» вдоль побережья Южной Америки. Тогда он и начал подозревать доктора Ханневелла.

Теперь, оглядываясь на прошлое, я нахожу адмирала очень проницательным.

— Вы исключительно хорошо информированы, — сухо сказал Келли. — Но вряд ли все это доказательства.

Питт ступил на скользкую почву. До сих пор он избегал упоминать Национальное разведывательное агентство в связи с «Хермит лимитед». Но у Келли надо было как-то выудить новую информацию. Пора, улыбаясь про себя, подумал Питт, надо сказать правду.

— Доказательства? Слова умирающего. Прямо из его уст. Речь идет о самом докторе Ханневелле.

— Я в это не верю.

— Прежде чем умереть у меня на руках, он сказал: «Господь с тобой…»

— О чем вы? — крикнул Рондхейм. — Чего вы пытаетесь добиться?

— Я хотел поблагодарить вас за это, Оскар, — холодно ответил Питт. — Ханневелл знал, кто его убийца, точнее, кто отдал приказ его убить. Он пытался процитировать стихи из «Поэмы о старом моряке». Там ведь все это есть. Вы сами процитировали:

Ваш логотип, Оскар, — красный альбатрос. Вот что имел в виду доктор Ханневелл. «Птицу ты убил, что ветер принесла». Вы убили человека, который помогал вам исследовать дно моря. — Питт чувствовал себя дерзко и уверенно; тепло от бренди расходилось по всему телу. — Не могу сравниться с вами и цитировать все стихотворение наизусть, но, если память мне не изменяет, Старый Моряк и его призрачный экипаж в конце концов встретили отшельника[24] — вот вам еще одна увязка. Да, там, в этом стихотворении, все. Ханневелл перед смертью показал на вас пальцем. Оскар, встаньте и признайте себя виновным.

— Вы пустили стрелу в верном направлении, майор Питт. — Келли разглядывал дым своей сигары. — Но прицелились не в того человека. Приказ убить доктора Ханневелла отдал я. Оскар его просто выполнил.

— Зачем?

— У доктора Ханневелла появились сомнения относительно методов «Хермит лимитед» вести дела — очень старомодные сомнения, на самом деле: не убий и все прочее. Он грозил разоблачить нас, если мы не закроем отдел устранения. Но это условие невозможно выполнить, если мы хотим добиться успеха. Следовательно, доктора Ханневелла следовало убрать из фирмы.

— Еще один деловой принцип, разумеется.

Келли улыбнулся.

— Совершенно верно.

— А меня следовало укокошить, потому что я свидетель, — сказал Питт, как бы отвечая на вопрос.

Келли просто кивнул.

— А как же подводный зонд? — спросил Питт. — Со смертью Ханневелла и Файри курочка, которая несла золотые яйца, сдохла. Кто построит прибор второго поколения?

Во взгляде Келли снова появилась уверенность.

— Никто, — негромко ответил он. — Но это и не нужно. Видите ли, вся необходимая информация есть в наших компьютерах. При соответствующем анализе данных мы в течение девяноста дней получим действующую модель зонда.

Несколько мгновений Питт стоял молча: это неожиданное откровение застигло его врасплох. Но он быстро справился с удивлением, вызванным словами Келли. Бренди начинало действовать на него, но мозг по-прежнему работал как хорошо отлаженный генератор.

— Значит, Ханневелл перестал быть вам полезным. Ваш обрабатывающий данные компьютерный мозг узнал тайну производства кельтиния-279.

— Поздравляю, майор Питт. Поразительная проницательность. — Келли нетерпеливо взглянул на часы и кивнул Рондхейму. Потом обернулся и сказал: — Прошу прошения, джентльмены, но время вышло. Прием окончен.

— Как ты намерен поступить с нами, Джеймс? — Глаза Сэма впились в Келли: миллиардер отвернулся, избегая этого взгляда. — Очевидно, ты раскрыл нам свои тайны, отвечая любезностью на любезность. Очевидно также, что ты не позволишь никому из тех, кто узнал твои тайны, выйти из этого дома.

— Верно. — Келли посмотрел на мужчину, стоявшего по ту сторону камина. — Никому из вас нельзя позволить рассказывать о том, что вы сегодня узнали.

— Но почему? — философски спросил старик Сэм. — Зачем было откровенничать перед нами и тем самым подписывать нам смертный приговор?

Келли устало потер глаза и развалился в большом мягком кресле.

— Момент истины. Развязка. — Он печально осматривал лица собравшихся в комнате. Все были бледны от глубокого потрясения и недоверия. — Сейчас одиннадцать. Ровно через сорок два часа десять минут «Хермит лимитед» откроет двери клиентам. Двадцать четыре часа спустя мы уже будем вести дела своего первого клиента, или первого государства, если предпочитаете. Для того чтобы сделать это историческое событие как можно менее заметным, нужно отвлечь внимание общественности. Катастрофой, которая будет на первых полосах газет по всему миру и вызовет озабоченность руководителей государств, тогда как мы практически незаметно будем вести свои дела.

— И отвлекать будем мы, — сказал высокий седовласый мужчина с серьезными глазами.

Келли очень долго смотрел на него, ни слова не говоря, потом просто подтвердил:

— Да.

— Невинные жертвы техногенной катастрофы, и все ради заголовков. Боже, это варварство!

— Да, — подтвердил Келли, — но необходимое. Все вы, каждый по-своему, очень значительные люди для своих стран. Вы представляете промышленность, правительства и науку пяти различных государств. Ваша общую гибель будут рассматривать как мировую трагедию.

— Это какой-то нелепый розыгрыш! — закричал Тамарецов. — Невозможно просто перестрелять два десятка мужчин и их жен, как животных.

— Ваши жены вернутся домой в целости и сохранности, они ничего не знают. И мы не собираемся никого расстреливать. Будем уповать в этом деле на мать-природу — оказав ей небольшую помощь, конечно. В конце концов, расстрел можно расследовать, а несчастный случай вызывает только сожаления.

Рондхейм знаком велел людям в черных комбинезонах приблизиться.

— Пожалуйста, господа, закатайте рукав.

Словно по тому же знаку Кирсти вышла из комнаты и вернулась с небольшим подносом, нагруженным флаконами и шприцами для инъекций. Опустив поднос, она начала заполнять шприцы.

— Будь я проклят, если позволю воткнуть иглу мне в руку! — взорвался один из мужчин в группе Питта. — Расстреляйте меня, и покончим…

Глаза его остекленели, и он упал на пол — один из охранников ударил его прикладом за ухом.

— Довольно споров, — мрачно сказал Рондхейм. Он повернулся к Питту. — Пройдите в соседнюю комнату, майор. С вами я буду иметь дело лично.

И пистолетом, который взял у Кирсти, он махнул в сторону двери.

Рондхейм в сопровождении двух охранников провел Питта по длинному коридору, потом по винтовой лестнице вниз, в другой коридор, потом Питта грубо втолкнули во вторую дверь из тех, что выходили в коридор с обеих сторон. Питт не сопротивлялся, он споткнулся, упал и быстро оглядел комнату.

Помещение было огромное, стены выкрашены белой краской; на полу посередине большой мат, окруженный множеством тренажеров; все это ярко освещалось рядами ламп дневного света. Спортивный зал, оборудованный по высшему классу — такого Питту видеть не приходилось. На стенах не менее пятидесяти плакатов с изображением различных приемов карате. Прекрасное помещение для тренировок.

Рондхейм передал свой небольшой пистолет одному из охранников.

— Я должен ненадолго оставить вас, майор, — сухо сказал он. — Устраивайтесь поудобней, пока я не вернусь. Может, захотите размяться. Предлагаю параллельные брусья.

Он громко рассмеялся и вышел.

Питт остался на полу, разглядывая двух охранников. Один рослый, с ледяным лицом и жестким взглядом — гигант ростом почти шесть футов четыре дюйма. Венчик темных волос на преждевременно полысевшей голове придавал ему сходство с монахом, но эта иллюзия рассеивалась при виде полуавтоматического ружья в огромных волосатых руках. Охранник смотрел на Питта вызывающе, словно упрашивая его попытаться сбежать — эту возможность совершенно невероятной делал второй охранник. Он стоял в двери в коридор, заполняя проем своим телом; плечи лишь на дюйм не доставали до косяков. Если бы не большое круглое лицо и длинные усы, этот человек вполне сошел бы за гориллу. Автомат он небрежно держал в руке, свисавшей почти до колен.

Прошло пять минут — пять минут, в течение которых Питт старательно планировал следующий шаг; охранники не спускали с него глаз. Неожиданно дальняя дверь спортивного зала открылась, и вошел Рондхейм. Он сменил смокинг на белоснежные свободные куртку и брюки каратиста, которые, знал Питт, назывались «ги». Рондхейм остановился с уверенной улыбкой на губах. Потом босиком мягко прошел по полу и ступил на толстый мат лицом к Питту.

— Скажите, майор, вы знакомы с карате или кунфу?

Питт с тревогой посмотрел на черный пояс Рондхейма и искренне пожелал, чтобы бренди смягчило избиение, которое, чувствовал он, ему предстоит. И отрицательно покачал головой.

— Возможно, дзюдо?

— Нет, я отвергаю физическое насилие.

— Жаль. Я надеялся встретить более достойного противника. Но все так, как я и подозревал. — Он лениво поглаживал японские иероглифы, вышитые на поясе. — У меня были сомнения в вашей мужественности, но Кирсти считает, что вы просто притворяетесь. Вскоре увидим.

Питт подавил ненависть и постарался изобразить дрожь страха.

— Оставьте меня, оставьте меня в покое! — Он говорил высоким голосом, почти кричал. — Почему вам непременно нужно сделать мне больно? — Его губы кривились, слова вырывались короткими залпами. — Я солгал вам про взрыв вашего корабля; клянусь, я ничего не видел в тумане. Ну поверьте же!

Охранники переглянулись, но Рондхейм явно испытывал отвращение.

— Хватит! — повелительно крикнул он. — Прекратите болтовню! Я ни на минуту не поверил, что вам хватило мужества уничтожить судно с экипажем.

Питт дико огляделся, во взгляде его был ужас.

— Вам незачем меня убивать! Я никому не скажу. Пожалуйста. Поверьте мне!

Умоляюще вытянув руки, он двинулся к Рондхейму.

— Стоять!

Питт застыл. Его план как будто срабатывал. Можно надеяться, что Рондхейму скоро надоест жертва, которая не защищается, не оказывает никакого сопротивления.

— Майор Военно-воздушных сил США! — Рондхейм поморщился. — Да вы всего лишь бесхребетный гомосексуалист, который использовал влияние отца, — самая отвратительная форма паразита, живущего за счет собственных экскрементов! Скоро вы узнаете, что такое боль от прикосновений рук и ног мужчины. Жаль, жаль! У вас не будет времени даже посмотреть на себя, усвоить болезненный урок самообороны.

Питт стоял, словно парализованный паникой олень, готовый пасть под натиском собак. Он бормотал что-то нечленораздельное. Рондхейм продвинулся на середину мата и принял одну из открытых стоек карате.

— Нет, подождите…

Питт поперхнулся, слова застыли у него на языке, он запрокинул голову и повернулся — все это одним судорожным движением. Он уловил в глазах Рондхейма легкую перемену, начало смертельного удара, нацеленного в челюсть Питту; такой удар причинил бы гораздо больший ущерб, чем синяк, если бы Питт не среагировал вовремя. Он отступил на два шага и стоял, будто бы ошеломленный, шатаясь. Рондхейм медленно наступал, на худом, точеном лице застыла садистская улыбка.

Уклонившись, Питт допустил ошибку: быстрая реакция едва не выдала его. Надо внимательнее следить за собой. Это нелегко. Ни один нормальный мужчина, умеющий постоять за себя, не станет стоять столбом, когда его избивают. Питт стиснул зубы и ждал, пригнувшись, чтобы ослабить удары Рондхейма при следующей атаке. Ждать пришлось всего несколько секунд.

— Давайте, майор, — успокаивающе, насмешливо говорил Рондхейм. — Идите сюда. Урок только начался.

Питт с трудом распрямился и нетвердо, как пьяный, двинулся на мат. Быстрая комбинация сильных ударов в голову, которая, казалось, никогда не кончится, завершилась пинком в открытый бок около ребер, и Питт скорее услышал, чем почувствовал, как одно из них сломалось. Как при замедленной съемке, он медленно опустился на колени и так же медленно упал ничком, кровь и рвота смешались во рту и выплеснулись на мат, образуя расползающуюся лужу. Питту не нужно было зеркало, чтобы представить, как выглядит: лицо изуродовано, оба глаза быстро заплывают, губы превратились в кровавую отбивную, ноздря разорвана.

Рондхейм был в ярости.

— Я еще не кончил с этим жалким геем. — Он сделал знак охранникам. — Приведите его в чувство.

Лысый охранник пошел в туалет, смочил полотенце, не слишком мягко стер кровь с лица Питта, потом приложил покрасневшую ткань к его шее. Когда Питт никак не среагировал, охранник вышел и тотчас вернулся с флаконом нюхательной соли.

Питт кашлянул раз, другой, потом выплюнул на ботинок охранника кровавый комок; то, что это попадание не было случайным, доставило ему мрачное удовольствие. Он повернулся на бок и посмотрел на возвышавшегося над ним Рондхейма.

Тот негромко рассмеялся.

— Кажется, вам трудно продолжить урок, майор. Заскучали? — Голос Рондхейма внезапно стал резким. — Встать! Инструктаж еще не закончен.

— Что? Инструктаж? — Слова сквозь разбитые окровавленные губы звучали искаженно, непонятно. — Не понимаю, о чем вы.

Рондхейм ответил пинком в промежность. Все тело Питта содрогнулось, он застонал, боль рвала его на части.

Рондхейм плюнул в него.

— Я сказал встать!

— Н… не могу.

Тогда Рондхейм наклонился и ребром ладони ударил Питта по шее. На этот раз не было ни сопротивления, ни игры. Питт действительно потерял сознание.

— Приведите его в чувство! — как бешеный заорал Рондхейм. — Хочу, чтобы он стоял на ногах.

Охранники не понимая смотрели на него: даже их начала утомлять кровавая игра Рондхейма. Но выбора не было, и, как тренеры с боксером в состоянии грогги, они стали возиться с Питтом. Наконец он начал проявлять признаки сознания. Не требовалось быть медиком, чтобы понять — Питт не в состоянии стоять без помощи. Поэтому охранники держали его с обеих сторон, а Питт висел между ними, как мешок портлендского цемента.

Рондхейм бил по беззащитному изуродованному телу, пока его ги не пропитался потом и спереди весь не покрылся кровью.

В мучительные мгновения между светом и тьмой Питт обнаружил, что не испытывает никаких эмоций, даже боль куда-то ушла, сменившись тупой пульсацией. Хвала Богу за бренди, думал он. Если бы не отупляющее действие алкоголя, ему не выдержать бы избиения без того, чтобы не попытаться ответить. Его физические ресурсы почти иссякли, сознание выходило из-под контроля, он терял контакт с реальностью и, что самое ужасное, — ничего не мог с этим сделать.

Рондхейм нанес особенно злобный и тщательно нацеленный пинок в живот. Свет в глазах Питта в шестой раз погас, охранники разжали руки и позволили бесчувственному телу упасть на мат; выражение садистского наслаждения постепенно сошло с лица Рондхейма. Он взглянул на окровавленные, разбухшие костяшки своих пальцев; его грудь тяжело вздымалась от усилий. Опустившись на колени, он схватил Питта за волосы, повернул его голову так, чтобы обнажить горло, и поднял правую руку ладонью вперед, готовясь нанести смертельный удар — этот удар резко запрокинул бы голову Питта, сломав ему шею.

— Нет!

Не опуская руку, Рондхейм медленно повернулся. В дверях стояла Кирсти Файри, на лице ее был ужас.

— Нет, — повторила она, — пожалуйста. Не нужно.

Рондхейм по-прежнему не опускал руку.

— Что он для тебя значит?

— Ничего, но он человек и заслуживает лучшего. Ты жесток и безжалостен, Оскар. Это мужские качества. Но их нужно сочетать с мужеством. Избивать беззащитного, полумертвого человека — все равно что пытать беспомощного ребенка. В этом нет мужества. Ты меня разочаровываешь.

Рондхейм медленно опустил руку. Встал, устало покачиваясь, подошел к Кирсти, содрал с ее плеч платье и сильно ударил ее по груди.

— Шлюха! — выдохнул он. — Я предупредил: не лезь. У тебя нет права критиковать — ни меня, ни кого бы то ни было. Сиди на своей красивой заднице, смотри, как я делаю грязную работу, и не встревай.

Она подняла руку, собираясь ударить; ее прекрасное лицо перекосилось от ненависти и гнева. Он перехватил ее руку и сжал запястье так, что она вскрикнула.

