та история о стране, лежащей за спиной северного ветра. Давным-давно один историк — он жил в Древней Греции — написал, что страну эту населяют счастливые и беззаботные люди. Жизнь они проводят в пирах и веселье, а когда развлечения им надоедают, они бросаются в море и тонут. Моя история совсем другая. По-моему, Геродот сильно ошибался. Вот послушайте, что случилось с мальчиком, который там побывал.

Жил он в низенькой комнатушке над конюшней, которая была сколочена из досок, настолько старых, что кое-где их без труда можно было проткнуть перочинным ножом. Если снаружи ножик встречался с северным ветром, они тотчас начинали спорить, кто больнее колется. А стоило ножик вытащить, ветер бросался вслед за ним, словно кошка за мышкой, не оставляя никаких сомнений — всё происходило никак не за спиной северного ветра. Но внутри комнатка была не такой уж и холодной, разве что ветер слишком разгуляется, не то, что дом, в котором я сейчас живу, — в нём тепло только летом. Её и комнатой-то можно было назвать с трудом, это был обычный сеновал, где хранили сено, солому и овёс для лошадей.

И когда маленький Алмаз… — но постойте, я забыл рассказать, что его отец, служивший кучером, захотел назвать мальчика именем любимой лошади, и мама, не долго думая, согласилась. Так вот, когда маленький Алмаз забирался в кровать, он слышал, как под ним лошади жуют сено или переступают во сне с ноги на ногу. Комната, в которой жили его родители, была совсем маленькой, поэтому отец и сколотил для Алмаза кровать на сеновале. А прямо под ним в стойле стоял старый Алмаз — мудрый и спокойный конь.

В отличие от молодых и легкомысленных собратьев, он никогда не спал стоя, а удобно устраивался на соломенной подстилке. Просыпаясь иногда по ночам от сильных порывов ветра, маленький Алмаз боялся, как бы не рухнул дом — ведь тогда он провалится прямо в ясли к старому Алмазу, и хотя тот и был на редкость разумным созданием, но вдруг он спросонья не признает маленького хозяина и съест его. По ночам старого Алмаза было совсем не слышно, зато когда на рассвете он поднимался, казалось, что начинается землетрясение. Маленький Алмаз знал почти наверняка, что ещё очень рано, и лучше всего закутаться потеплее в одеяло и снова заснуть.

Иногда душистое сено окружало кровать со всех сторон от пола до потолка, и мальчику приходилось пробираться к ней узкой извилистой тропкой, будто специально выкопанной для него в сене. В другой раз сеновал стоял почти пустой, и по ночам звёзды заглядывали к Алмазу в маленькие окошки под потолком. А ещё, после того, как мама переодевала его в пижаму и отправляла спать, он любил забраться на сено и лёжа представлять, как холодно и ветрено там, на дворе, и как тепло ему будет в своей кроватке, куда он сейчас заберётся. Ещё только чуточку подождёт, ведь чем больше он замёрзнет, тем теплее будет под одеялом. Наконец, не выдержав, он пулей мчался в кровать, сворачивался калачиком под одеялом и думал, какой он счастливый. Алмазу и в голову не приходило, что всю ночь над ним кружил ветер, пробравшийся сквозь щели в стене. Это было несложно, поскольку их с холодным ветром разделяли лишь несколько неплотно пригнанных досок.

Я уже рассказывал вам, что конюшня была старая и её стены во многих местах стали трухлявыми. Однажды вечером, ложась спать, Алмаз заметил, что доска у его изголовья в одном месте прогнила и из неё выпал сучок, а в щель настойчиво дует холодный ветер. Он не любил оставлять непорядок там, где его можно исправить, поэтому спрыгнул с кровати, вытащил пучок сена, скрутил нечто, похожее на пробку, и заткнул дырку в стене. Довольный своей работой Алмаз забрался в кровать и стал засыпать. Но ветер начал дуть сильнее, и пробка, выскочив от очередного порыва, щелкнула мальчика по носу, да так сильно, что тот проснулся. С пронзительным свистом ветер врывался в щель. Алмаз нашел свою пробку и воткнул её поглубже. Но только он закрыл глаза, как — хлоп! — пробка вылетела снова, на этот раз ударив его по щеке. Тогда мальчик скрутил новую пробку и плотно-плотно заткнул дырку. Не успел он лечь, как — хлоп! — пробка больно стукнула его по лбу. Алмазу это надоело, он забрался под одеяло с головой и тут же заснул.

Следующий день выдался на редкость ветреным, но мальчик уже и думать забыл про дырку в стене — он был поглощён сооружением пещеры из сломанного стула, колченогой табуретки и одеяла. Пещера была рядом с камином, и в ней было так здорово сидеть. Но щель заметила мама и заклеила ее куском оберточной бумаги. Вечером, устраиваясь поудобней под одеялом, Алмаз даже не вспомнил про вчерашнюю историю. Вдруг ему что-то послышалось. Он привстал на кровати и прислушался. Кто бы это мог быть? Снова поднялся ветер, но Алмаз был уверен, что между завываниями и свистом ветра он слышит чей-то голос. Он раздавался где-то совсем близко. Мальчик еще не научился бояться, поэтому просто сел в кровати и затаил дыхание. Мягкий, но слегка рассерженный голос послышался снова. Он шёл откуда-то из-за кровати. Алмаз пододвинулся ближе и приложил ухо к стене. Ничего, только воет ветер. Стоило ему отнять голову от стены, как опять раздался голос, теперь у самого его уха. Он ощупал стену, пальцы наткнулись на оберточную бумагу, которой мама заклеила дырку. Мальчик приложил ухо к этому месту, голос звучал оттуда. Уголок бумаги отклеился, и казалось, что говорит сама щёлка.

— Зачем же ты, малыш, закрыл моё окно?

— Какое окно? — удивился Алмаз.

— Вчера ночью ты трижды засовывал туда сено. А мне каждый раз приходилось его выкидывать.

— Вы про ту маленькую дырку говорите? Это вовсе не окно, а дырка рядом с моей кроватью.

— Я говорю не про окно, а про МОЁ окно.

— Так не бывает. Окна нужны, чтобы смотреть из дома на улицу.

— Как раз для этого оно мне и понадобилось.

— Вы ведь и так на улице, зачем вам туда смотреть?

— Ты ошибаешься. По-твоему, окна нужны, чтобы смотреть из дома. Так вот, я у себя дома, и мне хочется посмотреть, что происходит снаружи.

— Но вы проделали окно ко мне в кровать!

— А что тут странного? Три окна твоей мамы выходят в мою бальную залу, а твои — ко мне на чердак.

— Когда мама просила папу сделать ещё одно окно, он сказал, что по закону нельзя этого делать, ведь оно бы смотрело в сад мистера Дайвса.

Голос рассмеялся:

— Закону будет нелегко меня поймать!

— Если вы поступили плохо, это неважно, — сказал Алмаз. — Вы не должны больше так делать.

— При моём росте я выше закона, — ответил голос.

— Тогда у вас, наверно, очень высокий дом, — задумчиво произнёс Алмаз. — Непременно высокий, туда даже облака помещаются. Ой! — воскликнул мальчик и, помолчав немного, продолжил. — Вряд ли вам подойдет окно в мою кровать. Вам лучше сделать окно в кровать мистера Дайвса.

— Кому нужно окно в печку с золой? — печально заметил голос. — Я хочу, чтобы из моих окон открывался красивый вид.

— У него, наверно, кровать гораздо лучше моей. Хотя моя тоже красивая, мне другой не надо.

— Дело не в кровати, а в том, кто в ней спит. Открой, всё-таки, моё окно.

— Мама говорит, что старших нужно слушаться, но я даже не знаю. Понимаете, если я его открою, мне в лицо будет дуть холодный северный ветер.

— Я и есть Северный Ветер.

— Вот это да! — задумчиво протянул Алмаз. — А вы обещаете не дуть на меня, если я открою окно?

— Я не могу пообещать.

— У меня заболят зубы! У мамы вот уже разболелись.

— А что станет со мной, если ты не отроешь окно?

— Откуда мне знать? Я только говорю, что мне будет хуже, чем вам.

— Нет, тебе не будет хуже, это я обещаю. Увидишь, с тобой все будет хорошо. Доверься мне и сделай, как я прошу.

— Ну хорошо, я ведь могу натянуть одеяло на голову, — решил Алмаз. Он нащупал отклеившийся уголок бумаги и маленькими ноготочками быстро ее отодрал.

Тут же холодный ветер стрелой ворвался внутрь и уколол мальчика в раскрытую грудь. Алмаз тотчас с головой залез под одеяло и постарался свернуться клубком. Теперь, когда он отодрал бумагу, его больше ничто не отделяло от загадочного голоса. Не то, чтобы он испугался — я уже говорил вам, что Алмаз ещё не умел бояться — но ему стало как-то не по себе. До чего же странный этот северный ветер, и живёт он в огромном доме, «который называется Наружа», — догадался Алмаз, и окна делает к другим людям в кровати! Тут снова раздался голос. Теперь он звучал так громко и раскатисто, что Алмаз отчётливо его слышал даже под одеялом. Однако голос был нежнее прежнего и напоминал мамин.

— Как же тебя зовут, малыш?

— Алмаз, — ответил мальчик из-под одеяла.

— Странное имя!

— Очень красивое имя, — возразил его обладатель.

— Не знаю, не знаю, — произнёс голос.

— Зато я знаю, — не слишком вежливо заявил Алмаз.

— Да знаешь ли ты, с кем разговариваешь!

— Нет, — честно признался Алмаз.

Он на самом деле понятия не имел, с кем говорит. Ведь знать имя ещё не значит знать, кто рядом с тобой.

— Тогда я не стану сердиться. Но тебе лучше взглянуть на меня.

— Алмаз — очень даже красивое имя, — настаивал мальчик, обидевшись, что голос и не думал с ним соглашаться.

— Алмаз — бесполезная вещь, — заметил ночной собеседник.

— А вот и неправда. Алмаз очень хороший. И хоть он большой-пребольшой, он совсем не шумит по ночам. А как он утром вскакивает! Точно гром!

— Да ты даже не знаешь, что такое алмаз.

— Очень даже знаю! Алмаз — это большой и добрый конь. Он спит прямо подо мной. Он старый Алмаз, а я — маленький Алмаз. Точнее — ведь вы, мистер Северный Ветер, не любите путаницы — он большой Алмаз, а я — маленький, и я даже не знаю, кого из нас папа любит больше.

Где-то позади него раздался ласковый мелодичный смех, но Алмаз продолжал сидеть под одеялом.

— Я совсем не мистер Северный Ветер, — произнёс голос.

— Вы же сами сказали, — не понял Алмаз.

— Я не говорил «мистер».

— Это я сказал сам, потому что мама учила меня быть вежливым.

— В таком случае, позволю себе заметить, что называть меня «мистер» не очень-то вежливо.

— Я не знаю, как по-другому. Простите меня, пожалуйста.

— А мог бы и знать.

— Но я не знаю.

— Разумеется. По-твоему, это вежливо — разговаривать из-под одеяла? Ты до сих пор так и не взглянул, кто с тобой говорит. Вылезай и пойдём со мной.

— Я хочу спать, — захныкал Алмаз. Он не любил, когда его ругали, даже если он это заслужил.

— Завтра поспишь.

— А ещё, — сообразил Алмаз, — вы пришли из сада мистера Дайвса, а мне туда нельзя. Мне разрешают играть только в нашем дворе.

— Вылезешь ты из-под одеяла или нет? — произнёс голос почти сердито.

— Нет! — раскапризничался Алмаз.

В то же мгновение сильный порыв ветра сорвал с него одеяло. Мальчик поднял испуганные глаза. Над ним склонился огромный бледный лик необыкновенной красоты. То была женщина. Тёмные глаза смотрели рассерженно, почти сверкали, но верхняя губа чуть подрагивала, точно она вот-вот заплачет. Больше всего его поразили волосы: чёрные, как смоль, они развевались вокруг головы, заполняя всё вокруг. Казалось, что темнота сеновала соткана из её волос. Пока Алмаз смотрел на неё в безмолвном восхищении, волосы плавно опустились ей на плечи. На их фоне бледное лицо напоминало луну, выглянувшую из-за туч. Мальчик был зачарован величественной красотой этой женщины и почему-то сразу проникся к ней доверием. Глаза гостьи лучились необыкновенным светом, в котором Алмаз разглядел её лицо и волосы, больше ничего видно не было. Ветер стих.

— Так ты пойдёшь со мной, маленький Алмаз? Прости, что пришлось обойтись с тобой так строго, — произнесла гостья.

— Пойду! Пойду! — ответил мальчик, протягивая к ней руки. — Но, — руки опустились, — как же я возьму свою одежду? Она у мамы в комнате, а дверь заперта.

— Одежда тебе не понадобится. Ты не замёрзнешь, я об этом позабочусь. С северным ветром никому не бывает холодно.

— А я думал, наоборот, — удивился Алмаз.

— Это величайшее заблуждение, хотя многие в него верят. Людям холодно не из-за северного ветра, а потому, что его с ними нет.

Будь Алмаз взрослым и рассудительным, он решил бы, что она шутит. Но мальчик ещё не знал, как это — быть рассудительным, поэтому прекрасно всё понял. Он снова протянул к ней руки. Женщина слегка отстранилась.

— Иди за мной, Алмаз, — произнесла гостья.

— Ладно, — ответил тот с сомнением в голосе.

— Тебе страшно? — спросила она.

— Нет, мэм, но мама никогда не отпустила бы меня босиком. Другое дело одежда, про неё она ничего не говорила, поэтому, я думаю, она не рассердится.

— Я хорошо знаю твою маму, — сказала гостья. — Она добрая женщина. Я часто к ней приходила. Я была с ней, когда ты родился, и видела, как она смеялась и плакала. Я очень её люблю, Алмаз.

— Значит, вы знали, как меня зовут, мэм? А можно вас называть «мэм», мэм?

— Давай по порядку, мой милый мальчик. Конечно, я знала твоё имя, но я хотела услышать, как ты сам об этом расскажешь. Помнишь, однажды к вам пришёл человек и сказал, что тебя неправильно назвали и что такого имени нет? Ты помнишь, как я тогда распахнула окно?

— Ага, конечно, помню, — живо ответил Алмаз. — Окно — то, что над дверью конюшни — распахнулось настежь. И ветер — ваш ветер, мэм, — ворвался в комнату и вырвал Библию из рук того джентльмена. Она упала на пол, а ветер перелистнул несколько страниц. Мама подняла книгу и отдала её раскрытой, а там…

— Там было твоё имя — шестой камень в наперснике первосвященника.

— Да-а? Так это камень? — удивился Алмаз. — А я всегда думал, что это лошадь.

— Не важно. В конце концов, лошадь лучше, чем камень. Видишь, я знаю всё про тебя и твою маму.

— Хорошо, я пойду с вами.

— Теперь твой второй вопрос: не стоит обращаться ко мне «мэм». Хоть я и Царица Северного Ветра, ты можешь звать меня, как зовешь свою маму.

— Ладно. Пожалуйста, милая Царица, пойдём скорее. Ты такая красивая, что я готов идти с тобой, куда угодно.

— Не стоит идти с кем-то только потому, что он красив, Алмаз.

— Красивые не бывают злыми. Ты ведь не злая, правда?

— Нет, я не злая. Но иногда красивые люди становятся злыми из-за того, что поступают плохо. Только зло не сразу отбирает у них красоту. Вот поэтому маленькие мальчики могут попасть в беду, если будут доверять одной красоте.

— Тогда я пойду с тобой потому, что ты красивая и добрая.

— И вот ещё что, Алмаз: а если бы я была безобразной, но доброй? Если бы я стала некрасивой от того, что делала безобразные вещи прекрасными? Что тогда?

— Я не понимаю тебя, Царица. Скажи мне сама, что тогда.

— Хорошо, слушай. Если моё лицо вдруг почернеет, не пугайся. Если я стану огромной летучей мышью, заслоняющей крыльями все небо, не пугайся. Если ты услышишь, что я бушую в десять раз громче миссис Билл, жены кузнеца, или если ты заметишь, как я подглядываю в окна, точно миссис Ив Дроппер, жена садовника, — ты и тогда верь, что я выполняю свою работу. Даже если я обернусь змеей или тигром, Алмаз, ни в коем случае не выпускай моей руки. Пока ты крепко держишь мою руку, она останется прежней, и как бы ни изменилась я сама, ты всегда будешь знать, что это я. А превратиться я могу во что-нибудь ужасное. Ты всё запомнил?

— Да, — сказал маленький Алмаз.

— Тогда пойдём, — произнесла Царица и скрылась за ворохом сена.

Алмаз слез с кровати и пошёл за ней.

лмаз сделал несколько шагов вслед за Царицей и остановился в замешательстве. Лестница, которая вела к выходу, была на другом конце сеновала, а там было темно и страшно. Царица Северного Ветра уже спустилась, и её чёрные развевающиеся волосы сделали темноту непроглядной. Зато рядом с Алмазом была другая лестница, ведущая в стойло: по ней отец каждый день поднимался за сеном для старого Алмаза. Внизу в стойле ласково мерцал огонёк фонаря, и Алмаз решил, что лучше ему спуститься здесь.

Лестница шла прямо к стойлу, где жил старый Алмаз. Когда мальчик уже наполовину спустился, он сообразил, что таким путем на улицу не попасть, дверь конюшни заперта. Но в этот момент показалась огромная голова старого Алмаза, он узнал маленького хозяина и надеялся, что тот почешет ему за ушами. Мальчик погладил коня, потрепал его по холке, поцеловал и стал вытаскивать соломинки, застрявшие в гриве, как вдруг вспомнил, что во дворе ждёт Царица Северного Ветра.

— Доброй ночи, Алмаз, — попрощался мальчик и кинулся вверх по лестнице, бегом на другой конец сеновала, вниз по другой лестнице и на улицу. Но когда Алмаз выскочил во двор, там уже никого не было.

Как бывает грустно, когда надеешься на встречу, а тебя никто не ждёт! Особенно не любят этого маленькие дети, и если они просыпаются ночью, а рядом никого нет, дети начинают плакать. От огорчения у Алмаза тоже навернулись слёзы на глаза: Царица была такой величественной! Стать другом такой дамы — при этой мысли его сердечко замирало от радости. А какие у неё длинные волосы! Уж точно, длиннее двадцати хвостов старого Алмаза. И вот она ушла, а он стоял один, босой на холодных камнях двора.

Ночь была ясной, небо усыпано звёздами. Блестящий пояс и золотой меч Ориона сверкали как никогда ярко. Вместо луны на небе висел тоненький месяц, рядом с которым замерла одинокая чёрная туча огромных размеров. Один край тучи напоминал отвесный обрыв, и казалось, что месяц споткнулся о кочку на небе и кубарем катится в пропасть, с ужасом глядя вниз. По крайней мере, так показалось Алмазу, когда он смотрел на небо. Однако мальчик ошибался: месяцу не было страшно, он никуда не падал, да и ямы-то не было — ведь если у ямы нет краев, это уже и не яма. Но Алмаз никогда раньше не гулял на улице так поздно, поэтому всё вокруг казалось ему загадочным, будто в Волшебной стране. Он точно знал, что она существует, потому что у его мамы не было денег на всякие умные книжки, которые доказывают обратное. Мне тоже доводилось — буквально, на мгновение — увидеть наш мир похожим на Волшебную страну. Должен признаться, я ещё не успел полюбоваться этой страной во всём её великолепии, но как-нибудь я обязательно туда отправлюсь. Однако если бы вам довелось холодной ночью в одной пижаме очутиться не позади северного ветра, а лицом к лицу с ним, все показалось бы вам, как и Алмазу, таинственным и пугающим. Он заплакал от огорчения, что Царица ушла. Я уверен, что ты, мой юный друг, не стал бы плакать! Хотя, по-моему, плакать не так уж и плохо, важно только, о чём ты плачешь и как ты плачешь — плачешь ли ты тихо, как настоящие леди и джентльмены, или визжишь и кричишь, как избалованные императоры и невоспитанные кухарки. Ведь никто не станет возражать, что иногда полезно немножко поплакать. Вот и Алмаз, как только высохли слезы, вновь стал храбрым.

— Я же не виноват! — пробормотал мальчик. — А вдруг она прячется где-нибудь рядом, чтобы посмотреть, что я стану делать. Поищу-ка я её лучше.

Он обошёл конюшню и двинулся в сад, но стоило Алмазу выйти на открытое место, как ледяной ветер полоснул его по груди и босым ногам. Мальчик тем не менее пересек сад и двинулся дальше. Когда он миновал плакучую иву, что росла в дальнем углу, ветер усилился, он дул всё сильнее и сильнее, и Алмаз вскоре уже с трудом шёл вперед. Было так холодно! Казалось, что мерцающие острые звездочки спустились с неба и несутся вместе с ветром. И вдруг он вспомнил, как Царица говорила, что люди мёрзнут оттого, что с ними нет Северного Ветра. Уж как он именно сейчас догадался, что она имела в виду, для меня загадка, но я заметил, что люди всегда начинают понимать суть вещей совершенно удивительным образом. Мальчик повернулся спиной к ветру и побежал обратно во двор. В спину ветер почему-то дул не так сильно, и Алмазу стало почти тепло.

Алмаз не струсил, повернувшись к ветру спиной, — он думал, что это Царица Северного Ветра подсказывает ему, куда идти. Если бы она велела идти против ветра, он бы шёл дальше. Но ведь глупо бороться из одного лишь упрямства, когда об этом никто не просит.

Ветер будто направлял Алмаза. Стоило мальчику повернуть в другую сторону, как тот больно кусал его за ноги, и он решил, что ветер, и правда, послала Царица, а сама сделалась невидимой. Пусть тогда она ведёт его, куда ей угодно. Ветер всё дул и дул, и Алмаз, повинуясь ему, продолжал путь, пока не подошёл к калитке, которая вела со двора в аллею, обрамлявшую дом мистера Коулмана. Мистер Коулман был хозяином старого Алмаза, и у него служил кучером отец мальчика. Алмаз открыл дверь и по аллее дошёл до газона у самого дома, всё ещё надеясь найти Царицу. Мягкая трава приятно щекотала босые ступни, идти по ней было теплее, чем по камням во дворе, но Царицы так нигде и не было. Малыш решил, что все-таки он поступил нехорошо, и она на него обиделась, ведь он не пошёл за ней сразу, а замешкался и стал болтать со старым Алмазом — это уж точно было глупо и невежливо.

И вот он стоял один посреди газона, ветер трепал полы его пижамы, и она развевалась, подобно приспущенному парусу. На небе ярко горели звезды, но их света было недостаточно, чтобы разглядеть, какого цвета трава. Алмаза окружала таинственная ночь, казавшаяся плотной и непрозрачной. Мальчик начал сомневаться, наяву всё с ним происходит или во сне. Понять это было очень важно, «потому что, — размышлял Алмаз, — если это сон, то я преспокойно сплю в своей кровати. Тогда плакать не стоит. А если всё взаправду, и я стою здесь на улице, наверно, лучше заплакать. Всё равно у меня не выйдет удержаться». Однако он решил, что, будь это явь или сон, он немножко подождёт, прежде чем плакать, ведь разреветься можно в любую минуту.

На газон, где стоял Алмаз, выходило одно из окон гостиной в доме мистера Коулмана. Дамы ещё не легли, и в окошке горел свет. Они и не догадывались, что под окном стоит маленький мальчик в одной пижаме, иначе тут же выбежали бы к нему. Пока в гостиной горел огонь, Алмазу было не так одиноко. Его уже не занимал ни отважный воин Орион на небе, ни печальный, всеми забытый месяц, — мальчик не отрываясь смотрел на свет, струившийся из-за зелёных портьер. Он несколько раз бывал в этой комнате под Рождество: Коулманы очень хорошо относились к слугам, хотя особой нежности к детям не питали.

Неожиданно свет погас. В наступившем сумраке Алмаз едва различал контур окна. Теперь он был уверен, что его бросили. Так ужасно остаться ночью на улице, когда все уже лежат в постели! Вынести это он не смог и разревелся что было мочи.

Вы скажете, что плакать было довольно глупо — ведь Алмаз мог легко вернуться домой в кровать. Несомненно, вы правы. Но мальчику так не хотелось снова идти той тёмной лестницей и ложиться в постель, где было открытое окно Царицы Северного Ветра, а сама она ушла, и, наверно, уже никогда не вернётся. В кровати ему было бы так же одиноко, как и на улице, даже ещё хуже — от мысли, что окно Царицы превратилось в обыкновенную дырку.

Как раз, когда Алмаз расплакался, к задней стеклянной двери дома подошла старая няня, чтобы закрыть ставни. Она давно стала членом семьи Коулманов и продолжала жить с ними после того, как мисс Коулман выросла и больше в ней не нуждалась. Старой женщине показалось, что кто-то плачет и, выглянув в окно, она увидела на газоне что-то белое. Няня была слишком стара и мудра, чтобы бояться. Она отрыла дверь и пошла прямиком к белому пятну посмотреть, что это такое. Увидев её, Алмаз тоже не испугался, хотя миссис Крамп временами выглядела сердитой, но сердиться ведь можно по-разному — можно добродушно ворчать или же противно ругаться. Она шла, точно кошка: вытянув шею и пристально вглядываясь в темноту, пытаясь понять, что же это такое белеет впереди. Когда миссис Крамп наконец разглядела, кто стоял на траве, она с громким возгласом всплеснула руками. Не произнося больше ни слова — она думала, Алмаз гуляет во сне — няня взяла его за руку и повела к дому. Мальчик не возражал, он был благодарен, что хоть кто-то его заметил, и миссис Крамп отвела малыша в гостиную.

По небрежности новой горничной камин в спальне мисс Коулман погас, и мама велела дочери расчесать волосы перед камином в гостиной — непорядок, который можно оправдать только просьбой матери. Девушка была миловидной, однако она не могла сравниться красотой с Царицей Северного Ветра. И хотя у мисс Коулман были очень длинные волосы — до самых колен, волосы Царицы были гораздо длинней. Но всё же, когда Алмаз вошёл в комнату и девушка обернулась, окутанная распущенными волосами, мальчику на секунду показалось, что перед ним Царица. Алмаз вырвал руку из руки миссис Крамп и кинулся к мисс Коулман. Девушку так тронул порыв ребёнка, что она отбросила щётку, опустилась на колени и протянула руки ему навстречу. Мальчик уже понял, что обознался, но мисс Коулман была так похожа на Царицу, что Алмаз обнял её и снова расплакался. Миссис Крамп сказала, что бедняжка во сне пришёл к их дому. Алмаз не стал возражать, он решил, что няне лучше знать, да ему и самому всё происшедшее стало казаться сном. Он и дальше не произнёс ни слова, не мешая им обсуждать происшествие. Когда их удивление немного улеглось и мисс Коулман угостила малыша бисквитом, было решено, что миссис Крамп отведёт Алмаза домой к маме, и тот совершенно успокоился.

Его мама давно спала, когда раздался стук в дверь. Каково же было её удивление при виде Алмаза на пороге! Уложив его в постель, она вернулась и долго ещё толковала с миссис Крамп. Мальчик уже крепко спал, а они всё ещё не могли разойтись, увлечённые разговором.

лмаз проснулся ни свет ни заря и стал вспоминать свой странный сон. Воспоминания были такими яркими и отчётливыми, что Алмаз начал сомневаться, сон ли это. Вдруг он взаправду гулял вместе с ветром прошлой ночью? Мальчик решил, что если его и в самом деле привела домой миссис Крамп, то мама обязательно про это расскажет, и тогда всё выяснится. Он встал, оделся, но обнаружив, что родители ещё спят, спустился в стойло. Оказалось, что старый Алмаз тоже ещё не проснулся: он, как и маленький Алмаз не любил валяться и тотчас вставал, а сейчас он лежал, уютно устроившись на свежей соломенной подстилке.

— Удивлю-ка я старого Алмаза, — решил мальчуган. Он тихонько подкрался, и прежде чем конь что-то заметил, Алмаз уже сидел на нём верхом. Теперь конь удивил мальчика, даже больше, чем тому хотелось. Можно было подумать, что началось землетрясение: с грохотом, раскачиваясь туда-сюда и раскинув ноги, старый Алмаз резко поднялся, и мальчик очутился высоко в воздухе, вцепившись обеими руками ему в гриву. В следующую секунду конь вскинул вверх задние ноги, пытаясь сбросить седока. С воплем ужаса маленький Алмаз скатился к нему на шею, обхватив её насколько хватало рук. Но тут конь успокоился и аккуратно приподнял голову, чтобы мальчик мог сползти обратно на спину. Как только старый Алмаз услышал крик малыша, он понял, что опасности нет и можно больше не брыкаться. Ведь маленький Алмаз был славным мальчуганом, а старый Алмаз — умным конём, он ничего не имел против такого всадника.

Когда Алмаз удобно устроился верхом, конь стал пощипывать сено, а мальчик начал размышлять. Он никогда раньше сам не забирался на Алмаза, взрослые всегда его подсаживали, а потом снимали, поэтому сейчас, пока конь неторопливо жевал, малыш пытался сообразить, как бы ему спуститься на землю.

В это время проснулась мама, и первой её мыслью было пойти посмотреть, как там сын. Ночью она дважды заходила его проведать, и оба раза находила мальчика мирно спящим. Но сейчас кровать была пуста, и женщина перепугалась.

— Алмаз! Алмаз! Где ты? — закричала она.

Восседая на коне, точно рыцарь в заколдованном стойле, Алмаз обернулся и крикнул в ответ:

— Мам, я тут!

— Где? Я тебя не вижу, — всё ещё волновалась мама.

— Я тут, на Алмазе.

Она подбежала к лестнице и, заглянув вниз, разглядела сына верхом на лошади.

— Слезай оттуда, — попросила она.

— Я не могу, — ответил мальчик.

— Тогда как же ты туда забрался? — удивилась мама.

— Ой, очень просто, — объяснил тот. — Только когда я вскочил на Алмаза, он тоже вскочил, и вот я здесь.

Мама решила, что сын снова гулял во сне, и быстро спустилась в конюшню. Не слишком-то она любила близко подходить к лошадям, она их побаивалась, но ради сынишки отправилась бы в логово льва, не то что в стойло. Женщина отважно подошла к коню и сняла мальчика. Этот поступок на всю жизнь сделал её гораздо храбрее. Она на руках отнесла Алмаза в комнату, но, боясь испугать ребенка, не стала ничего рассказывать о его прогулке во сне — так она решила. Уже к вечеру Алмаз был уверен, что ночное приключение ему просто приснилось.

Всю неделю мама внимательно наблюдала за Алмазом. Ночью она приходила его проведать каждый раз, как просыпалась сама. Но всё было в порядке, мальчик сладко спал.

Неделя выдалась на редкость холодной. По утрам трава покрывалась инеем, он превращал каждую травинку в засахаренную конфету. Старые башмаки Алмаза прохудились, а у мамы пока не хватало денег купить новые, поэтому пришлось ему посидеть дома. Он успел вдоволь наиграться во все свои любимые игры. Особенно нравилось ему скакать в детской колыбели, запряженной парой стульев. И пусть у одного стула не было ноги, а у второго была сломана спинка — это были самые быстрые стулья-скакуны на свете.

Наконец мама купила новые ботинки. Стоило ей убедиться, что они пришлись Алмазу впору, она тотчас отпустила его гулять.

Солнце уже садилось, когда малыш выпорхнул во двор, точно птичка из клетки. Мир изменился до неузнаваемости. Над воротами пламенел закат, чуть выше разлилось озеро зелёного света, по озеру плыли золотые облака, а вокруг была яркая синева зимнего неба. Алмаз подумал, что после родного дома такое небо — единственное место, где ему хотелось бы жить. Ведь самое прекрасное место на земле не там, где красивые вещи, а там, где мама с папой.

Пока мальчик любовался закатными красками, ворота распахнулись и показался старый Алмаз, запряжённый вместе со своим другом в экипаж. Лошади нетерпеливо приплясывали, им хотелось поскорее добраться до стойла и приняться за овёс. И вот они уже во дворе. Алмаз ни капельки не боялся, что его могут задавить, но ему не хотелось портить торжественный въезд: отец в накидке с красной оторочкой мастерски управлял лошадьми. Мальчик посторонился и на всякий случай отошёл к калитке, ведущей со двора в аллею, а отец направил экипаж прямо в конюшню.

Место напомнило ему о странном сне: через эту калитку Алмаза провёл тогда ветер. Сейчас он снова был уверен, что ночное приключение не было сном. В любом случае, он сходит посмотрит, всё ли там выглядит, как тогда ночью. Мальчик открыл калитку и прошёл через аллею на газон. На клумбах у дома не было видно ни единого цветочка. Даже храбрые хризантемы и морозники не устояли перед холодами. Но неужели? Точно! Один всё-таки уцелел! Алмаз встал на коленки, чтобы разглядеть цветок.

Это был первоцвет — крошечное чудо. Пока Алмаз смотрел на него, подул слабый ветерок. Несколько длинных листьев позади цветка зашевелились и задрожали от ветра, но первоцвет по-прежнему спокойно смотрел на небо из своего зелёного убежища, будто никакого ветра не было и в помине. Казалось, что стылая зимняя земля открыла один глаз, чтобы взглянуть на небо. Вдруг Алмазу пришло в голову, что цветок молится и разглядывать его сейчас нехорошо.

Он вскочил и побежал в конюшню посмотреть, как отец будет менять старому Алмазу подстилку. Закончив, отец подхватил сына на руки и отправился с ним наверх, где они втроем с мамой сели пить чай.

— Юная мисс совсем плоха, — начал отец Алмаза. — Миссис водила её к доктору сегодня, а когда они вышли от него, на матери лица не было. Я ждал их, чтобы спросить, что доктор сказал.

— Так мисс тоже, наверно, расстроилась? — заметила мама.

— Оно, конечно, так, но миссис выглядела просто убитой, — ответил отец. — Знаешь…

Тут они перешли на шёпот, и Алмаз не мог толком ничего больше разобрать. Отец мальчика был не только искусным кучером, но ещё и весьма сдержанным и неболтливым слугой. О семейных делах хозяев он не говорил никому, кроме жены, а уж ей-то он доверял больше, чем себе самому. Даже при Алмазе отец никогда не рассказывал, что происходит у хозяина дома.

Было уже поздно, и мальчик отправился спать.

Ночью он неожиданно проснулся.

— Открой окно, Алмаз, — услышал малыш.

Дело в том, что мама снова заклеила окно Царицы Северного Ветра.

— Царица Северного Ветра, неужели это ты? — спросил Алмаз. — Ветра ведь нет.

— Ветра нет, а я здесь. Открой окно, у меня не слишком много времени.

— Сейчас, — произнёс мальчик. — Только для чего, Царица? В прошлый раз ты ушла без меня.

Он встал на коленки и занялся бумагой на стене. Стоило Алмазу вновь услышать знакомый голос, как он вспомнил всё, что с ним случилось так отчетливо, будто это произошло прошлой ночью.

— Ушла, но ты сам виноват, — ответила Царица. — У меня было много дел, а кроме того, джентльмен не должен заставлять даму ждать.

— Я не джентльмен, — произнес малыш, отдирая бумагу.

— Надеюсь, ты не будешь так говорить лет через десять.

— Но ведь я стану кучером, а кучер — не джентльмен, — настаивал Алмаз.

— В нашем доме мы считаем твоего отца настоящим джентльменом.

— Он о себе так не говорит, — возразил мальчик.

— Не важно. Каждый мужчина должен быть джентльменом, и твой отец — несомненно джентльмен.

Алмаз так обрадовался, услышав слова Царицы, что принялся отдирать мамину заплатку с удвоенной силой. Наконец ему удалось подцепить кончик бумаги и оторвать её. В комнату впорхнула и опустилась около кровати маленькая девочка.

— Ой! — от неожиданности вскрикнул Алмаз. — Я думал… А ты кто?

— Царица Северного Ветра.

— Правда?

— Да. Поторопись, пожалуйста.

— Но ты же совсем маленькая. Прямо как я.

— Неужели ты думаешь, что размер имеет значение? Разве ты не видел меня сегодня вечером? Ведь я была ещё меньше.

— Нет, не видел. А где ты была?

— В листьях первоцвета. Ты видел, как они качались от ветра?

— Да.

— Тогда поторопись, если хочешь отправиться со мной.

— Ты слишком маленькая, чтобы взять меня с собой. Ты, наверно, Принцесса Северного Ветра.

— Я достаточно большая, чтобы показать тебе дорогу. Но если ты не хочешь идти, что ж — оставайся дома.

— Мне надо одеться. Одно дело, пойти со взрослой дамой, но с маленькой девочкой я точно не могу идти в пижаме.

— Хорошо. Сегодня я не так сильно тороплюсь, как в прошлый раз, поэтому одевайся скорее, а я тем временем пойду покачаю листья первоцвета.

— Только, пожалуйста, не сломай его.

Царица тихо засмеялась, точно рассыпала серебряные колокольчики, и тут же исчезла. Алмаз заметил лишь — ночь была звёздной, а сена на сеновале оставалось совсем мало — как что-то мелькнуло и исчезло на лестнице. Он выскочил из постели и быстренько оделся. Потом пробрался во двор, через калитку в аллею и бегом к первоцвету. Над цветком склонилась Царица Северного Ветра. Она смотрела на него с такой нежностью, точно была его мамой.

— Пойдём, — позвала она и протянула руку.

Алмаз протянул свою. Рука Царицы была холодной, но очень мягкой и ласковой. Они пересекли сад и оказались у садовой стены. Царица одним прыжком взлетела на стену, а Алмаз остался внизу.

— Постой, а я! — закричал мальчик. — Я же не могу так прыгать.

— А ты пробовал? — спросила Царица.

— Дай мне руку, и я попробую, — попросил Алмаз.

Она спрыгнула, Алмаз покрепче взял её за руку, прыгнул что было сил и оказался рядом с ней на стене.

— Вот это да! — удивился он.

Ещё один прыжок, и они уже стояли на дороге у реки. Был прилив, звёзды на поверхности воды сияли так же ярко, как и на небе, река спокойно ждала своего часа снова отправляться в море. Они пошли по берегу и вскоре увидели, как водная гладь покрылась рябью и звёзды исчезли.

Царица стала высокой, совсем как взрослая девушка. Её волосы развевались, а с моря дул легкий бриз. Неожиданно она свернула в узкий переулок, и волосы мягко опустились ей на плечи.

— Сегодня мне предстоит одно не слишком приятное дело, — произнесла она. — Придётся им заняться сейчас. Такую работу надо закончить прежде, чем отправиться в море.

После этих слов она покрепче сжала руку Алмаза и пустилась бегом. Она бежала всё быстрее и быстрее. Малыш старался не отставать. Царице приходилось постоянно петлять, потому что её маленькому спутнику нелегко было перепрыгивать через заборы и дома. Один раз они даже пронеслись сквозь залу в каком-то доме, когда увидели, что открыты обе двери — и парадная, и задняя. У лестницы внутри дома Царица вдруг замерла. Алмаз услышал грозное рычание и с ужасом обнаружил, что рядом с ним стоит огромный волк. От испуга мальчик выпустил руку Царицы, и волк бросился вверх по лестнице. Окна в доме задрожали как от ружейного залпа, наверху что-то с грохотом упало. Алмаз ждал на лестнице, белый от страха.

— Не может быть, чтобы Царица Северного Ветра съела какого-то малыша, — подумал он. Придя в себя, мальчик сжал кулачки и устремился за ней. Какие-то дамы в платьях с длинными шлейфами то поднимались, то спускались по лестнице, а джентльмены в белых галстуках им прислуживали. Все они разглядывали незнакомого ребёнка, но хозяев дома среди них не было, поэтому Алмазу никто ничего не сказал. Он ещё не добрался до конца лестницы, когда Царица сама его нашла. Взяв его за руку, она поспешила вниз и прочь из дома на улицу.

— Ведь ты же не съела в том доме какого-нибудь малыша? — очень серьёзно спросил Алмаз.

Она весело рассмеялась и побежала быстрее. Её зелёное одеяние почти касалось земли, и там, где оно задевало опавшие листья, они принимались причудливо кружиться вокруг ног Царицы.

— Нет, — наконец ответила она, — я никого не съела. А тебе не пришлось бы задавать глупых вопросов, если бы ты не выпустил мою руку. Тогда бы ты своими глазами увидел, как я проучила няньку, которая ругала ребенка плохими словами и называла малышку гадкой девчонкой. Нянька была пьяной, я видела в чулане отвратительную бутылку джина.

— И ты её напугала? — спросил мальчик.

— Надеюсь! — ответила Царица, снова рассмеявшись. — Я бросилась на неё, и она свалилась на пол с таким грохотом, что хозяева прибежали узнать, что случилось. Завтра же её прогонят. Если бы они знали всё, что знаю я, они бы давно её выгнали.

— Но ты же и малышку напугала!

— Она меня не видела. Да и нянька увидела меня только потому, что она злая.

— A-а, понятно, — с сомнением в голосе протянул Алмаз.

— Людям незачем видеть то, — объясняла Царица, — что они не в состоянии понять. Поэтому добрые люди видят добрые вещи, а злые — могут видеть только зло.

— Значит, ты — зло? — окончательно запутался мальчик.

— Нет, милый Алмаз. Ведь ты меня видишь, — ответила она, и Алмаз увидел устремлённый на него взгляд любящих глаз.

— Мне пришлось принять злой вид, чтобы она смогла меня заметить. Если бы я была в любом другом, не волчьем обличье, она ничего бы не увидела, потому что душа её мало-помалу превращается в волчью.

— Я ничего не понял, — вздохнул мальчик, — но, наверно, ты права.

Они поднимались по заросшему травой склону. Вообще-то это был холм Первоцветов, но Алмаз никогда о нём не слышал. Когда они добрались до вершины, Царица Северного Ветра остановилась и устремила взгляд в сторону Лондона. Звезды, яркие и холодные, сияли над ними. На небе не было ни облачка. Воздух был стылым, но Алмаз совсем не замёрз.

— Теперь, — произнесла Царица, — ни за что не отпускай мою руку. Я чуть было не потеряла тебя в прошлый раз. Тебе повезло, что я не слишком спешила. А сейчас я тороплюсь.

Она постояла ещё минуту…

тут Алмаз заметил, что она дрожит.

— Царица, тебе холодно? — спросил мальчик.

— Нет, друг мой, — ответила та, взглянув на него с улыбкой. — Я всего лишь собираюсь прибраться в одной из моих комнат. Легкомысленные, жадные и неопрятные дети устроили в ней такой беспорядок!

Произнося эти слова, она начала расти. Это было заметно даже по её изменившемуся голосу. Царица становилась выше и выше, устремляясь лицом к звёздам. Она по-прежнему дрожала. Её удивительные волосы росли вместе с ней. Чёрными волнами развевались они позади неё. В следующее мгновение волосы мягко опустились ей на плечи, а сама Царица уже не была ростом до неба, она стала просто высокой женщиной. Закинув руки за голову, она собрала часть волос и стала их причудливым образом переплетать и связывать. Закончив, она наклонилась к мальчику и произнесла:

— Алмаз, я боюсь, ты не удержишь мою руку, а если ты упадёшь, случится беда, поэтому я приготовила для тебя особое место. Иди ко мне.

Мальчик протянул руки — величественный взгляд Царицы вызывал в нём безграничное доверие. Царица подняла его, посадила на плечо и скомандовала:

— Залезай.

Алмаз раздвинул её волосы, забрался внутрь и на ощупь быстро нашёл приготовленное для него убежище. Оно было похоже на карман или, скорее, на шаль, в которой цыганки носят своих детей. Царица поправила руками волосы, убедилась, что Алмаз надёжно устроен, и спросила:

— Тебе удобно, малыш?

— Очень, — отозвался Алмаз.

Тут он почувствовал, что поднимается вверх. Царица вновь выросла до облаков. Её волосы разлетелись во все стороны, закрывая звёзды плотной пеленой, и вскоре она устремилась ввысь.

Алмаз крепко схватился за две косы, которые служили основой его убежища, переплетаясь между собой — всё-таки ему было немножечко страшно. Успокоившись, малыш посмотрел в просвет между волосами, высунуться наружу он пока не решался. Земля мчалась под ними, точно быстрая река или океанское течение. Деревья, реки, поля стремительно проносились мимо. Пролетая над зоологическим садом, Алмаз услышал свирепое рычание зверей вперемежку с визгом мартышек и птичьим гомоном. Мгновение — и сад остался далеко позади. Теперь они летели над крышами домов. Одна за другой убегали они вдаль, словно поток из камней и валунов. С крыш валились трубы и слетала черепица, но мальчику казалось, что трубы просто не поспевали за стремительно несущимися крышами. Стоял страшный рёв — ветер бросался на Лондон, точно волны на скалы, но позади северного ветра Алмаз ничего этого не чувствовал. Ему было уютно и тепло. Он только слышал бурю, и всё.

Скоро Алмаз отважился высунуться из своего убежища. Внизу по-прежнему мчалась каменная река домов. Он поднял глаза на небо: ни одной звезды, их закрыла плотная завеса волос. Интересно, а услышит его Царица? Надо попробовать.

— Скажи, — прокричал он, — а что это так шумит?

Сверху до него донёсся мягкий голос:

— Шумит моя метла. Ведь мне приходится сметать паутину с неба. Сейчас я навожу порядок на полу.

— А почему кажется, что дома уносятся прочь?

— Потому что мы несёмся над ними.

— Царица, я слышал, что Лондон очень большой, но, оказывается, он просто огромный. Похоже, мы из него никогда не выберемся.

— Мы кружим над ним, иначе мы были бы уже далеко.

— Ты всегда так подметаешь?

— Да, мне приходится подолгу кружить с метлой над одним и тем же местом.

— А ты не могла бы мести чуть потише, чтобы я рассмотрел улицы?

— Вряд ли ты увидишь что-нибудь интересное.

— Почему?

— Я прогнала почти всех людей домой.

— Ах, ну да, я не подумал! — произнёс мальчик и больше ни о чём не спрашивал, ему не хотелось надоедать Царице.

Однако она спустилась чуть пониже, и Алмаз разглядел улицы. Иногда он видел даже редких прохожих. Фонари мигали, угрожая вот-вот погаснуть, но никому не было до них дела.

Вдруг Алмаз заметил маленькую девочку. Ветер почти сбивал её с ног. Она с трудом тащила длиннющую метлу, которая мешала идти. Казалось, ветер сердится на неё за что-то: он кидался на неё, точно дикий зверь, и трепал её лохмотья. Она была одна-одинёшенька!

— Царица, милая Царица! — воскликнул Алмаз. — Ты ведь поможешь той маленькой девочке?

— Нет, мой друг, я не могу бросить свою работу.

— Но ты ведь можешь сделать для неё что-нибудь хорошее, правда?

— Я и так делаю. Я уношу прочь дурные запахи.

— Но ко мне ты куда добрей. Почему же ей ты не хочешь помочь?

— На то есть причины, Алмаз. Невозможно ко всем относиться одинаково. Некоторые просто к этому не готовы.

— Всё-таки я не понимаю, почему ко мне ты добрей, чем к ней.

— Неужели ты думаешь, я могу сделать только то, что ты видишь, глупенький? С ней всё будет хорошо. Впрочем, если хочешь, можешь сам ей помочь. У тебя ведь сейчас нет особых дел, а я занята.

— Правда можно? Конечно, хочу. А ты меня подождёшь?

— Нет, у меня нет времени ждать, тебе придётся справиться самому. Но только помни — внизу на тебя сразу же накинется ветер.

— Так ты не хочешь, чтобы я ей помогал, Царица?

— Отчего же? Но ты должен понимать, чем это обернётся. Если ты не выдержишь и расплачешься — вряд ли от тебя будет много толку.

— Тогда я готов, — твёрдо сказал Алмаз. — Только как я потом попаду домой?

— Если тебя это тревожит, лучше пойдём со мной. Я непременно отнесу тебя обратно.

— Смотри, — закричал Алмаз, все это время не спускавший глаз с девочки, — ветер того и гляди собьёт её с ног! А вдруг она упадёт и умрёт? Пожалуйста, дай я пойду.

Они кружились над улицей всё медленней и медленней. Рёв ветра стих.

— Что ж, хоть я и не могу обещать, что отведу тебя домой, — начала Царица, спускаясь всё ниже и ниже, — но я обещаю, что всё закончится хорошо, и в конце концов ты обязательно туда вернёшься. Ты уже решил, как поступить?

— Да, я хочу помочь бедняжке, — твёрдо ответил Алмаз.

Тут Царица опустилась на мостовую и стала просто высокой женщиной, лишь её волосы по-прежнему развевались над крышами домов. Она помогла Алмазу выбраться из убежища за её спиной и опустила его на землю. Тотчас порыв ветра закружил мальчика, едва не сбив с ног. Царица сделала шаг назад, и в мгновение ока вытянулась до неба. С крыши под ноги Алмазу с грохотом рухнула печная труба. В ужасе он обернулся в поисках девочки, а когда снова взглянул вперёд, Царицы уже не было. Ветер с рёвом мчался вдоль улицы, точно горная река по ущелью. Девочка бежала, подгоняемая его порывами, волосы растрепались в разные стороны, а метлу она по-прежнему тащила за собой. Чтобы не упасть, ей приходилось бежать так быстро, как только могли её маленькие ножки. Алмаз укрылся у какой-то двери в надежде остановить девочку, но она пролетела мимо. Она плакала тихо и очень жалобно.

— Постой! Подожди! — крикнул мальчик и устремился вслед за ней.

— Не могу, — всхлипнув, ответила та. — Ветер меня не пускает.

Алмаз бегал быстрее, к тому же ему не мешала метла. Он быстро догнал девочку и попытался удержать её за платье, но оно порвалось, и ветер увлёк её дальше. Алмаз снова кинулся за ней, обогнал, повернулся и поймал её в свои объятия, но не удержался на ногах, и они вдвоём шлёпнулись на землю. Девчушка рассмеялась сквозь слёзы.

— Куда ты идёшь? — поинтересовался Алмаз, потирая ушибленный локоть. Он сумел ухватиться рукой за фонарный столб и теперь стоял, закрывая малышку от ветра.

— Домой, — ответила она, пытаясь отдышаться.

— Давай я пойду с тобой, — предложил мальчик.

Некоторое время они молчали, потому что ветер дул с такой силой, что им пришлось крепко держаться за столб.

— Какая улица твоя? — наконец спросила девчушка.

— Я не мету улицы, — ответил Алмаз.

— А чего ты тогда делаешь? — спросила она. — Ты же еще маленький для другой работы.

— Я… я не знаю, что я делаю, — смущённо произнёс мальчик. — Наверно, я ничего не делаю. Мой папа служит кучером у мистера Коулмана.

— У тебя есть папа? — она уставилась на Алмаза так, словно мальчик, у которого есть папа, был чудом природы.

— Ну да. А у тебя разве нет? — в свою очередь удивился тот.

— Нету. И мамы тоже нету. Только бабка Сал, — девочка снова заплакала.

— Может, не стоит к ней идти, если она плохо с тобой обращается? — заметил Алмаз.

— Надо же идти хоть куда-нибудь!

— Пошевеливайтесь, — раздался вдруг голос полисмена у них за спиной.

— Ну вот, я же говорила, — вздохнула девочка. — Надо идти дальше. Они всегда всех гоняют.

— Бабка Сал хотя бы не бьёт тебя?

— Дождёшься от неё…

— То есть? — озадаченно спросил Алмаз.

— Была бы мама, она бы точно прибила. Мама бы не валялась на кровати и не веселилась, когда я реву под дверью.

— Ты хочешь сказать, бабка Сал может не пустить тебя домой?

— Пустит она, как же.

— А почему ты ещё не дома, ведь уже поздно? — поинтересовался Алмаз.

— Моя улица жуть как далеко, на другом конце города.

— Давай всё-таки попробуем, а? — предложил мальчик. — Пошли.

Вдруг Алмазу показалось, что Царица Северного Ветра мелькнула и скрылась за углом. Они свернули туда же — там дуло потише, но Царицы видно не было.

— Показывай дорогу, — сказал он, взяв её за руку, — а я помогу тебе дойти.

Девчушка отняла руку — надо было вытереть слезы, а в другой руке была метла. Потом взяла Алмаза за руку и повела, улица за улицей, поворот за поворотом, пока они не остановились перед дверью, ведущей в грязный подвал. Тут девочка постучала.

— Не хотел бы я здесь жить, — произнёс мальчик.

— Захотел бы, когда больше негде, — возразила ему спутница. — Только бы она нам открыла.

— Я не пойду к ней, — сказал Алмаз.

— А куда ты пойдёшь?

— Домой.

— А где это?

— Не знаю.

— Так тебе ещё хуже, чем мне.

— Нет, что ты! Ведь Царица Северного Ветра… — начал Алмаз и вдруг осёкся.

— Чего? — переспросила девочка, в то же время прислушиваясь к звукам за дверью.

Алмаз не ответил. За дверью тоже была тишина.

— Я так и знала, — вздохнула девчушка. — Можно подумать, она спит. Слышит, небось, а ни за что не отопрёт.

— Что же нам делать? — растерялся Алмаз.

— Дальше пошли.

— Куда?

— Да куда угодно. Мне не привыкать.

— А может быть, пойдём ко мне домой?

— Ну ты сказал! Ты ж не знаешь, где живёшь. Ладно, пошли.

— Куда?

— Куда глаза глядят. Пошли, пошли.

Алмаз повиновался. Ветер почти стих. Они бродили по улицам, сворачивая то налево, то направо, пока не выбрались из жилых кварталов на какой-то пустырь. Оба к тому времени порядочно устали. Алмаз почти готов был разреветься. Вся затея уже представлялась ему большой глупостью, лучше бы он остался за спиной Царицы Северного Ветра. Если бы у него вышло хоть чем-то помочь этой девочке, тогда другое дело. А он не смог сделать ничего путного. Однако тут он сильно заблуждался: девочка была очень рада неожиданному спутнику, одной ей было бы совсем тоскливо. Да и устала она заметно меньше Алмаза.

— Давай капельку отдохнём, — попросил Алмаз.

— Поглядим, — ответила девочка. — Кажется, там железная дорога. Вдруг недалеко будет мост.

Они пошли вдоль железной дороги и, в самом деле, увидели мост, а под ним — пустую бочку.

— Вот повезло! — воскликнула девчушка. — В бочке можно славненько переночевать. Если ночуешь на улице, конечно. Вздремнём чуток, и пойдём дальше.

Она залезла внутрь, следом забрался Алмаз. Дети обнялись, и когда Алмаз согрелся, у него снова поднялось настроение.

— Здесь так здорово, — заметил он. — Мне нравится!

— А мне уже всё равно, — отозвалась девочка. — Привыкла, наверно. Я только не могу понять, что такой малыш, как ты, делает ночью один на улице.

Она назвала его малышом, хотя сама была одного с ним возраста. Но ей приходилось зарабатывать себе на хлеб, а это делает людей взрослее.

— Я бы и не оказался на улице, если бы не спустился помочь тебе, — объяснил Алмаз. — Царица Северного Ветра давно уже улетела домой.

— А ты часом не из сумасшедшего дома удрал? — спросила девочка. — Ты уже болтал что-то про северный ветер, я ничего понять не смогла.

Пришлось Алмазу всё ей рассказать, но она не поверила ни единому слову. Не такая она простофиля, чтобы верить всякой чепухе! При этих её словах сильный порыв ветра ворвался под мост, и бочка покатилась по земле. Детям пришлось быстро выбираться наружу, им вовсе не хотелось вертеться в бочке, как селёдкам в консервной банке, падая друг на друга.

— Я думал, хорошо бы нам поспать, — произнёс Алмаз, — но мне уже расхотелось. Пошли дальше?

Дети снова отправились бродить по улицам. Иногда они садились отдохнуть на ступеньках перед чьей-нибудь дверью, потом снова продолжали путь.

В какой-то момент они поднялись на холм, откуда дорога шла круто вниз. У подножия холма лежал пустырь, рядом с ним шёл неровный забор с несколькими калитками. На пустыре валялся всякий мусор: сломанные газонокосилки, разбитые цветочные горшки, пустые бутылки. Когда дети очутились на самой вершине холма, неожиданно налетел ветер и погнал их вниз. Им пришлось бежать так быстро, что Алмаз не смог остановиться перед забором и со всей силы налетел на калитку. К его ужасу она распахнулась. Отдышавшись, дети заглянули внутрь. Калитка вела в сад.

— Ага, — почти сразу закричал Алмаз, — так я и думал! Царица Северного Ветра никогда не обманывает. Это же сад нашего хозяина! Вот что, проделай дырку в стене у бабки Сал, и попроси через дырку: «Царица Северного Ветра, пожалуйста, возьми меня с собой». Увидишь, что тогда будет.

— Ещё чего! Мне и так вечно холодно от ветра, не хватает ещё куда-то с ним проситься.

— Я же сказал с Царицей, а не с ветром.

— Это одно и то же.

— Нет, не одно.

— Нет, одно.

— Я лучше знаю.

— Нет, я. И вообще сейчас как стукну, — заявила девочка.

Алмаз разозлился не на шутку. Пусть только попробует!

Он всё равно не станет с ней драться — ведь она девочка, а драться с девчонкой, даже с невоспитанной, нехорошо. Лучше он просто от неё уйдёт. Он повернулся и вошёл в калитку.

— Ну и иди себе, пожалуйста, — донеслось ему вслед.

Тут Алмаз одумался.

— Прости меня, — попросил он. — Пойдём ко мне, мама накормит нас завтраком.

— Нет, спасибо. Мне пора на свою улицу. Уже утро.

— Мне так тебя жалко, — сказал Алмаз.

— Да уж, весёлого мало: и бабка Сал вреднющая, и башмаки у меня дырявые.

— Как у тебя получается не унывать? Я бы давно прыгнул в реку.

— Нет, что ты! Когда я про это думаю, мне становится любопытно, а что случится дальше, и я всегда решаю подождать. Что ж! Наверно, где-то на свете есть счастливые люди. Но уж никак не те, что ездят в каретах. У этих иногда такой вид, скажу я тебе, — прямо съесть тебя готовы! Ну ладно, пока!

Она побежала и вскоре скрылась за холмом. Алмаз плотно притворил калитку и быстро пошел через сад к конюшне. Какое же блаженство снова забраться в свою любимую кровать!

лмаз не стал рассказывать маме о своих приключения. Он был почти уверен, что Царица Северного Ветра с ней дружит, и пусть даже мама знает далеко не все, вряд ли она будет против их путешествий. В то же время он боялся показаться фантазёром. При свете дня ему и самому с трудом верилось, что всё произошло наяву. Правда, стоило сгуститься сумеркам, сомнения Алмаза рассеивались, по крайней мере, несколько первых дней после путешествия. Однако девочка, подметавшая улицу, отказалась ему поверить. Наконец, он решил, что, будь на то её воля, Царица сама велела бы ему всё рассказать.

Прошло некоторое время, прежде чем Царица Северного Ветра появилась снова. Целую неделю Алмаз жил без всяких приключений, но тут пришло время подковать старого Алмаза. Отец вывел коня из стойла, вскочил на него и уже собирался отправиться в кузницу, когда у водяной помпы он заметил сына, с завистью провожавшего их взглядом. Тогда он вынул ногу из стремени, соскочил с коня, подошёл к сыну, поднял его и усадил верхом, наказав держаться в седле прямо. После этого он взял лошадь под уздцы и неторопливо повёл обоих Алмазов вперёд.

У маленького всадника сердце замирало от страха, когда при каждом шаге под ним вздымались огромные мышцы коня. Инстинктивно Алмаз прижался к холке, ухватившись за гриву, но тут отец обернулся и снова наказал: «Алмаз, сиди прямо». Мальчик отпустил гриву и выпрямился, уже не обращая внимания на то, что конь зашагал быстрее, решив, вероятно, что это ему хозяин велел: «Алмаз, иди прямо», — ведь оба Алмаза были на редкость послушны. Скоро мальчик понял, что конь слушается его так же легко, как он сам слушается отца. Ещё через некоторое время маленький наездник осмелился сам взяться за поводья. Отец, заметив, как сын натянул поводья, улыбнулся и отпустил их, позволив маленькому Алмазу управлять старым Алмазом. У сына неплохо получалось. А каким удовольствием было для мальчика управлять таким громадным конём! Потом Алмаз сделал новое открытие: оказалось, чтобы конь слушался, надо самому слушаться коня. Его тело должно было двигаться в такт лошади, иначе ничего не получалось.

Кузнец жил довольно далеко, почти в центре Лондона. Вскоре Алмаз уже вполне освоился на своем ходячем троне и с лёгкой гордостью поглядывал по сторонам. Когда они пересекали площадь, мальчик заметил маленькую девочку, торопливо подметавшую улицу перед какой-то леди. Леди оказалась миссис Коулман, а девочка была той самой, ради которой Алмаз оставил своё убежище за спиной Царицы Северного Ветра. Он натянул поводья, сгорая от желания узнать, упадёт ли в её протянутую ручку монетка. Но миссис Коулман уже раздала мелочь на других улицах, и девочка снова взялась за метлу. Алмаз не мог этого так оставить. У него в кармане лежала монетка, подаренная миссис Коулман накануне, и он шлёпнулся с коня, чтобы отдать пенни девочке. Я сказал «шлёпнулся», потому что он и вправду упал, когда спрыгнул на землю, но тут же вскочил на ноги и подбежал к ней, шаря по карманам. Она озадаченно посмотрела на Алмаза, когда тот протянул ей монетку, но всё-таки сделала реверанс. Первой её мыслью было: «В конце концов он путешествовал с Царицей Северного Ветра!», но, оглянувшись на звук цокавших по мостовой копыт, она решила про себя: «Так вот, кто такая Царица Северного Ветра! Это просто лошадь его отца! Чего было выдумывать?» И раздумала брать его пенни. Но он улыбнулся так приветливо, что девочка не только взяла монетку, но засунула ее за щёку и произнесла:

— Благодарю. Тебя, небось, тогда здорово поколотили?

— Нет, что ты! — ответил Алмаз. — Мама с папой никогда меня не бьют.

— Ну и дела! — только и смогла произнести девочка.

Тем временем отец Алмаза обернулся, и увидев лошадь без седока, похолодел от страха, но уже в следующую минуту он заметил мальчика, взял его на руки и усадил обратно в седло со словами:

— Не делай так больше, Алмаз. Лошадь может на тебя случайно наступить.

— Хорошо, папа, — ответил сын и величественно продолжил путь.

Приближалось лето, тёплое и прекрасное. Мисс Коулман чувствовала себя гораздо лучше и часто подолгу сидела в саду. Однажды она заметила, как Алмаз заглядывает в сад сквозь кустарник, и позвала его. Малыш был с ней таким искренним, что потом она часто за ним посылала, и в конце концов он получил позволение играть в саду, когда захочет. Он никогда не рвал цветы и не ломал ветки, не то, что многие мальчишки, которые не могут любоваться красотой и не разломать все на кусочки так, что после них любоваться уже нечем.

Целая неделя — немалый срок в жизни ребёнка, и вот уже снова Царица Северного Ветра стала казаться мальчику далёким сном.

Как-то летним вечером Алмаз сидел вместе с молодой хозяйкой — так они называли мисс Коулман — в небольшой беседке, в дальнем углу сада. Мальчик считал это место удивительно красивым, потому что боковое окно было из цветного стекла. Смеркалось, подул прохладный ветерок, и юная леди ушла в дом, оставив Алмаза одного любоваться тюльпанами на клумбе. Цветы уже закрыли лепестки на ночь, но пока не могли заснуть, их раскачивал лёгкий ветерок. Неожиданно из одного цветка вылетел большой полосатый шмель.

— Ну вот! Наконец-то получилось! — послышался нежный детский голос. — А я уж думала, бедолаге придётся ночевать внутри.

Алмаз не смог бы сказать, близко или далеко раздаётся голос, потому что он был тоненький, но необыкновенно звонкий. Он никогда раньше не видел фей, но слышал про них и стал оглядываться. И точно — по стебельку тюльпана спускалось крошечное создание!

— Ты фея пчёл? — поинтересовался мальчик. Он вышел из беседки и опустился на коленки рядом с клумбой.

— Я не фея, — раздалось в ответ.

— Откуда ты знаешь?

— Ты бы лучше спросил, откуда ты можешь узнать, что я не фея.

— Ты сама мне только что сказала.

— Что пользы, когда тебе говорят, а сам узнать не можешь?

— Тогда как же мне узнать, что ты не фея? Ты очень похожа на них.

— Во-первых, феи гораздо больше.

— Правда? — задумчиво протянул Алмаз, — А я всегда думал, что они крошечные.

— Феи намного выше меня, но не очень большие. Я и сама могу быть раз в десять выше, но не слишком высокой. К тому же феи не умеют становиться то маленькими, то большими по собственному желанию. В детских стишках у них это получается, но мне-то лучше знать. Так ты всё ещё меня не узнаёшь, глупыш?

При этих её словах порыв ветра пригнул тюльпаны почти до земли, и Алмаз тут же узнал Царицу Северного Ветра.

— Ой, какой я, и правда, глупый! — воскликнул он. — Но я никогда не видел тебя такой маленькой, даже когда ты ухаживала за первоцветом.

— Неужели тебе надо увидеть все мои обличья прежде, чем ты научишься меня узнавать?

— Но откуда же я мог знать, что ты помогаешь большому неповоротливому шмелю?

— Как раз потому, что он неповоротливый, ему и нужна помощь. Он сильно замешкался, собирая мёд, и уже не мог открыть цветок. Представляешь, что подумало бы солнце, заглянув утром в сердце тюльпана и увидев, что внутри лежит это мохнатое создание с крыльями?

— Как у тебя хватает времени заботиться о пчёлах?

— Я не забочусь о пчёлах, но этому шмелю я должна была помочь, хотя это нелегко.

— Нелегко?! Ты же можешь запросто свалить трубу с крыши или… или сбросить кепку с головы мальчишки, — удивился Алмаз.

— И то и другое гораздо легче, чем заставить цветок раскрыть лепестки. Вообще-то для меня нет большой разницы между лёгкой и тяжёлой работой. Я всегда могу сделать то, что нужно. Когда работа появляется, я тотчас за неё принимаюсь — вот и всё. Но хватит разговоров. Мне ещё предстоит потопить корабль сегодня ночью.

— Потопить корабль?! Со всеми людьми?

— Да, со всеми, кто на нём плывёт.

— Какой ужас! Лучше бы ты этого не говорила.

— Согласна, дело неприятное. Но это моя работа, и я должна её сделать.

— Надеюсь, ты не станешь звать меня с собой.

— Нет, звать я не стану. Ты пойдёшь со мной сам.

— Я не пойду.

— Ты уверен? — тут Царица превратилась в высокую даму, ласково заглянула Алмазу в глаза, и тот произнёс:

— Пожалуйста, возьми меня с собой. Ведь ты не можешь поступить жестоко.

— Ты прав, жестокой я быть не могу, однако иногда приходится делать то, что для многих выглядит жестоким. Они просто не понимают, что происходит на самом деле. Говорят, например, что из-за меня тонут люди, а я всего лишь забираю их к себе… в страну… в страну Северного Ветра, — так её называли много лет назад, хотя сама я никогда её не видела.

— Как же ты можешь уносить людей туда, где не была сама?

— Я знаю путь.

— А почему ты её никогда не видела?

— Она лежит за моей спиной.

— Ты ведь можешь обернуться.

— Не настолько, чтобы увидеть свою спину. Нет, я всегда смотрю вперёд. К тому же, стоит мне обернуться, и я почти перестаю видеть и слышать, поэтому я просто занимаюсь своей работой.

— А откуда берётся твоя работа?

— Этого я не могу объяснить. Я только знаю, что мне нужно делать, и когда всё сделано — у меня на сердце легко и спокойно, а если нет — мне становится не по себе. Царица Восточного Ветра рассказывает — только, можно ли ей верить, иногда она такая лгунишка? — так вот, она рассказывает, что всем правит младенец, но говорит она правду или выдумывает — кто знает. Я всего лишь делаю своё дело. И мне всё одно, что выпустить шмеля из цветка, что сметать паутину с небес. Так ты не хочешь пойти со мной сегодня ночью?

— Я не хочу смотреть, как утонет корабль.

— А если я должна взять тебя с собой?

— Тогда, конечно, я должен пойти.

— Ты просто молодец. Пожалуй, пора мне стать повыше. Но сначала ложись спать. Пока ты не лёг, я не могу взять тебя с собой. Это правило касается всех детей. А я тем временем займусь чем-нибудь ещё.

— Договорились, — ответил Алмаз. — А чем ты собираешься заняться, если не секрет?

— Думаю, тебе можно сказать. Забирайся на стену.

— Не могу.

— А я не могу помочь тебе, ты ведь ещё не ложился спать. Тогда выйди на улицу прямо перед конюшней, я покажу, что буду делать.

Царица Северного Ветра стала такой крохотной, что не сдула бы и пылинки с медвежьих ушек, как иногда называют цветы аурикулы. Ни одна травинка даже не шевельнулась, когда она парила рядом с Алмазом. Через калитку в воротах они вышли на улицу, затем перешли дорогу и подошли к невысокой ограде, отделявшей дорогу от реки.

— А сюда сможешь забраться? — спросила Царица.

— Смогу, но мама запретила туда лазать.

— Тогда не стоит, — согласилась она.

— Мне и так всё видно, — заметил мальчик.

— Замечательно. А мне нет.

С этими словами Царица легко оттолкнулась от земли и очутилась на ограде. Ростом она была со стрекозу, если та встанет на задние лапки.

— Какая ты красотка! — воскликнул Алмаз, увидев прелестную маленькую леди.

— Как вы смеете, мастер Алмаз! — произнесла Царица. — Больше всего меня сердит, насколько для вас, людей, важен размер. Сейчас я достойна не меньшего уважения, чем тогда, когда схвачу огромное торговое судно за мачту, заверчу его и отправлю на дно. Не смей ко мне так обращаться!

Но всё это время на её лице играла величественная улыбка. Она подшучивала над Алмазом, а истинно женские шутки никогда не обижают.

— Посмотри туда! — снова заговорила Царица. — Видишь зелёный с белым плот, на котором сидит человек?

— Ага, вижу.

— Это поэт.

— Ты же сказала, это плот.

— Глупышка! Ты не знаешь, кто такой поэт?

— Почему же, знаю. Он плавает по воде.

— Возможно, ты не слишком далёк от истины. Иногда поэты уносят людей за моря. Но хватит рассуждать. Этот человек поэт.

— То есть этот поэт — плот? — уточнил мальчик.

— Ты писать умеешь? — спросила Царица Северного Ветра.

— Вообще-то, не очень.

— Я так и думала. Поэт и плот — это не одно и то же. Поэт — это человек, который стремится своей радостью поделиться с другими.

— А, понятно. Как продавец сластей?

— Не совсем. Ладно, что толку объяснять. Я не послана учить тебя, вот ничего и не выходит. Однако мне пора. Но сначала посмотри внимательно на того человека.

— Не слишком-то быстро он гребёт, — заметил Алмаз. — То окунёт весло в воду, то вытащит.

— Смотри, что сейчас будет! — сказала Царица Северного Ветра.

Она, точно бабочка, вспорхнула над водой, и река подёрнулась рябью, когда она пролетала. Человек на плоту оглянулся по сторонам и начал быстро грести. Плот полетел вдоль проснувшейся реки. А Царица уже опять была на стене рядом с Алмазом.

— Как ты это сделала?! — воскликнул мальчик.

— Подула ему в лицо, — ответила она.

— Только и всего? Не может быть! — удивился Алмаз.

— Ты мне не веришь?

— Нет, что ты! Я слишком хорошо тебя знаю.

— Так вот, я подула ему в лицо, он и очнулся.

— А зачем?

— Неужели ты не понимаешь? Посмотри, как он гребёт. Я унесла туман из его души.

— Как это?

— Не могу тебе объяснить.

— Но ты же это сделала?

— Да. Мне приходится делать сотни тысяч вещей, которые я не могу объяснить.

— Не нравится мне это, — заметил Алмаз.

Он всё ещё наблюдал за плотом. Не получив ответа, мальчик взглянул туда, где стояла Царица. Она исчезла. По реке бежала длинная волна, моряки называют такую волну кошачьей лапой. Человек на плоту поставил парус. Из-за облака показалась луна, и парус засеребрился в лунном свете. Алмаз протёр глаза, пытаясь понять, что всё это значит. Казалось, мир вокруг него жил по своим законам и всё было как-то связано между собой, только мальчик не мог уловить эту связь. Недолго думая, он засунул руки в карманы и отправился в дом пить чай. Ночь выдалась жаркой, ветер снова стих.

— Что-то ты плохо выглядишь, малыш, — заметила мама.

— Да нет, со мной всё в порядке, — отозвался Алмаз, он просто был немного озадачен.

— Ляг сегодня пораньше, — всё же попросила она.

— Хорошо, — согласился мальчик.

На минутку он задержался у окна. Над луной в разные стороны плыли облака, и это почему-то тревожило Алмаза. Тем не менее заснул он довольно быстро.

Посреди ночи мальчик проснулся. Сверху доносился ужасный грохот, похожий на бой огромных барабанов под медными сводами. На сеновале не было потолка, только черепичная крыша. Ещё какое-то время Алмаз не мог прийти в себя от жуткого шума, его сердце болезненно сжималось. Раздался новый раскат грома, и у малыша от страха перехватило дыхание. Очнулся он только тогда, когда налетевший порыв ветра сорвал с крыши несколько плиток черепицы, и струя свежего воздуха ворвалась на сеновал, окончательно прогнав сон и вернув Алмазу храбрость. Вдруг раздался могущественный, но мелодичный голос.

— Проснись, Алмаз, — позвал он. — Пора. Я жду тебя.

Мальчик оглянулся по сторонам и увидел протянутую через дырку в крыше большую, но самую красивую на свете руку. Она была совсем не похожа на изнеженные дамские ручки и легко могла бы справиться с удавом или заставить тигрицу бросить добычу. Не раздумывая ни секунды, мальчик протянул навстречу свою маленькую ручку.

ука крепко, но осторожно взяла Алмаза чуть выше локтя и подняла наверх. Как только мальчик оказался снаружи, на него яростно набросился ветер. Он трепал его волосы и пижаму, грозил унести прочь ноги. От стремительности невидимого противника у Алмаза начала кружиться голова. Съёжившись, мальчик ухватился второй рукой за руку Царицы, и сердце его наполнилось страхом.

— Царица, милая Царица! — позвал мальчик, но, едва слетев с губ, слова растворились в шуме ветра. Так иногда у Алмаза лопались мыльные пузыри, не успев оторваться от соломинки. Ветер подхватил его слова, растрепал и унёс куда-то. И все же Царица Северного Ветра услышала мальчика. Наверно, из-за своего огромного роста и ещё потому что её лицо было бесконечно далеко, она ответила нежнее и ласковее обычного. Голос её был подобен низкому звучанию органа, но не так мрачен. Он звучал словно тончайший голос скрипки, но без её заунывности; словно могучий звук трубы, но без его резкости; словно рокот водопада, но без рёва и гула. Её голос был похож и не похож на все эти звуки, казалось, слившись воедино, они освободились от своих недостатков и потеряли свои особенности. И всё же больше всего на свете её голос напоминал мамин.

— Алмаз, дорогой, — сказала она, — будь мужчиной. Ведь то, что пугает тебя, меня страшит не меньше.

— Ветер не может тебе ничего сделать, — выдохнул малыш. — Ведь ты и ветер — одно.

— А если мы едины и ты у меня на руках, как может с тобой случиться что-то плохое?

— Ой, да! И как это я раньше не сообразил, — тихо произнёс Алмаз. — Но он такой страшный и кидает меня во все стороны!

— За этим он и послан, дружок.

Ужасный раскат грома потряс небеса, и у Алмаза сердце ушло в пятки. Молнии мальчик не видел — он пытался отыскать глазами лицо Царицы Северного Ветра. Складки её одеяния то и дело мелькали перед глазами, но иногда — он готов был поклясться — в просветах между тучами в заоблачной выси он видел устремлённый на него царственный взгляд.

Гром так напугал малыша, что у него подкосились коленки, и он присел, прижавшись к ногам Царицы. Она тотчас наклонилась, подняла его — выше, ещё выше — прижала к груди и, утешая, словно расплакавшегося ребёнка, произнесла:

— Алмаз, милый, так не пойдёт. Успокойся, прошу тебя.

— Со мной уже всё хорошо, — отозвался мальчик. — Уже ни капельки не страшно, честное слово, Царица. Позволь мне остаться тут, и я больше не буду бояться.

— Здесь ветер свирепствует в полную силу, малыш.

— Не беда, если ты будешь меня обнимать, — ответил Алмаз, устраиваясь поудобней у неё на руках.

— Да ты храбрец, однако! — воскликнула Царица, крепче прижимая мальчика к груди.

— Нет, — отозвался тот, — вовсе нет. Разве это я храбрый? Просто у тебя на руках совсем не страшно.

— Может, ты всё же заберёшься ко мне в волосы, как в прошлый раз? Там не будет дуть, не то что здесь.

— Царица, пожалуйста, можно мне остаться? Ты не представляешь, как хорошо прижаться к тебе, даже на самом сильном ветру. Да это в тысячу раз лучше, чем сидеть позади тебя, пусть там и нет ветра.

— Тебе точно здесь удобней?

— Не знаю. Кажется, я теперь понимаю, что есть вещи поважнее удобства.

— Ты прав, действительно есть. Хорошо, оставайся впереди. Ветер, конечно, будет дуть, но не слишком сильно. Я удержу тебя и одной рукой, а другой мне вполне хватит, чтобы потопить корабль.

— Милая Царица, зачем ты говоришь такие ужасы?

— Мой юный друг, я всегда выполняю то, о чём говорю.

— Так ты на самом деле собираешься потопить корабль?

— Да.

— Это не похоже на тебя.

— Почему ты так решил?

— Ну как же! Одной рукой ты ласково обнимаешь маленького мальчика, а другой топишь корабль? Нет, такого быть не может.

— Которая из двух — я? Ведь двух меня быть не может?

— Не может, «двух меня» не бывает.

— Тогда кто же из них — на самом деле я?

— Дай подумать. Наверное, тебя всё-таки две.

— Ты прав. Именно так. Скажи, можно ли знать то, чего не знаешь?

— Нельзя.

— Тогда какую меня ты знаешь?

— Самую добрую на свете, — ответил Алмаз, прильнув к Царице Северного Ветра.

— А почему я к тебе так добра?

— Не знаю.

— Ты сделал что-то хорошее для меня?

— Нет.

— Выходит, я добра к тебе потому, что так решила.

— Наверно.

— А почему я так решила?

— Потому что… потому что… потому что захотела.

— А почему я захотела быть к тебе доброй?

— Не знаю. Может быть, потому что это хорошо?

— Именно. Я добра к тебе потому, что хочу поступать хорошо.

— А почему с другими людьми ты не такая?

— Не знаю. А разве с ними я другая?

— Я тоже не знаю. Ты ведь с ними другая?

— В том-то и дело, что нет.

— Ну вот опять, — сказал Алмаз. — Я не понимаю тебя. Вроде бы совсем наоборот…

— Возможно, но рассуди сам. Ты ведь знаешь меня добрую, да?

— Да.

— А другую меня?

— Не знаю. И знать не хочу.

— Хорошо. Значит, другой меня ты не знаешь. А той, которую знаешь, ты веришь?

— Ещё бы!

— И уверен, что двух меня быть не может?

— Конечно.

— В таком случае я, которую ты знаешь, и я, которую ты не знаешь — это одна и та же я, иначе меня будет всё-таки две.

— Вроде бы так…

— Получается, что я, которую ты не знаешь, такая же добрая, как я, которую ты знаешь.

— Получается, да…

— Я тебе скажу больше: так оно и есть на самом деле, хотя часто выглядит наоборот. Что есть, то есть. Спросишь ещё что-нибудь?

— Нет, нет, милая Царица. Я всё понял.

— Что ж, тогда вот тебе ещё один вопрос. А вдруг я, которую ты знаешь, такая же злая и жестокая, как та, другая?

— Быть этого не может! Ты ведь добрая.

— А вдруг я притворяюсь, чтобы потом сотворить что-то ужасное?

Алмаз прижался к ней изо всех сил и закричал:

— Нет, нет, Царица, не может быть! Я не верю! Не могу, не хочу, не буду в это верить. Я лучше умру. Я люблю тебя, и ты любишь меня, иначе я бы тебя не полюбил. Ты не смогла бы притвориться такой доброй и красивой, если бы ты и вправду не любила меня и всех остальных. Нет, конечно, нет! Потопи сколько хочешь кораблей, я и слова не скажу! Только… можно, я не буду смотреть?

— Что ж, это другой разговор, — произнесла Царица Северного Ветра и взмыла ввысь, крепко обнимая мальчика. Тучи разразились новым раскатом грома и ослепительной молнией, словно приветствовали её. На мгновение Алмазу показалось, что он несётся в океане сверкающего пламени; а уже в следующую секунду вокруг него змеиным клубком вились ветры. Царица мчалась сквозь чёрные тучи и серый туман, и ветер придавал им самые причудливые формы, то закручивая водоворотом, то переплетая между собой, то раскидывая по сторонам и унося прочь. Алмазу чудилось, будто сам ураган обрёл очертания и кругом неистовствует серый и чёрный ветер. Он то ослеплял, бросаясь в глаза, то оглушал бешеным рёвом. Прогремел очередной раскат грома, и Алмаз догадался, что столкнулись волны воздушного океана, торопясь заполнить место, оставшееся после молнии. У Алмаза перехватило дыхание — налетевший порыв ветра унёс воздух с собой. Но гроза больше его не пугала.

Чуть переведя дух, он принялся смеяться, ведь рука Царицы крепко обнимала его. Мне не по силам описать всё, что увидел Алмаз той ночью. Приходилось ли тебе, мой юный друг, когда-нибудь видеть, как огромная волна с рёвом устремляется в узкую расселину? Если ты хоть раз это видел, ты мог заметить, что вода мчится сразу во все стороны, а отдельные струи даже бегут вспять. Большую суматоху увидишь, разве что, в перепуганной толпе. Нечто похожее выделывал и ветер, только в тысячу раз быстрее, и оттого казался диким и необузданным. Он извивался, бросался вперёд, сворачивался клубком и замирал ненадолго, затем снова метал и бушевал, — в своём неистовстве он мог сравниться лишь с человеческими страстями. Алмаз заметил, что вокруг то и дело мелькают волосы Царицы Северного Ветра. Иногда он с трудом отличал их от черноты туч, а временами ему чудилось, будто и тучи, и туман сотканы из её бесконечных волос, разметавшихся вокруг в причудливых переплетениях. Мальчик почувствовал, как ветер ухватился и за его волосы — мама их почти не стригла — и он сам вдруг стал частью бури, питая её силу. Но он был надёжно укрыт на груди Царицы и лишь изредка, когда случалось налететь особенно яростному вихрю, осознавал истинную мощь бушующей стихии, сквозь которую он летел, уютно устроившись в самом её сердце.

Вообще же Алмазу казалось, что они с Царицей неподвижны, а вся борьба и сумятица кипит вокруг них. Вспышка за вспышкой освещали свирепствовавший хаос, окрашивая призрачное поле битвы в жёлтый, синий, серый и тёмно-красный цвет, а гром, раскат за раскатом, вёл счёт нескончаемым потерям. Но Алмаз был уверен, что и Царица, и сам он замерли без движения, лишь её волосы разлетелись по сторонам. Однако всё было не так. Они неслись к морю со скоростью бури.

е буду дальше рассказывать о том, что невозможно описать словами, — неблагодарней занятие сложно придумать.

Моря видно ещё не было, когда Алмаз заметил, что волосы Царицы Северного Ветра стали мягко опадать вокруг него.

— Буря кончилась, Царица? — спросил он.

— Нет, Алмаз. Я лишь жду подходящего момента, чтобы спустить тебя вниз. Ты ведь не хотел смотреть, как утонет корабль, вот я и ищу, где можно оставить тебя до моего возвращения.

— Ой, спасибо, — воскликнул мальчик. — Жалко, конечно, с тобой расставаться, но мне, и правда, лучше не видеть, как он пойдёт ко дну. Люди станут кричать и плакать, и я боюсь услышать их вопли.

— Да, на борту довольно много пассажиров, но, сказать по правде, Алмаз, я не так уж волнуюсь о том, что ты можешь услышать. Я опасаюсь другого: ты слишком долго не сможешь потом выбросить эти крики из своей маленькой головки.

— Но как ты сама сможешь вынести такое, Царица? Ведь у тебя доброе сердце, я точно знаю. Я больше никогда не стану в этом сомневаться.

— Что ж, я расскажу тебе, как, малыш. Всегда, сквозь любой шум, даже сквозь рёв бури, которую я сама вызываю, — всегда вдалеке я слышу пение. Не знаю, откуда оно раздаётся или что означает, оно едва уловимо, точно до меня доносится лишь аромат музыки, плывущий на огромных океанских валах из другого мира в наш, туда, где я устраиваю бурю. Это пение и даёт мне силы вынести вопли с тонущего корабля. Если бы ты смог услышать его, ты бы меня понял.

— Нет, не понял бы, — стоял на своём Алмаз. — Люди-то не слышат этой песни, а даже если бы и услышали, вряд ли она им помогла бы в такую минуту. Ты и я, — мы можем радоваться песням, нам не грозит вот-вот утонуть.

— Ты никогда не слышал этого псалма и не понимаешь, какая это песнь. Каким-то странным образом она говорит мне, что всё правильно, что она утешит плачущих и утишит стоны.

— Но им это не поможет, людям то есть, — упорствовал мальчик.

— Я должна. Должна, — торопливо произнесла Царица. — Песнь не была бы столь прекрасной, если бы не обещала исцелить людские боль и страх. Она позовёт, и людские голоса сольются в едином хоре, подхватив этот дивный напев. Я уверена, так оно и будет. Знаешь, как только я поняла, что у меня есть волосы, как только они стали разлетаться в разные стороны, песнь раздавалась всё ближе и ближе. Но, должна признаться, прошли века прежде, чем я её услышала.

— Откуда же ты знала, что песня приближалась, когда её не было слышно? — с сомнением спросил маленький Алмаз.

— С тех пор, как песнь зазвучала, она становилась всё громче и громче, вот я и рассудила, что она давно уже приближалась, пока, наконец, я не расслышала её. Мне ведь не так много лет — всего-то несколько тысяч — и я была совсем ещё ребёнком, когда впервые уловила какой-то шелест. Я уже тогда догадалась, что эти голоса гораздо старше и мудрее меня. Я-то совсем не умею петь, так, разве что, время от времени, только никогда заранее не могу сказать, о чём будет песня, пока не закончу её. Ладно, хватит об этом. Подождёшь меня здесь?

— Я не вижу, где, — ответил мальчик. — От твоих волос внизу темным-темно, я не могу ничего разглядеть, как ни стараюсь.

— Посмотри ещё раз, — сказала Царица. Одним взмахом огромной белой руки она откинула завесу темноты, точно отдёрнула штору у Алмаза перед глазами.

И… о чудо! Стояла ясная звёздная ночь. Местами звёзд видно не было, но там мерцал их холодный отблеск. Лишь напротив Алмаза звёздный свет заслоняли серые силуэты соборных башен.

— Ух ты! А что это? — воскликнул Алмаз почти испуганно. Он никогда раньше не видел соборов, и вот собор возвышался перед ним среди необозримых просторов, покорив их своим величием.

— Это замечательное место, где ты сможешь меня подождать, — ответила Царица. — Давай зайдём внутрь, ты сам всё увидишь.

В одной из башен была открыта дверь, ведущая на крышу. Через неё и вошла Царица Северного Ветра с Алмазом на руках. Затем она опустила мальчика на пол, и Алмаз очутился у каменной винтовой лестницы, нижняя часть которой терялась в темноте — внутрь через открытую дверь проникал лишь слабый свет. Тем не менее мальчик смог различить, что Царица стоит позади него. Он поднял глаза, отыскивая её лицо, и с радостью обнаружил, что из красивой великанши она стала высокой доброй дамой, какой он больше всего её любил. Она взяла его за руку и повела вниз, позволив идти по широкому краю лестницы. Потом Царица открыла ещё одну маленькую дверь, и они очутились на небольших хорах, шедших вокруг центральной части храма вдоль верхнего ряда окон. Хоры были очень узкими, без всяких перил — как только они миновали дверь, держаться больше было не за что и можно было запросто свалиться. Каменная пропасть храма простиралась далеко вниз, и у Алмаза захватило дыхание от страха, едва он туда заглянул.

— Почему ты дрожишь, малыш? — спросила Царица Северного Ветра, плавно ступая вперёд и ведя Алмаза позади: места было слишком мало, чтобы они могли идти рядом.

— Я упасть боюсь, — отозвался Алмаз. — Здесь так высоко.

— Да, высоковато, — согласилась Царица, — только ещё минуту-две назад ты был гораздо выше.

— Тогда чья-то рука заботливо меня обнимала, — произнёс Алмаз и прикоснулся губами к красивой, но холодной руке Царицы.

— Какие у тебя тёплые и мягкие губки, — улыбнулась та. — Жаль, что они болтают всякую чепуху. Разве сейчас я не держу тебя за руку?

— Держишь. Но иду-то я сам и могу поскользнуться. Мои ноги не такие надёжные, как твои руки.

— Я же сказала, что держу тебя, глупыш.

— Да, но почему-то мне всё равно страшно.

— Если бы ты вдруг сорвался, а я тебя не удержала, я бы бросилась за тобой раньше, чем секундная стрелка дамских часиков двинулась с места, и поймала бы тебя задолго до земли.

— И всё-таки я боюсь, — сказал Алмаз.

— Ой-ой-ой! — вскрикнул он в следующее мгновение, от страха подавшись вперёд, потому что Царица Северного Ветра выпустила его руку и исчезла, оставив его, окаменевшего от ужаса, стоять на хорах.

— Иди за мной, — звучали у него в ушах слова Царицы.

Но он не смел даже шелохнуться. Ещё немного, и он бы точно упал вниз от страха, как вдруг в лицо ему подул ласковый прохладный ветерок. С каждым его дуновением Алмаз чувствовал, что проходят слабость и паника. К нему вернулась храбрость, а лёгкий и освежающий ветерок продолжал настойчиво звать его, и таким повелительным был этот нежный зов, что мальчик двинулся по узкому выступу так же бесстрашно, как до этого шла Царица Северного Ветра.

Он шёл довольно долго мимо бесконечного ряда окон, а по другую сторону огромное пространство церковного нефа эхом вторило его храбрым шагам. Наконец он добрался до небольшой приоткрытой двери, за которой была достаточно широкая лестница. Алмаз двинулся по ней вниз. Казалось, лестница никогда не кончится, как вдруг он очутился в объятиях Царицы Северного Ветра. Она прижала мальчика к груди и поцеловала в лоб, а тот уткнулся ей в плечо и пробормотал:

— Зачем ты бросила там меня одного, милая Царица?

— Я хотела, чтобы ты проделал этот путь сам, — был ответ.

— Но с тобой рядом так хорошо, — произнёс мальчик.

— Не сомневаюсь, но не могла же я прижать к сердцу маленького труса. Мне стало бы очень холодно!

— Я не сам стал смелым, — признался Алмаз. Мои читатели постарше уже, вероятно, заметили, что он был на редкость честным ребёнком и всегда говорил, как было на самом деле. — Это ветерок, он подул на меня и придал мне храбрости. Ведь дело в нём, да, Царица?

— Да, я знаю про ветерок. Тебя нужно было научить храбрости. А ей невозможно научиться, пока не почувствуешь её дыхания, поэтому она и была тебе послана. Однако вряд ли в следующий раз ты сам попробуешь быть смелым?

— Нет, я постараюсь. Обещаю. Только постараться — это так мало.

— Вовсе нет. Это многого стоит, ибо это начало, Алмаз. А начало — самая важная вещь на свете. Стараться быть храбрым — это и есть быть храбрым. Трус, преодолевающий свою трусость, достоин большего уважения, чем человек, храбрый от природы, потому что тому никогда не приходилось себя преодолеть.

— Ты такая добрая, Царица.

— Всего лишь справедливая. В доброте есть всё, кроме справедливости. А мы её заслуживаем.

— Я тебя не понимаю.

— Неважно. Когда-нибудь обязательно поймёшь. У тебя ещё предостаточно времени.

— А кто послал ветер, который научил меня храбрости?

— Я.

— Я тебя не видел.

— Поэтому ты мне не веришь?

— Нет, что ты, верю. А как лёгкий ветерок мог оказаться таким сильным?

— Вот этого я не могу объяснить.

— Это ты сделала его сильным?

— Нет, я лишь послала его тебе. Я знала, что он придаст тебе сил, как тогда человеку на плоту, помнишь? Но откуда в моём дыхании столько силы, я не могу сказать. Её вложили в мои уста, когда я была создана. Это всё, что мне известно. Однако мне стоит поторопиться с работой.

— Ах, да, бедный корабль! Может быть, ты останешься со мной и позволишь ему уплыть невредимым?

— Я не смею. Ты согласен подождать меня здесь?

— Хорошо. Ты ведь не долго?

— Не дольше, чем нужно. Не сомневайся, утром ты уже будешь дома.

Царица Северного Ветра исчезла, и вскоре Алмаз услышал, как снаружи завыл ветер. Он выл громче и громче, потом вой сменился рёвом. Снова началась буря, и Алмаз догадался, что волосы Царицы опять разлетелись во все стороны.

В церкви царил сумрак. Старинные витражи на окнах — не чета новым безделушкам — почти не пропускали свет. Однако Алмаз не мог оценить их красоту: сияния звёзд было недостаточно, чтобы увидеть всё богатство красок. Он едва различал очертания витражей на фоне стен. Мальчик поднял голову, но хоры разглядеть не смог. Они были где-то там высоко-высоко, где чуть светился верхний ряд окон, вдоль которых он шёл. Церковь окутывала тем одиночеством, какое испытывает брошенный мамой ребёнок. Только Алмаз твёрдо знал: остаться одному ещё не означает, что тебя бросили.

Мальчик начал потихоньку пробираться вперёд, находя дорогу на ощупь. Так он бродил какое-то время, а его шажочки будили гулкое эхо в огромном здании. Большие размеры не мешали собору заинтересоваться Алмазом. Он будто знал, что внутри бродит малыш, и решил стать для него домом, вот и откликался эхом на каждый шаг мальчика, пока тому не захотелось громко крикнуть что-нибудь и послушать, что скажет собор в ответ. Но от разлитого вокруг одиночества ему было как-то не по себе, и мальчик не решился заговорить. И хорошо, что он не произнёс ни слова, потому что звук собственного голоса лишь подчеркнул бы, как пустынно вокруг. Подумав ещё немного, Алмаз решил спеть. Петь он очень любил и дома всегда мурлыкал детские стишки, придумывая для них свою мелодию. Он начал с песни про кота и скрипку, но она не пелась. Попробовал о мальчике и пастухе, — тоже не получилось. Не задались и другие. Так они все глупо звучали! А раньше ему и в голову не приходило, что эти стишки глупые. Он замолчал и стал прислушиваться к эху, вторившему его шагам.

В конце концов Алмаз шумно вздохнул и произнёс: «Как же я устал». Но тихий ответ эха, донёсшийся откуда-то сверху, он уже не услышал, потому что наткнулся на ступеньку, упал и больно ушиб руку. Чуточку поплакав, малыш на четвереньках забрался по ступенькам. Сверху он нащупал небольшой коврик, лег на него и стал разглядывать окно, тускло светившееся метрах в трёх над ним.

Это было восточное окно алтаря. На небосводе вот-вот собиралась взойти луна. Стоило ей показаться, как вдруг в её свете на окне появились апостолы Иоанн и Павел, а вслед за ними вышли и другие апостолы в необычайно красивых одеждах. Алмаз не знал, что чудо сотворила луна, он решил, что свет исходит от самого окна, а святые мужи явились из ночной тьмы помочь ему, ведь он до смерти устал, ушиб руку, а ещё ему было одиноко и грустно, и Царицы Северного Ветра не было уже целую вечность. Так он и лежал, не сводя с них глаз, размышляя, когда же они сойдут на пол и что станут делать дальше. Фигуры апостолов вырисовывались неясно: при лунном свете яркие краски не были видны, и мальчику приходилось напряжённо вглядываться в сумрак, чтобы различить очертания на окне. От этого занятия его глаза быстро устали, веки налились тяжестью и то и дело норовили закрыться. Мальчик вновь и вновь их поднимал, но с каждым разом веки делались всё тяжелее. Ничего не помогало, и у него больше не осталось сил бороться. В последний раз глаза открылись лишь наполовину и тут же снова захлопнулись. Алмаз сдался и в следующую минуту уже глубоко спал.

лмаз спал крепким сном. Только это может объяснить странные события, произошедшие дальше. Ему почудилось, что он слышит чей-то шёпот рядом с восточным окном. Он попытался открыть глаза, но не смог. А шёпот не прекращался, он становился громче и громче, пока, наконец, Алмазу стало отчётливо слышно каждое слово. Он догадался, что это разговаривают апостолы и что говорят они о нём. Но открыть глаза он по-прежнему не мог.

— Как он сюда попал, апостол Пётр? — произнёс один.

— Кажется, я видел, как он шёл по хорам под окном Никодима какое-то время назад. Может, он упал оттуда?

— А ты что думаешь, апостол Матфей?

— Вряд ли он смог бы сюда доползти, если и впрямь свалился с такой высоты. Он бы убился насмерть.

— Что же нам с ним делать? Нельзя же оставить его тут. И с собой на окно не возьмёшь — там уже и так слишком тесно. Что скажешь, апостол Фома?

— Давайте спустимся и посмотрим, как он.

Послышалось шуршание, что-то звякнуло, потом на некоторое время воцарилась тишина. Алмаз чувствовал, что вокруг него собрались все апостолы и их взоры устремлены на него. А глаза так и не открывались.

— Что с ним такое, апостол Лука? — поинтересовался один.

— Да ничего особенного, — отозвался Лука. Он присоединился к апостолам, сойдя с другого окна. — Он всего лишь крепко спит.

— Я догадался! — воскликнул другой апостол. — Это одна из проделок Царицы Северного Ветра. Она принесла и оставила его у наших дверей, словно увядший листок или подкидыша. Не понимаю я её, должен заметить. Можно подумать, нам некуда девать деньги, кроме как на чьих-то детей! Не для того возводились соборы.

Это было уж слишком! Алмаз не мог дальше спокойно слушать такие вещи о Царице Северного Ветра, ведь он знал, что ей не до проделок. У неё хватало серьёзных дел. Он изо всех сил постарался открыть глаза, но всё было напрасно.

— Должна же понимать, что церковь — не место для подобных выходок. Не говоря уже о том, что это наш дом, — добавил другой.

— Это просто бесцеремонно с её стороны. Впрочем, она всегда бесцеремонна. Кто ей позволил колотить в наши окна, как, например, сегодня ночью? Осмелюсь заметить, кое-где есть разбитые стёкла! Уверен, моя голубая риза вся перепачкана грязью после дождя. А вычистить её тоже денег стоит.

Тут Алмаз понял, что это вовсе не апостолы. Так говорить могут разве что церковные служки, да сторожа, которые ночью пробрались в храм, надели священнические ризы и давай притворяться, что они священники или епископы, совсем как глупые слуги, о которых рассказывал Алмазу отец, — те тоже любили называть друг друга именами и титулами своих хозяев. Их оскорбительные замечания о Царице так рассердили его, что мальчик вскочил и закричал:

— Царице Северного Ветра лучше знать, как поступать! И не нужно ей от вас никаких разрешений, чтобы смести паутину с ваших окон, потому что за этим она и послана. Она выметает места куда величественней этого, точно вам говорю, сам видел.

Так Алмаз начал говорить, но, наконец, у него открылись глаза, и мальчик с удивлением заметил, что вокруг не было ни апостолов, ни церковных служек, не было даже окна с изображениями святых мужей — его окружали вороха сена, а сверху в маленькие окошки под крышей сеновала пробивался голубоватый свет наступающего утра. Внизу в стойле проснулся старый Алмаз. Ещё мгновение, и он вскочил на ноги и встряхнулся, да так, что под маленьким Алмазом задрожала кровать.

— Как же здорово он отряхивается, — произнёс Алмаз. — Хотел бы я уметь точно так же. Хотя я ведь умею умываться, а он нет. Вот потеха была бы посмотреть, как старый Алмаз умывает свою морду копытами да подковами! Ну и зрелище!

С этими словами мальчик встал и оделся. Потом он вышел в сад. Ночью был ужасный ураган, и хотя сейчас погода была тихая, разломанная садовая беседка лежала на земле — на неё упал старый вяз. Его ствол сгнил внутри, и ветер ночью сломал дерево. Алмаз почти расплакался, увидев огромную зелёную крону, которая раньше жила высоко в небе и радостно шелестела на ветру, распростёртой на земле безо всякой надежды когда-нибудь снова вернуться в небо.

«Интересно, а сколько лет было старому дереву, — подумал мальчик. — Наверно, долго нужно расти, чтобы дотянуться почти до неба».

— Ты прав, — раздалось в ответ; последние слова Алмаз произнёс вслух.

Алмаз вздрогнул, оглянулся и увидел священника, брата миссис Коулман, который приехал навестить сестру. Он был учёным и привык подниматься рано.

— Кто ты, друг мой? — последовал вопрос.

— Маленький Алмаз, — ответил мальчик.

— Ах, да. Я слышал про тебя. А что ты так рано встал?

— Да всё из-за фальшивых апостолов. Они болтали всякую ерунду и разбудили меня.

Священник изумлённо посмотрел на мальчика. Алмаз понял, что ему лучше бы промолчать, ведь он не мог рассказать все подробности.

— Тебе, наверно, это приснилось, мой юный друг, — заметил священник. — Боже мой, Боже мой! — продолжал он, посмотрев на упавшее дерево. — Да, нешуточные дела тут творились. Постарался северный ветер, нечего сказать. Жалость какая! Вот бы нам жить за спиной этого ветра.

— А где это, сэр? — поинтересовался Алмаз.

— В далёкой Гиперборее, — ответил священник с улыбкой.

— Никогда не слышал о такой стране, — сказал мальчик.

— О ней не часто услышишь, — отозвался священник. — Если бы это дерево росло там, его бы не сломал ветер, потому что там не бывает ветра.

— Так ведь, сэр, если бы дерево росло там, — заметил малыш, — мы бы сейчас не горевали, что оно сломано.

— Конечно, нет.

— Тогда оно бы нас и не радовало.

— Да, ты прав, мой мальчик, — согласился священник, ласково взглянул на него, повернулся и, опустив глаза, пошёл к дому. А Алмаз подумал: «В следующий раз обязательно попрошу Царицу Северного Ветра взять меня в эту страну. По-моему, она тоже что-то про неё говорила».

огда Алмаз вернулся домой, отец и мать уже сидели за столом и завтракали. Мальчик тихо пробрался на своё обычное место. Мать взглянула на сына, и, задержав на нём взгляд чуть дольше обычного, заметила:

— Отец, по-моему, Алмазу нездоровится.

— Разве? Не думаю, не думаю. Выглядит он бодренько. Как ты себя чувствуешь, мой мальчик?

— Хорошо, спасибо, отец. Разве что голова немножко болит.

— Ну вот, говорю тебе! — в один голос воскликнули мать с отцом.

— Ребёнок совсем болен, — продолжала мать.

— Ребёнок вполне здоров, — произнёс отец.

И они оба рассмеялись.

— Знаешь, — заговорила вновь мама, — я получила письмо от сестры из Сендвича.

— А, из этого сонного царства! — заметил отец.

— Не ругайся на весь город, там живут хорошие люди, — попросила мать.

— Хорошо, хорошо, старушка, — отозвался отец. — Только едва ли там сыщется и пара приличных лошадей для экипажа, в этом благословенном месте.

— Чтобы попасть на небеса, людям не нужно экипажа, — да и кучера, кстати, тоже. Правда, я бы хотела отправиться туда только вместе с моим кучером. Так как быть с мальчиком?

— С каким мальчиком?

— С тем, что смотрит на тебя своими огромными глазами.

— Мама, разве у меня огромные глаза? — немножко испугался Алмаз.

— Ну, не такие уж огромные, — ответила мать. Вообще-то она очень гордилась красивыми глазами своего сынишки, только не хотела, чтобы он зазнался. — Не такие уж огромные, только не глазей во все стороны.

— Так что такое с мальчиком? — недоумевал отец.

— Говорю тебе, я письмо получила.

— Да, я понял. От твоей сестры, не от Алмаза же.

— Ну муженёк! Да ты, верно, встал сегодня не с той ноги.

— Я всегда встаю на обе сразу, — смеясь, ответил тот.

— Тогда послушай меня. Тётя зовёт его в гости.

— Так вот чего ты вдруг придумала, что он нездоров.

— Да нет же. Но, думаю, ему стоит поехать.

— Пусть едет, если сыщешь денег, — согласился отец.

— На это достанет, — ответила мать. Так было решено, что Алмаз отправляется в Сендвич.

Не стану расписывать все приготовления. Можно было подумать, что он отправляется в трёхмесячное плавание. Да и само путешествие не стоит нашего внимания — нас интересует лишь, что произошло дальше. На станции его встретила тётя, жизнерадостная женщина средних лет, и они мирно добрались до сонного царства, как назвал Сендвич отец. Город, и правда, был сонным, да что там — он был едва живым от старости.

Алмаз во все свои огромные глаза разглядывал причудливые старинные улочки, магазины и дома. Всё в городе было странным, ведь его покинул старый кормилец — море, и он остался лежать, точно выброшенная на берег старая устрица, покуда не рассыпется в пыль от дряхлости. А когда-то Сендвич был одним из пяти крупнейших портов Англии, но стал слишком заносчив, и море всё меньше и меньше с ним дружило. Оно потихоньку уходило прочь, пока наконец город не остался стоять в одиночестве высоко и далеко: он перестал быть портовым, а море больше не вспоминало о нём за ежедневными заботами о приливах и отливах. Городу ничего не оставалось, как заснуть и забыть о кораблях. Вот что случается с городами и народами, с мальчиками и девочками, которые думают: «Никто мне не нужен. Я и сам справлюсь».

В Сендвиче Алмаз быстро подружился со старушкой, которая держала магазин игрушек. Перед отъездом мама дала ему два пенса, и мальчик пришёл к ней в магазин что-нибудь себе выбрать. Тут они и познакомились. Выглядела она престранно, к тому же у неё совсем не было зубов, но Алмазу она понравилась, и хотя два пенса были давно потрачены, он частенько наведывался в её магазин.

Как-то после обеда он бесцельно слонялся по улицам. Стояла жара, мальчик сильно устал. Проходя мимо игрушечного магазина, он решил туда заглянуть.

— Можно, я посижу минутку вот на этой коробке? — спросил он, полагая, что хозяйка где-то рядом. Ответа не было, и он сел без разрешения. Вокруг него было множество игрушек: и дешёвые, всего за пару пенсов, и очень дорогие. Неожиданно до него донеслось тихое жужжание. Мальчик удивлённо оглянулся. Оказалось, что возле его уха крутится ветряная мельничка. Сначала Алмаз подумал, что это заводная игрушка, но нет, это была обычная свистулька с мельничкой на конце: начнёшь свистеть, мельничка станет крутиться. Фокус был в том, что в свисток никто не свистел, а мельничка крутилась без остановки — то быстрее, то медленнее, то снова быстрее.

— Что это может быть? — озадаченно воскликнул Алмаз.

— Это могу быть только я, — произнёс тоненький голос.

— А кто вы? — вежливо поинтересовался мальчик.

— Мне, право, стыдно за тебя, — отозвался голос. — Сколько же времени тебе нужно, чтобы сообразить, кто с тобой разговаривает? И сколько раз я смогу тебя провести, прежде чем ты научишься меня узнавать? Ты словно младенец, который не узнает свою маму в новой шляпке.

— Не такой уж я неразумный, милая Царица Северного Ветра, — произнёс Алмаз. — Ведь я тебя вообще не видел, да и сейчас не вижу, а вот голос твой узнал. Ты могла бы капельку подрасти?

— Ни на волосок, — ответил голос, принадлежавший самому крошечному созданию на свете. — Как ты здесь очутился?

— Я приехал в гости к тётушке. Милая Царица, а почему ты не пришла тогда за мной в собор?

— Как же не пришла, я отнесла тебя домой. Всю дорогу у меня на руках ты спал, и тебе снилось что-то про стеклянных апостолов.

— Правда? — воскликнул мальчик. — Я так и подумал, только хотел, чтобы ты мне сама об этом сказала. Ты утопила корабль?

— Да.

— И всех, кто на нём был?

— Не всех. Шесть или семь человек спаслись на лодке.

— А как же лодка не утонула в такой буре?

— Это было нелегко устроить. Пришлось изрядно потрудиться, чтобы справиться с волнами. Стоит их как следует расшевелить — и потом не утихомиришь. Они пускаются шалить и играть в чехарду. Я едва с ними сладила. Но всё-таки лодка причалила к пустынному острову утром следующего дня.

— А что будет дальше?

— Не знаю. Я лишь выполняю повеления. Прощай.

— Ой, Царица, не уходи! Пожалуйста, не уходи! — закричал Алмаз, увидев, что мельничка крутится всё тише и тише.

— В чём дело, дитя моё? — спросила Царица, и мельничка снова пошла крутиться так быстро, что её крылья сливались у мальчика в глазах. — Что за громкий голос! А шума-то сколько! Что ты хотел? Дел у меня немного, но надо всё успеть.

— Возьми меня в страну за спиной северного ветра.

— Это непросто, — отозвалась Царица. Она надолго замолчала, и Алмаз решил, что она уже ушла. Но тут её голос раздался снова.

— Лучше бы Геродот молчал об этой стране. Много он понимал!

— Почему лучше бы молчал?

— Потому что тогда тот священник не рассказал бы тебе про неё и ты не захотел бы туда отправиться. Ладно, посмотрим, что можно сделать. Посмотрим. А теперь иди домой, дитя моё, ты выглядишь больным. Я тем временем попробую что-нибудь придумать. Не жди меня. Я должна поломать несколько игрушек старой Гуди, слишком уж она гордится новой партией. Двух или трёх будет вполне достаточно. Пора! Иди.