— Основное отличие мужчины от женщины, моя голубка, это физическая сила. — Он рассмеялся ее беспомощности. — Кажется, ты забыла об этом.

Рондхейм грубо толкнул Кирсти к двери и повернулся к охранникам.

— Бросьте этого ублюдка к остальным, — приказал он. — Если ему повезет и он еще раз откроет глаза, будет знать, что умирает среди друзей.

Где-то в черной пропасти бесчувствия забрезжил свет. Неяркий, туманный — так лампочка работает от садящейся батарейки. Питт устремился к нему. Раз и другой предпринимал он попытки дотянуться до желтого света, понимая, что это окно в сознании, ведущее во внешний мир. Но всякий раз, когда ему казалось, что он дотянулся, свет отодвигался, и Питт снова соскальзывал в пустоту. Мертвый, неотчетливо думал он. Я мертв.

Но потом он почувствовал присутствие другой силы, чего-то, чего здесь не должно было быть. Оно приближалось сквозь пустоту и с каждым мгновением становилось сильнее. Потом Питт схватился за него и сразу понял, что еще жив. Это была боль, великолепная, мучительная боль. Она охватила его одной сокрушительной, мучительной волной, и он застонал.

— Слава тебе, господи! Спасибо, что вернул его!

Голос доносился словно издалека. Питт переключил сознание на вторую скорость и снова услышал:

— Дирк! Это Тиди!

Секундное молчание. За эту секунду Питт увидел разгорающийся свет, ощутил пронзительно чистый свежий воздух, почувствовал, что его голова лежит на мягкой руке. Перед глазами все расплывалось, он смутно различал склонившуюся над ним фигуру. Хотел заговорить, но смог только застонать, издать несколько нечленораздельных звуков и посмотреть на туманный силуэт.

— Похоже, наш майор Питт возрождается.

Питт едва различил эти слова. Говорила не Тиди, в этом он был уверен: голос более низкий, мужской.

— Основательно над ним поработали, — продолжал этот неопределимый голос. — Ему было бы лучше умереть, не приходя в сознание. Судя по обстановке, никто из нас не доживет…

— Он выживет. — Это снова Тиди. — Он просто должен выжить. Дирк — наша единственная надежда.

— Надежда… Надежда? — прошептал Питт. — Однажды у меня было свидание с девушкой, которую так звали.

В боку словно устроился кусок раскаленного железа, но, как ни странно, лицо ничего не чувствовало, истерзанная плоть онемела. Потом он понял, почему видит только смутные тени. Зрение, по крайней мере тридцать процентов его, вернулось: Тиди сняла с лица Питта тонкую влажную ткань — обрывок ее нейлонового чулка. Избитое опухшее лицо ничего не чувствовало, потому что Тиди постоянно смачивала ушибы ледяной водой из соседней грязной лужи, стараясь уменьшить воспаление.

То, что Питт вообще мог что-то видеть сквозь распухшие глаза-щелки, свидетельствовало об успешности ее действий.

Питт с трудом сфокусировал взгляд. Тиди смотрела на него, длинные рыжеватые волосы обрамляли бледное, встревоженное лицо. Потом послышался другой голос, и на этот раз он показался знакомым.

— Вы столкнулись с грузовиком, майор, или это бульдозер так подправил вашу уродливую физиономию?

Питт повернул голову и посмотрел на улыбающегося, но напряженного Джерома П. Лилли.

— Поверите в гиганта с мышцами как древесные стволы?

— Вероятно, — ответил Лилли, — дальше вы скажете, что я тоже плохо выгляжу. Но сначала поглядите на других.

— Вы будете разочарованы, но я его и пальцем не тронул.

— Вы не сопротивлялись?

— Нет.

Лилли чрезвычайно удивился.

— Вы стояли, терпели избиение… и ничего не делали?

— Да когда же вы двое заткнетесь! — В голосе Тиди звучало раздражение и отчаяние. — Если мы хотим выжить, нужно поставить Дирка на ноги. Нельзя просто сидеть и сплетничать.

Питт с трудом сел; все вокруг закрыла красная дымка боли: это отчаянно протестовали его ребра. Неожиданное необдуманное движение заставило его почувствовать себя так, словно кто-то зажал его грудь в клещи и повернул. Очень осторожно, очень медленно он наклонился и смог осмотреться.

И увидел сущий кошмар. Питт долго смотрел на невероятную картину, потом недоуменно посмотрел на Тиди и Лилли. Но вот до него начало доходить. Он оперся на вытянутую руку и, ни к кому не обращаясь, прохрипел:

— Боже, не может быть.

Десять или двадцать секунд он сидел в тишине, которую называют «мертвой», сидел неподвижно, как мертвец, глядя на разбитый вертолет всего в десяти ярдах от себя. Куски корпуса глубоко увязли в грязи на дне ущелья, неровные стены которого под углом поднимались вверх и там, на высоте в сто ярдов, как будто встречались под исландским небом. Питт заметил, что разбитый вертолет огромен, вероятно, класса «титан», и способен брать на борт тридцать пассажиров. Какова бы ни была первоначальная окраска корпуса, сейчас разглядеть ее было невозможно. Большая часть фюзеляжа за кабиной сложилась гармошкой, остальной корпус представлял собой груду покореженного металла.

Первое впечатление Питта, возникшее в смятенном сознании, было таково: никто не может выжить в такой катастрофе. Но вот же они — сам Питт, Тиди, Лилли, а вокруг по склонам ущелья в неестественных, неудобных позах разбросаны те самые люди, которые стояли рядом с Питтом в комнате для трофеев у Рондхейма, те люди, что противостояли Джеймсу Келли и «Хермит лимитед».

Все как будто были живы, но большинство тяжело ранены. Неестественные углы, под которыми торчали руки и ноги, свидетельствовали о переломах.

— Прошу прощения за неизбежный вопрос, — прохрипел Питт, хотя теперь он справлялся с речью, — но что произошло?

— Не то, что вы думаете, — ответил Лилли.

— А что тогда? Это же очевидно… Рондхейм нас бросил, когда вертолет разбился.

— Мы не разбивались, — сказал Лилли, — обломки здесь уже несколько дней, а то и недель.

Питт недоверчиво посмотрел на Лилли, который как будто удобно лежал на влажной земле, не обращая внимания на промокшую одежду.

— Лучше введите меня в курс дела. Что с этими людьми? Как вы здесь оказались? Рассказывайте.

— Да, в общем, рассказывать нечего, — ответил Лилли. — Люди Рондхейма схватили меня, когда я пытался что-нибудь узнать на причале «Альбатроса». Я не успел ничего узнать, а меня уже отвезли в дом Рондхейма и бросили к этим джентльменам.

Питт сделал движение в сторону Лилли.

— Вы нехороши. Дайте-ка взгляну.

Лилли нетерпеливо отмахнулся.

— Выслушайте меня. Потом постарайтесь выбраться отсюда и позвать на помощь. Пока смерть от ран никому не грозит: Рондхейм позаботился об этом. Главная опасность — холод. Сейчас температура ниже четырех градусов, через несколько часов начнет подмораживать. Тогда будут первые смерти от холода и шока. К утру в этом проклятом ущелье останутся только стылые трупы.

— Об этом позаботился Рондхейм? Боюсь…

— А вы не бойтесь. Помедленней нажимайте на курок, майор Питт. Ясно, что бойня, которую вы видите, не следствие несчастного случая. Сразу после того, как ваш друг садист Рондхейм превратил вас в сырое мясо, нам всем дали сильную дозу нембутала, а потом он и его люди холодно и методично переломали нам все кости, какие ломаются при падении вертолета.

Питт смотрел на Лилли, но молча. Его сознание, потеряв равновесие, погрузилось в водоворот невероятного; он пытался найти какое-нибудь разумное объяснение обстоятельствам, которые невозможно объяснить. В своем теперешнем состоянии он готов был поверить всему, но слова Лилли были слишком чудовищны.

— Боже мой, не может быть. — Питт закрыл глаза и раздраженно покачал головой. — Это какой-то безумный кошмар.

— В его причинах ничего безумного нет, — заверил Лилли. — В безумии Келли и Рондхейма есть и метод, и последовательность.

— Откуда вы знаете?

— Я уверен… я последний, кому вкололи нембутал… и слышал, как Келли объяснял сэру Эрику Марксу, что вся эта нереальная трагедия просчитана компьютерами «Хермит лимитед».

— Но с какой целью? Зачем такая жестокость? Келли мог просто посадить нас в самолет и выбросить в океан: ни следа, ни шанса выжить.

— Компьютеры рассуждают бесстрастно и принимают во внимание только факты, — устало ответил Лилли. — Для своих правительств люди, сейчас страдающие вокруг нас, — влиятельные особы. Вы ведь были на приеме у Рондхейма. И слышали, как Келли объяснял, что они должны умереть: их смерть станет отвлекающим маневром, позволит выиграть время, заголовки будут во всех газетах, внимание мировых лидеров будет уведено в сторону и «Хермит лимитед» совершит свой переворот без международного вмешательства.

Питта сощурился.

— Но это не объясняет садистскую жестокость.

— Да, не объясняет, — согласился Лилли. — Однако в глазах Келли цель оправдывает средства. Исчезновение в море, несомненно, вводилось в компьютеры, но было отвергнуто ради более выгодного плана.

— Обнаружение тел в самое подходящее время.

— Да, что-то в этом роде, — медленно сказал Лилли. — Внимание мира к исчезновению в море через неделю или десяти дней поисков ослабело бы: ведь никто не может прожить так долго в ледяной воде Северной Атлантики.

— Конечно, — кивнул Питт. — Идеальный пример — исчезновение «Лакса».

— Точно. Келли и его богатым друзьям нужно максимально возможное время, чтобы укрепиться в стране, которую они собрались захватить. Чем дольше наш государственный департамент будет отвлекать исчезновение высокопоставленных дипломатов, тем меньше внимания он будет уделять действиям «Хермит лимитед».

— Келли сможет использовать время более длительных поисков. — Голос Питта звучал негромко, но уверенно. — Когда надежда начнет таять, он сможет подстроить случайное обнаружение исландцами места крушения и тел. И получит еще две недели, пока мир будет скорбеть, а главы правительств — произносить траурные речи на похоронах.

Учтены все возможности. Мы летели в северное поместье Рондхейма на ловлю лосося. Его группа, руководство «Хермит лимитед», должны были лететь следующим рейсом. Такую историю предъявили бы миру.

— А что помешало бы случайно обнаружить нас раньше? — спросила Тиди, осторожно вытирая кровь с разбитых губ Питта.

— Это совершенно очевидно, — сказал Питт, задумчиво осматривая окрестности. — Нас невозможно увидеть, если не стоять прямо над нами. Добавьте к этому, что нас, вероятно, выбросили в самой ненаселенной части Исландии, и вероятность случайного обнаружения становится бесконечно малой.

— Теперь вы видите всю картину, — сказал Лилли. — Вертолет следовало поместить в узкое ущелье и уничтожить, потому что организовать крушение с такой точностью невозможно. Место, которое нельзя обнаружить. Если вверху пролетит поисковый самолет, у него будет всего секунда, чтобы заметить обломки, — в лучшем случае это один шанс на миллион. Следующий шаг — разбросать вокруг тела. Потом две-три недели разложения, и самый опытный коронер признает, что одни жертвы погибли в крушении, другие — от холода и шока.

— И я единственный, кто может ходить? — хрипло спросил Питт.

Его сломанные ребра болели, как тысяча кровоподтеков, но взгляды, полные надежды, жалкий оптимизм в глазах людей, знающих, что смерть всего в нескольких шагах, заставляли его забыть о боли.

— Ходить могут несколько человек, — ответил Лилли. — Но у них сломаны руки, и им не подняться на верх ущелья.

— Тогда, вероятно, я избранный.

— Вы избранный, — чуть улыбнулся Лилли. — Единственное ваше утешение: Рондхейму противостоит человек, который крепче, чем полагают компьютеры.

Одобрение в глазах Лилли стало тем дополнительным толчком, в котором нуждался Питт. Он неуверенно встал и посмотрел на лежащую на земле неподвижную фигуру.

— Что вам повредил Рондхейм?

— У меня сломаны оба плеча и, думаю, таз.

Лилли говорил так спокойно, словно рассуждал о неровной поверхности Луны.

— Небось, жалеете, что не работаете в Сент-Луисе на отцовской пивоварне?

— На самом деле нет. Старик папаша никогда не верил в своего единственного сына. Если я… если, вернувшись, не застанете меня в живых, скажите ему…

— Свою мятежную прокламацию прочтете ему сами. К тому же я не смогу говорить искренне. — Питт с трудом сохранял спокойствие в голосе. — Мне никогда не нравилось пиво Лилли.

Он отвернулся и наклонился к Тиди.

— А с вами что сделали, дорогая?

— Вывихнута лодыжка, — храбро улыбнулась Тиди. — Ничего серьезного. Наверно, мне повезло.

— Простите, — сказал Питт. — Вы бы не лежали здесь, если бы не моя оплошность.

Она взяла его руку и сжала.

— Это гораздо интересней, чем писать под диктовку и печатать письма адмирала.

Питт взял ее на руки, нежно пронес несколько футов и уложил рядом с Лилли.

— Вот ваш шанс, моя маленькая золотоискательница. Настоящий живой миллионер. И на следующие несколько часов он ваш слушатель. Мистер Джером П. Лилли, позвольте представить вам мисс Тиди Ройял, самую милую работницу Национального агентства подводных и морских работ. Живите вместе долго и счастливо.

Питт поцеловал Тиди в лоб, снова распрямился и неуверенно прошел по мокрой земле к человеку, которого знал как Сэма. Он думал о полных достоинства манерах, о теплом и проницательном взгляде, который видел в комнате для трофеев; теперь, увидев ноги, выгнутые, как кривые ветви дуба, и голубые глаза, затуманенные болью, он заставил себя улыбаться уверенной, полной надежды улыбкой.

— Держитесь, Сэм. — Питт наклонился и осторожно сжал плечо старика. — Еще до обеда я вернусь с самой красивой медсестрой в Исландии.

Губы Сэма чуть изогнулись в улыбке.

— Для человека моего возраста сигара была бы куда предпочтительней.

— Значит, будет сигара.

Питт наклонился и пожал Сэму руку. Голубые глаза внезапно ожили, старик приподнялся и сжал протянутую руку Питта с такой силой, что Питт не поверил; лицо Сэма просветлело, и на нем отобразилась упрямая решимость.

— Его нужно остановить, майор Питт. — Голос звучал тихо, это был почти шепот, но очень настойчивый. — Нельзя позволить Джеймсу осуществить его ужасный замысел. Он утверждает, что цели его благородны, но люди, которыми он окружил себя, стремятся только к богатству и власти.

Питт лишь молча кивнул.

— Я прощаю Джеймсу то, что он сделал. — Старик словно говорил сам с собой. — Скажите ему, что брат прощает его…

— Боже мой! — На лице Питта отразилось потрясение. — Он ваш брат?

— Да, Джеймс мой младший брат. Я много лет оставался на втором плане, управляя финансами и решая проблемы гигантской транснациональной корпорации. Джеймс наслаждался всеобщим вниманием. До последнего времени мы составляли очень успешную комбинацию. — Келли едва заметным прощальным жестом наклонил голову. — Да поможет вам бог. — На его лице появилась слабая улыбка. — И не забудьте мою сигару.

— Можете на это рассчитывать, — шепотом ответил Питт.

Он отвернулся, в голове крутился водоворот образов и чувств; но вот постепенно сознание прояснилось, и осталась только одна невыполнимая цель, державшая сознание как в тисках. Движущая сила — ненависть, которая тлела в нем с самого первого калечащего удара Рондхейма, разгорелась ярким пламенем и объяла мозг, исключив все прочее; но тут его вернул к действительности тихий голос русского дипломата Тамарецова:

— Истинный коммунист сердцем с вами, майор Питт.

Питт ответил, не задерживаясь:

— Для меня это честь. Нечасто коммунист полагается на капиталиста в спасении своей жизни.

— Да, такую пилюлю проглотить нелегко.

Питт остановился, задумчиво посмотрел на лежащего, отметил его неподвижные руки, неестественно вывернутые ноги. Лицо его смягчилось.

— Если пообещаете не заниматься коммунистической пропагандой, пока меня не будет, принесу вам бутылку водки.

Тамарецов с любопытством посмотрел на Питта.

— Демонстрируете юмор янки, майор? Но насчет водки, кажется, вы говорите серьезно.

Улыбка тронула углы рта Питта.

— Не поймите меня превратно. Я все равно собрался заглянуть в ближайший магазин за выпивкой, так что избавлю вас от такого путешествия.

Прежде чем русский смог ответить, Питт повернулся и начал подниматься по стене ущелья к равнине. Вначале осторожно, по несколько дюймов за раз, стараясь щадить поврежденные ребра, Питт впивался в мягкую, скользкую землю и подтягивался, не глядя по сторонам, — он смотрел только прямо перед собой. Первые двадцать футов дались легко. Но затем склон стал более крутым, а почва — твердой, делать углубления удавалось с трудом, приходилось опираться на кончики пальцев.