Огорчённый Алмаз встал, и, не сказав ни слова, вышел на улицу и побрёл к дому.

Вскоре выяснилось, что мама была права: в тот же вечер у мальчика разболелась голова и его уложили в постель.

Посреди ночи он проснулся. Узорчатое окно спальни растворилось, и полог на кровати Алмаза колыхался от ветра.

«Вот бы это была Царица Северного Ветра!» — подумал Алмаз.

Но окно быстро закрыли, и к кровати подошла тётушка. Она положила руку мальчику на лоб и спросила:

— Как твоя голова, милый?

— Уже лучше, тётушка.

— Хочешь попить?

— Да, пожалуйста.

Тётушка принесла Алмазу лимонада. Она умела так заботливо ухаживать за больными, что мальчик сразу почувствовал себя лучше. Он снова лёг, надеясь быстро заснуть. Но только он закрыл глаза, как новый порыв ветра распахнул окно. В то же мгновение Алмаз оказался окутан облаком волос Царицы Северного Ветра, а её красивое, бледное, точно луна, лицо склонилось над ним.

— Скорей, Алмаз! — произнесла она. — Мне представилась редкая возможность.

— Я болею, — ответил мальчик.

— Знаю, но на свежем воздухе всё пройдёт. Свежего воздуха там предостаточно.

— Так ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой?

— Да, хочу. Не бойся, ничего с тобой не случится.

— Хорошо, — согласился мальчик, вылез из постели и тотчас очутился на руках у Царицы Северного Ветра.

— Нам стоит поторопиться, пока не пришла твоя тётушка, — сказала Царица, устремляясь в раскрытое окно.

Как только Алмаз оказался в её объятиях, он почувствовал себя лучше. Стояла тёмная безлунная ночь, лишь редкие звёзды вспыхивали в просветах туч.

— Когда-то я вспенивала здесь волны, — заметила Царица. — Здесь, где пасутся сейчас коровы. Но скоро мы доберёмся и до волн. Вот и они.

Взглянув вниз, мальчик заметил белые гребешки на море.

— Понимаешь, Алмаз, — продолжала Царица, — я не могу отнести тебя в страну за моей спиной, потому что она лежит на Крайнем Севере, а я ведь не могу дуть на север.

— Почему не можешь? — спросил мальчик.

— Глупенький! — улыбнулась Царица Северного Ветра. — Если бы я дула на север, я стала бы Царицей Южного Ветра, а это всё равно, что один человек вдруг раздвоится.

— Как же ты попадаешь домой?

— Ты прав, я там живу, но хотя это мой дом, я никогда там не была. Я лишь сидела на пороге и слышала голоса, доносящиеся изнутри. А самой меня там нет, Алмаз.

— Бедная ты, бедная!

— Почему?

— Потому что тебя там нет.

— Не расстраивайся, мой славный малыш! Настанет день, и ты сам обрадуешься тому, что тебя нет. Но пока тебе этого не понять, и не пытайся даже, а то непременно придумаешь какой-нибудь вздор, а потом будешь мучатся.

— Хорошо, не буду, — согласился Алмаз.

— Вот и молодец. Всему своё время.

— Ты так и не рассказала, как ты попадаешь на порог своего дома.

— Самой мне это не сложно. Надо только согласиться, чтобы меня не было, и я уже там. Я ухожу в себя — и вот я сижу на пороге. Но ты понимаешь — или ты глупее, чем я ожидала — что вдвоём с тобой, а ты довольно тяжёлый, мы будем туда лететь столетия, а у меня мало времени.

— Бедная ты, бедная! — снова произнёс Алмаз.

— А теперь-то почему, малыш?

— Потому что тебе тяжело меня нести. Я бы стал легче, только не знаю, как.

— Милый ты мой глупыш! Если бы я захотела, я могла бы без труда подбросить тебя на сотню миль вверх. Ты становишься тяжёлым, только когда я возвращаюсь домой.

— Так ты летишь домой вместе со мной?

— Разумеется. Разве не за этим я пришла?

— Но всё это время ты летишь на юг, да?

— Конечно.

— Как же тогда мы попадём на север?

— Хороший вопрос. Увидишь сам. Подожди, вот только разгоню эти облака. Как же быстро они наплывают! Разгонять их — всё равно что высушить ручей. Наконец-то получилось! Видишь что-нибудь сейчас?

— По-моему, там далеко внизу плывёт лодочка.

— Лодочка! Это шхуна водоизмещением в две тонны. Капитан — мой добрый друг, он разумный человек и мастерски управляет судном. Я много раз ему помогала, только он об этом не догадывался и даже ворчал на меня, хоть я и делала всё, что могла. Благодаря мне он сейчас проплывает по восемьдесят миль в день прямо на север.

— Ему, наверно, приходится изрядно потрудиться, — заметил Алмаз. Он наблюдал за шхуной и обнаружил, что она плывёт против ветра.

— Конечно, приходится. Но как ты не понимаешь? Большего я не могу для него сделать. Я не могу превратиться в Царицу Южного Ветра. К тому же я даю капитану возможность проявить себя. Запомни, Алмаз, нельзя всё делать за тех, кого любишь, не оставляя им никакой работы. Это жестоко. Это значит, что мы думаем лишь о себе, дитя моё. Если бы я была Царицей Южного Ветра, он бы целыми днями только и делал, что курил свою трубку, да глупел.

— Если он разумный человек, то почему ворчит на тебя, когда ты ему помогаешь?

— Надо быть снисходительнее, — ответила Царица Северного Ветра, — иначе ты никогда не сможешь оценить человека по заслугам. Ведь ты понимаешь, что капитан может плыть на север только…

— Да, понимаю, — закончил Алмаз. — Только против северного ветра.

— Я начинаю думать, мой дорогой, что ты, и правда, глупенький, — сказала Царица. — Предположим, северный ветер стихнет. Что тогда будет?

— Ну как же, тогда корабль будет нести южный ветер.

— Так ты уверен, что когда нет северного ветра, дует южный? Вздор! Если бы я не дула, капитан вообще не смог бы плыть. Конечно, Царица Южного Ветра несла бы его быстрее, но она сидит сейчас на пороге своего дома, и если мой ветер стихнет, наступит полный штиль. Так что ты зря думал, что капитан может плыть на север только против северного ветра. Он плывёт туда как раз благодаря ему. Понимаешь теперь, Алмаз?

— Да, Царица. Какой же я глупый! Но я не хочу таким оставаться.

— Вот и молодец! Я понесу тебя на север на этом судне — одном из лучших, какие выходили в море. Вот, сейчас мы прямо над ним. Я буду дуть тебе навстречу, а ты будешь плыть мне навстречу, и всё будет, как мы задумали. Капитан не сможет плыть так быстро, как ему бы хотелось, но всё же он будет двигаться вперёд, и мы вместе с ним. Сейчас я опущу тебя на палубу. Видишь, перед румпелем — колесом, которое вон тот человек поворачивает то в одну сторону, то в другую, — такую круглую крышку, похожую на барабан?

— Вижу, — ответил Алмаз.

— Внизу под ней хранятся запасные паруса и разные снасти. Я сорву эту крышку и тут же опущу тебя на палубу, а ты быстро прыгай вниз. Не бойся, там не высоко, к тому же ты упадешь на парусину. Там будет мягко, тепло и сухо, только темно, но я всегда буду рядом, ты почувствуешь, как я качаю корабль. Укройся и засыпай. Яхта станет колыбелью в моих руках, а ты будешь младенцем.

— Спасибо, милая Царица. Мне нисколечко не страшно, — поблагодарил мальчик.

В мгновение ока они оказались у фальшборта, Царица Северного Ветра сбросила крышку с люка, и та с грохотом покатилась на подветренную сторону палубы. Алмаза тут же окутала темнота — он прыгнул в люк, как и наказывала ему Царица, и крышка вернулась на своё место. Ветер резко усилился, и мальчика отбросило к борту. До него донёсся голос капитана, потом громкий топот матросов у него над головой. Они спешили спустить лишние паруса. Мальчик на ощупь нашёл место поудобней, лёг и свернулся калачиком.

Дни шли за днями, Алмаз так и лежал на парусах. Он не чувствовал ни усталости, ни нетерпения, его сердце переполняла необыкновенная радость. Скрип мачты и рей, пение канатов и стук блоков при перемене курса сливались с рёвом ветра и глухими ударами волн. И сквозь все эти звуки Алмаз слышал, как журчит и что-то шепчет вода, струясь вдоль бортов шхуны, когда та скользила вперёд, кренясь то на один борт, то на другой — это было похоже на тихую, но величественную музыку, которую для него играла Царица Северного Ветра, чтобы он не устал на пути в страну за её спиной.

Мальчик окончательно потерял счёт времени. Иногда он засыпал, но и сквозь сон до него явственно доносились все звуки. Погода стала портиться. Всё чаще наверху возникала суматоха и слышался топот матросов, шхуна всё больше кренилась набок и с трудом рассекала ревущие волны, а те всё яростней на неё нападали. Вдруг раздался чудовищный шум. Крышку люка сорвало, и внутрь ворвался холодный колючий ветер. Вместе с ветром появилась огромная рука, она подняла Алмаза наверх. Мгновение — и шхуна осталась далеко внизу. На ней убрали все паруса, и она качалась на волнах, словно птица, сложив крылья. Чуть южнее шел большой двух- или трёхмачтовый корабль. К нему-то Царица и несла Алмаза. Это была германская шхуна, направлявшаяся к Северному полюсу.

— Настало время пересесть на другое судно, — объяснила Царица Северного Ветра. — А потом придётся нести тебя самой.

Ей удалось спрятать Алмаза среди аккуратно убранных корабельных флагов, и они поспешили дальше на север. Однажды ночью он услышал над самым ухом шёпот: «Алмаз, выходи на палубу». Он тотчас встал и на цыпочках выбрался наверх. Всё вокруг было для него новым и необычным. То тут то там за бортом плыли огромные глыбы льда, напоминавшие храмы, замки, скалы, а вдали простиралось синее море.

— Солнце заходит или встаёт? — спросил Алмаз.

— А как тебе больше нравится? Я сама всё время путаю. Даже если сейчас оно заходит, через минуту оно уже встанет.

— Какой чудесный свет! — воскликнул мальчик. — Я слышал, что в этих местах солнце всё лето не ложится спать. Мне мисс Коулман рассказывала. Наверно, солнцу так хочется спать, что даже его свет похож на сон.

— Дельное объяснение, — заметила Царица.

Несколько айсбергов дрейфовало к северу, и один из них подплыл совсем близко к кораблю. Царица подхватила Алмаза и в один прыжок перенесла на айсберг — громадную ледяную гору с острыми вершинами и глубокими трещинами. Почти сразу подул южный ветер. Царица Северного Ветра заторопилась к северной стороне айсберга, перешагивая через утёсы и расселины, — ведь айсберг никогда не был на юге, где тёплое солнце могло бы выровнять его поверхность. Царица пришла к пещере недалеко от воды, вошла внутрь, поставила Алмаза на пол, а сама устало опустилась на ледяной выступ.

Мальчик устроился рядом и долго восхищённо любовался цветом воздуха в пещере. Он был синим — ярким, сияющим и живым, ярче самого синего неба. Казалось, синева бурлит и сверкает — так переливается чернота, если закрыть глаза и слегка на них нажать. Когда же он взглянул на Царицу, то очень испугался: её лицо покрывала мертвенная бледность.

— Что с тобой, милая Царица? — спросил Алмаз.

— Ничего страшного. Просто я слабею. Не горюй, я легко могу это вынести. Царица Южного Ветра всегда приносит с собой слабость. Если бы меня не защищала прохлада ледяной стены, я бы, наверно, лишилась чувств. Но даже за ней, боюсь, я исчезну.

Алмаз с ужасом заметил, как Царица не то, чтобы уменьшалась, но делалась прозрачной, точно растворялась в воздушной синеве. Вот уже сквозь её сердце стало видно стену пещеры. Вскоре она исчезла, но ещё какое-то время мальчик видел её лицо, бледное, словно луна в предутренний час, и на нём — необыкновенно ясные глаза.

— Я ухожу, Алмаз, — произнесла она.

— Тебе больно? — спросил мальчик.

— Нет, хотя и неприятно, — прозвучало в ответ. — Это не важно, ведь скоро я оправлюсь. Я надеялась проделать весь путь с тобой, но не смогу. Не бойся. Продолжай путь один, всё будет хорошо. Я буду ждать тебя на пороге.

С этими словами её лицо растаяло, хотя Алмазу казалось, что он всё ещё видит сияние её глаз в синеве. Но это были небольшие впадины на ледяной стене. Царица Северного Ветра ушла совсем, и Алмаз бы, конечно, заплакал, если бы не верил ей безоговорочно. Мальчик остался сидеть в голубой пещере, прислушиваясь к говору воды, которая несла айсберг на север. Это было самое подходящее судно, чтобы плыть по течению, потому что подводная часть айсберга была в два раза больше надводной. А благодаря лёгкому южному ветру ледяная глыба двигалась ещё быстрее.

Спустя какое-то время мальчик вышел наружу, сел на край своего плавучего острова и стал смотреть в воду. Ослепительно белые края айсберга даже под водой сверкали так ярко, что его взгляд не мог проникнуть глубоко в зелёную бездну. Иногда ему чудилось, что из-под воды на него устремлён взор Царицы Северного Ветра, но, едва появившись, видение тут же пропадало. Он не знал, сколько прошло времени, всё было точно во сне. Когда Алмазу надоедала зелёная вода, он уходил в голубую пещеру, а когда уставал от пещеры, выходил любоваться окружавшим его синим морем. Море искрилось и переливалось на солнце, которое колесило по небу, но никогда не уходило за горизонт. Чаще всего мальчик смотрел на север, выглядывая, не показалась ли там земля. За время пути ему ни разу не захотелось есть. Зато он часто отламывал кусочки льда и сосал их, у них оказался очень приятный вкус.

Однажды, выйдя из пещеры, Алмаз заметил вдалеке сияющий пик, похожий на верхушку громадного айсберга. Льдина несла мальчика прямо на него. Пик поднимался всё выше и выше, за ним появились остроконечные горы и изрезанные хребты. Алмаз решил, что его путешествие близится к концу, и оказался прав. Горы стали совсем высокими, а у их подножия показалось побережье. Льдина вошла в небольшую бухту, окружённую скалистыми утесами. На вершинах лежал снег, а склоны были покрыты льдом. Айсберг тихо подплыл к каменному выступу. Алмаз сошёл на берег и без оглядки двинулся вверх по извилистой тропинке.

Взобравшись на кручу, мальчик очутился на широком, гладком ледяном плато, идти по которому было гораздо легче. Вдалеке причудливыми шпилями, башнями и зубчатыми стенами высилась ледяная гряда. Воздух был стылым и каким-то мёртвым: не было даже лёгкого дуновения ветра.

Прямо перед Алмазом в центре гряды зияла расщелина, ведущая в долину. Но когда мальчик подошёл поближе, пытаясь понять, эта ли дорога ему нужна, он обнаружил не расщелину, а женскую фигуру. Женщина сидела перед ледяной грядой, чуть подавшись вперёд и положив руки на колени, а её распущенные волосы доставали до земли.

— Так это же Царица Северного Ветра сидит у себя на пороге! — радостно произнёс Алмаз и поспешил к ней.

Вскоре он добрался до места. Женская фигура осталась сидеть неподвижно с поникшей головой и безжизненно замершими на коленях руками, точно статуя египетского храма. Вдруг Алмазу стало страшно, ведь она не шевелилась и не издала ни звука. Он был уверен, что это Царица Северного Ветра, но решил, что она умерла. Её лицо было белее снега, глаза напоминали синеву ледяной пещеры, а волосы висели, точно сосульки. Одеяние Царицы отливало зелёным цветом ледника, если смотреть на него с большого расстояния.

Мальчик подошёл к ней и испуганно заглянул в глаза. Прошло несколько минут, прежде чем он отважился заговорить. Наконец, сделав над собой усилие, он робко позвал дрожащим голосом:

— Царица Северного Ветра!

— Да, дитя мое, — ответила фигура, не поднимая головы.

— Милая Царица, ты больна?

— Нет. Я ожидаю.

— Чего?

— Когда меня призовут.

— Ты меня больше не любишь? — спросил Алмаз со слезами в голосе.

— Конечно, люблю. Только сейчас я не могу показать мою любовь. Она живёт глубоко в сердце. Я чувствую там её кипение.

— Что мне делать дальше, Царица? — Алмаз решил быть послушным, чтобы она поняла, как он её любит.

— А чего ты сам хочешь?

— Я хочу попасть в страну за твоей спиной.

— Тогда тебе надо пройти сквозь меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду то, что сказала. Ты должен пройти сквозь меня, словно я — раскрытая дверь.

— Тебе же будет больно.

— Ни капельки. Больно будет тебе.

— Я не боюсь, если ты так велишь.

— Иди же, — произнесла Царица.

Алмаз решительно двинулся на неё. Подойдя вплотную, мальчик хотел прикоснуться к ней, но его рука встретила лишь холодный воздух. Он сделал ещё шаг. Внезапно всё вокруг сделалось белым, и холод обжёг его, точно огонь. Мальчик продолжал на ощупь пробираться сквозь белизну. Она всё больше сгущалась. Наконец она проникла в его сердце, и он лишился чувств. Я бы сказал, что он потерял сознание, только когда люди теряют сознание, они погружаются во мрак, Алмаза же поглотила белизна. Он упал без чувств, когда прошёл сквозь сердце Царицы. Но падая, он перелетел через порог и очутился в Стране Северного Ветра.

 подошёл к самой трудной части моей истории. Почему? Потому, что я не так много знаю об этой стране. А почему я о ней знаю меньше, чем об остальном? Да потому что мне известно только то, что поведал сам Алмаз. А почему вдруг Алмаз, поделившийся своими приключениями на пути туда, так мало рассказал о самой Стране Северного Ветра? Потому что, вернувшись домой, он многое забыл, а то, что помнил, с трудом мог передать словами. Там ведь всё по-другому! Люди в этой стране говорят на разных языках. Алмаз вообще утверждал, что люди там не говорят. Думаю, он ошибался, хотя ему вполне могло так показаться. На самом деле, многие, заслуживающие доверия люди описывали эту страну по-разному. А это наводит на мысль, что каждому она является по-своему. Но все сходятся в главном.

Я расскажу вам о свидетельстве двух совершенно непохожих людей. Они, как мне кажется, знали о Стране Северного Ветра гораздо больше Геродота. Один из них сам побывал там, другой говорил со слов маленькой крестьянской девочки, которая приехала оттуда на месяц навестить друзей. Первый — великий итальянец благородного происхождения — жил более пяти веков назад, а второй был простым шотландским пастухом, и умер он всего сорок лет назад.

Как пишет итальянец, он пришёл в Страну Северного Ветра через огонь, такой жаркий, что ему хотелось броситься в кипящую воду, чтобы остыть. Алмаз попал туда по-другому, но Дуранте — так звали итальянца, что в переводе означает Непреходящий, ибо книги его будут жить, пока человечество достойно обладать ими — так вот Дуранте был уже стар, а Алмаз — ещё ребенок, поэтому они и не могли прийти одним и тем же путём. А крестьянская девочка просто заснула в лесу и очутилась в той же самой стране.

По словам Дуранте, земля там источала чудное благоухание, а лёгкий и нежный ветер всё время приятно овевал лицо путешественника. Ветер никогда не стихал, но и не усиливался, и благодаря ему листья на деревьях были повёрнуты в одну сторону. Этот ветер совсем не тревожил птиц, живущих в их кронах, а, наоборот, добавлял басовые нотки к птичьим трелям. Ещё Дуранте писал о полноводной речушке: её легкие волны пригибали к земле траву вдоль берегов, усыпанных красными и жёлтыми цветами. Он утверждал, что самый чистейший ручей на всём белом свете покажется мутным по сравнению с той речкой, хотя она и несла свои воды в коричневой тени деревьев, недоступная свету солнца или луны. Скорее всего, он решил, что в Стране Северного Ветра стоял вечный месяц май. Вряд ли здесь уместно описывать необыкновенные красоты, встретившиеся на его пути, ибо музыка тех мест слишком не похожа на музыку нашей истории. Я лишь добавлю, что, по свидетельству этого путешественника, люди там свободны, справедливы и полны здоровья, и каждый из них увенчан царской короной и священной митрой.

Рассказ крестьянской девочки Килмени не столь возвышенный, как у Дуранте, потому что, по словам пастуха, поведавшего о её приключениях:

Последнюю строчку пастух прибавил от себя. По-моему, ясно, что Килмени рассказывает о той же стране, в которой побывал и Дуранте, только, не обладая его познаниями, она не могла понять и описать всё так хорошо.

А теперь настала очередь рассказать, какие же воспоминания принёс с собой Алмаз.

Очнувшись, он обнаружил, что стоит за спиной северного ветра. Самой Царицы нигде не было видно. Вокруг больше не было ни снега, ни льда. Солнце тоже пропало, но это было неважно, потому что всё вокруг заливал какой-то ровный немеркнущий свет. Откуда он исходил, Алмаз так и не понял и решил, что светится сама страна. Временами ему казалось, что это лучатся цветы, такими яркими они были, хотя цвет их определить было сложно. Он рассказывал о реке, — реку упоминают все трое — которая бежала прямо по траве: её русло устилали не камни, не булыжники, не галька и не песок, а невысокая луговая трава. Алмаз твёрдо стоял на том, что даже если люди и не слышат музыку той реки, она всё равно звучит у них в душе. В доказательство его слов могу сказать, что потом среди всех бед мальчик часто напевал какую-то мелодию, а на вопрос, что это за песенка, отвечал: «Так пела река в Стране Северного Ветра». Напоследок должен признаться, что Алмаз никому не говорил про эту страну, кроме… — но нет, лучше мне не раскрывать, кому он всё рассказал. Кто бы ни был этот человек, он передал слова мальчика мне, а я решил записать его историю для моих маленьких читателей.

Нельзя сказать, чтобы Алмаз был там совершенно счастлив, ведь рядом не было мамы и папы, но в его сердце царили спокойствие, умиротворение, терпение и радость, а эти чувства больше, чем счастье. За спиной северного ветра не случалось ничего плохого. Правда, и хорошему там чего-то недоставало, признавался мальчик. Должен был настать день, когда хорошее станет совершенным. Слова Алмаза насчёт ветра расходятся с описанием Дуранте, но совпадают с рассказом Килмени. Мальчик уверял, что ветра там вообще нет. Наверно, он просто его не заметил. В любом случае, без ветра не обойтись. Всё зависит лишь от наших лёгких, насколько они большие, и насколько сильным кажется нам ветер.

Когда у Алмаза спросили, не встречал ли он там знакомых, он ответил:

— Только маленькую дочку садовника. Он думал, что потерял её, но ошибался, она цела и невредима. Однажды она к нему обязательно вернётся, как вернулся я, надо только набраться терпения.

— Ты с ней разговаривал?

— Нет. Там никто не разговаривает. Люди просто смотрят друг на друга и всё понимают.

— Там холодно?

— Нет.

— Жарко?

— Нет.

— А как же тогда?

— Там не думаешь об этом.

— Странное место!

— Чудесное место.

— Ты бы хотел туда вернуться?

— Нет, я словно бы и не покидал эту страну. Она всегда где-то рядом.

— А люди там выглядят счастливыми?

— Да, счастливыми, но чуточку грустными.

— О чём же они грустят?

— Они будто ждут, что однажды станут счастливей.

Вот что отвечал Алмаз на расспросы о Стране Северного Ветра. А теперь время снова вернуться к нашей истории и рассказать вам, как Алмаз вернулся домой.

сли кому-то в Стране Северного Ветра хотелось узнать, как поживают его близкие, он шёл к одному большому дереву, забирался на него и устраивался повыше в ветвях. Сидеть надо было неподвижно, тогда через несколько минут вдалеке становилось видно, что происходит с дорогими сердцу людьми.

Однажды, когда Алмаз сидел на том дереве, ему вдруг очень захотелось вернуться домой, и неудивительно, ведь он увидел свою маму в слезах. Дуранте говорит, что люди в этой стране всегда следуют своим желаниям, ибо ничего кроме добра не желают. Алмазу захотелось вернуться, и он тут же решил отправиться обратно.

Как же ему попасть домой? Если бы увидеть Царицу Северного Ветра! Но стоило ему очутиться у неё за спиной, как она тут же пропала из виду. Он никогда не видел её сзади. Может быть, она так и сидит на пороге, бледная и почти прозрачная, устремив взор ярко-синих глаз на юг и ожидая, когда её призовут. А может быть, она уже обрела прежнюю силу и отправилась в дальние края по разным делам. Но где-то она точно должна быть. Без неё Алмазу не попасть домой, значит, нужно её отыскать. Не могла же она навсегда разлучить его с мамой. Была бы хоть малейшая опасность, что они с мамой больше не увидятся, Царица обязательно бы его предупредила, оставив решать, отправляться с ней или нет, ему самому. Ведь она самая честная на свете! Итак, все мысли Алмаза были заняты тем, как найти Царицу.

Страдая за маму, он лазал на дерево каждый день и подолгу сидел в ветвях. Хотя многие жители поступали так же, они никогда не мешали друг другу, потому что как только человек забирался наверх, он становился невидимым для других, а дерево было таким раскидистым, что на нём хватало места всем жителям Страны Северного Ветра, и никто никого не тревожил. Иногда, спускаясь вниз, двое встречались под деревом, и тогда их лица озаряла ласковая улыбка, словно бы говорившая: «А, и вы оттуда!»

Однажды Алмаз сидел на ветке недалеко от края и смотрел на юг, туда, где был его дом. Вдалеке поблёскивало синее море, усеянное сверкающими белыми пятнами. Это плыли айсберги. Чуть ближе виднелись заснеженные вершины горной гряды, а внизу зеленели прекрасные луга Страны Северного Ветра, по которым бежала к морю речка. Оглядываясь вокруг, Алмаз задумался — ведь вся страна лежала перед ним, точно карта — почему места, что находились рядом, выглядели не больше тех, что лежали, как полагал мальчик, за много миль от него. Ледяные горы, окружавшие страну, казалось, стояли всего в нескольких ярдах и были не больше камушков, которыми дети отмечают границы королевства, построенного на морском пляже. Алмаз был уверен, что по другую сторону гор он смутно различает фигуру Царицы. Она сидела на том же месте, где они расстались. Он торопливо спустился с дерева и с удивлением обнаружил, что Страна Северного Ветра так и осталась картой лежать у его ног. Он на ней стоял. Сделав большой шаг, Алмаз оказался на другом берегу реки, шагнув ещё раз, достиг ледяной гряды, переступил через неё и устало опустился у колен Царицы. Она, и правда, всё ещё сидела на пороге. Позади неё снова возвышались ледяные горы, а страна пропала из виду.

Царица по-прежнему оставалась недвижна. Её лицо было белее снега, а остановившиеся глаза отливали ледяной синевой. Но стоило Алмазу до неё дотронуться, и она точно пробудилась ото сна. Глаза озарились внутренним светом, а вскоре она положила руку мальчику на голову и стала перебирать его волосы. Алмаз поймал её ладонь и прижался к ней щекой. Первой заговорила Царица.

— Сколько в тебе жизни, дитя моё! — прошептала она. — Подойди ко мне.

Мальчик вскарабкался на камни к ней поближе и прижался к её груди. Царица глубоко вздохнула, медленно подняла руки с колен и медленно обняла мальчика. Прошла ещё минута, и она встала, окончательно стряхнув с себя оцепенение. Холод её груди, пронизавший Алмаза до костей, растаял.

— Неужели ты так и сидишь здесь с тех пор, как я прошёл через тебя, милая Царица? — спросил Алмаз, гладя её по руке.

— Да, — она взглянула на него с прежней теплотой и любовью.

— А ты не устала?

— Нет, часто мне приходится сидеть тут гораздо дольше. Ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор?

— Много-много лет! — ответил Алмаз.

— Тебя не было всего семь дней, — заметила Царица.

— А я думал, я провёл там лет сто! — воскликнул мальчик.

— Отчасти ты прав, — произнесла Царица. — Сколько времени тебя не было здесь, и сколько ты провёл там — совершенно разные вещи. За моей спиной всё по-другому, не так, как передо мной! Там всё живёт по своим законам.

— Это хорошо, — сказал Алмаз, подумав немного.

— Почему? — поинтересовалась Царица.

— Потому что я был там так долго, а мама меня не видела совсем чуть-чуть. Она меня ещё даже из Сендвича не ждёт!

— Не ждёт. Но довольно разговоров. Для меня снова есть работа, и нам пора в путь.

Неожиданно Алмаз остался на скале один. Царица куда-то исчезла. Мимо мальчика пролетел то ли шмель, то ли майский жук, хотя не могло тут быть ни того, ни другого, ведь насекомые не живут на льду. Странное создание всё кружило и кружило вокруг, и мальчик подумал, что, наверно, это Царица Северного Ветра стала такой маленькой — просто вылитая Дюймовочка, которой мама стелила постель в скорлупе грецкого ореха. Но Царица больше не казалась прозрачной. Она была совершенно нормальной, только маленькой. Тут она опустилась мальчику на плечо.

— Алмаз, иди за мной, — прозвучал у него над ухом тоненький голосок, — пора отправляться в Сендвич.

Одним глазом мальчик всё-таки смог её увидеть у себя на плече, изо всех сил вывернув шею, второму глазу помешал нос.

— А ты не отнесёшь меня на руках? — спросил он шёпотом: когда Царица становилась маленькой, она не любила громких голосов.

— Ах ты неблагодарный мальчишка! — улыбнулась она. — Решил подшутить надо мною? Конечно, отнесу, но сначала в наказание за дерзость тебе предстоит немного пройти самому. Не отставай.

Она спрыгнула с его плеча, но когда Алмаз попытался отыскать её на земле, он увидел лишь, как на юг по льду убегает маленький паук с длинными лапами. Для паука он передвигался очень быстро, но мальчик намного опередил его и решил подождать. Паук догнал Алмаза скорее, чем тот ожидал, и к тому же по дороге сильно подрос. Паук все рос и рос, бежал всё быстрее и быстрее, и вдруг Алмаз заметил, что это уже не паук, а ласка. Ласка скользнула прочь, мальчик бросился вдогонку. Ему пришлось бежать во всю прыть, чтобы не потерять её из виду. Ласка тоже стала расти, она делалась больше и больше, пока наконец не превратилась в кошку. Кошка кинулась вперёд, мальчик — за ней. Пробежав полмили, он обнаружил, что кошка остановилась его подождать, а чтобы не терять времени даром, села умываться. Но вот она снова бросилась бежать, Алмаз — догонять. Однако, когда они поравнялись в следующий раз, кошка стала уже леопардом. Леопард вырос до пятнистого ягуара, ягуар — до бенгальского тигра, и никого из них Алмаз не испугался, ведь он побывал за спиной Царицы Северного Ветра и больше не боялся её, в кого бы она ни превратилась и что бы она ни сделала. Тигр помчался на юг, уменьшаясь на глазах, пока не стал маленькой чёрной точкой на заснеженном поле. Но вот исчезла и точка. Алмаз уже не мог бежать дальше, да и лёд стал слишком неровным. К тому же, он был у самых скалистых утесов, что окружали море, поэтому он замедлил шаг и произнёс вслух:

— Когда Царица решит, что уже достаточно наказала меня, она вернётся. Она обязательно вернётся, ведь она знает: один я далеко не уйду.

— Славный ты мой мальчик! Это была шутка. Я здесь! — тут же раздался голос Царицы Северного Ветра позади него.

Алмаз обернулся и увидел, что она снова стала, какой он больше всего любил — высокой красивой дамой.

— А тигр где? — спросил Алмаз — он знал имена всех зверей по книжке, которую ему подарила мисс Коулман. — Ах, ну да, — прибавил он, — тигром ведь была ты. Я не сообразил сразу. Тигр убежал так далеко от меня, а ты оказалась совсем рядом. Чудеса просто.

— Тебе это кажется чудесным, малыш, а для меня это так же привычно, как сломать старую сосну.

— И это удивительно, — заметил Алмаз.

— Ах, ну да! Как я не подумала. Скажу по-другому: и то и другое меня удивляет не больше, чем тебя — хлеб с маслом.

— Если подумать, это тоже чудесно, — не отступал мальчик. — Вот бы сейчас кусочек хлеба с маслом! Я даже боюсь думать, сколько времени — мне кажется, целую вечность — я ничего не ел.

— Тогда идём, — позвала Царица, наклоняясь к мальчику. — Хлеб с маслом тебя уже заждался. Хорошо, что ты голоден.

Алмаз протянул руки ей навстречу и уютно устроился у неё на груди. Царица взмыла ввысь. Её распущенные волосы с рёвом разлетелись и поднялись в небо; и под этот рёв и ответный рокот огромного ледника, от которого откололись сразу два или три айсберга, Царица Северного Ветра с Алмазом на руках устремилась на юг.

ни неслись так стремительно, что море убегало вдаль переливчатой шёлковой гладью, отливая то голубым и серым, то зелёным и фиолетовым. Они мчались с такой скоростью, что звёзды наверху плыли, «как полные золотом в море ладьи», только вверх тормашками. Они летели так быстро, что вскоре и Алмаз улетел в другой мир — на руках у Царицы Северного Ветра он быстро улетел в мир сновидений.

Когда мальчик открыл глаза, над ним кто-то склонился. Но это была уже не Царица, а мама. Он потянулся к ней, она прижала сына к груди и заплакала. Алмаз целовал её лицо, волосы, руки, пытаясь успокоить. Поцелуй — наверно, лучшее средство от слёз, хотя и он не всегда помогает.

— Что случилось, мамочка? — спросил он.

— Алмаз, сыночек! Ты так сильно болел! — рыдала она.

— Да нет же, мамочка. Я просто был в Стране Северного Ветра, — возразил мальчик.

— Я думала, ты умираешь, — сказала мама.

Тут вошёл доктор.

— Вот и отлично! — весело заметил он. — Вижу, сегодня нам гораздо лучше.

Доктор отвёл маму в сторону и велел ей поменьше разговаривать с мальчиком и не отвечать на его расспросы, потому что больному нужен полный покой. Но Алмазу и самому было не до разговоров: он чувствовал страшную слабость, и это неудивительно, ведь за время своего путешествия он съел лишь несколько сосулек, а они вряд ли могли придать много сил.

А теперь, пока Алмаз лежит в постели, наслаждаясь куриным бульоном и другой вкусной едой, я расскажу моим читателям, что произошло за это время у него дома. Вам стоит обо всём узнать.

Читатели, вероятно, уже забыли, что мисс Коулман сильно болела. Тому было три причины. Во-первых, слабые лёгкие. Во-вторых, с ней не слишком хорошо обошёлся некий джентльмен. В-третьих, ей совершенно нечем было заняться. Всё это может уложить в постель кого угодно. Разумеется, изменить первую причину было не в её власти, но без двух других слабые лёгкие не принесли бы столько хлопот, разве что ей пришлось бы повнимательней следить за здоровьем. Со второй причиной она тоже не могла ничего поделать, но будь у неё хоть какая-то работа, которую она хорошо выполняла, мужчина вряд ли смог бы её оскорбить.

А что до третьей причины, то со стоящей работой она перенесла бы оскорбление и всё равно не слегла. Должен признаться, найти подходящее занятие не всегда легко, но люди одолевают даже самые трудные препятствия. Попытайся она, возможно, ей и удалось бы что-то придумать, но в том-то и заключалась её вина: она не пыталась ничего сделать. По справедливости, винить тут нужно её родителей, потому что они не посоветовали дочери, как поступить. Только ведь и им никто не подсказал, чем ей можно помочь. И коль скоро никто из них не догадался сам, пришлось за дело взяться Царице Северного Ветра.

Как вы помните, она была сильно занята в ту ночь, когда оставила Алмаза в соборе. В каком-то смысле она всю ночь провела в доме Коулманов. Началось всё с того, что горничная мисс Коулман не плотно притворила окно в спальне у хозяйки, и Царица обмотала несколько своих волосков вокруг горла юной мисс. Наутро девушке стало гораздо хуже. А корабль, который Царица утопила в ту ночь, принадлежал мистеру Коулману. Читатели, верно, не догадываются, сколь тяжёлой потерей для него это было; последнее время его дела вообще шли всё хуже и хуже. Удача больше не сопутствовала его предприятиям, потому что он начал опасно и неразумно рисковать, вот и пришло время его остановить. Богатому человеку, конечно, тяжело превратиться в бедняка, но намного ужасней сделаться бесчестным, а некоторые предприятия навлекают на человека бесчестие раньше, чем до него доходит, что произошло. Бедность не превращает человека в ничтожество — зачастую в бедности люди обретают достоинство, какого у них не было в благополучные времена, а бесчестие уничтожает человека полностью — его остаётся только выбросить на свалку мироздания, словно разбитую миску или грязную тряпку. Вот почему Царице Северного Ветра пришлось позаботиться о том, чтобы вернуть мистеру Коулману почти утраченную честность. Итак, она погубила корабль, его последнее имущество, и, по общему мнению, он разорился.

Но и это ещё не всё. Среди пассажиров судна находился жених мисс Коулман, и когда пришло известие о гибели судна и всех, кто был на борту, читатели могут не сомневаться, что потеря чудесного дома, и сада, и всей красивой мебели отступила для неё на второй план.

Конечно, неприятности коснулись не только семьи Коулманов. Люди не умеют страдать в одиночестве. Если человек старается скрыть причину своих страданий глубоко в сердце, чтобы никто ни о чём не знал, кроме него самого, — некоторым знакомы такие люди, — это поистине заслуживает уважения, потому что его боль не делает невыносимой жизнь близких. Но когда человек в погоне за богатством навлекает на себя денежные невзгоды, окружающим волей-неволей приходится делить с ним все тяготы. Подобно тому, как поваленный в ту же ночь старый вяз — мелкие неприятности словно решили дополнить крупные — сломал изящную беседку мисс Коулман, разорение мистера Коулмана разрушило спокойную жизнь небольшого семейства, обитавшего над конюшней. Алмаз ещё не настолько окреп, чтобы вернуться домой, а дома уже не стало. Мистер Коулман или его заимодавцы — я не уточнял детали — продали и дом, и экипажи, и лошадей, и мебель и всё остальное. Сам он с женой, дочерью и миссис Крамп перебрался жить в маленький домик в Хокстоне, где его никто не знал, и он мог спокойно ходить на службу в Сити. Ведь он был ещё не так стар, и надеялся вернуть утраченное богатство. Будем надеяться, что ему удастся вернуть ещё и честность, которая чуть было не улетучилась меж пальцев.

Вот так отец Алмаза остался без работы. Однако он гораздо легче мисс Коулман справился с бездельем. Он написал жене, что будет очень признателен её сестре, если они с Алмазом смогут у неё остаться, пока он не подыщет новое место. А джентльмен, купивший дом Коулманов, любезно позволил отцу Алмаза на время оставить у него их мебель.

Тётя Алмаза с радостью разрешила им с мамой пожить у неё какое-то время. Ведь мальчик и в самом деле был слишком слаб для переезда.

Когда Алмаз поправился настолько, что смог выходить на улицу, мама попросила мужа своей сестры — у него была маленькая повозка и свой пони — отвезти их погулять на пару часов к морю. Он всё равно отправлялся по делам в Рамсгейт и мог забрать их на обратном пути. Морской воздух пойдёт на пользу им обоим, сказала она, к тому же ей будет легче рассказать Алмазу о случившемся, если они останутся наедине.

лмаз с мамой устроились на жесткой траве, окаймлявшей песчаный берег. Солнце чуть клонилось к западу и больше не слепило глаза, если смотреть на восток. Легкий нежный ветер утешил и ободрил маму Алмаза, хоть она и не догадывалась, откуда пришло утешение. Впереди искрилось море, и каждая волна словно отвечала ослепительной радостью солнцу, чей величественный лик взирал из тишины голубого дома на своих играющих внизу детей. Берега по обе стороны закруглялись вовнутрь, образуя небольшую бухту. Здесь не было белых скал, что высились дальше к югу и к северу, и место выглядело довольно уныло, зато ничто не закрывало неба от Алмаза и его мамы. Вокруг не было ни домов, ни людей. Лишь сухой песок под ногами, да редкая жёсткая трава, которой с трудом удалось пробиться сквозь скудную почву.

— Ох-ох-ох! — вздохнула мама Алмаза. — Как печален этот мир!

— Разве? — отозвался мальчик. — Я не знал.

— Откуда тебе было знать, детка? О тебе всегда заботились с большой любовью.

— Ах да, — ответил Алмаз. — Прости! Я думал, о тебе тоже есть кому заботиться. Я думал, о тебе заботится папа. Обязательно его спрошу! Наверно, он просто позабыл.

— Ты мой славный мальчик! — сказала мама. — Твой отец — самый лучший человек на свете.

— А я что говорил! — торжествующе заявил Алмаз. — Я так и думал! Разве он плохо о тебе заботится?

— Нет, нет, что ты, — тут его мама расплакалась. — Только вот о нём-то кто позаботится? И как он станет заботиться о нас, когда ему самому нечего есть.

— Не может быть! — воскликнул мальчик. — У него нечего есть? Тогда мне нужно вернуться к нему.

— Нет, сынок, не волнуйся. Пока всё не так плохо. Но что с нами будет дальше, не знаю.

— Ты очень хочешь кушать, мамочка? Вон корзинка. Я думал, ты взяла с собой еду.

— Глупенький ты мой! Я не говорила, что хочу есть, — сквозь слёзы улыбнулась мама.

— Теперь я совсем ничего не понимаю, — произнёс мальчик. — Расскажи, что случилось.

— Алмаз, в этом мире иногда случается так, что людям приходится голодать.

— Тогда, наверно, эти люди долго в нём не остаются. Они… они — как это называется — они умирают, да?

— Да, умирают. Что ты на это скажешь?

— Не знаю. Я не пробовал. Но ведь там, куда они отправляются, им больше не придётся голодать.

— Вряд ли там кому-то вообще захочется есть, — с горечью заметила мама.

— Тогда всё в порядке, — отозвался Алмаз. Он не решился сказать вслух всё, о чём подумал в ту минуту.

— Да где ж в порядке? Бедняжка! Как мало ты знаешь о жизни. Мистер Коулман разорился, у твоего отца теперь нет работы, и нам скоро станет нечего есть.

— Ты точно это знаешь?

— Что именно?

— Что нам нечего будет есть.

— Нет, слава Богу! Надеюсь, до этого не дойдёт.

— Опять я тебя не понимаю, мамочка. В корзинке есть имбирный пряник.

— Пташка ты моя! Ты беззаботный, словно воробей, который клюёт зернышки и не думает о зиме, морозах и снеге.

— А, кажется, понимаю! Но птицы ведь как-то зимуют, правда?

— Не все. Некоторые погибают.

— Они бы всё равно когда-нибудь умерли. Всегда быть птицей неинтересно. Ты бы, мамочка, разве хотела?

«Ну что мне с ним делать!» — подумала мама, но промолчала.

— Да вот ещё, вспомнил, — продолжал Алмаз. — Папа рассказывал, когда мы с ним ходили в Эппинский лес, что шиповник, боярышник, остролист, — всё это птичьи амбары, где на зиму для них припасены ягоды.

— Конечно. Видишь, о птицах позаботились. Но для нас с тобой, сынок, таких амбаров не бывает.

— Совсем не бывает?

— Нет. Нам нужно зарабатывать на хлеб.

— Хорошо, пойдём зарабатывать, — произнёс мальчик, поднимаясь.

— Нам некуда идти. У нас нет работы.

— Тогда давай подождём.

— А так мы умрём с голоду.

— Нет. У нас же есть корзинка. Знаешь, мам, я думаю, наш амбар — это корзинка.

— Она слишком маленькая. И куда нам податься, когда она опустеет?

— К тётиному буфету, — тут же сообразил Алмаз.

— Нельзя же нам съесть все тётины припасы и оставить её умирать с голоду?

— Конечно, нет. Мы ещё раньше вернемся к папе. К тому времени он обязательно отыщет другой буфет.

— Откуда ты знаешь?

— А я и не знаю. Но у меня вот даже буфета не было, а еды было всегда вдоволь. Ты даже иногда говорила, что я чересчур много ем.

— Так это потому, что у меня был буфет для тебя, сынок.

— А когда в твоём еда закончилась, настало время тётиного.

— Так не может продолжаться всё время.

— Почему? Знаешь, мамочка, я думаю, где-то стоит большой-пребольшой буфет, а из него наполняются маленькие буфеты.

— Хорошо бы найти, где он стоит, — произнесла мама и надолго замолчала. Вряд ли Алмаз понял, о чём она думала, зато я знаю наверняка. Ей вспомнились слова, которые она услышала вчера в проповеди: не заботьтесь о том, что вам есть завтра, ибо чего не желаешь, того и потерять нельзя. Вот почему, не говоря больше ни слова, она достала из корзинки еду, и они с Алмазом пообедали.

Алмаз ел с большим аппетитом. Он сильно проголодался на свежем воздухе. К тому же он не тревожился, как мама, о том, что будет через неделю. После того, как мальчик провёл столько времени в Стране Северного Ветра безо всякой еды, он твёрдо понял, что еда не так уж важна в жизни, иногда люди могут прекрасно без неё обходиться.

Мама за обедом не произнесла почти ни слова. Потом они немного прогулялись, но Алмаз ещё не до конца окреп и быстро устал. Однако он и не думал капризничать. Он слишком радовался ветру и солнышку, чтобы жалеть о том, что не может порезвиться всласть. Мальчик лёг на песок, мама укутала его шалью, села подле сына и достала рукоделие. Но Алмаза клонило в сон, он отвернулся и сонно посмотрел на песчаный берег. Невдалеке что-то шевелилось на ветру.

— Что там такое, мамочка? — спросил мальчик.

— Какой-то обрывок бумаги, — ответила та.

— Он вроде больше обрывка, — заметил Алмаз.

— Хочешь, схожу посмотрю? — предложила мама. — Глаза-то у меня уже не те, что раньше.

Она поднялась, подошла поближе и увидела, что оба они отчасти были правы — в песке лежала тоненькая книжка. Её почти засыпало, но несколько страниц ещё шелестели на ветру. Мама подняла книгу и принесла Алмазу.

— Что там, мама? — спросил мальчик.

— Кажется, детские стихи, — ответила та.

— Мне так хочется спать. Почитай немножко, — попросил сын.

— Конечно, — согласилась мама и начала читать. — Чепуха какая! — вскоре остановилась она. — Поищу получше.

Она принялась листать дальше, но трижды неожиданно налетал ветер и переворачивал страницы обратно.

— Пожалуйста, прочитай те стихи до конца, — Алмаз, по-видимому, разделял мнение ветра. — Они так красиво начались. Я знаю, они хорошие.

Мама подумала, что стихи позабавят мальчика, хотя они и казались полной бессмыслицей. Ей и в голову не приходило, что Алмазу, в отличие от неё, они могут понравиться.

Не знаю точно, что читала мама, но вот какие стихи услышал мальчик или же после решил, что он их услышал. Как я уже говорил — ему тогда очень хотелось спать. Может быть, он и сам не заметил, как заснул, а думал, что слушает, и во сне ему придумались стихи получше. Вот они:

Бежит в реке вода Неведомо куда Летит вода речная Как ласточек стая Сонная вода, Спящая вода, Поющая вода Многие года Неведомо куда Ласточек стая Гнёзда свивает Птенцы вырастают Веселей не бывает Вместе летают воздух пронзают стрелою свистящей Над водой летящей И гнёзда строят Из кусочков тины Ила и глины Для лучших в мире деток весёлых птенцов зелёных летающих вместе в любую погоду всё шире и шире всё дальше и дальше за мамой и папой несущими в клюве червей и москитов всё что добыто в земле у речки поющей вечером и утром поющей спящей или бегущей где овцы пасутся и лютики жёлтые как клювы у ласточек у реки распускаются и так быстро растут что никак не склюют их овцы как ни стараются и маргаритки белые берег усеяли к солнцу тянутся прославляют его замолкают лишь на ночь а утром поют опять венцы раскрывают и песнь запевают которую никому не узнать и слышат их — так тихо они поют — только солнце взрастившее их и овцы которые их жуют и растят весёлых ягнят скачущих по траве забывших о завтраке веселясь в синеве с шерстью белой как облако прыгающие возле мам на траве что растёт вдоль берега у реки, поющей всегда у реки вечно бегущей ягнята всегда веселы если пьют поющую воду у цветущей травы и едят зелёные травы такого яркого цвета в который раскрасили их бегущая речка и лето и лютики жёлтые и лилии белые с зелёными травами слиться хотели бы когда ветер спускается и быстрые ласточки в гнёзда слетаются над речкой мелькают — веселей не бывает у речки поющей радость несущей вместе летают гнёзда свивают из веток и глины и ветер что веет слегка над ними их превращает в жилища сухие своим дуновеньем гнёзда скрепляет и ласточек в стаю ветер сгоняет чтоб вместе летать им как сам летает и летают над травами над ягнятами и их мамами что щиплют траву во сне или наяву и птенцы подрастают веселей не бывает и вместе летают и перья роняют над речкой вечно бегущей всегда поющей ветром живущей потому что это ветра дела что речка с ласточками жива.

Алмаз вдруг понял, что мама остановилась.

— Мамочка, почему ты не читаешь дальше? — спросил мальчик.

— Ну и чепуха! — воскликнула его мама. — Они никогда не кончатся.

— Это так на неё похоже, — произнёс Алмаз.

— На кого? — не поняла мама.

— Ну как же, на реку. Она журчала почти такую же песенку.

Мама испугалась, что к сыну возвращается лихорадка, и не стала ничего ему возражать.

— А кто сочинил эти стихи? — спросил Алмаз.

— Не знаю, — отозвалась мама. — Какая-нибудь глупая тётя придумала для своих детей, а потом решила их напечатать.

— Значит, она тоже была в Стране Северного Ветра, — решил Алмаз. — Эти стихи могут быть только оттуда. Вот как пела река.

Тут он стал напевать то одну строчку, то другую, но мама, боясь, как бы сыну не сделалось хуже, ничего не говорила.

А завидев приближающуюся повозку зятя, она вздохнула с облегчением. Вдвоём они усадили туда Алмаза, забрались в повозку сами и отправились «снова домой, снова домой, снова домой», как пел мальчик. Но скоро он затих, и не успели они доехать до Сендвича, как Алмаз уже крепко спал, и снилась ему Страна Северного Ветра.

лмаз быстро пошёл на поправку и уже через несколько дней вполне смог бы вернуться домой. Дело было только за тем, чтобы отец устроился на новое место и подыскал им другое жильё. Но ему, как назло, не попадалось ничего подходящего, и он принялся обдумывать новый план, вспомнив о своих сбережениях. На эту мысль его натолкнул случай. В Блумсбери жил его старый знакомый. Он сдавал кебменам внаём лошадей и кебы. Этот знакомый встретил однажды отца после очередной неудачной попытки найти работу и спросил:

— Ты чего не начнёшь собственное дело? Почему не станешь кебменом?

— Где ж столько денег-то сыскать? — ответил отец Алмаза.

— Да ладно, наверняка у тебя отложен приличный капиталец. Пойдём-ка со мной, я покажу лошадку, за которую прошу совсем недорого. Купил её пару недель назад, думал сгодится для двуколки. Да куда там! Силищи у неё и для повозки хватит, да повозка — это тебе не двуколка. Для двуколки резвость нужна. Те, что нанимают двуколки, хотят прокатиться с ветерком, а эта с ветерком не выдюжит, не первой уже молодости лошадка. Зато для извозчичьей кареты, что нанимают всей семьёй да ещё со скарбом впридачу — в самый раз подойдёт. Увезёт хоть целый домишко. Я его задёшево купил, задёшево и уступлю.

— Вряд ли это для меня, — ответил отец Алмаза. — Такие вещи запросто не решить, обдумать всё надо. Да и кеб тогда нужен. А где мне такую уйму денег взять?

— Я берусь всё устроить, — убеждал его друг. — Пойдём, взгляни на коня.

— Как расстался со своей старой парой — той, что была у мистера Коулмана, — произнёс отец Алмаза, отправляясь за хозяином кебов, — до сих пор духу не хватает лошади в глаза заглянуть. Жалость-то какая — человеку расстаться со своей лошадкой.

— И не говори! — друг сочувственно кивнул.

Какова же была радость бывшего кучера, когда в стойле он обнаружил, что конь, которого продавал его друг, это никто иной, как старый Алмаз, только худой ужасно, кожа да кости на длинных тощих ногах, словно его изо всех сил пытались приспособить для двуколки!

— Он уж точно не для двуколки, — с негодованием заявил отец Алмаза.

— А я что говорю? Не красавец, верно, зато вынослив, — сказал хозяин.

— Не красавец?! Да он красивше любого коня, что когда-либо возили джентльменов, — не выдержал отец, а про себя подумал: «Зря я это сболтнул», — уж очень не хотелось ему признавать, что его старый Алмаз так здорово сдал.

— Что ж, — заметил его друг, — вот тебе здоровая, как дом, лошадь. А уж бегать она будет не хуже поезда, разве что чуток помедленнее, — поправился он.

Но у кучера в горле стоял ком, и к глазам подступили слёзы. Услышав знакомый голос, старый конь повернулся в его сторону, а когда бывший хозяин подошёл ближе и погладил его по спине, старый Алмаз тихо заржал от радости и уткнулся огромной мордой хозяину в грудь. Это всё и решило. Он сам не заметил, как обнял коня за шею и заплакал. Нынешний владелец никогда не привязывался к лошади настолько, чтобы так её обнимать, и он быстро сообразил, в чём тут дело. Но у него было доброе сердце, ибо никакой другой продавец не поступил бы так, как он: вместо того, чтобы накинуть цену — ведь теперь хозяин знал наверняка, что сделка состоится — он решил продать коня на целый фунт дешевле, подумав, что разлучать старинных друзей негоже.

Придя в себя, отец Алмаза поинтересовался, сколько его друг просит за коня.

— Так вы, кажись, давние друзья, — произнёс хозяин.

— Это мой старый Алмаз. Я его любил куда больше второй лошади, хоть и та славная. Но она ведь не у тебя?

— Нет, в моей конюшне ему в пару никто не сгодится.

— Жаль, — заметил кучер. — Но ты ведь и за этого немало запросишь, так?

— Да нет же. Говорю тебе, я его купил задёшево, и для моей работы он не подходит.

Дело закончилось тем, что отец вернул себе старого Алмаза, купив впридачу четырёхколёсный экипаж. Над конюшней было несколько свободных комнат, которые он тут же снял, потом написал жене, чтобы та возвращалась, и стал кебменом.