Подъем превратился в мучительное испытание, усугубленное болью из-за многочисленных повреждений. Все чувства ушли, движения стали механическими: вцепись — подтянись, вцепись — подтянись. Питт пытался считать отвоеванные футы, но после тридцати сбился, мозг переставал повиноваться.

Он стал подобен слепцу, который при свете дня движется в мире мрака; единственное чувство, какое у него сохранилось, — осязание. И тут его впервые охватил страх, не страх падения или ран, но честный, холодный страх подвести двадцать людей внизу. А ведь их жизнь зависела от того, доберется ли Питт до границы земли и неба, вверху, которая кажется бесконечно далекой. Минуты казались часами. Сколько их прошло? Он не знал и никогда не узнает. Время как нечто измеряемое перестало существовать. Тело превратилось в автомат, который без приказов сознания проделывает одни и те же движения.

Питт снова взялся считать, но на этот раз остановился на десяти. Потом минута отдыха, сказал он себе, всего минута, и снова подъем. Теперь дыхание вырывалось с трудом, пальцы были окровавлены, ногти обломаны, под них набились грязь с кровью, мышцы рук болели от постоянных усилий — верный признак того, что тело вот-вот откажет. Пот ручьями катился по лицу, но измученная плоть этого не ощущала. Питт остановился и посмотрел наверх; он почти ничего не увидел в щелки заплывших глаз. Край ущелья казался туманной ломаной линией, и определить расстояние до него он не мог.

Вдруг неожиданно, почти с удивлением, Питт ощутил под руками мягкую, крошащуюся почву края. С силой, о существовании которой у себя не подозревал, он выбрался на ровное место и замер, очень напоминая труп.

Почти пять минут Питт лежал неподвижно, только грудь поднималась и опадала неровными толчками. Постепенно волны полного истощения отступили, сменившись терпимой усталостью; Питт встал и посмотрел вниз, на крошечные фигуры на дне. Поднес руки ко рту, чтобы крикнуть, но передумал, не зная, что — какие слова подобрать, как подбодрить. Люди внизу увидели только его голову и плечи над крутым склоном. Потом Питт махнул рукой и исчез.

Точно одинокое дерево, Питт стоял на огромной пустой равнине. Во все стороны, насколько хватал глаз, простиралась темно-зеленая, похожая на мох растительность, упиравшаяся в одной стороне у горизонта в высокие горы, а в двух других скрытая белеющим на солнце туманом. Если не считать нескольких небольших пригорков, пустынная местность была абсолютно плоской. Вначале Питт решил, что он совершенно один. Потом увидел: крошечная тень над головой стрелой летела к невидимой цели. Фигурка подлетела ближе и с двухсот футов с любопытством посмотрела на Питта, разглядывая странное животное, чье красное и желтое оперение так отчетливо выделялось на бесконечном зеленом ковре. Птица трижды пролетела над Питтом, потом ее любопытство иссякло, она взмахнула крыльями и продолжила свой видимый полет в ничто.

Словно восприняв мысли птицы, Питт оглядел свой необычный наряд и пробормотал себе под нос:

— Я слыхал, что можно одеться так, что никуда носу не высунешь, а это и вовсе верх нелепости.

Звук собственного голоса неожиданно пробудил в нем сознание. Питт ощутил душевный подъем: бесконечный склон кончился, он жив и надеется найти помощь раньше, чем люди внизу погибнут от переохлаждения. И в хорошем настроении Питт зашагал по тундре к холмам.

Он прошел не более пятидесяти футов, и ему в голову пришла неожиданная мысль. Он заблудился. Солнце высоко в небе. Нет звезд, по которым он мог бы определить направление.

Север, юг, восток, запад — здесь эти слова ничего не значат, стороны света невозможно точно определить, румбы — измерить. Как только он погрузится в туман, который медленно ползет к нему, не станет никаких ориентиров, никаких видимых вех. Он заблудился и понятия не имеет о направлении.

Хотя утро было холодное и влажное, Питт не ощутил страха.

Не потому что знал: страх затуманит разум, помешает ясно мыслить. Он страшно разозлился на себя — позволил себе успокоиться, окунуться в самодовольство, забыть, что борется со смертью. Компьютеры «Хермит лимитед», этот его архивраг, предусмотрели все варианты. В убийственной игре, которую ведут Келли, Рондхейм и вся их группа на редкость безжалостных партнеров, ставки необычайно высоки. Но Питт дал себе слово: он не ступит на настил и не будет платить ренту, пока не пройдет через поле «Вперед».[25] Он остановился, сел и привел мысли в порядок.

Головоломная дедукция, чтобы определить, что он находится в центре необитаемой части Исландии, не потребовалась.

Он попытался вспомнить, что ему известно об этом райском уголке Северной Атлантики, то немногое, что узнал, изучая карты на борту «Катавабы». Остров тянется на сто девяносто миль с севера на юг, вспомнил он, и почти на триста миль с запада на восток. Если пойти на юг, то скорее всего наткнешься на Ватнайёкудль, крупнейший ледник не только в Исландии, но и во всей Европе, гигантскую ледяную стену, которая для него будет означать гибель.

Надо идти на север, решил Питт. Логика этого решения граничила с примитивной, но была и другая причина: горячее стремление перехитрить компьютеры, идти тем маршрутом, которого от него ожидают меньше всего, сделать выбор, который меньше всего предвещает успех. Обычный человек в таких обстоятельствах скорее всего направился бы на юго-запад — к Рейкьявику, самому крупному очагу цивилизации. Питт надеялся, что именно этого и ожидают компьютеры, запрограммированные на оценку действий обычного человека.

Теперь у него есть ответ, но лишь половинчатый. Куда именно на север? Даже если бы он это знал! У него нет возможности двигаться по прямой.

Общепризнано, что правша, лишенный всяких ориентиров, дает огромного крюка направо. Эта мысль преследовала Питта.

Его размышления прервал рев реактивного двигателя; он посмотрел вверх, заслоняя глаза рукой от блеска кобальтово-синего неба, и увидел пассажирский самолет, невозмутимо тянущий за собой длинный белый конверсионный след. Питт мог только гадать о его курсе.

Он мог лететь куда угодно: на запад к Рейкьявику, на восток к Норвегии, на юго-восток к Лондону. Определить без компаса невозможно.

Компас… Это слово застряло в сознании, подобно мысли о холодном пиве у человека, умирающего от жажды посреди пустыни Мохаве. Компас, простой кусок намагниченного железа, укрепленный на оси и плавающий в смеси глицерина с водой. И тут в глубинах сознания мелькнул свет. Давно забытые сведения о жизни в дикой местности. Сам Питт узнал это много лет назад, когда путешествовал со своим скаутским отрядом в горах Сьерра-Невада.

Потребовалось почти десять минут, прежде чем он нашел неглубокую лужу в яме под куполообразным холмом. Быстро и ловко, как только позволяли израненные пальцы, Питт размотал свой коричневый шарф-пояс и воткнул булавку, удерживавшую его. Уложив один конец отреза шелка на колено, он наклонился и левой рукой натянул ткань как можно сильнее, а правой начал водить булавкой от головки до острия по шелку в одном направлении, создавая трение и намагничивая крошечный кусок металла.

Холод усилился, он заползал под промокшую от пота одежду; судорожные спазмы начали сотрясать тело. Булавка выскользнула из пальцев, и Питт провел несколько бесполезных минут, прощупывая мшистую поверхность, пока случайно не обнаружил маленькую серебряную стрелку; та на четверть дюйма вонзилась ему под ноготь.

Питт был почти благодарен за эту боль: значит, руки еще сохранили чувствительность. Он продолжал водить булавкой по ткани, стараясь больше не выпускать ее из рук.

Решив, что дальнейшее трение ничего не добавит, он потер булавку о лоб и нос, стараясь покрыть ее кожным салом. Потом вырвал из красного пиджака две нити и обвязал ими иглу. Самая трудная часть операции была еще впереди, поэтому Питт ненадолго расслабился и размял пальцы, как пианист, собирающийся сыграть вальс Шопена.

Чувствуя, что готов, он с величайшей осторожностью поднял две петли и медленно опустил булавку в спокойное маленькое озерцо. Затаив дыхание, Питт наблюдал, как пленка воды прогибается под тяжестью металла. Потом все так же осторожно отпустил петли; теперь булавка лежала сама, ее поддерживали сало и поверхностное натяжение.

Только ребенок в Рождество, глядя на груду игрушек, способен испытать такой восторг и такое ощущение чуда. Питт зачарованно смотрел, как маленькая булавка неторопливо описала полукруг и ее острие показало на магнитный север. Целых три минуты Питт сидел неподвижно, глядя на самодельный компас, в глубине души опасаясь, что, стоит ему моргнуть, булавка утонет и исчезнет.

— Посмотрим, как ваш проклятый компьютер справится с этим, — произнес Питт в пустоту.

Новичок тут же пустился бы бегом в направлении, указанном булавкой, руководствуясь ошибочным мнением, будто стрелка компаса указывает на истинный север. Питт знал, что единственное место, где стрелка компаса точно указывает на Северный полюс, — это небольшой участок в районе Великих озер между Соединенными Штатами и Канадой: по чистой случайности там магнитный и Северный полюса оказываются на одной линии. Опытный пилот, Питт также знал, что магнитный полюс находится где-то ниже острова Принца Уэльского над Гудзоновым заливом, примерно в тысяче миль под Северным полюсом и всего в нескольких сотнях миль севернее Исландии. Это означало, что стрелка отклоняется на несколько градусов к западу. Питт примерно подсчитал, что отклонение стрелки от норда составляет восемьдесят градусов, но теперь он по крайней мере был уверен, что север находится под прямым углом к головке иглы.

Питт осмотрелся, достал иглу примитивного компаса из воды и шагнул в туман. Но не прошел и ста ярдов, как ощутил вкус выступившей на губах крови: зубы в деснах шатались. Но хуже всего было то, что сильный удар Рондхейма в пах позволял двигаться только тяжело ступая и прихрамывая. Питт заставлял себя идти, упорно цепляясь за нить сознания. Поверхность грубая и неровная; Питт много раз спотыкался и падал, обхватив грудь руками в тщетной попытке уменьшить боль в сломанных ребрах.

Ему везло: примерно через полтора часа туман рассеялся и дал превратить в вехи множество горячих источников, мимо которых он проходил, уточняя направление с помощью иглы компаса. Теперь он видел ориентиры на севере и мог переходить от одного к другому в уверенности, что не заблудился.

Иногда он останавливался, проверял свое положение по компасу и начинал все сызнова.

Два часа превратились в три. Три часа — в четыре. Каждая минута — это частица бесконечных страданий от холода, жгучей боли, борьбы за контроль над сознанием. Время сливалось в вечность; Питт знал, что оно не кончится, пока он в последний раз не упадет на мягкую, влажную траву. Несмотря на всю свою решимость, он начал сомневаться, что проживет следующие несколько часов.

Шаг за шагом; этот бесконечный цикл все больше истощал силы Питта. В голове не оставалось места для других мыслей, кроме как о следующем ориентире, а когда Питт добирался до него, то сосредоточивал весь остаток энергии на следующем. Логика почти перестала существовать. Только уловив в глубине сознания идущий откуда-то неясный сигнал тревоги, он осознавал, что сбился с курса; тогда он останавливался и в серном бассейне, от которого поднимался пар, снова проверял направление по компасу.

Даже минувшие двенадцать часов казались Питту двенадцатью годами; тогда его рефлексы были обострены и готовы исполнять команды сознания; но когда он в очередной раз дрожащими пальцами опускал иглу на поверхность воды, руки подвели его: маленький компас ушел под поверхность и стал опускаться на дно глубокого, прозрачного бассейна. Питт успел бы поймать его, но несколько драгоценных секунд он просто сидел с отсутствующим видом, прежде чем начать устранять нежданное препятствие. Однако было уже поздно, слишком поздно, и теперь у него не было никакой надежды найти дорогу через пустынное исландское плато.

Опухшие глаза Питта почти полностью закрылись, ноги сводило от усталости, дыхание вырывалось с болезненными спазмами, но он с трудом поднялся и двинулся вперед, побуждаемый внутренней силой, о существовании которой и не подозревал. Следующие два часа он брел в пустоте, где существовал он один. Потом на середине подъема на небольшое восьмифутовое возвышение его тело отключило сознание, и Питт, как лопнувший воздушный шар, упал в нескольких дюймах от вершины.

Питт знал, что перешел порог физической чувствительности, шагнул к бесчувствию сумеречного сна. Но не окончательно. Тело его было мертво, боль исчезла, умерли все чувства, все человеческие переживания. Но он мог видеть, хотя вся панорама состояла из поросшей мхом земли в нескольких дюймах от глаз. И слышал: слух доносил рваные звуки, хотя никакого объяснения этому кашлю или хотя бы откуда он идет найти Питт не мог.

Неожиданно наступила тишина. Звук стих, остались только зеленые стебли, которые раскачивал ветерок. Что-то в пустыне, где он лежал, казалось необъяснимым.

Сверхчеловеческие, невероятные усилия потрачены зря, ответственность перед людьми, лежащими на дне ущелья, растворилась в пустоте. Питт ни о чем не думал, ничего не знал, не чувствовал, он отрекся от жизни и готов был умереть под холодным северным небом. Так легко сдаться и упасть в черную пропасть, откуда нет возврата. Но все-таки что-то в этой картине было неуместно, какая-то иллюзия разрушала концепцию смерти.

На миг в поле зрения Питта появились башмаки, пара обшарпанных, стоптанных кожаных башмаков, но потом они пропали, опять осталась только дикая трава. Потом призрачные руки перевернули его на спину, и он увидел лицо в обрамлении пустого неба, строгое лицо с голубыми, как это небо, глазами. Седые волосы вокруг широкого лба походили на шлем с картин фламандских художников. Старик за семьдесят, в поношенном свитере с высоким горлом, наклонился и дотронулся до лица Питта.

Потом, не говоря ни слова, с удивительной для его лет силой поднял Питта и перенес через гребень. Сквозь окутавшую сознание паутину пробилась мысль, какое чудесное совпадение, какое чудо — ведь это настоящее чудо — привело к тому, что его нашли?

В шаге от небольшого возвышения проходила дорога; он свалился на расстоянии плевка от узкого грязного проселка, параллельного окутанной белым туманом ледяной реке, текущей сквозь узкое ущелье из черной лавы. Но звук, который уловил Питт, исходил не от этой реки, а от работающего двигателя машины — битого, пыльного джипа английского производства.

Как ребенок, укладывающий куклу в коляску, старик-исландец усадил Питта на пассажирское сиденье.

Потом сел за руль и повел свою маленькую машину по извилистой дороге, время от времени останавливаясь, чтобы закрыть в изгороди ворота для скота — эти остановки стали частыми, когда джип выехал в пологие холмы, покрытые роскошными зелеными лугами; небо закрывали тучи ржанок, взлетающих при приближении машины. Наконец остановились у небольшой фермы с белым крыльцом и красной крышей. Питт освободился от поддерживавших его рук и ввалился в гостиную уютного маленького дома.

— Телефон. Быстрей! Мне нужен телефон.

Голубые глаза сузились.

— Англичанин? — медленно спросил исландец с сильным норвежским акцентом.

— Американец, — нетерпеливо ответил Питт. — Двадцать человек тяжело ранены и умрут, если им немедленно не помочь.

— На плато есть и другие?

Старик не скрывал изумления.

— Да, да! — яростно закивал Питт. — Боже, телефон. Где он у вас?

Исландец беспомощно пожал плечами.

— Ближайшая телефонная линия в сорока километрах отсюда.

Вал отчаяния захлестнул Питта, но отступил при следующих словах незнакомого старика.

— Но у меня есть радиопередатчик. — Он показал на соседнюю комнату. — Сюда.

Вслед за ним Питт вошел в маленькую, хорошо освещенную, но по-спартански обставленную комнату; в ней было всего три предмета мебели: стул, шкаф и сколоченный вручную стол. А на столе — блестящий передатчик, всего несколько месяцев как из сборки; Питт только дивился тому, что на далекой уединенной ферме используется такое современное устройство. Исландец торопливо подошел к передатчику, сел и начал поворачивать ручки и нажимать кнопки. Он переключил аппарат на передачу, подобрал частоту и взял микрофон.

Быстро произнес несколько слов по-исландски и стал ждать. Из громкоговорителя ничего не было слышно. Старик подстроил частоту и снова заговорил.

На этот раз ответили почти немедленно. Гонка со смертью заставила Питта напрягаться, как трос в ураган; забыв об усталости и боли, он расхаживал по комнате, пока его благодетель объяснялся с рейкьявикскими властями. Через десять минут объяснений и перевода Питт смог связаться с американским посольством.