 Лондон мама с Алмазом и младенцем приехали поздним вечером. Я слишком увлёкся Алмазом и забыл рассказать вам, что у него родился братик. Отец встречал их на собственном кебе, но родители решили пока ничего не говорить мальчику про лошадь: папа хотел сам увидеть, как обрадуется сын, узнав обо всём. Но тот сел в кеб, даже не взглянув на коня. Отец погрузил саквояж Алмаза и мамин небольшой чемодан, забрался на козлы, и они тронулись. Мальчик очень гордился тем, что возвращался домой в экипаже своего отца. Но когда они приехали на извозчичий двор, Алмаз поначалу приуныл, и если бы он не побывал в Стране Северного Ветра, боюсь, он бы даже расплакался. Но вместо этого Алмаз сказал себе, как чудесно, что вся старая мебель осталась с ними. А вместо того, чтобы горевать, как мама, из-за перемен, он стал придумывать, какие же достоинства у их нового дома, ведь у каждого места есть свои преимущества, и куда лучше думать о них, чем о всяких недостатках. Ну и пусть на дворе унылая погода — когда они добрались домой, начался противный мелкий дождь. К счастью, погода быстро меняется, а в комнате ярко горит камин — его заботливо разожгла для них соседка, у которой был пьяница муж — всё готово к чаю, и на огне закипает чайник. А когда в камине горит огонь, на столе стоят горячий чай, хлеб и масло, — жизнь уже не так печальна. Тем не менее родители Алмаза были сильно расстроены, да и сам Алмаз чувствовал, как им потихоньку овладевает мрачное уныние. Но он тут же сказал себе: «Так не годится. Я не должен уступать. Ведь я был в Стране Северного Ветра. Если там всё хорошо, нужно постараться и здесь устроить всё хорошо. Надо гнать от себя уныние и тоску. Они не завладеют мной, если я буду что-то делать». Вряд ли он говорил себе именно такие слова, они для него слишком взрослые, но именно это было у него на уме и в сердце. А когда голова в ладу с сердцем, перед таким союзом ничто не устоит.

— Какой вкусный хлеб с маслом! — начал Алмаз.

— Рад, что тебе нравится, — ответил отец. — Я сам покупал масло в лавке за углом.

— Он, правда, очень вкусный. Спасибо, папа. Ой, кроха проснулся! Я возьму его.

— Сиди спокойно, Алмаз, — велела мама, — и доедай свой хлеб с маслом. Малыш пока для тебя слишком тяжёлый.

Она сама взяла ребенка и усадила к себе на колени. Тогда Алмаз принялся смешить малыша, пока тот не начал заливаться смехом. Для младенца весь мир заключён в руках матери, и ни моросящий дождь, ни мрачный извозчичий двор, ни расстроенное лицо отца его не трогали. Что маленькому ребёнку потеря даже сотни мест? И отец с матерью не считали его бессердечным, хотя он радостно кричал и смеялся, несмотря на их несчастья. Наоборот, эти крики и смех оказались заразительны. Его маленькое сердечко переполняла радость, её было так много, что она незаметно переливалась и в их сердца. Наконец папа с мамой тоже начали смеяться, веселился и Алмаз, пока у него не начался приступ кашля, который напугал маму и заставил всех остановиться. Ребёнка взял на руки отец, а мама уложила Алмаза в постель.

Новое место и в самом деле разительно отличалось не только от Сендвича, но и от их старого дома. Окна теперь выходили на грязный мощёный двор вместо широкой реки, где огромные баржи перекладывали большие коричневые и желтые паруса с галса на галс, точно легкие прогулочные ялики, а узкие длинные лодки стрелой уносили вдаль когда восемь, а когда и двенадцать гребцов. У Алмаза больше не было сада, где бы он мог гулять, когда захочет, рассматривая весёлые цветы под ногами и залитые солнцем важные деревья над головой. Не стало у него и деревянного изголовья с дыркой, через которую к нему приходила Царица Северного Ветра. Стены здесь были настолько высокими, а домов вокруг ютилось так много, что Царица вообще редко сюда заглядывала, разве что по делам или во время большой уборки в своём доме. Теперь перегородка в изголовье Алмаза всего лишь отделяла его комнату от другой, где жил кебмен. Он любил выпить, и частенько, приходя домой, начинал ругать жену и гонять детей. Алмаз приходил в ужас от доносившихся криков и брани. Но даже это не могло сделать его несчастным, ведь он побывал в Стране Северного Ветра.

Если читателям трудно поверить, что Алмаз и вправду стал таким хорошим, не забывайте, что он видел Страну Северного Ветра. А если вам никогда не встречались столь удивительные дети, спросите себя, а часто ли вы встречали детей, которые путешествовали в эту Страну? Поведение Алмаза вовсе не было странным, наоборот, вёл он себя на редкость благоразумно.

Посмотрим, что же случилось дальше.

сю ночь за окном свирепствовал ветер, но Алмаз ничего не слышал. Мне думается, каждый раз, когда он спал так крепко, что наутро не помнил своих снов, он всю ночь проводил в Стране Северного Ветра. Вот почему просыпался он таким бодрым и весь день в его душе царили тишина и надежда. Мальчик и сам рассказывал — правда, не мне — что утром после такой ночи у него в голове звучали отголоски чего-то, только он не мог разобрать, чего именно: то ли замирающей вдалеке песни реки, то ли строчек бесконечного стихотворения, которое мама читала ему на берегу моря. Иногда это напоминало щебетание ласточек — «над речкой мелькают», помните? Но ведь это вполне могли чирикать чумазые воробьи, завтракая во дворе, — кто знает? Я не уверен, что именно я знаю, но я знаю, что я думаю, и, по правде говоря, я больше за ласточек, чем за воробьёв. Когда Алмаз чувствовал, что просыпается, он изо всех сил пытался запомнить слова новой песни, какую он раньше никогда не слышал, — песни, где слова и музыка сливались воедино. Но всё было напрасно: стоило ему проснуться побольше — так он сам говорил — и строчки начинали убегать, одна за другой, пока в конце концов от песни не оставались лишь красивые образы то реки, то травы, то маргариток, то других простых и обычных вещей. Все они представали избавленными от обыденности и тогда становилось видно сияние их прекрасной души, которую люди часто не замечают, а ещё чаще — увы! вообще не верят, что она есть. После таких снов Алмаз пел младенцу красивые, но очень чудные песенки. Мама считала, что он их сочиняет, а мальчик говорил, что он ничего не придумывает, песенки сами рождаются где-то внутри него, а он ничего не знает про них до тех пор, пока они не покажутся на свет.

Проснувшись в то первое утро в новом доме, Алмаз быстро встал, сказав себе: «Я и так вон сколько болел и доставил всем кучу хлопот. Пора помогать маме». Когда мальчик пришёл к ней в комнату, она разжигала камин, а отец ещё только вставал. Они все ютились в одной комнате, не считая крошечной, больше похожей на чулан каморки, где спал Алмаз. Он сразу взялся за дело и начал устраивать, чтобы всё было хорошо. Проснулся младенец — Алмаз взял его и нянчился с ним, пока мама готовила завтрак. Но мама всё равно хмурилась, а отец молчал, и если бы Алмаз не старался изо всех сил не дать унынию пролезть в окна и двери, он бы и сам приуныл, и тогда они бы все вместе сидели и горевали. Но помогать другим — единственный верный путь помочь себе самому, наверно ещё и потому, что тогда не остаётся времени думать о своих бедах. Наши «я» могут прекрасно жить, если не обращать на них слишком много внимания. Наши «я», словно маленькие дети: они довольны и счастливы, если не мешаешь им играть. Но только мы начнём дарить им красивые игрушки или сладости, как они тут же становятся капризными и избалованными.

— Алмаз, дитя моё! — наконец произнесла мама. — Ты помогаешь маме, точно заботливая доченька, — нянчишься с маленьким, делаешь гренки, выгребаешь золу из камина! Может, ты у фей побывал?

Для Алмаза не было лучше похвалы и награды. Видите, стоило ему забыть о своём «я», как об этом «я» стала заботиться мама — она и похвалила его, и подбодрила. Когда мы сами себя хвалим, это отравляет наше «я», оно пухнет и раздувается, пока не станет бесформенным и некрасивым, словно огромная поганка. Другое дело похвала мамы или папы. Она идёт только на пользу, от неё наше «я» хорошеет, в ней находит утешение, она никогда не причиняет вреда. Но как только к ней примешивается наша собственная похвала, она делается опасной, скользкой и ядовитой.

Отец побыстрее расправился с завтраком, встал из-за стола и отправился в конюшню выводить и запрягать лошадь.

— Хочешь взглянуть на мой кеб, Алмаз? — спросил отец.

— Очень хочу. Если я сейчас не нужен маме, — ответил сын.

— Господь с тобой! Иди, конечно, — весело отозвалась мама.

Но не успел он выйти за дверь, как мама его окликнула.

— Алмаз, присмотри-ка за маленьким. Мне нужно сказать кое-что отцу.

Мальчик вернулся, усадил младенца себе на коленки и стал, смеясь и что-то напевая, тыкаться носом в его маленькое тельце, от чего малыш начал радостно кричать, словно молодой петушок. Напевал Алмаз вот эту песенку — она покажется полной чепухой тем, кто не понимает, о чём она. Зато малышу песенка понравилась больше всего на свете:

Тут коленки Алмаза принялись отчаянно приплясывать и слегка подкидывать младенца, отчего тот смеялся так заливисто, будто кто-то трезвонил в колокольчик. Мама за дверью услышала несколько строчек из песенки и вошла в комнату со слезами на глазах. Она забрала маленького, поцеловала Алмаза и отпустила его к отцу.

Когда мальчик спустился во двор, лошадь уже стояла в оглоблях и отец закреплял постромки. Алмаз решил взглянуть на лошадь поближе. То, что он увидел, привело его в полное замешательство. Он не слишком-то разбирался в лошадях, все они, кроме их пары, выглядели для него одинаково. Но сейчас он ничего не мог понять. Перед ним стоял вроде старый Алмаз, а вроде и не он. Их Алмаз никогда не опускал голову так низко, но опущенная голова была очень похожа на ту, что старый Алмаз привык держать высоко. У их коня кости не выпирали из-под шкуры, но шкура была такой же, как у Алмаза. Да и кости вполне могли принадлежать старому Алмазу, ведь мальчик раньше их никогда не видел. Но когда, он подошёл к коню спереди, а тот вытянул шею, принюхался и потёрся мордой о плечо Алмаза, мальчик тотчас понял, что это может быть только их старый Алмаз, и тогда он — как и его отец чуть раньше — обнял коня за шею и заплакал, правда, не сильно.

— Вот здорово, отец! — воскликнул мальчик. — Разве я не самый счастливый на всём белом свете? Мой хороший Алмаз!

Он снова обнял коня и поцеловал его в обе мохнатые щеки. Правда, он смог их поцеловать только по очереди: одна щека была слишком далеко от второй, по другую сторону большой морды старого Алмаза.

Отец забрался на козлы с тем же величественным видом, как и раньше, когда был кучером, и мальчик подумал: «Папа всё такой же красивый». Он оставил себе коричневую ливрею, только вместо серебряных пуговиц мама пришила медные: они с отцом решили, что невежливо выставлять напоказ герб разорившегося мистера Коулмана. У старого Алмаза сохранился прежний хомут. На нём тоже красовался серебряный герб, но хозяин решил, что там этого никто не заметит, и оставил герб как память о лучших днях; ведь в том, что они всё потеряли не было вины ни хозяина, ни коня.

— Папочка, позволь мне немножко подержать вожжи, — попросил Алмаз, забираясь на козлы рядом с отцом.

Отец уступил ему место и отдал вожжи. Мальчик нетерпеливо за них ухватился.

— Сильно не тяни, — учил его отец, — а легонько дай ему почувствовать, что ты рядом и следишь за ним. Это я называю разговаривать с конем вожжами.

— Хорошо, отец, я понял, — ответил мальчик, и, обращаясь к коню, произнёс: — Пошёл, Алмаз.

Повинуясь его голосу, старый Алмаз стронул с места свою громоздкую ношу.

Не успели они доехать до ворот, как маленького Алмаза окликнул другой голос, которого он, в свою очередь, не мог ослушаться, ведь это была мама.

— Алмаз! Алмаз! — звала та. Мальчик натянул поводья, и конь стал как вкопанный.

— Отец, — сказала мама, подойдя ближе, — неужто ты собираешься доверить ему кеб? Он же совсем ребёнок!

— Рано или поздно ему придётся учиться. По-моему, пора настала. Точно знаю, он прирождённый кучер, — с гордостью заявил отец. — Да и как по-другому, ведь и мой отец, и мой дед — прадед его, то есть — все кучерами были. Говорю тебе, в нём это уже сидит, любой подтвердит. Да и старина Алмаз гордится им не меньше нас, жена. Посмотри только, как он уши навострил, чтобы не пропустить ни одного слова маленького хозяина. Он бы и голову повернул, да больно воспитан хорошо.

— Что ж, согласна. Но сегодня мне не обойтись без Алмаза. По дому столько работы, мы ведь только вчера приехали. Да и за маленьким присмотреть нужно.

— Господь с тобой, мать! Я и не думал брать его с собой, прокатимся только до конца Эндел Стрит, чтобы он не потерял наш дом из виду.

— Нет, папа, спасибо. Лучше не сегодня, — попросил Алмаз, протягивая вожжи обратно. — Я маме нужен. Поедем как-нибудь в другой раз, когда она позволит.

— Как хочешь, молодой человек, — согласился отец, занимая своё место.

Мальчик, конечно, расстроился немножко, но слез на землю и пошёл за мамой, которая от радости не могла вымолвить ни слова. Она только покрепче сжала руку сына, словно не радовалась, что Алмаз остается с ней, а боялась, как бы он не убежал.

Всё это время никем не замечаемый хозяин конюшни, тот самый, что продал лошадь отцу Алмаза, стоял поодаль у дверей стойла и слышал весь разговор. С тех пор Джон Стоункроп очень полюбил мальчика. С этого многое началось в нашей истории.

В тот же вечер, когда Алмаз, устав от дневной работы, поджидал дома отца, к ним в дверь постучал Стоункроп. Мама пошла отворить.

— Добрый вечер, мэм, — поздоровался он. — Дома ли маленький хозяин?

— Да, конечно, он всегда к вашим услугам, мистер Стоункроп, — ответила та.

— Нет, мэм, это я к его услугам. Я сейчас выезжаю на своём кебе, ежели маленький хозяин хочет, может отправиться со мной. Пусть правит моей старушкой, пока не устанет.

— Поздновато уже для него, — задумчиво произнесла мама. — Знаете, ведь он сильно болел и едва выкарабкался.

«Вот чудно!» — подумал Алмаз. Как он мог выкарабкаться, если никуда не падал? Но, в сущности, мама была права.

— Что ж, — отозвался мистер Стоункроп, — тогда он может доехать до Блумсбери Сквер, а оттуда прибежать домой.

— Чудесно. Я вам так признательна, — поблагодарила мама. И Алмаз, приплясывая от радости, схватил шапку, дал руку мистеру Стоункропу и пошёл с ним во двор, где ждал кеб. Конечно, лошадь была не такая красивая, как их Алмаз, да и мистер Стоункроп не мог сравниться с папой, и всё же мальчик был страшно рад. Он забрался на козлы, а его новый друг встал рядом.

— Как зовут лошадь? — спросил Алмаз, принимая вожжи из рук хозяина.

— У неё некрасивое имя, — ответил мистер Стоункроп. — Не стоит её так звать. Имя ей не я придумывал, да она и так прекрасно слушается. Джек, дай мальчику хлыст. Я-то его не беру вовсе, когда выезжаю со старушкой…

Он не закончил фразы. Джек передал Алмазу хлыст, и тот, взяв его за середину рукоятки, дотянулся до крупа лошади, и они тронулись в путь.

— Осторожно, ворота, — предупредил мистер Стоункроп. Алмаз осторожно миновал ворота, аккуратно направляя безымянную лошадь в нужную сторону. Мальчику было легко учиться, потому что он давно привык делать, что ему говорят, и тотчас следовать любому совету. Ничто другое так не помогает в учёбе, как это. Некоторые не умеют и не привыкли исполнять то, что сказано, и они не могут быстро понять или быстро сделать то, что им велели. А послушный ум мгновенно проникает в самую суть вещей, ибо таков закон вселенной: повиноваться значит понимать.

— Поберегись! — закричал мистер Стоункроп, стоило им повернуть за угол на Блумсбери Сквер.

Почти стемнело. Навстречу им мчался другой кеб. Алмаз резко подал в сторону, другой кебмен остановился, и им чудом удалось избежать столкновения. Тут они узнали друг друга.

— Алмаз, ты начал с того, что чуть не врезался в собственного отца! Так не пойдёт! — крикнул кебмен.

— А ты, папа, хотел под конец столкнуться с собственным сыном! Так тоже не годится, — не растерялся мальчик. Взрослые весело засмеялись.

— Спасибо тебе за сына, Стоункроп, — поблагодарил отец.

— Да не за что. Он у тебя смельчак. Неделя — другая, и его можно будет одного отпускать. А сейчас, думаю, тебе лучше захватить его домой. Его мать переживала, что вечером будет прохладно, и я обещал не увозить его дальше Блумсбери.

— Тогда забирайся ко мне, Алмаз, — позвал отец, поравнявшись с кебом своего друга, и перебрался с козел на боковое сиденье. Мальчик перепрыгнул к отцу, взял вожжи, сказал «Доброй ночи и большое спасибо, мистер Стоункроп» и направился домой. В тот вечер он впервые в своей жизни почувствовал себя взрослым мужчиной. По дороге домой отцу ни разу не пришлось вмешаться или поправить сына, тот замечательно управлял кебом. Хотя я подозреваю, что к успеху маленького Алмаза был немножко причастен старый Алмаз, ведь он торопился домой в своё стойло.

— Сынок, — сказала мама, когда мальчик вошёл в комнату, — ты быстро вернулся.

— Да, мам, я уже здесь. Давай посижу с маленьким.

— Он заснул, — ответила мать.

— Тогда давай отнесу его в кроватку.

Но стоило Алмазу взять братика на руки, как тот проснулся и стал смеяться. Он был на редкость весёлым ребёнком. И неудивительно, ведь малыш был пухленьким, словно рождественский пудинг, и у него никогда ничего не болело, ну разве что совсем чуть-чуть и недолго. Алмаз усадил маленького себе на коленки и начал ему петь:

Когда у Алмаза больше не придумывались рифмы, он сидя пускался в пляс с младенцем на коленках. Некоторые удивлялись, что такой маленький мальчик может так складно сочинять стихи, только он ничего не сочинял, а просто пытался вспомнить, как пела река в Стране Северного Ветра.

скоре Алмаз стал на конюшнях всеобщим любимцем. Кто-то может сказать, что конюшни были далеко не лучшим местом для маленького мальчика, но ему пришлось расти именно там, значит, лучше места для него не было. На первых порах он слышал множество плохих и грубых слов, но они ему не нравились и поэтому не причиняли ни капли вреда. Хоть он и не догадывался, что эти слова означают, но было что-то отталкивающее в том, как они звучат и как люди их произносят. Вот они и не прилипали к мальчику и уж тем более не проникали в его душу. Он их просто не замечал, и его личико сияло чистотой и добротой среди таких слов, словно первоцвет под градом. Поначалу его считали капельку не в себе из-за постоянного выражения тихой радости на лице и вечной улыбки, то лучившейся в глазах, то дремавшей в них. Он не обращал внимания на сквернословие и грубые шутки соседей и прослыл среди них слегка чокнутым, ибо они не могли понять его. Но вскоре неприличным словам стало неловко слетать с уст в присутствии Алмаза. Кебмены начали потихоньку подталкивать друг друга, напоминая, что мальчуган где-то поблизости, и грубости застревали у них в горле, не успевая прозвучать вслух. Стоило им заговорить с Алмазом по-доброму, как тот охотно вступал в разговор, иногда шутил вместе с ними, и вскоре над ним уже никто не смеялся.

Однажды Джек дал ему скребок и щётку и разрешил почистить старого Алмаза. Мальчик взялся за дело так старательно и аккуратно, так ловко вычистил коня везде, где дотянулся, что Джек не мог сдержать восхищения.

— Давай-ка расти побыстрее, — сказал он мальчику. — Живот ты ему вычистил, а спина-то грязная осталась.

— Подсади меня, — попросил Алмаз и в ту же минуту оказался верхом на лошади вместе со скребком и щёткой. Устроившись на холке, Алмаз вычистил коню шею сначала с одной стороны, потом с другой, пока тот жевал сено. Закончив, мальчик попросил гребень и тщательно расчесал гриву. Затем он перебрался ниже и занялся боками, насколько хватало рук. Потом сполз на круп и вычистил старому Алмазу спину, потом развернулся, точно мартышка, и взялся за задние ноги. Наконец дошла очередь и до хвоста. Но расчесать его оказалось не так-то легко: мальчику пришлось поднять хвост, а старый Алмаз то и дело норовил выдернуть его из рук маленького хозяина. Один раз коню даже удалось отнять и выкинуть из стойла гребень, что сильно развеселило наблюдавших за всем этим кебменов. Но Джек принёс его обратно, и Алмаз снова взялся за дело и не отступал до тех пор, пока хорошенько не вычистил всю лошадь, и справился он со своим делом не хуже опытного конюха. Старый Алмаз невозмутимо жевал сено и не обращал никакого внимания на происходящее, разве что пару раз взмахнул хвостом, когда мальчик нечаянно пощекотал или оцарапал его. Но это было чистым притворством, потому что конь прекрасно знал, кто взгромоздился к нему на спину и орудует там щёткой и гребнем. Старый Алмаз был весьма доволен и горд, и наверно, думал про себя:

«Я старый и глупый конь, я даже свою шкуру не могу сам привести в порядок, а мой маленький крестник сидит и чистит меня, словно ангел».

Хотя ручаться, что старый Алмаз думал именно так, я, конечно, не могу, — выяснить, что на уме у старых коней — задача не из лёгких.

— Уф, — произнёс мальчик, закончив, — ну и устал же я!

И вытянулся во весь рост на спине лошади.

К этому времени двух Алмазов окружили все, кто был в конюшне. Кебмены от души веселись. Один из них спустил мальчика на землю, и с тех пор его полюбили ещё больше. Если на свете и был ребёнок, созданный быть кебменом, — это был Алмаз, и вскоре взрослые уже спорили за право взять его к себе на козлы.

Однако маму несколько смущала такая компания для сына, к тому же она не всегда могла его отпустить. Да и отец любил брать сына с собой, так что другим кебменам возможность выпадала не часто.

Мало-помалу Алмаз выучился мастерски управлять любой лошадью даже на самых оживлённых улицах в центре Лондона. Конечно, рядом всегда сидел кто-то из взрослых, но вскоре им почти не приходилось забирать вожжи из рук Алмаза, он прекрасно справлялся сам, потому что никогда не пугался и никуда не торопился. Зато когда требовалась быстрая реакция, мальчик действовал, не мешкая. Напомню ещё раз моим читателям — Алмаз побывал в Стране Северного Ветра.

Однажды, хотя тот день не был ни днём стирки или уборки, ни базарным днём, ни субботой, ни воскресеньем, ни понедельником, когда мама обычно отпускала Алмаза и присматривала за младшим братиком сама, отец всё же взял с собой мальчика. Раза два их наняли по дороге, а затем они отправились на стоянку кебов между Кокспур Стрит и Пелл Мелл. Ждать пришлось долго, словно в тот день никому никуда не нужно ехать. Но вскоре дамы должны были возвращаться с выставки Академии Художеств, тогда могла появиться хоть какая-то работа.

— Дамы, скажу я тебе, — начал отец Алмаза (не знаю, насколько справедливы его слова, но сам он был полностью в них уверен), — иногда попадаются скупые до невозможности. Заплатят полшиллинга за милю и ни пенсом больше, хотя знают, что кебмену с семьёй не прожить на это. Конечно, по закону так и положено, только как бы однажды им самим не пришлось вдосталь отведать закона.

Стояла сильная жара, и отец отправился пропустить кружечку пива и угостить знакомого старого лодочника. Алмаз остался на козлах.

Вдруг послышался какой-то шум. Мальчик оглянулся посмотреть, что стряслось.

Рядом со стоянкой девочка подметала улицу, и какие-то маленькие забияки затеяли с ней ссору. Они ухватились за метлу и пытались её отнять, тянули метлу в разные стороны, а девочка отчаянно защищалась, то бранясь, то умоляя отстать от неё.

Алмаз тотчас спрыгнул с козел и кинулся ей на помощь. Он схватил метлу и стал вместе с девочкой отнимать её у обидчиков. Но мальчишки не отступали, и один из них стукнул Алмаза по носу, да так сильно, что у того пошла кровь, а поскольку руки были заняты метлой, он даже не мог утереться, и скоро на него стало жалко смотреть. Тут, к счастью, вернулся отец Алмаза, и не найдя сына на козлах, начал искать его вокруг. Однако ему пришлось оглянуться дважды, прежде чем он убедился, что в гуще потасовки именно его сын. Отец бросился к мальчишкам и разогнал забияк в разные стороны. Девочка поблагодарила Алмаза и продолжала мести как ни в чём не бывало. Отец увёл мальчика и вместе со старым Томом-лодочником умыл и привёл его в порядок. Затем они вернулись на козлы, где мальчик рассказал отцу, почему он ввязался в драку.

— Папа, не мог же я позволить мальчишкам обидеть бедную девочку, — объяснил Алмаз.

— Конечно, нет, мой мальчик, — отец был настоящим джентльменом и остался весьма доволен поведением сына.

Спустя минуту та самая девочка с метлой на плече подбежала к ним, выкрикивая:

— Извозчик! Извозчик!

Отец Алмаза немедленно обернулся, ведь он стоял впереди всех и поехал за девочкой. Два проезжавших кеба тоже услышали крик и попытались было опередить отца, но девочка нарочно закричала только тогда, когда её друзья оказались к ней ближе всех. Как вы думаете, кого увидели Алмаз с отцом, когда подъехали к тротуару? — ну конечно же, миссис и мисс Коулман! Однако те даже не взглянули на извозчика. Девочка открыла им дверь, они дали ей монетку и назвали адрес, она, в свою очередь, сказала кебмену, куда ехать, и кеб тронулся.

Подъехав к дому, отец Алмаза соскочил с козел и позвонил в колокольчик. Открыв дамам дверь кеба, он по привычке почтительно дотронулся до шляпы. Дамы изумлённо задержали на нём взгляд, а потом в один голос воскликнули:

— Джозеф, неужели это вы?

— Да, мэм, да, мисс, — ответил тот, ещё раз прикладывая руку к шляпе со всем уважением, которое можно вложить в этот жест. — Счастливый денек сегодня выдался, коль довелось вас снова увидеть.

— Кто бы мог подумать! — произнесла миссис Коулман. — Времена сильно изменились, Джозеф, и мы сейчас даже извозчика редко нанимаем, но моя дочь всё ещё слаба и не может ездить в омнибусе. Мы хотели немного прогуляться, прежде чем взять кеб, но тут из-за угла подул холодный ветер, а на улице жарко, вот я и испугалась, как бы мисс Коулман не простыла. Но кто мог предположить, что из всех лондонских кебменов мы сядем именно к вам! Я не знала, что вы обзавелись кебом.

— Видите ли, мэм, подвернулся случай купить старого Алмаза, и я не смог удержаться. Вон он глядит прямо на вас, мэм. Уж на что умён, диву даёшься.

Дамы подошли погладить коня и тут заметили маленького Алмаза на козлах.

— Так с вами оба Алмаза! — воскликнула мисс Коулман. — Как поживаешь, малыш?

Алмаз приподнял шапку и вежливо ответил.

— Скоро он один ездить сможет, — с гордостью заметил отец. — Старый конь выучил его на славу.

— Он обязательно должен нас навестить, ведь вы теперь знаете, как нас найти. А где вы живете?

Отец Алмаза протянул дамам карточку со своим именем и адресом, а миссис Коулман достала сумочку со словами:

— Сколько с нас, Джозеф?

— Да ну что вы, мэм, — ответил тот. — Ведь вас довезла ваша старая лошадь, а мне вы ничего не должны.

Он запрыгнул на козлы и, взмахнув на прощание рукой, уехал прежде, чем миссис Коулман успела что-то возразить. Они вдвоём остались стоять на тротуаре, а горничная ждала их у раскрытой двери.

Алмаз давно не видел Царицу Северного Ветра и почти не вспоминал про неё. Даже сейчас, пока они ехали с отцом, он тоже раздумывал не о Царице, а о девочке, подметавшей улицу. Она показалась ему очень знакомой, хотя он и не мог сообразить, откуда её знает. Вдруг в памяти всплыла картинка, как бежала маленькая девочка с метлой позади, подгоняемая сильным ветром, и потихоньку он вспомнил своё ночное приключение, когда расстался с Царицей Северного Ветра на одной из улиц Лондона. Только мальчик снова подумал, не приснилось ли ему всё, когда он был ещё совсем маленьким. Правда, потом он путешествовал в Страну Северного Ветра, — тут уж сомнений быть не могло, ведь каждый раз, проснувшись поутру, он точно знал, что снова был там. Размышляя об этом, Алмаз вспомнил одно утреннее происшествие. На первый взгляд, это была случайность, хотя она вполне могла определить дальнейший ход событий. Они с отцом направлялись на стоянку около Кингс Кросс, но, повернув на Грейс Инн Лейн, обнаружили, что улица перекрыта. Расспросив в чём дело, они узнали, что ночью ветром снесло несколько печных труб, и сейчас дорогу расчищали от мусора. Отец Алмаза развернулся и поехал на Чаринг Кросс.

Вечером дома разговорам не было конца.

— Бедняжки! — начала мама, — Им-то куда тяжелее нас. Ведь они привыкли к роскоши, а теперь ютятся в крохотном домике — у меня сердце кровью обливается, как подумаю об этом.

— Даже не знаю, — задумчиво произнёс Алмаз, — остались ли у миссис Коулман украшения на ногах.

— Ты о чём, сынок? — не поняла мама.

— На руках-то кольца у неё были, — ответил мальчик.

— Конечно, любая дама носит кольца. И что с того?

— Когда мы жили в Сендвиче, — объяснил Алмаз, — ты сказала, что мы теперь бедные, и тебе придется расстаться с бабушкиным кольцом.

— Господь с тобой! Всё-то он помнит, — удивилась мама. — С тобой, Алмаз, нужно держать ухо востро.

— Почему? — удивился тот. — Я просто подумал.

— Вот именно поэтому, — отрезала мама.

— Почему поэтому? — не отставал мальчик. Он ещё не знал, что взрослые не всегда ведут себя по-взрослому, иногда они разговаривают, как дети, и даже как избалованные дети.

— Слава Богу, миссис Коулман ещё не докатилась до такой нищеты! Не докатилась!

— А быть нищим очень стыдно? — спросил Алмаз, услышав, каким тоном мама это сказала.

Но мама, почувствовав, наверно, укол совести, заторопила сына спать. Уже лёжа в постели, Алмаз всё пытался понять, что же она имела в виду, снова и снова повторяя про себя: «Почему поэтому?», пока наконец сон не сморил мальчика, и он заснул, так и не получив ответа на свой вопрос.

есколько дней спустя Алмаз проснулся ночью от какого-то грохота. Сначала он решил, что это шумит Царица Северного Ветра, но ошибся.

На улице, действительно, стонал ветер, но это у Царицы Южного Ветра было плохое настроение. А разбудила Алмаза вовсе не она, её голос, наоборот, убаюкал бы его. Разбудивший мальчика шум был похож не то на сердитый звериный рёв, не то на бессвязные вопли сумасшедшего. Проснувшись окончательно, Алмаз понял, что кричит кебмен-пьяница, который жил за стеной. Слушать его ругань было ужасно, но мальчик ничего не мог поделать. Вдруг раздался женский вопль, а потом заплакал младенец. Тут Алмаз понял, что настало время вмешаться, а поскольку поблизости, кроме него, никого не было, мальчик решил пойти посмотреть, не может ли он помочь. Он встал, оделся, спустился вниз — комната кебмена располагалась на другой лестнице, — вышел во двор и зашёл в соседнюю дверь. Её кебмен, к счастью, забыл запереть. К этому времени крики стихли, и нужную комнату мальчику помог найти только плач младенца. Алмаз чуточку приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В комнате, откинувшись на спинку стула, вытянув ноги и свесив руки по бокам, сидел пьяный кебмен. Его жена всхлипывала на постели, а в люльке плакал малыш. Картина была жалкая.

Чаще всего люди при виде чужих страданий и отчаяния стараются отвернуться и побыстрее забыть увиденное. Но Алмаз начал сражаться с наступавшим отчаянием. Маленький мальчик вышел на битву с дьяволом, словно Божий ангел с пылающим мечом. Дьяволом было то самое отчаяние, и мальчик нашёл верный способ с ним расправиться. Как любой мудрый солдат, он атаковал слабое место — занялся младенцем, ведь отчаяние не имеет такой власти над детьми, как над взрослыми. А уж в малышах Алмаз понимал толк и был уверен, что сможет как-нибудь успокоить и развеселить кроху. Хотя сам он знал всего одного младенца, а двух одинаковых малышей на свете не сыскать, но в чём-то все они похожи, так вот поскольку одного ребёнка Алмаз знал очень хорошо, он был уверен, что сможет легко поладить и с этим. Некоторые, возможно, выбрали бы другой, на редкость глупый путь борьбы с таким дьяволом. Они начали бы бранить дурака-кебмена, затем разозлили бы его жену, сказав, что она сама во всём виновата, и наконец оставили бы им несколько потрёпанных нравоучительных книжек, которые нагоняют тоску и скуку, но им и в голову бы не пришло успокоить ребенка. Алмаз сразу же взял младенца из колыбели, посадил к себе на колени и стал показывать ему огоньки. Единственным огоньком, правда, был фонарь, горевший во дворе тусклым жёлтым светом: газ в нём был плохой, а стекло — грязным, однако сам свет был такой же, как у солнышка. Малютка это понял и улыбнулся, и пусть фонарь освещал жалкую картину — комната была мрачная, грязная, полупустая и безнадёжная — но посередине на табуретке сидел Алмаз, улыбаясь малышу у себя на коленках, а малыш улыбался свету. Его отец не спал, но и не бодрствовал, он сидел, устремив взор в никуда, но его чувства не успели окончательно притупиться, и в глубине души он на себя злился, только никак не мог сообразить, почему. На самом деле, ему не давало покоя то, что он ударил жену. Он уже успел позабыть свой поступок, но всё равно страдал из-за него, и эти страдания были голосом огромной Любви, которая сотворила и его, и жену, и младенца, и Алмаза. Она говорила в его сердце, умоляя стать хорошим, ведь такая Любовь живёт даже в самых испорченных и чёрных сердцах, только голос её всегда звучит по-разному. На Синае она звучала громом и молнией, в сердце кебмена — страданием, в душе апостола Иоанна — совершенным блаженством.

Постепенно до кебмена дошло, что в комнате кто-то поёт. Пел, разумеется, Алмаз. Он придумывал для малыша песенку за песенкой, одну нелепей другой, во всяком случае, так показалось кебмену. Он выпил слишком много и уже не мог разобрать слова, для него они сливались в нечленораздельное бульканье. Когда он бывал сильно пьян, он и сам так говорил. Но кроха был в восторге от песенок Алмаза, а мальчику так нравилось, о чём он пел, что он мало заботился о словах, коль скоро они нравились. Однако кебмену песенки помогли не меньше, чем Алмазу с малюткой: он от них заснул, и сон принялся потихоньку исправлять его дурное настроение.

В конце концов Алмаз устал петь и начал разговаривать с малышом. Стоило пению прекратиться, как кебмен стал просыпаться. В голове у него слегка прояснилось, он пришёл в себя, и на сердце у него было уже не так черно. Прислушавшись, он разобрал, что Алмаз говорил малышу о папе, мальчик ведь думал, что кебмен спит:

— Бедный твой папочка! Он слишком любит пиво и джин и от них становится не похожим на себя. Твой папа никогда бы не стукнул маму, если бы не выпил много пива. Он ведь очень любит твою маму, он работает целыми днями напролёт, чтобы у вас было, что кушать, только вот вечером про всё забывает и тратит деньги на пиво. А в пиво мешают какую-то гадость — мне папа рассказывал — она выгоняет вон всё хорошее, а плохое впускает. Мой папа говорит, когда человек выпьет пива, к нему внутрь забирается бес, который очень любит пить. Он знает, что там ему дадут выпить, и всё время требует ещё, поэтому человек пьёт снова и снова, пока не умрёт. Тогда ужасный бес вылезает наружу, заползает ему на живот и высматривает себе другого кебмена, которого можно будет заставить пить, и пить, и пить. Вот, малыш, что рассказывал мой папа. А ещё он говорит, что выгнать беса можно, только если не давать ему ни капли из пивной, а поить одной чистой водой, чаем или кофе. Это всё он терпеть не может и, чтобы не утонуть, быстренько убежит.

Но твой бедный папочка так и будет пить гадкое пиво! Вот здорово было бы, если бы он перестал, ведь мама на него за это сердится, оно и понятно! А когда она сердится, он сердится ещё больше, и тогда о них некому позаботиться, кроме тебя, малыш. Ты ведь заботишься о них, да? Конечно, заботишься. Маленькие всегда заботятся о своих мамах и папах, правда, малыш? За этим они и появляются, да? А когда папа перестанет пить пиво и противный джин со скипидаром — так мой папа говорит — твоя мамочка станет весёлой и красивой! И папочка будет добрым и ласковым! И ты будешь счастливым, словно ласточка! И Алмаз тоже будет весёлым и счастливым! А когда Алмаз вырастет, он обязательно возьмёт тебя с собой на козлы и научит управлять кебом.

Мальчик продолжал щебетать крохе, пока тот не заснул. К этому времени устал и сам Алмаз, зато у папы и мамы малыша сон совсем прошёл, только туман в голове остался — у одного от пива, у другой от затрещины. Оба они — кебмен на стуле, а его жена на кровати, — не отрываясь, глядели на Алмаза, а тот даже не подозревал, что за ним наблюдают. Он сидел, стараясь не заснуть, и, в свою очередь, смотрел широко открытыми глазами прямо на кебмена, не замечая его, а кебмен не мог отвести взгляда от бледного лица мальчика и его больших глаз. Алмаз и всегда-то был довольно бледненьким, а бессонная ночь и отсвет уличного фонаря сделали его лицо белее снега. В конце концов он начал клевать носом и, чтобы случайно не уронить малыша, решил отнести его в постель. Он встал с маленькой трёхногой табуретки, уложил кроху в колыбель, слегка укрыл его — ночь стояла тёплая, и сильно укрывать младенца было не нужно — и, пошатываясь от усталости, вышел из комнаты.

— Жена, — произнёс кебмен, поворачиваясь к кровати, — сдаётся мне, ангел к нам залетал. Видала ты его? Небольшой такой, и крыльев у него чегой-то не было. Ей-ей, ангелочек, как на могилках ставят.

— Не болтай чепухи, муженёк! — ответила его жена. — Хоть он и, вправду, добрый, что твой ангел. Даже лучше, ведь он всегда где-нибудь рядышком. Это же маленький Алмаз, его тут каждый знает. Вот уж кто всем алмазам алмаз! Лучшего сына и пожелать нельзя.

— Я что-то про него слыхал на конюшне, но самого парнишку встречать не доводилось. Ладно, как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон. Иди-ка сюда, старушка. Дай тебя поцелую, и пойдём спать.

Кебмен держал свой кеб на другом дворе, хотя жил здесь. Возвращался домой он поздно и частенько был навеселе, поэтому детей не замечал. Даже если он и видел Алмаза раньше, то всё равно его не запомнил. Зато его жена, как и все, кто целые дни проводили на дворе, знала мальчика очень хорошо. Она была добрейшей женщиной. Когда Алмаз с мамой приехали из Сендвича, именно она затопила камин у них в комнате и приготовила им чаю. Да и муж её не был таким уж скверным, и когда поутру он вспомнил не только о ночном визите Алмаза, но и о том, как он поступил с женой, то сильно разозлился на себя, а у неё попросил прощения, чем очень обрадовал бедную женщину. Целую неделю потом он ни к одному трактиру даже близко не подходил, хоть это и было нелегко: какой-то богатый пивовар выстроил их, словно ловушки для человеческих душ и тел, чуть ли не на каждом углу по дороге домой. С тех пор он стал вести себя гораздо лучше, но прошло ещё немало времени, прежде чем он начал исправляться.

днажды кеб Алмаза и его отца стоял последним в длинной очереди на углу Пелл Мелл и Кокспур Стрит. Старый Алмаз мирно жевал свой обед, его хозяин, сидя на козлах, читал газету, а маленький Алмаз соскочил на землю побегать и размяться — от долгого сидения на одном месте у него затекли ноги. Он засунул руки в карманы и отправился прогуляться до того места, где в любую погоду стояла девочка с метлой. Только он собрался с ней заговорить, как улицу стал переходить высокий джентльмен. Он остался весьма доволен, что переход чисто выметен: кругом было грязно, а на нём были дорогие ботинки. Джентльмен опустил руку в карман и протянул девочке пенни. В ответ она мило улыбнулась и сделала забавный реверанс, от чего он взглянул на неё ещё раз и спросил:

— Где ты живёшь, дитя моё?

— На Райской улице, — ответила девочка. — По соседству с Адамом и Евой, в самом конце.

— А с кем ты живёшь? — поинтересовался он.

— С моей вреднющей бабкой, — отозвалась девчушка.

— Нельзя называть бабушку вреднющей, — произнёс джентльмен.

— Вреднющая она и есть, — ответила та, доверчиво заглядывая ему в лицо. — Не верите, приходите, сами поглядите.

Её ответ прозвучал резко, но на лице оставалось самое простодушное выражение. Джентльмен понял, что она вовсе не собиралась грубить, и оттого заинтересовался ею ещё больше.

— Всё-таки нехорошо так говорить, — настаивал он.

— Нехорошо? Да её все так зовут — даже те, кто ещё вредней её. Вы бы слышали, как она ругается. На нашей улице с ней никто тягаться не берётся. Скажу по правде, стоит ей разойтись — и уже никому не под силу её заткнуть. Правда, сперва её нужно хорошенько разозлить. Без этого ничего не выйдет, слишком она старая. А то такая потеха поднимается, вы бы знали!

Хоть девочка и назвала свою бабку вредной, на самом деле она всячески показывала, как сильно гордится её непревзойдённой бранью.

Джентльмен очень расстроился, услышав, как плохо живётся этой славной маленькой девчушке. Но он не знал, что ещё сказать, и какое-то время молча смотрел себе под ноги, а когда поднял глаза, увидел устремлённый на него взгляд Алмаза.

— Поверьте, сэр, — произнёс Алмаз, — её бабка очень плохо с ней обращается, она не пускает её домой и оставляет ночевать на улице, стоит девочке припоздниться.

— А это твой брат? — поинтересовался джентльмен.

— Нет, сэр.

— Откуда же он знает твою бабушку? Не похоже, чтобы он с ней дружил.

— Нет, конечно! Он хороший мальчик, только чуточку того.

Тут она выразительно покрутила пальцем у виска.

— Что ты хочешь сказать? — спросил джентльмен. Алмаз по-прежнему смотрел на него и улыбался.

— Кебмены кличут его Божьим ребенком, — прошептала она. — У него не все дома. Тронутый он немножко.

Алмаз, несмотря на то что прекрасно её слышал и всё понял, продолжал улыбаться. Какая разница, как его называют, если он не сделал ничего плохого? К тому же «Божий ребёнок» — определённо лучшее из прозвищ!

— Итак, мой юный друг, что ты умеешь делать? — джентльмен повернулся к мальчику, чтобы хоть как-то продолжить разговор.

— Управлять кебом, — ответил Алмаз.

— Хорошо. А ещё что? — продолжал расспрашивать тот. Поверив словам девочки, джентльмен принял выражение тихой радости на лице Алмаза за признак слабоумия и решил быть поласковей с бедняжкой.

— Присматривать за маленьким братиком, — сказал тот.

— Замечательно. А ещё?

— Чистить сапоги отцу и делать ему к чаю тосты.

— Да ты незаменимый помощник! — воскликнул джентльмен. — А что ещё ты умеешь?

— Больше, наверно, ничего, — признался мальчик. — Ездить на лошади я могу только, если меня подсадить, это не считается.

— А читать ты умеешь?

— Нет. Но мама умеет, и папа тоже, и они меня обязательно научат.

— Тогда вот, держи пенни.

— Спасибо, сэр.

— А когда научишься читать, приходи ко мне в гости, и я подарю тебе полшиллинга и книжку с красивыми картинками.

— Благодарю вас, сэр, а где вы живёте? — спросил Алмаз. Не настолько он был прост, чтобы не понимать — в гости не придёшь, если не знаешь адреса.

«Да ты вовсе не глуп», — подумал джентльмен, вынимая из кармана визитную карточку. — Вот держи, — произнёс он вслух. — Пусть папа прочитает и объяснит тебе, куда идти.

— Да, сэр. Спасибо, сэр, — поблагодарил мальчик, пряча карточку.

Джентльмен двинулся дальше, но вскоре замедлил шаг, обернулся и увидел, как Алмаз отдал свою монетку девочке, и услышал его слова:

— У меня есть и папа, и мама, и маленький братик, а у тебя только злая старая бабка. Держи мой пенни.

Девчушка положила монетку в карман рядом со своей — это была единственная целая часть платья. Бабка всегда исправно следила, чтобы карман был в порядке.

— Она всё такая же злая? — спросил мальчик.

— Ага, такая же. Только мне теперь дают больше монеток, чем раньше. Хватает еды себе купить и ещё домой медяков притащить, чтобы бабка не ворчала. Хорошо ещё, что она слепая совсем.

— Почему? — удивился Алмаз.

— Да если б она видела как раньше, враз бы заметила, что я не ем её объедки, и догадалась бы, что я себе что-то покупаю.

— Так она не следит за тобой?

— Не следит, скажешь тоже. Ещё как следит. Только я притворяюсь, что ем, а сама кидаю всё на коленки, а потом сую в карман.

— А что она сделает, если узнает?

— Не даст больше.

— Так ты же всё равно их не ешь!

— Ну и что с того?

— Тогда зачем они тебе?

— Я их отношу хромуше Джиму.

— А кто это?

— Мальчишка с нашей улицы. Мать сломала ему ногу, когда он был маленький, с тех пор он и хромает. Но он очень славный, этот Джим, я жуть как его люблю. И каждый раз для него тоже монетку оставляю. Ну, почти каждый раз. Ладно, пора мне мести дальше. Ох, и грязищи от этих омнибусов!

— Алмаз! Алмаз! — позвал отец. Ему не нравилось, что сын так долго болтает с той девочкой. Мальчик послушно вернулся на козлы, рассказал отцу про джентльмена, как он обещал подарить полшиллинга, если Алмаз научится читать, и показал визитную карточку с адресом.

— Из конюшен не так-то легко выбраться! — произнёс отец, возвращая сыну карточку. — Смотри, не потеряй её, мой мальчик. Кто знает, что из этого может выйти. Видит Бог, в наши тяжёлые времена лучше иметь много друзей.

— Разве у тебя мало друзей, отец? — удивился Алмаз.

— Грешно мне жаловаться, но чем их больше, тем лучше.

— Дай-ка я посчитаю, — сказал мальчик.

Он вытащил руки из карманов и стал по очереди загибать пальцы левой руки, начиная с большого.

— Мама — раз, наш малыш — два, я — три. Потом ещё старый Алмаз, и кеб тоже. Хотя нет, кеб не считается, он никогда на тебя не посмотрит, а если старого Алмаза нет в оглоблях, так кеб вообще стоит, как истукан. Потом кебмен-пьяница, тот, что живёт по соседству, его жена и их малютка.

— Они мне не друзья, — вставил отец.

— Но они мои друзья, — заметил мальчик.

Отец рассмеялся.

— Много от них толку! — произнёс он.

— Откуда ты знаешь? — возразил Алмаз.

— Ладно, давай дальше, — сказал отец.

— Ещё Джек и мистер Стоункроп, и — как же я забыл — конечно, мистер и миссис Коулман, мисс Коулман, миссис Крамп. И ещё тот священник, что разговаривал со мной в саду, когда ветер повалил старое дерево.

— Ты хоть знаешь, как его зовут?

— Нет, не знаю.

— А где он живёт?

— Тоже не знаю.

— Зачем же ты тогда его считаешь?

— Он со мной разговаривал и был таким приветливым.

Отец снова рассмеялся.

— Да ты, сынок, считаешь всех, кто тебе знаком. Это ещё не значит, что они твои друзья.

— Правда? А я думал, значит. Хорошо, тогда я сам с ними подружусь.

— И как ты это сделаешь?

— Да очень просто. Они ничего не смогут поделать. Как они запретят мне стать их другом? Ещё та девочка, что метёт улицы.

— Хорошие же у тебя друзья, Алмаз, нечего сказать!

— Конечно, она мой друг, папа! Если бы не она, миссис и мисс Коулман тогда не сели бы в твой кеб.

Отец задумался, ведь сынишка оказался прав, и ему стало стыдно за свою неблагодарность.

— А потом ещё этот джентльмен, — продолжал мальчик.

— Если он сдержит обещание, — перебил отец.

— Конечно, сдержит! Для него полшиллинга вовсе не много. Я вот что не понимаю, отец — разве другом может быть только тот, кто что-то для тебя сделал?

— Я этого не сказал, сынок. Тогда пришлось бы не считать нашего малыша.

— Нет, не пришлось бы. Он для тебя смеётся, и кричит, и приносит столько счастья. Разве это ничто, папочка?

Отец был тронут до глубины души. Он ничего не ответил на последние слова сына, и Алмаз закончил:

— А самого лучшего друга я ещё не посчитал — это ты, папочка — ну, или мама. Ты ведь мой друг, правда? А я — твой, да?

— А еще Бог всем нам друг, — произнёс отец, и оба они замолчали, слишком серьёзными были эти слова.

опрос джентльмена, умеет ли Алмаз читать, заставил отца задуматься, не пора ли, и в самом деле, научить этому сына. Устроив на ночь старого Алмаза и задав ему корму, он немедля приступил к делу. Для самого мальчика дело оказалось несложным, потому что отец взял вместо азбуки книжку детских стихов, которую мама подобрала у моря. Учиться Алмазу было самое время, поэтому схватывал он всё на лету, и уже через месяц мог прочитать по складам любой стишок.

Только ему никак не удавалось найти стихотворение, которое мама читала ему тогда на берегу. Выучив буквы, он снова и снова пролистывал книжку, надеясь его узнать, но ни одно не было на него похоже. И он разумно решил подождать, пока не научится читать. Тогда он начал книжку с самого начала, одно стихотворение за другим. На это у него ушли почти две недели. Когда же Алмаз дошёл почти до конца, он наткнулся на одно стихотворение, и оно надолго завладело им, хоть искал он другое.

лмаз прочитал стихотворение маме, запинаясь через слово.

— Оно такое замечательное, правда? — воскликнул мальчик.

— Да, хорошее, — отозвалась мама.

— По-моему, оно кое-что значит, — продолжал Алмаз.

— Ты о чём? — не поняла мама.

— Интересно, а это тот же мальчик… да, наверно, тот же. Сейчас проверим… как это там?

— Конечно, тот же самый, потому что у него тоже «дудка пастушья и барабан». Он тоже ходил с дудочкой!

— А ведь ему нужно было за ними следить. А он и думать забыл о работе. И дальше:

— Вот, мамочка, слышишь? И потом ещё, смотри:

— Так его никто и не разбудил, наверно. Я думаю, он ужасно капризничал, если его разбудить. А когда он сам проснулся и увидел, что натворили коровы в пшенице, то не пошёл домой к маме, а убежал в лес и потерялся. Разве так не бывает, мамочка?

— Отчего ж, бывает, — ответила мама.

— Видишь, какой он непослушный: потерялся, а всё равно не хотел домой идти. Ведь его могли отвести домой все, кто ему встречался, стоило только попросить. Все, кроме змеи. А он-то пошёл за змеёй, и она завела его ещё дальше. Наверно, это была дочка того змея, который соблазнил Адама и Еву. Помнишь, прошлым воскресеньем отец нам про него рассказывал.

«Ну и сын у меня!» — подумала мама, а вслух добавила, заметив, что мальчик замолчал и ждёт: — И что же дальше?

— Не знаю, мамочка. Тут есть ещё что-то, но я не могу ухватить. Я только знаю, что он убил змею. Вот зачем ему были барабанные палочки. Дудкой ведь её не убьёшь.

— Алмаз, детка, ты же не веришь, что всё это было на самом деле?

— Я думаю, было. Всё так похоже. Особенно, как он змею убил. Я тоже часто так делаю.

Мама с беспокойством взглянула на сына. Алмаз широко ей улыбнулся и прибавил:

— То есть, когда плачет наш малыш или вы с папой говорите, сколько бед свалилось на вашу голову.

Такое объяснение не успокоило маму. И если мои читатели разделяют её недоумение, я отважусь ещё раз им напомнить, что Алмаз побывал в Стране Северного Ветра.

Не дождавшись от мамы ответа, Алмаз продолжал:

— Наверное, я уже через неделю смогу пойти к тому высокому джентльмену и сказать, что я научился читать. А ещё я попрошу его объяснить мне про это стихотворение.

Но не успела неделя закончиться, как у Алмаза появилась другая важная причина навестить мистера Реймонда.

Третий день подряд приезжая вместе с отцом на стоянку у Национальной галереи, Алмаз не видел там девочки, подметавшей улицу. В конце концов Алмаз стал не на шутку волноваться, не заболела ли она. Не встретив её и на четвёртый день, он спросил у отца, когда тот уже готов был тронуться в путь с очередным пассажиром:

— Папа, а можно мне навестить ту девочку? Она, наверное, заболела.

— Хорошо, — разрешил отец, — только будь осторожен, Алмаз.

С этими словами он забрался на козлы и уехал.

Видите, он полностью доверял сынишке и не опасался за него, что бы ни произошло. Знай он, где жила та девочка, он бы дважды подумал, прежде чем отпускать Алмаза одного. Однако сам мальчик нисколечко не боялся, хотя прекрасно понимал, куда отправляется. Из разговоров с девочкой он неплохо представлял себе, как найти её дом, да и адрес тоже помнил. И вот, спрашивая дорогу у полицейских почти на каждом углу, он наконец добрался до места. Последний полицейский взглянул на мальчика с высоты своего двухметрового роста и ласково поинтересовался:

— А что тебе там надо, малыш? Не похоже, что ты сам оттуда.

— Нет, сэр, — ответил Алмаз. — Я живу в Блумсбери.

— Далековато будет, — заметил полицейский.

— Да, далеко, — кивнул мальчик, — но я легко нашёл дорогу. Мне подсказывали добрые полицейские.

— Что ж тебе там понадобилось?

Алмаз рассказал ему, куда и зачем он идёт, и, конечно, полицейский ему поверил, ведь мальчику всегда верили. Иногда люди считали, что он ошибается, но никому и в голову не приходило, что он говорит неправду.

— Неприятное это место, — произнёс полицейский.

— А до него ещё далеко? — спросил Алмаз.

— Да нет, оно в соседнем квартале. Только там небезопасно.

— Мне никто не причинит вреда, — сказал мальчик.

— Лучше мне пойти с тобой.

— Нет, пожалуйста! Не надо! — запротестовал Алмаз. — Они решат, что я суюсь не в своё дело, поэтому и вас привёл, а ведь это не так.

— Как знаешь, — не стал настаивать полицейский и подробно рассказал мальчику, как пройти.

Алмаз отправился дальше, не подозревая, что полицейский — он был добрый человек, и к тому же, у него были свои дети — идёт за ним по пятам, прячась за домами. Вскоре мальчику показалось, что он узнаёт дорогу. Так это было или же он просто хорошо запомнил объяснения полицейского, но вскоре он добрался до подвала старой Сал.

«Сообразительный парнишка. Выглядит дурачком, — подумал полицейский, — а ни разу не ошибся! Только вот не стоит такому ребёнку идти к старухе Сал в гости утром.

Трезвой она хуже, чем навеселе. Я её такой видал, да она б его просто растерзала».

К счастью для Алмаза, старуха Сал отправилась за джином. Когда он спустился в подвал и постучался, никто не ответил. Он приложил к двери ухо, и ему послышалось, будто внутри кто-то стонет. Мальчик потянул за ручку, дверь оказалась незапертой! Внутри было темно и мрачно — единственное подвальное окно располагалось ниже улицы и было сильно залеплено грязью. К тому же над ним стояла решётка, чтобы никто не свалился вниз. Торговец подержанной мебелью поставил на неё комод, и он совсем загородил свет. А что за вонь там была! Какое-то время Алмаз стоял неподвижно, потому что не мог ничего разглядеть, зато теперь он явственно слышал чьи-то стоны. Когда же глаза привыкли к темноте, он увидел свою подругу: бледная, с осунувшимся лицом, она лежала, закрыв глаза, в углу на куче тряпья. Алмаз подошёл ближе и заговорил с ней, она не ответила. Она даже не заметила мальчика, и тот понял, что один он ничем не сможет ей помочь. Вытащив из кармана леденец, который купил для неё по дороге, Алмаз положил его рядом с девочкой и вышел, решив сходить к высокому джентльмену, мистеру Реймонду, и попросить его помочь Нэнни — так звали девочку.

Он поднялся по ступенькам наверх, где его уже поджидали три или четыре женщины. Они видели, как он входил, и хотели забрать у него одежду для своих детей, только не решились спуститься, чтобы не наткнуться на Сал. Но стоило ему снова появиться, как они набросились на него и все разом стали что-то кричать — каждая хотела опередить соседок. Однако мальчик ни капли не испугался и спокойно им объяснил, что пришёл узнать, как дела у Нэнни.

— Да откуда ты знаешь про Нэнни? — злобно начала одна. — Погоди, вот вернётся старуха Сал, она тебе задаст. Ходишь тут, вынюхиваешь чего-то у неё дома, когда её нет. Не отдашь мне сейчас же свою курточку, пойду приведу её.

— Я не могу отдать вам курточку, — ответил Алмаз. — Она принадлежит моим папе и маме. Видите, она не моя, и я не могу её отдать. Вы ведь не думаете, что это хорошо — отдавать чужое?

— Отдавать чужое! Не-ет, ни за что, я лучше себе оставлю, — противно захохотала она. — А если куртка не твоя, разве хорошо её никому не давать? А ну поторопись, Шерри. На всех не хватит.

Они разом ухватились за куртку и стали стягивать её с Алмаза, мальчик наклонился и расставил руки, чтобы им помешать. Вдруг женщины бросились врассыпную, не успев причинить ни Алмазу, ни куртке никакого вреда. Оглянувшись, мальчик увидел высокого полицейского.

— Тебе не стоило отказываться от моей помощи, малыш, — произнёс он, заглядывая в раскрасневшееся от борьбы лицо ребёнка.

— Вы так вовремя появились, спасибо большое, — поблагодарил Алмаз. — Они не успели мне ничего сделать.

— Они бы сделали, не сомневайся, не окажись я поблизости.

— Да, но вы же оказались рядом, так что у них ничего бы не вышло.

Возможно, в этих словах скрывался более глубокий смысл, чем полагали и Алмаз, и полицейский. Они вместе пошли дальше, и мальчик рассказал новому другу, как сильно заболела бедняжка Нэнни, и что он собирается пойти к высокому джентльмену за помощью. Полицейский показал мальчику самый короткий путь до Блумсбери, и Алмаз, прибавив шагу, добрался до мистера Реймонда меньше чем за час. Постучав, мальчик спросил, дома ли мистер Реймонд, а слуга, в свою очередь, поинтересовался, что ему нужно.

— Мне надо с ним поговорить.

— Не стану я тревожить хозяина по такому поводу.

— Он позвал меня прийти, когда я научусь читать. Я научился.

— Откуда мне знать, что это так?

Алмаз изумлённо на него посмотрел, а потом ответил:

— Как откуда? Я ведь вам только что сказал.

Но этот человек оказался сделан из другого теста, чем полицейский. Он не понял, что мальчик не способен обмануть, а, наоборот, принял его ответ за дерзость и со словами «Так я тебе и поверил» захлопнул дверь у Алмаза перед носом.

Мальчик устроился на пороге, рассудив про себя, что высокий джентльмен должен когда-нибудь выйти или войти, так что лучше места, чтобы с ним встретиться, и не придумать. Ему не пришлось долго ждать, и вскоре дверь снова открылась, но оглянувшись, Алмаз увидел лишь слугу.

— Убирайся отсюда, — произнёс он. — Чего уселся на пороге?

— Мне нужен мистер Реймонд, — ответил мальчик, поднимаясь.

— Его нет дома.

— Я подожду, пока он вернётся, — не отступал Алмаз и, улыбнувшись, сел на прежнее место.

Не знаю, как дальше разворачивались бы события, но тут в гостиной послышались шаги и, обернувшись ещё раз, Алмаз увидел высокого джентльмена.

— Кто там, Джон? — спросил он.

— Не знаю, сэр. Какой-то мальчишка уселся на пороге и не уходит.

— Понимаете, сэр, — объяснил Алмаз, — он сказал мне, что вас нет дома, и я решил вас тут подождать.

— Вот оно что! — воскликнул мистер Реймонд. — Джон, Джон! Так не годится. И давно это ты стал прогонять моих гостей? Боюсь, мне тоже придётся кое-кого прогнать, если такое повторится ещё хоть раз. Входи, мой маленький друг. Я полагаю ты пришёл получить свои полшиллинга?

— Нет, сэр. Я пришёл не за этим.

— Как? Ты так и не научился читать?

— Научился. Почти. Но я приду за этим в другой раз. А сейчас я пришёл, чтобы рассказать вам про Нэнни и бабку Сал.

— Кто такая Нэнни?

— Девочка, что мела улицы. Помните, вы ещё с ней тогда разговаривали.

— Ах, да, вспомнил. А что с ней такое? Уж не задавило ли её?

Алмаз всё ему рассказал.

Мистер Реймонд оказался одним из добрейших людей в Лондоне. Он немедленно приказал заложить карету, взял Алмаза с собой, и они отправились в Детскую больницу. Там его хорошо знали, потому что он не только жертвовал на неё много денег, но часто приходил по вечерам и рассказывал детям сказки. Один из врачей пообещал сходить к Нэнни, помочь ей, чем можно, и, если нужно, положить её в больницу.

Той же ночью за девочкой отправили носилки, и поскольку бабке Сал не было в ней никакого проку, пока она болела, старуха не возражала, чтобы девочку забрали. И вскоре та уже лежала впервые в жизни на чистой и свежей постели. Но ей это было всё равно. Она была слишком больна и не понимала, что происходит вокруг.

истер Реймонд вместе с Алмазом отправился домой. Они пошли мимо извозчичьего двора, чтобы мальчик предупредил маму, что ненадолго сходит к джентльмену в гости. Алмаз побежал к маме, а когда появился вновь, в руках у него была потрёпанная книжка, которую ему принесла Царица Северного Ветра.

— A-а, понимаю, — произнёс мистер Реймонд. — Теперь ты хочешь получить свои полшиллинга.

— Не совсем. Мне больше другое интересно, — ответил Алмаз. — Тут есть одно стихотворение, я не могу его толком понять. Объясните мне, пожалуйста, что оно значит.

— Попробую, — согласился тот. — Прочитаешь мне его, когда придём домой, а я постараюсь тебе помочь.

Всё ещё часто запинаясь, Алмаз с трудом осилил стихотворение. Джентльмен взял книжку и прочитал его снова.

Должен заметить, что мистер Реймонд сам был поэтом, и пусть он никогда не бывал в Стране Северного Ветра, он всё равно смог прекрасно понять стихотворение. Но прежде, чем что-то сказать мальчику, он прочитал стихотворение ещё раз вслух, и Алмазу оно сразу показалось гораздо понятней.

— Я полагаю, оно вот о чём, — начал он. — Люди какое-то время могут делать по-своему, если им так хочется, но закончится всё такими большими неприятностями, что потом они сильно пожалеют о своих поступках.

— Я понял. Теперь понял! — воскликнул мальчик. — Как бедный кебмен, что живёт по-соседству. Тот, который много пьёт.

— Именно так, — подтвердил мистер Реймонд. — Но стоит человеку решить поступать правильно, как всё вокруг начинает ему помогать. Только нужно убить змею, понимаешь?

— Я так и знал, что всё дело в змее! — торжествующе закричал Алмаз.

Они ещё долго разговаривали, а потом джентльмен протянул Алмазу полшиллинга.

— Что ты с ним сделаешь? — полюбопытствовал он.

— Отнесу домой, маме, — ответил мальчик. — У неё есть чайничек, чёрный такой с отломанным носиком, она туда складывает деньги. Там немного, но она откладывает их мне на ботинки. А тут ещё малыш растёт, ему тоже скоро башмаки нужны будут. А полшиллинга — это ведь уже кое-что, правда?

— Несомненно, друг мой. Надеюсь, ты всегда будешь так же разумно использовать свои деньги.

— Я постараюсь, сэр, — сказал Алмаз.

— А вот для тебя книжка, в ней много картинок, рассказов и стихов. Я её написал сам для детей той больницы, где, надеюсь, сейчас лежит Нэнни. Я хочу сказать, я её не напечатал, а придумал, понимаешь? — добавил мистер Реймонд, чтобы объяснить Алмазу, что он автор книги.

— Понимаю. Я сам придумываю песенки. Они выходят смешными и глупыми, но мой братик от них в восторге, для него я их и сочиняю.

— Можешь спеть мне какую-нибудь? — попросил мистер Реймонд.

— Нет, сэр, не могу. Я их забываю сразу, как спою. К тому же, они не придумываются, если у меня на коленках не сидит малыш. Мы их вместе сочиняем. Они его не меньше, чем мои. Ведь это он выуживает их из меня.

«А мальчик-то, кажется, гений, — подумал поэт, — вот из-за чего люди считают его дурачком!»

Если кому-то из моих маленьких читателей интересно, кто такой гений, стоит мне им отвечать или нет? Пожалуй, я отвечу очень коротко: гений — это тот, кто понимает суть вещей сам, без чьих-то объяснений. Бог создаёт иногда таких людей в назидание остальным.

— Ты любишь загадки? — поинтересовался мистер Реймонд, перелистывая книгу.

— А что это такое? — спросил Алмаз.

— Загадка означает что-то, а тебе надо сообразить, что именно.

Мистер Реймонд больше всего любил загадки на старинный лад, он сам написал несколько и одну из них прочитал мальчику вслух:

— Знаешь, что это, Алмаз? — спросил он, дочитав до конца.

— Нет, понятия не имею, — отозвался мальчик.

— Тогда почитай её сам и подумай, попробуй догадаться, — сказал мистер Реймонд, протягивая ему книгу. — А теперь тебе пора возвращаться домой к маме. Когда разгадаешь мою загадку, приходи снова.

Если бы Алмаз пытался найти разгадку только, чтобы вновь прийти в гости к мистеру Реймонду, я сомневаюсь, что они когда-нибудь ещё встретились бы.

— Раз так, — слышу я голоса моих маленьких читателей, — никакой он не гений, ведь гении всё знают сами, без объяснений.

А я отвечу:

— Гений знает истину, а не хитрости.

Если же кому-то это непонятно, боюсь, им придётся подождать, пока они подрастут и поумнеют.

огда Алмаз вернулся, отец был уже дома. Он сидел у камина с несчастным видом, потому что ему нездоровилось и болела голова. Недавно он попробовал работать по ночам, но это оказалось слишком тяжело, и хотя он прекратил ночные выезды, но успел подхватить лихорадку. Утром ему пришлось остаться в постели, жена весь день заботливо за ним ухаживала, а Алмаз присматривал за малышом. Если бы не болезнь, как было бы здорово, что отец дома! Алмаз пел братику больше обычного, а папа не без удовольствия слушал. Но на следующий день ему стало так худо, что он не мог вынести даже ласковый голос сына, пришлось мальчику забрать братишку к себе в комнату, где они весь день тихо играли. Алмаз стащил свою постель на пол, но мама и не думала ругаться, ведь они не шумели, а вечером мальчик сам её заправил обратно и лёг спать вместе с малышом. Так они и спали вместе в тот день, и ещё много дней потом.

Отец всё ещё болел, а у мамы подошли к концу все сбережения. Она ни словом не обмолвилась об этом в присутствии мужа, чтобы не расстраивать его. Но однажды ночью, не в силах сдержать слёзы, она пришла в комнату Алмаза, где муж не мог её услышать. Она полагала, что сын давно уже спит, но ошиблась. Услышав её рыдания, Алмаз перепугался и спросил:

— Папе стало хуже, мам?

— Нет, Алмаз, — она постаралась успокоиться, — он поправляется.

— Чего же ты тогда плачешь?

— У меня вышли почти все деньги, — ответила та.

— Ой, мамочка, ты напомнила мне стишок, который мы с крохой сегодня прочитали в книжке Царицы Северного Ветра. Помнишь, я ещё спрашивал у тебя некоторые слова?

— Да, сынок, — рассеянно отозвалась мать, думая лишь о том, что ей делать через два-три дня.

Алмаз начал читать стихотворение наизусть: у него была отменная память.

— Вот, мамочка! — сказал Алмаз, закончив. — Правда, смешной стишок?

— Вот бы ты у меня был, как эта пташка, и сам ловил себе червячков, — сказала мама, поднимаясь, чтобы пойти посмотреть, как дела у отца.

Алмаз ещё некоторое время лежал с открытыми глазами, размышляя, как бы ему наловить червячков. Идея у него родилась довольно быстро, и после этого он заснул ещё быстрее.

тром Алмаз встал, как только услышал мужские голоса во дворе. Он заботливо подвернул братику одеяло, чтобы тот случайно не вывалился из кровати, и вышел, оставив открытой дверь своей комнаты, на случай если малыш заплачет. Так мама сразу его услышит. Спустившись во двор, Алмаз увидел, что ворота в стойла только-только отворили.

«Надеюсь, я ранняя пташка, — подумал он, — и мне достанется червячок».

Он не стал никого просить помочь, боясь, как бы взрослые не начали ругаться и не испортили всё дело. С огромным трудом с помощью колченого стула, который мальчик нарочно прихватил из спальни, он надел на старого Алмаза упряжь. Если бы коню вздумалось хоть чуточку сопротивляться, ничего бы, разумеется, не вышло. Но даже когда дело дошло до уздечки, конь послушно открыл рот и взял мундштук, словно это было яблоко, которым мальчик частенько его угощал. Алмаз осторожно застегнул ремешки на обычные дырки, чтобы не поранить своего друга и не дать удилам попасть между зубов. Нелёгкой задачей оказалось набросить седелко, но с помощью стула мальчик одолел и это. Был бы старый Алмаз знаком с физикой так же хорошо, как верблюды, он бы опустился на колени, чтобы мальчику было легче дотянуться до его спины, но нельзя же ожидать от коня так много. Потом мальчику пришлось пробраться под животом лошади, чтобы затянуть подпругу. Тяжелее всего оказалось справится с хомутом, но тут большой Алмаз помог маленькому. Он низко наклонил голову, и мальчик надел и развернул хомут, тогда старый конь распрямил шею и хомут опустился ему на плечи. Нелёгкая это была ноша, но стоило мальчику закрепить постромки на спине коня, и тому стало не так тяжело. Наконец, всё было готово, и Алмаз вывел лошадь из стойла.

К этому времени за мальчиком уже наблюдали несколько кебменов. Но им было настолько любопытно, справится ли он со своей нелёгкой задачей, что никто и не подумал вмешаться. Они вышли во двор вслед за Алмазом и молча наблюдали, как он поставил коня между оглоблей, вставил их одну за другой в кольца, затянул постромки, подпругу, закрепил подхвостье и вожжи.

Он уже было взялся за кнут и забрался на козлы, но тут раздались восхищённые возгласы наблюдавших за всем кебменов. Не могли же они отпустить мальчика, не проверив упряжь, и, хотя всё было в полном порядке, больше, пока болел его отец, они ни разу не позволили мальчику одному запрягать лошадь.

Мать Алмаза тоже услышала крики во дворе, и, подойдя к окну, увидела, как её сын собирается один выехать с кебом в серое промозглое утро. Она дёрнула створку окна, та не поддалось, и прежде, чем ей удалось распахнуть окно, Алмаз, который сильно торопился, уже уехал со двора и почти скрылся из виду. Она крикнула ему вслед: «Алмаз! Алмаз!», но в ответ раздался лишь голос Джека.

— Да не волнуйтесь вы так, мэм, — произнёс он. — Ничего с ним не случится, не съедят его черти, не так их много, как бабки стращают. Уж ежели этот малыш сумел запрячь такую громадину, да ещё очень ловко, пусть даже он опрокинет кеб, ничего с ним не случится.

— Но ведь он не опрокинется, правда, Джек?

— Он-то?! Да что вы, мэм! Не станет он нарочно делать таких глупостей.

— Я и сама знаю, что нарочно не станет. Что это ты такое несёшь?

— Да то, что и самый опытный из нас может опрокинуть кеб, только редкость это. Как хозяин сегодня?

— Лучше, намного лучше, спасибо, — ответила она и закрыла окно, боясь как бы новость о затее Алмаза не разволновала мужа. Но тот был уверен в способностях своего мальчика и, хотя ему тоже было немножко не по себе, он волновался гораздо меньше матери. Однако к вечеру оба они не находили себе места от беспокойства, и каждый раз звуки приближающегося экипажа заставляли отца привставать на постели, а мать — подбегать к окну.

Алмаз решил сразу же отправиться на ту стоянку кебов, где его хорошо знали, и нигде по дороге не задерживаться, чтобы к нему не приставали всякие бездельники. Но не успел он пересечь Оксфорд Стрит, как его нанял один джентльмен. Он опаздывал на поезд и слишком торопился, чтобы обратить внимание на кебмена. Мальчик доставил его на вокзал Кингс Кросс вовремя, получил приличные чаевые, и вновь двинулся на стоянку, страшно довольный своим успехом. До места он добрался безо всяких происшествий и оказался там первым.

Постепенно появились другие кебмены. Они тепло здоровались с мальчиком и расспрашивали об отце.

— Не боишься, что коняга унесёт тебя невесть куда? — спросил один.

— Не унесёт, — ответил Алмаз. — Он ведь понимает, что я зарабатываю деньги для папы. А если и унесёт, так только домой.

— А ты смелый парнишка, хоть с виду и похож на девчонку, — произнёс кебмен. Удачи тебе, малыш.

— Спасибо, сэр, — поблагодарил Алмаза. — Я постараюсь. Я нарочно приехал на наше старое место, потому что тут меня никто не обидит.

Правда, один кебмен как-то попытался было вытеснить его из очереди, но он оказался чужаком и возмущённые крики остальных быстро поставили его на место. Ему стало так стыдно, что он тихо убрался восвояси.

Один раз на улице к нему подошёл полицейский и спросил его номер. Алмаз показал бляху своего отца и сказал с улыбкой:

— Отец заболел и остался дома. Пришлось выехать мне. Но вы не бойтесь, я умею управлять кебом. К тому же эта лошадь и одна ехать может.

— Да уж, что одна, что с тобой. Пожалуй, разницы немного. Подозрительный из тебя кебмен, — произнёс полицейский. — Не знаю даже, может, не стоит тебя отпускать.

— Я ведь не сделал ничего плохого, — ответил мальчик. — Я не виноват, что ещё слишком маленький. Но я уже большой для своих лет.

— Вот-вот, — заметил полицейский, — маленький ты.

— Откуда вам знать? — спросил Алмаз со своей обычной улыбкой, чуть повернув голову, словно птаха.

— Откуда? Хотелось бы мне посмотреть, что ты будешь делать, когда вся эта толпа двинется вперед.

— А вы забирайтесь ко мне на козлы, — предложил мальчик, — я покажу. Вон фургон уже тронулся. Прыгайте скорей.

Полицейский послушался и вскоре увидел, что мальчик отлично управляется с кебом.

— Что ж, — сказал он, спускаясь, — вижу, незачем мне вмешиваться. Удачи, мой юный друг!

— Спасибо, сэр, — отозвался Алмаз и уехал.

Через несколько минут его окликнул какой-то джентльмен.

— Ты кебмен? — поинтересовался он.

— Да, сэр, — ответил Алмаз, с гордостью показывая бляху.

— Ты самый юный кебмен из тех, что мне приходилось встречать. Хотелось бы верить, что ты не переломаешь мне все кости.

— Скорее я их себе переломаю, — ответил Алмаз. — Но если вам страшно, не садитесь ко мне. Я быстро найду другого пассажира.

— Все же я рискну, — решил джентльмен, открыл дверь и забрался в кеб.

Ехать ему надо было далеко, и он быстро убедился, что мальчик весьма надёжный кебмен. Алмаз же, поскольку дорога была прямая и его уже ничто не отвлекало, вернулся мыслями к загадке мистера Реймонда. Этот джентльмен в кебе выглядел таким умным, что мальчик решил попросить его помочь с разгадкой. Сам он уже давно отчаялся её найти, а приставать к отцу с вопросами, когда тот болел, не решался. Он было нашёл отгадку, но решил, что она неправильная, ведь чтобы понять загадку, требовалось хоть чуть-чуть знать естественную историю. И вот, когда они приехали, мальчик быстро соскочил вниз, и, дотянувшись до окна кеба, попросил, пока джентльмен собирал свои перчатки и газеты:

— Не могли бы вы отгадать загадку, сэр?

— Загадывай, — улыбнулся джентльмен.

Алмаз прочитал загадку.

— Тут всё просто, — ответил джентльмен. — Это дерево.

— Ну, рта-то у него, понятно, нету, а как же тогда оно целый день ест?

— Оно всасывает свою еду через крошечные отверстия в листьях, — объяснил он. — Воздух и есть его еда. Но есть он её может только при свете дня.

— Спасибо, сэр, большое спасибо, — поблагодарил Алмаз. — Жалко, что я сам не додумался. Это понравилось бы мистеру Реймонду куда больше.

— Так не говори ему, что тебе подсказали.

Алмаз посмотрел на него изумлённым взглядом из Страны Северного Ветра, где неведомы такие уловки.

— Но это же обман, — наконец произнёс он.

— А ты разве не кебмен?

— Кебмены не обманывают.

— Да ну? Я бы так не сказал.

— Мой папа точно никогда не обманывает.

— Ладно, сколько с меня, невинный ребенок?

— Мы проехали почти четыре мили, так что с вас два шиллинга. Отец говорит, что шесть пенсов за милю — слишком мало, но мы не можем просить больше.

— Да ты всё знаешь. Однако, думаю, ты ошибся. Мы проехали чуть больше четырёх миль. Немногим, но всё же больше.

— Тогда с вас пол кроны, — ответил мальчик.

— Держи три шиллинга. Так годится?

— Вы очень добры, сэр. Я обязательно расскажу отцу, как хорошо вы со мной обошлись: сначала помогли загадку разгадать, потом поправили меня с расстоянием, а теперь заплатили на целых шесть пенсов больше. Это поможет ему выздороветь скорее, обязательно поможет.

— Надеюсь, мой юный друг. Кажется, ты и вправду хороший мальчик.

На обратном пути Алмаз остановился на стоянке, где ни разу до этого не бывал: пора было задать коню овса и бобов. Вокруг него быстро собрались зеваки и начали его поддразнивать. Он добродушно отвечал на шутки, пока какой-то парень, весьма дурного нрава, не начал приставать к старому Алмазу, грубо пихать коня в бок и насмехаться над ним. Этого мальчик не мог вынести, и на глаза у него навернулись слёзы. Он отвязал торбу, убрал её в ящик для багажа и уже собрался уезжать, но парень не дал ему забраться на козлы. Алмаз попытался было его вежливо урезонить, но парень решил устроить потеху, как он сам сказал. Тут же образовалась толпа бездельников, и Алмазу чуть было не пришлось туго. Но тут подъехал ещё один кеб, и к толпе подошёл кебмен.

— Что тут творится? — спросил он, и Алмаз узнал голос. Он принадлежал кебмену-пьянице.

— Поглядите, этот лягушонок притворяется кебменом, — ответил один из обидчиков.

— Гляжу. И на вас тоже гляжу. Убирались бы вы подобру-поздорову. Никакой он не лягушонок, это ангел во плоти. Спустился к нам на землю, видать, по делам. Пошли прочь, а то я вам сейчас покажу.

Кебмен-пьяница был высоким и широкоплечим, и шутки с ним были плохи.

— Ах, ну раз он ваш друг!.. — произнёс парень, отступая.

Мальчик снова вытащил торбу. Теперь старый Алмаз мог спокойно закончить свой обед.

— Да, он мой друг. Самый лучший из всех, что были. Жалко, что он вам не друг. Вам бы пошло на пользу, да только не его это вина.

Домой в тот день Алмаз привёз один фунт и полтора шиллинга и ещё немного медяков, которые ему давали на чай.

Мама волновалась за сына так сильно, что, услышав в конце концов стук колёс, не смогла даже выйти посмотреть, всё ли с ним хорошо, боясь не сдержаться на глазах у мужа, если что случилось. Но вот показался старый Алмаз, за ним кеб — оба в полном порядке. А на козлах торжествующе восседал маленький Алмаз, и его бледное личико сияло в сумерках, точно полная луна.

Когда мальчик въехал во двор, ему навстречу вышел Джек и после множества дружеских расспросов и поздравлений сказал:

— Беги скорей, обрадуй маму, малыш. Я распрягу старика Алмаза и позабочусь о нём. Он сегодня заслужил капельку внимания, это уж точно.

— Спасибо тебе, Джек, — ответил мальчик и кинулся в дом, прямиком в объятия мамы, которая ждала сына на лестнице.

Бедная испуганная женщина привела Алмаза в его комнату, опустилась на кровать, усадила сына себе на коленки, словно маленького, и расплакалась.

— Как папа? — Алмаз почти боялся спрашивать.

— Ему лучше, сынок, — ответила она. — Только он сильно за тебя переживает, родной мой.

— А ты разве не сказала ему, что я стал ранней пташкой и полетел искать червячков?

— Вот как ты всё придумал, проказник? — сообразила мама, начиная успокаиваться.

— Так или ещё как-нибудь, — ответил Алмаз так тихо, что мать чуть отстранилась и внимательно посмотрела на него.

— Нет, таких детей… — только и произнесла она.

— А вот и мой червячок, — продолжал мальчик.

Надо было видеть мамино лицо, когда сын высыпал ей на коленки шиллинги и пенсы! Она снова расплакалась и побежала с деньгами к мужу.

А уж как тот обрадовался! Ему сразу стало гораздо лучше. Пока он считал деньги, Алмаз подошёл к малышу, который лежал в колыбельке и сосал свой любимый большой палец, поднял его и воскликнул:

— Кроха ты мой! Целый век тебя не видел.

И, как обычно, Алмаз принялся петь. Он был слишком счастлив, чтобы придумать свою песенку или вспомнить что-то серьёзное, поэтому он стал петь песенку из книжки мистера Реймонда.

Правдивая история про кота и скрипку Знаешь, что у нас случилось? Вся округа в пляс пустилась — Кот на скрипке заиграл Всех на улице собрал. Верьте мне, тут нет ошибки — Кот наигрывал на скрипке! Шёл по городу бочком И размахивал смычком. Чашки, миски, вилки, ложки Заплясали на дорожке, Пес залаял — вот потеха! — И закашлялся от смеха. Вы когда-нибудь видали, Чтоб коровы танцевали? Громко лаяли собаки, Кверху головы подняв — Не бывает, не бывает, Так конечно не бывает, гав-гав, гав-гав, гав-гав, гав! И так веселилась корова одна, Что выше небес подскочила она. А небо спустилось само — посмотреть, Как будет корова до неба лететь. В то самое время — вы верить должны! Один человечек свалился с Луны. Его разбудила корова. Он спрыгнул с Луны С большой вышины — И поступил сурово. Схватился за стул, В корову швырнул — Не верите? Честное слово. Кота-скрипача окатил из ведра, Сказал: извините, домой мне пора И прыгнул в машину с ходу. Скорей на Луну! Я там отдохну От здешней плохой погоды. Коровы летают, меры не знают. Так будет, верно, и впредь. А стул ваш с собой на Луну забираю, Мне там будет на чём сидеть.

идишь, малыш! — начал Алмаз. — Я так счастлив, что могу петь только чепуху. Ой, папа, представляешь, был бы ты бедным и не было бы у тебя ни кеба, ни старого Алмаза! Что бы я тогда делал?

— Ума не приложу, — отозвался с кровати отец.

— Пришлось бы нам всем голодать, мой милый Алмаз, — ответила мама. Она гордилась сыном куда больше, чем радовалась деньгам. Оба этих чувства заставляли её сердце сжиматься почти болезненно, ведь радость тоже может причинять боль.

— А вот и не пришлось бы! — возразил мальчик. — Я бы стал мести улицу вместо Нэнни, пока она болеет, и эти деньги шли бы не на джин для бабки Сал, а папе на крепкий бульон. Интересно, что будет делать Нэнни, когда поправится. Ведь к тому времени её место точно займут. Интересно, будет она за него драться? Может, стоит ей помочь? Ладно, не буду пока об этом думать. Времени ещё предостаточно. «Знаешь, что у нас случилось?» Интересно, а возьмёт мистер Реймонд меня с собой проведать Нэнни? «Знаешь, что у нас случилось? Вся округа в пляс пустилась — кот на скрипке заиграл, всех на улице собрал!» Ой, мамочка, какой же я смешной! Но я ничего не могу с этим поделать. Я бы и хотел подумать о чём-нибудь ещё, да в голову приходит только «кот на скрипке заиграл, всех на улице собрал!» Интересно, а что делают ангелы, когда очень-очень счастливы — например, когда они целый день ездили с кебом, а вечером привезли своим мамам деньги. Мам, как ты думаешь, они когда-нибудь поют смешные песенки?

— Да, наверно, у них есть смешные песенки, — ответила мама, — иначе они были бы не похожи на людей.

Мамины мысли уже вовсю были заняты шиллингами и тем, какой замечательный обед приготовит она завтра больному мужу, а не ангелами и их песенками, когда она это сказала. Но Алмаз остался доволен таким ответом.

— Ну конечно, — воскликнул он, — они были бы совсем не похожи на людей, если бы иногда не пели чепуху. Только их чепуха, наверно, очень красивая, не то, что моя — «кот на скрипке заиграл, всех на улице собрал!» Как бы мне выкинуть её из головы? Интересно, какую же чепуху поют ангелы? Ведь чепуха — это очень здорово, да, мамочка? Если понемножку то тут, то там, больше для малыша и только чуть-чуть — для взрослых кебменов и мам? Она как соль и перец, что кладут в суп, верно? Ой, а малыш уже крепко спит! Ну что за чепуховый кроха — сколько можно спать! Уложить его, мамочка?

Алмаз продолжал беззаботно болтать. Всё, что рождалось в его счастливом сердечке, тут же слетало с уст и было очень полезным для мамы с папой. Когда он отправился спать, а лёг он в тот вечер рано, потому что устал, как вы догадались, куда больше обычного, он всё ещё размышлял, какие же смешные песенки поют ангелы, когда слишком счастливы, чтобы петь что-то серьёзное. Но прежде чем Алмаз нашёл ответ, он крепко заснул. Да и что тут удивляться, вопрос-то ведь не из лёгких.

В ту ночь ему приснился любопытный сон, и я полагаю, мои читатели захотят о нём узнать. По крайней мере, захотят те из вас, кто, как и я, любит красивые сны, а они им не так часто снятся.

Ему приснилось, как он в сумерках бегает по их старому саду. Он думал, что ждёт Царицу Северного Ветра, но она не пришла. И вот он побежал к задней калитке посмотреть, не там ли она. Он всё бежал и бежал. Сад и наяву-то был достаточно длинным, а во сне оказался просто нескончаемым, и калитка никак не находилась. Он бежал всё дальше и дальше, но прибежал не к калитке, а в необыкновенную страну, не похожую ни на одно из тех мест, где ему доводилось бывать раньше. Там не было ни одного дерева, и вообще не росло ничего выше боярышника, который стоял, весь усыпанный цветами. Земля была заброшенной и сухой, но кое-где зеленела трава, а иногда встречались островки вереска. Страна эта простиралась вокруг насколько хватало глаз. Но хотя она была совершенно неухоженной, среди вереска, где обычно растёт падуб или кусты дрока и ракитника, цвели розы — дикие и необычные — всех мыслимых видов.

Со всех сторон от роз исходило сияние. Ещё там рос ладанник, его цветы каждую ночь опадали, а наутро распускались новые, сирень, чубушник, золотой дождь и ещё много других кустов, чьих названий Алмаз не знал, и повсюду были розы. Он брёл всё дальше и дальше, не зная, где заканчивается эта страна. Возвращаться было бессмысленно, дома нигде не было видно. Но мальчик не испугался, потому что, как вы знаете, Алмаз давно привык к необыкновенному. Наконец он лёг под розовый куст и уснул.

В своём сне он проснулся, услышав детский голос, зовущий: «Алмаз, Алмаз!» Он вскочил, но вокруг всё было тихо. Розовые кусты источали облака благоухания. В воздухе стоял лёгкий розовый туман. Мальчик видел, как запах роз изливается вверх неторопливыми фонтанами и плывёт над кустами, пока не сольётся с тончайшей розовой дымкой, висевшей над всем пустынным местом. Тут снова раздался голос, зовущий Алмаза. На этот раз он шёл откуда-то сверху. Мальчик поднял голову, но увидел лишь темно-синее небо, усыпанное звёздами. Раньше он никогда не видел, чтобы звёзды сияли так ярко, а небо было так близко к земле.

Пока он смотрел ввысь, его окликнули ещё раз. В ту же минуту он увидел, как огромная звезда у него над головой не то мигнула, не то дрогнула, она как будто погасла и тут же вновь зажглась. Алмаз лёг на спину и стал, не отрываясь, смотреть на неё. Ему не пришлось долго ждать, прежде чем звезда снова погасла, оставив в синеве что-то вроде шрама. Не отрывая по-прежнему взгляда от неба, мальчик увидел, как на ее месте высунулось радостное личико с весёлыми глазами. Их обладатель посмотрел на Алмаза, понял, что Алмаз его заметил, и личико мгновенно исчезло. Голос позвал опять: «Алмаз, Алмаз», и звезда вернулась на место.

Мальчик крикнул так громко, как только мог, обращаясь в небо:

— Вот он, Алмаз, прямо под вами. Что ему нужно сделать?

Тут же рядом с первой звездой погасли другие, и множество голосов закричали с неба:

— Поднимайся, поднимайся к нам. У нас так весело! Алмаз! Алмаз!

Затем послышался звонкий и радостный смех, и звёзды вернулись на свои места.

— Как же я поднимусь? — воскликнул Алмаз.

— Обойди розовый куст. Поищи у корней, — ответил первый голос.

Мальчик поднялся и обошёл куст.

За ним оказалось вовсе не то, что он ожидал найти, — там была лестница под землю, лестница из дёрна и мха. И хотя она вряд ли вела на небо, Алмаз умел видеть сквозь внешнее. Голос, скорее всего, звал его спуститься именно по этой лестнице, и он, недолго думая, отправился вниз.

Ступеньки были мягкими и прохладными, со всех сторон лестница обросла мхом, травой и папоротниками. Мальчик долго шёл, спускаясь всё ниже и ниже, пока не услышал журчание и плеск ручейка, и вскоре встретился с ним — он на самом деле встретился с ручейком, который бежал вверх по ступенькам навстречу мальчику. И струился ручеёк легко, словно бежал не вверх, а вниз. Алмаз ни капельки не удивился, что ручей взбирается по ступенькам бок о бок с ним, ему и в голову не пришло, что так не бывает — во сне в этом не было ничего странного. Такие вещи кажутся странными только здесь, в нашем мире. Ручеёк журчал весёлую песенку, и его голос напоминал смех, который Алмаз слышал в небе. Мальчик обрадовался и двинулся дальше. Он спускался и спускался, а ручей всё поднимался и поднимался, пока наконец Алмаз не пришёл к тому месту, где ручей выбивался из-под камня. Лестница закончилась. Вода здесь била ключом, камень под её напором подрагивал и качался, и мальчик решил его поднять. Но камень сам поднялся к руке, подталкиваемый снизу струёй, и, перевернувшись совершенно необъяснимым наяву образом, чуть не упал мальчику на голову. Тот увернулся, и когда камень приземлился, залез на него. Теперь расщелина, из которой била струя, оказалась у Алмаза над головой, с камня он дотянулся до неё и вылез наверх. Он очутился на поросшем травой холме, чьи склоны полого убегали вдаль. Ручей струился по холму и терялся в расщелине. Это всё, что успел разглядеть Алмаз, когда неожиданно рядом раздались радостные крики и смех, и к нему устремилась толпа нагих малышей. Каждый стремился добежать до него первым. За плечами у мальчишек трепетали по два крыла, слишком крошечных, чтобы на них летать. Но ведь крылья предназначены для полёта — и они порхали, словно вот-вот полетят. Когда первые малыши почти добрались до Алмаза, один или два из них упали, и остальные со смехом падали на тех, пока не образовалась весело и шумно копошащаяся куча-мала. По очереди мальчишки вылезали, и стоило одному высвободиться, как он подходил обнять и поцеловать Алмаза. У того сердце готово было растаять в груди от восторга. Когда же с объятиями было покончено, один из них воскликнул:

— Теперь давайте веселиться! — и все с криками разбежались в разные стороны и принялись прыгать и скакать по зелёным склонам. Но каждый раз они возвращались к Алмазу, словно к источнику своего веселья, радуясь ему, точно вновь обретённому другу.

На холме веял ветерок, напоминавший дуновение самой радости. Он подул Алмазу в самое сердце и наполнил его таким счастьем, что мальчик не выдержал, сел и заплакал.

— А сейчас пошли откапывать звёзды, — предложил тот, который казался старшим.

Мальчики снова бросились врассыпную, но вскоре, один за другим, вернулись. Каждый нёс на плече мотыгу, а в руке — лопату. Когда все были в сборе, старший выстроил их и повёл на другую сторону холма. Алмаз поднялся и пошёл за ними.

— Здесь мы и начнём сегодняшнее занятие, — сказал старший. — Идите и копайте.

Веселье кончилось. Мальчики разошлись по одному и медленно бродили, нагнувшись и устремив взгляд в землю. То и дело кто-нибудь из них останавливался, опускался на коленки и внимательно что-то разглядывал, ощупывая и раздвигая траву руками. Кто-то вставал и шёл дальше, а некоторые вскакивали на ноги, нетерпеливо хватались за мотыгу и начинали долбить почву, затем бросали мотыгу, брали лопату и продолжали копать. Потом одни печально забрасывали яму обратно землёй, утрамбовывали её босыми маленькими ножками и шли дальше. А кто-то, долго-долго что-то раскапывая, наконец с радостным возгласом вытаскивал из ямы шар, иногда размером с голову, а иногда не больше кулачка. Снизу шар сиял золотым или синим светом, настолько ярким, что он слепил Алмазу глаза. Шары чаще всего попадались золотые и синие. Когда удавалось найти красный, зелёный или пурпурный, ликование было куда больше. Каждый раз, когда кто-то выкапывал очередную звезду, все маленькие ангелы бросали свои инструменты и шумной гурьбой, приплясывая и хлопая крошечными крылами, собирались посмотреть на неё.

Хорошенько рассмотрев звезду, они опускались на коленки и по очереди заглядывали в образовавшееся окно, но первым всегда пускали посмотреть Алмаза. Позже мальчик мог бы рассказать, что в звёздном окне он видел места и людей, которых хорошо знал, но они были немножко другими — в них появлялось что-то чудесное и прекрасное, а что именно, он не мог описать. Посмотрев в очередное окно, он вставал с ощущением, что сердце того и гляди разорвётся от радости, и — как он сам говорил — не заплачь он тогда, кто знает, что с ним бы случилось.

После того, как все смотрели вниз, звезду аккуратно вставляли на место, сверху чуть присыпали землёй, а лишнюю оставляли лежать рядом как знак, что эту звезду уже нашли.

Вдруг один из мальчиков откопал звезду удивительно красивого цвета — такого цвета Алмаз никогда раньше не встречал. Стоило ангелу увидеть, что это за звезда, он не стал её показывать всем, а протянул соседу и, сев на край проёма, произнес:

— Моё время пришло. Прощайте. Мне пора.

Его сразу же окружили и стали обнимать и целовать, потом все мальчики тихо и торжественно встали поодаль, а их крылья недвижно покоились на плечах. Маленький ангел в последний раз взглянул на товарищей, улыбнулся и кинулся вниз головой в звёздное окно. Алмаз снова первым бросился на землю, чтобы посмотреть ему вслед, но ничего не разглядел.

— Бесполезно, — сказал старший. — Я больше никогда не видел тех, кто туда ушёл.

— Его же не спасут крылья, — встревоженно заметил Алмаз, но спокойствие остальных передалось и ему.

— Ты прав, — отозвался старший. — Он их уже потерял. Так бывает со всеми, кто уходит туда. У тебя ведь нет крыльев, правда?

— Нет, — сказал Алмаз. — У меня их никогда и не было.

— Так уж и никогда? — заметил старший.

— Говорят, — добавил он, помолчав немного, — они возвращаются. Не знаю. Я ещё ни разу не находил звезду того самого цвета. Надеюсь, когда-нибудь повезёт и мне.

Затем ангелы ещё раз рассмотрели звезду, аккуратно положили её обратно и начали на этом месте торжественный танец. Звезде дали имя того, кто её нашёл.

— А вы сможете потом её узнать? — спросил Алмаз.

— Конечно. Мы никогда не забываем звёзды, отворившие дверь.

И ангелы вернулись к своим поискам и раскопкам.

Поскольку у Алмаза не было ни мотыги, ни лопаты, ему оставалось только размышлять.

— Я не заметил ни одной девочки, — наконец произнёс он.

Старший перестал копать, облокотился на лопату, задумчиво потёр лоб левой рукой — все маленькие ангелы были левшами — повторил ещё раз «девочки», и тут его словно осенило. Он снова взялся за лопату, промолвив:

— Кажется, я догадался, о ком ты. Сам я их, конечно, не видел, но, думаю, ты спрашиваешь как раз про них. Мне рассказывали — заметь, я не говорю, что так оно и есть, потому что не знаю наверняка, — так вот, мне говорили, когда мы засыпаем, приходят другие ангелы. Они похожи на нас, но в то же время очень от нас отличаются. Они обходят все звёзды, которые мы уже нашли, и вытаскивают их. Полагаю, мы немножко пачкаем звёзды, когда раскапываем и рассматриваем их, а от туч снизу они иногда тускнеют и меркнут. Говорят, — имей в виду, я сказал «говорят», — эти другие ангелы, как и мы, вынимают и рассматривают каждую звезду, а потом дышат на неё и протирают своими беленькими ручками. Им не приходится мотыжить и копать землю, поэтому их ручки куда нежнее наших. Они улыбаются звезде и вставляют её на место, вот почему звёзды не гаснут.

«Здорово! — подумал Алмаз. — Я хочу посмотреть, как они работают». — А когда вы засыпаете? — спросил он у своего собеседника.

— Когда захотим спать, — ответил тот. — Говорят, — заметь, я сказал «говорят», — когда эти другие — как ты их назвал? Не знаю, так ли их зовут на самом деле, могу лишь догадываться, что они именно те, кого ты имел в виду. Говорят, стоит им подойти близко к нам, и мы тотчас засыпаем. Они живут на западной стороне холма. А никто из наших пока не доходил даже до вершины.

При этих словах он выронил лопату, упал рядом и крепко заснул. Один за другим остальные ангелы выпускали лопаты из обмякших рук и засыпали там, где только что копали.

— Ага! — радостно подумал Алмаз. — Значит, девочки-ангелы совсем рядом. А я ведь не ангел, значит, я не засну, как остальные, и смогу их увидеть.

В ту же минуту он почувствовал, что очень хочет спать. Он изо всех сил боролся с наваливающимся сном: держал веки, руками открывал себе глаза, но всё было напрасно. Ему показалось, что высоко на зелёном холме появился мерцающий бледно-розовый свет, и тут же всё пропало.

Когда мальчик проснулся, ангелы уже потихоньку вставали. Он думал, они снова возьмутся за инструменты, но нет, настало время игр. Сейчас они выглядели ещё счастливей, чем раньше, и стали петь. До этого Алмаз не слышал их песен.

— Наконец-то, — подумал Алмаз, — я узнаю, какую чепуху поют ангелы, когда веселятся. Пусть они не ездят с кебами, зато откапывают звёзды, а это тоже тяжёлая работа, и после неё можно на славу повеселиться.

И он на самом деле услышал несколько смешных ангельских песенок. Для ангелов они были вполне серьёзными, но Алмаз услышал в них только чудесную чепуху. Он изо всех сил старался запомнить слова, внимательно слушая то одного, то другого, то всех вместе. Они всё ещё пели, когда Алмаз с ужасом понял, что просыпается — всё быстрее и быстрее. А вместе с пробуждением мальчик почувствовал, как строчки ангельских песен одна за другой исчезают у него из головы, несмотря на хорошую память. Он старался удержать последнюю, но стоило ему вспомнить следующую, как предыдущая забывалась. Наконец, уже почти наяву он мучительно боролся за несколько самых последних строчек. Он боялся, что умрёт от напряжения, пытаясь сохранить в памяти слова исчезающей песенки, но всё равно, окончательно проснувшись, мальчик уже не был уверен, что правильно их помнил. Получалось что-то вроде:

Глаза открыли звёзды, Умылись белизной, И белый свет пролился На бедный город твой.

Только строчки показались Алмазу слишком серьёзными, и он решил, что ангельская песенка была другой.

а следующее утро Алмаз поднялся почти так же рано, как и накануне. Теперь он не боялся столкнуться с мамой и больше не прятался от неё. Когда он спустился в стойло, там уже стояли несколько кебменов. Его засыпали вопросами, как он вчера поработал, улыбнулась ли ему удача, и он подробно обо всём рассказал. Но как только он начал запрягать лошадь, его с грубоватой добротой отстранили, назвали ребёнком и занялись упряжью сами. Так что Алмаз смог сбегать домой и перехватить ещё глоток чаю и кусочек хлеба с маслом. И хотя он никогда раньше не уставал так сильно, как вчера, утром он чувствовал себя просто отлично. День выдался облачный, с севера дул сильный ветер, и Алмаз, стоя на цыпочках, иногда жалел, что у него нет верёвки привязать себя к кебу, чтобы его не унесло. А так ветер ему не мешал.

Мысли его были заняты приснившимся сном, но это не заставило его забыть о деле, потому что его работой было не откапывать звёзды, а ездить со старым Алмазом и искать пассажиров. Немного найдётся людей, умеющих одновременно думать о прекрасном и выполнять свою обычную работу. Но ведь не так уж и многим довелось побывать в Стране Северного Ветра.

На улице почти никого не было, и Алмаз стал замерзать, хотя мама и надела на него шерстяной шарф и пальто. Однако мальчик слишком гордился своим званием кебмена, чтобы забраться внутрь кеба, как делают некоторые. Кебмен не должен обращать внимания на непогоду — по крайней мере, так считал Алмаз. Наконец его позвали к соседнему дому, где нужно было отвезти молодую женщину с тяжёлым чемоданом в порт на пароход.

Алмазу вовсе не хотелось забираться в восточную часть города, близко к реке, там всегда было много хулиганов. Но в этот раз он добрался до пристани, не встретив никого даже в Найтингейл Лейн, и высадил женщину безо всяких происшествий. Однако на обратном пути несколько бездельников решили не просто подразнить Алмаза, но и отобрать деньги, которые ему заплатили. Они почти стащили мальчика с козел, и он громко звал полицию, когда появился бледный молодой человек, по виду джентльмен, хоть и в потёртой одежде, и, на славу поработав тростью, разогнал негодяев.

— А теперь, дружок, — произнёс он, — забирайся обратно да уезжай, пока они не вернулись. Не теряй времени. Тебе здесь не место.

Но Алмаз привык думать не только о себе. Он заметил, что его новый друг сильно устал, может, даже болен и очень беден.

— Забирайтесь в кеб, сэр, — предложил он. — Я отвезу вас, куда скажете.

— Спасибо, друг мой, но у меня совсем нет денег, так что я не могу.

— Ой, не нужно денег! Я буду только рад, если вы ко мне сядете. Вы ведь спасли мои деньги. Я хочу вам отплатить, сэр.

— Куда ты направляешься?

— На Чаринг Кросс, но вообще-то мне всё равно, куда ехать.

— Что ж, я здорово устал. Если ты довезёшь меня до Чаринг Кросс, я буду очень признателен. Я шёл пешком от Грейвсенд, и у меня не осталось ни пенни, чтобы ехать дальше.

Сказав это, он открыл дверь, забрался внутрь, и Алмаз тронулся.

По дороге мальчик не мог отделаться от чувства, что раньше он уже видел этого джентльмена — Алмаз был совершенно уверен, что он джентльмен. Но как он ни старался вспомнить, где и когда это было, у него ничего не выходило. Тем временем пассажир — если можно его так назвать, ведь ехал он бесплатно — испытал огромное облегчение от езды в кебе и ему всё меньше и меньше хотелось идти дальше пешком. Он обдумал свои планы ещё раз, и, когда они проезжали Монетный Двор, окликнул Алмаза. Тот остановил лошадь, спустился и подошёл к окошку.

— Если ты отвезёшь меня в Чизик, я смогу с тобой расплатиться, когда мы туда доберёмся. Это неблизко, но я заплачу за весь путь от пристани, и даже ещё сверху.

— Отлично, сэр, — согласился Алмаз. — Я буду только рад.

Он стал забираться обратно на козлы, как тут джентльмен высунулся из окна и добавил:

— Мне нужен Заброшенный Сад, усадьба мистера Коулмана. Я покажу дорогу, когда мы доберёмся до места.

Тут Алмаза осенило. Но прежде, чем что-то ответить, он решил всё хорошенько обдумать и забрался на козлы.

Джентльмен был мистером Эвансом, за которого собиралась замуж мисс Коулман. Алмаз часто видел их вместе в саду. Я упомянул, что он не слишком хорошо с ней обошёлся, а именно — несколько раз трусливо откладывал свадьбу только лишь потому, что стеснялся своих маленьких доходов и не хотел жить скромно. Если мужчина заботится о том, что скажут люди, возможно, он и любит, но его любовь слишком слаба. Мистер Коулман взял молодого человека в свою компанию младшим партнёром и отчасти под его влиянием ввязался в сомнительные дела, разорившие его. Так что любовь молодого человека никому не принесла счастья. Корабль, который потопила Царица Северного Ветра, был их последним предприятием, и мистер Эванс отправился на нём, чтобы продать груз повыгоднее. Он оказался одним из немногих, кому удалось спастись и добраться на единственной лодке до необитаемого острова. С тех пор на его долю выпало немало испытаний и лишений. Но наука не прошла впустую, несчастья пошли ему только на пользу, потому что заставили усомниться в себе и задуматься. Тогда-то он и понял, каким глупым и жестоким он был. Если бы только мисс Коулман оказалась вместе с ним на том острове, если бы только он мог построить для неё хижину, шить ей одежду, добывать для неё еду, он был бы самым счастливым человеком на свете. А ведь дома он не хотел жениться, пока не будет в состоянии нанять слугу. Прежде чем снова попасть домой, он уже начал догадываться, что человек не может быстро разбогатеть, не нарушив воли Божьей, а в таком случае успех куда страшнее неудачи. Так что вернулся он куда более смиренным и собирался умолять мисс Коулман простить его. Он и предположить не мог, что Коулманы разорились, ведь он никогда глубоко не вникал в дела компании. Вообще редко кто из авантюристов имеет реальное представление о состоянии дел. Мистер Эванс не сомневался, что со времени его отъезда мало что изменилось, и ожидал, как и прежде, увидеть Коулманов в Заброшенном Саду. Однако, не столкнись он с Алмазом, ему бы не пришла в голову идея отправиться сразу к ним.

Но как же было поступить Алмазу? Он не раз слышал, что мама с папой не очень лестно отзывались о мистере Эвансе. Как мальчик понял, он повёл себя не слишком-то деликатно. Поэтому пока Алмаз не решил, как ему дальше быть, он ехал не торопясь. Разумеется, везти мистера Эванса в Чизик не имело смысла. А если рассказать, что случилось с Коулманами и где они теперь живут, вдруг мистер Эванс передумает к ним ехать? Мисс Коулман уж точно не откажется его увидеть, в этом Алмаз не сомневался. Наконец он решил, что в любом случае лучше будет им встретиться и всё уладить между собой.

Придя к такому заключению, мальчик развернул кеб и поехал на север в Хокстон прямиком к скромному жилищу мистера Коулмана. Мистер Эванс слишком устал и был целиком погружён в собственные мысли, чтобы следить, какие улицы они проезжали, поэтому даже не заподозрил, что они едут в другом направлении.

Ветер потихоньку усиливался и превращался в ураган. Почти всё время он дул им навстречу, и дорога для обоих Алмазов оказалась нешуточной. Хорошо хоть ехать было недалеко. Они ещё не добрались до улицы, где жил мистер Коулман, а ветер уже дул так сильно, что стоило мисс Коулман собраться на прогулку и открыть дверь, как дверь распахнулась настежь и ветер хлопнул ею о стену с таким грохотом, что юная мисс не отважилась идти дальше и вернулась домой. Спустя пять минут к дому подъехал Алмаз. Как только он свернул на нужную улицу, ветер стал дуть в спину. Чтобы остановить кеб у нужной двери, старому Алмазу пришлось изрядно поднатужиться, и у него порвалось подхвостье. Маленький Алмаз спрыгнул с козел, громко постучал в дверь, потом повернулся к кебу и произнёс, прежде чем мистер Эванс заподозрил неладное:

— Простите, сэр, упряжь подвела. Не могли бы вы ненадолго зайти в дом? Здесь живут мои друзья. Я отвезу вас, куда вам нужно, только сначала разберусь с поломкой. Я быстро, но вам негоже стоять на ветру.

Плохо соображая от голода и усталости, мистер Эванс уступил просьбе мальчика и направился к двери, которую с трудом удерживала горничная. Она приняла мистера Эванса за посетителя, кем он и был на самом деле, и провела его в гостиную на первом этаже. Когда горничная закрывала дверь, Алмаз прошептал ей:

— Скажите мисс Коулман. Он хочет видеть мисс Коулман.

— Не знаю даже, — ответила горничная. — Не похож он на джентльмена.

— Он джентльмен, ручаюсь. Я с ним знаком. И мисс Коулман тоже.

Горничная ещё помнила, как Алмаз вместе с отцом привезли домой хозяйку, поэтому поверила ему и сделала, как он просил.

Наш рассказ посвящён только Алмазу, поэтому мы не будем подробно описывать, что произошло в маленькой гостиной, когда мисс Коулман сошла вниз. Если бы мальчик знал, что мисс Коулман считала мистера Эванса погибшим, возможно, он поступил бы иначе. Послышался крик, потом беготня взад и вперёд, потом всё стихло.