— Где вас черти носят?

Голос Сандекера прозвучал громко, словно адмирал говорил от двери.

— Неважно. Как быстро можно собрать и переправить по воздуху команду врачей?

Наступило напряженное молчание, потом адмирал ответил. В голосе Питта звучала такая настойчивость, какую Сандекеру редко приходилось слышать.

— Команда военных фельдшеров готова подняться в воздух через тридцать минут, — медленно ответил он. — Может, объясните, зачем они вам понадобились?

Питт ответил не сразу. Он почти не способен был сосредоточиться. Исландец пододвинул стул, и Питт благодарно кивнул.

— Каждая минута, которую мы тратим на объяснения, может привести к чьей-нибудь смерти. Ради Бога, адмирал, — взмолился Питт, — свяжитесь с Военно-воздушными силами, пусть медиков погрузят в вертолеты и направят спасать жертв воздушной катастрофы. Подробности объясню потом.

— Понял, — без лишних слов ответил Сандекер. — Не отходите от передатчика.

Питт кивнул, на этот раз себе, и удрученно обмяк на стуле. Теперь уже недолго, подумал он, но есть ли время? Он почувствовал на плече руку, полуобернулся и криво улыбнулся старику с теплым взглядом.

— Я повел себя невежливо, — сказал он. — Не представился и не поблагодарил за то, что вы спасли мне жизнь.

Старик протянул длиннопалую, обветренную кисть.

— Голфур Андурссон, — сказал он. — Я главный хранитель реки Рарфур.

Питт пожал Андурссону руку, представился и переспросил:

— Главный хранитель?

— Да, проводник и хранитель. Мы работаем проводниками для любителей рыбалки и следим за сохранением экологии реки, как в вашей стране егеря, которые защищают естественные ресурсы внутренних обводненных земель.

— Одинокая, должно быть, работа…

Питт замолчал и ахнул от резкой боли в груди, от которой едва не потерял сознание. Он схватился за стол, стараясь не упасть.

— Идемте, — сказал Андурссон. — Я осмотрю ваши раны.

— Нет, — решительно ответил Питт. — Я должен оставаться у передатчика. Я не сойду с этого стула.

Андурссон колебался. Потом покачал головой, молча вышел и спустя две минуты вернулся с большой аптечкой и бутылкой.

— Вам повезло, — с улыбкой сказал он. — В прошлом месяце на реке рыбачил ваш соотечественник и оставил мне вот это.

И он гордо продемонстрировал бутылку канадского «Сиграмса». Питт заметил, что бутылка не распечатана.

Он сделал четвертый глоток, а старик заканчивал бинтовать ему грудь, когда радио ожило и снова послышался серьезный голос Сандекера:

— Майор Питт, вы меня слышите?

Питт взял микрофон и нажал кнопку передачи.

— Питт на связи. Слышу вас, адмирал.

— Фельдшеры собраны в Кефлавике, исландская спасательная служба готова. Я поддерживаю с ними связь и координирую их усилия. — Короткая пауза. — Здесь множество встревоженных людей. В Кефлавике нет никаких данных об исчезнувшем самолете, ни военном, ни гражданском.

Рондхейм не рискует, подумал Питт. Подонок выжидает, не торопится сообщить о своих пропавших гостях. Питт глубоко вдохнул и сделал еще глоток виски. Потом ответил:

— Сообщение о катастрофе еще не включено в график.

В голосе Сандекера звучало полное недоумение:

— Еще раз. Повторите, пожалуйста.

— Поверьте на слово, адмирал. Я не могу ответить и на десятую часть вопросов, которые у всех возникли. Особенно по радио. Повторяю: особенно по радио.

Питт подумал, что имена известных во всем мире людей, лежащих в ущелье, следует хранить в тайне еще по меньшей мере тридцать шесть часов, чтобы успеть остановить Келли, Рондхейма и «Хермит лимитед», прежде чем те соберутся и уйдут в подполье. Надо отдать адмиралу должное. Сандекер почти сразу понял намек Питта на необходимость тайны.

— Сообщение понято. Можете указать место? Используйте свою обратную координатную карту.

— Простите, не понимаю, о какой…

— Черт побери! — крикнул Сандекер, отчего громкоговоритель взорвался раскатом оглушительного треска. — Выполняйте приказ!

Питт почти полминуты молча смотрел на передатчик пока в его утомленном сознании не возник истинный смысл приказа. Адмирал предоставлял ему возможность ответить на вопросы, не выдавая важной информации, а отвечая в противоположном смысле. И Питт мысленно дал себе пинка за то, что позволил Сандекеру превзойти его в словесной эквилибристике.

Он выключил микрофон и повернулся к Андурссону.

— Далеко ли ближайший город, и в какой он стороне?

Андурссон неопределенно показал на окно.

— Содафосс… мы в пятидесяти километрах к югу от городской площади.

Питт быстро прибавил к числу исландца расстояние, пройденное им по плато. Включил радио.

— Самолет упал примерно в восьмидесяти километрах к северу от Содафосса. Повторяю, в восьмидесяти километрах к северу от Содафосса.

— Самолет гражданский или военный?

— Военный.

— Сколько выживших?

— Точно не могу сказать. Двое, возможно, четверо.

Питт надеялся, что адмирал поймет истинное число — двадцать четыре. Старый океанограф его не подвел.

— Будем надеяться, что через двадцать четыре часа они будут живы и здоровы. — Это «двадцать четыре» не оставляло места для сомнений. Адмирал помолчал и озабоченно спросил: — Мисс Ройял с вами?

— Да.

Сандекер ответил не сразу. Питт так и видел, как адмирал бледнеет и у него невольно перехватывает дыхание. Потом он спросил:

— Она… не доставила вам хлопот?

Питт помолчал, стараясь подобрать нужные слова.

— Ну, вы же знаете женщин, адмирал. Вечно жалуются. Сначала воображаемая боль в лодыжке, потом она решила, что умирает от холода. Я был бы крайне признателен, если бы вы избавили меня от этой ноющей дамочки.

— Сделаю все возможное, чтобы исполнить вашу просьбу. — Вернулся серьезный тон. — Оставайтесь у приемника.

Питт негромко мычал про себя. Все это занимало слишком много времени, каждая минута была драгоценна, каждая секунда невозместима. Он взглянул на часы. Ровно семнадцать часов назад он выбрался на равнину. Ему вдруг стало холодно, и он снова приложился к бутылке.

Опять затрещало радио.

— Майор Питт.

— Слушаю, адмирал.

— У нас проблема. На острове нет вертолета, способного немедленно взлететь. Фельдшеров придется сбрасывать с самолета.

— Разве вы не поняли? Очень важно использовать именно вертолеты. Пострадавших нужно эвакуировать по воздуху. И самое важное, адмирал. Я должен участвовать в поисках… повторяю, участвовать в поисках. Места катастрофы с воздуха не видно. Ваша спасательная группа может искать сутками и ничего не найти.

Питт чувствовал мрачный настрой собеседника. Сандекер довольно долго не отвечал. Потом заговорил устало, голосом побежденного, как будто совершал погребальный обряд. Что в сущности он и делал.

— Ответ на ваш запрос отрицательный. На острове семь вертолетов. Три принадлежат Военно-воздушным силам, четыре — исландской службе спасения. Ни один не может взлететь из-за проблем с обслуживанием. — Сандекер помолчал, потом медленно продолжил: — Маловероятно, но наши люди и правительственные инстанции подозревают саботаж.

— Боже! — прошептал Питт, холодея. Любые возможности. Он снова и снова вспоминал это. Компьютеры Келли пытаются исключить все возможности спасения. Хладнокровная и успешная команда убийц Рондхейма исполняет их приказы буквально.

— Есть у вас площадка для посадки легкого самолета, который бы вас подобрал? — с надеждой спросил Сандекер. — Если да, вы могли бы руководить сбросом с воздуха.

— Небольшой самолет сядет, — ответил Питт. — У нас здесь ровный луг величиной с футбольное поле.

Питт не заметил, что снаружи солнце, правильный оранжевый диск в северных широтах, быстро закрывала большая черная туча, которая вскоре отрезала его яркий свет. Поднялся ледяной ветер, он пригибал траву на лугах и холмах. Одновременно Питт почувствовал на плече руку Андурссона и заметил, что в комнате потемнело.

— Буря с севера, — серьезно сказал Андурссон. — Через час пойдет снег.

Питт отодвинул стул и торопливо прошел к маленькому двойному окну. Не веря своим глазам, посмотрел в стекло и в отчаянии ударил кулаком по стене.

— Боже, нет! — прошептал он. — В такую метель фельдшерам прыгать с парашютом — самоубийство.

— Да и маленький самолет не сможет лететь в такой буран, — сказал Андурссон. — Я видел много северных бурь и знаю, как они свирепы. А эта будет сильной.

Питт, пошатываясь, вернулся к передатчику и упал на стул. Зажал руками опухшее лицо в порезах и негромко сказал:

— Да спасет их Бог. Да спасет Он их всех. Безнадежно, безнадежно.

Заговорил Сандекер, но Питт не слышал его.

— Ваше точное положение, майор. Можете назвать ваше точное положение?

Андурссон протянул мимо Питта руку и взял микрофон.

— Минутку, адмирал Сандекер, — твердо сказал он. — Пожалуйста, подождите.

Он взял правую руку Питта и крепко сжал.

— Майор Питт, возьмите себя в руки. — Он смотрел сверху вниз полным сочувствия взглядом. — Узел смерти, который может быть прочен, как камень, способен разрубить тот, кто знает, где слабая прядь.

Питт медленно взглянул в глаза Андурссону.

— Итак, передо мной еще один поэт.

Андурссон застенчиво кивнул.

— Поистине, выдалась поэтическая неделя, — вздохнул Питт.

И тут же негромко выругался себе под нос. Он слишком много внимания уделял ненужным разговорам и бесполезной жалости, а время уходит. Нужен план, средство, приспособление — чтобы добраться до тех, кто поверил в него. Компьютеры тоже ошибаются, сказал он себе. Эти холодные электронные чудовища могут допустить погрешность — пусть незначительную, но тем не менее. В их цепях нет места эмоциям, чувствам, ностальгии.

— Ностальгия, — сказал Питт вслух, пробуя словно на языке, наслаждаясь каждым звуком. Он повторил его трижды.

Андурссон удивленно взглянул на него.

— Не понимаю.

— Скоро увидите, — ответил Питт. — Я не стану искать слабую прядь в вашем поэтическом узле смерти. Я разрублю его лопастями.

Старик посмотрел еще более недоуменно.

— Лопастями?

— Да, лопастями пропеллеров. Если точно — тремя.

На свете есть множество удивительных зрелищ, но даже тридцатиэтажная ракета, уходящая в космос, или острый нос сверхзвукового самолета, летящего по небу вдвое быстрее звука, — ничто не показалось бы Питту таким невероятно прекрасным, как скрытый в черных складках тучи старый трехмоторный «форд», прославленный «Жестяной гусь», раскачивающийся на порывистом ветру. Борясь с усиливающимся ветром, Питт внимательно наблюдал, как старинный самолет, изящный в своем уродстве, облетает ферму Андурссона; потом пилот сбросил скорость, на высоте в десять футов перевалил через изгородь и сел на лугу; широкие колеса остановились в двухстах футах от точки касания.

Питт повернулся к Андурссону.

— Что ж, прощайте, Голфур. Спасибо за все, что сделали для меня… для США.

Голфур Андурссон пожал Питту руку.

— Это я должен благодарить вас, майор. Большая честь помочь братьям. Храни вас бог.

Питт не мог бежать, не позволяли ребра, но он добрался до самолета меньше чем за тридцать секунд. А когда оказался у фюзеляжа с правой стороны, открылась дверца, высунулась сильная рука и втащила его в салон.

— Вы майор Питт?

Питт увидел великана с загорелым лицом и светлыми бачками.

— Да, я Питт.

— Добро пожаловать в ревущие двадцатые, майор. Дьявольская идея — использовать это летучее ископаемое для спасательной экспедиции. — Он протянул руку. — Капитан Бен Халл.

Питт пожал массивную лапу и сказал:

— Лучше улететь, если мы хотим опередить снег.

— Верно, — басом согласился Халл. — Нет смысла нарываться на штраф за добавочное время парковки. — Если Халла и удивило избитое лицо Питта и его необычная одежда, он хорошо это скрыл. — Рейс без второго пилота, место оставлено за вами, майор. Мы решили, что вы захотите сидеть в первом ряду, иначе кто же нас угробит?

— Прежде чем купить билет, я кое о чем попросил адмирала Сандекера…

— У меня для вас новость, майор. Этот старый тюлень всюду носит с собой большую страшную палку. Он всех поставил на ноги, чтобы доставить это на борт.

Он достал из кармана парки пакет и вопросительно приподнял бровь.

— Убейте меня, не пойму, зачем в таком рейсе бутылка русской водки и коробка сигар.

— Для друзей, — ответил Питт, принюхиваясь. Он повернулся и прошел мимо десяти человек, которые в разных позах сидели и лежали на полу большого салона, отдыхая, — все спокойные, целеустремленные, в специальном арктическом обмундировании, все специально обученные погружениям под воду, прыжкам с парашютом, умению выжить в пустыне и владеющие всеми способами оказания помощи и первичной хирургии. От одного их вида Питт почувствовал прилив уверенности.

Пригнув голову, чтобы пройти в маленькую кабину, он с трудом опустился на потертое скрипящее сиденье рядом с местом пилота. Пристегнувшись, он повернулся и увидел улыбающееся лицо сержанта Сэма Кешмана.

— Здравствуйте, майор. — У Кешмана округлились глаза. — Боже всемогущий! Кто топтался по вашему лицу?

— Расскажу как-нибудь за рюмкой. — Питт быстро осмотрел приборный щит, знакомясь со старомодными устройствами. — Я немного удивлен, что вижу…

— …в таком деле сержанта, а не офицера-летчика, — подхватил Кешман. — У вас не было выбора, майор. Я единственный на всем острове, кто летал на этом старом автобусе. Красавчик, верно? Дайте ему возможность, он взлетит и сядет на долларовую банкноту.

— Хорошо, сержант. Вы здесь командуете. А теперь давайте поставим старую птичку на крыло и поднимем ее в воздух. Идем точно на запад вдоль реки, пока я не скажу повернуть на юг.

Кешман лишь кивнул. Он искусно развернул «Жестяного гуся» на сто восемьдесят градусов, и тот оказался против ветра на дальнем конце луга. Потом Кешман продвинул вперед три рукояти, и старый авиалайнер, содрогаясь, с грохотом покатил по полю в сторону изгороди, до которой было не больше трехсот ярдов.

Когда они катили мимо крыльца Голфура Андурссона, и переднее колесо самолета еще оставалось на земле, Питт начал смутно представлять себе, о чем думал Чарльз Линдберг, когда в 1927 году поднимал тяжело нагруженный «Дух Сент-Луиса» с земляного летного поля Рузвельт-Филд. Питту казалось невероятным, что какой-то летательный аппарат, кроме вертолета или легкого двухместного самолета, способен взлететь с такого пятачка. Он покосился на Кешмана и увидел только полное спокойствие и расслабленность. Кешман что-то беззаботно насвистывал, но из-за грохота двух двухсотсильных моторов Питт не мог разобрать мелодию.

Никаких сомнений, подумал Питт. Кешман определенно похож на человека, умеющего водить самолет, особенно этот.

Когда две трети поля остались позади, Кешман чуть отжал руль высоты, подняв колесо, потом снова взял на себя, и самолет полетел в нескольких футах над землей. Потом, к ужасу Питта, Кешман вдруг снова опустил самолет на землю, всего в пятидесяти футах от изгороди. Ужас Питта перешел в изумление, когда Кешман снова дернул руль, прижав его к груди: старый «Жестяный гусь» буквально перескочил через изгородь и начал подъем.

— Где вы этому научились? — спросил Питт, с облегчением переведя дух. И только тут он разобрал, что насвистывал Кешман: мелодию из старого фильма «Воздушные приключения».[26]

— Когда-то опылял всходы в Оклахоме, — ответил Кешман.

— А как оказались механиком в Военно-воздушных силах?

— Однажды развалина, на которой я летал, сильно раскашлялась. Я сел на пастбище одного фермера и убил его быка-чемпиона. Весь округ предъявлял мне иски. Но я их перехитрил — записался в армию.

Питт не мог сдержать улыбку, глядя через лобовое стекло на реку в двухстах футах под собой. С такой высоты он легко разглядел пологий холмик, на котором его нашел Андурссон. Но увидел он и кое-что такое, чего никак не ожидал: почти незаметную ровную линию на местности, уходящую на юг. Он чуть приоткрыл боковое окно и снова посмотрел. Так и есть: темно-зеленая полоска на фоне более светлой тундры.