Почти сразу, как мистер Эванс вошёл в дом, ветер стал потише и наконец совсем перестал. Алмаз решил затянуть подхвостье чуть потуже, чем обычно, и хоть коню это немного мешало, можно было ехать дальше. Только сначала мальчик решил спокойно покормить лошадь и устроился на козлах ждать, пока старый Алмаз покончит с обедом. Вскоре мистер Эванс вышел и позвал мальчика в дом. Он повиновался, а там мисс Коулман, к радости Алмаза, обняла и расцеловала его и, конечно, ему заплатили, не говоря уж о пяти драгоценных шиллингах, которые она дала ему сверху! Он не смог от них отказаться, потому что маме дома очень нужны были деньги для папы. Уехал мальчик от Коулманов почти такой же счастливый, как они сами.

Остаток дня прошёл неплохо, и хоть он заработал не так много, как накануне, в целом день прошёл удачно. А уж сколько рассказов было вечером дома! Он описал маме с папой все свои приключения, и как он поступил, и что из этого вышло! Они просто засыпали его вопросами. На какие-то он смог ответить, на другие нет. Папе, казалось, стало намного лучше оттого, что его сын научился быть полезным не только своей семье, но и другим людям и готов занять место отца как настоящий мужчина, умеющий принять мудрое решение и поступить правильно.

Алмаз выезжал с кебом ещё неделю-другую и кормил всю семью. Кое-где в Лондоне его уже узнавали и люди предпочитали нанимать именно его кеб, потому что о мальчике шла хорошая слава. Один джентльмен — он жил неподалеку от конюшен — нанял Алмаза, чтобы тот каждое утро в условленное время отвозил его в Сити. Мальчик всегда был пунктуален до минуты, хотя добиться этого было не так-то легко: папины часы не отличались точностью, их надо было постоянно сверять с часами на церкви Святого Георгия.

Но с помощью тех и других вместе он успешно справился с задачей.

По прошествии двух недель отец окончательно поправился и мог выезжать сам. Тогда Алмаз отправился узнать, как дела у Нэнни, а нам предстоит узнать, что из этого вышло.

огда отец первый раз выехал на работу, Алмаз, как обычно, отправился вместе с ним. Но после обеда они высадили пассажира недалеко от конюшен, и отец вернулся домой, а мальчик до вечера ездил один. Старому Алмазу было тяжеловато работать каждый день, но они не могли позволить себе вторую лошадь. Они берегли его, как только могли, отменно кормили, и конь старался не подводить своих хозяев.

На следующий день отец чувствовал себя отлично, и Алмаз решил отправиться к мистеру Реймонду попросить, чтобы тот взял его проведать Нэнни. Он застал мистера Реймонда дома. На этот раз слуга был отменно вежлив и проводил его в дом без лишних вопросов. Мистер Реймонд принял мальчика как всегда ласково, легко согласился на просьбу Алмаза, и они отправились в больницу, которая находилась неподалеку. Она располагалась в уютном старом доме, построенном во времена королевы Анны. Тогда в нём, несомненно, жили богатые и знатные люди, а теперь он стал домом для больных детишек, о которых там милосердно заботились. В Лондоне много районов, где такие больницы можно открывать едва ли не на каждой улице, и все они окажутся полны детьми, чьи родители умерли или не в состоянии о них позаботиться.

Алмаз вошёл вслед за мистером Реймондом в палату, где лежали те, для кого самое страшное в их болезни уже миновало, и они шли на поправку. Вдоль стен он увидел несколько железных кроватей, и на каждой лежал ребенок, чьё лицо многое могло рассказать. У кого-то возвращающееся здоровье играло легким румянцем на щеках и неуверенным пока ещё блеском в глазах; так наступающая весна пробивается сквозь холода и зимний мрак первыми застенчивыми почками и яркими крокусами. На лицах других пока царствовала уходящая зима. Они больше напоминали о снеге и пронизывающей вьюге, чем о солнышке, ласковом ветерке и бабочках. Но даже отпечаток страдания на таком лице говорил о том, что самые тяжёлые мучения уже позади, и пусть весны ещё не заметно, но она уже пришла.

Алмаз оглянулся вокруг, но Нэнни не увидел. Он устремил на мистера Реймонда вопросительный взгляд.

— В чём дело? — не понял мистер Реймонд.

— А где же Нэнни? — спросил Алмаз.

— Она здесь.

— Я её не вижу.

— А я вижу. Вот она.

Он показал на кровать, стоящую прямо напротив Алмаза.

— Это не Нэнни, — сказал он.

— Нет, она самая. Я часто к ней приходил с тех пор, как ты видел её в последний раз. Болезнь сильно меняет людей.

— Ничего себе! Можно подумать, она побывала в Стране Северного Ветра, — подумал Алмаз, но вслух ничего не сказал, только пристальней посмотрел на девочку, и тогда в лице новой Нэнни показалось нечто от прежней. Прежняя Нэнни, хоть она была доброй и дружелюбной девчушкой, все же была не очень-то вежливой, выражалась грубовато и вечно ходила чумазой. Тот, кто побывал в Стране Северного Ветра, конечно, видел в её лице всё лучшее, что жило в её душе, и всё же оно было грубым, отчасти из-за погоды, отчасти потому, что жила она среди скверных людей, а отчасти потому, что ей часто приходилось себя защищать. Теперь она стала мягкой, ласковой и могла вполне сойти за дочку благородных родителей. Алмаз поневоле вспомнил слова, услышанные накануне в церкви: «Страдание во благо» или что-то очень похожее. Наверняка Царица Северного Ветра так или иначе помогла Нэнни! Ведь из простоватой девчонки она превратилась в изящную девочку.

Мистер Реймонд, однако, удивлён не был. Он уже привык видеть чудесные перемены, подобные тем, что происходят с маленькими гусеницами, когда они заболевают и умирают, а потом возрождаются бабочками с крыльями вместо ножек. Ей больше не нужно было самой заботиться о себе: о ней теперь заботились чьи-то ласковые руки, даря ей тепло, покой и уют, облегчая головную боль, подавая освежающее питье, когда её мучила жажда; а чьи-то добрые глаза — словно звёзды небесного царства — не отрывали он неё сияющего взгляда. Огонь лихорадки и роса любви растопили и унесли прочь всю грубость из души Нэнни, и её личико стало таким благородным и нежным, что Алмаз не узнал девочку. Но чем дольше он на неё смотрел, тем отчётливее видел лучшие черты её прежнего лица; всё самое доброе и хорошее, что было самой Нэнни, постепенно показывалось ему, словно луна из-за туч, пока наконец мальчик не просто поверил мистеру Реймонду, а убедился сам, что перед ним действительно Нэнни — изнурённая, но такая красивая!

Он подошёл к ней. Она улыбнулась. До этого Алмазу приходилось слышать, как она смеётся, но он никогда не видел, чтобы девочка улыбалась.

— Нэнни, ты меня помнишь? — спросил мальчик.

Она снова улыбнулась, словно вопрос показался ей забавным.

Разве могла она его забыть?! Пусть она ещё не знала, что попала сюда именно благодаря Алмазу, но он часто ей снился, и она разговаривала с ним в бреду. И не удивительно, ведь Алмаз был единственным мальчиком, кроме Джима, кто был к ней добр.

Тем временем мистер Реймонд ходил от кровати к кровати и разговаривал с маленькими пациентами. Его тут все знали, и каждый с нетерпением ждал от него взгляда, улыбки или доброго слова. Алмаз присел на табуретку у изголовья Нэнни. Она вложила свою ладонь в его руки. Никто из старых знакомых больше не приходил её навестить.

Вдруг кто-то из малышей громко спросил:

— А мистер Реймонд расскажет нам историю?

— Ой, да, расскажите, пожалуйста, расскажите! — раздалось несколько детских голосов, чьи обладатели уже почти поправились. Оказалось, когда мистер Реймонд навещал детей, он всегда рассказывал им какую-нибудь историю, и дети радовались этому куда больше, чем другим приятным вещам, которые доктор разрешал мистеру Реймонду приносить для них.

— Что ж, отлично, — отозвался мистер Реймонд. — Расскажу. А что это будет за история?

— Правдивая, — ответила одна малышка.

— Сказка, — произнёс маленький мальчик.

— Так, — сказал мистер Реймонд, — раз мнения разошлись, придётся мне выбрать самому. Что-то мне не приходит в голову ни одной правдивой истории, поэтому я расскажу сказку.

— Вот здорово! — закричал малыш, который как раз её и просил.

— Я придумал её сегодня утром, вставая с постели, — продолжал мистер Реймонд. — Если она получилась удачной, я её запишу и попрошу кого-нибудь напечатать, тогда вы сможете сами прочитать эту сказку, когда захотите.

— Так, значит, её ещё никто не слышал? — спросил один из детей постарше.

— Никто.

— Вот это да! — воскликнули некоторые, полагая, что услышать историю впервые — это просто потрясающе. Должен признаться, действительно, была в этом особая прелесть, поскольку для самого автора сказка была почти такой же новой, как и для его слушателей.

Некоторые смогли приподняться в постели, другие остались лежать, так что обычных детских приготовлений с их суетливыми рассаживаниями и пересаживаниями здесь не было, но выражения детских лиц, повороты голов и слабые возгласы в предвкушении удовольствия красноречиво свидетельствовали, что все приготовления шли у них внутри.

Мистер Реймонд встал в центре палаты, чтобы каждый мог его увидеть, когда он повернётся. Алмаз остался у изголовья Нэнни, а её рука по-прежнему лежала в его руке. Не знаю, много ли смогли понять в этой сказке малыши. Да и вообще, сложно сказать, много ли в ней можно понять, потому что из таких сказок каждый выносит что-то своё. Но все слушали с явным интересом, и, конечно, с большим вниманием. Позже мистер Реймонд её записал. И вот она лежит перед нами, чуть изменённая, разумеется, ведь хороший сказочник каждый раз старается рассказать сказку лучше, чем в предыдущий. Сам я не могу отделаться от мысли, что своей сказкой мистер Реймонд отчасти обязан старой истории про Спящую Красавицу.

и один дом, претендующий на звание дворца, не заслуживает его, если рядом с ним — совсем близко, и чем ближе, тем лучше — нет леса. Я не хочу сказать, что лес должен его окружать со всех сторон, вовсе нет — дворец должен быть открыт солнцу и ветрам, он должен храбро возвышаться, поблёскивая флюгерами и рея флагами, но с одной стороны обязательно должен быть лес. И позади дворца, где жил король, будущий отец принцессы Зари, стоял самый настоящий дремучий лес. Он был таким большим, что никто ни разу не добирался до его конца. У стен дворца лес был красивым и ухоженным, в нём не было ни валежника, ни зарослей, но чем дальше, тем гуще и темней он становился, и ходили слухи, что в самой его глуши дикие звери творили, что хотели. Но король и его придворные часто охотились, и к дворцу звери приближаться не осмеливались.

Однажды чудесным летним утром, когда солнышко и ветер решили вместе выйти погулять, заставляя флюгера сверкать ярче обычного, а флаги гордо развеваться на фоне синего неба, на свет появилась — откуда, никто не знал — маленькая принцесса Заря. Она была необыкновенно хороша собой. Её сияющие глаза, казалось, говорили, что малышка прилетела с солнца, а удивительная резвость наводила на мысль, что её принёс ветер. Во дворце началось великое празднество, ведь это был первый ребёнок у королевы, а рождению первенца во дворце радуются не меньше, чем в простой хижине.

Однако рядом с лесом никогда нельзя быть уверенным, кто живёт по-соседству. Все знали, что в лесу в нескольких милях от дворца есть несколько фей. Все они имели какое-то отношение к каждому появлявшемуся на свет ребёнку, ведь феи живут намного дольше людей, и поэтому они встречали и провожали многие поколения простых смертных. Забавные дома, где они обитали, тоже всем были хорошо известны: одна устроилась в дуплистом дубе, другая выбрала обычную берёзу, хоть никто и не мог понять, как фее удалось приспособить её под жилище. Третьей служили хижиной переплетённые ветви деревьев, поросшие мхом и покрытые торфом. Но была и ещё одна фея, недавно появившаяся в тех местах. О том, кто она, знали лишь другие феи. Эта на редкость злобная старуха всячески скрывала свою волшебную силу и старалась вести себя самым противным образом, чтобы заставить человека её обидеть, а потом злорадно ему отомстить. Люди решили, что она ведьма, и вскоре все, кто знал её в лицо, старались ни в коем случае её не оскорблять. Жила она на болоте в глиняной хижине.

История утверждает, что феи всегда преподносят принцу, принцессе или любому другому ребёнку, достаточно важному в их глазах, свои чудесные дары на крещение. Это вполне понятно, потому что крещение — старинный людской обычай. Не сложно догадаться, что и злые феи выбирают то же самое время для своих пакостей, но совершенно необъяснимо, как у них получается сотворить эти пакости тогда, когда любому ясно — в такой день все злые создания должны бы терять свою силу. Но я не знаю ни одного раза, чтобы вмешательство злой волшебницы в конце концов не обернулось бы добром. Как хорошо, например, что одной принцессе пришлось проспать целых сто лет! Ведь это спасло её от многих молодых людей, недостойных её. И проснулась она как раз тогда, когда её поцеловал прекрасный принц. Лично я многим девушкам искренне пожелал бы заснуть, пока сама судьба не найдёт их. Так они бы стали много счастливей на радость всем друзьям.

На крещение маленькой принцессы, конечно, пригласили всех известных в округе фей. Но ни королю, ни королеве и в голову не могло прийти приглашать старую ведьму, потому что добрые феи обладают волшебной силой от природы, а ведьмы получают свою силу злым колдовством. Добрые феи, понимая, что может случиться на крещение, на всякий случай приготовились к любым неприятностям. Но они не могли ни отнять у злой ведьмы её силу, ни своими дарами обезвредить её дар, потому что никто не знал заранее, какую гадость придумает колдунья.

Разумеется, старая ведьма явилась без приглашения. Её не пригласили — лучшего и желать было нельзя. Теперь у неё появилась причина сделать то, что она задумала. Оказывается, даже самые отъявленные негодяи стараются найти какое-нибудь оправдание своим злодействам.

Одна за другой вышли пять фей и одарили принцессу тем, что каждая считала самым прекрасным. Как только пятая фея заняла своё место среди сверкающего великолепия приглашённых леди и джентльменов, на середину круга, прихрамывая, вышла злая колдунья. Усмехнувшись беззубым ртом, она обратилась к архиепископу, когда тот передавал девочку старшей няньке государственного совета, и произнесла, пожевав каждое слово прежде, чем его выплюнуть:

— Глуховата я, ваше преосвященство. Не будете ли любезны повторить, как зовут принцессу?

— С радостью, добрая женщина, — ответил архиепископ, наклоняясь к её уху. — Крошку нарекли Зарёй.

— Пусть же для неё заря, и вправду, будет крошечной! — выкрикнула злая фея скрипучим голосом. — И не помогут ей никакие дары, ибо я налагаю на неё заклятие, и будет она спать все дни напролёт, хочет она того или нет. Ха-ха-ха! Хе-хе-хе! Хи-хи-хи!

Тогда вперёд вышла шестая фея, с которой остальные договорились, что она появится после колдуньи, чтобы исправить заклятие.

— Если ей придётся спать весь день, — печально промолвила она, — она будет бодрствовать ночью.

«Хорошенькое время ждёт нас с её матерью!» — подумал несчастный король-отец, ведь они слишком сильно любили дочку, чтобы поручить её нянькам даже на ночь, как делают почти все короли и королевы, а потом жалеют об этом.

— Ты заговорила прежде, чем я успела кончить, — произнесла злая колдунья. — Это вопреки правилам и даёт мне ещё одну возможность.

— Неправда! — в один голос воскликнули все феи.

— Нет, правда. Я не закончила смеяться — продолжала старуха. — Я добралась лишь до хи-хи-хи, а осталось ещё хо-хо-хо и гы-гы-гы! Посему я объявляю, что раз ей предстоит бодрствовать ночью, она будет прибывать и убывать, подобно её хозяйке — луне. Надеюсь, её царственные родители доживут и увидят, что сие означает. Хо-хо-хо! Гы-гы-гы!

Но тут вперёд вышла седьмая фея, ибо добрые феи оказались достаточно мудры и, на всякий случай, оставили в запасе двоих; каждая фея отлично знает этот фокус.

— Так будет до тех пор, — начала она, — пока не явится прекрасный принц и не поцелует ее, не догадываясь, что она принцесса.

Злая колдунья отвратительно зашипела, точно рассерженная кошка, и заковыляла прочь. На этот раз она не могла притвориться, что не успела закончить речь, ведь она уже посмеялась и хо-хо-хо, и гы-гы-гы.

— Ума не приложу, что это может означать, — сказал бедный король седьмой фее.

— Не бойтесь. Вы всё поймёте в своё время, — ответила та.

Собрание печально разошлось, королева приготовилась к череде бессонных ночей, старшую няню государственного совета тоже не радовало такое будущее, ясно ведь, что королеве не справиться одной. Король же собрал всё своё мужество и принял решение встретить любые трудности лицом к лицу, его только мучил вопрос, пристойно ли будет потребовать от первого лорда-казначея, чтобы тот разделил с ним это нелёгкое бремя.

Я не возьмусь описать, что пришлось всем пережить поначалу. Но постепенно все приноровились к новому порядку — или непорядку, как вам больше нравится. Временами по ночам дворец наполнялся звонким смехом маленькой Зари, чьё сердце осталось не тронутым заклятьем злой колдуньи. Она по-прежнему была Зарёй, лишь в неправильное время, ведь с первым лучом солнца на востоке она немедленно погружалась в сон. Но радость девочки длилась недолго. Пока стояла полная луна, принцесса оставалась прелестной малышкой с необыкновенно весёлым нравом. Но когда луна шла на убыль, Заря угасала вместе с ней и наконец становилась бледной и измождённой, точно самый больной и голодный ребёнок из тех, что встречаются на улицах больших городов на руках у нищенок. В такие времена ночи были столь же безмолвными, как и дни, потому что малышка всё время проводила в своей роскошной колыбели. Она лежала без движения и даже не стонала, точно мёртвая. Поначалу думали, что девочка и вправду умирает, но время шло и все привыкли, лишь сверялись с календарём, когда принцесса начнёт оживать. А оживать она начинала, конечно же, с появлением народившегося серебряного месяца. Сначала девочка с трудом шевелила губами, ей давали немного подкрепиться, и постепенно малышке становилось лучше и лучше, несколько ночей она чувствовала себя просто великолепно. Она радостно веселилась при свете луны, но даже когда ей было очень плохо, стоило вынести её колыбельку тёплой летней ночью к лунному свету, как девочке становилось получше. Она даже пыталась улыбнуться едва заметной жалобной улыбкой.

Долгое время почти никто не видел принцессу бодрствующей. Но слава о ней распространялась и, когда девочка чуть подросла, вокруг дворца стали всё время бродить люди, готовые провести ночь без сна, лишь бы взглянуть на неё хоть одним глазком. А она при каждом удобном случае норовила убежать от своих нянюшек, чтобы радоваться лунному свету в одиночестве. Так продолжалось, пока принцессе не исполнилось почти семнадцать лет. К тому времени её отец и мать привыкли к необычному распорядку, и он совсем перестал их удивлять. Жизнь их строилась в зависимости от состояния дочери, и все дела поразительным образом устраивались сами собой. Но как же сумеет прекрасный принц найти и спасти принцессу от заклятия, оставалось загадкой.

Подрастая, Заря становилась всё прекрасней. У неё были длинные золотистые волосы и небесно-голубые глаза, яркие и глубокие, как небо погожим июньским деньком. Тем тягостней и печальней были перемены, происходившие с ней время от времени: чем прекрасней она была в полную луну, тем более измождённой и обессиленной становилась, когда луна умирала. В то время, о котором я рассказываю, в ущербную луну принцесса походила на древнюю старуху, измученную страданиями. Зрелище было невыносимое и неестественное, потому что её волосы и глаза оставались прежними, а лицо искажалось, покрывалось глубокими морщинами и приобретало жадное и голодное выражение. Высохшие тощие руки словно пытались, но не могли что-то схватить. Картину дополняли согбенные плечи, впалая грудь и сутулая походка — ни дать, ни взять восьмидесятилетняя старуха. В конце концов принцессу приходилось укладывать в постель, где она дожидалась прилива жизненных сил. Со временем её стало раздражать, если в такие ночи хоть кто-нибудь её видел, а уж тем более к ней прикасался. Одним ясным летним вечером, когда тонкий умирающий месяц едва виднелся на горизонте, она скрылась от своих слуг, и им долго пришлось в страхе разыскивать девушку, прежде чем они нашли её в лесу, сладко спящей под белой берёзой, и отнесли домой.

Недалеко от дворца в лесу была большая поляна, покрытая мягкой зелёной травой. Она стала любимым местом ночных прогулок принцессы, потому что там ничто не закрывало от неё чудного сияния полной луны, а умирающий месяц принцесса могла провожать взглядом в прогалины между деревьями, когда тот перебирался через поляну. Там для неё построили простой маленький домик, и в нём она проводила большую часть времени. Никто из придворных не осмеливался приходить туда без разрешения, а камеристки принцессы со временем научились прислуживать ей почти незаметно, так что она была почти целиком предоставлена сама себе. Уж не знаю, постарались ли для этого добрые феи или обошлось без их участия, но вскоре принцесса полюбила уходить в чащу леса. Чем тоньше и прозрачней делался месяц, тем дальше в лес она забиралась, и частенько слуги подолгу не могли её отыскать. Принцесса очень сердилась, если замечала, что за ней следуют, поэтому они редко осмеливались нарушить её приказание. Наконец однажды ночью они решили, что потеряли её окончательно. Несмотря на свою слабость, она забрела в самую чащу леса, где утром её и нашли — разумеется, крепко спящей.

Молва о её несказанной красоте и добром нраве разошлась далеко за пределами их королевства, но все знали, что на принцессу наложено злое заклятие, и никто из соседних правителей не хотел взять её в жены своему сыну. Против такого родства выдвигали серьёзные возражения.

В это время в соседнем королевстве умер старый король и злобные вельможи взбунтовались. Они перебили многих знатных господ, а юный принц, спасая свою жизнь, бежал в одежде простого крестьянина. Ему пришлось голодать и идти вперёд до полного изнеможения, покуда он не покинул родного королевства. Когда же он добрался до земель, где правил отец нашей принцессы, самое страшное осталось позади: здесь он больше не боялся, что его узнают, да и люди в тех краях жили добрые. Но наряда он не сменил. Во-первых, другой одежды у него не было, а во-вторых, — денег оставалось совсем мало, и он не представлял, где их можно раздобыть. Так какой смысл рассказывать всем прохожим, что он принц? Он был твёрдо убеждён: настоящий принц должен уметь прожить не хуже простых людей, иначе это название только посмешище из него сделает. Он много читал о принцах, отправлявшихся на поиски приключений, и вот сам оказался в таком положении, разве что выбора у него не было. Но он всё равно решил пойти дальше и посмотреть, что из этого выйдет.

День или два он пробирался сквозь дворцовый лес и почти ничего не ел, а потом наткнулся на престранный маленький домик, где жила приветливая пожилая женщина. Домик был очень опрятным, а старушка напомнила ему маму. Она была доброй феей. Фея с первого взгляда догадалась, кто перед ней стоит и что из этого выйдет, но не посмела вмешаться в ход событий. Она ласково приняла его, как приняла бы любого другого путника, накормила хлебом с молоком, и принц подумал, что ни разу ещё не ел такой вкусной еды — непонятно, почему во дворце никогда так не обедали. Старушка уговорила его остаться на ночь. Проснувшись поутру, принц удивился, как хорошо он отдохнул и каким сильным себя почувствовал. Денег она не взяла, но просила пообещать, что, окажись он снова поблизости, он обязательно придёт к ней в хижину.

— Благодарю тебя, матушка, — ответил ей принц, — только вряд ли я снова здесь появлюсь. Чем быстрее я выберусь из лесу, тем лучше.

— Не знаю, не знаю, — промолвила фея.

— Что ты хочешь сказать? — спросил принц.

— Откуда же мне знать? — в свою очередь спросила та.

— Понятия не имею, — отозвался принц.

— Вот и хорошо, — заключила фея.

— Ты говоришь загадками! — воскликнул принц.

— Неужели? — удивилась фея.

— Конечно, — сказал принц.

— Вот и хорошо, — повторила фея.

Принц не привык разговаривать таким образом и слегка разозлился. Он повернулся и пошёл прочь. Но фея ничуть не обиделась. Она стояла на пороге своего домика и провожала его взглядом, пока он не скрылся за деревьями.

— Наконец-то! — промолвила фея и вернулась в дом.

Принц брёл и брёл, но так никуда и не вышел. Солнце клонилось все ниже и наконец исчезло совсем, а конца и края лесу по-прежнему видно не было. Юноша присел на поваленное дерево, поел хлеба, который старая женщина дала ему с собой в дорогу, и стал дожидаться луны. Хоть астроном из него бы не вышел, он точно знал, что луна должна вот-вот выйти, ведь она светила прошлой ночью. И вот она показалась и медленно поплыла по небу, большая, жёлтая, почти круглая. Тогда принц, отдохнув и хорошо подкрепившись хлебом, встал и отправился дальше, куда — неизвестно.

Проделав значительный путь, он подумал, что почти выбрался из лесу, но, пройдя ещё немного, обнаружил, что вместо опушки стоит всего лишь на краю большой поляны, поросшей травой. Луна светила как никогда ярко, и принцу показалось, что он в жизни не встречал такого красивого места. Правда, он не заметил домика на другом конце поляны, поэтому место навевало на него печаль своей пустынностью. Он снова присел отдохнуть и долго рассматривал поляну. Уже несколько дней ему не доводилось видеть открытого пространства.

Вдруг он что-то заметил вдалеке. Что бы это могло быть? Оно шевелилось и медленно приближалось. Неужели человек может так плавно двигаться? Точно, это была девушка в белом одеянии, она вся словно мерцала в лунном свете. Девушка подходила всё ближе и ближе. Принц спрятался за деревом и стал с любопытством наблюдать. Наверно, это была одна из странных обитательниц леса — какая-нибудь нимфа, которая соблазнилась лунным светом и темнотой и покинула своё дерево. Но стоило ей подойти ближе, принц больше не сомневался, что перед ним самая настоящая девушка — он увидел её золотые волосы, бездонные голубые глаза, прекрасное лицо и чудесную фигуру; такой красоты ему не доводилось встречать ни разу в жизни. Тут она устремила взгляд на луну, запела, точно соловей, и пошла танцевать под ей одной слышимую музыку. В танце она прошла вдоль деревьев рядом с тем местом, где стоял принц, и начала описывать большой круг по кромке поляны, удаляясь всё дальше и дальше, пока не превратилась в маленькое белое пятнышко на фоне залитой лунным светом зелёной травы. Принц испугался, что она окончательно исчезнет, но точка стала расти, и вот уже снова можно было различить фигуру девушки. Она ещё раз приблизилась к принцу, продолжая петь и танцевать, раскачивая руками над головой, пока не закончила круг. Напротив дерева, за которым он прятался, она остановилась, прекратила петь, опустила руки и рассмеялась долгим и мелодичным, как журчание ручейка, смехом. Потом, словно устав, она опустилась на траву и легла, не сводя взгляда с луны. Принц почти не дышал, боясь, что она испугается и исчезнет. А уж подойти к ней ему и в голову не приходило.

Она оставалась недвижной так долго, что к принцу вернулись его сомнения. А что, если она лишь плод его фантазии или всё-таки лесной дух? Тогда он тоже поселится в лесу, с радостью отдав и своё королевство и всё остальное за возможность быть рядом с ней. Он построит хижину и станет в ней жить, лелея надежду ещё раз случайно её встретить. В такие ночи, как эта, она, наверно, будет выходить, чтобы насладиться лунным светом и подарить его душе недолгое счастье. Он всё ещё мечтал, когда принцесса вскочила на ноги, повернулась к луне и запела так, словно хотела выманить луну с неба своим чарующим голосом. Она стала ещё краше и опять начала танцевать под одной ей слышимую музыку и в танце уплыла вдаль. Как и прежде, она вернулась, только принц, хоть и ждал её с нетерпением, заснул раньше, чем она вновь оказалась рядом, усталость взяла своё. Когда он проснулся, стоял ясный день, и принцессы нигде не было.

Он не мог покинуть это место. А вдруг она вернётся следующей ночью! Он с радостью потерпит день без пищи, чтобы только её увидеть. Не беда, затянет пояс потуже. Принц обошёл поляну в поисках хоть каких-то следов принцессы. Но трава была такой низкой, а шаги девушки такими легкими, что он не нашёл ни одной примятой травинки. Сколько он ни бродил вокруг, ничто не выдавало её присутствия. Наконец, он заметил небольшой красивый домик с соломенной крышей и низкими карнизами. Вокруг домика был разбит чудесный сад, где расхаживали голуби и павлины. Вот где должна жить прекрасная дева, которая так любит лунный свет! Забыв про свой вид, принц направился к дверям, намереваясь всё выяснить, но проходя мимо небольшого пруда, полного золотых и серебряных рыбок, увидел своё отражение в воде и повернул к чёрному крыльцу. Там он постучал и попросил кусок хлеба. Сердобольная кухарка впустила его и накормила сытным завтраком, который вовсе не показался принцу хуже оттого, что был накрыт на кухне. За едой он разговорился с доброй женщиной и узнал, что дом этот был любимым пристанищем принцессы Зари. Больше он не стал ни о чем расспрашивать, боясь показаться чересчур любопытным. Да и сама кухарка не собиралась откровенничать о своей госпоже с крестьянским пареньком, просившим кусок хлеба на завтрак.

Уже прощаясь, принц подумал, что, может быть, он ушёл от хижины доброй старушки не так далеко, как ему вначале показалось. Юноша спросил у кухарки, не слыхала ли она о таком месте в лесу, и рассказал ей про домик и старушку.

Она сказала, что прекрасно поняла, о чём речь, и добавила с улыбкой:

— Так вот, к кому ты направляешься.

— Да, если это недалеко.

— До неё не больше трёх миль. Только будь осторожен.

— Вы о чём?

— Если у тебя на уме что недоброе, она заставит тебя раскаяться.

— В таком случае, лучше и придумать нельзя, — заметил принц.

— Как это? — не поняла кухарка.

— Так и должно быть, — объяснил принц. — Если кто замыслил недоброе, самым хорошим для него будет, если кто-то заставит его раскаяться.

— Вот ты о чём, — сказала кухарка. — Что ж, попытайся, сходи к ней. У неё добрая душа.

— Как мне её найти? — спросил юноша.

Она подробно рассказала, куда идти, и принц ушёл, поблагодарив её.

Однако в тот день он не пошёл к хижине феи. Подкрепив свои силы, принц остался коротать время в лесу, нетерпеливо ожидая наступления ночи. Он надеялся, что принцесса появится опять и не разочаровался, ибо стоило взойти луне, как на другом конце поляны показались неясные очертания девушки. Когда фигура приблизилась, принц убедился, что это она. На этот раз её наряд был не белым, как накануне, а небесно-голубым, и она словно ещё похорошела. Принц решил, что голубой цвет шёл ей больше белого — он и не догадывался, что она, и вправду, стала ещё краше, ведь луна была почти круглой. А следующей ночью наступало полнолуние, когда красота принцессы становилась поистине неописуемой.

Принц опасался, что этой ночью девушка не подойдёт близко к его убежищу, но чем выше вставала луна, тем шире расходились круги её танца, и вот она уже шла по самому краю поляны, куда ближе к деревьям, где прятался принц, чем накануне. Юноша был покорён её неземной красотой. Всю ночь он не мог налюбоваться на неё, но подойти так и не осмелился. Он бы и подсматривать за ней устыдился, не позабудь он обо всем на свете, кроме её красоты. Принц не мог оторвать от неё взгляда всю ночь напролёт, но как только луна начала уходить с небосвода, девушка тоже стала удаляться, круги её танца делались всё меньше и меньше, пока она не исчезла совсем.

Тут только принц понял, как сильно он устал, и направился к домику доброй старушки. Он пришёл туда как раз к завтраку, который она с ним разделила. Потом фея уложила его спать, и принц проспал много часов подряд. Проснулся он на закате и тут же с нетерпением отправился к поляне, чтобы не упустить прекрасное видение. Но то ли из-за козней болотной феи, то ли оттого, что не всегда получается отыскать ту дорогу, по которой пришёл, принц заблудился. Не стану описывать его отчаяние, когда луна взошла, а кругом по-прежнему стояли деревья, деревья, деревья. Поляну он всё-таки нашёл, но луна была уже высоко в небе. Однако он мгновенно позабыл обо всех напастях, потому что принцесса танцевала совсем рядом с ним. Её платье отливало золотом, а туфли мерцали в траве, точно светлячки. И, конечно, она стала ещё прекрасней, чем прежде. Словно солнечный луч, девушка промелькнула перед ним и, кружась, уплыла вдаль.

Прежде чем она успела вернуться в следующем круге своего танца, на небе собрались тучи. Поднялся ветер, деревья застонали, а их ветки склонились под его напором в одну сторону. Принц испугался, что принцесса спрячется в дом и он её больше не увидит этой ночью. Но она танцевала с ещё большим ликованием. Её сияющее платье и золотистые волосы развевались на ветру, а поднятые в порыве восторга руки словно приказывали тучам убираться прочь от лунного лика. Принцу с трудом верилось, что она не рождена стихией.

Девушка заканчивала очередной круг, а на небе собрались грозовые тучи и где-то вдалеке прогремел гром. Когда же она поравнялась с деревом, за которым стоял принц, молния на мгновение ослепила юношу. Через несколько секунд зрение вернулось к нему, и он с ужасом увидел лежащую на земле принцессу. Принц бросился к ней, испугавшись, что её ударило молнией, но как только девушка услышала его шаги, она тут же вскочила на ноги.

— Что тебе нужно? — спросила она.

— Прошу прощения, я подумал… молния… — начал принц в замешательстве.

— Ничего страшного, — сказала принцесса и прогнала его довольно надменным жестом.

Несчастный принц повернулся и побрёл в сторону леса.

— Вернись, — произнесла Заря. — Ты мне понравился. Ты делаешь, что тебе сказано. Ты хороший человек?

— Не настолько хороший, как хотел бы, — ответил принц.

— Тогда иди и стань лучше, — велела принцесса.

И снова разочарованный принц повернулся и пошёл прочь.

— Вернись, — снова позвала принцесса.

Он послушался и остановился перед ней.

— Можешь рассказать мне, что такое солнце? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Зачем спрашивать то, что ты сама прекрасно знаешь?

— Я не знаю, — возразила она.

— Но ведь все знают.

— В этом-то и дело. Я не все. Я никогда не видела солнца.

— Тогда ты не узнаешь, что это такое, пока не увидишь его.

— Я думаю, ты принц, — сказала принцесса.

— Разве я похож на него? — удивился принц.

— Я бы не сказала.

— Тогда почему ты так думаешь?

— Потому что ты делаешь, что тебе сказано, и говоришь правду. Солнце, правда, такое яркое?

— Ярче молнии.

— Но появляется оно по-другому, да?

— Да. Оно светит, подобно луне, встаёт и заходит, как луна. Даже формой оно похоже на луну, только такое яркое, что на него невозможно смотреть.

— А я бы смотрела, — произнесла принцесса.

— Ты бы не смогла, — возразил принц.

— Нет, смогла бы, — настаивала та.

— Тогда почему ты на него не посмотришь?

— Потому что не могу.

— Почему не можешь?

— Я не могу проснуться. И я не смогу проснуться до тех пор, пока…

Тут она закрыла лицо руками, повернулась и направилась к дому, медленно и величаво. Принц пошёл было за ней, но она обернулась и повелительным жестом остановила его, а тот, как истинный джентльмен, не посмел ослушаться. Он ещё долго ждал, но принцесса не вернулась. Непогода улеглась, и юноша отправился к хижине старой феи.

Он добрался к ней далеко за полночь, но, к его изумлению, старушка сидела на крыльце и чистила картошку. Феи вообще любят делать странные вещи. Хотя, наверно, они просто скрывают, что ночь для них — тот же день. Так поступают все, в ком течёт кровь феи.

— Что ты тут делаешь, матушка? На дворе глубокая ночь, — удивился принц. В его стране юноши всегда так обращались к женщинам, которые старше их самих.

— Готовлю тебе ужин, — ответила фея.

— Я не голоден, — сказал принц.

— А, так ты видел Зарю! — догадалась старушка.

— Я видел принцессу, которая никогда её не видела, — промолвил юноша.

— Она тебе понравилась? — спросила фея.

— Понравилась ли она мне? — воскликнул принц. — Больше, чем ты можешь поверить, матушка.

— Фея может поверить всему, что возможно в этом мире, — возразила старая женщина.

— Так ты фея? — удивился принц.

— Да, — ответила та.

— А чему ты не можешь поверить? — поинтересовался юноша.

— О, много чему: я не верю тому, что никогда не происходило и произойти не может.

— Да, таких вещей немало, — согласился принц. — А ты можешь поверить, что на свете живёт принцесса, которая никогда не видела солнечного света? Ты веришь в это?

Не подумайте, что принц сомневался в словах принцессы, просто он хотел узнать от феи побольше. Но она была слишком стара и мудра, чтобы так легко попасться.

— Феи никогда не выдают людские тайны. К тому же, она принцесса.

— Тогда тайну открою я. Я принц.

— Я знаю.

— Откуда?

— По завитку третьей реснички у тебя на левом веке.

— А с какой стороны ты считала?

— Это тайна.

— Снова тайна? Только, если я принц, мне можно доверить тайну принцессы.

— Как раз принцам-то я и не могу этого рассказать.

— Но других принцев ведь нет?.. Или есть? — спросил юноша.

— Неужели ты думаешь, ты единственный принц на свете?

— Нет, конечно. Только сейчас и одного будет слишком много, вдруг принцесса…

— Да, да, всё так, — произнесла фея.

— То есть? — не понял принц.

Но больше он не добился от феи ни слова и отправился спать, так и не удовлетворив своего любопытства, что оказалось весьма нелёгким испытанием.

Законы, которые чтут добрые феи, злые всегда нарушают, и это, казалось бы, даёт им больше возможностей победить добро, ведь они пользуются теми средствами, к которым добрые феи никогда не прибегают. Только всё равно у них ничего не выходит. Мало того, из-за их уловок в конце концов случается именно то, чему они всеми силами стараются помешать. Видите, как глупы злые феи, несмотря на всю их хитрость, ведь от начала времен как ни пытаются они помешать добрым феям, они им лишь помогают, а мудрее от этого ни одна из них не стала. Вновь и вновь замышляют они свои козни, и, как и прежде, ничего у них не получается.

Нашему принцу удалось намного опередить болотную фею, и она догадалась о его появлении только, когда он уже трижды видел принцессу. Узнав об их встрече, она успокоила себя тем, что принцесса, наверняка, слишком горда и скромна и молодой человек не осмелится даже заговорить с ней, пока не увидит её хотя бы шесть раз. Однако опасность была ещё меньше, чем полагала злая фея, потому что как ни желала принцесса освободиться от заклятия, ещё больше она боялась встретить не того принца. А злая фея тем временем взялась за дело.

С помощью колдовских заклинаний она устроила так, что следующей ночью принц, как ни старался, не смог найти поляну. Описывать все её злобные козни займет слишком много времени. Нам-то, кто знает, что они не принесут никаких плодов, её ухищрения показались бы смешными, но бедный принц был о них совсем другого мнения. Он бродил по лесу до рассвета, а потом крепко заснул. То же самое случалось ещё семь ночей подряд, и он не мог найти дорогу даже к домику доброй феи. Когда луна была уже в третьей четверти, злая волшебница решила, что неделю-другую ей не о чем беспокоиться. Вряд ли принцу захочется поцеловать принцессу в это время, поэтому в первый день последней четверти он вышел к домику доброй феи, а следующей ночью нашёл и поляну. Он бродил там почти неделю. Принцесса не появлялась. Я не сомневаюсь, что по ночам она приходила на дальний край поляны, но в такие дни носила чёрное, и поскольку ночи были тёмные, принц её не замечал, а если бы и увидел, всё равно не узнал бы. Разве мог он принять изможденное и дряхлое существо, в которое она превратилась, за прекрасную принцессу Зарю?

Наконец одной безлунной ночью принц отважился подойти к её дому. Там он услышал голоса, хотя было уже за полночь. Как оказалось, служанки очень волновались за неё, потому что та из них, чья очередь была присматривать за принцессой, заснула и не видела, куда та отправилась, а это была одна из таких ночей, когда принцесса забиралась очень далеко. Обычно она уходила не на поляну, а описывала большой круг в той части леса, которая простиралась позади дома, — там принц ещё ни разу не был. Но когда из разговоров слуг он понял, что девушка исчезла и скорее всего отправилась в том направлении, он, не раздумывая, бросился на её поиски. Много часов юноша бродил безо всяких ориентиров, кроме расплывчатого описания круга, что начинался позади её дома — ровно столько он понял из разговора слуг.

Близился рассвет, но на небе ещё не было ни проблеска зари, когда принц присел передохнуть у подножия раскидистой березы. Пока он сидел, несчастный и, как вы догадываетесь, расстроенный, тревожась за принцессу и недоумевая, почему её слуги ничего не предпринимают, ему пришла в голову мысль развести костёр. Если принцесса где-то поблизости, она увидит огонь и придёт. Хорошо, что добрая фея дала ему трутницу. Ветки только-только начали разгораться, как вдруг позади берёзы раздался стон. Принц вскочил на ноги, но сердце в груди колотилось так сильно, что, прежде чем он смог сделать хотя бы шаг, ему пришлось на мгновение прислониться к дереву. Он обогнул берёзу и увидел на земле скрюченную человеческую фигуру. Света костра хватило, чтобы юноша понял: это не принцесса. Он поднял тело — оно оказалось не тяжелее ребенка — и перенес к огню. С виду это была старая женщина, но в её лице проглядывало что-то отталкивающее и странное. Волосы скрывал черный капюшон, глаза были закрыты. Принц осторожно уложил её у костра, растёр руки, влил в рот немного крепкого напитка из фляги — ещё одного подарка феи, снял с себя куртку и укрыл несчастную, — в общем, сделал всё, что было в его силах. Вскоре она открыла глаза и посмотрела на него таким жалобным взглядом! По морщинистым серым щекам струились слёзы, но она не произнесла ни слова. Потом страдалица закрыла глаза, а слёзы так и бежали по лицу, и весь её вид был таким бесконечно несчастным, что принц сам чуть не заплакал. Он умолял её рассказать, что с ней приключилось, обещая помочь всем, чем сможет, но она хранила молчание. Он решил, что бедняжка умирает, и поднял её, чтобы отнести к домику принцессы. Там, он надеялся, добрая кухарка как-то облегчит её страдания. Когда юноша взял её на руки, слёзы заструились по её лицу быстрее прежнего, и она застонала так жалобно, что сердце его не выдержало.

— Матушка, матушка! — воскликнул принц. — Бедная матушка! — и поцеловал её в высохшие губы.

Она вздрогнула, и что за глаза на него посмотрели! Но он не заметил их взгляда, потому что ночь была тёмной, а ему приходилось пробираться сквозь заросли и деревья к дому.

Принц дошёл уже почти до самых дверей и с удивлением обнаружил, что он устал куда больше, чем мог себе представить — ведь он нёс всего лишь дряхлую старушку — и тут она зашевелилась у него на руках настолько беспокойно, что, не в силах сделать больше ни шагу, он решил опустить её на траву. Но она встала на ноги. Капюшон упал с её головы, и по плечам рассыпались волосы. Первый луч восходящего солнца озарил её лицо: оно сияло как вечно юный Рассвет, а глаза отливали яркой небесной синевой. Принц в изумлении отпрянул. Он принёс из леса саму принцессу Зарю! Юноша упал к её ногам, не смея поднять глаз, пока она не положила руку ему на голову. Тогда он встал.

— Ты поцеловал меня, когда я была старухой. Настал мой черёд — я целую тебя, став юной принцессой, — прошептала принцесса Заря. — Это встаёт солнце?

ети остались в восторге от сказки и начали оживлённо её обсуждать. Мистер Реймонд пообещал поискать в памяти ещё одну, а когда найдёт, обязательно прийти и рассказать. Алмаз попрощался с Нэнни, пообещав вскоре снова навестить её, и ушёл вместе с ним.

Мистер Реймонд уже давно размышлял, как бы помочь Алмазу и Нэнни. Он успел немного познакомиться с отцом мальчика, и тот очень ему понравился. Но прежде чем сделать для них что-то, по-настоящему стоящее, джентльмен решил их испытать. И вот, возвращаясь вместе с Алмазом из больницы, он начал разговор:

— Алмаз, скоро Нэнни придётся покинуть больницу.

— Вот здорово, сэр!

— Отчего же? Разве ей там плохо?

— Нет, там очень хорошо. Только лучше быть здоровым и чем-то заниматься, понимаете? Даже если это не так-то легко.

— Нэнни нужно было бы остаться в больнице, пока она до конца не окрепнет, а доктора не могут держать её очень долго. Слишком много больных детишек, которым нужна их помощь. Что станет с Нэнни, когда её отпустят?

— Я сам всё время об этом думаю, сэр, но так ничего и не придумал. Улицу её давно уже заняли, и я совсем не хочу, чтобы Нэнни за неё дралась, особенно с мальчишкой, который сейчас там подметает. Он калека, сэр.

— Она теперь не похожа на драчунью, ты заметил, Алмаз?

— Совсем не похожа, сэр. Она похожа на ангела. Ангелы не дерутся, правда, сэр?

— По крайней мере, не за себя, — согласился мистер Реймонд.

— И ещё, — добавил Алмаз, — это место не её, как и не того мальчишки, что там теперь метёт. Ей ведь никто его не давал, она сама заняла. А теперь оно перешло к другому.

— Если она пойдёт мести улицы после такой тяжёлой болезни, то опять сляжет в первый же дождливый день, — сказал мистер Реймонд.

— А в другие дни там денег не заработать, — задумчиво произнёс Алмаз. — Сэр, а она умеет делать что-нибудь ещё?

— Боюсь, что нет. Но она могла бы поучиться.

— Может, кто-то научит её чему-нибудь?

— А ты разве не можешь научить её, Алмаз?

— Я сам ничего не умею, сэр. Я мог бы её научить одевать малышей, но кто же станет платить за такие простые вещи? Кебом ей тоже вряд ли стоит управлять, ей негде взять свой. Других пап и старых Алмазов на свете нет. Во всяком случае, вряд ли бедняжка Нэнни найдёт их.

— А если научить её быть опрятной и приветливой, вежливо разговаривать…

— Это может сделать моя мама… — перебил Алмаз.

— Одевать малышей, кормить их, следить за ними, — продолжал мистер Реймонд, — тогда она могла бы получить место няни, понимаешь? За это люди неплохо платят.

— Я попрошу маму, она научит, — сказал Алмаз.

— Но тогда вам придётся её кормить. А твой отец сам ещё не до конца оправился от своей болезни, ему и без того забот хватает.

— Так ведь есть ещё я, — возразил Алмаз. — Я буду ему помогать. Он устанет управлять кебом — я заберусь на козлы. Старому Алмазу оно без разницы. То есть я, конечно, не так хорошо управляю кебом, как папа, нет, но работу свою Алмаз делает исправно. Надо, так надо, сэр. Такой уж он у нас хороший конь, правда?

— С твоих слов я готов согласиться, хотя сам с ним и не знаком.

— Как вы думаете, сэр, он попадёт на небеса?

— Не могу тебе сказать, — ответил мистер Реймонд. — Но, признаюсь, я был бы этому рад, — прибавил он, задумчиво улыбаясь.

«Уверен, что уж в Страну Северного Ветра он точно попадёт», — подумал Алмаз про себя, он уже давно научился не произносить таких вещей вслух.

— А не тяжело ему будет одному целыми днями ездить с кебом? — вернулся к их разговору мистер Реймонд.

— Вот и отец то же говорит, когда утром гладит Алмаза по бокам. Но ещё он говорит, что мы хорошо его кормим, и сразу после ужина старый конь ложится спать, а встаёт только, когда его позовут, потому что ноги для него важнее важного. Другие лошади — представляете! — они всю ночь на ногах стоят, так и спят, стоя, будто стога сена — так папа говорит. Глупые они, не то, что наш Алмаз. Вот только я думаю, они не знают, как лучше, поэтому так и спят. Тогда их не стоит судить слишком строго, так папа считает.

— Хороший человек твой отец, Алмаз.

Мальчик поднял глаза на мистера Реймонда, недоумевая, что он имеет в виду.

— Я говорю, что твой отец, наверно, очень хороший человек, мой мальчик.

— Конечно, хороший, — сказал Алмаз. — А то как бы он кебом управлял?

— Среди кебменов попадаются и не слишком хорошие люди, — возразил мистер Реймонд.

Алмаз вспомнил кебмена-пьяницу и понял, что его друг прав.

— Как же ему не быть хорошим — сообразил мальчик, — с такой лошадью, как старый Алмаз?

— Да, это веская причина, — согласился мистер Реймонд. — Только ему достаточно просто быть хорошим, нам не обязательно искать тому объяснение. Хочешь, я докажу тебе, что считаю его замечательным человеком? Я ненадолго уезжаю в Европу, — думаю, месяца на три — а дом свой сдаю одному джентльмену, которому моя карета без надобности. Мой конь почти такой же старый, как ваш Алмаз, расстаться с ним мне жалко, но и стоять без дела ему негоже. Ты правильно заметил, никто не должен лениться, только я бы не хотел, чтобы ему пришлось слишком тяжело. Вот мне и пришла в голову мысль попросить твоего отца, чтобы он присмотрел за моей лошадью и поработал на ней с некоторыми условиями.

— Отец сделает всё, как надо, — сказал Алмаз. — Я уверен.

— Я тоже так думаю. Ты мог бы попросить его, когда он вернётся домой, прийти поговорить со мной? Скажем, сегодня вечером.

— Только ему сначала надо пообедать, — предупредил мальчик. — Хотя нет, он взял обед с собой. Тогда после чая.

— Разумеется. Пусть приходит в любое время. Я буду дома весь вечер.

— Конечно, сэр. Я передам ему. Он обязательно придёт. Папа говорит, что вы очень добрый, и я тоже так думаю, потому что хорошо вас знаю, сэр.

Мистер Реймонд улыбнулся. У дверей они расстались, и Алмаз отправился домой. Когда вернулся отец, мальчик передал ему просьбу и рассказал всё, о чём они до этого разговаривали. Отец ничего не сказал, но приправил свой хлеб с маслом изрядной долей размышлений. Покончив с едой, он быстро поднялся и произнёс:

— Пора отправляться к твоему другу. Здорово было бы заработать побольше деньжат. Нам они ох как нужны.

Алмаз проводил отца к дому мистера Реймонда и ушёл.

Отца сразу провели в кабинет. Он с удивлением увидел огромное множество книг, расставленных вдоль стен, и решил, что этот джентльмен, наверно, учёный.

Вскоре появился и сам мистер Реймонд. Он повторил то, что уже рассказывал Алмазу про свою старую лошадь, и сделал отцу предложение — не слишком выгодное, но на то были свои причины. Джозеф получал в распоряжение лошадь мистера Реймонда, пока тот в отъезде, при условии, что она будет работать не больше шести часов в день и её будут хорошо кормить. Кроме этого, они возьмут к себе Нэнни, как только ей можно будет покинуть больницу, и станут заботиться о ней так же, как о своих собственных детях до тех пор, пока у них остаётся лошадь.

Отец Алмаза подумал, что это не слишком-то выгодная сделка. Кормить ему придётся и девочку, и коня, а взамен он получит лишь шесть часов работы.

— Так вы сможете поберечь свою лошадь, — заметил мистер Реймонд.

— Верно, — согласился Джозеф. — Да ведь того, что я зарабатываю с Алмазом, едва хватает нам самим. Ежели я его стану беречь, но притом кормить вашего коня и ещё девочку… понимаете, сэр?

— Что ж, обдумайте моё предложение на досуге и дайте мне знать до конца недели. Я пока не тороплюсь.

Дома Джозеф пересказал предложение джентльмена своей жене, прибавив, что не видит в нём никакой пользы.

— Для нас пользы и вправду мало, — сказала мать Алмаза. — Но она всё же есть. А уж для кого — так ли важно?

— Что-что? — переспросил её муж. — Мистер Реймонд и так достаточно богат, что пользы сберечь ему ещё немного денег. Не так-то ему легко будет найти простачка, который согласится на такое предложение. Я-то уж точно не соглашусь. Мы скорее потеряем, чем заработаем, по крайней мере, если станем беречь нашего Алмаза.

— Если старый Алмаз сможет работать хоть на час меньше, ему уже будет полегче. Но главное другое. Ты только подумай о бедной девочке, которой некуда идти! Вот кому мы принесём много добра.

«Она ведь подруга нашего сына», — подумал отец.

— Я о ней с радостью позабочусь, — продолжала мама. — Научу следить за домом, ухаживать за ребёнком, и она станет мне помощницей. Буду меньше уставать и смогу иногда брать подённую работу, ежели получится.

— И слышать об этом не хочу, — сказал её муж. — Но девочку мы возьмём обязательно. Стыдно, что сам я о ней как-то не подумал. Интересно, та лошадь ест много или нет? Да и старине Алмазу не помешает пара лишних часов отдыха в день. Всё равно вторая лошадь даст мне работать на четыре часа дольше. И сыну будет чем заняться. Будет ездить со старым Алмазом после обеда, а я буду брать новую лошадь после чая или утром, там посмотрим, как лучше. Глядишь, ежели повезёт, мы продержимся, и денег нам на всех хватит. И мистеру Реймонду хорошо сделать одолжение, характер у него, конечно, крут, зато он добр к нашему сыну. Ведь так, жена?

— Верно, Джозеф, — согласилась мать Алмаза. На том они и порешили.

На следующий день отец мальчика сходил к мистеру Реймонду и принял его предложение. Ещё до конца недели он снял в той же конюшне второе стойло, и у него стало две лошади вместо одной. Новый конь был гнедой масти, и поэтому его звали Рубин. А старому Алмазу дали его кличку из-за белого ромбика на лбу. Маленький Алмаз сказал, что теперь они сказочно богаты, ведь у них есть огромный алмаз и огромный рубин.

энни пока ещё была слишком слаба, чтобы покинуть больницу, поэтому Алмаз старался почаще навещать её. Теперь у мальчика прибавилось дел: каждый день по нескольку часов он ездил со старым Алмазом, а ещё нужно было сидеть с братиком и ухаживать за одной из лошадей, поэтому к Нэнни он выбирался реже, чем ему бы хотелось.

Однажды вечером, когда Алмаз сидел у её кровати, девочка сказала:

— Алмаз, мне приснился такой красивый сон! Можно тебе его рассказать?

— Ой, конечно, расскажи! — попросил Алмаз. — Я так люблю сны!

«Наверно, она была в Стране Северного Ветра», — решил он про себя.

— Глупый сон какой-то. Но он был таким чудесным, понимаешь? Как же здорово верить, что всё на самом деле, пока сон снится!

Пусть мои читатели не думают, что бедная Нэнни умела выражать свои мысли так гладко, как я их передал. В школу она никогда не ходила, и, пока не очутилась в больнице, слышала, в основном, всякие грубости. Но в школу ходил я, и хоть там меня не научили видеть столь удивительные сны, какие снятся Нэнни, зато я могу пересказать её сон куда лучше самой девочки. И мне ещё сильнее хочется это сделать оттого, что я уже постарался как можно лучше рассказать сон Алмаза, а мне не хотелось бы отдавать мальчику предпочтение.

— Слушай же, как всё было, — начала Нэнни. — Позавчера нас приходила навестить одна леди — очень красивая и так элегантно одета. Я слышала, старшая сестра ей сказала: «Как мило, что вы надели синее с золотом!», а та ответила, что знает, мы не любим блёклые цвета. А ещё на ней была удивительная красная шаль, вся расшитая молочно-белыми цветами. Шаль не то чтобы сверкала, она была шёлковая, но как будто бы светилась изнутри. Дама подошла к моей кровати и села как раз там, где ты сейчас сидишь, Алмаз, и положила руку на покрывало. А я сидела в кровати, ждала чая, и передо мной уже стоял столик. Её рука в синей перчатке была такая красивая, что мне очень захотелось её погладить. Я подумала, что дама, наверно, позволит мне это сделать, ведь все, кто приходит в больницу, такие добрые. Оказывается, люди злые только на улице. Но тут она убрала руку, и я чуть не заплакала, потому что решила, что чем-то её рассердила. А на самом деле она не хотела, чтобы я гладила перчатку. Дама её сняла и положила руку обратно на покрывало. Тогда я отважилась и протянула свою ужасную руку…

— Твоя рука вовсе не ужасная, Нэнни, — возразил Алмаз, но та продолжала:

— И погладила её, а она в ответ погладила мою — можешь себе представить! У неё на пальце было кольцо, и я стала его разглядывать. Тогда дама сняла кольцо и надела мне на палец. Оно было с красным камнем, она сказала, что это рубин.

— Вот забавно! — вставил Алмаз. — И нашу новую лошадь тоже зовут Рубин. У нас появилась ещё одна лошадь, гнедая, такая славная!

Но Нэнни продолжала свой рассказ.

— Дама со мной разговаривала, а я всё время смотрела на рубин — он был такой красивый! Пока она говорила, я вглядывалась всё глубже и глубже. Когда она собралась уходить, я стала снимать кольцо, и — как ты думаешь, что она сказала? — «Если хочешь, можешь оставить его на ночь. Только будь с ним аккуратна. Я не могу тебе его подарить, потому что мне самой его подарили, но ты можешь поносить его до завтра». Разве не чудесно с её стороны? От радости я с трудом чай допила. И мне кажется, из-за кольца я и заснула, потому что, покончив с чаем, я откинулась на подушку, устроилась полусидя-полулежа и принялась его рассматривать. Потихоньку я начала засыпать. Кольцо становилось больше и больше, и наконец я поняла, что смотрю уже не на красный камень, а на красный закат, который горел в конце длинной улицы рядом с той, где живёт моя бабушка. Одета я была, как и раньше, в лохмотья и дырявые башмаки, полные отвратительной грязи. Раньше я не обращала на неё внимание, но теперь мне стало противно. А прямо на меня смотрел огромный пламенеющий закат с зелёными и золотыми прожилками. Почему бы мне не жить в том закате, а не в грязи? Почему он всегда так далеко? Почему никогда не заглядывал на нашу несчастную улочку? Закат стал меркнуть, как с ним всегда бывает, и наконец совсем погас. Тогда поднялся холодный ветер и начал трепать мои лохмотья.

— Это Царица Северного Ветра, — произнёс Алмаз.

— Что? — переспросила Нэнни и продолжала свой рассказ.

— Я повернулась к нему спиной и побрела прочь. Куда я направлялась, не знаю, но идти в том направлении было теплее. Не думаю, что ветер был северный, потому что в конце концов я очутилась где-то на западе. Но во сне ведь не важно, какой ветер дует.

— Не знаю, — возразил Алмаз. — Думаю, Царица Северного Ветра умеет приходить в наши сны, — и дуть в них, конечно. А иногда она приносила меня обратно.

— Я не понимаю, о чём ты, Алмаз, — сказала Нэнни.

— Неважно, — ответил мальчик. — Люди не могут всегда понимать друг друга. Пусть оба мы побывали в Стране Северного Ветра, но что станется без нас с другими местами?

— Ты и в самом деле болтаешь странные вещи, — заметила Нэнни. — Иногда я думаю, что о тебе верно говорят.

— А что обо мне говорят? — спросил Алмаз.

— Тебя называют Божьим ребёнком.

— Вот здорово! Но я знаю об этом.

— А ты хоть знаешь, что это значит? Что у тебя не всё в порядке с головой.

— С ней вроде всё хорошо, — улыбнулся Алмаз, хватаясь за голову обеими руками, словно она была шаром, который можно снять, а потом поставить на место.

— Ладно, если ты доволен, я тоже довольна, — сказала Нэнни.

— Спасибо тебе. Пожалуйста, расскажи, что было дальше. Я люблю сны даже больше сказок. Особенно, когда они такие красивые, как твой, например.

— Я шла и шла спиной к ветру, пока не очутилась на какой-то красивой улице на вершине холма. Как уж так получилось, не знаю, но парадная дверь одного дома была открыта, и задняя дверь тоже, так что я могла посмотреть прямо сквозь дом. Угадай, что я там увидела? Прекрасный сад с зелёной травой, залитой лунным светом! Ты только подумай! На улице луны не было, а если пройти сквозь дом — была. Я оглянулась, вокруг ни души. Ничего плохого я не замышляла, а травка гораздо приятней грязи! Только я и подумать не могла о том, чтобы пройтись по траве в моих грязных башмаках. Я их скинула у сточной канавы и побежала дальше босиком, поднялась по ступеням, потом прошла через дом, и вот я уже шла по траве. Стоило мне оказаться в лунном свете, как мне сразу стало лучше.

— Вот почему Царица Северного Ветра тебя туда привела, — заметил Алмаз.

— Всё было как в сказке мистера Реймонда о принцессе Заре, — продолжала Нэнни. — Я легла на траву в лунном свете, совсем не думая, как буду возвращаться. Почему-то под луной мне было удивительно хорошо. Северный ветер, о котором ты твердишь, совсем перестал.

— Царица больше была тебе не нужна. А она никогда не приходит туда, где не нужна, — объяснил Алмаз. — Во всяком случае, это она привела тебя к лунному свету.

— Ладно, давай не будем спорить, — попросила Нэнни. — У тебя в голове, и в самом деле, не всё в порядке.

— Пусть так, — согласился Алмаз. — Но тогда в ней могут жить и лунный свет, и солнечный, правда?

— Может, да, может, и нет, — ответила девочка.

— Но тебе ведь тоже снятся чудесные сны, Нэнни.

— Я знаю, что это просто сны.

— Так и я знаю. Только я уверен, что они значат ещё кое-что.

— Да ну? — возразила Нэнни. — А я уверена, что нет.

— Хорошо, — сказал Алмаз. — Может быть, однажды ты тоже это поймёшь.

— А если не пойму? — не сдавалась девочка.

Алмаз хранил молчание, и Нэнни продолжила.

— Я лежала долго-долго, лунный свет наполнил все прорехи на моём платье, а я чувствовала себя такой счастливой…

— Вот, я же говорил! — перебил её Алмаз.

— Что ты говорил? — спросила Нэнни.

— Царица Северного Ветра…

— Это был лунный свет, сколько тебе повторять? — стояла на своём Нэнни, и Алмаз опять умолк.

— Вдруг я почувствовала, что луна светит уже не так ярко. Смотрю на небо, а там тёмное пушистое облако пытается заслонить небесную красавицу. Но луна была совсем круглой, что твоя тарелка, и облаку никак не удавалось за неё зацепиться. Она его стряхнула и засияла ярче прежнего. Но вот к ней подобралось облако потолще и луна сказала: «Не смей». «А я хочу», — ответило облако, но у него тоже ничего не вышло. И луна вновь засияла, посмеиваясь над его дерзостью. Она такая, луна, уж я-то знаю, я раньше всегда за ней наблюдала. На моей улице больше и смотреть-то не на что, кроме неё.

— Она больше не твоя, — заметил Алмаз. — Ты туда не вернёшься. Мы возьмём тебя к себе.

— Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — произнесла Нэнни.

— Не так много на свете вещей, слишком хороших, чтобы быть правдой, — сказал Алмаз. — Надеюсь, это одна из них. Но разве правда — не хороша? И разве хорошее не хорошо? Тогда получается, ничто не может быть слишком хорошим, чтобы быть правдой. Это как если бы бабка Сал…

— Не обижай бабушку, Алмаз. Она и её бутылка джина, конечно, ужасны, но однажды она раскается, и тогда ты обрадуешься, что не говорил про неё ничего плохого.

— Почему? — спросил Алмаз.

— Ты её пожалеешь.

— Мне и сейчас её жалко.

— И правильно. Она тоже будет жалеть. И тогда всё будет по-другому.

— Вот и чудесно. А пока ты поживёшь у нас, — закончил Алмаз.

— На чём я остановилась? — спросила Нэнни.

— На том, как луна обошлась с облаками.

— Ах да! Но всё только начиналось. На небе появлялись всё новые и новые облака, они собирались все быстрей и быстрей, пока совсем не закрыли луну. Она ведь не могла одна сбросить целую сотню облаков, понимаешь?

— Конечно, нет, — согласился Алмаз.

— Тогда совсем стемнело, и в доме завыла собака. Тут я увидела, что дверь в сад закрыта. Вдруг она открылась, но не для того, чтобы меня выпустить, а чтобы впустить собаку. Собака бросалась на калитку и выла. Я подумала, что если она меня заметит, то сначала покусает, а потом я окажусь в полиции. Тогда я вскочила и кинулась к беседке в углу сада. Собака бросилась за мной, но я захлопнула дверь перед самым её носом. Хорошо ещё, там была дверь, правда?

— Ты сама придумала дверь, потому что она тебе понадобилась, — заметил Алмаз.

— Ничего я не придумывала, она там была. Самая настоящая дверь.

— Вот я тебя и поймал! — воскликнул мальчик. — Я знал, что ты веришь в сны так же, как и я.

— Ах ты ещё и ловушки придумываешь! — возмутилась Нэнни. — Смотри у меня! В беседке я была в безопасности. И что ты думаешь? Снова показалась луна, но светила она только сквозь одно стёклышко, и оно было как раз рубинового цвета. Вот смех-то!

— Да нет, совсем не смешно, — возразил Алмаз.

— А будешь со мной спорить… — начала Нэнни.

— Нет, нет, что ты, — сказал он. — Я только хотел сказать, что так и думал. Она должна была светить именно через то стёклышко.

— Тогда ладно, — произнесла девочка.

Не возьмусь объяснить, что имел в виду Алмаз. У него были странные представления о мире.

— Я совсем не знала, — продолжала Нэнни, — что делать дальше. За дверью лаяла собака, поэтому выбраться я не могла. А луна была так красива, что просто притягивала взгляд, и я смотрела на неё сквозь красное стекло. И вот луна начала расти, пока не выросла больше того стёклышка, потом она появилась уже и в других стёклах, потом заполнила собой всё окно целиком, и в беседке стало светло, как днём. Собака замолкла, и я услышала тихий стук в дверь, словно ветер постукивал по ней веткой.

— Точно она, — произнёс мальчик. Он был уверен, что всё странное и красивое может исходить лишь от Царицы Северного Ветра.

— Я отвернулась от окна, открыла дверь, и как ты думаешь, что я там увидела?

— Прекрасную даму, — сказал Алмаз.

— Не угадал. Я увидела саму луну, большую, как домик, и круглую, как шар. Она светилась, словно была из белого золота. Луна стояла прямо на траве, наверно, на самой траве — я не могла разглядеть ничего, кроме её сияния. Пока я с любопытством на неё смотрела, у неё сбоку открылась дверца, и оттуда выглянул забавный пожилой человечек, у которого на плече висела какая-то изогнутая штука, и позвал меня: «Пойдём, Нэнни. Моя госпожа ждёт тебя. Мы спустились за тобой». Мне было совсем не страшно. Я подошла к прекрасному светящемуся шару, человечек протянул мне руку, я схватилась, подпрыгнула и очутилась внутри. Угадай, на что луна похожа изнутри? На маленький уютный домик с синими окнами и белыми занавесками! У окна, подперев голову рукой, сидела прекрасная дама и смотрела на улицу. Она была очень печальна, я стояла и смотрела на неё, и мне было так её жалко.

— Ты, верно, не думала, что моя госпожа такая красивая! — сказал смешной человечек.

— Конечно, нет! — ответила я. — Я и представить себе не могла.

— И никто не может! Но ты ещё не всё знаешь.

Человечек закрыл дверь, за ней оказалась веревка, к которой был подвешен груз. Какое-то время он тянул за эту веревку, а потом произнёс:

— Пожалуй, довольно. Теперь всё в порядке.

Потом он взял меня за руку, открыл незаметную дверцу в полу, мы спустились на две или три ступеньки, и прямо передо мной открылась огромная дыра.

— Не бойся, — успокоил меня человечек. — Это не дыра, это всего лишь окно. Загляни туда.

Я сделала, как он велел, и увидела сад и беседку, только они остались далеко внизу, залитые лунным светом.

— Вот! — сказал человечек. — Нам удалось-таки тебя вытащить! Видишь, как на нас в саду до сих пор лает собака?

Я сказала, что не могу ничего разглядеть.

— Неужели вы различаете такие мелочи так далеко? — удивилась я.

— Что ты, дитя мое! — воскликнул человечек. — Разве это мелочи! Да я мог бы найти иголку в траве, будь у меня руки подлинней. Кстати, вон одна лежит у порога беседки.

Я посмотрела на его глаза — маленькие, но такие лучистые, что он, наверно, мог видеть при их свете. Потом мы поднялись наверх, и он повёл меня ещё выше по небольшой лесенке в углу комнаты через другую потайную дверь, и над нами оказалось огромное круглое окно. Сквозь него было видно синее небо, и облака, и звёзды. Много-много больших звёзд, и они сияли ярче яркого!

— Их маленькие девочки-ангелы начистили, — сказал Алмаз.

— Ну что за чепуху ты болтаешь! — воскликнула Нэнни.

— Моя чепуха не хуже твоей, Нэнни. Когда закончишь, я расскажу свой сон. Там тоже были звёзды, только луны не было. Она куда-то отлучилась. Может, за тобой отправилась. Думаю, мне приснился этот сон почти тогда же, когда ты видела свой. Хотя она могла пойти и за кем-то другим, ведь такие чудеса происходят не с нами одними. Но сначала расскажи, что было дальше.

Возможно, кто-то из моих маленьких читателей вспомнит, что луна приходила за ним или за ней как раз в ту ночь, когда Алмазу приснился его сон. Но мне об этом ничего не известно. Я лишь знаю, что за мной она не приходила, хотя, когда я был мальчиком — не совсем малышом, разумеется, — я умел звать её за собой.

— Человечек всё мне показывал и просил заглянуть в каждое окно. Как же там было красиво! Мы висели высоко в воздухе в таком уютном и чистом домике!

— Твоей работой будет следить, чтобы окна оставались чистыми, — произнёс человечек. — Это несложно, здесь наверху пыли почти нет. Разве что мороз иногда что-нибудь на них нарисует, да капли дождя оставят разводы.

— Изнутри я легко их вымою, — ответила я, — но как быть с грязью от дождя и мороза снаружи?

— Ой, — сказал он, — нет ничего проще! Тут всюду лестницы. Надо только открыть дверь, а дальше можно залезть, куда угодно. Ты ещё не видела многих окон, кое-где через них можно увидеть места, о которых ты никогда не слышала. Раньше я сам мыл окна, но — увы! — я уже не так молод. Правда?

— Не знаю, — отозвалась я. — Я ведь не видела вас, когда вы были моложе.

— Ты не видела человека из луны? — удивился тот.

— Ну, не очень близко, — ответила я. — Не настолько, чтобы сказать, молодой он или старый. За спиной он нёс вязанку хвороста. Мне его Джим показывал. Джим очень любил смотреть на человечка из луны. Бедный Джим! Интересно, почему он не приходит меня проведать? Может, он тоже заболел?

— Давай, я узнаю, — предложил Алмаз, — и расскажу тебе.

— Спасибо, — обрадовалась Нэнни. — Вы с Джимом непременно должны подружиться.

— Так что сказал человек из луны, когда ты призналась, что видела его с вязанкой хвороста на спине?

— Он засмеялся. Но, кажется, обиделся. У него чуть вздёрнулся нос, а уголки рта опустились — раньше они смотрели на кончики ушей, а теперь обратились к шее. Но он ни капельки не рассердился.

— А что он сказал?

— Он сказал: «Ерунда. То, что ты видела — это мои щётки. Я собирался мыть окна, а для этого нужны щётки. Чего только не болтают внизу о тех, кто выше их!»

— Просто там о вас ничего не знают, — осмелилась вставить я.

— Разумеется, разумеется, — согласился человечек. — Там никто ничего не знает. Ладно, я их прощаю, и дело с концом.

— Вы такой добрый, — сказала я.

— Нет! — возразил он. — Я прощаю не потому, что добрый, а потому что иначе мне не будет покоя.

После этого он немного помолчал, а я легла на пол и стала разглядывать окружавшую меня прекрасную синеву. О человечке я почти совсем забыла, но тут он спросил:

— Ты ещё не закончила?

— Что не закончила? — не поняла я.

— Молиться, — ответил человечек.

— Я не молилась, — возразила я.

— Конечно, молилась, — сказал он. — Только сама не поняла! А теперь пойдём, я покажу тебе ещё кое-что.

Он взял меня за руку, и мы снова спустились по лестнице, прошли узким коридором, потом другим, потом третьим. И как только все эти коридоры поместились в таком маленьком домике! Его середина должна была находиться намного дальше от краёв, чем края друг от дружки. Как так может быть, чтобы внутренность совсем не зависела от наружности? Вот вопрос. Разве это не забавно, Алмаз?

— Вовсе нет, — отозвался мальчик. Он уже хотел прибавить, что точно так же всё устроено в Стране Северного Ветра, но сдержался и сказал только:

— Так бывает. В этом нет ничего странного. Почему то, что внутри, должно зависеть от того, что снаружи? У крабов тоже так. Они выползают из того, что у них снаружи, и делают себе новую наружу. Мне мистер Реймонд рассказывал.

— И что из этого? — не поняла Нэнни.

— Так, ничего. Пожалуйста, рассказывай дальше, — попросил Алмаз. — Куда тебя привели те извилистые коридоры в сердце луны?

— Я не говорила, что они извилистые. Я сказала, что они узкие и длинные. Они вовсе не вились, хотя иногда заворачивали за угол.

— Хорошо, что ты об этом предупредила, — заметил Алмаз. — Кто знает, когда придётся туда отправится. Но самое важное — куда ты в конце концов пришла?

— Мы пришли в маленькую комнату, где на стене висел небольшой ящичек. Человечек попросил меня приложить к ящику ухо и послушать. Я так и сделала: оттуда доносились звуки, похожие на мурлыканье кошки, только тише и мелодичней.

— Что это? — спросила я.

— Ты не узнаёшь звук? — удивился человечек.

— Нет, — ответила я.

— Ты что, не знаешь, как жужжат пчёлы?

Я в жизни не видела пчёл и не слышала их жужжания.

— Это пчёлы моей госпожи, — продолжал человечек.

Я как-то слышала, что пчёлы собирают мёд с цветов.

— А где же для них цветы? — поинтересовалась я.

— Пчёлы моей госпожи собирают мёд с солнца и звёзд, — объяснил человечек.

— Можно их посмотреть? — спросила я.

— Нет. Я не осмелюсь их показать, — ответил он. — Я ими не занимаюсь и ничего в них не понимаю. К тому же они настолько яркие, что промелькни хоть одна у тебя перед глазами, ты бы вмиг ослепла.

— Значит, вы сами их видели?

— Разумеется! Раз или два, не больше. Но я точно знаю, они яркие, словно крошечные молнии. Ну вот, я показал тебе всё, что мог сегодня, нам пора возвращаться в гостиную.

Я пошла за ним, человечек усадил меня под лампой, что висела под потолком, и накормил хлебом с мёдом.

Дама с тех пор, как мы ушли, не пошевельнулась. Она так и сидела, подперев голову рукой, и смотрела в окошко. На всех окнах висели дымчатые белые занавески. Я тоже попробовала заглянуть в окно с того места, где сидела, но ничего не увидела. Лицо дамы было прекрасным, белым, как снег, и очень спокойным, и рука, на которую опирался лоб, тоже была белой. Я не могла рассмотреть её лицо целиком, только профиль, потому что она ни разу ко мне не повернулась и даже не взглянула на меня.

Я давно съела хлеб с мёдом и просто сидела, как долго — понятия не имею. Маленький человечек деловито сновал по комнате и тянул то за одну веревку, то за другую, но чаще всего он подходил к верёвке за входной дверью. Я с беспокойством ждала, что он отправит меня мыть окна, а мне совсем этого не хотелось. Наконец он подошёл ко мне с охапкой щёток.

— Пора приниматься за окна, — сказал человечек. — Собирается дождик, и если их хорошенько помыть до дождя, он их уже не запачкает.

Я сразу вскочила.

— Не бойся, — успокоил он меня. — Ты не упадёшь. Просто будь осторожна. Всегда держись за лестницу одной рукой, пока другой моешь окно.

С этими словами он открыл дверь. Я в ужасе отпрянула, потому что за дверью не было ничего, кроме бездонной, как океан, небесной синевы. Но надо, так надо. Жить здесь наверху настолько лучше, чем возвращаться вниз в дырявые башмаки и в грязь, что у меня и мысли не было отказаться. Человечек показал мне, как и за что держаться, и я шагнула за порог на первую ступеньку лестницы.

— Стоит туда забраться, — сказал он, — и ты быстро разберёшься, как передвигаться дальше.

Я всё сделала, как он велел, и осторожно вылезла наружу. Тогда человечек протянул мне связку щёток со словами:

— Я всегда их вешал на свой серп, только тебе с ним, боюсь, не управиться. Но если хочешь, возьми его.

Я отказалась, уж больно опасно он выглядел.

Разобравшись со щётками, я поползла к верхушке луны. Как же красиво было вокруг! Надо мной повсюду сверкали звёзды, такие яркие и так близко, что я могла до них рукой достать. Круглый шар, за который я цеплялась, покачиваясь, плыл сквозь разлитую вокруг густую синеву. От подобной красоты у меня даже страх пропал, и я старательно принялась за работу. Я мыла окно за окном и наконец добралась до совсем крошечного окошка и заглянула в него. Это было окно той самой комнаты с пчёлами! Я приложила ухо к стеклу и отчётливо услышала мелодичное жужжание. И так мне захотелось их увидеть, что я открыла окно и залезла внутрь. У ящичка оказалась дверца, какие бывают в шкафчиках. Я её открыла — раздался чуть слышный щелчок — и наружу вырвался такой жалящий свет, что я тут же в ужасе захлопнула крышку. Но три пчёлки всё-таки успели вылететь и теперь носились по комнате, как вспышки молнии. Перепугавшись до смерти, я попыталась вылезти через окно обратно, но не смогла: из луны был только один выход — через дверь в той комнате, где сидела прекрасная дама. Я бросилась туда, пчёлы — за мной, и не успела я войти в комнату, как все три пчелы подлетели к даме и сели ей на волосы. Тут она впервые пошевелилась. Она вздрогнула, подняла руку и поймала пчёл. Потом встала и, бросив их одну за одной в пламя лампы, повернулась ко мне. Её лицо из печального стало суровым. Я испугалась ещё больше.

— Нэнни, что же ты натворила? — заговорила она. — Ты выпустила моих пчёл, и у меня не осталось иного выхода. Из-за тебя их пришлось сжечь. Это большая утрата, и теперь разразится гроза.

Пока она говорила, набежали тучи. Я видела, как они собирались за окнами белыми клубами.

— К сожалению, — продолжала дама, — тебе нельзя доверять. Придётся вернуть тебя домой, нам ты не подходишь.

Раздался оглушительный раскат грома, луна затряслась и начала раскачиваться из стороны в сторону. Кругом всё заволокло тьмой, и я, оглушённая, упала на пол. Я все слышала, но ничего не видела.

— Выкинуть её за дверь, госпожа? — спросил маленький человечек.

— Нет, — ответила та, — не настолько уж она плохая. Вряд ли она принесёт много вреда, но она не для нас. Здесь наверху она натворит страшных бед. Её место в грязи. Как обидно! Мне жаль её. Сними только кольцо у неё с пальца. Увы, я подозреваю, что она его украла.

Человечек схватил мою руку, и я почувствовала, как он стягивает кольцо. Я хотела рассказать, откуда оно у меня, но как ни старалась, смогла лишь застонать. Тут у меня в голове стали происходить странные вещи. Мне показалось, что меня держит ещё кто-то. А маленький человечек исчез. Наконец я открыла глаза, и увидела сиделку. Оказалось, что я кричала во сне, и она пришла меня разбудить. Но Алмаз, хоть это был только сон, мне так стыдно, что я открыла ящик с пчёлами у той дамы.

— Если она тебя снова возьмёт к себе, ты ведь больше так не будешь делать, правда? — спросил Алмаз.

— Никогда. Ничто на свете не заставит меня снова так поступить. Только что в этом толку? Другого случая ведь не будет.

— Кто знает, — произнёс мальчик.

— Глупенький! Это был сон, — сказала Нэнни.

— Да, конечно. Но он ведь может присниться тебе снова.

— Ну, это вряд ли.

— Кто знает, — повторил Алмаз.

— Сколько можно твердить одно и то же! — не выдержала Нэнни. — Терпеть не могу, когда ты так говоришь.

— Хорошо, больше не стану, если не забуду, — согласился мальчик. — Но твой сон был таким чудесным, правда? Вот жалость-то, что ты открыла дверцу и выпустила пчёл! А то бы ты ещё долго его видела и могла бы о многом поговорить с госпожой луны. Постарайся опять туда попасть, Нэнни. Я бы с удовольствием послушал ещё.

Тут пришла сиделка и сказала Алмазу, что пора прощаться. Мальчик ушёл, повторяя про себя: «Не может быть, чтобы Царица Северного Ветра была здесь совсем не при чём. Как, наверно, скучно лежать здесь целыми днями и ночами, если не видеть снов. Может быть, луна отнесла бы Нэнни в Страну Северного Ветра, если бы не её поступок, кто знает?»

огда Нэнни поправилась настолько, чтобы покинуть больницу и перебраться жить к Алмазу, восторгу его не было предела. Девочка ещё не до конца окрепла, но мама Алмаза была к ней очень внимательна и давала ей делать только то, на что у неё уже хватало сил. Если бы Нэнни попала к ним прямиком с улицы, весьма вероятно, что она оказалась бы совсем не такой милой, вряд ли тогда она подошла бы для приличного дома, и научить её чему-то было бы непросто. Но болезнь и доброе отношение к ней в больнице сделали её гораздо добрее и мягче. Вначале она ходила по дому тихой грустной тенью, но стоило ей окрепнуть, как на её щеках вновь заиграл румянец, шаги стали быстрее и легче, а на губах всё чаще появлялась улыбка. Тут всем стало ясно, что скоро из неё выйдет незаменимая помощница. Забавно было видеть, как Алмаз показывал ей, как держать малыша, как его купать и одевать. Частенько они вдвоём хохотали над её неловкостью, но уже после нескольких уроков девочка научилась ухаживать за ребёнком не хуже его самого.

А вот у Джозефа с появлением Рубина дела перестали ладиться. Казалось, гнедой принёс с собой несчастье. Пассажиров стало не так много, и платить ему стали меньше. Поначалу благодаря Рубину отец начал зарабатывать за неделю чуть больше прежнего, но в семье ведь прибавилось два едока. А когда первый месяц подошёл к концу, Рубин захромал, и весь следующий Джозеф не решался на нем работать. Не скажу, что он не жаловался на жизнь, ведь у него самого здоровье было уже не то, но, поверьте, он старался, как мог. Весь месяц они жили почти впроголодь, мясо появлялось на столе разве что по воскресеньям. А у бедного старого Алмаза, которому пришлось тяжелее всех, и того не было, и он исхудал настолько, что к концу второго месяца от него остались лишь кожа да кости. Зато у Рубина бока округлились и стали лосниться, словно он был любимой лошадкой в стойлах епископа.

Но и когда Рубин поправился, мало что изменилось к лучшему, потому что в торговле начался упадок, и кебмены почувствовали это одними из первых. Деловые люди стали куда бережнее относится к деньгам и уже не позволяли своим жёнам и дочерям тратить, как раньше. В довершение бед осень выдалась дождливой, и цены на хлеб неимоверно взлетели. К этому ещё стоит добавить, что маме Алмаза нездоровилось, потому что у неё вот-вот должен был родиться ребёнок, и вы поймёте, что для наших друзей с извозчичьего двора наступили нелёгкие времена.

Несмотря на уныние, царившее вокруг, в сердце Джозефа не угасала надежда. Приходя вечером домой, он просил Алмаза ему почитать, а потом звал Нэнни с её книжкой и проверял, как дела у неё. Мальчик взялся научить её читать, и, поскольку Нэнни была смышлёной девчушкой, она быстро научилась складывать буквы в слоги, а слоги в слова.

Так прошло три месяца, но мистер Реймонд не вернулся. Джозеф ждал его с нетерпением, надеясь, прежде всего, избавиться от Рубина. Не то, чтобы от коня совсем не было толку, но для Джозефа он был большой обузой. С появлением Рубина и Нэнни Джозефу, конечно, стало куда тяжелее прокормить семью, но, с другой стороны, девочка оказалась хорошей помощницей, и его радовала мысль, что она будет рядом с его женой, когда у той родится ребёнок.

Из всех Божьих даров ребёнок — самый прекрасный, поэтому неудивительно, что когда девочка появилась на свет, ей обрадовались так сильно, словно вместе с ней пришло изобилие. Вот чего её появление уж точно прибавило, так это забот, и куда больше, чем предполагал её размер, но Нэнни была неутомима, да и Алмаз не терял своей жизнерадостности. Он начал петь малышке, как только первый раз взял её на руки. Только ей он пел уже не те песенки, что раньше пел братику, потому что, по его словам, она ведь была новорождённой, значит, у неё должны быть новые песенки. К тому же она — сестричка, а не братик, поэтому ей не подошли бы прежние песенки. Вот только чем новые песенки отличались от старых, я бы не взялся определить. Но я уверен, что они не только развивали малышку, но и помогали всей семье намного больше, чем все думали.

Худо-бедно им удалось пережить долгую тоскливую зиму. Иногда дела шли лучше, иногда хуже. Наконец зима отступила, настала весна, и это уже было здорово. А мистер Реймонд до сих пор не вернулся, и хотя мама уже вполне могла обойтись без Нэнни, они не могли искать ей место, пока у них оставался Рубин. И они ни капли об этом не жалели. Но тут выдалась настолько тяжёлая неделя, каких раньше не бывало. До конца недели было ещё далеко, а у них даже хлеб закончился. Однако чем печальней выглядели мама с папой, тем больше Алмаз старался петь обоим малышам.

Расходы семьи ещё увеличились из-за того, что им пришлось снять небольшую комнатку на чердаке для Нэнни. А когда родился второй ребенок, Алмаз уступил девочке свою комнату, чтобы та была поближе к маме и всегда могла ей помочь, а сам перебрался на чердак. По сравнению с тем, где Нэнни жила раньше, там было просто чудесно, но Алмазу не слишком понравилось, хотя он не страдал из-за перемены, потому что теперь маме стало удобней. Да и Нэнни тоже стало удобней, правда? Если другим стало удобней, Алмаз был только рад. А коль скоро все остались довольны, значит, перемена была благая.

аступил вечер пятницы. В тот день Алмаз, как и остальные домочадцы, почти ничего не ел. Прежде чем оставить деньги на еду, мама сначала платила за квартиру за неделю вперед. Отец ходил мрачнее тучи, настроение у него было таким плохим, что он даже накричал на жену. Удивительно, но боль при виде страданий любимых людей иногда заставляет нас причинять им ещё большую боль нашим сердитым настроением. Это происходит от маловерия и показывает, как нужна всем нам вера в Бога, ведь стоит её потерять, и вместе с ней мы теряем доброту, а она одна уже может облегчить страдания. Из-за ссоры родителей Алмаз в тот день отправился спать молчаливым, задумчивым и немножко встревоженным.

Зима в тот год выдалась очень ветреной, и хотя уже наступила весна, всё равно часто дул северный ветер. Забираясь в постель в своей крошечной чердачной комнате, Алмаз слышал, как ветер стонал, словно море. Он слышал эти стоны и после того, как заснул, и вдруг спросил сам себя: «Я сплю или нет?» Ответить он не успел, потому что его позвала Царица Северного Ветра. Сердце мальчика забилось часто-часто, ведь он так давно не слышал её голоса. Он выскочил из кровати, оглянулся вокруг, но Царицы нигде не увидел.

— Иди ко мне, Алмаз, — снова и снова звала та, но где она, мальчик не мог понять. Правда, в комнате было темно, и она могла оказаться совсем рядом.

— Милая Царица, — отозвался Алмаз, — я бы с радостью пришёл, только не знаю, где ты.

— Иди ко мне, Алмаз, — был её ответ.

Мальчик открыл дверь, вышел из комнаты, спустился по лестнице и отворил дверь во двор. Сердце его трепетало, ведь он уже оставил всякую надежду снова увидеть Царицу. Однако увидеть её в ту ночь мальчику так и не довелось. Когда он оказался на улице, на него налетел сильный порыв ветра, Алмаз послушно повернулся спиной, и ветер повёл его. Вёл он его к воротам конюшни.

— Она хочет, чтобы я вошёл внутрь, — догадался мальчик, — но дверь-то закрыта.

Он знал, где лежит ключ — в маленькой дырке в стене, только ему до неё не дотянуться, слишком высоко. Но всё-таки Алмаз отправился к тому месту, и стоило ему туда прибежать, как ветер сдул ключ на землю, и тот звякнул о камни у его ног. Алмаз поднял его, побежал обратно, открыл дверь конюшни и вошёл внутрь. И как вы думаете, что он там увидел?

Через пыльное окошко проникал тусклый свет уличного фонаря. Его было достаточно, чтобы мальчик смог различить, как старый Алмаз и Рубин стоят, подняв головы, и смотрят друг на друга через перегородку между стойлами. В полумраке было видно белое пятно на лбу старого Алмаза, а у Рубина ярко сияли глаза, и казалось, они источают света больше, чем фонарь на улице. Вот что увидел мальчик.

А как вы думаете, что он там услышал?

Он услышал, как лошади друг с другом разговаривали.

Они говорили на странном языке, но каким-то образом мальчик всё понимал и мысленно переводил на человеческий. Сначала послышался голос старого Алмаза; он, по-видимому, ссорился с Рубином.

— Ты только посмотри, какой ты толстый, Рубин! — говорил Алмаз. — И шкура у тебя лоснится. Постыдился бы!

— А что в том плохого? — возражал Рубин. — Подумаешь, толстый! И мне всё равно, блестит моя шкура или нет.

— Что плохого? — воскликнул Алмаз. — Что плохого в том, чтобы съесть весь овёс у нашего бедного хозяина и заставлять его тратить уйму времени, ухаживая за тобой, когда ты работаешь всего шесть часов?! Да что там, какие шесть часов, я слышал, ты тащишься как старая кляча с непомерным грузом! Так про тебя говорят.

— Твой хозяин не мой хозяин, — ответил Рубин. — Я должен делать, как хотел мой хозяин: есть столько, сколько дадут, толстеть и становиться холёным, а ездить не быстрее, чем мне нужно.

— Ну знаешь! Да если бы остальные лошади сейчас не спали — они-то, бедняжки, работают до изнеможения — точно тебе говорю, они бы встали и вытолкали тебя вон из стойла. Ты позоришь наше имя. И ты ещё смеешь говорить, что мой хозяин — не твой хозяин! Вот твоя благодарность за то, что тебя кормят и берегут! Да что бы стало с твоей шкурой, если бы не он!

— Он это делает не ради меня. Будь я его собственной лошадью, он бы и из меня выжимал все соки, как из тебя.

— А я горжусь, что так работаю. И ни за что на свете не согласился бы стать таким толстым, как ты. Ты позор всей конюшни. Посмотри на коня в соседнем стойле. Он куда больше твоего похож на лошадь — кожа да кости. И хозяин не слишком-то его балует. На прошлой неделе обзавёлся новым кнутом. Только этот конь понимает, что ему надо кормить и жену, и детишек, и хозяина-пьяницу в придачу, вот и работает как лошадь. Ему, конечно, жалко пива для хозяина, но больше он для него точно ничего не жалеет.

— Да и мне не жалко, что твой хозяин на мне зарабатывает, — заметил Рубин.

— Зарабатывает! — воскликнул Алмаз. — Да о том, что он с тебя получает, и жалеть-то нечего. Ведь это просто гроши, даром, что ты такой толстый и гладкий.

— Ты мог бы сказать мне спасибо хотя бы за два лишних часа отдыха.

— Я скажу спасибо своему хозяину, а не тебе, ленивец! И ездишь ты, как корова на колесиках, вот что!

— А ты не боишься, что я тебя лягну за такие слова, Алмаз?

— Лягнёшь? Да у тебя ничего не выйдет, даже если попытаешься. Может, ты и поднимешь ногу на полфута, но вот лягнуть — куда тебе! Да ты растянешься на полу прежде, чем успеешь опустить её обратно. Стоит тебе выбросить ногу назад, там она и останется. Лягаться! Ты бы лучше проворней передвигал ногами, когда возишь кеб! А то хозяин столько из-за тебя выслушивает — стыд один! Ни одна приличная лошадь не навлекла бы на хозяина столько сраму. И уж поверь мне, кебмену нравится, когда его ругают, не больше, чем его пассажирам. Только вот, когда ты в оглоблях, у его пассажиров есть веская причина для брани. Да уж. Веская.

— Понимаешь, Алмаз, я боюсь снова захромать.

— Да я теперь не верю, что ты на самом деле хромал.

— Нет, я, правда, хромал.

— Значит, сам виноват. Я же не хромаю. И ни разу не хромал за всю жизнь. Ты не бережешь свои ноги. По ночам никогда им отдыхать не даёшь. Вот и выходит, что ты своей огромной тушей ещё и ночью на них давишь. Даже о собственных ногах не хочешь позаботиться, только ешь да спишь, ешь да спишь. Какая из тебя лошадь!

— Говорю тебе, я хромал.

— Я и не отрицаю, что твоя бабка выглядела опухшей. Только вот не жир ли это был?

— Да говорю же, я неловко наступил на один из тех противных камней, которыми мостят улицы, и вывихнул лодыжку.

— Сказал тоже, лодыжка! Нечего подражать людям. У лошадей нет лодыжек. У них есть только бабки. Если ты не начнёшь нормально поднимать ноги, а будешь спать на ходу, вывихнешь вообще все лодыжки, как ты их называешь, одну за одной. С резвой лошадью таких бед не случается. Уверен, всё было не так страшно, а если страшно, ты сам во всём виноват. И хватит об этом! Я отправляюсь спать. И постараюсь думать о тебе как можно лучше. А ты уж постарайся скакать порезвее и согнать жирок!

Конь уже подогнул было колени, чтобы лечь, как Рубин заговорил вновь совсем другим тоном — так показалось маленькому Алмазу.

— Послушай, Алмаз, не могу я вынести, что честный старый конь вроде тебя так плохо обо мне думает. Открою тебе правду: я сам виноват, что захромал.

— А я что говорю? — ответил его собеседник, наваливаясь на перегородку, чтобы повернуться на бок и как можно удобней устроить ноги в тесном стойле.

— Я нарочно это сделал, Алмаз.

Тут старый конь вскочил, точно гром, просунул рассерженную морду в стойло Рубина и, сверкнув глазами, произнёс:

— Не попадайся на моём пути, ты, никчёмный негодяй, а то я тебя укушу! Нет, ты не лошадь! Зачем ты так поступил?

— Чтобы стать толстым.

— Ах ты бочка жира! Клянусь зубами и хвостом! Так я и знал, что ты ещё и обманщик! Из тебя по-другому правды не вытащить, придётся устроить настоящий допрос. Ты просто недостоин быть лошадью. Зачем тебе понадобилось толстеть?

— Затем, что, растолстев, я смог надолго таким остаться. Ведь я не знаю, когда вернётся хозяин, чтобы взглянуть на меня.

— Так ты ещё и тщеславен, бесстыжее создание! Живодёрня по тебе плачет. Покрасоваться он, видите ли, решил! Молчи лучше, не то я оборву свой повод и достану тебя, со всем твоим красивым жирком!

— Нет, Алмаз. Ты хороший конь. Ты не причинишь мне зла.

— Не причиню? Проверим?

— Нет, ты не сможешь.

— Почему это?

— Потому что я ангел.

— А это ещё что такое?

— Откуда тебе знать!

— Да уж, понятия не имею.

— Я знаю, что ты не знаешь. Невежественный, грубый, простой смертный конь, вроде тебя, и не может знать. Но маленький Алмаз слышит всё, о чём мы тут говорим. Уж он-то знает, что на небесах тоже живут лошади, чтобы ангелам было на ком скакать, а для более важных случаев там живут ещё львы, орлы, буйволы и другие животные. И лошади, на которых скачут ангелы — это лошади-ангелы, иначе ангелы не смогли бы на них скакать. Так вот, я один из них.

— Врёшь ты всё.

— Ты слышал раньше, чтобы лошади говорили неправду?

— Никогда в жизни. Но ты ведь сам признался, что обманул со своей хромотой.

— Я не обманывал. Просто было нужно, чтобы я растолстел, а славный Джозеф, твой хозяин, похудел. Я мог бы притвориться, что охромел, но так не поступит ни одна лошадь, а тем более лошадь-ангел. И тогда, чтобы захромать по-настоящему, мне и пришлось нарочно потянуть лодыжку — у лошадей-ангелов есть лодыжки, потому что на небе не используют лошадиные слова. И это очень больно, уверяю тебя, Алмаз, пусть даже ты не такой добрый, чтобы мне поверить.

Старый Алмаз не ответил. Он снова улёгся на пол, и сонное фырканье, весьма напоминавшее храп, говорило о том, что если он ещё и не спит, то уже не в состоянии понять ни слова из того, о чём ему толковал Рубин. Когда маленький, Алмаз это понял, он отважился подхватить брошенный на полуслове разговор.

— Зато я добрый, Рубин. И я тебе верю, — произнёс мальчик.

Но Рубин не отозвался и даже головы не повернул в его сторону. Думаю, конь понимал по-человечьи лишь то, что привык слышать от кебменов и конюхов. Не дождавшись ответа от своего собеседника, Рубин перегнулся через перегородку и, устремив взгляд на коня, произнёс:

— Подожди, вот наступит день, и ты увидишь, правду я говорю или обманываю. Да старый конь уже давно спит! Алмаз! Нет, право, не стоит.

Рубин отвернулся и начал молча выдергивать сено из кормушки.

Тут мальчик вздрогнул и, оглянувшись, заметил, что ворота конюшни отворены. У него было такое чувство, словно он спал и видел сон. Поискав глазами, не видно ли где Царицы Северного Ветра, Алмаз решил, что лучше ему отправиться обратно в кровать.

а следующее утро мама Алмаза сказала отцу:

— Меня снова беспокоит наш ребёнок.

— Какой, Марта? — спросил Джозеф. — У тебя теперь есть, из кого выбирать.

— Я имею в виду Алмаза. Боюсь, к нему вернулись его странности. Сегодня он снова гулял во сне. Я видела, как он бежал по лестнице среди ночи.

— И ты не пошла за ним?

— Конечно, пошла. И нашла его мирно спящим в кровати. Наверно, это оттого, что последние шесть недель он почти не ел мяса.

— Может быть. Прости меня. Только если Бог не посылает нам благополучия, что я тут могу поделать, родная?

— Ты ни в чём не виноват, славный мой муженёк, — ответила Марта. — К тому же я и не уверена вовсе. Не знаю, с чего бы оно так на него подействовало, мы-то все в порядке. Я вообще кормлю малышку, и ничего со мной до сих пор не случилось. А послушать, как наш маленький человечек поёт, так и не скажешь, что с ним что-то неладно.

Алмаз в это время пел, словно жаворонок в небе. Пока мама одевалась, у него на руках сидела малышка. Нэнни приготовила Джозефу скудный завтрак: слабый чай, чёрствый хлеб и весьма сомнительное масло. Однако тот принялся за него с явным удовольствием, потому что проголодался. Он уже вычистил обеих лошадей и запряг старого Алмаза.

— Ты только представь себе толстого ангела, Кимвала! — начал Алмаз.

Малышку ещё не успели окрестить, но Алмаз наткнулся в Библии на слово «кимвалы», и оно ему настолько понравилось, что с тех пор он называл сестру только так.

— Представляешь, Кимвала, у нас живёт толстый гнедой ангел! — повторил мальчик. — Ведь Рубин — он лошадиный ангел. Он нарочно вывихнул себе лодыжку и растолстел.

— Зачем же ему это понадобилось, Алмаз? — поинтересовался отец.

— А вот этого я и не знаю. Думаю, чтобы выглядеть красивым, когда вернётся его хозяин, — ответил мальчик. — Как ты думаешь, Кимвала? Наверно, для чего-то хорошего, ведь он же ангел.

— Скорей бы уж от него избавиться, — произнёс отец. — Висит он на моей шее тяжким грузом.

— Это потому, что он такой толстый, папа, — заметил Алмаз. — Но ты не переживай — все говорят, что конь выглядит куда лучше, чем когда он у нас появился.

— Да уж, только он может стать тощим, как деревянная лошадка, пока его хозяин вернётся. Нехорошо было так вот взять и бросить его на меня.

— Может, у него не было другого выхода, — предположил мальчик. — Уверен, у мистера Реймонда были серьёзные причины, чтобы так поступить.

— Я бы тоже так подумал, — возразил отец, — да он ведь с самого начала поставил те ещё условия.

— Мы не знаем, что из этого выйдет, отец, — заговорила его жена. — Вдруг мистер Реймонд сделает их повыгоднее, узнав, как трудно тебе пришлось.

— Вряд ли, уж больно он крут, — сказал Джозеф, поднимаясь и отправляясь к кебу.

Алмаз снова принялся петь. Какое-то время он пел куски то из одной, то из другой песенки, а потом эти обрывки сложились и получилось вот что. Уж откуда мальчик взял такую песенку, я не знаю.

— Я не помню, чтобы ты сочинял такую песенку, Алмаз, — сказала мама.

— Нет, мамочка. Хоть и жалко, но это не я. Её ведь уже не забрать себе. Но она всё равно моя.

— Почему это?

— Потому что я её люблю.

— А любовь делает её твоей?

— Думаю, да. Она одна такое умеет. Если бы я не любил малышку (этого, конечно, быть не может, ты же понимаешь), она была бы мне чужая. Но я её очень люблю, мою Кимвалу.

— Малышка моя, Алмаз.

— Тогда она вдвойне моя, мамочка.

— Почему ты так решил?

— Ты ведь тоже моя.

— Потому что ты меня любишь?

— Конечно. Лишь любовь создает «моё», — ответил мальчик.

Когда отец приехал домой пообедать и сменить старого Алмаза на Рубина, он выглядел страшно расстроенным и рассказал, что за всё утро у него не было почти ни одного пассажира.

— Как бы нам всем не пришлось отправиться в работный дом, жена, — сказал он.

— Уж лучше в Страну Северного Ветра, — мечтательно подумал Алмаз, не заметив, что произнёс это вслух.

— Лучше-то лучше, — согласился отец, — только вот как нам туда попасть, сынок?

— Придётся подождать, пока нас туда заберут, — объяснил Алмаз.

Прежде чем отец нашёлся, что ответить, в дверь постучали, и в комнату, улыбаясь, вошёл мистер Реймонд. Джозеф поднялся и почтительно, хоть и не очень радушно, принял его. Марта принесла стул, но джентльмен не стал садиться.

— Вижу, ты не слишком-то рад меня видеть, — сказал он Джозефу. — Жаль расставаться со стариком Рубином?

— Да нет, сэр. Как раз наоборот. С ним оказалась уйма хлопот, да и удача от меня отвернулась, так что я жду не дождусь, чтобы его вернуть. Договаривались мы на три месяца, а прошло уже восемь или девять.

— Мне жаль это слышать, — произнёс мистер Реймонд. — Разве от него не было толку?

— Почти нет, особенно, когда он охромел.

— Так вот оно что! — торопливо сказал мистер Реймонд. — Он у тебя захромал. Это все объясняет. Понятно, понятно.

— Захромал он не по моей вине, и сейчас с ним всё в порядке. Не представляю даже, как его угораздило, но…

— Он нарочно, — вставил Алмаз. — Он наступил на камень и вывихнул лодыжку.

— Откуда ты знаешь, сынок? — спросил отец, поворачиваясь к нему. — Я такого никогда не говорил, потому что понять не могу, как всё получилось.

— Я слышал… на конюшне, — ответил Алмаз.

— Можно на него взглянуть? — попросил мистер Реймонд.

— Спускайтесь во двор, — сказал отец, — я его выведу.

Они ушли, и Джозеф, сняв с Рубина упряжь, вывел коня во двор.

— Что я вижу! — воскликнул мистер Реймонд. — Ты плохо за ним смотрел.

— Не понимаю, что вы такое говорите, сэр. Вот уж чего не ожидал от вас услышать. Да он здоров, как бык.

— И такой же огромный, должен заметить. Вернее, жирный, как боров! Так-то ты о нём заботился!

Джозеф был слишком рассержен, чтобы ответить.

— Ты на нём словно и не работал. Это никуда не годится. Ты бы хотел, чтобы с тобой так обращались?

— Да я был бы счастлив, если бы за мной так ухаживали.

— Но он стал таким толстым!

— Я целый месяц не мог на нём работать. И всё это время он только и делал, что ел за обе щеки. Он жуть, какой прожорливый. Да и потом, как я ни пытался за шесть часов в день наверстать упущенное, ничего у меня не вышло, потому что я с тех пор боюсь, как бы с ним опять чего не приключилось. Говорю вам, сэр, когда он в оглоблях, у меня такое чувство, точно я его украл. И смотрит он на меня так, словно обиду копит, чтобы вам потом нажаловаться. Ну, что я говорю! Только посмотрите на него, ишь косит на меня одним глазом! Клянусь вам, он за всё время и кнута-то отведал раза три, не больше.

— Рад слышать. Ему никогда не требовался кнут.

— Вот уж, чего бы не сказал, сэр. Если кому и нужен кнут, так это ему. Да я из-за его черепашьего шага совсем концы с концами сводить перестал. Вот радость-то, наконец-то от него избавлюсь.

— Не знаю, не знаю, — произнёс мистер Реймонд. — Предположим, я предложу тебе его у меня купить — дёшево.

— Да он мне и задаром не нужен, сэр. Не нравится он мне. А коль не нравится, я и ездить на нём не стану, хоть озолотите. Ничего хорошего из этого не выйдет, ежели сердце не лежит.

— Выведи-ка свою лошадь, хочу взглянуть, как они смотрятся в паре.

Джозеф горько усмехнулся и пошёл за Алмазом.

Когда лошади встали бок о бок, мистеру Реймонду с трудом удалось скрыть охватившие его чувства. Рядом со здоровым, гнедым, круглым, как бочонок, Рубином, у которого за телом ног не было видно, стоял Алмаз — скелет, обтянутый кожей. Казалось, через его шкуру можно прощупать все косточки до единой. Измождённый, угрюмый и усталый, конь ласкался к своему хозяину, ни на кого больше не обращая внимания.

— Плохо же ты за ним ухаживал! — воскликнул мистер Реймонд.

— Зря вы так говорите, сэр, — ответил Джозеф, обнимая лошадь за шею. — Мой Алмаз теперь стоит троих таких, как этот рядом.

— Не думаю. Мне кажется, они хорошо смотрятся в паре. Один, конечно, толстоват, другой — слишком тощий, но это не страшно. И если ты не хочешь купить у меня Рубина, придется мне купить у тебя Алмаза.

— Спасибо, сэр, — произнёс Джозеф тоном, в котором не было и намека на благодарность.

— Тебе не по нраву моё предложение? — спросил мистер Реймонд.

— Совсем не по нраву, — подтвердил Джозеф. — Я не расстанусь со своим Алмазом даже, если мне заплатить за каждую его косточку по золотому самородку.

— А кто говорит о расставании?

— Вы только что сказали, сэр.

— Вовсе нет. Я лишь предложил купить его в пару Рубину. С Рубина хорошо бы согнать жир, Алмаза наоборот подкормить. А по росту они вполне друг другу подходят. Кучером, конечно, станешь ты, если только согласишься примириться с Рубином.

От изумления Джозеф не нашёлся, что ответить.

— Я купил небольшую усадьбу в Кенте, — продолжал джентльмен, — и мне нужны лошади для экипажа, потому что там весьма холмистая местность. Шикарный выезд с парой рысаков мне не нужен. Меня вполне устраивают эти двое. Тебе понадобится, скажем, неделя-другая, чтобы Рубин успел похудеть, а Алмаз поправиться. Вот бы протянуть трубку от боков одного к другому, тогда всё решилось бы в мгновение ока. Однако, боюсь, так не получится.

Сначала Джозеф чуть не расплакался, теперь ему неудержимо хотелось рассмеяться, и он по-прежнему не мог вымолвить ни слова.

— Прошу прощения, сэр, — наконец произнёс он. — Мне пришлось туго, и чересчур долго не было никакого просвета, вот я и подумал, что вы надо мной издеваетесь, когда сказали, как плохо я следил за лошадьми. А сколько раз я винил вас, сэр, во всех своих несчастьях! Только стоило мне сказать что-нибудь эдакое, как мой маленький Алмаз смотрел на меня с улыбкой, точно хотел сказать: «Я знаю мистера Реймонда лучше, чем ты, папа». И уж поверьте моему слову, я всегда думал, что, наверное, он прав.

— Так ты продашь мне старого Алмаза?

— Да, сэр, но с одним условием: если вы когда-нибудь захотите расстаться с ним или со мной, вы позволите мне выкупить его обратно. Я никогда не смогу с ним разлучиться, сэр. А что до того, кто будет называть его своим, так это сущая ерунда. Как говорит мой сынишка, только любовь может сделать своей, а уж старого Алмаза я люблю всем сердцем.

— Что ж, вот тебе чек на двадцать фунтов. Именно столько я собирался тебе предложить за Алмаза, если увижу, что ты хорошо обращался с Рубином. Этого достаточно?

— Это слишком много, сэр. Он не стоит столько даже вместе с подковами и упряжью. А сердце его, оно стоит миллионы, сэр, только ведь оно всё равно останется моим. Так что это слишком много.

— Вовсе нет. По крайней мере, не будет много, когда мы снова его откормим. Возьми деньги, и не стоит меня благодарить. Побудь кебменом ещё с месяц, только пусть теперь Рубин работает, а Алмаз отдыхает. Я за это время всё подготовлю к вашему переезду в усадьбу.