Его собственные отпечатки. Погружаясь в мягкую растительность, ступни оставили след, идти по которому так же легко, как по белой осевой.

Питт поймал взгляд Кешмана и показал вниз.

— На юг. Летите по этой темной полосе на юг.

Кешман повернул самолет и выглянул в боковое окно. Потом в знак того, что понял, кивнул и развернул нос самолета на юг. Пятнадцать минут спустя он мог лишь дивиться явственно видному следу, оставленному Питтом на пути к реке. Не считая нескольких небольших отклонений на неровностях поверхности, полоса, оставленная человеком на земле, было ровной почти как отвес. Пятнадцать минут — ровно столько понадобилось летающей древности, чтобы покрыть расстояние, которое Питт преодолел за много часов.

— Вижу! — крикнул Питт. — Вон — похожее на трещину углубление там, где кончается мой след.

— Где сядем, майор?

— Параллельно ущелью. Тут с востока на запад плоский участок примерно в пятьсот футов.

Небо начало темнеть от падающего снега. Когда Кешман заходил на посадку, за стеклом показались первые хлопья; потоком воздуха их уносило в небо.

Питт выиграл гонку, но в самый последний миг.

Посадка, учитывая неровную местность и сильный ветер, прошла благополучно. Кешман так рассчитал приземление, что дверь кабины самолета оказалась в десяти ярдах от крутого спуска.

Едва колеса самолета успели остановиться, как Питт выпрыгнул из кабины и начал спускаться на дно ущелья. За ним люди Халла методично выгружали припасы и раскладывали их на влажной земле. Два фельдшера размотали тросы и опустили их за край, готовясь поднимать выживших.

Питт не обращал на это внимания. У него было лишь одно страстное желание: оказаться первым в адской пропасти. Он сразу увидел лежащего на земле Лилли; Тиди склонилась над ним, держа его голову у себя на коленях. Она что-то говорила Лилли, но слов Питт не различал: Тиди говорила хриплым шепотом; она старалась улыбнуться, но губы сложились в болезненную гримасу, и ни в голосе, ни в глазах не было радости. Питт подошел и осторожно коснулся ее влажных волос.

— Кажется, вы стали близкими друзьями.

Тиди повернулась и ошеломленно посмотрела на стоящего над ней человека.

— Милостивый боже, вы вернулись! — Она коснулась его руки. — Мне казалось, что я слышала звуки самолета. Боже, как замечательно, вы вернулись!

— Да. — Питт слабо улыбнулся и кивком показал на Лилли. — Как он?

— Не знаю, — устало ответила Тиди. — Просто не знаю. Полчаса назад потерял сознание.

Питт наклонился и прислушался: дыхание медленное, стабильное.

— Выживет. У этого парня кишки десять миль длиной. Главный вопрос — сможет ли он ходить.

Тиди прижалась лицом к руке Питта и заплакала, судорожно, порывисто дыша, на нее волнами накатывали шок, боль и облегчение. Питт обнимал ее и молчал. И продолжал прижимать к себе дрожащее тело и гладить Тиди по волосам, когда подошел капитан Халл.

— Поднимите девушку первой, — сказал Питт. — У нее сломаны лодыжки.

— Мои люди развернули наверху пункт первой помощи в палатке. Там топят печь. Ей там будет удобно, а потом ее заберет исландская спасательная служба и переправит в Рейкьявик. — Халл устало потер глаза. — Сейчас машины службы идут по нашему радиосигналу.

— А по воздуху ее нельзя эвакуировать?

Халл покачал головой.

— Простите, майор. Старый самолет за один рейс может забрать всего восемь человек на носилках. Боюсь, сначала нужно увозить тяжелораненых. Это случай, когда женщины идут последними. — Он кивком показал на Лилли. — Насколько тяжел этот?

— Разбиты плечи и таз.

Подошли два человека Халла с алюминиевыми носилками-корзинами.

— Забирайте этого человека первым, — приказал Халл. — И осторожнее. Он тяжело ранен.

Санитары осторожно уложили неподвижное тело Лилли на носилки и прикрепили веревку для подъема из предательского ущелья. На Питта произвели впечатление их четкие уверенные действия. Он был глубоко благодарен этим людям. Три минуты спустя Халл вернулся за Тиди.

— Хорошо, майор. Беру барышню.

— Будьте с ней осторожны, капитан. Она личный секретарь адмирала Сандекера.

По-видимому, удивить Халла было невозможно. Лишь на мгновение в его глазах что-то мелькнуло.

— Ну, ну, — сказал он. — В таком случае я буду лично сопровождать даму.

Халл нежно подхватил Тиди сильными руками и отнес к ожидающим носилкам-корзине. Верный своему слову, он поднялся с ней до самого верха, убедился, что ее уложили на постель в теплой палатке, и лишь тогда вернулся к руководству спасательной операцией.

Питт достал из-под руки пакет, медленно прошел по неровному дну ущелья и остановился перед русским дипломатом.

— Мистер Тамарецов, как ваши дела?

— Русским холод только приятен. — Он набрал горсть снега, лежавшего на груди. — Москва не Москва без снежной зимы. Для меня снег все равно что песок для араба: для всех проклятие, а для него часть жизни.

— Вам больно?

— Старый коммунист никогда не уступает боли.

— Жаль, — сказал Питт.

— Жаль? — повторил Тамарецов и подозрительно посмотрел на Питта.

— Да, потому что я собирался предложить вам средство для облегчения лихорадки, головной боли и несварения желудка.

— Опять юмор янки, майор?

Питт чуть заметно улыбнулся.

— Сарказм янки, — ответил он. — Вот главная причина, почему вы часто неверно оцениваете людей из других стран. У среднего американца есть в душе сарказм, который умом не понять. — Он сел рядом с Тамарецовым и достал бутылку водки. — Вот, например, перед вами результат моего похода в винный магазинчик за углом.

Тамарецов мог только смотреть на него, не веря своим глазам.

— Дал слово — держи. — Питт велел раненому русскому запрокинуть голову и поднес к его губам горлышко бутылки. — Вот, хлебните-ка.

Тамарецов залпом осушил четверть бутылки, прежде чем Питт отнял ее. Кивнул и что-то пробормотал. И вдруг в его глазах появилось теплое, проницательное выражение.

— Родная, настоящая советская, родная… Как вы сумели? — спросил он.

Питт пристроил бутылку в руки Тамарецову.

— Была распродажа, — сказал он. И встал, собираясь уходить.

— Майор Питт.

— Да?

— Спасибо, — просто сказал Тамарецов.

Сандекер закрыл досье, положил его и подался вперед, словно собирался прыгнуть.

— Если вы просите моего разрешения, ответ категорический: нет!

— Вы ставите меня в неловкое положение, адмирал.

Это произнес сидевший перед Сандекером человек, низкорослый и такой широкий в плечах, что едва помещался в кресле.

На нем были невзрачный черный костюм, белая рубашка и черный шелковый галстук. Очень часто он машинально проводил рукой по лысой голове, как будто искал существовавшие когда-то волосы, и невозмутимо смотрел серыми глазами, не мигая под пронзительным взглядом Сандекера.

— Я искренне надеялся, что между нами не будет разногласий. Но поскольку не получилось, должен сообщить вам, что мое присутствие здесь продиктовано исключительно вежливостью. У меня уже есть приказ о переводе майора Питта.

— Кем он подписан? — спросил Сандекер.

— Министром обороны, — небрежно ответил его собеседник.

— Не покажете ли мне этот приказ? — спросил Сандекер. Он вводил в бой последнюю фигуру и знал это.

— Хорошо. — Его оппонент вздохнул. Раскрыл свой дипломат, достал стопку документов и протянул Сандекеру.

Адмирал молча прочел их. Его губы изогнулись в сухой улыбке.

— У меня не было ни шанса, верно?

— Совершенно верно.

Сандекер снова посмотрел на бумаги у себя в руках и покачал головой.

— Вы просите слишком многого.

— Мне это тоже не нравится, но сейчас мы не можем позволить себе даже простую вежливость. Весь этот план, очень наивный, порожденный «Хермит лимитед», совершенно непрактичен. Признаю, он кажется вдохновляющим и все прочее. Спасти мир, построить рай. Кто знает, может, Ф. Джеймс Келли нашел решение для будущего. Но в данный момент он вожак банды безумцев, убившей почти тридцать человек. И планирует ровно через десять часов убить двух руководителей государств. Наши действия определяет один-единственный факт: Келли нужно остановить. А майор Питт — единственный, кто способен узнать его наемных убийц.

Сандекер бросил бумаги на стол.

— Физически годен. Проклятые слова, в которых нет ни капли живого чувства. — Он вскочил с кресла и начал расхаживать по комнате. — Вы просите меня отдать приказ человеку, который мне все равно что сын, человеку, который побывал на пороге смерти. Он должен встать с больничной кровати и выследить банду злобных убийц за шесть тысяч миль отсюда?

Сандекер покачал головой.

— Вы не отдаете себе отчета и в половине того, что требуете от бренной плоти. У человеческой храбрости есть пределы. Дирк уже сделал больше, чем от него ожидали.

— Согласен, трудные испытания могут подточить храбрость. Согласен и с тем, что майор сделал больше, чем считалось возможным для человека. Видит бог, у меня мало людей, если они вообще есть, способных провести такую операцию спасения.

— Возможно, мы зря спорим, — сказал Сандекер. — Майор Питт, возможно, не в состоянии покинуть больницу.

— Боюсь, ваши опасения — или мне следовало сказать: надежды? — беспочвенны. — Лысый мужчина просмотрел бумаги в своей папке. — У меня с собой донесения наших агентов, которые, кстати, охраняют майора.

Он помолчал, просматривая бумаги, потом продолжил:

— Отличная физическая подготовка, телосложение быка, прекрасный контакт с… гм… с медсестрами. Пятнадцать часов отдыха, интенсивная терапия и массированные инъекции витаминов плюс массаж у лучших врачей Исландии. Ему наложили швы, провели массаж и перевязали. К счастью, единственные серьезные повреждения — трещины ребер. В целом он, конечно, плох, но выбирать не приходится. Я заберу его, даже если его уложат в гроб.

Лицо Сандекера стало холодным и враждебным. Он повернулся к секретарю посольства, просунувшему в дверь голову.

— Майор Питт здесь, сэр.

Сандекер сердито посмотрел на толстяка. В его голосе звучало удивление.

— Мерзавец, вы с самого начала знали это!

Толстяк пожал плечами и ничего не ответил.

Сандекер весь напружинился. Он негодующе смотрел толстяку в глаза.

— Хорошо, пусть войдет.

Питт вошел и закрыл за собой дверь.

Он неуклюже прошел по комнате к пустому дивану и очень медленно опустился на мягкие подушки. Все его лицо было в бинтах, в щелках торчали только глаза и нос да черные волосы на макушке свидетельствовали о жизни под белыми повязками.

Сандекер попытался заглянуть под бинты. Взгляд темно-зеленых глаз, которые он увидел, не дрогнул.

Сандекер сел за свой стол, откинулся в кресле и сложил руки за головой.

— Врачи в больнице знают, что вы здесь?

Питт улыбнулся.

— Думаю, они хватятся через полчаса.

— Полагаю, вы знакомы с этим джентльменом.

Сандекер показал на толстяка.

— Мы говорили по телефону, — ответил Питт. — Но официально не знакомы… по крайней мере, под истинными именами.

Толстяк быстро обошел стол и подал руку:

— Киппманн. Дин Киппманн.

Питт пожал протянутую руку. Он не обманывался. В этом рукопожатии не было ничего слабого и рыхлого.

— Дин Киппманн, — повторил он. — Глава Национального разведывательного управления. Приятно поиграть с игроками из высшей лиги.

— Мы высоко ценим вашу помощь, — тепло сказал Киппманн. — Не возражаете против небольшого перелета?

— После Исландии немного южно-американского солнца мне не повредит.

— Солнцем вы насладитесь. — Киппманн снова погладил лысину. — В особенности южно-калифорнийской его разновидностью.

— Южная Калифорния?

— Сегодня в четыре часа дня. В «Диснейленде».

— В «Диснейленде»?

Сандекер сказал:

— Я понимаю, что ваши слова не всегда совпадают с тем, что у вас в голове. Но вы могли бы обойтись без повторов. При всем нашем уважении, сэр, мы не понимаем.

— Час назад я говорил то же самое, — ответил Киппманн.

— Но что у вас в голове? — спросил Питт.

— Вот это.

Киппманн достал из своего бездонного дипломата новую пачку бумаг и бегло просмотрел их.

— До того как мы получили возможность расспросить вас и тех уцелевших, кто в состоянии отвечать, у нас было только смутное представление о целях «Хермит лимитед». Мы знали о существовании этой компании, и нам удалось проследить некоторую ее деятельность, но главная цель, мозг, финансы за всей операцией — все это оставалось загадкой…

Питт осторожно перебил:

— Но у вас была нить. Вы подозревали доктора Ханневелла.

— Я рад, что вы не догадались раньше, майор. Да, НРУ следило за доктором Ханневеллом. Никаких конкретных улик, конечно. Потому мы и отпустили его — в надежде, что он приведет нас к верхушке организации.

— Похороны «Лакса» — отличный отвлекающий маневр, — сказал Питт. — Ваша козырная карта. Ханневелл должен был участвовать в расследовании. Когда адмирал попросил его участвовать, он не мог поверить в совпадение… Решил, что просто повезло. И сразу вызвался добровольцем — не чтобы исследовать обстоятельства смерти своего друга Кристиана Файри: он и так уже о них догадывался, и не чтобы ознакомиться с феноменом корабля во льду. Ему нужно было узнать, что стало с его драгоценным подводным зондом.

— И опять: да, майор.

Киппманн протянул Питту несколько глянцевых фотографий.

— Эти снимки сделаны с подводной лодки, которая почти три недели наблюдала за «Лаксом». На них видны необычные особенности экипажа.

Питт не слушал. Он спокойно и пристально смотрел на Сандекера.

— Правда наконец выходит наружу. «Лакс» нашли наши корабли, и за ним следили, пока он не сгорел.

Сандекер пожал плечами.

— Мистер Киппманн счел возможным сообщить мне об этом любопытном маленьком факте только вчера вечером.

Натянутая улыбка на его лице, похожем на морду грифа, адресованная Киппманну, была почти дружелюбной.

— Укоряйте меня сколько угодно, — серьезно отозвался Киппманн, — но было совершенно необходимо, чтобы вы как можно дольше оставались в стороне. Если бы Келли, или Рондхейм, или в особенности Ханневелл догадались о вашей связи с нами, операция сорвалась бы. — Он взглянул на Питта и понизил голос: — Майор, вы должны были просто пилотировать самолет, на котором Ханневелл отправился осматривать «Лакс». Потом вам следовало отвезти его в Рейкьявик, где мы возобновили бы наблюдение за ним.

— Но получилось не совсем так, верно?

— Мы недооценили противоположную сторону, — откровенно сказал Киппманн.

Питт выдохнул сигаретный дым и смотрел, как он поднимается к потолку.

— Вы не объяснили, как «Лакс» оказался в айсберге. И не пролили свет на то, что случилось с пиратским экипажем, даже не намекнули, как Файри, его ученые и экипаж исчезли больше чем на год, а потом вдруг на судне обнаружились их сожженные тела.

— Ответ на оба вопроса очень прост, — сказал Киппманн. — Экипаж Файри не покидал судна.

Сандекер извлек руки из-за головы и медленно наклонился, упираясь ладонями в стол. Взгляд его стал твердым, как камень.

— Матаджик сообщил об экипаже из арабов, а не из светловолосых скандинавов.

— Верно, — согласился Киппманн. — Думаю, если вы, джентльмены, посмотрите на эти фотографии, вы поймете, что я имел в виду.

Он передал снимки Сандекеру, а второй экземпляр тех же снимков — Питту. Потом сел поудобнее в кресло, вставил в длинный мундштук сигарету и закурил. Он казался совершенно спокойным. Питт начал думать, что, если бы этого человека ударили в пах, он только зевнул бы.

— Прошу: фото номер один, — сказал Киппманн. — Сделано в перископ через очень мощный телескопический прицел. Как видите, отчетливо видны десять членов экипажа, занимающиеся своими делами в разных частях корабля. Среди них нет ни одного смуглого.

— Совпадение, — осторожно сказал Сандекер. — Арабы, которых видел Матаджик, могут находиться внизу.

— Маловероятно, но возможно, адмирал, если бы мы ограничились только этим снимком. Однако другие снимки делались в другое время и в другие дни. Сопоставляя их, мы насчитываем примерно четырнадцать человек, и среди них ни одного араба. Несомненно, джентльмены, если бы на корабле был хоть один араб, за три недели наблюдения он бы показался. — Киппманн замолчал и постучал мундштуком по краю пепельницы. — К тому же мы определенно опознали лиц на снимках: именно эти люди отплыли на «Лаксе» незадолго до его исчезновения.