— Спасибо вам, сэр. Большое спасибо. Алмаз сразу, как вас увидел, решил, что вы ему друг. Я подозреваю, что мой сынишка разбирается в людях куда лучше других.

— Я тоже так думаю, — сказал мистер Реймонд, уходя.

Предложив Джозефу сделку с Рубином, он хотел проверить кебмена, но вовсе не собирался так затягивать испытание. Однако в Швейцарии джентльмен серьёзно заболел и не мог приехать раньше. Сейчас он ушёл от Джозефа очень довольный тем, что кебмен с честью выдержал проверку и оказался хорошим человеком.

Джозеф бросился к жене, которая всё это время у окна с беспокойством ждала окончания долгой беседы. Когда она услышала, что две лошади будут ходить в паре, у неё начался приступ безудержного смеха. Алмаз с малышкой на руках подошёл к маме, встревожено взглянул на неё и сказал:

— Мамочка, что с тобой такое? Может, тебе поплакать?

Это помогает. Папа, если решает чуть-чуть выпить, всегда добавляет туда воды.

— Глупенький! — ответила мама. — Как же тут не рассмеяться, когда здорового и толстого Рубина хотят поставить в пару с нашим бедным старым Алмазом?

— А почему бы и нет? Если он целый месяц будет отдыхать и вдоволь есть овса, то догонит Рубина быстрее, чем ты папу. Они такие разные, что им полезно будет ходить вместе. Рубин уж научит Алмаза хорошим манерам.

— Да что ты такое говоришь, сынок! — рассердился отец. — Как можно сравнивать их манеры?! Уж наш-то Алмаз — точно джентльмен.

— Конечно, джентльмен, отец. Я только хотел сказать, что и джентльмен может быть несправедлив к ближнему. Алмаз не должен был так плохо думать про Рубина. Он совсем не хотел ему поверить.

— Господи, да с чего ты всё это взял?

— Я слышал их разговор однажды ночью.

— Чей?

— Ну как же, Алмаза с Рубином. А Рубин — ангел.

Джозеф изумлённо посмотрел на сына и ничего не сказал.

Несмотря на свалившуюся на него нежданную радость, невесело ему было снова запрягать этого ангела, ведь его любимый сын, похоже, повредился в уме.

Однако его настроение изменилось, когда он обнаружил чудесную перемену, произошедшую с Рубином. Несмотря на свой жирок, конь работал на славу и скакал на удивление быстро. Он стал таким резвым, почти беспокойным, что Джозефу теперь приходилось его сдерживать.

Но едва кебмен успел посмеяться над своими фантазиями, как у него появилась новая тревога: а ну как Рубин задохнётся, и мистер Реймонд резонно подумает, что Джозеф плохо с ним обращался. Он ведь может даже решить, что Джозеф воспользовался его новыми распоряжениями, чтобы выместить на лошади свою обиду, хотя, на самом деле, все обиды уже испарились, и он относился к Рубину, словно тот всегда был ему хорошим другом.

щё до конца месяца Рубин стал вполне стройным, а Алмаз — вполне упитанным. Теперь они и вправду хорошо смотрелись в паре.

Джозеф с женой уладили свои дела и приготовились к переезду. У них в доме воцарились мир и счастье, и теперь они считали, что все их невзгоды стоили того, чтобы их пережить. А Нэнни и без того была совершенно счастлива с тех пор, как вышла из больницы, и лучшего ей было не нужно, да и не видела она ничего заманчивого в грядущем переезде. Ведь она понятия не имела, что такое усадьба; за всю свою жизнь девочка видела лишь городские улицы да газовые фонари. И Джима она любила больше Алмаза: Джим был нормальным мальчишкой, а Алмаз в её глазах был безобидным большим ребенком, которого, как ни убеждай, всё равно не заставишь даже говорить разумно, а уж думать-то и подавно. Она научилась ухаживать за малышом не хуже Алмаза и теперь считала себя главной. Папа и мама мальчика лучшей помощницы и пожелать не могли.

Алмазу нелегко было разыскать Джима, но наконец ему повезло, и с помощью высокого полицейского, который был рад возобновить знакомство с необыкновенным ребёнком, Алмаз нашёл мальчика. Оказалось, что Джим переехал и узнал о болезни Нэнни, когда та уже лежала в больнице, а сходить туда и узнать, как её дела, он стеснялся. Зато после того, как Нэнни поселилась в семье Алмаза, Джим частенько приходил к ней в гости. Однажды после их встречи, когда дети обсуждали предстоящие перемены в жизни девочки, она поделилась с Алмазом своими мыслями про усадьбу.

— Ничего там такого нет, разве что луна да солнце.

— А деревья и цветы? — удивился мальчик.

— Они не в счёт, — ответила Нэнни.

— Да ты что! Они ведь такие красивые. Посмотришь на них, и сразу становишься счастливей.

— Это оттого, что ты такой глупенький!

Алмаз улыбнулся ей с отсутствующим взглядом, словно увидел что-то прекрасное за облаком зелёной листвы. Однако мальчик просто размышлял, чем бы ещё помочь Нэнни, и в тот же вечер он отправился к мистеру Реймонду, который, как говорили, вернулся в город.

— А, Алмаз! Добрый день, — сказал мистер Реймонд. — Рад тебя видеть.

Он на самом деле обрадовался мальчику, потому что очень привязался к нему. Джентльмен явно был о нём другого мнения, чем Нэнни.

— Ты что-то хотел? — поинтересовался он.

— Я всё время что-то хочу, сэр, — ответил Алмаз.

— В этом нет ничего плохого, коль скоро у тебя добрые намерения. Люди всегда чего-то хотят, только часто не вовремя об этом просят. Чего ты хочешь?

— У Нэнни есть друг, хромуша Джим.

— Я слышал о нём, — кивнул мистер Реймонд. — Что же с ним такое?

— Нэнни не очень хочет ехать в усадьбу, сэр.

— А как это связано с Джимом?

— Не найдете ли вы местечко и для Джима? Он бы тоже мог у вас работать, сэр.

— Возможно, найду. Если ты объяснишь, зачем он мне нужен.

— Он очень хороший, сэр.

— Что ж, тем лучше для него.

— Он умеет чистить обувь.

— А это неплохо для нас.

— Вам ведь нужно, сэр, чтобы кто-то в усадьбе чистил вам обувь, так?

— Несомненно.

— Потому что нехорошо гулять среди цветов в грязных ботинках, правда, сэр?

— Разумеется.

— Им это не понравится.

— Согласен с тобой.

— Тогда и Нэнни с радостью поедет в усадьбу, сэр.

— Оттого, что цветам не понравится грязная обувь, Нэнни обрадуется переезду в усадьбу? Ты это хочешь сказать? Не понимаю, почему.

— Нет, сэр. Я совсем другое имел в виду. Если вы возьмёте с собой Джима, сэр, чтобы он чистил вам обувь и выполнял мелкие поручения, Нэнни очень обрадуется. Она так его любит!

— Ах, вот в чём дело, Алмаз! Теперь мне всё ясно. Что ж, я обдумаю твою просьбу. Можешь привести Джима ко мне?

— Постараюсь, сэр. Только они не воспринимают меня всерьёз. Они уверены, что я дурачок, — прибавил Алмаз с одной из своих ласковых улыбок.

Я не осмелюсь привести здесь то, что подумал мистер Реймонд. Одна из его мыслей была о том, что глубочайшая мудрость обречена казаться безумием всем, кто ею не обладает.

— Думаю, он придёт, только уже вечером, — продолжал Алмаз. — Понимаете, он неплохо зарабатывает чисткой обуви. Люди обычно добры к хромым мальчикам. А с наступлением темноты работы уже не так много.

Алмазу и вправду удалось привести Джима к мистеру Реймонду, и тот согласился взять мальчика к себе. Джентльмен купил для Джима и Нэнни новую одежду, и в один прекрасный день Джозеф вместе с женой и тремя детьми, а ещё с Нэнни и Джимом отправились на поезде в графство Кент. На станции их ждала повозка, которая доставила всю семью вместе с багажом к Холмам, — так называлась новая усадьба мистера Реймонда. Я не стану описывать всё многообразие чувств нашей компании во время путешествия и по приезде. Я лишь скажу, что Алмаз — моя единственная забота — был полон тихого восторга, его переполняла радость, слишком глубокая, чтобы выразить её словами.

Джозеф вернулся в город, а наутро привёз в экипаже, запряжённом Алмазом и Рубином, мистера Реймонда и молодую леди. Оказалось, что джентльмен перестал быть старым холостяком и поселился в Холмах вместе со своей женой. Стоило Нэнни её увидеть, как она сразу узнала в ней ту даму, которая дала ей поносить кольцо с рубином. Это кольцо было подарком мистера Реймонда.

Погода стояла жаркая, но леса давали прохладную тень. Приближалась осень, поэтому полевых цветов было уже не так много, а те, что ещё цвели, вставали рано-рано, чтобы опередить листья на деревьях, ведь стоило цветам запоздать, и им бы уже не досталось солнышка. К тому времени, как деревья одевались, цветы уже, вдоволь наигравшись, засыпали. Зато вокруг дома в изобилии росла мягкая трава и маргаритки, и, казалось, Алмазу больше всего нравилось лежать среди них и дышать свежим воздухом. Но он всё время мечтал о Стране Северного Ветра, вспоминая песенки, которые пела там речка. Усадьба напоминала о жизни в той стране больше всех других мест, где побывал мальчик после того, как её покинул. Иногда он лежал в траве вместе с маленьким братиком, иногда с сестричкой, иногда с обоими вместе, и тогда он казался себе самому кошкой с первым выводком котят, разве что мурлыкать у него не получалось — он умел лишь петь.

Теперь его жизнь сильно изменилась по сравнению с временами, когда мальчик выезжал с кебом, только не подумайте, что Алмаз бездельничал. Он уже не так много помогал маме, потому что его обязанности перешли к Нэнни, но по-прежнему работал вместе с отцом в стойле, помогал ему с упряжью и выезжал вместе с ним на козлах, чтобы открывать дверь экипажа и научиться управлять парой. Мистер Реймонд посоветовал отцу предоставить Алмазу как можно больше свободы.

— Такого ребёнка, — говорил он, — не стоит принуждать.

Джозеф охотно согласился: сама мысль о том, чтобы принуждать Алмаза, вызывала у него улыбку. После всех дел по дому у мальчика в распоряжении оставалась уйма свободного времени. И что за счастливое и радостное это было время! Только вот о Царице Северного Ветра он ничего не слышал и не видел её уже больше двух месяцев.

садьба мистера Реймонда называлась Холмы потому, что стояла на вершине небольшого крутого холма, его ровные склоны правильной формы сразу выдавали искусственное происхождение. Без сомнения, его задумывали как охотничью башню для королевы Елизаветы — отсюда было хорошо видно на многие мили вокруг, что позволяло наблюдать, как охотники и гончие преследуют убегающего оленя. Его построили так, чтобы он возвышался над окрестными пригорками и лесами. Невдалеке была огромная, доверху заполненная водой каменоломня, материал из которой, согласно легенде, и пошёл на сооружение холма — им стал какой-то камень, непригодный для другого строительства. Сам дом возвели из кирпича, и говорили, что его фундамент выложили внизу, на уровне земли, а потом по бокам и внутрь набросали камней и земли, чтобы создать надёжное основание такому высокому сооружению.

Джозеф с женой поселились в маленьком домике недалеко от усадьбы. Это был настоящий дом с толстой соломенной крышей, которую в июне и июле ветер разукрашивал красными и белыми лепестками ползучих роз — цветы в изобилии вились вдоль стен домика. Сначала Алмазу устроили гнездо прямо под этой соломенной крышей — какое-то время он жил в маленькой уютной комнате с муслиновыми занавесками, но потом мистер и миссис Реймонд предложили взять его к себе слугой, и отец с матерью обрадовались, что их сын будет при деле, но рядом с ними. Алмазу сшили синий костюм, который сделал бледное личико мальчика, обрамлённое светлыми волосами, похожим на красивый цветок, и он переселился в господский дом.

— Ты не боишься спать один, Алмаз? — поинтересовалась у него хозяйка.

— Я не понимаю, о чем вы, мэм, — ответил мальчик. — Не припомню, чтобы я чего-то боялся, разве что совсем капельку.

— В доме наверху есть маленькая комнатка, — продолжала женщина. — Но тебе придётся там спать совсем одному. Ты не против?

— Мне всё равно, где спать, но я люблю жить высоко. А окно там есть?

— Пойдём, я покажу тебе, — предложила она и, взяв мальчика за руку, повела его вверх по винтовой лестнице одной из башен.

Наконец под самой крышей они вошли в крошечную комнатку с двумя окнами, из которых открывался чудный вид на окрестности. Алмаз захлопал в ладоши от восторга.

— Так тебе здесь нравится? — спросила госпожа.

— Да это лучшая комната во всём доме! — воскликнул мальчик. — Я буду жить рядом со звёздами, но не так уж далеко от деревьев. Лучше и придумать нельзя.

Полагаю, он ещё подумал, что Царица Северного Ветра легко сможет заглянуть к нему в гости, пролетая мимо, но вслух он ничего подобного не сказал. Под ним расстилалось озеро зелёной листвы, на дне которого то тут, то там виднелись островки травы. Пока он смотрел вниз, на верхних ветвях показалась и тотчас скрылась белка.

— А, белочка! — закричал он. — А мой домик выше твоего.

— Ты можешь проводить здесь с книжками столько времени, сколько захочешь, — сказала хозяйка. — Я повешу на твою дверь маленький колокольчик и буду в него звонить, когда ты мне понадобишься. Гостиная находится вниз по лестнице.

Так Алмаз стал слугой, и для него приготовили новую комнату.

Вскоре после этого я и встретился с мальчиком. В то время я работал учителем в семье, чья усадьба располагалась по соседству с Холмами. Ещё в Лондоне я познакомился с мистером Реймондом и одним тёплым летним вечером отправился навестить своего друга. Тогда-то я впервые увидел Алмаза. Он сидел у подножия высокой берёзы в нескольких ярдах от дороги с книжкой на коленках. Мальчик меня не заметил. Я зашёл за дерево и, заглянув ему через плечо, понял, что он читает сказку.

— Что это ты читаешь? — неожиданно заговорил я, думая увидеть испуганное личико. Но Алмаз обернулся так спокойно, точно его позвала мама. Его умиротворение было мне упрёком за недоброе желание и заставило меня устыдиться.

— Я читаю сказку о маленькой принцессе и принце гоблинов, — ответил Алмаз.

— Извини, никогда такой не читал, — сказал я. — А кто её написал?

— Мистер Реймонд.

— Он твой дядя? — наугад спросил я.

— Нет. Мой хозяин.

— Чем ты у него занимаешься? — уважительно поинтересовался я.

— Всем, о чём он попросит, — ответил мальчик. — Я и сейчас занят. Он попросил меня прочитать эту книжку и сказать, нравится ли она мне.

— Наверно, сложно оценивать сказки?

— Вовсе нет! Любая сказка сама подсказывает, что о ней думать. Мистеру Реймонду не нужно, чтобы я сказал, умная она или нет, а только как она мне понравилась и почему. Я ведь не умею отличить умное от глупого, зато всегда знаю, нравится мне книжка или нет.

— А почему она тебе понравилась, тоже можешь объяснить?

— Нет, часто совсем не могу. Но иногда получается. Я всегда знаю, просто не всегда могу объяснить. Мистер Реймонд пишет сказки и пробует их на мне. Мама так же делает с вареньем. Она уже столько варенья наварила с тех пор, как мы сюда приехали! Каждый раз она просит меня попробовать, как у неё вышло. И по моему лицу точно определяет, хорошее получилось варенье или нет.

Тут я заметил, что к нам приближаются ещё двое ребятишек: симпатичная девчушка и бледный застенчивый мальчик, сильно хромавший на одну ногу. Я отошёл в сторону посмотреть, что произойдёт дальше, потому что дети выглядели довольно испуганно. После нескольких торопливых слов они вместе ушли, а я продолжил свой путь к дому, где меня тепло приняли мистер и миссис Реймонд. От них я узнал об Алмазе побольше и позже по дороге домой необыкновенно обрадовался, увидев его сидящим на прежнем месте.

— Алмаз, а что хотели тот мальчик с девочкой? — спросил я.

— Они увидели какое-то существо и испугались.

— И пришли тебе об этом рассказать?

— Из-за него они не могли достать воды из колодца и позвали меня.

— Но они же старше тебя.

— Да, но они его боялись.

— А ты нет?

— Нет.

— Отчего же?

— Я ведь дурачок. Меня ничто не пугает.

Я тут же вспомнил, что раньше этим словом называли добрых и бесхитростных людей.

— А что это было за существо? — спросил я.

— Вроде ангела, крошечного ангела. С вытянутым тельцем и большими крыльями. Он быстро-быстро ими махал, и вокруг него образовалось лёгкое облако. Он летал взад и вперёд в колодце, иногда останавливался посередине, словно охранял воду, а от его крыльев колодец точно заволокло туманом.

— И как ты его прогнал?

— Я его не прогонял. Кто бы это ни был, колодец нужен, чтобы оттуда брать воду. Так что я взял кувшин и достал воды.

— А что существо?

— Так и летало внутри.

— Оно ничего тебе не сделало?

— Нет. Почему оно должно было мне что-то сделать? Я ведь не сделал ему ничего плохого.

— А что сказали твои друзья?

— Они сказали: «Спасибо, Алмаз. Какой ты у нас славный дурачок!»

— Ты на них не рассердился?

— Нет! Почему я должен был сердиться? Я бы обрадовался, если бы они со мной немножко поиграли, но они больше любят гулять вдвоём, когда заканчивают свои дела. А на меня совсем не обращают внимания. Но я не обижаюсь. Зато другие со мной очень приветливы и никуда не убегают. Только они все заняты своими делами, и им часто не до меня.

— Тебе не бывает одиноко?

— Нет, что вы! Когда я никому не нужен, я забираюсь в своё гнёздышко и смотрю наверх на небо — ему всегда есть до меня дело, и оно всегда меня замечает.

— А где твоё гнездо?

Он поднялся и со словами: «Пойдёмте, я покажу» завёл меня за дерево. К одной из нижних веток была привязана верёвочная лестница. Мальчик забрался по ней на сук, потом полез дальше и исчез среди листвы. Спустя какое-то время я услышал наверху его голос:

— Я у себя в гнёздышке, — сказал он.

— Я тебя не вижу, — сказал я.

— Я вас тоже, но зато я вижу, как на небе выглянула первая звезда. Вот бы подняться на небо. Как вы думаете, я когда-нибудь смогу?

— Думаю, сможешь. Расскажи ещё, что ты видишь.

— Больше ничего, только листья, да огромное небо надо мной. Оно чуть качается. А подо мною лежит вся земля. Вон вышла ещё одна звезда! Ветер похож на поцелуи величественной дамы. Когда я сюда забираюсь, я словно снова в объятиях Царицы Северного Ветра.

Так я впервые услышал о Царице.

Весь вид и поведение ребёнка, преисполненного тихой мудрости, но готового согласиться с нелестным для себя суждением окружающих, покорили мое сердце, и я проникся к мальчику самой искренней симпатией. Мне казалось, что маленький Алмаз знает тайну бытия, и, возможно, он сам был тем, за кого с готовностью принял какую-то тварь — ангелом Божьим, которому предстоит сказать или сделать нечто особое. У меня возникло чувство необыкновенного благоговения, и пожелав мальчику спокойной ночи, я оставил его в своём гнёздышке.

С тех пор я часто видел мальчика и завоевал его доверие настолько, что он рассказал мне всё то, чем я успел поделиться с вами. Я не стану ничего объяснять. Предоставлю философски настроенным читателям сделать это самим, кто как может. Проще всего решить, как Нэнни и Джим, что Алмаз был немножко тронутым. Зато мистер Реймонд разделял мое мнение о мальчике, а миссис Реймонд призналась, что часто звонит ему в колокольчик просто затем, чтобы ещё раз увидеть это спокойное и миловидное лицо и голубые глаза, созданные скорее на радость другим, чем своему обладателю.

Всем вокруг, кроме самого Алмаза, было очевидно, что Нэнни и Джим его избегают. Они относились к мальчику, как к игрушке, если только не надеялись с его помощью добиться для себя лишних привилегий или поблажек — тогда они, не раздумывая, его использовали, и чаще всего успешно. Но в целом оба вели себя вполне сносно, правда, я не сомневаюсь, что своим хорошим поведением они во многом были обязаны незаметному влиянию того, кого сами звали Божьим ребёнком.

Но странная вещь — я так и не смог понять, откуда мальчик берёт свои бесчисленные песенки. Иногда они были словно брызги, разлетевшиеся от всем известных детских стишков, как, например, эта, которую он пел как-то вечером своей маленькой Кимвале. Рядом с ним в загоне паслись овцы, и заходящее солнце окрашивало их белую шерсть нежно-розовым цветом. Те, что стояли в тени деревьев, оставались белоснежными, а другие, бродившие на солнце, были окружены бледно-розовым ореолом.

Признаюсь, я чуть-чуть подправил песенку, но она куда больше выигрывала от мелодичного голоса Алмаза, чем от моих рифм.

Некоторые песни были из книг, что давал мальчику мистер Реймонд. Про них он всегда так и говорил, но откуда появлялись другие, редко мог рассказать. Иногда он признавался: «Эту я сам придумал», но чаще говорил: «Я не знаю, откуда она, нашёл где-то» или «Я принёс её из Страны Северного Ветра».

Однажды я застал его на зелёном склоне за домом с Кимвалой на руках, а рядом ползал маленький братишка. Алмаз как всегда что-то напевал, и песенка больше всего напоминала журчание ручья. Стоило мне подойти ближе, как пение стихло.

— Пой, не обращай на меня внимания, Алмаз, — попросил я.

Он принялся петь дальше. Неподалёку сидели Нэнни с Джимом, она подшивала носовой платок, а мальчик читал ей сказку, и оба будто не замечали Алмаза. Я постарался запомнить его песенку, и вот она перед вами:

Пока Алмаз пел, небо потемнело, а при последних словах песни яркая вспышка молнии на минуту ослепила всех нас. Кимвала радостно закричала, но тут раздался оглушительный раскат грома, и её маленький братик громко заплакал от страха. Нэнни и Джим подбежали к нам бледные от ужаса. Алмаз тоже побледнел, только от восторга. Казалось, на лицо мальчика лёг блистающий отпечаток небесного великолепия.

— Тебе совсем не страшно, Алмаз? — удивился я.

— Нет. Почему мне должно быть страшно? — задал он свой обычный вопрос, и на меня посмотрели спокойные сияющие глаза.

— Он же у нас глупенький, вот и не боится, — сказала Нэнни, подошла к мальчику и ласково обняла его.

— Может, как раз глупо бояться? — возразил я. — Или ты думаешь, молния творит, что хочет?

— Она же может убить! — воскликнул Джим.

— Нет, что ты, она не убьёт, — ответил Алмаз.

Вдруг снова сверкнула молния и раздался громкий треск.

— Молния попала в дерево! — сказал я. Когда глаза отошли после вспышки, мы оглянулись и увидели, что толстый сук той березы, где Алмаз устроил себе гнездо, свисает до земли, словно сломанное крыло птицы.

— Вот! — закричала Нэнни. — А я что говорила! Представь только, что могло с тобой случиться, если бы ты сидел там наверху, дурачок!

— Ничего, — ответил Алмаз и снова стал петь Кимвале.

Но поскольку Нэнни и Джим продолжали болтать, я смог разобрать в песенке Алмаза лишь несколько строк:

Тут налетел сильный порыв ветра и полил проливной дождь. Алмаз с Кимвалой на руках вскочил, Нэнни подхватила второго малыша, и они бросились в дом. Джим тоже убежал, прихрамывая. Направился в усадьбу и я.

Когда я возвращался домой, тучи уже рассеялись, и сквозь листву просвечивало вечернее небо, синее на востоке и бледно-зелёное к западу. Я решил немного забрать в сторону, чтобы взглянуть на искалеченную берёзу, но в сумерках разглядел лишь отломанный сук. Я стоял и смотрел на дерево, когда откуда-то сверху послышалось пение, но не жаворонка и не соловья, оно было куда приятней: это пел в своем воздушном гнезде Алмаз:

Голос замолк.

— Доброй ночи, Алмаз, — сказал я.

— Доброй ночи, сэр, — ответил мальчик.

В раздумьях я отправился дальше, а ветер в вышине раскачивал огромную чёрную макушку берёзы, и словно бы приглушённый ропот непонятных голосов наполнял уединение Алмаза в его гнезде.

ряд ли мои читатели удивятся, узнав, что с тех пор я старался завоевать дружбу мальчика. Это оказалось совсем несложно, ведь Алмаз был на редкость доверчив. Он скрытничал только об одном — о своей дружбе с Царицей Северного Ветра. Наверно, он сам до конца не решил, что о ней думать. Как бы там ни было, прошло довольно времени, прежде чем Алмаз открылся и всё мне рассказал. И пусть я не всегда мог согласиться с его словами, но я искренне, без тени притворства сопереживал ему, а большего он и не требовал, не так уж ему были важны точные объяснения непонятных происшествий. Я просто дал понять мальчику, что, как бы ни объяснялись удивительные события его жизни, я бы многое отдал, чтобы самому пережить подобное.

Однажды вечером, вскоре после грозы, уже в глубоких сумерках, когда высоко в небе стоял месяц, я увидел, как Алмаз забирался на берёзу по маленькой лесенке.

— И чего ты только там находишь, Алмаз? — услышал я не слишком-то, мне показалось, вежливый вопрос.

— Каждый раз разное, Нэнни, — отозвался Алмаз, карабкаясь вверх и устремив взгляд на небо.

— Когда-нибудь ты свернёшь себе шею, — сказала она.

— Сегодня я хотел посмотреть на луну, — прибавил он, не обратив внимания на её слова.

— На луну вполне можно смотреть и снизу, — возразила девочка.

— Не думаю.

— Можно подумать, там наверху ты к ней ближе.

— Конечно! Конечно, ближе! Во всяком случае, мне так кажется. Если бы и я мог видеть такие необыкновенные сны, как ты, Нэнни.

— Вот дурачок! Ты всё никак не забудешь про тот сон. Мне больше ничего про неё не снилось, только один раз, да и то чепуха какая-то.

— Вовсе не чепуха. Это был прекрасный сон и немножко смешной — всё вместе.

— Да что толку о нём говорить, это же просто сон, а сны не настоящие.

— Тот был настоящим, Нэнни. Ты и сама знаешь. Помнишь, как ты расстроилась, когда сделала то, чего тебе не велели? Разве не по-настоящему?

— Ну что мне с ним делать! — воскликнула девочка с лёгким отчаянием в голосе. — Алмаз, неужели ты, на самом деле, веришь, что в луне есть домик и в нём живёт прекрасная дама и сгорбленный старичок со щётками?

— Если не домик, значит, там есть что-то лучше, — ответил мальчик и исчез среди листвы.

Я отправился в усадьбу, куда часто заглядывал по вечерам. Когда я возвращался, дул лёгкий ветерок, очень приятный после дневной жары, потому что хоть лето уже и заканчивалось, но было по-прежнему жарко. Верхушки деревьев слегка качались на ветру. Я решил пройти мимо берёзы и посмотреть, не сидит ли ещё Алмаз в своём поднебесном гнезде.

— Ты ещё наверху, Алмаз? — крикнул я.

— Да, сэр, — прозвучал в ответ его чистый голосок.

— Уже совсем темно, ты не упадёшь, когда будешь спускаться?

— Нет, сэр, я аккуратно. Я знаю здесь все веточки и никогда не отпускаю руку, пока хорошенько не схвачусь другой.

— И всё-таки будь повнимательней, — настаивал я, хотя это было лишнее, ведь мальчик и так вёл себя на редкость осторожно.

— Я иду, — сказал он. — Сегодня я уже налюбовался луной.

Послышался шелест; шелест постепенно приближался.

Прошло три или четыре минуты, наконец на лесенке показался и сам мальчик. Я подхватил его под мышки и спустил на землю.

— Спасибо, сэр, — произнёс он. — Это ведь северный ветер дует, правда?

— Не знаю, — ответил я. — Ветер ласковый и прохладный, он может быть и северным. Но я не уверен, потому что он слишком слабый, такой ветер между деревьев сворачивает в любую сторону.

— Я узнаю, когда поднимусь в свою комнату, — сказал Алмаз. — Кажется, я слышу колокольчик хозяйки. Спокойной ночи, сэр.

Он побежал к дому, отправился домой и я.

Хозяйка звала Алмаза, чтобы отправить его спать, она очень заботливо относилась к мальчику, и к тому же ей показалось, что он выглядел не совсем здоровым. Когда Алмаз оказался в своей комнате, он распахнул оба окна, чтобы определить, откуда дует ветер; одно окно смотрело на север, другое — на восток. Ветер дул из северного окна. Алмаз страшно обрадовался: вдруг сегодня к нему придёт Царица Северного Ветра, ведь с тех пор, как они покинули Лондон, её ветра ещё ни разу не было. Но Царица всегда приходила неожиданно, она никогда не появлялась, если он её искал, и почти никогда, когда он о ней думал, поэтому мальчик закрыл восточное окно и лёг спать. Думаю, мои читатели удивятся, что, несмотря на волнение, он смог заснуть, и, не знай я Алмаза, я бы и сам удивился, но это было одной из особенностей, совершенно естественной в его характере. Мальчик был исполнен такого покоя, что мог заснуть когда угодно, если только расслабится и позволит сну прийти. Вот и в тот вечер он заснул не позже обычного.

В тусклой синеве ночи Алмаз проснулся. Луна исчезла. Ему показалось, что кто-то постучал в дверь. «Меня кто-то зовёт», — сказал мальчик самому себе, выскочил из кровати и побежал открывать.

В коридоре никого не было. Он вернулся в постель, но звук раздался снова, и Алмаз сообразил, что стук шёл от второй двери. Мальчик был уверен, что она вела в чулан, но раньше ему никогда не удавалось её открыть. Наверно, той дверью стучал ветер, залетавший через открытое окно. Но всё-таки надо пойти проверить.

На этот раз дверь поддалась на удивление легко, и за ней оказался не чулан, а длинная узкая комната. Луна почти погасла, но в дальнем окне на другом конце комнаты она ещё светила ярко. Комната была пустой с низким сводчатым потолком; она тянулась под крышей вдоль всего дома. Луна окрасила тёмный пол в жёлтый цвет. Мальчик так обрадовался, найдя необычную, залитую лунным светом и совсем заброшенную комнату рядом со своим маленьким уютным жилищем, что пустился танцевать и прыгать. В открытую дверь влетел ветер и начал танцевать вместе с мальчиком, а тот старался повернуться так, чтобы ветер дул ему в лицо. Алмаз рисовал в своём воображении те прекрасные и безлюдные места: склоны гор, дворы ферм, леса и луга, — где мог побывать ветер на своём пути к Холмам. Танец и ветер наполняли мальчика всё большим восторгом, его ноги делались сильнее, а тело — легче, в конце концов, ему показалось, что он танцует в воздухе, и ещё чуть-чуть и он полетит. Ощущение становилось таким сильным, что Алмаз подумал, уж не снится ли ему как прежде один из тех чудесных снов, когда он парил в воздухе по собственному желанию. Что-то заставило его поднять взгляд, и к своему неописуемому восторгу мальчик обнаружил, что его руки лежат в руках Царицы Северного Ветра, которая танцевала и кружилась вместе с ним по длинной пустой комнате. Её волосы то ниспадали до пола, то взметались к сводчатому потолку, а глаза, устремлённые на мальчика, светились, точно звёзды. На губах Царицы играла ласковая и величавая улыбка. Ростом она была, как и часто прежде, с высокую даму, но она не стала наклоняться чтобы танцевать с Алмазом, а просто подняла его за руки. Как только мальчик её увидел, он одним прыжком оказался у неё на шее, а Царица нежно прижала ребёнка к груди, и в то же мгновение унеслась вместе с ним через открытое окно к сияющей луне, описала круг, как делают птицы, прежде чем сесть, и опустилась в его гнездо на вершине берёзы. Там Царица усадила Алмаза себе на колени и стала качать его, точно собственного ребёнка. Мальчика охватило такое безграничное счастье, что даже не хотелось разговаривать. Наконец, он почувствовал, что засыпает, а это значило бы упустить так много, что, как ни приятно было мальчику, он решил заговорить.

— Милая Царица Северного Ветра, пожалуйста, — начал он, — я так счастлив, что боюсь, мне всё это снится. Как мне узнать, что это не сон?

— Разве это важно? — спросила Царица.

— Я сейчас заплачу, — сказал Алмаз.

— Зачем же плакать? Твой сон — если это сон — он ведь приятный?

— Поэтому я и хочу, чтобы всё оказалось взаправду.

— А ты уже забыл, что говорил Нэнни про её сон?

— Я не из-за самого сна, то есть мне всё равно очень хорошо, — ответил Алмаз, — но ты, Царица… я не хочу, чтобы это был сон, потому что тогда я тебя потеряю. Тогда тебя не существует на самом деле, а я не смогу этого вынести. Ты ведь не сон, правда, милая Царица? Пожалуйста, скажи «нет», а то я заплачу, проснусь, и ты навсегда исчезнешь. Я не осмелюсь снова смотреть о тебе сны, если тебя не существует.

— Алмаз, одно из двух: или я не сон, или существует что-то много лучше меня, — произнесла Царица Северного Ветра, и её голос показался мальчику печальным.

— Мне не нужно лучше, Царица, мне нужна только ты, — стоял на своём мальчик со слезами на глазах.

Она ничего не ответила, поднялась, держа Алмаза на руках, и взмыла с ним над кронами деревьев. Они прилетели на луг, где паслось стадо овец.

— Помнишь, что говорилось о Бо-Пип в песенке, которую ты недавно пел? Как она потеряла своих овец, но нашла вдвое больше ягнят? — спросила Царица Северного Ветра, усаживаясь на траву и устраивая Алмаза у себя на коленях.

— Конечно, помню, — ответил Алмаз, — но мне не очень понравился этот стишок.

— Почему, дитя мое?

— Потому что в нём говорилось, будто бы одного можно заменить другим или двое могут легко заменить того, кого ты потерял. Я много об этом думал, и мне кажется, пусть даже один шестипенсовик ничуть не хуже другого, но и двадцать ягнят не заменят одной овцы, которую ты любил. По-моему, стоит один раз заглянуть кому-нибудь в глаза, в их сокровенную глубину, и никто никогда уже не заменит тебе этого человека. Никто, каким бы красивым или добрым он ни был, не вытеснит его из твоей памяти, если ты его потеряешь. Вот поэтому-то я и боюсь, что ты мне просто снишься, а на самом деле тебя не существует. Пожалуйста, скажи, что ты моя родная настоящая прекрасная Царица Северного Ветра.

И снова она поднялась и взмыла ввысь, словно ей стало неловко оттого, что нечего ответить мальчику. Алмаз притих у неё на руках в ожидании ответа. Он попытался заглянуть ей в лицо; он очень боялся, что Царица молчит как раз потому, что не может сказать, что она не сон, но ниспадавшие волосы закрыли её лицо от Алмаза. Это испугало мальчика ещё больше.

— Пожалуйста, скажи что-нибудь, Царица, — наконец не выдержал он.

— Я всегда молчу, если мне нечего сказать, — ответила та.

— Тогда я уверен, что ты настоящая Царица Северного Ветра, а никакой не сон, — произнёс Алмаз.

— Но ведь я так и не нашлась, что тебе ответить.

— А я и не хочу, чтобы ты говорила то, что нелегко найти. Если бы ты с лёгкостью сказала мне какую-нибудь неправду, чтобы я успокоился, тогда я бы знал, что ты не настоящая. Ведь такая величественная и красивая дама, как ты, не может обманывать.

— А вдруг она просто не знает, как всё объяснить, чтобы маленький мальчик вроде тебя понял? — задала вопрос Царица. — Давай снова спустимся на землю, и я постараюсь рассказать тебе то, что знаю. Только не жди ответов на все свои вопросы. Есть слишком много вещей, о которых мне известно не больше твоего.

Она опустилась на зелёный бугорок посередине пустыря, поросшего диким дроком. Пустырь был весь изрыт кроличьими норами, и несколько зверьков выбрались наружу и сидели, залитые лунным светом, словно рассудительные и мудрые старейшины, у дверей своих жилищ, оглядывая окрестности, прежде чем отправиться спать. Увидев Царицу Северного Ветра, кролики не бросились наутек, глухо стуча пятками, а неторопливо прискакали к ней и стали, сопя, тереться о неё своими носами, которые двигались сразу во все стороны. Так зверьки её целовали, а Царица то гладила их меховые шубки, пока разговаривала с Алмазом, то играла их длинными ушами. Мальчик подумал, что кролики точно забрались бы к ней на колени, если бы там не сидел он сам.

— Я думаю, — начала Царица, когда они довольно долго просидели молча, — если бы я была всего лишь сном, ты бы не мог так сильно меня любить. Ты ведь любишь меня, даже когда меня нет рядом, правда?

— Очень люблю, — ответил Алмаз, гладя её руку. — Я понял! Понял! Я бы не мог тебя так любить, если бы ты была не настоящая, да? И потом, мне и наполовину не выдумать самому такой красивый сон, а если бы даже я и выдумал, то не смог так полюбить собственную фантазию, да?

— Наверное, нет. Ты бы тогда любил меня лишь во сне, как мечту, а, проснувшись, тут же забывал. Но ты ведь любишь меня по-настоящему. Да и к тому же не думаю, что тебе приснилось бы что-то, чего совсем не может быть. Ты ведь видел меня в разных обличьях, Алмаз. Помнишь, однажды я была волком?

— Да, помню, хорошим волком, который испугал противную пьяную няньку.

— Предположим, мне пришлось бы стать страшной и уродливой. Ты и тогда бы предпочёл, чтобы я была не просто сном?

— Да. Потому что я бы всё равно знал, что внутри ты очень красивая. Ты бы точно так же меня любила, а я бы любил тебя. Я не хочу, чтобы ты стала страшной, ты ведь знаешь. Но я бы не поверил такой твоей внешности.

— Даже если бы увидел собственными глазами?

— Ни на минутку.

— Ты мой славный Алмаз! Что ж, тогда я расскажу тебе всё, что знаю. Думаю, я не совсем та, кем ты меня считаешь. Мне приходится принимать различные обличья для разных людей. Истинно лишь моё сердце. Люди называют меня ужасными именами и думают, что всё про меня знают. Но они ошибаются. Иногда меня зовут Несчастьем, иногда Злым Роком, иногда Горем, но у меня есть и ещё одно имя, самое для них страшное.

— Какое? — спросил Алмаз, с улыбкой глядя на неё.

— Я тебе не скажу. Помнишь, как тебе пришлось пройти сквозь меня на пути в страну за моей спиной?

— Конечно, помню. Ты была такой холодной, Царица! И такой бледной, вся-вся, кроме твоих красивых глаз! Моё сердце почти превратилось в льдинку, а потом я ничего не помню.

— Ты тогда почти узнал то имя. Ты бы испугался, если бы тебе нужно было снова через меня пройти?

— Нет. Почему я должен испугаться? Я бы даже обрадовался, если бы снова смог хоть одним глазком посмотреть на страну за твоей спиной.

— Ты её ещё ни разу не видел.

— Не может быть, Царица! Ой, прости меня. Я думал, видел. Что же я тогда видел?

— Лишь её отражение. Настоящая страна за моей спиной гораздо прекраснее. Однажды ты её увидишь. Может быть, даже скоро.

— Там поют песни?

— Ты помнишь свой сон о маленьких мальчиках, что откапывали звёзды?

— Помню. Я знал, что ты как-то связана с моим сном, потому что он был очень красивым.

— Ты прав, это я его тебе послала.

— Ой, спасибо большое! А Нэнни сон о луне и пчёлах тоже ты послала?

— Да. Я и была той самой дамой у окна луны.

— Спасибо тебе. Я был почти уверен, что это ты постаралась.

Сказку о принцессе Заре тоже ты рассказала мистеру Реймонду?

— Думаю, и тут без меня не обошлось. Во всяком случае, придумал её он как-то ночью, когда не мог уснуть. Но я хотела тебя спросить, помнишь ли ты, какую песенку пели мальчики-ангелы в твоём сне?

— Нет. Я не запомнил, хотя так старался.

— Это я виновата.

— Как это, Царица?

— Я сама не слишком хорошо её знаю, вот и не смогла тебя научить, как следует. Я лишь догадывалась, на что может быть похожа такая песенка, поэтому она приснилась тебе не настолько ясно, чтобы ты её запомнил. Хотя я в любом случае не смогла бы поступить по-другому, это было бы неправильно. Но я постаралась, чтобы тебе приснились образы из той песни. Всю песню целиком ты услышишь, когда попадешь в Страну…

— Моей любимой Царицы Северного Ветра, — закончил Алмаз за неё и поцеловал обнимавшую его руку.

— Ну вот мы во всём и разобрались, по крайней мере, на сегодня, — произнесла Царица.

— Но я ещё не всё понял, — сказал мальчик.

— Придётся тебе немножко подождать. А пока не теряй надежды и не расстраивайся, что не до конца всё понял. Пойдём, я отнесу тебя домой, не стоит тебя утомлять слишком сильно.

— Нет, нет, что ты, я вовсе не устал, — попросил Алмаз.

— Всё же, так будет лучше.

— Хорошо, если ты так хочешь, — со вздохом согласился мальчик.

— Какой же ты славный и послушный! — воскликнула Царица Северного Ветра. — Я снова приду за тобой завтра ночью и тогда возьму тебя с собой надолго. По правде говоря, нам с тобой предстоит маленькое путешествие. Мы отправимся рано, и когда позже выйдет луна, она будет освещать наш путь.

Тут Царица поднялась и взмыла в небо над лугом и деревьями. Через несколько мгновений под ними показались Холмы. Она чуть снизилась и проплыла в раскрытое окно комнаты Алмаза. Там она уложила мальчика в кровать, укрыла его, и он тут же погрузился в сон без сновидений.

есь следующий вечер Алмаз просидел у открытого окна, склонив голову на руку. Несмотря на усталость, он ждал обещанной встречи с таким нетерпением, что боялся не заснуть. Неожиданно мальчик вздрогнул и понял, что уже спит. Он поднялся и, выглянув в окно, заметил что-то белое у своей берёзы. Это была Царица Северного Ветра. Рукой она держалась за макушку дерева, а её волосы и одеяние развевались сзади над берёзой, которая, единственная из всех деревьев, качалась от ветра.

— Ты готов, Алмаз? — спросила Царица.

— Да, — ответил мальчик, — готов.

В то же мгновение она оказалась у окна, протянула руки и подхватила мальчика. Они унеслись вдаль так быстро, что поначалу Алмаз не замечал ничего вокруг, кроме огромной скорости, с которой над ними проносились облака, а под ними убегала вдаль земля. Но вскоре он увидел, каким красивым было небо и луна, вокруг которой роились облака, а она раскрашивала их в нежные цвета: то в перламутровый, то в молочно-белый. Ночь стояла тёплая, и на руках своей царицы он совсем не чувствовал ветра, что волновал внизу поля спелой пшеницы и рябил воду рек и озёр. Наконец они спустились на пустынный склон холма, как раз там, где из-под камня выбивался источник.

— Я хочу погулять с тобой вдоль ручья, — сказала Царица Северного Ветра. — Сегодня ночью я нигде больше не нужна, поэтому могу тебя порадовать.

Она склонилась над ручьём и устремилась по его течению вниз по склону холма, держа Алмаза почти над самой водой. Мальчик слышал песню ручья, она становилась всё отчетливей и менялась с каждым поворотом. Алмазу казалось, что в песне речка рассказывает ему свою жизнь. Так оно и было на самом деле. Песня началась мелодичным звоном капель, потом в ней послышалось журчание, которое перешло в ласковый шум потока. Иногда песня становилась едва различимой, а потом звучала с новой силой, и в ней сливались воедино и звон, и журчание, и шум воды. У подножия холма Алмаз с Царицей увидели небольшую речку, в которую с тихим, но радостным говором впадал ручей. Они заскользили вдоль тёмной прозрачной водной глади, посеребрённой лунным светом. Но вот река превратилась в маленькое озеро, и они ненадолго над ним задержались, чтобы полюбоваться спящими кувшинками: цветы закрыли во сне головки и покачивались на лёгких волнах, поднявшихся от присутствия Царицы Северного Ветра. Потом они разглядывали рыб, которые спали под водой между корней кувшинок. Иногда Царица подносила мальчика к глубоким заводям, врезавшимся в берег, чтобы он мог заглянуть в их прохладное безмолвие. А временами она покидала реку и мчалась над полями клевера. Все пчёлы давно спрятались, и клевер тихо спал. Затем она снова возвращалась и летела вдоль потока. Река становилась всё шире и шире. Теперь по обоим её берегам то простирались поля пшеницы и овса, то склоняли нижние ветви к спокойным водам плакучие ивы. Потом сквозь величавые деревья на заросших травой берегах река привела Царицу и Алмаза в прекрасный сад, где росли розы и лилии. Нежные цветы почти все спали, сложив лепестки, а те, что бодрствовали, радовались жизни, источая вокруг себя сладкие ароматы. Поток становился всё шире и шире, и наконец Царица с мальчиком увидели по берегам лодки: развевающееся одеяние Царицы Северного Ветра слегка качало их на волнах. Затем вдоль берегов появились дома, окружённые прелестными лужайками и высокими деревьями. Иногда река поднималась так высоко, что трава и корни деревьев оказывались под водой, и Алмаз, пролетая меж стволов, видел устланное травой дно реки. Наконец они оставили реку и полетели над домами; один за другим мелькали под ними красивые, богатые дома, которые — как и деревья — росли много веков. В домах не было видно ни огонька и не было слышно ни звука: все их обитатели давно спали.

— Сколько снов им, наверно, снится! — воскликнул Алмаз.

— Да уж, — ответила Царица Северного Ветра. — Как ты думаешь, разве могут все эти сны быть неправдой?

— Наверно, это немножко зависит от того, кому они снятся, — предположил мальчик.

— Ты прав, — согласилась Царица. — Если человек живёт ложью и у него лживые мысли, то и сниться ему будет неправда. Но те, кто любит истину, будут видеть правдивые сны. Хотя отчасти это зависит от того, где родился сон: дома или же его принесло из чужого сада. Смотри! В этом доме кому-то не спится!

Они подлетели к окну, в котором горел свет. Алмаз услышал стон и с беспокойством посмотрел на Царицу Северного Ветра.

— Эта женщина, — объяснила она, — не может уснуть от боли.

— Ты можешь как-нибудь ей помочь? — спросил мальчик.

— Нет, я не могу. Зато ты можешь.

— Как же я ей помогу?

— Спой ей песню.

— Отсюда она не услышит.

— Я занесу тебя в комнату, и тогда она тебя услышит.

— Но это же невежливо. Ты-то, конечно, можешь летать, где захочешь, но я не могу так просто забраться к ней в дом.

— Доверься мне, Алмаз! Я позабочусь об этой женщине не хуже, чем о тебе. Окно открыто. Идём.

У лампы, накрытой абажуром, сидела женщина в белом капоте. Она пыталась читать, но то и дело стонала. Царица Северного Ветра залетела за её кресло, опустила Алмаза на пол и попросила что-нибудь спеть. Мальчик сначала застеснялся, но подумал немного и запел:

Женщина даже не оторвала взгляда от книги и не подняла головы.

Как только Алмаз закончил песню, Царица Северного Ветра подхватила его и унесла.

— Та женщина, она меня слышала? — спросил мальчик, когда они вновь достигли реки.

— Конечно, слышала, — ответила Царица.

— Она, наверно, испугалась?

— Нет, что ты.

— Тогда почему же она не взглянула, кто пел?

— Она не знала, что ты в комнате.

— Как же она меня услышала?

— Она услышала тебя не ушами.

— А чем же?

— Сердцем.

— Откуда же тогда она взяла слова?

— Она решила, что прочитала песню в своей книге. Завтра она станет искать её там, но не найдет, и решит, что ничего не понимает.

— Вот чудно! — сказал Алмаз. — И что она тогда сделает?

— Лучше я тебе скажу, чего она сделать не сможет: она никогда не забудет, о чём была песня, но никогда не сможет вспомнить её слова.

— Если она их увидит в книжке мистера Реймонда, то сильно удивится, правда?

— Да, удивится. Но она их не поймёт.

— Пока не попадёт в Страну Северного Ветра, — предположил Алмаз.

— Пока не попадёт в Страну Северного Ветра, — согласилась Царица.

— Ой! — воскликнул мальчик. — Я понял, где мы. Пожалуйста, можно мне зайти в наш старый сад, и в мамину комнату, и в стойло старого Алмаза? Интересно, жива ли ещё дырка позади моей кровати? Вот бы остаться здесь до утра. Тебе ведь недолго будет отнести меня домой, да, Царица?

— Да, — ответила та. — Оставайся, сколько захочешь.

— Вот здорово, — закричал Алмаз, а Царица обогнула дом и опустила мальчика на газоне за домом.

Мальчик немножко побегал по залитому лунным светом газону. Оказалось, что часть газона теперь разделили на цветочные клумбы, а беседка с цветными окошками и старый вяз исчезли. Алмазу так вовсе не нравилось и он отправился в стойло. Лошадей там больше не было. Он побежал наверх. Комнаты стояли пустыми. Единственной дорогой для него памятью осталась дырка в стене, у которой стояла его кроватка, но этого оказалось мало, чтобы мальчик захотел побыть здесь подольше. Он сбежал по лестнице и снова кинулся к газону. Там он упал на землю и заплакал. Всё было таким печальным и заброшенным!

— Я думал, что так люблю этот дом, — рассуждал мальчик про себя, — а он оказался мне совсем безразличен. Наверно, только люди заставляют нас любить какое-то место. Стоит им уйти, как это место становится пустым и больше не трогает сердца. Царица Северного Ветра разрешила мне остаться, сколько я захочу, но я здесь уже слишком долго.

— Царица! — позвал он вслух, устремив взгляд на небо.

Луна спряталась за облако, всё кругом выглядело уныло и печально. С неба упала звезда и приземлилась в траве позади мальчика. Как только она коснулась земли, рядом с ним возникла Царица.

— Ой! — весело воскликнул Алмаз. — Ты была падающей звездой?

— Да, дитя мое.

— Значит, ты услышала, как я тебя звал?

— Да.

— С такой высоты?

— Да, я отлично тебя расслышала.

— Пожалуйста, отнеси меня домой.

— Тебе уже надоело в твоём старом доме?

— Мне здесь больше нечего делать. Он больше не мой дом.

— Я подозревала, что так и будет, — произнесла Царица. — Во всём, и в наших мечтах тоже, должна быть душа, иначе они ничего не стоят и теряют для нас всякую ценность. Иногда ничего не стоят наши идеи, ибо в них нет души. Разум хранит их в памяти, но не в сердце.

— Откуда ты всё это знаешь, Царица? Ты ведь бесплотна.

— Если бы я была бесплотной, ты не смог бы меня узнать. Ни одно создание не может познать другого, если тот бесплотен. Но я не хочу больше об этом говорить. Тебе пора домой.

С этими словами Царица Северного Ветра подхватила Алмаза и унеслась с ним прочь.

 не видел Алмаза около недели, а когда мы снова встретились, мальчик рассказал мне то, что я поведал вам. Меня бы, конечно, удивила точность, с которой Алмаз смог передать их разговоры с Царицей Северного Ветра, если бы я не знал к тому времени, как мудры бывают иные дети, когда речь идёт о чём-то сверхъестественном. Только вот боюсь, как бы из-за моих многочисленных рассказов люди не приняли бы мальчика за одного из тех важничающих и самодовольных маленьких чудовищ, которые всегда стараются произнести нечто умное и ждут одобрения окружающих. Если такой ребёнок умирает, из него впору делать чучело для музея, а не писать про него наивную и добрую книжку. Но Алмаза никогда не волновало, что о нём думают люди. И он никогда не стремился быть умнее всех. Самые мудрые слова слетали с его уст, когда он просил помочь ему в чём-нибудь разобраться. Он даже на Нэнни с Джимом не обижался, когда те звали его дурачком. Мальчик думал, что просто не совсем их понимает. Однако, мне кажется, что другое прозвище, которое ему дали, — Божий ребёнок — отчасти помогло ему смириться с первым.

К счастью, всё сверхъестественное интересовало меня не меньше Алмаза и поэтому, когда он пересказывал мне свои разговоры с Царицей Северного Ветра, я вовсе не чувствовал себя в незнакомом море, и хотя точно определить, насколько оно глубоко, я мог не всегда, но был совершенно уверен, что до дна здесь не достать.

— Как вы думаете, сэр, мне всё это просто приснилось? — с тревогой спросил мальчик.

— Не могу тебе ответить, Алмаз, — произнёс я. — Но в одном ты можешь быть твёрдо уверен: существует любовь ещё прекраснее той, которую дарит тебе та, кого ты зовёшь Царицей Северного Ветра. Даже если она всего лишь твой сон, такое бесконечно красивое создание не случайно приснилось именно тебе.

— Да, я знаю, — отозвался Алмаз. — Знаю.

Он замолк, но, признаюсь, выглядел скорее задумчивым, чем удовлетворённым.

Когда я увидел мальчика в следующий раз, он выглядел бледнее обычного.

— Ты снова видел свою Царицу? — спросил я.

— Да, — ответил он очень серьёзно.

— Вы куда-нибудь вместе летали?

— Нет, она со мной даже не заговорила. Я неожиданно проснулся, как всегда бывает, когда она приходит, и увидел её напротив двери в большую комнату. Она сидела точно так, как тогда на пороге своего дома, белая, как снег, а глаза её отливали синевой айсберга. Она на меня смотрела, но не пошевелилась и не произнесла ни звука.

— Ты испугался? — поинтересовался я.

— Нет. Почему я должен был испугаться? — ответил Алмаз. — Я лишь чуть-чуть замёрз.

— Долго она там оставалась?

— Не знаю. Я снова заснул. Но с тех пор я так и не смог согреться, — добавил он с улыбкой.

Слова мальчика немного меня встревожили, однако я промолчал.

Спустя четыре дня я снова заглянул в Холмы. Горничная, что отворила дверь, выглядела печальной, но я ничего не заподозрил. Когда же я вошёл в гостиную, то увидел заплаканную миссис Реймонд.

— Вы разве не слышали? — сказала она в ответ на мой вопросительный взгляд.

— Нет, а что случилось? — спросил я.

— Этим утром мы нашли нашего славного маленького Алмаза на полу большой комнаты на чердаке. Он лежал сразу за порогом, и нам показалось, что он крепко спит. Но когда мы его подняли, то увидели, что он не спит. Он…

Тут добрая женщина снова залилась слезами.

— Можно мне его увидеть? — попросил я.

— Да, — ответила она сквозь рыдания. — Вы ведь сможете сами найти дорогу наверх.

Я поднялся по винтовой лестнице и вошёл в комнату мальчика. Он неподвижно лежал на кровати, а его лицо отливало белизной мрамора. Он был прекрасен. Я сразу обо всём догадался. Все решили, что он умер. Но я-то знал, что Алмаз отправился в Страну Северного Ветра.