— Но как же Матаджик? — спросил Сандекер. — Он был крупным ученым и умел вести тщательные наблюдения. Он был уверен в том, что видел.

— Матаджик видел людей, которые должны были походить на представителей других национальностей, — ответил Киппманн. — Когда корабль обнаружили, его экипаж уже должен был научиться маскироваться. Вспомните, ведь они заходили во много портов. И избегали риска, что их обнаружат. Конечно, это лишь догадки, точно мы никогда не узнаем, но разумно предположить, что экипаж заметил, как О’Рейли наблюдает за ними, и замаскировался раньше, чем на борт поднялся Матаджик.

— Понятно, — спокойно сказал Питт. — А что дальше?

— Об остальном можете догадаться сами, если еще не поняли. — Киппманн поглядел на мундштук и продолжил: — Нетрудно предположить, что кельтиний-279 возгорелся и «Лакс» превратился в плавучий пожар. Наша подводная лодка могла только беспомощно наблюдать: все произошло слишком быстро, выживших не было. К счастью, капитан подводной лодки умел думать и быстро принимать решения.

Приближалась буря, и капитан знал: теперь только время решало, когда корпус «Лакса» остынет и сожмется, плиты разойдутся по швам и морская вода затопит его, тем более что на горизонте уже собирались тучи, сулящие восьмибалльный шторм.

— Поэтому капитан превратил свою лодку ценой двадцать миллионов долларов в буксир, подвел горящий корпус к подходящему айсбергу и подождал, пока судно вплавится в лед.

Питт весело смотрел на Киппманна.

— Ваша теория совершенно справедлива, майор, — сказал Киппманн.

— Это теория не моя, — ответил Питт, — а доктора Ханневелла. Это он высказал предположение о раскаленной кочерге во льду.

— Понимаю, — сказал Киппманн, хотя было ясно, что он не понял.

— Следующий вопрос, который интересует меня лично, — Питт помолчал и раздавил сигарету в пепельнице, — зачем вы послали нас с Ханневеллом в Северную Атлантику искать конкретный айсберг, после того как сами же убрали отличительные отметки? Зачем отправлять Ханневелла на поиски «Лакса», а потом мешать его найти?

Киппманн бесстрастно смотрел на Питта.

— Из-за вас, майор, мои люди отморозили задницы, срубая с айсберга красный маркер, просто потому, что вы явились на два дня раньше намеченного срока.

— Вы собирались тщательно прочесать «Лакс», но не успели: на сцене появились мы с Ханневеллом. Верно?

— Совершенно верно, — ответил Киппманн. — Никто не думал, что вы поведете вертолет в бурю.

— Значит, ваши люди там были… — Питт замолчал, долго, задумчиво смотрел на Киппманна и негромко продолжил: — Все то время, что мы с Ханневеллом осматривали «Лакс», ваши агенты скрывались на айсберге.

Киппманн пожал плечами.

— Вы не дали им возможности уйти.

Питт привстал с дивана.

— Вы хотите сказать, что, когда мы с Ханневеллом едва не свалились в море, они ничего не делали — не бросили веревку, не подбодрили, не помогли… ничего?

— В нашем деле приходится быть безжалостными, — с усталой улыбкой сказал Киппманн. — Нам самим это не нравится, но приходится. Это в природе нашей игры.

— Игра? — переспросил Питт. — Интригующая задумка? Спорт, в котором один вымышленный пес пожирает другого? Какое грязное занятие!

— Замкнутый круг, друг мой, — ядовито ответил Киппманн. — Не мы его начали, не мы сделали таким. Америка всегда была хорошим парнем. Но мы не можем играть без наколок, когда другие используют все существующие грязные приемы.

— Конечно, мы страна простаков, мы верим, что добро всегда побеждает зло. И куда это нас приводит? Назад в Диснейленд?

— К этому я перейду в свое время, — сдержанно сказал Киппманн. — Судя по вашим сведениям и словам других выживших, «Хермит лимитед» сделает свой ход примерно через девять часов сорок пять минут, считая с этой минуты. И первым шагом послужит убийство главы того латиноамериканского государства, которое она намерена захватить. Я прав?

— Так сказал тот человек, — кивнул Питт. — Они начнут с Боливии.

— Не следует верить всему, что слышишь, майор. Келли использовал Боливию только в качестве примера. Ему и его группе не хватит сил для захвата такой большой страны. Он слишком делец, чтобы начинать, не будучи на девяносто процентов уверенным в успехе.

— Целью может быть любая из полудюжины стран, — сказал Сандекер. — Откуда вам знать, какая именно?

— У нас тоже есть компьютеры, — с явным удовольствием ответил Киппманн. — Обработка данных свела выбор к четырем. С помощью майора Питта мы свели его к двум.

— Вы меня запутали, — сказал Питт. — Как я мог?..

— Макеты, которые вы извлекли из моря, — быстро оборвал его Киппманн. — Один из них — точная копия здания законодательного собрания в Доминиканской Республике. Вторая — здание правительства и законодательных органов во Французской Гвиане.

— Пятьдесят на пятьдесят, в лучшем случае, — медленно сказал Сандекер.

— Не совсем, — возразил Киппманн. — По заслуживающему внимания мнению НРУ, Келли и его небольшое войско гонятся за двумя зайцами.

— Обе страны одновременно? — Сандекер вопросительно посмотрел на Киппманна. — Вы серьезно?

— Да, мы серьезно. Если простите за такое выражение, смертельно серьезны.

— Но чего Келли добьется, разделив свои силы? — спросил Питт. — Рискованно пытаться играть одновременно в Доминиканской Республике и во Французской Гвиане.

Киппманн достал из папки карту и разложил ее на столе Сандекера.

— На северном побережье Южной Америки есть Венесуэла, а также Британская, Немецкая и Французская Гвиана. Дальше к северу — в дне плавания и в нескольких часах лета — расположен остров, а на нем Гаити и Доминиканская Республика. Стратегически превосходная ситуация.

— В каком отношении?

— Предположим, — задумчиво сказал Киппманн, — только предположим, что диктатор, правящий Кубой, одновременно владеет и Флоридой.

Сандекер с напряженным лицом посмотрел на Киппманна.

— Клянусь богом, действительно превосходно. Только вопрос времени, когда «Хермит лимитед», орудующая на том же острове, задушит экономику Гаити и захватит и эту страну.

— Да, а потом, используя остров как базу, они смогут одну за другой подчинять другие латиноамериканские страны.

Голос Питта звучал спокойно и невыразительно.

— История свидетельствует, что Фидель Кастро пытался проникнуть в страны континента, но всякий раз неудачно.

— Да, — согласился Киппманн. — Но у Келли и «Хермит лимитед» будет то, чего не было у Кастро, — плацдарм. Келли будет владеть Французской Гвианой. — Он помолчал, ненадолго задумавшись. — Такой же надежный плацдарм, какой был у союзников, когда они в 1944 году высадились в Нормандии.

Питт медленно покачал головой.

— А я считал Келли безумцем. Ублюдок мог бы добиться своего. Осуществить свой фантастический план.

Киппманн кивнул.

— Скажем так: с учетом всех фактов букмекеры сейчас принимали бы ставки на Келли и «Хермит лимитед».

— Может, пусть его, — сказал Сандекер. — Может, он действительно хочет создать утопию.

— Этого не будет, — спокойно ответил Киппманн. — Никогда.

— Завидная уверенность, — сказал Питт.

Киппманн посмотрел на него и чуть улыбнулся.

— Разве я не сказал? Один из тех, кто пытался убить вас в кабинете того врача, решил сотрудничать. И сообщил много интересного.

— Похоже, вы многое забыли нам рассказать, — ядовито заметил Сандекер.

Киппманн продолжал:

— Великое предприятие Келли обречено на провал. — Он помолчал, его улыбка стала шире. — Как только «Хермит лимитед» закрепится в Доминиканской Республике и во Французской Гвиане, среди директоров начнется борьба. Близкий знакомый майора Питта Оскар Рондхейм намерен устранить Келли, Маркса, фон Хуммеля и остальных и стать единоличным хозяином совета. Мне жаль говорить это, но намерения мистера Рондхейма благородными не назовешь. И состраданье здесь тоже ни при чем.

Благодаря семичасовой разнице во времени, когда летишь с востока на запад, и скорости бомбардировщика в тысячу двести миль в час было все еще утро того же дня, когда Питт с усталыми глазами зевнул, вытянулся в ограниченном пространстве маленькой кабины и выглянул в боковое окно со стороны пилота. Он увидел тень самолета, летящую по горам Сьерра-Мадре.

Что теперь? Питт сухо улыбнулся своему отражению в стекле, когда бомбардировщик отвернул от гор и полетел над окутанной смогом долиной Сан-Габриэль. Появился Тихий океан, и, глядя на него, Питт очистил сознание от прошлого и устремился мыслью в ближайшее будущее. Он не знал, как это произойдет, у него не было даже чернового плана, но он точно знал, что, каковы бы ни были препятствия, убьет Оскара Рондхейма.

Самолет выпустил шасси, и Питт мысленно вернулся в настоящее. В то же время Дин Киппманн тронул его за руку.

— Хорошо вздремнули?

— Спал как убитый.

Б-92 коснулся земли, и двигатели взревели: пилот перешел на реверс. День снаружи казался теплым и приятным; калифорнийское солнце освещало военные самолеты, рядами стоявшие у посадочной полосы. Питт прочел надпись, сделанную двенадцатифутовыми буквами на гигантском ангаре: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА БАЗУ МОРСКОЙ АВИАЦИИ ЭЛЬ-ТОРО».

Двигатели Б-92 постепенно смолкли, и, когда Питт, Киппманн и экипаж самолета спустились по узкому трапу на бетон, подъехал автомобиль. Из голубого многоместного «форда»-фургона вышли два человека и подошли к Киппманну. Обменялись рукопожатиями и направились к машине. Делать было нечего, и Питт пошел за ними.

У открытой дверцы машины трое начали полушепотом переговариваться; Питт стоял в нескольких футах и с удовольствием курил. Наконец Киппманн повернулся и подошел к нему.

— Похоже на встречу всей семьи.

— Что это значит?

— Они все здесь. Келли, Маркс, Рондхейм — вся свора.

— Здесь, в Калифорнии? — недоверчиво переспросил Питт.

— Да, мы следили за ними после их отлета из Исландии. Нам очень помог серийный номер, который вы отыскали на черном самолете. «Хермит лимитед» закупила у производителей шесть самолетов такой марки с последовательными номерами. В данный момент все пять оставшихся самолетов находятся под наблюдением.

— Вы произвели на меня впечатление. Оперативно.

Киппманн улыбнулся.

— Не так уж это трудно. Было бы трудней, будь они разбросаны по всему миру. Просто все они стоят рядком в восьми милях отсюда в аэропорту округа Ориндж.

— Значит, штаб-квартира Келли должна быть где-то поблизости.

— В холмах за Лагуна-Бич, комплекс на пятидесяти акрах, — сказал Киппманн, показывая на юго-запад. — Кстати, «Хермит лимитед» платит более чем тремстам политическим аналитикам разных правительств, которые передают компании свои отчеты.

— Куда мы едем отсюда?

Киппманн знаком пригласил Питта в машину.

— В Диснейленд, — серьезно сказал он, — чтобы остановить двойное убийство.

Они выехали на шоссе Санта-Ана и направились на север, влившись в утренний поток машин. Когда проезжали холм Ньюпорт-Бич, Питт невольно подумал, здесь ли еще рыжеволосая красавица, с которой он встретился несколько дней назад. Может, все еще ждет его в гостинице «Нью-Портер»?

Киппманн достал два снимка и положил перед Питтом.

— Вот люди, которых мы пытаемся спасти.

Питт пальцем постучал по одному из них.

— Это Пабло Кастиль, президент Доминиканской Республики.

Киппманн кивнул.

— Известный экономист и один из лидеров латиноамериканских правых. Сразу после инаугурации начал амбициозную программу реформ. Впервые народ этой страны излучает уверенность и оптимизм. Государственный департамент будет очень недоволен, если Келли вмешается как раз тогда, когда экономика Доминиканской Республики становится стабильной.

Питт взял второй снимок.

— Этого не знаю.

— Хуан де Круа, — ответил Киппманн. — Преуспевающий врач вест-индского происхождения. Глава Народно-прогрессивной партии; шесть месяцев назад победил на выборах. Сейчас президент Французской Гвианы.

— Если я не ошибаюсь, у него возникли проблемы.

— Да, проблемы у него есть, — согласился Киппманн. — Французская Гвиана развита гораздо меньше Британской или Немецкой. Пять лет назад возникло движение за независимость, но только под угрозой революции французы допустили новую конституцию и всеобщие выборы. Разумеется, победу одержал де Круа и сразу провозгласил независимость. Положение у него трудное. Его страна страдает от многочисленных тропических болезней и от недостатка собственного продовольствия. Я ему не завидую, да и никто не завидует.

— Правительство де Круа уязвимо, — задумчиво сказал Питт. — А как правительство Кастиля? Разве оно не настолько прочно, что переживет смерть своего главы?

— При поддержке народа, пожалуй, да. А вот доминиканской армии не особенно стоит доверять. Несомненно, власть захватила бы военная хунта; да только Келли заранее подкупил генералов.

— Как оба эти человека одновременно оказались в одном месте?

— Если вы читаете газеты, то должны знать: главы государств западного полушария только что провели в Сан-Франциско конференцию Союза экономического и сельскохозяйственного развития. Де Круа, Кастиль и еще несколько глав латиноамериканских государств решили по дороге домой попутешествовать. Все очень просто.

— А вы не могли помешать им пойти в парк?

— Я попытался. Но к тому времени как силы международной безопасности смогли начать действовать, было поздно. Де Круа и Кастиль уже два часа провели в парке и отказались уходить. Мы можем только молиться, чтобы убийцы Рондхейма действовали по расписанию.

— Довольно рискованно, а? — медленно сказал Питт.

Киппманн равнодушно пожал плечами.

— Кое-что можно контролировать, но в других случаях приходится просто ждать и быть наготове.

Машина свернула с шоссе на Харбор-бульвар и вскоре подъехала ко входу для персонала; пока водитель показывал удостоверение и расспрашивал охранников, куда ехать, Питт высунулся в окно и смотрел на проходящий над головой монорельсовый поезд; они находились в северном конце парка, и над живописными холмами, окружающими здание, виднелись только верхняя половина Маттерхорна и башни фантастического замка. Ворота раскрыли, и они въехали.

К тому времени как Питт выбрался с подземной парковки и направился к корпусам охраны парка, он начинал подумывать о том, как хорошо ему было на больничной койке в Рейкьявике и скоро ли он найдет ей замену. Он не знал, что там в корпусе охраны, но никак не ожидал того, что увидел.

Главный зал для совещаний, огромный, похожий на уменьшенную копию командного центра в Пентагоне. Главный стол длиной не менее пятидесяти футов; за ним собралось человек двадцать. В углу радиопередатчик, и радист то и дело сообщает данные человеку, стоящему на пандусе под картой длиной десять футов, покрывающей половину стены. Питт неторопливо обошел вокруг стола и остановился перед прекрасно нарисованной и раскрашенной картой Диснейленда. Он разглядывал многоцветные огоньки и синюю флуоресцирующую ленту, которую укрепляли на карте по указаниям радиста, когда Киппманн коснулся его плеча.

— Готовы приступить?

— Мой организм все еще работает по рейкьявикскому времени. А здесь уже шестой час. Не возражал бы против глотка спиртного.

— Простите, сэр. — Это произнес рослый мужчина, от которого пахло трубочным табаком; он смотрел на Питта через модные очки без оправы. — С самого открытия в парке запрещен алкоголь. И мы намерены придерживаться этого правила.

— Прошу меня простить, — добродушно сказал Питт. И выжидающе посмотрел на Киппманна.

Тот его понял.

— Майор Дирк Питт, позвольте представить вам мистера Дэна Лазарда, начальника охраны парка.

У Лазарда оказалось крепкое рукопожатие.

— Мистер Киппманн сообщил мне о ваших ранениях. Как по-вашему, вы выдержите?

— Выдержу, — серьезно ответил Питт. — Но нужно что-то сделать с моей перевязанной физиономией: она бросается в глаза.

В глазах Лазарда мелькнула усмешка.

— Думаю, мы сможем кое-что предпринять. Никто не заметит ваши повязки, даже медсестра, которая их делала.

Немного погодя Питт остановился перед большим зеркалом и принял угрожающую позу. В замешательстве он разрывался, не зная, захохотать или разразиться потоком брани: в зеркале он видел Большого Злого Волка в натуральную величину. Волк вежливо смотрел на него.

— Вы должны признать, — сказал Киппманн, пытаясь сдержать усмешку, — в этом наряде вас не узнала бы и родная мать.

— Вероятно, наряд соответствует моему характеру, — сказал Питт. Он снял волчью голову, сел на стул и вздохнул. — Сколько у нас осталось времени?

— До назначенного Келли срока еще час сорок.

— Может, мне включиться в игру? Вы оставляете мне чересчур мало времени, чтобы заметить убийц… если я вообще их замечу.

— Вместе с моими людьми, охраной парка и агентами ФБР сейчас более сорока человек предпринимают все возможное, чтобы остановить убийц. Вас я сберегаю для главного.

— Вычерпываете остатки для последнего отчаянного усилия. — Питт откинулся и расслабился. — Не могу сказать, что согласен с вашей тактикой.

— Вы работаете не с любителями, майор. Все эти люди профессионалы. Некоторые в костюмах, как вы, другие гуляют рука об руку, как влюбленные на каникулах, третьи притворяются семьями, развлекающимися на аттракционах, четвертые временно стали служителями парка. У нас даже на крышах зданий стоят люди с телескопами и биноклями. — В тихом голосе Киппманна звучала абсолютная уверенность. — Убийц найдут и остановят раньше, чем они сделают свою грязную работу. Шансы Келли достигнуть цели ничтожны.

— Скажите это Оскару Рондхейму, — ответил Питт. — В ваших планах есть недосмотр, который способен погубить все добрые намерения: вы не знаете своего противника.

В комнате наступила тишина. Киппманн потер лицо ладонями, потом медленно покачал головой, словно собирался сделать что-то такое, что ему очень не нравилось. Взял свой непременный дипломат и протянул Питту папку, обозначенную 078-34.

— Конечно, я не встречался с ним лично, но незнакомцем его не назову. — И Киппманн прочел по листку из папки: — Оскар Рондхейм, он же Макс Роланд, он же Хьюго фон Клаузен, он же Четфорд Маразан, подлинное имя Карзо Бутера, родился в Бруклине, в Нью-Йорке, 15 июля 1940 года. Я могу часами читать о его арестах и отсидках. Он пользовался большим влиянием в прибрежных районах Нью-Йорка. Организовал профсоюз рыбаков. Вытеснен синдикатом и исчез из виду. Последние несколько лет мы пристально следили за мистером Рондхеймом и его альбатросными предприятиями. Наконец сложили два и два и вышли к Карзо Бутере.

На лице Питта появилась хитрая улыбка.

— Вы доказали, что знаете его. Интересно было бы посмотреть, что в таком же досье говорится обо мне.

— Оно у меня с собой, — с такой же улыбкой ответил Киппманн. — Хотите взглянуть?

— Нет, спасибо. Там нет ничего такого, чего я уже не знал бы, — решительно ответил Питт. — А вот посмотреть, что у вас есть на Кирсти Файри, я бы хотел.

Лицо Киппманна утратило всякое выражение; он смотрел так, словно получил пулю.

— Я надеялся, что до нее не дойдет.

— Значит, ее досье у вас тоже есть.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, — коротко ответил Киппманн.

Он видел, выхода у него нет, ни одного довода против он привести не мог. Киппманн тревожно вздохнул и протянул Питту папку с номером 883-57.

Питт протянул руку и взял папку. Минут десять он изучал ее содержимое, очень медленно перелистывая, почти неохотно переходя от рапортов к снимкам, от отчетов к письмам. Наконец, как во сне, он закрыл папку и вернул ее Киппманну.

— Не могу поверить. Это нелепо. Ни за что не поверю.

— Боюсь, то, что вы прочли, правда. Все правда.

Киппманн говорил тихим, ровным голосом.

Питт провел ладонью по глазам.

— Да я бы и за тысячу лет…

Он осекся.

— Нас это тоже выбило из колеи. Первый намек мы получили, когда ничего не смогли выяснить о ней на Новой Гвинее.

— Это я знаю. То, что она об этом лжет, я и сам понял.

— Вы догадались? Но как?

— Когда мы вместе обедали в Рейкьявике, я рассказал о рецепте приготовления акульего мяса; его нужно завернуть в водоросль, которая называется «ехидна». Мисс Файри проглотила это, не поморщившись. Весьма необычно для человека, который несколько лет был миссионером в джунглях Новой Гвинеи. Вам не кажется?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Киппманн. — Понятия не имею, что такое ехидна.

— Ехидна, — сказал Питт, — это яйцекладущий чешуйчатый муравьед. Млекопитающее, довольно распространенное в Новой Гвинее.

— Все равно не могу ее упрекать в том, что она этого не знала.

— А как бы вы реагировали, если бы я сказал, что в Нью-Йорке на барбекю мясо готовят в иглах дикобраза?

— Ну, тут бы я кое-что сказал.

— Вот именно.

Киппманн восхищенно посмотрел на Питта.

— Но что прежде всего вас насторожило? Вы бы не стали ничего выяснять без толчка, без смутного подозрения.

— Ее загар, — ответил Питт. — Слишком легкий — не глубокий, какой остается после месяцев и годов, проведенных под тропическим солнцем в джунглях.

— Сэр, вы очень наблюдательны, — задумчиво сказал Киппманн. — Но… но зачем копаться в прошлом того, кого едва знаете?

— Отчасти потому же, почему я стою здесь в нелепой волчьей шкуре, — мрачно ответил Питт. — Я добровольно присоединился к вашей небольшой охоте на людей по двум причинам. Во-первых, мне нужно поквитаться с Рондхеймом и Келли — не больше не меньше. Во-вторых, я директор отдела особых проектов НПМА, и в этом качестве мой первейший долг — добыть сведения о подводном зонде Файри. Поэтому я и связался с Кирсти: она знает, где спрятаны чертежи зонда. Узнать то, чего я не знал раньше, — это давало мне возможность надавить на нее.

Киппманн кивнул.

— Теперь понимаю. — Он сел за стол и принялся играть разрезальным ножом. — Келли и его группа будут задержаны. Достаточным основанием послужат ваши и адмирала Сандекера показания.

Питт выпалил:

— Если хотите, чтобы я сотрудничал с вами как свидетель, обещайте оставить меня на несколько минут наедине с Рондхеймом… И полную опеку над Кирсти Файри.

— Невозможно!

— Что для вас значит физическое состояние Рондхейма?

— Если я отвернусь и позволю вам пнуть Рондхейма в зубы, я не смогу отдать вам Кирсти Файри.

— Сможете, — уверенно сказал Питт. — Главным образом потому, что у вас ничего против нее нет. В лучшем случае удастся обвинить ее в соучастии. Но это может породить напряженность в наших отношениях с Исландией… и вряд ли тогда наш государственный департамент запрыгает от радости.

— Вы зря стараетесь, — нетерпеливо произнес Киппманн. — Как и всех остальных, ее обвинят в убийстве.

— Вы не обвинитель, вы можете только задерживать и арестовывать.

Киппманн покачал головой.

— Вы не понимаете…

Он замолчал, потому что дверь широко растворилась. На пороге стоял Лазард, лицо его было пепельно-серым.

Киппманн с любопытством посмотрел на него.

— Дэн, в чем дело?

Лазард вытер лоб и упал на свободный стул.

— Де Круа и Кастиль неожиданно изменили план своей экскурсии. Они оторвались от сопровождающих и исчезли где-то в парке. Один бог знает, что может произойти, пока мы их найдем.

Мгновение на лице Киппманна было полное непонимание. Он нахмурился.

— Милостивый Иисусе, как это могло случиться? Как вы могли их потерять? Ведь их охраняет половина федеральных агентов штата.

— В эту минуту в парке свыше двадцати тысяч человек, — ответил Лазард. — Не нужно быть волшебником, чтобы затеряться среди них. Де Круа и Кастиль очень умны. — Он беспомощно пожал плечами. — Они были недовольны усиленными мерами охраны с той секунды, как прошли через ворота. Ушли от нас через боковое окно, как пара сорванцов.

Питт встал.

— Быстрей! У вас есть план их экскурсии и намеченные места остановок?

Лазард мгновение смотрел на него.

— Да, вот — все до единого развлечения, все выставки, а также расписание по времени.

Питт быстро просмотрел расписание. Потом с улыбкой повернулся к Киппманну.

— Вам лучше выпустить меня на поле, тренер.

— Такое ощущение, что вы меня шантажируете, майор, — с несчастным видом ответил Киппманн.

— Как говорят во время бунтов в кампусах: «Почему бы вам не выполнить наши требования?»

Поникшие плечи Киппманна свидетельствовали о поражении; он словно поднял белый флаг. Он посмотрел на Питта. Тот уверенно встретил взгляд.

Киппманн кивнул.

— Рондхейм и мисс Файри ваши… Они остановились в отеле «Диснейленд» через улицу. Соседние номера, 605 и 607.

— А Келли, Маркс, фон Хуммель и остальные?

— Все там. «Хермит лимитед» сняла весь шестой этаж. — Киппманн с несчастным видом потер лицо. — Что вы задумали?

— Успокойтесь. Пять минут с Рондхеймом, и он ваш. Кирсти Файри я задержу сам. Назовем это маленькой премией от НРУ.

Киппманн капитулировал.

— Ваша взяла. Ну, так где де Круа и Кастиль?

— Но это же очевидно. — Питт улыбнулся Киппманну и Лазарду. — Самое очевидное место, куда направятся два человека, чье детство прошло на испанском побережье Америки.

— Боже, вы угадали! — почти с горечью сказал Лазард. — Последняя остановка в их расписании — «Пираты Карибского моря».

Был приятный южно-калифорнийский вечер. Дневной смог рассеялся, и холодный западный ветер принес в сад отеля «Диснейленд» сильный, чистый запах Тихого океана, смягчая боль ран и ушибов Питта и успокаивая его сознание перед предстоящей встречей. Питт стоял молча, глядя, как стеклянная кабина лифта спускается вдоль здания.

Лифт загудел, остановился, двери открылись. Питт почесал глаз и опустил голову, скрывая лицо от молодой пары; мужчина и женщина рука об руку миновали его, смеясь, не заметив ни побитое лицо, ни руку в гипсе, подвешенную на черной повязке.

Питт вошел в лифт и нажал кнопку шестого этажа. Лифт стал быстро подниматься, а Питт повернулся и посмотрел через окно на горизонт округа Ориндж. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, глядя, как расширяется ковер огней: лифт поднялся на первые три этажа. Огни мерцали в чистейшем воздухе, напоминая ему о шкатулке с драгоценностями.

Прошло всего два часа с тех пор, как врач в парке загипсовал ему запястье и Питт принял душ, побрился и впервые с того времени, как покинул Исландию, поел.

Врач решительно требовал, чтобы он лег в больницу, но Питт об этом и слышать не хотел.

Врач строго сказал:

— Глупец. Смотрите, вы едва живы. Вам много часов назад следовало сдаться и упасть. Если не уложите свою задницу на простыни в госпитальной койке, получите первоклассный срыв.

— Спасибо, — коротко ответил Питт. — Благодарен за профессиональную заботу, но в пьесе остался еще один акт. Два часа, не больше, а потом я целиком отдам медицинской науке то, что осталось от моей бренной оболочки.

Лифт замедлил движение и остановился, дверь раскрылась, и Питт ступил на мягкий красный ковер холла шестого этажа. И остановился на полушаге, чтобы не столкнуться с тремя людьми, ожидавшими лифта.

В двоих он узнал агентов Киппманна. Третий, посередине, с поникшей головой, несомненно, был Ф. Джеймс Келли.

Питт стоял, преграждая им путь. Келли молча поднял голову и пустым взглядом, не узнавая, посмотрел на него. Наконец Питт нарушил неловкое молчание.

— Мне почти жаль, что ваш грандиозный план провалился, Келли. В теории он был великолепен. В исполнении оказался невозможным.

Глаза Келли чуть округлились, лицо побледнело.

— Боже мой… это вы, майор Питт? Но ведь вы…

— Мертв? — закончил Питт, как будто теперь это имело значение только для него.

— Оскар поклялся, что убил вас.

— Я сумел покинуть прием раньше, — холодно сказал Питт.

Келли покачал головой.

— Теперь я понимаю, почему мой план провалился. Кажется, майор, сама судьба отвела вам роль моей Немезиды.

— Да нет, просто я оказался не в том месте не в то время.

Келли чуть улыбнулся и кивнул двум агентам. Они вошли в ждущий лифт.

Питт отступил, потом тихо сказал:

— Сэм просил кое-что вам передать.

Келли потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— А Сэм тоже…

— Сэм умер в тундре, — сказал Питт. — Но перед смертью просил передать вам, что он вас прощает.

— О боже… боже, — простонал Келли, закрыв пальцами глаза. И Питт много лет будет помнить его лицо, когда закрылась дверь лифта. Глубокие морщины, пустые, мертвые глаза, пепельная кожа. Лицо человека, который словно задохнулся.

Питт толкнул дверь номера 605. Она была закрыта. Он прошел к двери 607 и повернул ручку. Дверь открылась. Питт неслышно переступил через порог и закрыл за собой дверь. В комнате было холодно и темно. Не успел он миновать прихожую, как его ноздри заполнил застарелый запах сигар. Больше ему ничего не требовалось, чтобы понять: это комната Рондхейма.

При свете луны, пробивающемся сквозь шторы, он осмотрел спальню: ничего, кроме багажа и одежды Рондхейма; все на месте. Киппманн сдержал слово: его агенты постарались не встревожить Кирсти Файри, не сообщить ей о судьбе Рондхейма и падении «Хермит лимитед».

Он прошел к светящейся желтой полоске там, где в приоткрытую дверь пробивался свет из соседней комнаты. Вошел осторожно, неслышно, как ночной зверь, готовый прыгнуть. Вряд ли это можно было назвать комнатой, скорее, он попал в роскошный многокомнатный номер: прихожая, гостиная с достойно оснащенным баром, ванная и спальня. Оттуда большая стеклянная дверь вела на балкон.

Все комнаты были пусты, за исключением ванной: звуки льющейся воды подсказали Питту, что Кирсти в душе. Он прошел к бару, привычно и небрежно налил себе виски на кубики льда и так же небрежно уселся в мягкое кресло. Через двадцать минут и две рюмки спустя из ванной вышла Кирсти в зеленом шелковом кимоно, свободно подхваченном на талии. Золотые волосы ореолом окружали ее голову. Выглядела она невероятно свежей и прелестной.

Она вошла в гостиную, прошла к бару и наливала себе спиртное, когда в зеркале за баром увидела отражение Питта. И застыла, словно парализованная, очень бледная, с выражением неуверенности на лице.

— Вероятно, — негромко сказал Питт, — когда прекрасная женщина выходит из ванной, истинный джентльмен должен сказать: «Смотрите! Венера выходит из вод».

Она повернулась, и неуверенность постепенно сменилась любопытством.

— Мы знакомы?

— Встречались.

Она молча сжимала край барной стойки, разглядывая его.

— Дирк, — тихо прошептала Кирсти. — Это вы? Правда? Слава богу, вы живы.

— Ваша забота о моем благополучии кажется мне немного запоздалой.

Они смотрели друг на друга, зеленые глаза всматривались в фиолетовые.

— Ильза Кох, Бонни Паркер и Лукреция Борджиа[29], — сказал Питт, — они все могли бы поучиться у вас, как убивать друзей и влиять на врагов.

— Я должна была делать то, что делала, — ответила она. — Но клянусь вам, я никого не убивала. Меня против воли втянул в этот водоворот Оскар. Я никогда не думала, что его союз с Келли приведет к такому количеству смертей.

— Вы говорите, что никого не убивали.

— Да.

— Лжете.

Она смотрела на него со странным выражением.

— О чем вы говорите?

— Вы убили Кристиана Файри!

Теперь Кирсти смотрела на него так, словно он спятил. Губы дрожали, а глаза, прекрасные фиалковые глаза, потемнели от страха.

— Вы же не всерьез, — ахнула она. — Кристиан погиб на «Лаксе», он сгорел… сгорел…

Пора, сказал себе Питт, свести счеты, подбить окончательный итог. Он подался вперед.

— Кристиан Файри не погиб в огне на судне в Северной Атлантике — он закончил жизнь под скальпелем хирурга в городе Веракрус, в Мексике.

Питт умолк, чтобы до Кирсти дошло. Отпил глоток виски, закурил сигарету. Эти слова дались ему нелегко. Он молча смотрел на нее.

Кирсти разинула рот. Она тут же захлопнула его и пыталась найти слова. Хотела заплакать, но слезы не шли. Тогда она опустила голову и закрыла лицо руками.

— У меня отличные свидетели, — продолжал Питт. — Операция была сделана в больнице «Сау дель Соль», хирурга зовут доктор Хесус Ибарра.

Она смотрела на него с болью.

— Тогда вы все знаете.

— Почти все. Еще есть несколько оборванных нитей.

— Зачем вы меня мучаете? Почему не сказать сразу?

Питт спокойно спросил:

— Что сказать? Что вы и есть Кристиан Файри? У него никогда не было сестры. — Он покачал головой. — Но что бы это дало? Как Кристиан, вы не хотели принимать свой пол, подверглись операции и стали Кирсти. Вы родились транссексуалом. Гены вас подвели. Вас не устроил выбор природы, и вы сделали свой. О чем тут еще говорить?

Кирсти вышла из-за покрытой кожей стойки и облокотилась на нее.

— Вам никогда этого не понять, Дирк. Вам не понять, каково жить, играя перед всем миром роль сильного, уверенного мужчины, когда в тебе женщина, стремящаяся к свободе.

— И вы покинули свою скорлупу, — сказал Питт. — Обратились к мексиканскому хирургу, который специализируется на операциях по перемене пола. Вам делали инъекции гормонов, сделали силиконовую… гм… грудь. Потом вы грелись на пляже в Веракрусе, загорая и дожидаясь, пока заживут разрезы. А потом в должное время объявились в Исландии и заявили, что вы давно потерянная сестра из Новой Гвинеи.

Какой невероятной уверенностью нужно обладать, чтобы полагать, будто это сойдет вам с рук, — продолжал Питт. — В жизни мне приходилось участвовать во многих скользких делах, но, клянусь Богом, Кирсти, или Кристиан, или как вас еще называть… такого хитроумного стервеца… вернее, стервы… мне встречать не приходилось. Вы всех обвели вокруг пальца. Вы одурачили адмирала Сандекера, заставив поверить, что готовы предоставить его правительству свой подводный зонд. Вы заставили тысячи людей и десятки судов искать судно, которое вовсе не пропадало. Вы убедили доктора Ханневелла, вашего старого друга, признать сгоревшее тело вашим. Вы использовали сотрудников «Хермит лимитед», и эти люди погибли, исполняя ваши приказы. Вы использовали Рондхейма.

Вы использовали Келли. Вы даже пытались использовать меня, надеясь, что я устраню Оскара. Увы, ваш пузырь лопнул. Главная ошибка любого мошенника — самообман. Вы убедили себя, что вас обязательно ждет успех.

Кирсти медленно подошла к дорожной сумке, стоявшей у стола, достала из нее маленький автоматический «Кольт» 25-го калибра и прицелилась в грудь Питту.

— Ваши обвинения далеко не так полны и убедительны, как вам кажется. Вы движетесь на ощупь, Дирк, как слепой.

Питт посмотрел на пистолет, потом небрежно отвернулся и больше не обращал на него внимания.

— Ну так, может, покажете мне свет?

Кирсти неуверенно посмотрела на Питта, но пистолет держала по-прежнему крепко и стояла неподвижно, как изваяние.

— Я намеревалась передать подводный зонд вашей стране. Согласно первоначальному плану, мои ученые и инженеры на борту «Лакса» поплыли бы в Вашингтон для церемонии представления. В Северной Атлантике Кристиан Файри должен был упасть за борт и утонуть.

— А сами вы тем временем полетели бы в Мексику на операцию.

— Да, — тихо ответила Кирсти. — Но совершенно неожиданное и непредвиденное совпадение сокрушило новую жизнь, которую я так старательно спланировала. Доктор Хесус Ибарра оказался участником «Хермит лимитед».

— И обо всем сообщил Рондхейму?

Кирсти кивнула.

— С этой минуты я стала рабой Оскара. Он пригрозил, что раскроет мою тайну всему свету, если я не передам все свои деловые ресурсы ему и Келли. У меня не было выбора. Стань моя тайна известна, возникший скандал разорил бы «Файри лимитед» и уничтожил экономику моей страны.

— А зачем маскарад с «Лаксом»?

— Теперь, когда Оскар и Келли контролировали меня, они не собирались выпускать подводный зонд из рук. И потому сочинили историю об исчезновении «Лакса». Для всего мира подводный зонд погиб на дне океана.

— Вместе с Кристианом Файри.

— Да, и это отвечало моим целям.

— Но это не объясняет переделку надстройки «Лакса», — настаивал Питт. — Почему бы просто не снять зонд и не установить его на другом судне?

Впервые за все время Кирсти улыбнулась.

— Подводный зонд — очень сложный прибор. Судно приходится строить вокруг него. Чтобы снять его с «Лакса» и установить на каком-нибудь непримечательном траулере, потребовалось бы много месяцев. Когда все искали «Лакс», он стоял в бухте на восточном берегу Исландии и подвергался пластической операции.

— А как вписывается в эту картину доктор Ханневелл?

— Он вместе со мной работал над созданием зонда.

— Это я знаю. Но почему с вами? Почему не с кем-нибудь из своей страны?

Кирсти долго смотрела ему в лицо.

— Я платила за исследования и разработки и ничего не требовала взамен. Корпорации США хотели заполучить его услуги и результаты экспериментов. Но доктор Ханневелл презирал все связанное с коммерческим успехом и выгодой.

— Однако он стал сотрудничать с Келли и «Хермит лимитед».

— Когда «Лакс» исследовал морское дно в районе Гренландии, зонд вышел из строя. Только доктор Ханневелл обладал знаниями, которые позволяли быстро провести ремонт. Келли самолетом вывез его из Калифорнии. Он умел убеждать, этот Ф. Джеймс Келли. Он уговорил доктора Ханневелла помочь «Хермит лимитед» спасти мир. Доктор не нашел, что возразить. Он всегда был тем, что вы, американцы, называете «благодетель человечества». — На лице Кирсти промелькнуло болезненное выражение. — Ему пришлось пожалеть о своем решении. Из-за него он погиб.

— Это объясняет пожар на судне, — задумчиво сказал Питт. — Но вы недооценивали доктора Ханневелла. Он не поддался чарам Келли и разгадал его грязный план. Ему не понравилось, что люди Рондхейма на «Лаксе» держали ученых в плену. Возможно даже кто-нибудь проговорился ему об обстоятельствах гибели доктора Матаджика и его помощника.

Ханневелл знал, что должен остановить Келли, поэтому настроил зонд так, чтобы тот самоуничтожился, когда Ханневелл уже был бы в воздухе и возвращался в Штаты. Но допустил ошибку. Что-то такое, чего даже он не знал о кельтинии, привело не только к уничтожению зонда, но к пожару и гибели всего судна и его экипажа. Я был там, когда он снова ступил на борт «Лакса». Видел выражение его лица, когда он понял, что наделал.

— Это моя вина, — дрожащим голосом сказала Кирсти. — Виновата я. Я не должна была называть имя доктора Ханневелла Оскару и Келли.

— Келли догадался, что происходит, и приказал Рондхейму заставить Ханневелла замолчать.

— Он был моим самым старым другом, — простонала Кирсти. — И я подписала ему смертный приговор.

— Он знал о вас?

— Нет, Оскар просто сказал ему, что я в больнице восстанавливаю силы после тяжелой болезни.

— Он был гораздо более верным другом, чем вы считали, — сказал Питт. — Он сознательно солгал, опознав ваше тело на «Лаксе». Доктор Ханневелл сделал это, чтобы Кристиана Файри, которого он знал, не обвинили, когда доктор обратится к властям и расскажет о деятельности «Хермит лимитед». К несчастью, восторжествовало зло. Рондхейм добрался до него раньше. — Питт печально покачал головой и вздохнул. — И тут на сцене появляется Дирк Питт.

Кирсти заметно вздрогнула.

— Поэтому я настояла на встрече с вами. Мне нужно было поблагодарить вас за то, что вы пытались спасти ему жизнь. Я по-прежнему у вас в долгу.

Питт провел холодным стаканом по лбу.

— Поздно; сейчас это уже не имеет значения, — устало сказал он.

— Но я… я не смогу вторично спасти вас, Дирк. Я должна защищаться. Простите.

Ее голос задрожал.

Питт снова покачал головой.

— Не ждите, что сюда явится Рондхейм и спасет вас. В данный момент ваш бывший хозяин-рабовладелец лежит без сознания на больничной койке, закованный в полтонны гипса. И окруженный, должен добавить, множеством агентов Национального разведывательного управления. Возможно, на виселицу его повезут в инвалидной коляске, но, пойдет он своими ногами или поедет в кресле, все равно повиснет.

Пистолет чуть дрогнул.

— Что это значит?

— Все кончено. Вы свободны. «Хермит лимитед» и его правление только что перевернулись вверх брюхом.

Как ни странно, Кирсти не обвинила Питта в том, что он сошел с ума.

— Я бы хотела поверить, но не могу.

— Снимите трубку и позвоните Келли, Марксу, фон Хуммелю или вашему другу Рондхейму. Или, еще лучше, обойдите все номера на шестом этаже.

— И что я должна там найти?

— Ничего, совсем ничего. Всех их арестовали. — Питт допил и поставил стакан. — На всем этаже остались только мы с вами. Любезность со стороны НРУ. Вы моя небольшая премия за оказанные услуги. Хотите вы или не хотите, но ваша душа от Рондхейма перешла ко мне.

Комната покачнулась: Кирсти поверила Питту. Она гадала, почему Рондхейм не связывается с ней, почему не зашел, как обещал, Келли, почему уже два часа не звонит телефон и никто не стучится в дверь.

Признав случившееся, она постаралась взять себя в руки.

— Но… а что же я? Меня тоже должны арестовать?

— Нет, НРУ знает о вашем новом статусе. Там сложили два и два и пришли к выводу, что Рондхейм вас шантажировал. Подумывали, не привлечь ли вас как соучастницу, но я отговорил.

Кирсти осторожно положила пистолет на стол. Повисло неловкое молчание. Наконец Кирсти взглянула на Питта и сказала:

— Какова цена? У всего всегда есть цена.

— Она небольшая, учитывая ваши ошибки… загладить которые не могло бы и все ваше состояние. Но вы можете вытереть доску и начать новую жизнь «с чистого листа». Я хочу только, чтобы вы гарантировали тесное и длительное сотрудничество «Файри лимитед» с НПМА.

— Еще что?

— В базе данных в компьютерах Келли достаточно сведений для сооружения нового зонда. От имени адмирала Сандекера заявляю, что он был бы рад, если бы вы возглавили проект.

— И все? Больше ничего? — недоверчиво спросила она.

— Я сказал: цена невелика.

Она смотрела прямо на него.

— Как я могу быть уверена, что завтра, через неделю, на будущий год вы не решите потребовать свой процент?

Глаза Питта стали ледяными, голос тоже.

— Не ставьте меня на одну доску со своими прежними партнерами. Меня никогда не привлекали массовые убийства и разрушения. Ваша тайна у меня в полной безопасности. Еще надежней, чем у НРУ… а уж там-то позаботятся, чтобы ни один репортер на пятьдесят футов не смог подойти к Келли, Рондхейму и Ибарре.

Она колебалась.

— Простите. Мне искренне жаль. Что еще я могу сказать?

Питт не ответил, просто посмотрел на нее.

Она повернулась и посмотрела за окно, в парк. Башни «Волшебного замка» были освещены, как торт на день рождения. Семьи исчезли. Теперь по парку бродили молодые пары, держась за руки и дыша фантастической романтической атмосферой.

— Куда вы отсюда направитесь? — спросила она.

— После небольшого отдыха вернусь в Вашингтон и займусь новым проектом.

Она повернулась к нему.

— А если я попрошу вас вернуться со мной в Исландию и войти в мой совет директоров?

— Я не гожусь в члены совета директоров.

— Но у меня должен существовать какой-то другой способ выказать свою благодарность.

Она подошла к Питту и остановилась перед ним. На губах возникла понимающая улыбка, глаза стали мягкими, на лбу выступила легкая испарина.

— Я все сделаю как вы хотите. — Она подняла руку и коснулась его побитого лица. — Завтра встречусь с адмиралом Сандекером и согласую наши общие усилия. — Кирсти помялась, потом сделала шаг назад. — Однако в ответ я должна попросить небольшое вознаграждение.

— Какое именно?

Она распустила пояс, сбросила кимоно и стояла в классической позе обнаженной женщины.

В электрическом свете она походила на совершенную бронзовую статую. Полные губы чуть приоткрылись в нетерпении и возбуждении. Фиалковые глаза молчаливо приглашали. Черты лица и тело нельзя было назвать иначе как великолепными. Это был тщательно воздвигнутый памятник успехам медицины.

— Можете считать это комплиментом, — сказала она хрипло, — но я ни на минуту не поверила, когда вы изображали гея.

— Надо самому быть геем, чтобы понять это.

Она побледнела.

— Я вовсе не гей.

— Вы холодная, расчетливая ведьма.

— Нет!

— Кристиан Файри был человеком и любил все человеческое. В вас произошли не только физические, но и эмоциональные перемены. Вы просто используете людей и выбрасываете, когда они перестают приносить пользу. Вы холодны. А еще вы больны.

Она покачала головой.

— Нет… нет! Я изменилась. Да. Но я не холодная… нет. — Она протянула к нему руки. — Позвольте доказать это.

Они стояли посреди комнаты, молча глядя друг на друга. Потом она увидела выражение лица Питта и медленно опустила руки.

Ошеломленная, она изумленно, со странным напряженным вниманием смотрела ему в лицо.

Оно стало холодным и угрожающим. Лиловые синяки, опухшая плоть, зашитые разрезы — все это сложилось в маску страшного отвращения. Питт больше не видел ее красоты. Он видел только аморфный, безликий пепел вместо того, что когда-то было человеком. Видел Ханневелла, умирающего на пустынном берегу. Вспомнил лицо капитана судна на подводных крыльях, когда тот исчез в огне. Вспомнил боль Лилли, Тиди и Сэма Келли. Он знал, что Кирсти Файри отчасти виновна в их страданиях и даже смерти.

Кирсти побледнела и попятилась.

— Дирк, в чем дело?

— Да спасет тебя Бог, — сказал он.

Повернулся и открыл дверь. Самыми трудными оказались первые несколько шагов к лифту. Потом стало легче. К тому времени, как он добрался до вестибюля, вышел на улицу и позвал такси, к нему вернулась прежняя уверенность.

Шофер открыл дверцу и включил счетчик.

— Куда, сэр?

Питт немного посидел молча. И неожиданно понял, куда хочет ехать. У него нет выбора. Он таков, каков есть.

— Гостиница «Ньюпорт». И страстная рыженькая… надеюсь.

Младшее офицерское звание в Военно-морском флоте США. — Здесь и далее примеч. пер.

Звание во флоте США, соответствующее капитану второго ранга.

Нил Армстронг был летчиком и служил в Военно-морских силах США.

Исландия — дословно — «ледяная страна», «страна льдов».

В этой игре рисуют на доске осла без хвоста, хвост делают из чего-нибудь, а потом дети с завязанными глазами должны прикрепить этот хвост. В результате хвост оказывается то на голове, то на спине.

Дон Риклс — американский сатирик, актер эстрады, кино и телеведущий. Морт Сал — американский комический актер и драматург.

Известные американские киноактеры.

Эйми Семпл Макферсон, или сестра Эйми (1890–1944), — канадско-американская деятельница евангелической церкви.

Девочка-подросток, идущая впереди парада в майский праздник весны.

Известная американская судостроительная фирма.

«Стерлинг спорт карз» — американская компания, специализирующаяся на производстве дорогих спортивных автомобилей.

Детройтские гонки гидропланов «Золотой кубок».

«Берроуз компани» — американская компания по производству оборудования для бизнеса.

Шотландская народная песня.

«Ривер-сити», «Речной город» — телесериал, действие которого происходит в Шотландии.

Обсерватория на горе Паломар в Калифорнии, севернее Сан-Диего, располагает пятью мощными телескопами.

По-английски слова «скряга» и «винт» звучат похоже.

Айзек Уолтон (1593–1683) — английский писатель и рыболов.

Крупнейшая компания, проводящая аудиторские проверки.

Порт и канадская база на полуострове Лабрадор.

Фрэнк Ллойд Райт (Frank Lloyd Wright, 1867–1959) — знаменитый американский архитектор.

Перевод В. Рогова.

Перевод Н. Гумилева.

По-английски отшельник — hermit, «хермит».

Речь идет о разновидности игры «Монополия». В этой игре ходы начинаются с квадрата «Вперед», и всякое прохождение через этот квадрат дает игроку обусловленную сумму. А если он ступает на квадрат настила (или тротуара), где уже что-то построено, то должен платить ренту. Смысл примерно таков: герой не сдастся, пока не добьется своего.

Английский фильм 1965 года режиссера Кена Аннакина.

Герои популярных американских комиксов.

Гораций Коклес — легендарный офицер римской армии, в 6 в. до н. э. защитивший мост через Тибр от наступающих этрусков.

Ильза Кох — жена Карла Коха, коменданта концлагерей Бухенвальд и Майданек. Получила прозвище «Бухенвальдская ведьма» за жестокие пытки заключенных лагеря. Бонни Паркер — американская грабительница, героиня известного кинофильма «Бонни и Клайд». Лукреция Борджиа — представительница семьи Борджиа, которая стала олицетворением безжалостной, бескомпромиссной политики и сексуальной распущенности, характерных для папства эпохи Возрождения.